Олег Фомин

Куда приводят коты

Глава 01. Бочка с нефтью

Многих отчисляли из универа. Не меньше и тех, кого увольняли, не заплатив. А уж кого бросали вторые половинки, вообще не счесть. Но редко кто может похвастаться комбинацией всего вышеперечисленного, сыгравшей в один день.

А я могу.

Бинго!

Нет, я не пытаюсь найти оправдание тому, что сделал. Может, сделал бы то же самое, случись в этот день стипендия, премия и романтическое свидание с бурным финалом.

Но вышло ровно наоборот. Утром меня выперли из учебного заведения за пропуски, во время которых я зарабатывал на учебу и подарки для Жанны. Днем начальство деликатно послало на три буквы за прогулы, которыми я пытался спасать учебу и личную жизнь. А вечером Жанна сказала, что ей не нужен безработный неуч.

И на каждое из этих событий я лишь кивал, пожимал плечами, мол, ну ладно.

Однако спокойствие было внешнее. Внутри невидимая бочка наполнялась нефтью, которая могла рвануть от малейшей искры…

И рванула.

Ближе к ночи траурная прогулка привела под мост, и я заметил, как трое уродов мучили кошку. Один держал за хвост, раскачивал, как маятник, над пламенем зажигалки, которую держал второй, сидя на корточках, а третий снимал на телефон. Все трое ржали, а бедное животное истошно выло, брыкалось.

Не знаю, что на меня нашло.

Так-то мухи не обижу. Сдачи дать способен, но только если уж совсем припереть к стенке, а вообще от конфликтов стараюсь уходить, в чужие разборки не ввязываюсь.

Но вой кошки…

Я зарычал, накрыло горячей пеленой. Не помню, откуда в руке оказался кирпич.

Когда вернулась способность мыслить, я обнаружил себя сидящим на распластанном теле. В кулаке осталась лишь половина кирпича. Другая половина торчала у живодера изо рта. Во вменяемом состоянии трудно смотреть на то, во что я превратил его череп. Опознать смогут лишь по татуировкам, перстням, часам, цепочке…

Кажется, я замесил в фарш какого-то мажора. Папиного сынка.

Эту мысль подтвердил стоящий неподалеку бордовый спорткар, водительская дверь нараспашку, колонки долбят из пустого салона матерным рэпом. Я запустил куском кирпича в открытую дверцу и – о чудо! – куда-то попал. Во всяком случае, хрустнуло, и речитатив стух до невнятного мычания.

Прихожу в себя под шелест осенней листвы на асфальте… Пыхтят, как кузнечные мехи, легкие… Тарахтит вдалеке мотоцикл, на котором смылись дружки мажора…

– Мяу!

Мне словно отвесили пощечину. Я тут же взял себя в руки.

Оказалось, кошка не сбежала. Вернее, пыталась, но не смогла. За ней по парковке тянется цепочка темных пятнышек, животное лежит поодаль.

Я подбежал, колени коснулись асфальта.

Белая, с рыжей спиной…

На бедре скривила губы резаная рана. Шерсть вокруг потемнела, похожа на колючки.

Я быстро понял, чем сделан порез. Среди вещей, которые бросили выродки, кроме зажигалки и телефона, есть нож. Выпал, скорее всего, из ладони покойника, когда я сбил с ног. А ведь нож мог торчать сейчас из меня. Спас фактор внезапности, а еще убойный допинг ярости.

– Потерпи, хорошая. Сейчас…

Я погуглил адрес ближайшей ветеринарной клиники. Вызвать бы такси, но не хочется ждать, а потом еще объясняться с водителем. Я осторожно взял кошку на руки, вознамерился было добежать на своих двоих, тут недалеко…

Но взгляд задержался на брошенном спорткаре.

Прав у меня нет, но водить худо-бедно умею, научили приятели.

Я пнул с пассажирского сиденья кальян, тот грохнулся об асфальт, руки бережно опустили на глянцевую обивку обессилевшего зверька. Центральная панель в трещинах, под коробкой передач кусок кирпича. Ключи нашлись в кармане мажора.

Крутить баранку хоть и умею, но своего железного коня нет. А вместе с ним – и знаний ПДД. Так что, пока ехали, заработал на свой счет солидное число акустических дизлайков от машин и их владельцев. Один раз чуть не «поцеловал» бордюр. Чудо, что лишь один. Такими темпами гаишники сцапают раньше, чем уголовный розыск.

В клинике я передал кошку в умелые руки дежурного врача.

– Что случилось? – спросила она.

– Отобрал у каких-то уродов. Издевались…

– Убивать таких на месте!

О том, что ее желание было реализовано, я предпочел умолчать.

Пока женщина промывала и зашивала рану, я осторожно чесал кошке загривок, а рыжий полосатый хвост вяло дергался. Рыжая также спина и верхняя часть головы, кошка словно в супергеройской маске. Белая шерсть на лапках, животе, груди, забирается на мордочку белым треугольником. На этом треугольнике сбоку от носа – рыжее пятнышко.

– Здоровью ничего не угрожает, – заверила врач, – но ходить пока не сможет. Кошечке нужен уход и хорошее питание. Крови много потеряла.

– Конечно. Спасибо, доктор!

Не стал я говорить и то, что кровь на моей одежде вовсе не кошачья.

При клинике есть зоомагазин, я успел как раз перед закрытием. На деньги из кармана мажора купил лекарства по рецепту, корм, переноску, лоток, наполнитель, миску, несколько игрушек.

Когда вышел из спорткара рядом со своей пятиэтажкой, на скамейке два местных алкаша Леня и дядя Боря разинули рты, две пары глаз выпучились в мою сторону, у Лени замерла клешня с огурцом, дядя Боря выронил стакан.

Сидящая рядом бабка, не помню, как звать, орет:

– А паренек-то с двадцать пятой совсем пропащий, с работы выгнали, с института выгнали, как пить дать наркоман…

Повернула голову ко мне.

И поперхнулась, со слюнями брызнула шелуха семечек, глазищи стали больше, чем у алкашей.

Я обошел машину, забрал с пассажирского переноску и пакет с покупками, дверца хлопнула, и я пошел к подъезду.

– Славик, а т-ты чо, уже работу н-нашел? – спросил Леня.

– Что за работа?! – подхватил дядя Боря. – Тоже хочу!

Я ответил с крыльца:

– Дезинсекция… Паразитов истреблять. Особо крупных.

Дома устроил кошку на кровати.

Запахло древесиной, когда насыпал в лоток наполнитель. Миска с двумя отсеками, в один я налил воду, в другой выдавил пакетик влажного корма, посыпал лекарственным порошком.

По телевизору «Дежурная часть»:

– Срочная новость! Буквально час назад под пешеходным мостом на улице Ленина найден труп сына главы ГУВД…

Дальше не слушаю, мозг словно попал в вакуум.

Облако шерсти мирно сопит на подушке, рыжий бок вздувается и опускается, стрелка уха едва заметно шевелится, этакий перископ, торчащий из глубин сна…

Моя поломанная судьба в обмен на несколько часов покоя этой кошки.

Через сколько сюда ворвутся гориллы в камуфляже? Зря, конечно, я приехал домой на такой заметной улике. По камерам отследить – раз плюнуть. Сто пудов, уже едут с мигалками. Надо было, как в кино, кирпич на педаль газа, и в озеро. Не себя, только машину. Хотя убитый горем папаша, от которого, вероятно, сынуле и передались садистские гены, сделает со мной такое, что разумнее вместе с машиной.

Кошка, словно ощутив мой тревожный взгляд, подняла голову. Зеленые глаза смотрят на меня долго и сонно.

Но вот обратились к миске, ожили.

Я поднял пушистую на руки, думал, будет царапаться… нет. Монашеское смирение. Отнес в угол, руки бережно опустили рядом с миской. Кошка, прихрамывая, добралась до мяса в желе. Съела чуть-чуть. Зато воду вылакала аж полмиски.

Я взял в ладони мордочку. Пальцы гладят мокрую шерсть, рыжее пятнышко на белом треугольнике…

– Мяу!

Кошка довольно жмурится.

Сама дохромала до кровати, я лишь помог забраться.

Кое-как нашел в себе силы впихнуть в себя бутерброд и залить чаем, а потом выключил свет и в футболке и джинсах улегся на кровать рядышком. Предварительно извлек из телефона батарею. Может, это выиграет нам с муркой бонусные гроши времени.

Кошка свернулась на подушке калачиком, а я свернулся вокруг, мой нос уткнулся в мохнатый загривок. Шерсть щекочет ноздри, туловище нагрелось как от печки, я закрыл глаза и слушаю, как урчит…

На ладони греется тяжелое, металлическое. Находка из бардачка. Учитывая, чей именно бардачок, найденное не удивило. Пистолет. Не травмат, судя по калибру. Я вовсе не эксперт по оружию – загуглил, пока пил чай, как отличить боевой от подделок. То, что с большой долей вероятности он именно боевой, меня успокоило.

Живым не дамся.

Мне и так хана. Но ТАМ меня сразу не грохнут, папаша-психопат не позволит. Сперва обязательно сломают. И доламывать будут долго, мучительно.

С предохранителя снял, затвором клацнул. Главное, проснуться, когда начнут вышибать дверь. Или влетят через балкон? Только бы успеть, дуло в рот и…

Конец фильма.

Тишина…

Впервые в жизни я порадовался одиночеству. Были бы родители, как у ребят из полных семей, которым я завидовал, чьи папы носили на плечах, брали на рыбалку с ночевкой, а мамы сдували пылинки, откармливали котлетами… Но отца я никогда не знал. А для матери был вроде старой мебели: на фиг не нужен, но выкинуть жалко. Ее больше заботили мужики, от которых возвращалась пьяная, помятая. Которых водила домой, пока я был в школе.

Стоило мне поступить в институт, как она привела в дом очередного хахаля без всякой конспирации.

«Познакомься, это дядя Валера! Он будет жить с нами».

Причем «дядя» оказался старше меня всего на три года.

Это стало последней каплей. Я экстренно собрал рюкзак, моих более чем скромных накоплений (плюс назанимал у знакомых) впритык хватило снять квартиру-студию в пансионате. Сообщать матери адрес, разумеется, не стал. По телефону она грозилась заявить в полицию, мол, из-под земли достанут, но дальше угроз не зашло. Никто теперь не мешал ей кувыркаться с молодым любовником.

А для меня начались суровые будни. Раньше худо-бедно, но жил на материнских харчах, а пустившись в свободное плавание, шел после пар не под одеяло, а катать тележки, возить поддоны, таскать башни тяжелых коробок, карабкаться на стеллажи, раздавать листовки, махать метлой… Да что угодно, лишь бы хватало на жилье! Заправляясь дошираками и злобой на мать.

Звонки от нее становились все реже, а нынче и вовсе исчезла с радаров. Так что горевать по мне вряд ли будут. Сомневаюсь, что мою пропажу вообще заметят.

В том числе, Жанна. После того как я написал ей, что меня отчислили, на наше с ней, как выяснилось, последнее свидание пришел совершенно другой человек. Чужой. Было очевидно, он не испытывает ко мне ни малейшей привязанности. Невозможно было поверить, что эти губы еще вчера шептали, как любят, как ей хорошо со мной, и в горе и в радости… А увез ее на мотоцикле мой одногруппник.

Ничто не держит меня в этом мире.

Даже кошка не прольет слезинку. Но ей можно. Что с кошки взять, природа такая. Хотя уверен, эта малявка испытывает ко мне больше нежности, чем все сборище так называемых «близких людей». Вот за нее и отдам свою никчемную жизнь.

С этой мыслью я и уснул.

Глава 02. Все как есть

Проснулся от запаха жареной картошки и ветчины, а еще от шипения. Что-то скворчит на сковородке…

У плиты хозяйничает девушка.

Спросонья подумал, Жанна. Она вчера не бросила, дурной сон…

Но иллюзия жила лишь секунду. Волосы Жанны длинные, черные. А у этой – рыжее каре. Да и ростом сильно ниже. На девушке моя светло-зеленая рубашка с коротким рукавом и желтыми клетками. И, похоже… все. Под подолом матово блестят в свете утра голенькие ножки.

– Проснулся?

Девушка тряхнула волосами, и я увидел милое личико. Под зелеными глазами через переносицу припорошено веснушками. И рыжая родинка сбоку от губ, которые озарили улыбкой. Незнакомка поправила локон, не выпуская из пальцев деревянную лопаточку.

– Вовремя! Завтрак готов.

Она что-то поддела со сковороды, после чего тарелка в ее пальцах подплыла к столику рядом с кроватью, фарфор звякнул о застеленное кружевной салфеткой стекло, и я увидел… глазунью с двумя румяными пластиками ветчины и тремя поджаристыми драниками. Рядом с тарелкой девушка поставила чай. Правда, выбрала для него странную тару. Не чашку, а блюдце.

Завтрак, что ни говори, побуждает глотать слюну. Тем не менее, все еще внимательно изучаю девушку. Она перехватила мой взгляд.

– Что, не узнал?

Повернулась ко мне боком, пальцы приподняли край рубашки. На открывшемся бедре я увидел шов. Пухлую гусеницу поблекшей зеленки с черным узором ниток.

Девушка, глядя на меня, лучезарно улыбнулась.

Хочу что-то сказать, но не могу выбрать, что. Спасибо за завтрак… Ты очень красивая… Прикольно, не знал, что кошки умеют так… Слова в голове смешались, и все, что смог выдавить, это:

– Мяу!

Лишь после этого догадался повернуть голову к шкафу, в дверце которого есть зеркало. В нем я увидел кота. Короткая шоколадная шерсть, яркие желтые глаза. Кот лежит на смятой футболке, рядом изогнулись не менее мятые джинсы.

Единственное, что меня удивляет, это мое спокойствие. В такой ситуации стоило бы ломать голову над тем, как такое возможно. Кошки не превращаются в людей! Люди не превращаются в котов! Ну да, ну да… Однако любопытно другое. Почему эта чертовщина (вернее, котовщина) меня ни капельки не беспокоит?

Мурчу, перебираю в мыслях бусины ответов… Наконец, выбираю нужный. Быть может, неверный, плевать. Главное – меня устраивает.

За вчерашний день я вымотал столько километров нервов, меня давило таким тяжеленным прессом отчаяния, что больше не хочу волноваться от слова «совсем». С меня хватит. Пусть мир рушится, пусть розовые слоны пляшут на голубых черепахах, пусть творится какая угодно дичь… До лампочки. Не потрачу на этот цирк ни единой нервной клеточки. Что бы ни происходило дальше, буду принимать все как есть. В кои-то веки проснулся с гармонией в душе, только попробуйте ее нарушить – глаза выцарапаю!

Теперь есть чем.

Я запрыгнул на столик, по телу теплая бодрящая волна. Мышцам и суставам так хорошо в движении, кручусь на месте, рассматриваю себя.

Девушка расположилась за столиком напротив меня, на ковре. Подложила подушку, уселась по-турецки с чашкой чая в ладонях.

– Можешь теперь питаться кошачьим кормом, зайдет не хуже чипсов или шашлыка, но пока ты дрых, я, будучи пушистой, схомячила всю миску. Пришлось вспоминать кулинарные навыки. В общем, жуй пока то, к чему привык. Успеешь еще познать прелести кошачьего бытия…

Чавкаю картофельной оладьей в яичном желтке. Сочная мякоть тает во рту, а поджаристая корочка хрустит, муррр… Лучший завтрак в жизни! А теперь кусочек ветчины… Ом-ном-ном! А как дивно все пахнет в непосредственной близи! Словно смерч перевернул фуру со специями, а я – один большой нос, который закрутило в этот вихрь пряностей.

Чайное озеро в блюдце я вылакал, даже не заметил.

Пить и есть без участия рук (вернее, лап) оказалось слегка непривычно, но именно слегка. Неудобство лишь в голове. Кошачье тело прекрасно знает, как надо делать, и сделало. Остается лишь умыться, что тоже, кстати, в программе автопилота, я лишь слежу, как лапа трется о морду, а лапу чистит язык.

– Слушай… – начала девушка изменившимся тоном.

Пустая чашка отступила в сторону, предплечья скрестились на краю столика.

– Времени мало. За мной тоже охотятся, и поверь, мои преследователи гораздо страшнее твоих… Но ты вчера не прошел мимо. Спасибо тебе! Это все, что могу сделать для тебя. В человеческом облике ты легкая добыча. Достанут из-под земли. Но у кота…

Она погладила меня по макушке, и я не смог не замурчать.

– У кота есть семь дней, чтобы покинуть город, а еще лучше – страну. Доберись до жэдэ-вокзала, прыгни на поезд, который идет заграницу. Через семь дней снова станешь человеком. И ни в коем случае не снимай это.

Рыжая подергала что-то на моем горле. Я только сейчас понял: там посторонний предмет. Прыжок, и я вновь на кровати, перед зеркалом.

– Я сделала его из ремешка часов, нашла в комоде. Прости, если были тебе дороги. Ничего более подходящего не попалось. Часы вернула в комод…

Разглядываю полоску потертой кожи, едва отличимой по цвету от шерсти. Сбоку тускло отсвечивает пряжка.

– Этот ошейник превратит в человека спустя семь дней. А без него останешься котом навсегда. Не самая плохая судьба, если учесть, что можешь думать, как человек. Но если быть в теле зверя слишком долго, память и рассудок постепенно покидают, остаются лишь инстинкты. Ты забудешь, что был человеком. Отупеешь. В общем, станешь обычным котиком.

В дверь позвонили.

Шерсть на загривке встала дыбом. Девушка погладила меня по спине, пошла к двери. Перед тем как открыть, посмотрела на меня, прошептала:

– Не ищи меня, ладно?..

Обошлось без погрома. Не штурм, а какая-то экскурсия. Три кабана в масках лениво пошарили автоматами по углам, один заглянул в ванную, другой в шкаф, после чего в квартиру, как к себе домой, вошел седовласый с каменным лицом, в черном плаще. Больше похож на вора в законе, чем на сотрудника правопорядка. Последний, кстати, ужом вьется вокруг «плаща», придерживая кокарду, раздает указания кабанам, сдувает пылинки с седого. Того гляди, кофе ему заварит.

Я сижу на подоконнике. Торчащий рядом медведь в камуфляже погладил, и я приложил все усилия, чтобы не зашипеть. Но меня выдает хвост. Лапища в перчатке вернулась на приклад автомата. Слава всем котам!..

– Так кем, говорите, приходитесь подозреваемому? – спросил усатый в кокарде, черкаясь в протоколе.

– Я его девушка, – ответила рыжая.

– Интересно… И много у него девушек? Просто этот адрес нам сообщила гражданка, также утверждающая, что она его девушка. Правда, бывшая.

Жанна, чтоб ее… Сдала с потрохами! Впрочем, чего еще можно было ожидать. Экзамен на жену декабриста она завалила еще вчера.

– Какая, на фиг, девушка?! – раздался знакомый голос.

В дверях дежурят еще два быка в бронежилетах, но им не удалось остановить ворвавшуюся в квартиру брюнетку с длинными черными волосами. Легка на помине…

– Вот эта, что ли, курица? – возмутилась Жанна, ткнула фиолетовым когтем на веснушчатую мордашку рыжей. – Когда он тебя подобрать успел, на какой помойке?

Моя новоиспеченная девушка, даже не знаю, как зовут, подошла к Жанне на расстояние пинка. Руки на пояс, тряхнула волосами и сказала:

– Он лучший мужчина на свете! У меня от него бабочки в животе…

– Мяу!

Я в три прыжка оказался у рыжей на руках, она прижала меня к теплой груди. Подмигнула мне.

– Правда, котик?

Я снова мяукнул.

И мы оба смерили взглядами ту, чья грудь на размер меньше. Ее губы сжались в бледный узел, глаза кипят горячей смолой, Жанна готова вцепиться рыжей в горло.

– Тебе-то какое дело? – сказала рыжая. – Ты ведь его бросила.

– Я не бросала! Я в воспитательных целях, для его же блага… Думала, захочет меня вернуть, восстановится в институте, найдет работу, а он… Кобель! Я его любила, а он тут же нашел какую-то курицу! Или вы уже давно кувыркаетесь? Не мог он за один вечер тебя подцепить, он же ничтожество… Ты вообще в курсе, что он человека убил?!

– Где он сейчас? – спросил седой в плаще.

Он сидит в кресле с дымящей трубкой в кулаке. Спросил спокойным, даже уставшим голосом, будто проскрипело старое дерево, однако воцарилась напряженная тишина. Стоило ему заговорить, и многое стало понятно. Например, что он может прямо сейчас взять у подчиненного табельный пистолет, застрелить Жанну и рыжую, и ему ничего не будет. Оказали сопротивление при задержании. Ему не нужны ордеры, разрешения, постановления, прочая макулатура с печатями. Он просто делает. А в инстанциях плодятся, как тараканы, бумажки, где подробно объясняется, почему все, что он сделал, не противоречит закону.

– Вы что, гражданка, вопрос не услышали? – надавил усатый в кокарде. – Вы хоть знаете, кто перед…

Его прервал звонок мобильника.

– Да кого там еще… Алло!

Пока ему что-то бубнили в телефон, рыжая рассказывала, что понятия не имеет, куда я уехал, мол, обещал скоро вернуться, но не пояснил, когда конкретно.

Усатый закончил телефонный разговор.

– Товарищ генерал-майор, – обратился он к седому, – звонили из СИЗО. Ребята закончили колоть тех двух таджиков. Похоже, не врут. Дворы здесь подметают. Увидели, как этот ловелас вышел из машины вашего сына, а сигнализацию не включил. Ну и решили покататься. Девчонок половить на крутую тачку.

– Ясно, – отозвался седой.

– Что с ними делать?

Седой помусолил губами мундштук трубки, сморщенные губы выпустили кольцо дыма.

– Я подарил сыну эту машину на восемнадцать лет. А те обезьяны ее разбили. Из-за них мы столько времени потеряли! Сейчас бы уже взяли гада… Ко мне их, в подвал.

– Понял, – сказал усатый и снова достал телефон.

Жанна еще какое-то время позубоскалила в адрес рыжей, обошла квартиру с брезгливым выражением лица, пожаловалась на бардак, а затем каблуки зацокали к выходу.

Двое в масках загородили дверной проем своими тушами.

– Куда?

– Пустите!

– Такого приказа не было, дамочка.

– Я уже сказала все, что знаю!

Жанна попыталась протиснуться между двумя бронежилетами, но ручища одного из бойцов пихнула ее в плечо, и Жанна, вскрикнув, упала на ковер. Сумочка отлетела в сторону, с ноги соскочила туфля. Их владелица ошарашено озирается.

– Вы… Вы че, совсем, что ли?! Я жалобу напишу!

Усатый, закончив отдавать распоряжения по телефону, взлохматил ей прическу хлестким подзатыльником.

– Рот закрой, кобыла!

– Запри ее в туалете, – сказал седой. – Уходить будем, не забудьте.

– Не забыть выпустить? – уточнил кто-то из бойцов.

Седой хмыкнул.

– Смешно… Не забудьте взять с собой. Отвезете в подвал. К таджикам. Пусть развлекутся напоследок… Мать его уже привезли?

Усатый кивнул.

– В подвале.

– Вот и славно.

– Товарищ генерал-майор, – обратился усатый, поправляя кокарду, – может, чуркам хватит и матери? А девок отдать моим ребятам?

Седовласый вытряхнул пепел из трубки на ковер, аксессуар исчез в кармане.

– Хорошая идея.

Жанна тихонечко подвывает на полу, по лицу растеклась тушь, в глазах отчаянная мольба. Усатый схватил за волосы, поднял рывком, Жанна вскрикнула, но усатый стиснул ей челюсть сардельками пальцев.

– Не визжи, крыса! Зубы выбью!

– Без зубов даже лучше, – сказал боец, поваливший Жанну на пол. – Не откусит, хы-хы…

Другие громилы в масках тоже заржали.

Все это время я сидел у рыжей на руках и чувствовал, как они холодеют, но ее дыхание остается ровным. Когда я повернул голову и задрал кверху (какая гибкая у меня теперь шея!), то увидел, что рыжая хранит суровое спокойствие.

Взгляд Седого задержался на мне.

– Чей кот?

– Мой! – тут же ответила рыжая.

Седой поднялся с кресла, кисть отодвинула борт плаща, вернулась из-за пояса уже с пистолетом. Другая нырнула в карман, через несколько секунд ритмично заскрипел навинчиваемый на дуло глушитель.

– Плохо обманывать взрослых, деточка. Дяди в масках проведут с тобой воспитательную работу.

Скрип оборвался, Седой сделал шаг к рыжей. Она отступила, запнулась о кровать, та поймала за локоть и мягкое место, я оказался у рыжей на животе.

Мое тело превратилось в пружину, на лапах зацвели хищные венчики когтей, хвост бьется в агонии.

– Никто не уйдет от наказания, ни человек, ни зверь, – говорит Седой. – Когда вернется убийца моего сына, его будет ждать вкусный обед. Гуляш из кошатины. Заставлю съесть все до кусочка.

Усатый повел дрожащую Жанну в туалет, а Седой направил пистолет на меня.

Глава 03. Не ищи меня

Я зашипел.

Пружина во мне распрямилась, меня швырнуло поверх черного зрачка глушителя, я пронесся, как по мосту, по руке Седого, вцепился в рожу. Кошачий вой смешался с матом.

Дальше как в замедленной съемке. Для меня. А вот Седому и неуклюжим слонам, которые топтались вокруг, явно не хватает кнопки «пауза». Пистолет с глушителем оказался на ковре, Седой закружился в дикой пляске, сгорбился, закрылся руками, пытается сбросить, а мои когти перекраивают плащ в лохмотья.

Жанна с воплем вырвалась из хватки усатого, метнулась меж двух горилл на входе. Кажется, ей удалось прорваться на лестничную клетку, но ее догнали.

А я творю в квартире настоящую вакханалию. Вою, царапаю, скачу по плечам, переворачиваю посуду…

– Держи его!

– Держи-держи!

– Хватай!

Неповоротливые верзилы тянут ко мне лапы, но я уже за спиной или под ногами, взбираюсь, как по деревьям, летаю от одного к другому, будто Человек-паук между небоскребами. Мне и в голову не могло прийти, что движение может приносить такой кайф! Теперь ясно, почему коты и кошки любят кататься по полу, брыкаться, носиться, даже сами с собой. Это просто праздник для мышц и суставов!

– Попался!

Я завис в воздухе, меня схватили за шкирку. Попытки отбиться не дают результата. В итоге меня запихнули в переноску, которую я купил вчера, и вот уже смотрю с подоконника на погром в квартире сквозь металлическую решетку пластиковой коробки.

Усатый, ругаясь, заталкивает возвращенную и плачущую Жанну в туалет. Дверь хлопнула, плач стал глухим. Двое в масках снова стерегут распахнутую настежь входную дверь.

Седой поднял с ковра пистолет.

Его беглый взгляд прошелся по вспаханной поверхности плаща, пальцы помассировали тройную царапину на щетине, растерли на подушечках кровь. Седой уставился исподлобья на меня. Пистолет начал подъем…

– Может, – заговорил поймавший меня боец, – пристрелить кошака на глазах хозяина? И приготовить?

Глушитель замер.

Седой ушел в себя на несколько секунд, затем потряс указательным пальцем.

– Добрая мысль…

Пистолет опустился.

Седой оглядел квартиру. Взгляд задержался на пустой кровати.

– А где рыжая?

Головы закрутились в недоумении. Снова суета и ругань, бойцы стали маячить по углам, кто-то даже заглянул в шкаф.

– Бараны! – заорал Седой. – Упустили! Как она проскочила мимо вас?!

Усатый снял с пояса рацию.

– Палыч, прием. Из подъезда девка рыжая не выбегала? В рубахе на голое тело…

Из динамика хохотнули.

– Не-е, командир! Такую бы не проморгали, уж поверь!

– Она в здании, – говорит Седой. – Так, один со мной, остальные – живо искать! Обходите квартиры, балконы, этаж за этажом. Двери ломайте, если надо. Чердак, подсобку, проверьте каждую щель!

– Слушаюсь, товарищ генерал-майор!

Усатый увел почти всех бойцов, остались только Седой и тот, что меня сцапал. Седой вернулся в кресло, а бугай с автоматом начал лениво патрулировать квартиру. За стеной приглушенное хныканье. Седой положил пистолет на подлокотник, стал вновь набивать трубку табаком.

В руке бойца знакомый предмет. Шатаясь по квартире, невзначай играет им, словно четками. Бурый кожаный ремешок… Только сейчас я обратил внимание: на моем горле нет ошейника.

– Пиво есть в холодильнике? – спросил Седой.

Громила бросил ремешок на кровать, провел инспекцию белого ледяного шкафа.

– Две бутылки!

Открыл одну, протянул Седому. Хотел открыть вторую.

– Ты при исполнении! – осадил Седой. – Поставь!

А сам сделал звучный глоток, блаженно выдохнул. Даже сквозь черную ткань маски заметно, как скисла морда бойца. Донышко запотевшей бутылки звякнуло о кухонный стол с крайней неохотой. А Седой раскурил трубку, голова откинулась на спинку кресла, веки опустились…

С подоконника из моей тюремной камеры можно заметить узкое пространство между кроватью и стеной, которое не видно ни с кресла, ни с центра комнаты. Там торчит из-под кровати краешек ткани. Светло-зеленой, с желтыми клетками. Моя рубашка.

А под тем краем кровати, который обращен к ногам незваных гостей, в тени мерцают зеленые глаза на фоне пушистого силуэта. Из-под мягкой мебели, прячась за опрокинутым столиком, выглядывает рыжая кошка с белым треугольником на морде.

Седой ожил, полусонный взгляд зашарил по углам.

– А что ты в руке вертел?

Ткнул подбородком в оставленный на кровати ремешок.

– Ну-ка, дай.

Тип в маске исполнил.

– С кошака, – пояснил он. – Ну народ пошел, котов в ошейниках на поводке выгуливают! Вот у меня котяра нормальный. Пнул через порог, вали на все четыре! Жрать захочет – вернется…

Седой вертит ремешок, глядя куда-то и попыхивая трубкой…

Его вниманием вновь завладела бутылка, оставленная у кресла. Кисть с ремешком нырнула в карман плаща, вернулась пустая, сцапала бутылку, и чередой сочных глотков, от которых кадык клокотал как второе сердце, Седой прикончил ее за раз.

Опустевшую тару метнул в решетку переноски.

Стеклянный снаряд со звоном вдребезги, я взвыл и зашипел, мою тюрьму сдвинуло. Боец среагировал в тот же миг – развернулся в приседе, дулом автомата к окну, – но, поняв, что тревога ложная, расслабился. Осколки залетели внутрь коробки, сверкают мокрыми острыми гранями около моих лап. Хорошо, не в глаза!

– На, котлета, лизни для храбрости, – говорит Седой, – скоро живьем буду свежевать.

Снова откинулся на спинку кресла, рука легла на подлокотник, рядом с пистолетом. Через некоторое время над головой заклубилась сизая тучка, глаза стали сонные.

Увалень с автоматом маячит из угла в угол, иногда выходит на лестничную площадку. В открытую дверь влетает эхо: топот, стук, зычные команды, визгливые протестующие голоса теток… Этаж за этажом безликие волки во главе с усатым шакалом ворошат людской муравейник. Из туалета проклевываются хныки…

Веки Седого в какой-то момент закрылись, голова отвернулась набок.

Он засопел.

Часовой, заметив это, начал ступать мягче, то и дело оглядывается на кресло. В очередной раз направился в прихожую, и в этот промежуток кошка метнулась из-под кровати под подоконник, вижу там только краешек батареи, разглядеть остальное мешает клетка, но справа шевельнулась гармошка занавески.

Скорее всего, кошка прячется за ее подолом, вернувшийся бугай не обратил на шторку внимания. Смотрит на Седого, украдкой продвигаясь к кухонному столу. Лапища обхватила бутылку с пивом, башмаки вновь крадутся к выходу. Вскоре с лестничной площадки прилетел пшик, боец присосался к стеклянному горлышку. Серия глотков… Выдох.

Шторка опять заколыхалась, и вдруг… перед решеткой появилась ладонь. Женская. Пальцы нежно стиснули запорный механизм, решетка отошла на полсантиметра. Столь же аккуратно пальчики отпустили замок, и рука исчезла в направлении шторки.

– Не ищи меня…

Будь я человеком, наверное, не услышал бы. Но кошачьи локаторы на макушке навострились, поймали шевеление губ.

И снова внизу прошмыгнула пушистая рыжая спина с полосатым хвостом. Нырнула обратно под кровать.

Я хотел за ней… Но скрипнула дверь туалета, вышла Жанна. Зареванное лицо, волосы растрепаны, ноги без туфель, а в кулаке – пистолет. Вот где рыжая спрятала… От греха подальше, наверное, чтоб я дров не наломал.

Боец на лестничной площадке заметил, рванул к ней, Жанна, попятившись в комнату, направила на него пистолет обеими руками, крикнула:

– Назад!

Громила замер в дверном проеме, руки вверх, в кулаке бутылка.

Седой проснулся, ладонь прыгнула на рукоять пистолета с глушителем, но не успела сжать – Жанна развернула свое оружие на него.

– Стоять!

Седой замер… Начал подниматься с кресла.

– Стой! – повторила Жанна.

– Встаю, сама же просишь, – отозвался Седой невозмутимо.

Моя морда боднула решетку, я совершил мягкую посадку на ковер.

– То есть, сидеть… – произнесла Жанна.

Прежде чем скрыться под кроватью, я успел увидеть – в голову Жанны прилетела бутылка. Тело грохнуло об пол, а дальше голоса:

– Сторож из тебя, дубина…

– Виноват, товарищ генерал-майор!

– Откуда у нее ствол?!

Я озираю подкроватное пространство в поисках кошки, но… здесь только я! Это удивило гораздо больше, чем в тот момент, когда я обнаружил себя котом. Куда она подевалась? Я же видел, бросилась под кровать. Успела выскочить? Но я бы заметил! Или нет?..

– А где кошак? – промычал боец.

Ботинки Седого прошуршали по ковру до батареи. А затем повернулись носками к кровати.

– Ну-ка, закрой дверь, – приказал их хозяин.

Задней мыслью понимаю, что совершаю ошибку, теряю драгоценные секунды, но разбуженное не к месту упрямство заставляет снова и снова крутить головой, искать рыжую и, что хуже, искать объяснение. Тому, куда она пропала. В кошачьем теле проснулся человек. Людям свойственно ломать мозг поиском объяснений.

Но я не нашел. Ни рыжую, ни объяснение ее пропаже. Только свою рубашку с клетками.

Бам! Щелк!

Боец исполнил указание начальника. Теперь из квартиры не выйти. Балкон и форточка тоже заперты. Могу, конечно, опять затеять карусель с когтями, но в конечном итоге все равно поймают. Или застрелят.

– А теперь… – начал Седой.

Далее боец стал активно выполнять приказы. Тело Жанны бросил на кровать. Саму кровать придвинул вплотную к стене со стороны окна. С противоположного края опрокинул и придвинул шкаф, под кровать хлынули осколки разбитого зеркала. Я словно опять оказался в тесной темной переноске. Стены с трех сторон. А с четвертой – узкий проход между креслом и столиком, их боец тоже поставил к кровати.

– Дай газовую гранату, – сказал Седой.

В мою новую тюрьму влетел железный мячик, стук по полу, удар о стену, и незваный гость зашипел, из его носика пошла тугая струя тумана.

– Нож дай, сейчас выскочит… Сволочь мохнатая, плащ изодрал!

Глаза начало щипать, из них потекло. Нос обжигает с каждым вдохом сильнее, в пасть и горло полился жидкий огонь. Лапы истерично трут морду. Я поспешил зарыться в рубашку, но это помогло ненадолго. Череп изнутри и снаружи охватил… мокрый пожар, не знаю, как еще назвать. Я одновременно горю и захлебываюсь.

В какой-то момент я сдался. Решил выскочить, но когда попытался поднять веки, понял, что не вижу. Из глаз льет так, что не разглядеть, с какой стороны выход. Даже из рубашки не выпутаться!

– А он точно там? – усомнился боец.

– Да где ему еще быть!

– Мявкнул бы, что ли…

– Ничего, сейчас у меня завизжит.

А дальше сознание милосердно начало меня отпускать. Уплываю в темноту, как космонавт от борта космического корабля. Вот и хорошо. Лучше так, чем то, что ждет снаружи. Не самый плохой финал.

Жаль только, не узнаю, кто она…

Глава 04. С лап не сойдет

– Как ты прошел за мной? – услышал я голос рыжей.

Лежу на холодном, шершавом, что-то мягкое тычет в голову.

– Эй, открой глаза, морда!.. Как тебе удалось пройти за мной?

Больше не могу отрицать наличие себя, хоть и помню, что покинул мир живых. Пришлось разлепить веки.

Передо мной кошка. Та самая, бело-рыжая. Но ведь я слышал голос…

Спина кошки на фоне светлого облачного неба изогнута в крадущейся манере, рыжая с опаской озирается.

– Сказала же, не ищи меня!

Не померещилось. Кошка говорит. Тем же звонким девичьим голосом, какой я слышал в квартире. Даже мимика кошачьих губ похожа на человечью, как в мультиках. Что касается меня, я осознал две вещи.

Я все еще жив. И я все еще кот.

– Это невозможно, – рассуждает рыжая, – мало того что ты смог прыгнуть через перемир, так еще и точно по моему следу… Как ты это сделал?!

– Не знаю! – ответил я.

Ну вот, еще и говорить умею в кошачьей шкуре. Родным голосом. А чего раньше-то мяукал?

– Я не собирался никуда прыгать. Меня газом травили, думал, умираю… Где мы вообще?

Я поднялся.

Это оказалась бетонная крыша. С моего места за каменным бордюром видно только небо. Похоже, мы на большой высоте. Вокруг торчат спутниковые тарелки, антенны, воздух расчерчен линиями проводов. В углу свалены ржавые трубы, листы жести, обрезки арматуры, гайки и другой металлолом.

Кошка обходит меня по кругу, глаза изучают мою кофейную шерсть, хвост поднят знаком вопроса.

– Где ошейник?

– У того, в плаще. Седого…

Она остановилась, взгляд опустился.

– Плохо. Я бы сделала другой, но нужно время, а его…

– Его у тебя нет! – раздался над нами хриплый женский голос.

Я задрал голову к надстройке позади меня.

На ее крыше восседает черная кошка. Хвост, как гадюка, извивается. На шерсти застыли кривые лезвия солнечного света. От брови к усам пролегла бороздка шрама, через впадину глазницы, хотя сам глаз целый. Желтые глаза на фоне угольной черноты такие яркие, кажется, что лампы, а внутри горят свечи. Миндалины зрачков по форме и впрямь как свечное пламя, только черное.

Черное пламя рождает желтый свет… Гипнотическое зрелище.

– Кто это? – спросил я тихо.

Рыжая ответила не сразу:

– Я же говорила, за мной тоже погоня…

Дверь надстройки вздрогнула от глухого удара с той стороны, петли скрипнули, из темноты открывшегося проема вышел… вышло…

Гигантская ящерица! Размером с крокодила, но не крокодил… Именно ящерица. Меж плотно сжатых, как плоскогубцы, челюстей вылезла мясистая вилка языка, лизнула воздух, всосалась обратно. Тяжелые Г-образные лапы с боков переставляются парами крест-накрест по очереди, тело изгибается то в одну, то в другую сторону.

Мы с рыжей поспешили убраться от ходячего танка, я спрятался в тени спутниковой тарелки, а рыжая забралась на груду металлолома.

Варан… Я вспомнил! Их называют варанами, эти чудища живут в Австралии! Я бы мог поверить, что меня занесло на другой материк, вот только граффити из великих и могучих трех букв на бордюре беспощадно опровергает такую догадку.

Бескрылый дракон остановился на том месте, где были мы с рыжей только что. В бетон вгрызлись черные когти, покачивается острое бревно хвоста. С подбородка свисают слюнные щупальца. В глазных яблоках тьма, оттуда наблюдает нечто древнее, неподвластное времени и переменам…

Черная кошка спрыгнула на хвост варана, лапы сплели цепочку грациозных шагов по кольчуге из чешуи, миниатюрная пантера взошла на голову ящера, как на утес.

– Долго будешь убегать, дрянь?! – прокричала она.

Рыжая развернулась вполоборота к бетонному забору, смотрит за край крыши, где, наверное, скрывается город.

– Зря забралась на эту гору хлама, – говорит черная, – тебя видно из окон соседних домов. Или ты забыла главный закон перемира? Наши силы не действуют на глазах людей.

Но рыжая все смотрит в пропасть. Я уловил в движениях ее мышц намерение развернуться к краю крыши полностью. Неужели хочет прыгнуть вниз?

– Спускайся! – рявкнула черная.

Рыжую будто сдернули с металлического холма невидимым лассо, она ударилась о бетон в паре метров от черной кошки, вой заставил меня вздрогнуть.

Я бросился на помощь, но в следующий миг меня… придавило к бетону! Дыхание перехватило, даже взвыть не могу! Что-то холодное давит на хребет с такой силой, что я невольно вспомнил терминатора под прессом. И лишь попав под этот неведомый пресс, я заметил, что вижу перед собой только двух кошек.

Где варан?

Ответ оказался в поле моего зрения почти сразу. По обе стороны от меня, будто воротник, черные кинжалы когтей. А справа нависает чешуйчатая морда. На меня ноль внимания, чувствую себя крошечной шлюпкой под бортом военного крейсера, палуба челюстей направлена к кошкам. Эта громадина будто и не заметила, что придавила меня, случайно под ногу попался.

Как эта туша оказалась позади меня? Да еще незаметно! Я же отвернулся на несколько секунд…

Но пока я косился на варана, оказалось, рыжую кошку тоже припечатали к бетонной тверди. Подошвой высокого шнурованного ботинка.

– Отбегалась!

Это был тот же хриплый женский голос. Но не из кошачьей пасти, а из губ человека. Смуглая азиатка с красивым воинственным лицом и длинными черными волосами. Как у Жанны, только небрежные, стянуты в три хвоста. Шрам от брови до щеки. Ботинки, кожаные штаны, ремень, перчатки без пальцев, майка – все черное, как шерсть кошки, которая была здесь только что.

Азиатка сидит с упором на одно колено. Та нога, что впереди, вдавливает протектором рыжий кошачий бок.

– Даже не надейся на быстрый конец.

Ладонь смуглой бестии нырнула в волосы, вернулась с зубастым кинжалом внушительных размеров. Такое оружие не спрятать в шевелюре, пусть и столь роскошной. Не поместится. Тем не менее, глаза не обманывают – женщина вытащила из волос почти меч.

Провела острием по горлу кошки.

– Изрежу каждый сантиметр твоей шкурки. Или кожи, не важно. Хоть кошкой, хоть девкой, все равно – будешь в шрамах с головы до ног, от ушей до хвоста. Посажу в камеру с зеркалами вместо стен. Бронированными зеркалами. Чтобы разбить не смогла.

Мех на шее рыжей потемнел, острие клинка заблестело красным, губы пленницы сморщены оскалом. Но кошка молчит. Взгляд зеленых глаз отстраненный.

– Надо же, какие мы стойкие, – сказала азиатка.

– Жаль рушить твои сладкие мечты, – отвечает рыжая сквозь стену терпения, – но для сведения счетов… ты выбрала неудачное место.

Клюв кинжала вошел в горло глубже, кошка зажмурилась, не смогла сдержать стон, пусть и тихий. С мокрой шерсти на бетон потекло темное, густое, вспухает лужица.

– И что же это за место? – спросила азиатка.

Спросила напряженно. Словно почуяв неладное.

Наполненный болью мяв рыжей угас, веки медленно поднялись, под ними я увидел сосредоточенность.

– Мое место, – ответила она.

И вдруг вспыхнула, как лампочка! Будто каждая шерстинка стала ниточкой вольфрама, и кто-то включил рубильник. Я успел заметить, как азиатка отвернулась и заслонила глаза вооруженной рукой, прежде чем мои веки тоже поспешили спрятать меня от световой бури.

Это длилось мгновение, но его хватило рыжей, чтобы исчезнуть из-под подошвы. Меня отшвырнуло когтистой лапой, когда варан бросился кошке наперерез. Та уже летит к бордюру, в воздухе за ней призрачный след, повторяющий ее силуэт. Капкан драконьих челюстей, извернувшись, хлопнул, но не поймал, громадная туша налетела боком на свалку металла, раздался грохот.

А кошка исчезла за краем бетонной ограды.

Через секунду к ограде подбежала азиатка, клинок звякнул о каменную твердь, кулаки женщины уперлись в бордюр, она заглянула за край.

– Опять в перемир ушла, через мантию… Вот дрянь!

Крик ярости разнесся к небу.

Варан стряхнул с себя куски ржавого мусора, продолговатая туша обошла азиатку сзади, и та опустилась, не глядя, на чешуйчатую спину, как на скамью.

– Здесь ее даймен, – произнесла устало.

Ломать голову над этими странными словечками некогда. Я уже прокрался к распахнутой двери надстройки, женщина сидит ко мне спиной, варан застыл боком. Но его морда повернулась, черная бездна под бровями заставила меня замереть. Он прошипел.

В следующий миг над моим ухом свистнуло лезвие, кинжал вонзился в стену над лестницей, в сумрачную глотку которой я сиганул.

Она привела в подсобное помещение с антресолями и коробками. Дверь закрыта, я прыгнул и повис на ручке, та наклонилась, но дверь осталась закрытой, лапы с гладкого металла соскользнули.

Решетка вентиляции!

Я взобрался по ступеням картонных коробок, встал на задние лапы, а передними при поддержке зубов истерично дергаю на себя. С какой-то попытки чуть кубарем не скатился с коробки, решетка отлетела.

И вдруг коробку, что на ступень ниже, вспорол изнутри маленький коготь. Разрезал полоску скотча между створками, вылезли передние лапы и голова черной кошки.

– Куда собрался?!

Она зашипела.

Меня окатил животный ужас, как ошпаренный я кинулся в люк. Меня поглотил лабиринт квадратных труб, паника швыряет от поворота к повороту, за одним из них меня снова встретили желтые глаза.

– Думаешь, дам уйти? – прохрипела кошка.

Я шарахнулся назад, меня ударила жестяная стенка.

– Ты спутался с рыжей дрянью! Тебе это с лап не сойдет…

Кошка хищно ползет ко мне.

Меня понесло по другой трубе столь же быстро, как сегодняшний завтрак по трубе кишечника. Мех трется о полированный металл с четырех сторон, уши прижаты к голове, я будто в гробу, только очень длинном.

Наконец, еще одна пластиковая решетка.

Я протаранил – и угодил в разинутую пасть варана! Спасла решетка, что летела впереди, я за ней, как за щитом. Челюсти ящера сомкнулись на краях решетки, я оттолкнулся от нее лапами, меня выбросило из пасти, а костяной капкан схлопнулся, брызнули белые пластиковые щепки. Я прокатился кубарем по полу, лапы помчали по длинному коридору.

Слева и справа мелькают закрытые двери, а в конце блестят створки лифта. Где-то там должна быть лестница…

Позади ритмичный грохот.

Варан несется за мной, а у него на шее, вцепившись когтями, черная кошка, глаза наездницы горят желтым огнем.

Лифт все ближе, но я не успеваю, грохот сзади растет, дрожь пронизывает каждую клеточку тела, сердце бьется в истерике! Чувствую, монстр вот-вот настигнет…

Стальные створки впереди разъехались, вышел мужчина. Я пролетел между ног, врезался в заднюю стенку лифта, морда повернулась к человеку. Хочу крикнуть «На помощь!», но получилось:

– Мяу!

Крепкий мужчина смотрит с площадки на меня.

– Ты чего, котяра? – басит дружелюбно. – От собаки удираешь?

Посмотрел в коридор. Я тоже.

Пусто…

Тишина, как в могиле. Мужчина снова оглянулся к лифту.

– Из квартиры, наверное, сбежал. Дети замучили, да? Не люди нынче, а звери.

– Мяу!

– Бедолага…

Лифт закрылся, кабина тронулась. Табло на панели начало обратный отсчет. Я вжался в угол, глаза ищут угрозу. Отупевший от страха мозг кое-как родил мысль, что я не умею разговаривать в присутствии людей.

Но куда подевались варан с кошкой? Не могли же испариться… Или могли? Появляться ведь могут.

«Наши силы не действуют на глазах людей», – вспомнил я слова черной, когда та была в облике человека.

Чем ниже спускается лифт, тем сильнее бьется в клетке ребер испуганный комочек. В моем воображении двери раскрываются, а за ними – башка динозавра с черной кошкой наверху…

Третий этаж… Второй… Первый!

Стальной ящик вздрогнул, застыл.

Створки начали разъезжаться, но кабину уже затопил женский галдеж.

– Вот ему и говорю, удали из друзей эту кикимору, а то расстроюсь, напутаю чего на нервной почве, в борщ тебе вместо соли пемолюкс насыплю…

– Ой, гляди, киса!

Я проскользнул меж двух пар туфель к двери подъезда, но потом все же пришлось унизиться, я отчаянно замяукал, стал крутиться, сверкая умоляющими глазами в сторону женщин. До меня дошло, что пока они здесь, мне ничего не угрожает. Но стоит им исчезнуть за створками лифта…

– Галя, пошли!

– Киса просится на улицу!

Моя спасительница не поленилась доцокать каблуками до двери подъезда, увенчанный розовым ногтем палец нажал кнопку. Домофон запиликал, вспыхнула светом дверная щель. Женщина толкнула кусок стены на петлях.

– Беги, красавчик.

– Мяу!

Я бы ее расцеловал, но пришлось ограничиться экспресс-массажем колготок мордой, я дал себя погладить, а затем поспешил на свободу.

Глава 05. Долгая история

Блуждаю по лабиринту дворов. Детские площадки, скверики, магазинчики, скамейки и клумбы у подъездов… Со всех сторон – окна многоэтажных дворов. Прячусь в кустах, песочницах, под припаркованными авто, от укрытия к укрытию, хотя с моей шоколадной окраской быть невидимкой получается не очень.

– О, гляди, кошак! Породистый, зараза…

Восторженные ахи и ухты, иногда с намерением взять в плен. Убегаю, но так, чтобы люди оставались поблизости. Хочется побыть одному, но понимаю, что в присутствии двуногих мне не угрожают потусторонние четвероногие. Насколько я разобрался, варан и черная кошка (да и рыжая) могут перемещаться в обход привычных законов физики. Пространство и стены им не преграда, способны возникнуть где угодно, лишь бы не видели люди.

Сгустились тучи, ветер погнал со дворов мамаш с детьми, ожили и шатаются по асфальту трупы опавших листьев.

Я не придумал ничего лучше, чем спрятаться под мусорными баками. Меня не видно, а я вижу прохожих, в случае чего могу броситься к ним. Да и вокруг полно окон, кто-то ведь иногда выглядывает из кухни с чашкой чая или с балкона, попыхивая сигаретой…

Эх, домашний уют…

Он уже кажется таким далеким. Впрочем, и здесь неплохо, по крайней мере, варан точно не появится – слишком тесно. А с кошкой можно и поцапаться на когтях, еще посмотрим, кто кого…

– Вот черт! – сказал я.

Вообще-то, думал, выйдет очередное «мяу», но… наверное, я вне досягаемости для человечьих ушей.

Оказалось, под контейнерами нашел приют не я один.

Здесь лежит серая крыса.

И осталось ей, похоже, недолго. Через весь бок – кровавая борозда, а на шее укус. Шерстка на брюшке и лапках слиплась, на асфальте блестят среди мусора и пыли бордовые пятнышки. Глаза грызуна закрыты, но он еще дышит. Сопение наполнено болезненной тяжестью.

Я подкрался вплотную.

Запах крови наполняет нос приятными мурашками, во рту скапливается слюна. Звериный инстинкт недвусмысленно дает понять, что передо мной – еда. Очень вкусная! Намного вкуснее, чем корм в миске…

Но не могу.

Так уж вышло, что к крысам у меня непреодолимая симпатия. У деда жили две крысы. Мы вместе покупали в зоомагазине. Когда я приезжал в гости, то обязательно чистил клетку, кормил, поил и, конечно, играл со зверьками. Брал из клетки, сажал на плечи. А они бегали по мне, обнюхивали, облизывали. Милейшие ласковые создания. Если, конечно, регулярно с ними играть и держать минимум по двое, чтоб играли друг с дружкой. Они существа социальные. В одиночестве крыса быстро дичает, начинает шарахаться от людей, может и укусить.

Разумеется, передо мной сейчас именно такой случай. Дикая уличная крыса.

Но память сильнее голода. Моя дурацкая биография и так весьма скупа на что-то хорошее, и причинить вред крысе – это окатить помоями воспоминания о дедушке, о тех светлых часах, что я проводил с его домашними грызунами.

Порыв ветра загнал под бак обертку из-под «сникерса», та застряла в крысьей шерстке, зверек вздрогнул и продолжил тяжело сопеть. Обертка колышется, трется о рану.

Моя лапа смахнула это недоразумение, фантик обиженно забился в угол мусорной зоны.

По крыше навеса, по забору застучал дождь.

Глаза вдруг тоже ощутили потребность что-нибудь излить. Я осознал, что совсем один. Как эта крыса… Столько всего случилось за последние полтора суток! Я попытался осмыслить все сразу, и мозг начал вязнуть в тумане. Накатила беспощадная усталость. Если сейчас не посплю, меня стошнит от избытка невероятных событий на единицу времени.

Я улегся, спрятав крысу в клубок своей тушки. Серая бедолага обречена, но хоть согрею напоследок. Пусть ее жизнь отправится в крысиный рай из хорошо протопленного дома, а не из промерзлой хибары.

Так я и уснул.

А когда проснулся – крыса оказалась в полном порядке!

Никаких укусов и царапин, лишь сухие иголки шерсти от спекшейся крови. Крыса по-прежнему в плену моего меха, только не лежит, а сидит, черные бусинки смотрят на меня. Окаменела от напряжения.

Стоило мне шевельнуть головой, и она перепрыгнула мою спину, метнулась из-под бака.

– Стой! – крикнул я.

Остановил ее не мой зов, а пролетевший мимо курьер на велосипеде. Желтый плащ мелькнул перед глазами, крыса отскочила назад от грязной волны из лужи, шерсть обстреляли брызги. Лысый хвост в панике крутится, стрелка мордочки ищет сухой путь.

– Я тебя не трону! – сказал я тише.

Мордочка повернулась ко мне. Замерла.

– Не убегай, – почти прошептал я. – Пожалуйста…

Сижу под баком, спрятав лапы под туловище, и гляжу на крысу.

Зарычал возникший из-за угла жилого дома внедорожник. Оскалившись решеткой радиатора, подъезжает в нетерпении к бакам, грязь в лужах спешно расплескивается с дороги. Крыса юркнула под бак, через один от моего. Я отполз глубже в тень. Дверца иномарки открылась, на асфальт ступили дорогие ботинки, зашуршало, похоже на целлофан, бак надо мной вздрогнул.

Когда машина уехала, я и крыса повернули друг к другу головы. Только головы. Хочу показать, что не намерен кидаться. А крыса готова в случае чего дать стрекача.

– Правда не тронешь? – спросила она.

Я чуть не прыгнул от радости, что крыса умеет разговаривать, но сдержался.

– Правда!

– Ты что, не голодный?

– Ну… вообще-то, кушать уже хочется. Но держу себя в руках.

Крыса помолчала. Затем повернулась ко мне всем тельцем.

– В руках?.. Так ты человек?

Голос тихий, вкрадчивый. Как у интеллигентного старичка. В шляпе, очках и с тросточкой. Мягче, чем у моего деда, но все равно напоминает.

Выходит, это не крыса, а крыс.

Мой взгляд упал на скомканную рядом с колесом бака жвачку.

– Вообще не понимаю, что происходит, – произнес я.

И меня понесло.

Я начал рассказывать обо всем, что случилось со мной со вчерашнего дня. Сбивчиво, путаясь в хронологии, постоянно возвращаясь и дополняя, но… как получалось, в общем. Эмоции через край. Время потеряло счет. Пока я говорил, несколько раз сменилась погода, солнечный свет уступил дымке сумерек, а крыс подкрался почти вплотную. Я захватил не только события последних двух дней, но и фрагменты далекого прошлого, не знаю, зачем… Наверное, настал момент, когда необходимо как следует выговориться.

Если бы мне кто сказал позавчера, что моим первым в жизни психотерапевтом будет помойная крыса…

В какой-то момент я остановил поток слов. Не то чтобы рассказ пришел к логическому завершению. Просто понял: хватит. Загрузил мозг бедного грызуна, он теперь сидит, смотрит в одну точку, бедняга… Переваривает.

– У тебя мама хоть была, – произнес, наконец, крыс.

– Да она и сейчас… есть.

Последнее слово я сказал неуверенно. Мать в плену у Седого, и что с ней – неизвестно. Затем я спросил:

– А у тебя?

Крыс заговорил не сразу:

– Была, но так давно… Ты ушел сам, когда решил, что пора, а моя бросила совсем еще мелким… Если не сказать «забыла». Оставила непонятно где и сбежала, даже не предупредив.

Мы помолчали.

– А у тебя есть имя? – спросил я.

– Называй меня Ластик.

– Ластик?

– Ага…

– Почему Ластик?

– Потому что… Ластик.

– Но почему? – допытываюсь я.

– Эх, человек… Людям для всего нужна причина. Всему ищете объяснение. Именно поэтому чудеса прячутся от вас. Не терпят, когда их пытаются объяснить.

– Ну, Ластик так Ластик. Тогда буду Грифель. Хотя у меня есть человеческое имя, но коту такое не идет.

– Грифель, – произнес крыс медленно, словно пробуя на язык.

– Гриф. Зови меня Гриф.

Ластик задумался.

– Буду звать Риф.

– Почему Риф?

Крыс вздохнул.

– Ты опять за свое, человек? Если продолжишь любой ерунде подбирать объяснение, перемир тебя не впустит. Как тебе вообще удалось в него прыгнуть? Из-под кровати – на крышу…

– Понятия не имею.

– Вот и не имей! А то еще спугнешь…

– Кого?

– Не знаю. То неведомое, что сжалилось над тобой.

– Что теперь, вообще вопросы не задавать? Как тогда узнаю, что такое перемир и… как же она сказала… даймен! И вообще, ты должен был помереть! Куда делись твои раны?!

– Думаю, туда же, куда и рана той рыжей. Ветеринар сказал, она пока не сможет ходить, так? Тем не менее, у тебя дома уже смогла, пусть и не без помощи, дойти до миски и обратно. А утром… Ты замечал, чтобы хромала?

– Нет. Показала шрам, и все. Я вообще забыл, что у нее рана.

– Целитель…

– Что?

– Твой дар. У каждого в перемире есть необычные способности, самые разные, однако всегда есть предрасположенность к чему-то.

– Я что, могу исцелять?

– Как видишь, – сказал Ластик и повернулся ко мне боком, где недавно кровоточило вскрытое мясо, а теперь ровная шерсть. После чего продолжил: – Исцелять можешь, но не можешь этим управлять. Ты человек, пусть и в кошачьей шкуре. Человечье восприятие мешает проявляться талантам, брать их под контроль. Ты вообще не должен был касаться перемира. Реальность к этому строга. Она следит, чтобы мир и перемир не пересекались. Но тебе помогли. Подтолкнули туда, куда сам бы ты не попал. И теперь ты… уи-уи-уи-и-и-и…

Речь Ластика сменилась крысиным писком, я спросил, в чем дело, но вопрос прозвучал лишь в голове, а пасть выдала:

– Мяу?

Мы умолкли.

Оказалось, к бакам подкрались дети, мальчик и девочка. Даже успели заглянуть под баки, но их окликнула мама:

– Таня! Андрей! А ну прочь от мусора!

– Ма, тут клыса! – крикнула Таня.

– И котя! – добавил Андрей.

– Ко меня, сказала! Живо!

Дети побежали к матери.

– Заразу еще подцепите, негодники…

– Ну ма!..

Голоса удалились, и способность говорить к нам вернулась.

– Значит, мы не можем разговаривать, когда рядом люди, – сделал я вывод.

– Когда люди могут услышать, – уточняет Ластик. – Я же говорил, реальность следит, чтобы люди не знали про перемир. Нам даже делать ничего не нужно, чтобы скрывать от людей наши способности. Мы просто не сможем эти способности применить, если нас видят или слышат люди.

– Вообще никак?

– Ну… Ладно, бывает иногда. Редко. По мелочи.

– И к чему это приводит?

Я впервые услышал, как Ластик улыбнулся.

– К тому, что некоторые видео в интернете набирают просмотры!

Мне тоже стало весело. Мы тихо посмеялись, а затем попросил:

– Ластик, научи меня!

– Чему?

– Всему! Ты знаешь много, а я… Я совсем сбит с толку. Человеческая жизнь под откос, на меня там идет охота. А тут еще превратили в кота, и человеком снова не стать без магического ошейника. А ошейник у главаря тех, кто меня ищет. А та, кто может сделать новый, – сбежала! И я еле ноги унес… Вернее, лапы. Черт, как много всего и сразу!

– Мне жаль, человек. Но чем тебе поможет уличная крыса?

– Расскажи, что такое перемир! Объясни, как тут жить, Ластик! А я буду тебя защищать! Боец я, конечно, так себе, но уже успел задать трепку банде вооруженных людей. Справлюсь! Никто больше не посмеет тебя изувечить! Кстати, а кто… причинил тебе те ужасные раны?

Крыс отвернул мордочку.

– Долгая история…

Затем после некоторого раздумья черные бусинки снова посмотрели на меня.

– Ты спас мне жизнь, нельзя не признать. Что ж, может, это знак. Может, я еще нужен для чего-то под этим небом… Будь по-твоему!

Глава 06. Перемир

К бакам подъехала «газель». Водитель что-то выкинул из кузова, а когда вернулся в кабину, мы с Ластиком вылезли из-под бака. Крыс прыгнул на заднюю фару, коготки заскрежетали по борту, серая тушка, а затем и хвост втянулись под брезентовый занавес. Мои лапы подбросили меня сразу к краю борта, зато с брезентом пришлось пободаться, прежде чем он впустил.

«Газель» зарычала, тронулась.

– И куда едем? – спросил я.

– Без разницы, – отвечает крыс, – нужен простор, но без посторонних глаз. Этот кузов сгодится. И нет никого, и места хватает.

– Для чего?

– Научить тебя ходить через перемир.

Нас качает на поворотах, но вот машина выбралась из дворов на оживленную улицу, поехала прямо. Гляжу из-за края брезента на суету вечернего города. Идут с работы люди, урчат и сигналят автомобили, автобусы, в тенях позолоченного сумрака зажигаются вывески. Ноздри поймали уксусный запах шашлычной, в горло потекла слюна.

– Так что такое перемир? – спросил я.

Ластик забрался на пирамиду деревянных ящиков и картонных коробок. Смотрит на меня с вершины этой горы.

– Все, что скрыто от людских глаз и ушей, это перемир.

Я оглядел металлический каркас и брезентовые стены нашего убежища на колесах, ящики и коробки. Нос сообщает, что еды в них нет.

– Этот кузов – тоже часть перемира?

– Да. Но как только сюда заглянет водитель или кто-то еще из людей…

Крыс замолчал, давая мне возможность закончить. Что я и сделал:

– …быть перемиром кузов перестанет.

После чего запрыгнул на ящик, вскарабкался по коробкам к учителю, тот смотрит вниз, в темный угол ближе к кабине. Я вгляделся, полумрак открыл мне… деревянную бочку. Маленькую, как табуретка. На дощатом пузе нарисована веселая глазастая пчела. Я спустился, обнюхал… Пустая. Если там и был мед, то эти времена давно прошли. А вот крышка пахнет человеком. Причем не самой благородной его частью. Похоже, бочку и впрямь использовали вместо табурета.

Я вернулся к Ластику, с досадой констатировал:

– Еды нет.

– Вот и хорошо, – говорит крыс, – на голодный желудок лучше доходит.

Я хотел пошутить, мол, голодный желудок намекает, что я сейчас разговариваю с потенциальной едой, но сдержался.

Ластик забрался мне на спину.

– Ты чего, Ласт?! – поперло из меня возмущение. – Я что, похож на лошадь?

– Есть хочешь?

– Хочу.

– Тогда не перечь. Надо. А теперь слушай внимательно…

Говорил он, как всегда, в своей манере, тихо, вкрадчиво, как дедушка на лавочке, но с таким обнаглевшим спокойствием, словно уверен: возражений не будет. Коготки вцепились мне в шею и спину, крыс устроился между лопатками, как в седле. А внушает он, что я должен разбежаться и выпрыгнуть из машины.

– Смерти моей хочешь?!

– Дождись, когда встанем на светофоре, если тебе так спокойнее. Но надо именно с разбега! В то место, где мы залезли, видишь, угол брезента болтается? Вот прям мордой в него, как пушечный снаряд, но самое главное… Главное – в этот момент закрой глаза и прижми уши к голове. Ты не должен видеть и слышать, куда прыгаешь! Понял?

Как назло «газель» начала замедляться, даже времени поспорить или хотя бы морально подготовиться не дают!

– Знаешь, что-то жрать уже расхотелось…

– Вперед! – скомандовал крыс.

Благо, хоть ругаться не запретил, и, когда машина затормозила, я влетел в брезентовую преграду с диким мявом. Туловище и лапы ждут удар об асфальт или капот другой машины… Нет, о лобовое стекло!

Только почему вдруг стало тихо?

Я открыл глаза, обнаружил, что стекло вовсе не автомобильное. Подо мной белая гладкая поверхность. Рядом торчит в горшке кактус. За окном высота этажей десять, внутренний двор какого-то элитного микрорайона, его обступили цветастые новостройки.

Мы на чьей-то кухне.

– Говори шепотом, – предупредил крыс очень тихо и слез с моей спины. – Если хозяева услышат, опять начнем пищать и мяукать. Это в лучшем случае…

Я хотел спросить, что в худшем, но внимание поглотил стол.

Он накрыт яркой праздничной скатертью, торчат бокалы, бутылка шампанского, ваза с фруктами и виноградом, торт, стопка блинов, майонезная гора салата в миске, какая-то запеченная на противне птица, явно не курица, слишком уж большая. Может, гусь или индейка…

Я чуть не поперхнулся слюной, лапы стали легкими, как перышки, и вот уже переставляю их между блюдами.

– Стой! – прошипел Ластик.

Но я отдался гастрономической оргии. Надкусываю все подряд, морда разукрасилась кремом и майонезом, особого приема удостоена птица. Обхожу противень со всех сторон, откусываю от крыла, от бедра, от груди и шеи.

– Риф, прекрати! – пытается вразумить Ластик.

– Зафем? – промямлил я с куском птичьего мяса в зубах.

– Нельзя брать у людей в открытую!

Крыс перебрался на стол, но к еде равнодушен. Не понимаю, чего медлит? Боится, что застукают хозяева? Тем более надо успевать! Спасаться от швабры – это потом. Решаем проблемы по мере поступления, а в данный момент проблема – голод.

Хвостом я задел бокал, тот полетел со стола.

Вдребезги!

Мы быстро оказались на полу, инстинкт велит забиться в какую-нибудь щель, но холодильник, плита, шкафчики, – все плотно прижато друг к другу, не пролезть, и страх погнал в коридор, вышвырнул в…

Гостиную.

На диване дремлет хозяйка. Женщина лет пятидесяти, в фартуке. На животе пригрелся пульт от телевизора, на экране мелькают картинки, но звука нет. Наверное, мадам устала хлопотать с готовкой, даже звон битой посуды мимо ушей…

Звонок в дверь!

Мы с Ластиком нырнули под комод. Лишь после второго звонка по ковру зашуршали тапки.

– Бегу-бегу!

Из-под комода хорошо виден коридор. Сейчас женщина пойдет мимо кухни, повернет туда голову, ужаснется…

Но ужаснуться пришлось мне.

Хозяйка заглянула на кухню. На губах возникла улыбка, женщина кивнула, словно убедилась, что все в порядке, и прильнула к дверному глазку. А вот у меня в тот же миг поплыло в глазах, к горлу подступила тошнота. Ощущение, словно из туловища в районе живота вырвали кусок мяса, там образовалась какая-то пустота. Волна слабости вынудила лечь набок.

Тем временем в коридоре щелкнул замок.

– Какие люди, без охраны! – воскликнула хозяйка.

– Привет, именница!

– Танечка, с днем рождения!

Гость и гостья переступили порог, квартира наполнилась звонкими голосами, вешалки принимают на хранение одежду, а я… лежу и пытаюсь понять, что со мной. Крыс поставил мне на брюхо передние лапки.

– Говорил же…

Хотелось спросить, какого черта, но сил нет даже на это. Хозяйка провела супружескую пару в гостиную, из разговоров ясно, что ждут еще кого-то, за стол еще рано. Женщины стали обсуждать растения на подоконнике, хозяйка хвастается экзотическим сортом цветов, а мужчина вышел покурить на балкон.

Мы поймали момент, страх кольнул дозой допинга, и я, превозмогая слабость, метнулся за Ластиком в коридор, а затем на кухню.

– Здесь прятаться негде, – шепчет крыс, – но дверь в ванную приоткрыта. Нам туда…

– Погоди.

Пол чистый, никаких осколков от бокала. Прыжок на подоконник, к уже знакомому кактусу, и я развернулся к столу. Там полный порядок. Птица, которую я рвал со всех боков, теперь – будто только из духовки. Башенка блинов ровная. Торт в целости и сохранности, салат тоже…

И главное, я опять голодный! Даже сильнее, чем когда увидел сей натюрморт в первый раз.

– Риф, надо смываться! – торопит Ластик шепотом.

– Куда?

– Спускайся!

Я послушался, и крыс снова залез мне на спину.

– А без этого никак? – спросил я.

– Иначе не протащить через перемир. Я уйду, а ты останешься.

– Ладно… Что делать?

– Выгляни за угол, убедись, что нас не видят, и пулей в ванную. С закрытыми глазами, как в прошлый раз. Понял? До двери можешь смотреть, а через дверь – с закрытыми!

Но я не успел даже выглянуть за угол: в прихожей снова звонок. Я ощутил движение воздуха, хозяйка промелькнула мимо кухни. Крысиные когти вцепились мне в спину, как клещи, но возмутиться вслух нельзя. Слежу из-за дверного косяка, женщина отпирает замок.

– А вот и мы! – сказала за порогом старушка.

На руках держит маленькую девочку, годика три, не больше.

– Тя-тя! – воскликнула мелкая.

Хозяйка чуть не растаяла.

– Ути, кто у нас тут…

Взяла девочку на руки, а я, проверив, что из гостиной нет свидетелей, скользнул к полумраку за приоткрытой дверью ванной. Хозяйка к нам спиной, бабка никак не налюбуется девчушкой. А вот последняя уложила голову на плечо женщины, сунула палец в рот…

И увидела меня.

Я закрыл глаза, лапы бросили тело за дверь.

Морда врезалась в мягкое, меня отпружинило, когти вцепились тоже в мягкое, я открыл глаза.

Диван.

Откуда в ванной диван? Я ожидал попасть в царство кафеля и керамики. Но никакая это не ванная…

И вообще не та квартира.

На широком сером диване распластался и дрыхнет лысый мужик с недельной щетиной. От него разносится перегар. Храп такой, что тараканы, наверное, массово вешаются. А этих усатых здесь, судя по всему, в избытке. Холостяцкая берлога хронического алкоголика. Бардак эпичный!

Ластик спрыгнул с моего горба мужику на грудь. Тот не шелохнулся, храпит как трактор.

– Можно не шептаться, – говорит в полный голос, – баяном не разбудишь.

– Мы сбежали?

– Как видишь.

– Но нас заметила девочка…

– Мелкая совсем. Про логику и здравый смысл пока не в курсе. Скорее всего, нас вообще забудет. Если уже не забыла… Маленьких детей перемир не боится. И пьяниц тоже. Но только если пьяный в стельку. Такой спишет любую дичь на зеленого змия. А на утро и вовсе не вспомнит. Та же история с наркоманами и шизофрениками.

– Да уж, обрадовал… Либо сопливые карапузы, либо маргиналы. Вот и все кандидаты в друзья.

– Не сгущай краски. Ты забываешь о коренных перемирцах. Вроде меня.

– Или той рыжей, которая меня спасла. С ней я не отказался бы подружиться… А еще с этой колбаской.

Это я произнес уже на кухне, забравшись на стол. Кроме почти пустой бутылки водки, здесь полным-полно закуски. Копченая колбаса, сыр, хлеб, вскрытая банка красной икры, нарезанная колечками селедка…

Поддаться бы зову желудка, но свежа память о пустоте, которая откусила от моего брюха кусок такой же сочный, как и пиршество, что я устроил в прежней квартире.

Ластик без колебаний зарылся носом в банку с икрой.

– Налегай, – доносится оттуда, – теперь можно. Хоть все подчистую.

Я исполнил волю сэнсэя незамедлительно!

Однако после первого же кружочка колбасы начало зудеть любопытство.

– А что было не так в прошлый раз? – спросил я в промежутке между чавканьем.

Ластик вертит в лапках оранжевую жемчужину икринки. Смотрит в нее, как гадалка в шар предсказаний.

– У людей надо брать столько, чтобы не заметили пропажу. А если заметили, то смогли найти здравое, с их точки зрения, объяснение. Иначе… перемир возвращает все, как было. Ему проще отмотать назад, чем терпеть боль.

– Боль?

– Когда человек ищет объяснение, перемиру больно. Для него логика – как сверло дантиста. Чем быстрее находится объяснение, тем лучше. Не имеет значения, верно ли объяснение на самом деле, главное – человек в него поверил, успокоился, прекратил «сверлить». Но если объяснение найти не удается, человек паникует, злится, дрель набирает обороты, проникает глубже, в десну, в нерв…

– Не продолжай! – взмолился я.

У меня шерсть дыбом от таких сравнений, я почесал нижнюю челюсть о край деревянной разделочной доски. Меня к стоматологу не загонишь и пистолетом. В горящий дом зайти проще…

– Я уже понял, – заверяю, – для перемира логика – это сверло… Сверлогика!

– Подмечено метко, – оценил Ластик, кивнув. Затем продолжил: – В общем, когда здравый смысл буксует, искрит, дымится от того, что за гранью понимания, перемиру приходится несладко. Ты еще легко отделался. Вот если бы женщина заглянула на кухню, когда мы были на столе…

– То что?

– Объяснить, как у нее дома оказались кот и крыса, она вряд ли бы смогла. Поэтому нас бы не увидела. Мы бы исчезли.

У меня внутри похолодело.

– Куда?

– Куда угодно. Нас бы вышвырнуло через перемир. Но ты еще не умеешь прыгать куда-то конкретно, запросто мог бы оказаться, например, замурованным в скале. Или на дне океана. Да хоть в космосе!

– Ого!.. Так значит… перемир взял из меня то, что я съел, и… починил еду?

– Верно. Еще и бокал склеил.

– Слушай… А если бы у женщины были дети?

– Тогда у тебя был бы шанс набить пузо без последствий. Хотя подставил бы ни в чем не повинных деток, но версию, что кухню разорили они, мозг дамочки вполне бы усвоил. Правда, озадачились бы мозги детей. Они ведь точно знали бы, что не при делах. Но если дети были бы еще не смышленые, как та девочка…

– Или мать подстроила, чтобы свалить на детей и наказать…

– Ну, это очень уж специфический случай. Чтобы дети пришли к такому выводу, подобное должно быть в семье нормой. Где ты видел таких матерей?

На несколько секунд у меня перехватило дыхание, начал подергиваться хвост. Губы скривились, удерживаю желание зарычать.

– Я с такой рос.

Даже аппетит пропал. Я отвернулся к окну, там синее небо впитывает, как губка, апельсиновые остатки вечера. В углу мурлычет холодильник. Моргает зелеными глазами двоеточие между часами и минутами на табло электронных часов. Кажется, время свернулось калачом, задремало, но на самом деле продолжает шаг за шагом красться, прячась в тенях, как я теперь вынужден прятаться от людей.

Я помню, мать сейчас в плену Седого. Жанна тоже. И одна часть меня злорадствует, так им и надо, столько крови мне попортили… Но другая часть пытается меня завиноватить, мол, они же не чужие, с ними есть и хорошие моменты, остальным на меня вообще плевать… Но в любом случае необходимо наведаться к Седому: у него ошейник, способный вернуть мне человеческий облик.

А еще… очень хотелось бы сделать то, что запретила моя рыжеволосая спасительница.

Найти ее.

Но сперва нужно научиться прыгать через перемир.

Я не стал тянуть себя за хвост и спросил:

– Так как же прыгать через перемир туда, куда мне хочется?

Ластик, прожевав кусочек сыра, ответил:

– Нужно ясно вообразить место, куда хочешь прыгнуть.

– И все?

– Погоди… Звучит вроде бы просто, но на деле… Ты пробовал хоть раз представить что-то с детальной точностью?

Я задумался.

Такое бывает разве что во сне. Отличить сон от реальности и впрямь трудно, пока не проснешься. Однако картинками, что сменяют друг друга в сновидениях, крайне редко удается управлять, чередуются спонтанно, без сюжета. А вот чтобы наяву – закрыть глаза и представить, как в жизни…

– Ну-у-у… Если честно, не помню. Может, и пробовал, но…

– Именно, что но! Пошли.

– Куда?

Ластик спрыгнул на пол, оглянулся с порога кухни.

– Учиться.

Глава 07. Даймен

Это оказалось проще, чем я ожидал.

Но проще – не значит легче.

Нужно было лишь повторить сотню неудачных попыток под присмотром мастера. Неумело, грубо, но с упрямством осла. До первой удачи. Зато потом – как по маслу. То же, что с велосипедом: падаешь, падаешь, падаешь, но вот, наконец, поймал равновесие… и жизнь разделилась на «до» и «после». Теперь навык с тобой до самой смерти.

Однако наличие мастера сильно ускорило процесс. Если бы не Ластик, я бы плюнул на все с трех-четырех провалов. Но когда пинают под зад (в моем случае – кусают за ухо), висят над душой, не дают покоя… Честно сказать, мой учитель из крысиного племени здорово рисковал. Когда я уже потерял счет количеству запоротых прыжков через этот проклятый перемир, вся моя ненависть была направлена на мелкого лысохвоста, который никак не отставал.

«Еще раз».

«Да ты издеваешься! Видишь, не получается, я безнадежен!»

«Я сказал, еще!»

«Кажется, я понял, за что тебя вспороли…»

Но Ласт был неумолим. Даже Ластиком его называть теперь как-то неудобно. А ведь казался робким тихоней, когда я нашел его под баками. Разительные перемены, однако. Спокойный и твердый учитель Сплинтер, не иначе. А я тупил как черепашка, из которой никак не получался ниндзя.

Я и не думал, что попытка номер черт знает какой увенчается успехом. Сделал, как говорится, на расслабоне. Просто устал, а отдохнуть не давали. Потому мысленно махнул рукой (вернее, лапой) и прыгнул, мягко выражаясь, «на отцепись». Лишь бы как бы.

И вдруг – оказался именно там, где и задумывал!

Скверик во внутреннем дворе какой-то муниципальной организации. Ажурная решетка ограды, увитая плющом. За ней шумит улица. Пара скамеек в тени деревьев…

И фонтан у стены.

Полукруг его бассейна выложен плитами с отделкой под старину, вода льется параллельными лучиками из каменной руки. Точнее, из каменных часов, которые рука держит. Она торчит из стены, а часы в ладони складные, как раковина устрицы, такие носили на цепочках лет сто назад. «Раковина» раскрыта, ключик бьет из циферблата, кисть сверкает огибающими ее ручейками, бассейн наполняется пеной, а мои уши – уютным журчанием.

Время утекает сквозь пальцы.

Странно, что мне удалось прыгнуть именно сюда. Я ведь был здесь единственный раз в жизни. Мы с Маришкой ели тут черешню… Это было задолго до Жанны. Так давно, что меня накрыло светлой тоской. Хорошо, что сейчас раннее утро, скверик пуст, прятаться не нужно.

– Отличный маякорь, – сказал Ласт. – Приметный.

– Ты о чем?

– О фонтане.

– А почему он… – Я осекся, а затем уточнил: – Как ты его назвал?

– Маякорь, – повторил крыс.

– Что это?

Он снова залез мне на спину.

– Сейчас покажу. Теперь порулю я, позволишь? Не думай ни о чем. Вперед!

Я запрыгнул на спинку скамейки, пробежал по ней, как по канату, до края и сиганул вниз головой в урну – в черное брюхо мусорного пакета. Вполне себе дыра в неизвестность.

Сперва не понял, где очутился. Но оглядевшись, узнал… кузов «газели», откуда начались наши с Ластом мистические прыжки! Мы на вершине знакомой мне пирамиды из коробок и ящиков. Раньше мы не возвращались в места, откуда исчезали. Этот случай первый.

Ласт подполз к краю коробки, на которой мы находимся.

– Видишь бочку?

Смотрит в угол кузова, там, в тени, притаился бочонок, я сразу узнал. Нарисованная на деревянном пузе пчела все так же таращится веселыми глазищами.

– Это маякорь, – говорит Ласт, – благодаря нему я и смог вернуть нас сюда.

Он повернулся ко мне и продолжил:

– Маякорь – это что-то необычное. Предмет или деталь окружения. Что легко запомнить и вспомнить. Желательно, чтобы это было что-то уникальное. Такое, что больше нигде не встретишь. Только там, куда хочешь прыгнуть. Такой маякорь – гарантия удачного прыжка.

Я призадумался.

– А если в моей квартире, например, нет ничего примечательного, но помню все вещи, где что расставлено?

– Тогда будь готов к тому, – отвечает Ласт, – что тебя может забросить в любую другую квартиру с похожим интерьером.

Он снова забрался мне на спину.

– А теперь, Риф, верни нас в тот скверик.

И я вернул. Это действительно оказалось очень просто. Каменная рука с часами, а за ней и все остальное всплыло перед внутренним взором само, стоило лишь закрыть глаза в полете с вершины коробочной пирамиды. Даже не помню, в какую сторону прыгнул. Куда-то наугад. И бултыхнулся прямиком в фонтан!

В сквере по-прежнему никого. Если не считать мокрого кота и мокрой крысы. Но мы быстро обсохли на утреннем солнышке. Даже очень быстро.

А затем я совершал прыжки в самые разные уголки города. В том числе, в какие-то квартиры. Ласт настоял, что нужно закрепить это ощущение. Он по-прежнему страхует, сидя на моей спине, но теперь нашими перемещениями дирижирую только я. Иногда успешно, иногда не очень. Но откровенных промахов больше нет. Тело запомнило, как должно себя чувствовать, когда прыгаешь туда, куда надо.

Нас занесло в торговый центр. Я часто бывал здесь. В это время он еще закрыт, коридоры пустые, нарваться на чужие взгляды не опасаюсь.

– Не самое безопасное место, – сказал Ласт.

– Еще рано, – заверил я, – тут сейчас ни души.

– Нас видят камеры.

Не успел я поднять морду, как ощутил… Не знаю, как описать, длилось долю секунды. Больше всего похоже на порыв ветра. Хотя откуда ветер внутри запертого торгового центра? Тем не менее, нас «сдуло» куда-то во тьму, а спустя миг я вновь могу видеть, и у меня шерсть дыбом.

Мое звериное нутро сообщило, что мы оказались там, где ни люди, ни коты, ни прочие живые находиться не должны. Под нами зыбкая каменистая земля, вокруг железные стены с шипами, и мы в тени этих стен. Вокруг гудит и дрожит. Мы внутри какого-то механизма, и он движется, вращается, еще чуть-чуть – и земля, в которой вязнут лапы, окажется над нами, похоронит заживо.

Но еще пару секунд над головой будет чистое небо, умное кошачье тело поняло раньше, чем мозг, рвануло к стене. Крыс вцепился мне в горб, как капкан, меня пружиной подбросило, я пролез между железными шипами…

Все случилось так быстро! Будь я человеком, даже понять бы ничего не успел.

Опасность все еще рядом, но уже не грозит. Наблюдаем ее очень близко, но со стороны.

Перед нами вращается гигантское колесо, похожее на чертово. Только гораздо быстрее, а вместо кабинок для туристов – ковши, как у экскаваторов, но здесь каждый ковш размером с сам экскаватор! И вся эта громада крутится, будто циркулярная пила, а мы смотрим, сидя на кожухе механизма, он приводит стального монстра в движение. Колесо «пилит» склон кратера. Такая яма, наверное, видна из космоса, как кратеры на Луне. Она, кстати, хоть уже утро, еще висит в небе бледным полукольцом. Ковши всплывают из тени над нами, будто горы, их обдает желтым блеском утреннего света, и они ныряют обратно во тьму, обрушивая землю на конвейер, тот уносит ее в центр кратера, к голове-кабине на гусеницах.

Машина и кратер вместе напоминают циферблат космических часов. Кабина в центре медленно поворачивает «стрелку» конвейера, пока на конце этой «стрелки» чавкает жадное колесо с ковшами.

– Это самая большая горнодобывающая машина в мире, – сказал Ласт.

Он уже слез с меня, сидит рядом, острая мордочка задрана вверх.

– Впечатляет! – признался я.

– Извини, я промахнулся. Спасибо, что вытащил! Мы должны были сразу оказаться здесь, рядом с колесом, а не в ковше. Обычно попадаю. Но раньше никого с собой не приводил. Твои мысли привнесли небольшие помехи.

– Так это ты перенес нас?

– Пришлось. Я прыгаю сюда, когда есть угроза, но нет времени на раздумья. Это мое… укромное место. Оно вспоминается быстрее прочих, на рефлексе.

– А что нам грозило в торговом центре?

– Ты разве не почуял? Перемир выбросил нас.

– Ветер?

– Да. Никакого ветра, конечно, не было, но ощущается именно так. Скорее всего, охранник засек по камерам. Увидел крысу верхом на коте, и его убогий мозг не смог найти объяснение. Теперь будет думать, что померещилось. Благо, перемир вышвырнул нас почти сразу. А швырнуть может куда угодно. На дно океана, в скалу, под поезд… Если не поймать момент, рискуешь улететь в один конец.

До меня лишь сейчас дошло, что слышу его речь отчетливо. А ведь не должен. Мы на гигантской машине, грохочет оркестр моторов, камни рвутся, тонны породы обрушиваются на конвейер. Я не должен слышать даже свой голос. Гул исполинского агрегата пробирает до дрожи, но желание закрыть уши не вызывает. И не мешает слышать спокойный голос Ласта. Как будто мы под невидимым куполом.

– Машина и впрямь заглушает другие звуки, – говорит крыс, – но я огородил нас от шума.

– Ты еще и мысли читать умеешь?

– Бывает… Здесь я умею всякое, от случая к случаю. Видишь ли, это место – мой даймен. Наверное, один из самых сильных.

Даймен… Где-то я уже слышал это слово…

Ах, ну да! На крыше. Его употребила смуглая азиатка, после того как от нее ускользнула в перемир моя рыжая спасительница. А потом я и сам едва унес лапы. Не в перемир, а так, по старинке. И как только сбежал, ума не приложу!

Крысиный хвост изогнулся полукольцом в развороте, серая усатая стрелка мордочки теперь обращена ко мне.

– Даймен, – заговорил Ласт, – это место, с которым тебя связывают светлые воспоминания. Где с тобой произошло что-то хорошее. Такое место делает сильнее.

– В каком смысле… сильнее?

– Людям дает только душевный подъем, а вот нам, детям перемира… В даймене можно стать сильнее буквально. Можно стать быстрее, ловчее. Летать, проходить сквозь стены, поджигать взглядом, что угодно… Часто и не знаешь, на что способен в даймене. На каждого его место действует по-своему.

– Прям какая-то магия.

– Верно… Да ты и сам успел поколдовать в своем даймене.

– Я?

– Тот скверик, куда ты сделал первый прыжок сам… твой даймен. Забыл, как быстро мы обсохли после фонтана?

Я задумался.

– Да, тоже показалось, что быстро. Но я думал, солнце…

– Было раннее утро, солнце еще толком не грело. А мы были мокрые насквозь. Но ты хотел, чтобы мы высохли, и даймен тебя услышал… Вот только все эти чудеса можешь совершать, пока ты в даймене. Стоит его покинуть, и…

– Понял.

– Надеюсь. Важно, чтобы ты усвоил. Если тебя припечет с кем-нибудь подраться, лучший способ победить – заманить противника в свой даймен. И уж точно никогда – слышишь, никогда! – не дерись с врагом в его месте. Это может стоить тебе жизни.

– А как узнать чужой даймен?

– В том-то и дело… У нас не принято рассказывать о дайменах друг друга. Каждый старается держать свои места в секрете. Но ты меня спас. Так что знать один мой даймен заслуживаешь. Да и я теперь знаю твой.

Мы помолчали, глядя на хоровод ковшей, после чего я сделал вслух вывод:

– Да уж… Думал, попал в райскую жизнь, а выходит, и в раю есть ловушки, которые надо избегать.

– Ловушек у нас хватает. Можно, например, попасть в перешторм.

– А это что?

– Такое перемирное явление. Никто не знает, из-за чего оно случается, но известно, что жертвами перешторма становятся те, у кого очень много дайменов. Этих бедняг начинает неуправляемо швырять из даймена в даймен. И скорость прыжков возрастает. Они становятся столь быстрыми, что угодивший в перешторм начинает быть во всех дайменах одновременно и, в конце концов, в них растворяется. Исчезает бесследно…

С ковшей сыплется земля. Нас каким-то образом облетает стороной, наверное, Ласт тому причина, но кожух вокруг усыпан зернами породы. Те дрожат, пронизанные вибрацией, а в лучах полумрака клубится пылевой туман. И в этом буром дыму над нами проплывает дуга железных ртов, они срыгивают тонны земли куда-то во мглу, сами в ней исчезают, но возникают новые, и гудящий круговорот ртов, повторяясь вновь и вновь, вязнет в вечности, как в смоле. Гляжу зачарованно, и кажется, что это пожирание планеты началось когда-то в древности. Пройдет тысяча лет, человечество сгинет, а колесо ковшей будет так же вращаться во мгле, как небесное тело…

– Как такое место вообще стало твоим дайменом? – спросил я, не в силах оторвать взгляд.

Ласт ответил не сразу:

– По наследству.

Наверное, тоже созерцает. Затем пояснил:

– Отец часто приводил сюда. Это его даймен.

Впитывая этот грандиозный пейзаж, ощущаю, как во мне что-то меняется. Становлюсь… легче, что ли? Дошло, наконец, насколько круто повернулось колесо судьбы. Какую огромную степень свободы я обрел. Теперь могу быть где угодно… Где только смогу вообразить! На фоне этого разрыв с любимой женщиной, отчисление, убийство мажора, жажда мести его папаши, розыск и вообще моя непутевая старая жизнь, – теперь все кажется глупой суетой.

Меня отпустило.

Некая пуповина с прежним мной оборвалась, и стало спокойно… Будто заново родился. Даже не я, а кто-то другой в моем теле.

– Значит, – говорю, – теперь знаю, где тебя искать.

– Да, – подтверждает Ласт, не отвлекаясь от колеса, – я навещаю это место время от времени.

– Не против, если отлучусь кое-куда?

Крыс и бровью не повел. Вернее, усом.

– Конечно.

И я исчез.

Чтобы появиться в другом месте.

Тот, кто родился вместо меня, понял, что не нужно даже куда-то прыгать. Достаточно просто закрыть глаза.

Не уверен, что удастся очутиться именно там, куда задумал. Точнее, стало плевать, там я окажусь или нет. Если там – хорошо. Если нет… Что ж, может, «не там» окажется куда более интересным.

Но я появился там.

Что-то шепнуло, что я не ошибся. Маякорем этого маршрута стал ремешок дедовых часов, из которых рыжая незнакомка сделала мне ошейник. Я воскресил в памяти царапины, потертости, каждую деталь… И образ дорогой мне вещицы привел, куда нужно.

В логово Седого.

Потому что память, помимо всего прочего, хранит и то, что у него в плену моя мать и моя бывшая девушка. Им грозит жестокая расправа. Вряд ли Седой смирится, что убийца его отпрыска ушел от наказания. Не могу похвастаться тем, что душа горит за жизни этих женщин. Но и сказать, что они мне безразличны, тоже было бы далеко от истины. Они мое какое-никакое, а все-таки прошлое. В конце концов, угодили в передрягу из-за меня.

Нужно просто вернуть долг, не больше и не меньше.

Да и… кого я обманываю! Сердце – дурацкий мешок, родных и близких из него просто так не вытряхнешь, даже если те причинили боль.

Но кое в чем я все же ошибся. Еще как!

Я думал, это будет квест на скрытность, где предстоит проскальзывать мимо здоровенных вооруженных секьюрити в пиджаках, обходить зоркие зрачки видеокамер, прятаться под мебелью, воровать ключи, преодолевая одну дверь за другой на пути к тому самому подвалу, которым так стращал Седой…

Чего я не ждал, так это того, что перемир доставит к конечной цели сразу.

Ремешок, который я так старательно собрал из кусочков в голове, – прямо перед моим кошачьим носом! Притаился, как в пещере, в кармане черного пальто, что валяется на ковре, рядом с двуспальной кроватью.

Я тут же схватил ремешок зубами.

Вокруг раскидана и другая одежда, не только мужская. Лифчик, трусики… Рядом со мной – опрокинутая бутылка из темного стекла, ноздри обжигает винный запах.

Ритмичный скрип.

Женские стоны. И вовсе не от боли…

Тело Седого в старческих пигментных пятнах и родинках распласталось на облаке постельного белья. Лицо оседлала Жанна. Спина и ягодицы, изгибаясь, движутся вперед-назад, соски подпрыгивают, глаза закрыты. Красные когти отводят локон с мокрого лба. Закусив губу, подвывает сладко.

А напротив нее скачет вверх-вниз вторая, гораздо старше. Не сдерживается, орет как дикое животное. Вся сверкает от капель, даже края чулок пропитались.

Ее тоже знаю.

Хотел бы не знать. Голова загудела, словно вознамерилась экстренно взорваться, избавиться от мерзкого знания…

Я отвернулся.

Нужно как-то действовать, но меня переклинило. Не могу пошевелиться. Взгляд уперся в этикетку на бутылке вина, там нарисован черно-оранжевый пляж: тени пальм, скал, чаек, и все на фоне заката… Смотрю на это, а череп стиснут с двух сторон тошнотворными криками вперемешку со смехом. Челюсти прокусили ремешок, по нему течет слюна, но разжать не могу, как не смог бы разжать рулон медицинской марли, если бы меня оперировали без наркоза.

В ушах зазвенело.

Я прижал их лапами к голове, зажмурился.

Меня подхватила, закружила вязкая и душная невесомость. Я отдался ей целиком, лишь бы больше не слышать то, что слышал, не помнить, что видел. Темнота постепенно наполняется прохладной, начинает ощущаться простор. Челюсти наконец-то разжались. Уже не кручусь, а лечу в каком-то направлении…

Вниз!

Перед глазами возник мокрый песок, пористый, как поверхность свежего кекса, блестит изюм камушков. И в это песочное тесто упираются мои – человеческие! – ладони. Пальцы и колени утонули в зернистом холодке, уши затопил шум моря.

Меня, наконец, вырвало.

Я сплюнул, а потом услышал рокот прибоя. Нахлынуло белое полотно пены, унесло рвотные массы куда-то под ноги, дальше на берег, меня наполнил свежий воздух и шипение лопающихся пузырьков…

И мне вдруг стало легко.

Больше не испытываю к тем двум женщинам ни любви, ни ненависти. В конце концов, они живы, никого спасать не нужно. И чувствуют себя очень даже хорошо. Что ж… Подобное нашло подобное. Все довольны, а обо мне пусть забудут. Теперь эти люди мне чужие. И вообще не интересны.

Голый, я поднялся с колен.

Слева вдалеке торчит семейка пальм, за ними мощный утес, выщербленные зубья рифов, все выкрашено огненными красками заката, где-то мерцают радостные кличи морских птиц. Понятия не имею, что это за пляж, в какой стране, да это и не имеет значения.

Спина распрямилась, руки в стороны. Бриз облизывает тело, закрываю глаза, отдаюсь единению с этими потоками, чувствую всей кожей, каждым волоском. Затем привстаю на цыпочки и медленно… падаю ничком.

А приземляюсь уже на лапы.

Глава 08. Жизнь без забот

Есть мнение, что человеком движут три базовых инстинкта – еда, размножение и доминантность. Иными словами, деньги, секс и выпендреж. Именно ради утоления этих трех потребностей мы пашем на работе, ввязываемся в авантюры, изобретаем, строим, воруем и так далее.

Видимо, мне придется выдумать четвертую. Первые три перемир насытил уже через неделю.

Для меня теперь открыты миллиарды квартир. Почти в каждой есть пища. И пока хозяев нет дома, я там – царь и бог! Только стараюсь избегать чересчур богатые жилища (видеокамеры, сигнализации) и чересчур бедные. В последних сложно стащить что-либо так, чтобы осталось незамеченным. Да и стыдно объедать и без того недоедающих.

Главное, не взять лишнего, навести за собой порядок, а как только из прихожей донесется скрежет ключа, ворочающего дверной замок, – превратиться в кота и улизнуть через перемир.

С женщинами тоже проблем нет.

Достаточно оказаться вечером или ночью в квартире одинокой домохозяйки, без детей и питомцев. Спрятаться где-нибудь, например, под диваном, и ждать, когда уснет. А потом превратиться в человеческую версию себя и… можно приступать.

Они, конечно, просыпаются, но сонные, растерянные. Пока до мозга дойдет, что происходит, тело от ласк и объятий уже сомлевшее, гормоны пошли в кровь, биохимия берет свое. В этот момент они похожи на кошек: не ломают голову, как так получилось, а отдаются потоку ощущений. А утром что-нибудь придумают. Мало ли, сон эротический. Или домовой. Благо, женщины верят во всякую эзотерику. Хотя кто знает, может, сказки про домовых и возникли когда-то из-за таких, как я.

Разве что похвастаться всем этим не могу. Нельзя.

Превратиться из кота в человека на глазах какой-нибудь красотки не получится. Перемир не позволит. Правда, я думал схитрить. Если та же красотка увидит, как за дверью, к примеру, туалета спрячется кот, а выйдет человек, то ее мозг будет вынужден признать очевидное.

– Не вздумай такое вытворять, – сказал Ласт, когда я поделился с ним этой идеей.

– А что случится?

– Можешь сгореть.

– Как это?

– Исчезнуть без следа. Люди разные бывают. Некоторые настолько… твердые, их мысли как колючая проволока. Перемиру проще стереть тебя из реальности, чем бороться с попытками такого человека объяснить невозможное.

– Ну, женщины более легкомысленные, – успокоил я. Скорее себя, чем чего. – Это уж если нарвусь на пожилого профессора.

– Не рискуй, Риф.

– Согласен, не буду. Но это крайний случай, верно? Могут быть и другие исходы…

– Ну, тебя может просто вышвырнуть через перемир в другое место, как обычно бывает, женщина потеряет сознание, а когда придет в себя, подумает, что померещилось. А может ничего не случится. Она решит, что ты вор или маньяк, проник в ее квартиру и прятался в туалете. Тогда готовься уклоняться от летящей посуды и зажимать уши, будет много крика. Ну, а в самом благоприятном варианте, крайне редко, но все же… Она не удивится и не возмутится. Не станет гадать, откуда ты взялся. Просто улыбнется и предложит кофе. Такой человек создан для перемира.

– Эх, здорово встретить такую. Только не знаю, как научить ее превращаться в кошку.

– Вот именно. Покажешь ворота в рай, а ключи не дашь. Свинство! Уж лучше пусть живет в неведенье.

– Кстати, а почему мы можем творить чудеса только в облике животных? Я пробовал прыгнуть в перемир человеком, не выходит.

– Ну, кто-то умеет. Это приходит с опытом… Но в основном – да, путешествовать через перемир лучше в животном обличии. У зверя или птицы мозг проще. Ни до чего не допытывается. Принимает все как есть. Перемир таких любит. До сих пор не понимаю, как он впустил тебя с этой твоей… э-э, сверлогикой! Ты даже котом умудряешься задавать вопросы. И меня склоняешь к ответам.

Такими беседами мы с Ластом коротали время в моем новом пристанище. На той самой крыше, откуда рыжая ускользнула из лап черной кошки и смуглой азиатки в одном флаконе, а также ее чудовищной рептилии.

Найти это место я сумел далеко не сразу. В качестве маякорей использовал груду металлолома в углу и ругательное словечко на ограждении, но этого оказалось мало. Перемир кидал меня на какие-то другие верхушки, выяснилось, что под небом полным-полно крыш, где хранят строительный мусор и метят парапет неприличной лексикой. Позже вспомнил, азиатка успела поцарапать рыжую кинжалом, на бетоне должна была остаться кровь. Я добавил в череду маякорей засохшие темные кляксы, надеясь, что еще не смыло дождем. Правда, и в этом случае перемир приводил к разлитому маслу, пятнам красной эмали и прочему левому…

А затем я вспомнил кинжал! Азиатка метнула мне вслед, в раскрытую дверь пристройки, клинок вошел в стену над лестницей. Конечно, вполне могло быть, что азиатка за ним вернулась. Или нашел кто-то другой, например, электрик.

Но мне повезло.

Красивая сталь с зубцами торчала там же.

Я перепрятал трофей под какую-то ржавую железяку из кучи металла в углу крыши. Не исключено, что хозяйка вернется-таки за своим имуществом. Отдых здесь чреват повтором нашей встречи, которую могу и не пережить. Не знаю, что они с рыжей не поделили, но азиатка ненавидит ее так сильно, что готова расправиться даже с теми, кто имел с рыжей какое-то дело.

– Не боишься? – спросил Ласт.

– Она бы уже давно вернулась. Наверное, у нее много таких ножей.

– Да пес с ним, с ножом. Она может ждать здесь ту девушку, которая превратила тебя в кота. Ты говорил, тут ее даймен.

– Я тоже…

– Что «тоже?»

– Жду ее.

Крыс не нашел что ответить.

Мы оседлали надстройку, то место, где я чуть больше недели назад впервые увидел черную кошку. Ветерок треплет нашу шерсть. Под нами дверь, крыша, а еще ниже – город, объятый серыми сумерками. Конечно, у нас не самое высокое здание, но отсюда даже самые приметные высотки кажутся крошечными.

Жуем шашлык.

Каждый день учусь протаскивать через перемир что-то, кроме себя самого. Поначалу предметы были маленькие, но амбиции растут, замахиваюсь на все большие габариты, и вот, полчаса назад, очередной рекорд – пронес в зубах шампур с пятью крупными румяными кусками мяса. Еще теплый. С чьей-то свадьбы на даче. Еды и пьяных гостей столько, можно было даже не прятаться…

Шашлык мягкий, сочный, нос купается в ароматах лука и лимона. Ласт умял один кусок, а в меня влезли остальные четыре. Какой же я все-таки проглот! Может, в желудке – тоже перемир, и еда телепортируется куда-то еще?

После обеда мы вылизали лапы, а затем уселись там же, на берегу надстройки, уютно распушив шерсть и прижавшись боками. Мой хвост изогнулся, накрыл спину крыса. Смотрим, как полоска между городом и небом перекрашивается из медового в малиновый…

В какой-то момент Ласт задал вопрос:

– Ты в самом деле хочешь найти ту девушку?

– Да, – ответил я.

Если бы он спросил, зачем, ответить я бы затруднился. В самом деле, зачем? Просто сказать «спасибо»? Вряд ли. Я спас ее, она – меня. Сделка состоялась, никто никому не должен. Наверное, про меня уже забыла. Я лишь одно из тысяч событий в ее, готов спорить, далеко не скучной жизни. Умеет барышня цеплять на хвост приключения. По логике, на фиг я ей сдался. Но это по логике…

Можно, конечно, коротать дни и ночи под девизом «Акуна матата!», как в старом мультике. Жизнь без забот. Но… в чем-то я до сих пор человек. Человеку нужно к чему-то стремиться. К зарплате и прочему выживанию – уже нет, могу хоть сейчас провести вечер на яхте олигарха.

А стремиться надо к тому, что не доступно вот прям сейчас, по щелчку.

Значит, буду искать ту рыженькую.

Просто чтобы искать.

– Карри…

Это прошептал крыс.

Я моргнул, шевельнулись уши, будто перископы, выныривая из мыслей.

– Что?

– Карри, – повторил Ласт громче. – Так ее зовут.

Меня аж подбросило, в следующий миг мы уже нос к носу. Прижавшись к бетону, всматриваюсь в крысиные глазки, как в замочную скважину.

– Ты ее знаешь?!

– Не знать ее трудно, – отвечает Ласт. – В перемире они обе… можно сказать, легенды. Она и та, кто за ней гонится. Ее зовут Блика.

– Почему ты раньше не…

– На тебя и так свалилось много. Тебе нужно было освоиться, пожить спокойно. А не бежать по следу неприятностей. Которые будут точно, если ввяжешься в разборки тех двух женщин.

– Из-за чего они враждуют?

– Никто толком не знает. Карри убегает, Блика догоняет. Вот и все, что известно. Это длится очень давно…

– А почему они – легенды?

– Они очень сильны! Каждая по-своему… Связываться с ними боятся. Иногда, конечно, находятся безумцы, но они, как правило, никогда не сталкивались ни с первой, ни со второй. Только слышали. А как столкнутся – желание поохотиться на легенду пропадет сразу. Если останутся живы… Поверь, ты сбежал от Блики только потому, что она позволила. Просто играла с тобой.

– Ты сказал, каждая из них сильна по-своему. Чем именно?

Ласт задумался, глядя куда-то в сторону.

Затем не спеша подполз ко мне сбоку, забрался на спину, как раньше, когда учил меня прыгать сквозь пространство. Шея ощутила уколы его коготков. Я уже понял, он хочет проводить меня куда-то, поэтому не стал тратить время на расспросы, а просто спрыгнул с пристройки и закрыл глаза.

Приземлился, разумеется, не на крышу.

Мы в классе какой-то школы, на передней парте. За окнами густые сумерки, внутри тоже полумрак. И тишина… Класс пустой, дверь, скорее всего, заперта на ключ.

На учительском столе глобус. Не совсем обычный, напоминает арбуз, из которого вырезали дольку. Солидную такую дольку, ровно четверть. В разрезе три слоя: сверху тонкий красный, глубже толстый оранжевый, а в центре – ярко-желтая сердцевина.

– Блика способна практически на все, – говорит Ласт, слезая с моей спины. – Она может притянуть врага к себе, как магнит, одним лишь словом. Может разрубать когтями стальные прутья. Пробивать собственным телом стену, будто снаряд. Сжигать взглядом, метать молнии, не знаю…

Он подполз на край парты и, развернувшись, уставился на меня.

– Представь любую форму грубой силы и разрушения, не ошибешься. Блика сможет и это. Даже в чужих дайменах. Даже там, где раньше не была ни разу. Ее железная воля подминает реальность, перемир слушается Блику, как раб, выполняет самые жестокие, самые изощренные ее приказы. Никто не знает пределов могущества этой женщины…

Треугольник мордочки повернулся на глобус. Усы вновь зашевелились:

– Однако эти пределы все-таки есть.

Ласт перепрыгнул на лакированный остров стола. Пополз вокруг глобуса, взгляд черных бусин прикован к макету Земли, будто к головке сыра.

– Блика может все, – говорит крыс. – Но это «все» она может только… в верхнем слое.

Я тоже запрыгнул на стол.

– В верхнем?

– Да. В коре, в кожуре, зови как хочешь… Там, где сейчас мы. И нам подобные, почти все. В верхнем слое перемира. Спуститься глубже она не может.

Я снова вгляделся в слоеную внутренность глобуса. Тонкая красная скорлупа, под ней уходящая глубоко в тень оранжевая толща…

– А что там, глубже?

– Не знаю. Для нас мантия закрыта. Точно так же, как верхний слой закрыт для людей. Даже если кому-то удается туда попасть... Выжить там, не сойти с ума и вернуться на верхний слой… почти невозможно. Мантия враждебна, как радиация. То, что творится там, за гранью нашего понимания. Лишь единицы могут чувствовать себя в нижнем слое как дома.

Ласт, наконец, оторвал взгляд от глобуса, перевел на меня.

– Например, твоя рыжая знакомая.

– Карри?!

– Может, она и не боец, но ей и не нужно. Попробуй изловить существо, которое может спрятаться там, где другие не выживут или вовсе никогда не окажутся. Смотрю, ты загрустил… Не унывай, Риф. Да, нам с тобой доступна лишь кора, но и здесь, в верхнем слое, перемир дарит кучу возможностей. Любой из двуногих душу бы продал, чтобы оказаться на твоем месте. Тот же старик в плаще, например, который тебя чуть не убил…

Мы вернулись на крышу.

Снова ветер начал теребить шерсть, под кожу забралась вечерняя прохлада. Это слегка отрезвило. Свет еще пылает над горизонтом. Мы улеглись на бетон, рядом с засохшими пятнами крови.

Одно из пятен напоминает годичные кольца дерева. Неровная окружность, внутри еще одно кольцо, чуть меньше, а в самом центре – бордовое пятно. Три слоя, как в том глобусе.

– Мантия, – произнес я задумчиво. Затем спросил: – А что же тогда в сердцевине?

Ласт поежился.

– Даже думать боюсь!

– Так-так, кот спутался с крысой…

Из-за спутниковой тарелки, грациозно ступая по бетонному ограждению, вышла кошка без шерсти. Кажется, такая порода называется сфинкс. Кошка уселась на парапете.

– Короткий шоколадный мех, желтые глаза, – продолжает она. – Бурманский, верно? В тебе кровь аристократа! Как тебя угораздило снюхаться с этим помойным отбросом?

– Ни капли достоинства, – прозвучал надменный мужской голос сзади.

На пристройке, где мы ели шашлык, теперь лежит кот. Такой же лысый. Но в отличие от светлой гладкокожей соплеменницы, его кожа темно-серая, в морщинах.

– Нам, детям перемира, дана свобода, – говорит он. – Свобода выбирать окружение. И гляньте, кого выбрал этот, с позволения сказать, кот…

В куче металлолома раздался грохот, затем оттуда же – вопль:

– Нашел!

Тоже мужской. Вернее, юношеский. Высокий и полный энергии. Но довольно мерзкий.

На гору металла взобрался еще один сфинкс. Ребра торчат, уши как локаторы, а хлыст хвоста удерживает над туловищем кинжал. Тот, что оставила Блика. Скрутив рукоятку, гибкая мышца покачивает оружие в воздухе, лезвие даже в сумерках бросает отсветы.

– Она в самом деле была здесь! – радуется обладатель сильного хвоста. – Леон будет доволен!

– А еще, – говорит кошка, – Леон не откажется выслушать показания этих отбросов. Они наверняка что-то знают.

– Ты в своем уме, Сабрина?! – возмутился морщинистый. – Ну ладно, бурого можно… Но крысу! Думаешь, Леон станет допрашивать еду? Я бы и жрать такое побрезговал! Одноразовая когтеточка, не более. У меня как раз когти затупились.

Троица стала нас окружать.

Я накрыл Ласта собой, его носик торчит из-под моего подбородка, брюхом чувствую, как крысиное тельце сжалось в каменный комок. Меня захлестнула злость, шерсть дыбом, на лапах расцвели венцы когтей, хвост мечется, как змея в агонии. Бросаю оскал в разные стороны, стараясь не упускать из виду всех трех.

Шипение!..

Как оказалось – мое.

– Гляньте-ка, – говорит кошка, – еще и драться хочет за эту крысу!

– Может, какой-то деликатес? – предполагает сморщенный. – Крыса, маринованная в кошачьей опеке? Ну, знаете, нянчишься с ней, бродишь вместе по разным местам, даже… извиняюсь, общаешься, а потом хоп!.. Мясо такой крысы обретает ни с чем не сравнимый привкус. Кто знает, может, перемир дал этому парню кулинарный талант.

– Давайте проверим! – предложил ушастый.

Скрученный его хвостом кинжал напоминает жало скорпиона. Вооруженный сфинкс медленно спускается с железного холма.

У подножия свалки я заметил ржавую трубу. Ее черное горло слишком узкое, чтобы туда смог пролезть кот. А вот кто поменьше…

– Ласт, беги!

Я повернул лапой его мордочку в сторону трубы.

– Живо!

Крыс выметнулся из-под меня, как из катапульты. Сфинкс прыгнул наперерез, но в полете его встретила моя лапа. Он взвыл, с морды на бетон брызнуло красным, а его самого развернуло почти на сто восемьдесят, острая сталь звякнула о крышу рядом со мной, лысый кот в обнимку с кинжалом прокатился кубарем мимо. А крысиный хвост, тем временем, исчез в трубе.

Меня схватили за шкирку.

Рукой!

Глава 09. Никому нельзя доверять

– Лишняя пара глаз на хвосте не помешала бы, верно? – с деланным сочувствием произнес тот, кто меня держит. Хватка, несмотря на худобу, у него крепкая.

Мне ничего не остается, кроме как брыкаться, шипеть и разглядывать «гота» лет тридцати в расстегнутой черной жилетке из кожи на голое тело и темных джинсах. Черные волосы чуть не достают до плеч. Жидкие, но ухоженные, частые гости парикмахера. Угольного оттенка губы потрескались в ухмылке, подведенные тушью глаза взирают искоса.

– Впрочем, это бы не сильно помогло, – добавил он. Еще и голос а-ля «Depeche Mode», под стать субкультурному имиджу.

– Ему уже ничто не поможет.

В поле моего зрения вошла блондинка со стрижкой «ежик», в светлой майке и голубых джинсах, которые не пощадила причудливая мода на дырки. Встав рядом с готом, она почесывает локоть и смотрит на меня со смесью равнодушия и брезгливости.

– Он мог сбежать сам, а вместо этого дал сбежать крысе. Такому и сама Сехмет не поможет. Он безнадежен.

Оставив в покое локоть, она принялась скрести ногтями колено. Я заметил, что кожа на локтях и коленях огрубевшая. Похоже, у нее псориаз.

– Дайте мне его пощекотать! – раздался позади противный голос.

Меня развернули, и передо мной возник лысый тощий тип. Они все костлявые, но это что-то с чем-то! Камуфляжные штаны на подтяжках. Под ними голый торс, и лучше бы этот скелет в кожаном мешке был прикрыт хотя бы футболкой. А так – ходячий памятник туберкулезу. Уши торчат выразительно, как и в кошачьей форме. Самый молодой из троицы, наверное, нет и восемнадцати. И самый мерзкий. Сгорбился надо мной, улыбка тупая, как у нарика под кайфом, на щеке сверкает мой кровавый автограф из трех линий.

Нож в кулаке поклевывает острием мое брюхо.

– Боишься щекотки, а, какашка крысячья? Хе-хе…

– Полегче, Хлест! – осадил гот. – Леону эту какашку еще допрашивать.

– Да ладно, язык отрезать не буду! Так, пузо чуток разукрашу…

Острие ткнуло сильнее, и мое тело дернулось, я взвыл, зашипел. На животе вспыхнуло горячее, под общий смех жжение растворяется в чем-то щекочущем.

– И вообще, – продолжает лопоухий, – допрашивать можно и без лап… И без хвоста, хе-хе!

– Хлест, слушай, – вмешалась блондинка, – думаю, Мерлин прав, лапы и хвост могут подождать.

Скинхед простонал.

– Да Мерлин у нас вечно прав, Сабрина! Что теперь, отказывать себе в маленьких радостях?!

Блондинка перестала, наконец, чесать колено. Тут же начала карябать второе, при этом чесать другой, еще не чесаный локоть.

– Маленькие радости – это наше все! – заявила она, а потом добавила: – Зато против «разукрасить пузо» ничего не имею!

И засмеялась. Волна веселья подхватила и остальных. Кроме, разумеется, меня.

Меня захлестнула иная волна.

Я вдруг осознал, что оказался в роли той кошки, которую спас темным вечером под мостом. Вспомнил, как вез к ветеринару, вспомнил рыжую девушку, ходившую по квартире в моей клетчатой рубашке… А затем прилив тоски сменился багровым гневом. Я думал, что весь этот трэш, власть кирзового сапога, олицетворением которой был Седой с его ублюдочным сынком, остались навсегда в прошлом. Но и здесь, в новом мире, то же самое! Там ко мне домой нагрянули без приглашения верзилы с автоматами, здесь, на крыше, куда я повадился возвращаться и уже начал считать этот островок Вселенной чем-то вроде тихой гавани, очутилась какая-то шайка сфинксов-садистов…

Да когда же эта грязь оставит меня в покое?!

Когда пырнули ножом в живот снова, я взревел и забрыкался с яростью, на какую только способен. Сквозь бурю собственного рева услышал вопли и стоны извергов, а спустя несколько секунд тот, кто меня держит, брызнул в морду каким-то вонючим спреем.

Его хватка ослабла, и я упал на бетон. И тоже вдруг ослаб, в глазах помутнело.

Мне бы пустить остатки сил на бегство, но загипнотизировало страшное и одновременно вожделенное зрелище. Мучение моих мучителей.

Лопоухий придурок орет во все горло, обе ладони прижаты к лицу, где я расцарапал, когда мы были еще в кошачьих личинах, но теперь крови оттуда хлещет столько, будто полоснул не кот, а тигр. Щека в лоскуты, красное льется на плечо, забрызгало полтуловища, и самое жуткое, что три борозды от когтей… растут! Края ран переползли через подбородок, рвут мясо на шее. Лысый малолетка мечется, как загнанная овца, будто от этого можно сбежать, блеет что-то похожее на «спасите», но никому до него нет дела.

У остальных и без него хватает проблем.

Блондинка села на корточки, в истерике расчесывает колени и локти, там бляшки стали белыми, покрылись трещинами, сквозь них сочатся бордовые ручейки, и, судя по крикам блондинки и измазанным кровью ногтям, зуд стал невыносимым.

Гот и вовсе упал, перекатывается с бока на бок, пальцы обеих рук вцепились в голову. Его трясет, желваки вздулись, сквозь зубы прорывается стон. Рядом валяется флакон с гадостью, которой он брызнул мне в морду.

Сейчас им не до меня.

Пока я за пределами их внимания, перемир впустит меня, и я улизну. Но для этого надо закрыть глаза. А я чувствую, что если закрою, дрянь из флакона вырубит меня окончательно. И так еле держусь. Но выбора нет. Эти трое меня добьют, когда снова про меня вспомнят. Сейчас были бы все шансы добить их самому – обернуться человеком, взять выроненный лысым кинжал и…

Но уже теряю сознание.

Отвернулся от агонизирующей троицы и зажмурился.

Перед этим, в самый последний миг, перед носом возникли кошачьи лапы без шерсти. Четвертый сфинкс? Он здесь с самого начала или появился только что? Я попытался открыть глаза, но меня, наконец, вырубило.

Снилось, как ни странно, что-то хорошее. После такого-то триллера наяву! Некая мозаика ностальгических образов, ядром которой была рыжая девушка с терпким именем Карри…

Очнулся в другом месте.

В каком-то замкнутом сумрачном пространстве. А еще здесь приятный шум текущей воды. Похоже на ручей или даже реку. Я в какой-то подземной пещере?.. Нет, стены и потолок прямоугольные, из кирпича и бетона.

Лежу тоже на чем-то ровном. Веки поднимаются и опускаются вязко, будто в киселе, детали окружения проступают через пелену неохотно.

Значит, мне удалось прыгнуть в перемир? Или…

– Вижу, уже очнулся, – заговорил кто-то спокойным голосом, – да, уши навострились, значит, слышишь… Позволь принести извинения за моих ребят. Они служат мне преданно, вот только кретины редкостные.

Речь сопровождали слегка елейные интонации.

– Ты Леон? – спросил я.

Я шкурой ощутил чью-то тень, что летит ко мне откуда-то сверху, и рядом со мной возник кот. У него, как я и думал, нет шерсти, зато есть – и это обескуражило так, что даже сонливость прошла! – одежда!

Сфинкс в темном плаще с воротником и поясом. И в круглых черных очках. Этакий Морфеус.

Хотя, конечно, невелико чудо, среди людей полно тех, кто одевает питомцев в специально пошитые для них вещи. Я только не думал, что среди котов могут быть модники, готовые носить шмотки и аксессуары по своей воле.

– Приятно знать, что ты обо мне наслышан, – произнес сфинкс.

– Твои кретины о тебе все уши прожужжали.

– Я говорил, они преданны. Когда-то привел их в перемир, к неиссякаемому источнику свободы и вседозволенности, и эта самая вседозволенность до сих пор кружит им головы. Мнят себя аристократами, хотя были подобраны мной чуть ли не с помойки. Любят выпендриться, когда можно просто поговорить. Идиоты! Это ж надо было додуматься – напасть на кота в его даймене!

Он говорил с теми же подслащенными интонациями, похаживая из стороны в сторону. В финале этой речи подошел ко мне и, ухватив челюстями за загривок, помог встать.

– Могу я узнать твое имя? – спросил он.

– Риф, – представился я.

Меня штормило несколько секунд, но в итоге я обрел устойчивость. Туман перед глазами рассеялся, и я оглядел место, куда меня занесло. Или занесли?

Похоже, я в каком-то коллекторе.

Просторный кирпичный туннель уходит куда-то в темноту, а по другую сторону квадратная ниша с широкой трубой в стене. Из нее течет мерцающая бирюзовым светом вода, чистая, как кристалл. Заполняет бассейн в нише, а оттуда убегает по руслу туннеля во мрак.

– Это блажень, – говорит Леон, – так называется эта водичка. Мощное снотворное. Снимает боль и дарит прекрасные сновидения. В особо глубоком сне такими снами можно даже управлять. Построить из них целый мир!

Я подошел к кирпичному берегу реки, ноздри невольно втянули с журчащих волн запах родниковой свежести, и перед глазами опять поплыло. Шатаясь, попятился от воды.

– Не советую так делать, – говорит Леон, – этой водой Мерлин тебя усыпил. Здесь всюду ее пары, но ты уже придышался. Однако если будешь вот так нюхать или тем более пить, еще один крепкий сон гарантирован.

Я встряхнул головой.

– А откуда эта… блажень в канализации? Или это не канализация?

На потолке ниши я заметил узкий решетчатый люк. Сквозь прутья проникает сумрачный свет, слишком слабый для солнечного. Вряд ли там поверхность, скорее всего – еще один уровень катакомб. Такое чувство, что из темноты люка кто-то смотрит, но ничем эти подозрения подтвердить не могу…

– Под каким мы городом? – не унимаюсь я. – В какой стране?

– Извини, мне не резон разоблачать убежище. Да и зачем тебе? Ты попал сюда не через турагентство… И уйдешь так же, само собой.

– Это ты меня сюда затащил?

– Не только тебя.

Я проследовал за ним вдоль бассейна до стены, из которой торчит труба, и он указал хвостом на пространство за водопадом. Там еще одна ниша, узкая, но глубокая, в ней лежат три сфинкса. В одном я опознал того, кто тыкал в меня ножом: морда изуродована рваными ранами. Все трое дышат, но без сознания. Пол в нише затоплен, с ее потолка капает дождь, барабанит по лысым тушкам.

– Потрепал ты их знатно, – говорит Леон, не понять, то ли укоряет, то ли хвалит, – мне теперь чинить этих недоумков. Но блажень дает лишь анестезию. Максимум, что может – замедлить ущерб, но не устранить.

В моей голове вьются назойливо, словно комары, всякие непонятки. Смотрю, как зачарованный, на бирюзовые блики водопада.

– Откуда эта вода? Что превращает ее в блажень?

Леон засмеялся.

– Для кота слишком много вопросов. Между прочим, ты в курсе, – он оглянулся, лапа ювелирным хватом коготков чуть опустила очки, – что взгляд у тебя жгучий?

Я опешил.

– Эээ… Нет.

– Ну вот, знай.

Глаза Леона, такие же бирюзовые, как блажень, снова спрятались под черные стекла. Затем передние лапы надавили на один из кирпичей в стене, тот плавно отъехал внутрь. Щелчок, загудел механизм, из воды выползла лесенка шириной в один кирпич, от центра бассейна до трубы, откуда льется волшебная жидкость.

Но я все еще сбит с толку заявлением о «жгучести» моего взгляда, не придал случившемуся особого значения. Просто последовал примеру Леона, когда тот перепрыгнул на лестницу и стал подниматься к трубе.

– И как это понимать? – окликнул я.

Меня опять покачивает. Испарений над мокрой лестницей больше, чем на берегу. Тем не менее, шагаю по влажным ступеням, как эквилибрист по канату, за хвостом, торчащим из-под складок кошачьего плаща.

– Так и понимай, – отвечает мой проводник. – Я и сейчас чувствую себя спичкой рядом с костром. Вот-вот вспыхну!.. Когда жар отпускает, я знаю, что в этот момент ты смотришь куда-то в другое место.

– Это шутка такая?

– Да куда уж… Думаю, мои ребята тоже ощутили. Возможно, это спровоцировало их агрессию. Напасть на тебя было тупейшим решением, а на тупые действия толкает животный страх. Тем более, вряд ли понимали, с чем имеют дело. В перемире они тоже недавно. Может, чуть дольше, чем ты. А ты ведь совсем новичок, верно?

– С чего ты взял?

Леон усмехнулся.

– Ну, я-то не новичок.

Мы уже идем по трубе.

Посередине тянется дорожка из кирпичей такой же ширины, как и лестница. Жидкий бирюзовый свет течет навстречу по бокам мостика, а мы шагаем куда-то в глубину каменного горла. Мне опять кажется, что на нас смотрят – из пустот в кладке, где нет кирпичей. Я озвучил-таки эту зудящую мысль.

– Не переживай, это мои парни. Следят за порядком, только и всего. В конце концов, сюда могут забрести незваные гости. Извини, что не сказал о соглядатаях сразу. Просто пока ты крутил головой в поисках слежки, я отдыхал от твоего… горячего внимания.

Я хмыкнул, но не нашел, что ответить. Вместо этого спросил:

– Так что очищает и заряжает эту воду?

Леон остановился, я чуть не уткнулся носом в его хвост, тоже замер.

Он вновь оглянулся, приподнял очки на несколько секунд, сказав с клыкастой улыбкой:

– Я.

И возобновил шествие.

Я ненадолго растерялся, пришлось догонять. Это чуть не стоило мне потери равновесия, дурман местной воды по-прежнему нарушает координацию, перед глазами замаячили шустрые бирюзовые ручейки, но я удержался. Снова иду почти впритык, стараясь хранить невозмутимость, спросил:

– Как?

– Не знаю. Само получается. Блажень – это мой дар, такой же, как твое целительство. Кстати, на твоем брюхе ни следа от уколов, заметил?

– Нет, – признался я. – Забыл совсем. Не болит, и ладно.

– То-то и оно. Я бы попросил тебя помочь поставить на ноги, вернее, на лапы, тех троих, но толку не будет. Ты лечишь бессознательно. Только тех, кому симпатизируешь. Зато у тех, кого ненавидишь, усугубляются увечья и болезни, если таковые имеются. А те олухи сделали все возможное, чтобы ты их возненавидел. Придется тащить их в Бальзамиру. Вряд ли там обрадуются моему визиту… Что ж, придется потерпеть. Это единственное место, где их можно вылечить.

Мне следовало бы спросить, что такое Бальзамира, пока мой собеседник расположен отвечать, но языком завладела свежая злая память, и я поинтересовался:

– А с теми болванами есть смысл так нянчиться?

Не прекращая движения, Леон вздохнул.

– В мире, где никому нельзя доверять, – заговорил он серьезно, даже ставшие уже привычными елейные нотки вдруг исчезли, – превыше прочего ценится верность. Верным прощается даже глупость.

Воздух между нами будто наэлектризовался. Вроде бы Леон сказал не лишенную смысла вещь, но что-то в его словах меня насторожило. Не пойму, что именно…

Я попытался сменить тему:

– А этот, как его… Мерлин! Что с ним не так? Я вроде не заметил у него каких-то проблем со здоровьем.

– Честно говоря, сам не знаю, – сказал Леон. В его голос вернулась приторность, и я расслабился. Леон продолжает: – Но подозреваю, что опухоль мозга в зачаточной фазе. Вернее, была в зачаточной. До инцидента на крыше парень был совершенно здоров. Так бы она проявилась через несколько лет, но ты в считанные секунды довел ее до терминальной стадии.

Мы вышли из трубы в просторное круглое помещение.

С потолка здесь, словно лианы, свисают цепи.

Надежный каменный пол только по периметру этого огромного колодца, основную же площадь занимает решетка, под ней бурлит бирюзовая вода, лопаются пузыри, громадный зарешеченный котел выпускает клубы пара.

Леон сразу направился, балансируя на прутьях решетки, к дальнему сектору зала, где возвышается массивный кирпичный трон, поросший мхом и грибами.

Последовать за Леоном я не решился. Концентрация испарений над решеткой такая, что их можно видеть невооруженным глазом. Если бы не вытяжка наверху, меня бы уже свалило, как бы я там ни придышался. Соваться в это облако – плохая затея. Лучше обойду по кирпичному ободу.

Стены похожи на пчелиные соты, только из кирпичей. Этажи «сот» тянутся почти до потолка, между ними торчат кирпичные карнизы, слишком узкие для человека, а для кошек – в самый раз. Каждая ячейка в этих «сотах» застеклена. Крадусь мимо стекол, пытаюсь разглядеть, что внутри. Одни ячейки кажутся пустыми, в других различаются предметы…

Локон черных волос.

Пусто.

Шнурок от обуви.

Серебристый кулон в виде ящерицы.

Обломок какой-то старой доски.

Пусто… Опять пусто…

Кинжал…

Стоп! Я остановился, морда прилипла к стеклу. Это ведь кинжал, за которым охотились прихвостни Леона! Такая же рукоятка, такой же в точности клинок. Вот только последний обломан, половинки лежат рядышком, как кусочки мозаики. Когда успели сломать? Или кинжал все-таки другой?

– Это что, какой-то музей? – спросил я.

Леон запрыгнул на подлокотник трона, развернулся, сверкнули брызги со складок плаща, сфинкс улегся на моховую обивку.

– Почти в яблочко, – отозвался он, – однако позволь теперь мне помучить расспросами тебя. Я тоже бываю до неприличия любопытен.

Его хвост исчез под плащом, но уже через пару секунд вылез, обмотанный вокруг рукоятки знакомого кинжала. По лезвию пробежались бирюзовые отсветы. Я вспомнил, точно так же когда-то этот кинжал вытащила из собственной прически его бывшая владелица. Они что, таскают с собой карманное измерение?

Значит, тот клинок, что в лежит ячейке, все же другой.

– Ох, приятель, – заговорил Леон с недовольством и, отвернувшись, поморщился, – не смотри так… На кожу будто плеснули уксус! Загорюсь от твоего взгляда…

Я отвел глаза.

– Прости! Я не специально.

Леон засмеялся.

– Да знаю. Считай, это комплимент. Лучше вот что скажи… Тебе известно, кому принадлежало это оружие?

Он сделал акцент на слово «кому».

Вновь какое-то напряжение. Как недавно, когда Леон рассуждал о верности. В голове еще раз промелькнула его тогдашняя реплика. И опять показалось, что в ней что-то не так.

– Да, – ответил я.

К этому моменту я уже прошел по краю зала и приблизился к трону.

– Прекрасно, – говорит он. – Запрыгивай, располагайся удобнее.

Я оседлал другой подлокотник.

Леон ловко перехватил кинжал зубами у основания клинка, положил перед собой.

– Будь любезен, Риф, расскажи в деталях, что именно ты знаешь о… хозяйке этой вещицы.

– Да, собственно, не так уж и много. Гулял по крышам и случайно наткнулся…

Я начал с момента, когда увидел смуглую азиатку верхом на варане, а та почуяла меня сзади. Так я чуть не стал носителем острой стальной штуковины у себя в заднице, кинжал пролетел, скользнув по шерсти… Далее я описал побег, вплоть до того, как оказался под мусорными контейнерами.

«В мире, где никому нельзя доверять», – крутится в голове обрывок из речи Леона. Именно он все это время не давал мне покоя. И продолжает не давать.

– То есть, – говорит Леон, – ты не в курсе, зачем она была на той крыше?

Подумав, я произнес:

– Затрудняюсь ответить.

– И ты не знаешь, кто она вообще такая?

– Могу ошибаться, но… кажется, это была Блика.

Леон просиял.

– Ты не ошибся, приятель! Тебе повезло лицезреть легенду перемира!

– Да уж… – говорю со вздохом. – И чуть не повезло быть ею зарезанным.

Мой собеседник засмеялся.

– Зато, быть может, погреешься в лучах ее славы. Немногие могут похвастаться тем, что сумели сбежать от самой Блики. Станешь знаменит, как Гарри Поттер! Котик, который выжил! Ха-ха-ха!..

Я усмехнулся.

– Да ты, похоже, ее фанат.

– Ну, не без этого… Но репутация у нее заслуженная. Видишь, даже такой неофит, как ты, уже успел прознать о ней хоть что-то.

Он запрыгнул на спинку трона, покрутился на месте, морда и хвост демонстративно обвели помещение, заменяя руки.

– Здесь собраны предметы, которые имеют отношение к этой женщине. Либо ей принадлежали, либо связаны с ней как-то иначе… Таких кинжалов, как этот, в моей коллекции уже семь.

Гляжу на него с подлокотника снизу вверх.

– Ничего себе! А… в чем смысл?

Он повернулся ко мне и посмотрел искоса, очки наклонились, обнажив бирюзовые зрачки.

– Догадайся.

Я попытался почесать затылок, как если бы был человеком, но вместо этого лапа абсолютно по-кошачьи почесала за ухом.

– Не знаю, – сказал я. И попробовал отшутиться: – Хочешь открыть музей имени Блики и стричь капусту, продавая билеты.

Леон шутку оценил.

– Не исключено, что так и случится…

Однако затем будто ушел в себя, кошачьи губы и усы шевельнулись в робкой улыбке. Такое чувство, что ему одновременно хорошо и неловко от каких-то своих мыслей.

До меня начало доходить.

– Погоди-ка… Ты что, влюблен?

– Ну вот!

Он будто обрадовался, что его раскусили, я увидел облегчение.

– Даже скрыть не получается, у меня на морде и так написано, верно? Что ж…

Леон спрыгнул на сиденье трона, спина сгорбилась. Теперь я смотрю на него сверху.

– Надо ведь чем-то коротать беспечное кошачье время, – оправдывается сфинкс. – Когда все уголки мира со всеми благами становятся доступными одним движением брови, вкус жизни теряется быстро. Так что… Мое сердце, конечно, выбрало более чем экстремальный объект для обожания, с другой стороны… безнадежность затеи не дает заскучать.

Мне показалось, черные линзы ищут, куда бы провалиться, влюбленный кот лихорадочно соображает, как сменить тему. Я хотел успокоить, мол, ничего в этом такого, сердцу не прикажешь, но он вдруг воскликнул:

– Слушай! Давай я тебя познакомлю со своей второй ипостасью. Одну секунду…

Леон скрылся за троном, а спустя несколько мгновений с другой стороны кирпичного кресла вышел, держа руки в карманах, мужчина лет сорока в темном кожаном плаще с широким воротником и полами до щиколоток.

Оказавшись перед троном, он развернулся ко мне лицом. Под плащом неброская, но вполне цивильная одежда. Черные круглые очки на месте.

– Прошу любить и жаловать!

Руки взметнулись в разные стороны, церемониальный поклон. Бородка, усы, прическа… Ему бы подошла роль какого-нибудь ресторатора или крупье. Голос не лишился фирменной любезности.

– Прикольно! – сказал я, потупившись.

– Не Ромео, конечно, – он пожал плечами, – но выйти на дуэль ради дамы сердца еще в состоянии. Дама, правда, такая, что сама кого хочешь вызовет, а желающих днем с огнем не сыщешь. Так что из конкурентов у меня только мой собственный инстинкт выживания. Прибьет дама, не успею даже серенаду завыть!

– Зачем ей тебя прибивать?

– Под горячую руку, как говорится. Барышня импульсивная, если не заметил.

– Да уж…

Мы опять посмеялись.

– Ну, так что, явишь мне человеческую версию себя? – предложил Леон.

Пришла моя очередь смущаться:

– Видишь ли, не умею пока превращаться вместе с одеждой. А голому здесь как-то не по себе.

– Так это не проблема! Держи!

Он подошел к трону, плащ соскользнул с плеч и улегся на подлокотник. Леон остался в жилетке, рубашке, брюках с ремнем и высоких ботинках.

Я хотел последовать его примеру – спрятаться сперва в темном закутке позади трона, – но едва меня повело в ту сторону, Леон остановил:

– Давай тут. Все равно смотреть не буду. Поищу пока, куда пристроить новый экспонат.

Взял с подлокотника кинжал, развернулся и зашагал вдоль стены. Очки переместились на лоб, коллекционер вглядывается в стекла камер хранения. В мою сторону не смотрит.

– Давно за ней слежу, – говорит, не отвлекаясь, – у Блики очень мощный… энергетический след, так скажем. Вот всяких слабаков, вроде нас с тобой, отслеживать куда труднее. Но только не Блику! Легко могу узнать, где она побывала… Но, к сожалению, не могу знать, где будет. Так что… посещаю места, откуда она исчезла, и собираю то, что осталось после нее.

– А узнать, где она сейчас, можешь?

– Нет. Следу нужно время, чтобы охватить перемир. Так же как взрывной волне нужно время, чтобы распространиться. Когда нахожу след Блики, ее в том месте уже нет. Она нигде не задерживается. Кроме, может быть, дайменов. Но даймены она маскирует, до сих пор не известно ни одного.

Тем временем, я уже восседаю на троне, запахнувшись в плащ. Руки на подлокотниках, затылок впитывает прохладу кирпичного изголовья. Подкладка плаща обнимает тело божественно. Я бы дал этим ощущениям бронзовую медаль, после горячей ванны и объятий голой женщины.

Наблюдаю, как Леон, стиснув клинок в челюстях, карабкается по кирпичным выступам, по бренчащим потолочным цепям, и меня точит изнутри какой-то червячок.

Леон, конечно, подкупил своей мелодраматичной историей, однако…

Во-первых, он даже не поинтересовался о моих правах на этот кинжал. Я бы, конечно, и так ему отдал, если бы он попросил, мне сия железка не очень-то и нужна. Я всего лишь использовал ее как маякорь для своего даймена, могу сделать и другой. А тут фетишист, страдающий от безответной любви. Как тут откажешь!

Но Леон изначально ведет себя так, будто кинжал – его собственность. В довесок к тому, что его бандиты без приглашения заявились на мой даймен, пытали и грозили расправой!

А во-вторых…

«В мире, где никому нельзя доверять…»

Его цитата опять царапнула мозг.

«Никому нельзя доверять», – вот три слова, которые не давали покоя все это время.

Смотрю, как хозяин хранилища поднимает стекло одной из ячеек, кладет туда добычу, запирает…

Никому нельзя доверять!

Так почему же ты, Леон, с такой легкостью устраиваешь мне экскурсию по собственному даймену? По сокровищнице, которую с такой скрупулезностью наполняешь много лет. По месту, кишащему твоими шпионами, чтоб не дай бог ни одна посторонняя муха не пролетела. По тайному логову, над которым неизвестно какой город и даже какая страна! И вот по такому месту ты спокойно водишь меня, которого видишь впервые в жизни! Который запоминает маякори этого подземелья, уникальные детали, а значит – сможет без проблем вернуться сюда через перемир и привести с собой кого угодно!

Леон спрыгнул на пол, развернулся ко мне в радушном жесте, очки упали обратно на переносицу, сверкнула улыбка.

– Вуаля!

«Почему ты это делаешь, Леон?» – думаю я, глядя, как он идет к трону по решетке над бурлящим бирюзовым озером, сквозь пары снотворного, очевидно, безвредного для своего создателя.

Почему ты раскрываешь сокровенный даймен первому встречному?

Ответ вижу лишь один.

Ты в полной уверенности, что первый встречный не покинет это место никогда.

– Тебе чрезвычайно идет мой плащ, – говорит Леон, приближаясь и хлопая в ладоши. – Но еще больше тебе идет этот трон!

Он вскинул руку, и пальцы высекли щелчок.

В ту же секунду плащ сдавил мое тело. Пуговицы сами собой застегиваются, полы обмотались вокруг ног, воротник схватил за горло. Меня вжимает в трон спиной, задом и всеми конечностями, будто я привинчен огромными шурупами, даже голову не повернуть, смотрю прямо перед собой, туда, где в торжествующей позе стоит Леон.

Из ячеек в стенах, бодая и поднимая лбами стекла, полезло кошачье племя. Колодец наполняется злобным мявом и шипением. Они стекают по стенам, будто капли меда по сотам, и окружают трон полукольцом. Вот уже скачут по трону, топчутся по мне. Шипят, брызжут слюной, распускают когти, сверкают клыками, пожирают меня глазами, полными ярости…

Сфинксы, сфинксы, никого, кроме сфинксов!

Глава 10. Стиратель

– Тише, тише!

Леон призывает свору лысых четвероногих к порядку, но кошачья какофония, кажется, лишь набирает обороты. Не могу пошевелиться, будто внутри заржавевших рыцарских доспехов. Плащ держит намертво. Со всех сторон колют злобные реплики котов и кошек:

– Дайте нам порвать его, босс!

– Смерть ему!

– Он покалечил наших ребят!

– Он стиратель, чувствуете?! Он может стереть нас всех…

– Ты уже труп!

Тогда Леон поднял руки над головой, ладони хлопнули друг о друга. Хлопок неожиданно громкий, как выстрел из пистолета, я даже увидел, как звуковая волна упругим призрачным бубликом разбухла во все стороны, вынудив кошачьи спины напрячься.

Все тут же умолкли.

– Не суди их строго, – говорит Леон, опуская руки, – они просто тебя боятся. У них тоже аллергия на твой взгляд.

Жестом он подал сигнал кому-то из сфинксов, осадивших трон.

– Оставьте нашего дорогого гостя. Пока что. Лучше принесите сюда его… предшественника.

Парочка кошаков перепрыгнула куда-то за трон.

Я дернулся, на этот раз со всей силы, оскалившись. Но тщетно.

Леон улыбнулся.

– Видишь ли, – говорит невозмутимо, – сегодня утром произошло досадное событие. Умер мой стиратель. Превосходный был экземпляр! Три года просидел в этом кресле и, подумать только, до самого конца остался при своей твердолобости. Я регулярно бросал ему кого-нибудь из своих недоброжелателей, просто дежурная проверка, не утратил ли мой страж даймена, так сказать, порох в пороховницах. И всякий раз он их качественно сжигал.

Из-за трона вышли двое, мужчина и женщина, несут за ноги и руки, будто мешок, третьего. И, скорее всего, мертвого. Леон и кошачья ватага расступились, пропуская носильщиков. Они, как и те, кто напал на меня на крыше, похожи на каких-то неформалов. А тот, чье тело небрежно сбросили в центр решетки над пузырящимся котлом, выглядел вполне солидно. Когда-то давно… Пиджак, брюки, рубашка с галстуком, ботинки… Все рваное, в пятнах, словно не снималось несколько лет. Седые волосы, борода и усы разрослись, мужчина похож на дикаря из джунглей.

На глазах черная маска. Такую обычно надевают перед сном.

– Увы, – говорит Леон, – старость не щадит никого. Наверное, сердечный приступ…

Носильщики, зажимая носы и рты, поспешили убраться из зоны испарений. Их фигуры скрылись где-то за троном.

– Я бы тебя не привел к себе в убежище, – продолжает вожак сфинксов. – Взял бы кинжал да оставил там, на крыше, но ты на свою беду успел увидеть меня перед тем, как потерять сознание. Даже не всего меня, только лапы. А я успел ощутить твой взгляд. Как в горячую воду зашел, честное слово! Ну, решил я, тут сама судьба указывает. Стиратель, да еще такой своеобразный… Грех было пройти мимо!

– И что за хрень такая, стиратель?

– О, прости, ты же новенький! Что ж… Надеюсь, хотя бы о том, что творить чудеса перед людьми да и просто попадаться им на глаза нежелательно, ты в курсе?

– В курсе.

– И почему же так лучше не делать?

– Можно исчезнуть.

– Переместиться, – уточнил Леон. – Случайно. В принципе, ничего страшного, если суметь вовремя собраться. Но засада в том, что бывают люди, от взгляда которых можно исчезнуть навсегда. Сгореть. В одно мгновение. Такие люди, стиратели, настольно не переваривают все, что за гранью их понимания, и при этом настолько убежденные скептики, что перемиру проще отменить все необъяснимое в зоне их внимания. Отменить самым радикальным способом.

– Да, слышал о таких… Хочешь сказать, я один из них?

Леон пожал плечами.

– Конечно, никто не знает, что чувствуют те, кто сгорают от взгляда стирателя. С того света, если он есть, никто не возвращался, чтобы поведать. Но приближение опасности можно почуять за миг до. Как и в случае с обычными людьми. Знаешь про… чувство ветра?

Я сначала не понял, о чем он, но потом вспомнил:

– Да, меня как-то раз швырнуло в перемир из торгового центра. Охранник увидел по камерам. За секунду до этого налетел ветер.

– А в случае со стирателем – не ветер. Кое-что иное…

– Жжение? – предположил я.

Леон щелкнул пальцами, улыбка до ушей.

– Бинго!

– Тогда почему я до сих пор не спалил тебя и всю твою шайку?

– Потому что ты уже один из нас!.. Ну, не из нашей, как ты выразился, шайки, конечно. Один из перемирцев. Знаешь про перемир и даймены, знаешь, что это не выдумки. Тебе объяснили, как тут все устроено, и ты принял это своим… э-э-э, непригодным для таких вещей мозгом. Парадокс! Стиратель, которого принял перемир! Тебя привели. Можно сказать, впихнули, я уверен. Сам бы ты не смог. Таких, как ты, перемир и близко не подпускает.

Леон посмотрел на свои ладони.

– Я и сейчас чувствую, как твоя природа стирателя пытается сжечь всех нас. Руки горят, будто держу их рядом с огнем. И лицо тоже, и все остальное… Хотел бы я знать, у кого хватило могущества привести в перемир стирателя… и не сгореть по пути.

– И зачем тебе стиратель? – спрашиваю. – Защищать логово от незваных гостей?

Не то чтобы очень интересно, в такой-то ситуации, но расспросами тяну время. Не знаю, что это даст. Но тянуть – все, что мне остается.

Леон расплылся в улыбке.

– Разумеется.

– Держать оружие массового поражения у себя дома весьма опасно. Да еще настраивать против себя, превращая в раба.

– Ну, большую часть времени мой раб сидит с закрытыми глазами. Не думаешь же, что позволяю ему пялиться, куда и на что захочет.

Леон подошел к трупу.

– Эх, бедняга до самого конца был убежден, что на нем проводили какие-то запрещенные научные эксперименты. Или что-то в таком духе… Упертый пень! Для стирателя – самое то!

Снял с головы моего предшественника маску для сна, вертит вокруг указательного пальца, возвращаясь к трону.

– Скоро это примеришь, – пообещал он.

– Зачем? – усмехнулся я с издевкой, старательно пряча за ней отчаяние. – Зачем я вообще тебе сдался? Стиратель из меня бракованный. Испепелить не могу, только в жар бросить. Иначе вы передо мной не расхаживали бы всей сворой!

Свора в ответ зашипела и завыла с новой силой.

– А вот над твоей, так сказать, профпригодностью, – говорит Леон с критической дозой патоки в голосе, – мы сейчас поработаем.

Он спрятал маску в карман брюк, ладони хлопнули, вновь обратив на хозяина внимание взбесившихся сфинксов. Палец ткнул в верхнюю часть стены сбоку от него.

– Принесите мне экспонат номер двести тринадцать…

Другая рука указала в стену с противоположной стороны.

– … и экспонат номер сорок девять!

Несколько лысых кошачьих пружин метнулись в разные стороны, потом резко вверх по кирпичным выступам, как обезьяны.

– Я ведь не соврал тебе о своих чувствах к Блике, – говорит Леон. – Я действительно влюблен! В ее силу… В безграничную силу! И эта сила должна принадлежать… мне! Мне!!! А не какой-то истеричной девке, которая сводит личные счеты.

– Вот оно что. А твои цели, значит, будут возвышенные…

– Я хотя бы попытаюсь.

– И как ты собрался завладеть ее силой?

– А тебе зачем знать?

– Ну, раз все равно торчать на этой табуретке до скончания времен, согласно твоему гениальному плану, твои секреты я унесу с собой в могилу, верно? Имею право утолить любопытство. В качестве аванса за предстоящее мне дежурство.

Леон рассмеялся.

– Что ж, может, и расскажу. Если к дежурству окажешься годен.

Кошачьи слуги вернулись с ношей. Леон нагнулся, каждая рука приняла из кошачьих челюстей и хвостов по одному предмету, и вожак сфинксов подошел к трону.

На подлокотник рядом с моей кистью опустились песочные часы. В серебристых чешуйках, с ножками в виде змей. Верхняя полость пустая, в нижней – горка белого песка.

Леон присел на корточки, черные кругляшки линз поднялись, нос почти касается стеклянного купола с песком, сбрендивший коллекционер любуется кристалликами кварца.

– С помощью экспоната двести тринадцать, – говорит тихо, – Блика однажды мучила одну девушку. Жарила живьем на огне, прям как инквизиция ведьм, но обещала, что если та ни разу не вскрикнет, пока в часах бежит песок, то пытка прекратится. Песка здесь, кстати, на пять минут. Само собой, гореть на костре пять минуть и молчать… К-хм… Всякий раз когда бедняжка не выдерживала и кричала, Блика переворачивала часы.

Продолжая рассматривать красивую вещицу, Леон поставил локоть на колено, в потолок уставился зажатый в кулаке пистолет. Щелкнул предохранитель. Очки вернулись на глаза, голова повернулась, Леон, массируя бороду, смотрит на оружие.

– А вот этой чудесной «Береттой» Блика однажды расстреляла супружескую пару. Отстреливала им конечности по очереди. Сперва ему, потом ей, потом опять ему, снова ей… Не знаю, что стало с супругой, возможно, истекла кровью, а вот мужа Блика прикончила кинжалом. Любит она это. Мучает по-разному, но добивать предпочитает холодным оружием. Я бы с удовольствием заимел тот экземпляр, но увы… Ты, кстати, в курсе, что ее кинжалы не просто убивают? Нет, разумеется, ты не в курсе… Умерщвленное ими тело сгорает вместе с самим кинжалом, даже пепла не остается! Впрочем, ладно, что-то я отвлекся…

Леон передернул затвор и поднялся. Пистолет небрежно ткнул куда-то за трон.

– Эй, кто-нибудь, дерните рычаг!

Сзади заскрежетало металлическое…

Скрежет закончился щелчком, и – я вздрогнул! – решетка, где лежал труп одичалого пенсионера в грязном костюме, резко ушла под воду. Вместе с телом. Кирпичные берега бассейна хлестнуло волной, сфинксы дружно отпрянули, под брызги попало даже мое лицо.

Леон не шелохнулся. Ему окропило спину и волосы, а он так же пристально смотрит на меня и улыбается.

Теперь сияющие озеро бурлит посреди зала во всей красе. Без решетки стало светлее, поверхность воды качается, выпускает пузыри, вверх уносятся потоки летучих капелек. И все такое бирюзовое…

– Сейчас проверим, – говорит Леон, – какой из тебя стиратель.

Развернулся к хвостатым бандитам.

– Так, народ, а ну живо исчезли из поля зрения нашего гостя! Быстрей, быстрей!..

Начал махать руками, притопывать, пистолет дирижирует в разные стороны. Кошаки с воплями разбегаются, лапы грохочут, будто катится горный обвал, когти скребут по карнизам, поднимаются и опускаются стекла ячеек…

Я почувствовал, как на мое плечо, у воротника, ближе к лопатке, опустилось что-то теплое, и оно… шевелится.

– Риф, слушай, – прошептал в ухо знакомый вкрадчивый голос.

У меня чуть сердце из груди не выскочило.

– Ласт!..

– Тихо! – перебил крыс и куснул за мочку. – Слушай внимательно! Сейчас он разгонит всех, и они не будут тебя видеть. Только он! Когда подвернется момент, я его отвлеку. У тебя будет пара секунд. Превратись в кота и прыгай в перемир! Понял?! Превратись и прыгай!

– А ты?

– За меня не…

Мой друг не успел договорить: Леон развернулся ко мне. Теплый комок за воротником заерзал, протиснулся меж лопаток и замер. Плащ лишил меня возможности двигаться, но все равно боюсь шелохнуться, ненароком задавить крыса, который между плащом и троном как в тисках.

Последние сфинксы исчезли в стенах. Стало тихо. Если не считать бурление воды, давно привычное.

Леон подошел к трону, встал у подлокотника с песочными часами, пистолет указал на пузырящийся колодец.

– Красивая водичка, правда? – говорит в своей приторной манере. – Вот только… такой не бывает. Ну, с точки зрения, эээ… «нормального человека». Вода не светится. Тем более, таким цветом. Если бы на нее смотрел человек, не знакомый с перемиром, она бы просто лишилась волшебных свойств. Стала бы обыкновенной водой.

– Хочешь, чтобы я сделал воду обыкновенной?

– Ты – стиратель! А стиратели решают противоречия более радикально.

Леон перевернул песочные часы, и его силуэт скрылся за краем моего обзора. Плащ не дает повернуть голову, но думаю, что Леон совсем рядом, сбоку от спинки трона.

Догадку подтвердило холодное дуло пистолета, уткнувшееся в висок.

– Итак, стиратель, у тебя ровно пять минут на то, чтобы эта вода исчезла!

– И как я должен это сделать?!

– Не знаю. Сотри свою память. Убеди себя, что такой воды не бывает. Мне плевать… В твоем распоряжении аж целый мозг homo sapiens, венец эволюции! Придумай что-нибудь… И прими к сведению, я не вижу причин оставлять тебя в живых. Нового стирателя найду без проблем, среди людей их как грязи. О Блике ты рассказал. Развлек меня, за что спасибо! А больше пользы в тебе нет. Провалишь задание – вышибу мозги. Не трать время, оно бежит вон как!

Песок и впрямь сыплется быстро, в нижней половине часов растет куличик, а в верхней все глубже и шире становится ямка…

Я зажмурился.

«Такой воды не бывает», – твержу мысленно.

Повторил несколько раз, и глаза открылись.

Вода на месте. Такая же бирюзовая. Светится.

Зажмурился снова. Сердце мечется по грудной клетке, как пойманный зверь, будто это его, а не голову тычут пистолетным дулом. Вроде как надо внушать себе, что такой воды не существует, но могу увлечься, проворонить момент, когда Ласт отвлечет Леона, упустить секунды для побега в перемир.

Ласт атаковать не торопится. Застыл между двумя спинами – моей и трона… Выжидает…

Ну же, друг!

Я начал всерьез бояться, что ненароком придушил крыса. Плащ вжимает меня в трон, будто я в него врос, сложно представить, что между ними осталось какое-то пространство.

А может, там и вовсе никого? Вдруг в приступе отчаяния померещилось? Или надышался паров этой проклятой воды до галлюцинаций? Я ведь даже не видел моего друга, только едва уловимый шепот и какой-то зуд в плече и ухе, мало ли, нервы еще не так искрят при стрессе…

В нижнем пузыре часов уже больше половины песка!

Господи, пусть все это окажется кошмарным сном… Пусть этот сон скорее закончится…

Бах! – и все…

Я вспомнил, что мне уже приходила такая мысль когда-то. У себя дома. Вернее, в квартире, которую в то время считал домом. Я засыпал на кровати в обнимку с раненой бело-рыжей кошкой и пистолетом в кулаке. Думал, застрелюсь, как только пойму, что в квартиру ломится группа захвата.

А сейчас вдруг дошло, что именно та ночь и стала рубежом, после которого началась вся эта паранормальная эпопея. Сперва исчезла кошка, но возникла рыжеволосая девушка, потом вместо меня появился шоколадный кот с желтыми глазами. И понеслось, одно за другим…

Хотя, на самом деле, понеслось днем раньше, когда меня выперли из универа, с работы, из отношений. Или в другом порядке?.. Да какая разница! В любом случае, денек выдался на редкость дерьмовый. Но при всей его дерьмовости все-таки худо-бедно, но вписывался в рамки реальности. Даже то, как я забил кирпичом до смерти генеральского сынка, а потом на его тачке вез кошку к ветеринару. Дичь полная, но все же можно списать на неудачное стечение обстоятельств. Одним словом, не повезло.

А вот превращения кошек и людей друг в друга так просто не спишешь. Тут уже другое слово – бред. Ну, или помягче – фэнтези.

И впрямь похоже на сон.

А что, если… действительно сон? Если взять последний фрагмент моей жизни, где нет чудес, а именно – тот, где засыпаю с кошкой на кровати в своей квартире, и если считать, что чудес не бывает в принципе, тогда… может, с того самого фрагмента я и не просыпался вовсе? Сплю до сих пор?

Группа захвата могла не вламываться, а тихо вскрыть дверь, пустить в квартиру усыпляющий газ или сделать инъекцию снотворного. Скорее всего, я все еще под действием какого-то психотропного вещества, потому сон кажется долгим и насыщенным. Вещество убойное, даже очнуться нельзя мгновенно – лишь медленно, очень медленно… выползать из плена иллюзий. Так, что детали реальности и сна перемешиваются.

Возможно, я сейчас на самом деле в плену. Привязан к стулу, со мной работают в допросной комнате силовики или даже тот, чьего сына я грохнул. Седой… Они ведь с Леоном похожи. И как я раньше не обратил внимание…

Подвал!

Седой много раз упоминал место, куда его люди свозили всех, на кого босс точит зуб. И вот как раз на подвал этот кирпичный коллектор больше всего похож. По крайней мере, тоже где-то под землей.

Правда, Седой и подвал – тоже часть сна. Мог ли я узнать во сне о том, с чем не сталкивался жизни?

Скорее всего, разговор с Седым у меня дома действительно был, но допрашивал он не рыжую красотку (ее и вовсе не было), а меня. Но я уже был под воздействием веществ, наверное, пускал слюни, а мой поплывший рассудок перемешал то, что было в разговоре на самом деле, с фантазией.

И сейчас происходит то же самое!

Это мрачное кирпичное помещение, думаю, действительно существует. А вот вода…

Я открыл глаза.

Вокруг почти кромешный мрак. Скупой свет проникает лишь из люка на потолке и еще из трубы, откуда мы с Леоном пришли. Основного же источника света больше нет. Как и плеска воды.

А еще в нос ударил запах нечистот, как в деревенском сортире! Эта перемена обратила на себя внимание даже больше, чем все остальное.

Дуло пистолета отпустило мой висок, и я услышал смех и сдержанные хлопки аплодисментов.

– Надо же! Поздравляю, стиратель!.. Честно говоря, сомневался, что у тебя получится, но ты доказал, что… А-А-А!!!

Я не успел порадоваться своему достижению, от крика Леона сердце подпрыгнуло, инстинкт мгновенно сообразил, что случилось, и спрятал меня от всего мира под темнотой век. Тело тут же вспомнило, что нужно делать, ведь делало много раз.

– Паршивая крыса!

Это я услышал уже кошачьими ушами.

Когда перед глазами возникли когти моих передних лап, впившиеся в подножие трона, мне следовало вновь зажмуриться и сигануть в перемир, но крысиный писк вынудил оглянуться.

Я запечатлел момент, в котором Леон отшвырнул моего друга на трон, очки перекосило, щека сверкнула кровью свежих царапин, Леон в ярости обернулся ко мне.

Меня сковал ужас.

Я упустил шанс! Леон меня видит. И теперь не сведет с меня глаз, а это значит, в перемир не уйти. Да и сфинксы наверняка среагировали на вопли босса, смотрят из всех щелей, я на перекрестье десятков взглядов.

Леон вскинул в мою сторону пистолет.

Под грохот и вспышку выстрела я прыгнул в бассейн, где вместо воды теперь бездонная черная пустота. Увидев, словно в замедленной съемке, белоснежную линию трассера, вспоровшую мрак в опасной близи от меня, я полетел вниз. Первые секунды в стенах гигантского колодца мелькали кирпичи, затем – только их контуры на черном фоне, а потом не осталось ничего, кроме черноты и чувства падения.

Я свернулся клубочком в воздухе и позволил перемиру забрать меня.

Глава 11. Обычный кот

Паника помешала сообразить, куда именно хочу переместиться. В подсознании пульсировало одно: куда-нибудь, где безопасно. По идее, такая мысль должна была привести на крышу. Я к ней прикипел, она успела стать дайменом и спасла от издевательств банды Леона. Но, видимо, именно эти последние события ослабили ассоциацию данного места со словом «безопасность».

И перемир забросил в мою бывшую квартиру.

Когда я был тут в последний раз, примерно неделю назад, это едва не кончилось гибелью. Но те неприятные впечатления успели притупиться.

За окном ночь.

Будь я человеком, вряд ли бы что-то разглядел. Хорошо, что теперь со мной кошачье зрение.

Я обнаружил себя на кресле. Обивка во многих местах вспорота, скорее всего, ножом, «раны» вспухли белыми хлопьями ваты.

Бог мой, тут что, была война?!

Мое прежнее обиталище и правда выглядит как после стихийного бедствия. Мебель разломана, опрокинута, посуда вдребезги, обои подраны… Подозреваю, дело рук Седого и его, с позволения сказать, людей. Не смог смириться с тем, что упустил убийцу своего отпрыска, и решил выместить злобу на вещах. На квартире живого места нет! У меня сжалось сердце, будто нашел изуродованного пытками зверя. Как когда-то нашел под мостом кошку. Или крысу под мусорным баком…

Ласт!

Он ведь остался в логове Леона! Смог ли сбежать? Я должен что-то предпринять, вызволить его…

– Ты откуда взялся, модник?

Испуг швырнул меня с кресла на пол, живот и когти вжались в линолеум, я во все глаза уставился вверх.

Разглядываю здоровенного серого кота… Хотя в темноте цвет определить трудно, серое все вокруг. Котяра невозмутимо вылизывает длинную шерсть, разложившись на спинке кресла. Он больше меня раза в полтора. Как минимум. Настоящая зверюга!

Мейн-кун.

Пушистый хвост, на груди пышная грива, огромные уши с кисточками. Гибрид льва и рыси закончил слюнявить лапу, до меня царственно снизошли миндалевидные глаза.

– Как сюда попал, спрашиваю?

Я слегка расслабился.

Странно, но угрозу мое нутро не ощущает. Ленивый тон речи мейн-куна сообщил, что драться этот огромный хищник не намерен. То ли нрав миролюбивый, то ли просто не видит во мне серьезного противника. Скорее, второе.

И все-таки спускать с него глаз пока не хочется.

Я поднялся и ответил:

– Через перемир.

Кисточки на ушах мейн-куна шевельнулись.

– Чего?

– Перемир, – повторил я.

– Это что, форточка такая?

У меня окончательно отлегло от сердца.

– Ну… вроде того.

Все ясно. Обычный кот. Ласт рассказывал, что далеко не все, кто ходит на четырех лапах, имеют отношение к перемиру. Большинство животных – просто животные. И, как и положено животным, не умеют разговаривать. Хотя некоторые, вроде этого, умеют, но их словарный запас, как правило, ограничен. Перемир их не боится, можно совершенно спокойно превращаться, прыгать сквозь измерения и творить другие чудеса у них на глазах. Могут, конечно, шарахнуться прочь или остолбенеть, но это проходит быстро. Ломать свои маленькие мозги поиском объяснений не станут. Забудут уже через пару секунд. А то и вовсе не обратят внимания.

Котяра зевнул, сверкнув капканом клыков, затем помотал головой и произнес:

– Слышь, модник, где тут можно пожрать, не в курсе?

– Очевидно, в холодильнике, – ответил я и посмотрел на то, что осталось от последнего. Вмятины, царапины, дверца висит на одной петле, шнур оборван… А внутрь лучше и вовсе не заглядывать.

– Да я там уже съел все, – говорит мейн-кун, – только шпроты остались. Не умею открывать эти жестянки.

– Почему ты называешь меня модником?

– А чего вырядился?

И только теперь я удосужился осмотреть свое туловище.

На мне плащ Леона!

Опасный предмет гардероба превратился вместе со мной и теперь сидит на кошачьем теле, как родной, даже не чувствую, что на мне что-то постороннее. А ведь он закрывает почти всего меня! Я осмотрел манжеты у сгибов передних лап, шеренгу пуговиц на груди и животе, складки на боках… Подпрыгнул к осколку зеркала, увидеть воротник.

Стильная, конечно, вещица, но все равно не по себе. Сейчас ничуть не стесняет движений, но я не забуду, как она душила! Лучше избавиться. Лапы для манипуляций с пуговицами не подходят, придется снова стать двуногим великаном.

Пойду в ванную, не буду лишний раз вгонять в ступор нового знакомца.

Я направился в царство кафеля, но меня окликнули:

– Эй, модник, жестянки открывать умеешь?

– Какие?

– Да вон, под раковиной.

В указанном месте я действительно обнаружил банку шпрот. Хорошенько обслюнявленную, как сообщил мне нос, и даже кое-где помятую клыками. М-да, футболили ее по полу неслабо, вся в пыли. Герметичность, тем не менее, сохранилась. Вряд ли смогу нарушить. Если даже этот серый монстр не смог.

Интересно, а как он попал в квартиру?

Ах, ну да…

Окно балкона разбито, сквозняк колышет занавески, проходит через истерзанное жилище, как нитка через игольное ушко, выходит в приоткрытую железную дверь, шелестя паутиной растянутых поперек прихожей лент оцепления. Похоже, тот факт, что квартира опечатана, не помешал кому-то сюда наведаться. Странно, что здесь еще не поселились бомжи. Не ровен час, так скоро и будет. Бедное гнездышко! Впрочем, переживать должен не я, а собственники. Я всего лишь снимал эту жилплощадь. И все же…

У меня вообще пагубная привычка очеловечивать вещи. Рука не поднимается выбросить, если что-то сломалось или пришло в негодность. Вещь же будет страдать там, на помойке, не понимать, за что с ней так, она же ничего плохого не сделала! Звать на помощь, а никто не услышит… В общем, нельзя мне копить вещи. Помню, переживал за разбитую сахарницу, как за живую.

А тут целая квартира!

Я снова направился в ванную, но краем глаза заметил, что серое воплощение лени и невозмутимости на вершине кресла как-то оживилось. Лапы и брюхо грохнули об пол, и туча длинной шерсти уплыла под раковину. А затем я услышал… чавканье.

– Да ты… ом-ном… талант, модник… ом-ном-ном…

Любопытство вернуло меня на кухню, подвело к серой метелке хвоста. Я осторожно заглянул через мейн-куна.

Банка шпрот открыта!

И не просто открыта. Края банки идеально ровные, будто никакой крышки там и не было изначально. В ноздрях затрепетало от аромата копченой рыбки. Котяра повернул на меня умазанную в масле морду.

– Будешь?

– Нет, спасибо, – ответил я.

Хотя слюну сглотнул.

Мейн-кун вернулся к трапезе, а я снова направился в ванную. На полпути остановился, задумавшись.

Это место меня услышало. Значит, оно – все еще мой даймен. Несмотря на погром и на тот ужас, что творился со мной здесь неделю назад. Стены помнят хорошее. Моменты с Жанной, когда я жил в счастливом неведенье о ее истинной сути. И моментов было много, они все еще перевешивают тот мрак, когда я разом лишился работы, учебы и любимого человека. А заодно и будущего. И конечно, стены помнят самое удивительное утро в моей жизни: рыжая девушка в желто-зеленой клетчатой рубашке на голое тело хозяйничает у плиты, ее тихий напев, запахи яичницы, жареной ветчины и драников… и мое новое кошачье тело.

Я прислонился лбом к стене, глаза закрылись.

«Спасибо, – подумал я. А затем добавил: – Мне жаль, что они сделали с тобой такое».

Не знаю, услышала ли меня квартира, но я ощутил потребность сказать это, пусть и не вслух.

Наконец, уединился в ванной.

Она оказалась, как ни странно, невредимой. Забыли про нее, что ли? Дверь приоткрыта, в помещении густой сумрак. Вернее, тьма кромешная, но для человечьих глаз. Кошачье зрение худо-бедно справляется. Контуры различаю, и ладно.

Я запрыгнул на край ванны, прошелся по нему туда-сюда, как по обрыву каньона, и спрыгнул на акриловое дно. А затем, вопреки изначальной цели, вдруг улегся клубочком…

И задремал.

Еще один гигантский плюс кошачьего бытия в том, что мы очень легко засыпаем и просыпаемся. А чтобы вполне сносно выспаться, достаточно пяти минут. Не передать словами, какая удобная штука. В человеческой шкуре ворочался бы черт знает сколько, потратил бы несколько часов, а тут, как говорится, между делом. Как в лоток сходить.

Сон мне сейчас и правда не помешает. Передряга на крыше и в логове сфинксов неслабо так потрепала нервы. Однако даже пяти минут дремы меня лишили. Я подскочил от грохота. Как оказалось, с полки надо мной в ванну упали гигиенические принадлежности – шампунь, гель для душа и мыльница.

Запрокинув голову, смотрю на опустевшую сеточку полки.

Что за…

Они же не могли упасть сами. Один предмет – да. Стоял на самом краю, бывает… Но только не все сразу!

А затем я почувствовал, что не один. Не знаю, какой именно орган подсказал, что сзади кто-то есть. Шерсть встала дыбом, хвост задергался. Я успел отскочить на другой конец ванны и развернуться, а туда, где был только что, ударил упругий снаряд кошачьего тела, выскочивший из раковины. Если бы не разбудившие меня пластмассовые баночки, то когти, противно скрипнувшие об акрил, сейчас впивались бы в мое мясо. Спасибо, даймен!

Кот запрыгнул на край ванны рядом со смесителем, развернулся, злые глаза уставились на меня сквозь черные круглые стекла.

– Чужое брать нехорошо, – сказал Леон.

– Кто бы говорил. Или на чужие жизни это не распространяется?

– Зря ты не дал себя усыпить. Я хотел безболезненно.

– Свернуть мне шею?

Леон посмотрел исподлобья.

– Видишь ли, голова на этой шее теперь помнит мой даймен. Ты не оставил мне выбора.

Его хвост крутанул вентиль смесителя, из крана хлынула бирюзовая вода. Ванную озарил мягкий свет. Водяной язык пополз по дну к моим лапам, дурман начал проникать в мозг почти также быстро, как журчание в уши. Мир качнулся, контуры дернулись, словно струны.

Плащ вновь сковал тело, заставил распластаться морской звездой по акриловой поверхности. Пасть оказалась на одном уровне с подползающей к ней снотворной жидкостью.

– Это ты не оставил мне выбора, – говорю, выплевывая первые капли зелья, – затащив к себе в логово!

Блажень неумолимо подступает. Все, что удалось, это кое-как оторвать нижнюю челюсть от ванны и опустить на валяющуюся перед носом мыльницу. Это слегка отсрочит потерю сознания. Может быть.

Леон спрыгнул в воду. Брызги от лап окропили мне морду, отчего все вокруг превратилось в туман, опасно граничащий с провалом в небытие. Сфинкс в черных очках возвышается надо мной, как триумфальная статуя.

– Могу утешить тем, что…

Выражение его морды резко изменилось, в следующий миг Леона подбросил и перекинул через себя мейн-кун, запрыгнувший на край ванны. Его челюсти отпустили загривок сфинкса, и тот упал куда-то за пределы моей видимости.

– Драка! – воскликнул серый здоровяк. – Люблю драться!

В глазах сверкнули огоньки, мейн-кун исчез следом за Леоном, после чего я услышал грохот вперемешку с кошачьим воем и шипением, дверь ванной распахнулась, ее, похоже, протаранили, и клубок сцепившихся в схватке котов, судя по звуку, переместился в прихожую, а затем в комнату.

Плащ больше не держит!

Поскальзываясь, я уцепился передними лапами за акриловый берег, задние отчаянно забрыкались, и промокшее тело перевалилось через край, шмякнулось на кафель. Я замотал головой, прогоняя муть, во все стороны полетели брызги.

А затем, наконец, сделал то, ради чего пришел сюда изначально. Пара превращений туда-обратно заняла меньше минуты, я успел закрыть кран, расстегнуть пуговицы выросшего вместе со мной плаща, освободить тело и сбросить одежду в ванну, на воду, которая без участия Леона утратила бирюзовое свечение.

Из ванной я выскочил снова котом.

Драка, тем временем, закончилась. Леон с упором на колено стоит посреди комнаты в человеческом облике, без очков, те валяются на полу. Рука держит мейн-куна за шкирку в воздухе, другой кулак сжимает флакон. Такой же, каким меня обработал на крыше подручный Леона. Серый котяра яростно воет, дергается, видно, что Леону непросто удерживать сильную тушу в подвешенном состоянии.

Увлеченный этой картиной, я не сразу обратил внимание на окружение.

Квартира в полном порядке!

Мебель, посуда, бытовая техника… В том же состоянии, какое было до визита Седого и его быков. Вдобавок, все блестит, как после трудов горничной.

Ну и дела. Пять минут сна – и я переплюнул бригаду таджиков. Можно открывать свой бизнес. Впрочем, вряд ли. Чтобы исполнить столь виртуозный ремонт с другим помещением, придется это самое помещение сначала полюбить.

Но как следует удивиться и помечтать не позволяет обстановка.

Я сосредоточил все внимание на щеке Леона. Вернее, на оставленной Ластом царапине. Та уже засохла, но мне хватило и этого, чтобы запустить обратный процесс. Леон успел несколько раз брызнуть в морду мейн-куна, прежде чем кулак выронил флакон, опустевшая ладонь прижалась к щеке, откуда хлынула кровь. Другая рука выпустила кота. Нырнула за пояс, и на меня уставилось дуло знакомой «Беретты».

– Сейчас же верни мне лицо, паршивец! Не то…

– Поверь, я успею превратить его в фарш до того, как пуля долетит.

Леон перенаправил пистолет на мейн-куна.

– К нему долетит раньше.

Серый кот, шатаясь, направился в мою сторону. Лапы заплетаются, к векам будто подвесили гирьки, ему едва удается держать их поднятыми наполовину.

– Что-то я… устал…

Споткнулся об очки. Туша с грохотом растянулась на линолеуме. Но его не вырубило. Я заметил безуспешные, но все же попытки подняться.

Леон, зажимая щеку, держит кота на мушке. Но взгляд вонзился в меня. Кровь сквозь пальцы течет на рубашку и жилетку. И останавливаться, благодаря моим усилиям, не собирается.

– Залечи рану! Каша из мозгов твоего приятеля тебе вряд ли понравится.

Я подкрался к мейн-куну, не спуская глаз с Леона.

– То, что у тебя за спиной, тебе понравится еще меньше.

Блеф сработал.

Тех мгновений, пока Леон косился через плечо в сторону окна, мне хватило, чтобы запрыгнуть на мейн-куна, как когда-то запрыгивал на меня Ласт, вцепиться в шерсть и закрыть глаза с одной-единственной заветной мыслью…

Крыша.

Та самая.

Не лучший вариант, здесь может быть засада. Но я должен найти Ласта. Если ему удалось сбежать, он догадается проведать это место в поисках меня. Хотя надежнее прыгнуть в его даймен – в кратер, где работает горнодобывающий комбайн, – но со мной пассажир, а я обещал не приводить посторонних в главный даймен моего друга.

Я слез с мейн-куна и огляделся.

Раннее утро. Почти все в вышине затянуто темно-синим полотном, но по горизонту уже растеклось плавленое золото. В шерсть запустил прохладные пальцы ласковый ветер. Как же я соскучился по небу! Нос с наслаждением втянул свежий воздух.

– Риф!

Знакомый голос просочился сквозь груду металлолома в углу крыши.

Следом из-под ржавой железяки выбрался серый комочек с лысым хвостом и острой мордочкой.

– Ласт!

Я подбежал к крысу, моя лапа осторожно коснулась его макушки.

– Живой! Как тебе удалось выбраться?

– Не самым приятным путем, – зашевелил усами друг. – Через канализацию в троне.

– То есть?

– Ты не заметил в троне отверстие? Пленник ведь должен был куда-то справлять нужду.

Я аж поморщился.

– Фу! Странно, что мой нос не учуял…

– Там везде пахнет только светящейся водой, она гасит другие запахи. Сложно усыплять под запах сортира. Но когда ты заставил воду исчезнуть, завоняло должным образом. А мне еще и прыгнуть туда пришлось.

Я вспомнил. А ведь правда! Когда отсутствие блажени погрузило даймен Леона в темноту, мне сразу шибануло по носу вонью, как в туалете, который не чистили годами.

– Сочувствую, дружище.

– Благо, хватило секунды свободного падения… А потом я появился в фонтане. В скверике, твоем даймене, куда ты впервые прыгнул через перемир без моей помощи. Очень уж хотелось искупаться после такого.

– А как ты вообще нашел то подземелье?

– Кинжал. Тот, кто тебя утащил, забрал кинжал Блики. Я использовал его как маякорь. Пришлось вспоминать форму клинка и рукоятки во всех деталях. Это была единственная зацепка. Не помню, сколько сделал прыжков… Штук сорок, наверное. Куда меня только не заносило!

– Ничего себе!

– А потом оказался в какой-то каменной нише со стеклянной дверкой. Прямо верхом на кинжале! Он был еще теплый, будто его туда положили только что. А внизу увидел целую толпу сфинксов. Они окружили тебя на троне и… своего вожака, как я понял.

– Леон. Ты его не знаешь?

– Что-то слышал о банде сфинксов, которые охотятся на Блику. Но имени их главаря не запомнил.

– А что было дальше?

– Выбрался из ниши и обошел это сборище по уступам на стене. Хорошо, что все они были увлечены тобой. Меня не заметили… А это кто?

Крыс напрягся, уставившись куда-то позади меня. Кажется, готов снова юркнуть в джунгли металлического хлама.

Я оглянулся.

К нам, покачиваясь, шагает мейн-кун. Вот так дела! Я думал, дрыхнет, как суслик. Я и после одного пшика убойной водичкой валялся в отрубе неизвестно сколько, но ему в морду прилетело не меньше трех. А он идет себе пьяной походкой, пытается быть невозмутимым. Самое дурацкое – у него получается.

– Спокойно, – спешу успокоить Ласта, – это…

Черт, а ведь я до сих пор не знаю, как зовут этого громилу!

Мейн-кун остановился напротив меня и, удержавшись от падения, поймал взглядом Ласта, глаза округлились.

– О, еда!

Ласт вздрогнул, я тут же развернулся к коту всем телом, заслонил собой крыса.

– Осади, приятель. Это мой друг.

Котяра посмотрел на меня, как на говорящий пень.

– Ты дружишь с едой?

– Еду зовут Ласт! – сказал я на повышенных тонах. – И он спас мне жизнь. А я – твою, между прочим. Так что придержи свой аппетит до лучших времен, господин обжора.

Глаза громилы сузились, в них сверкнули огоньки. Он навис надо мной, как скала.

– Хочешь драться?! – прорычал он.

– Нет, – ответил я.

Но когти выпустил. Весовые категории разные, однако тут мой даймен. Будь что будет, Ласта в обиду не дам.

Котяра вдруг расслабился, сел.

– Как хочешь, – сказал с безразличием, рухнул и начал вылизывать бок.

Я выдохнул…

Но пришлось напрячься снова. Когда я увидел, что творится на заднем фоне.

– А вон те подраться хотят, – сказал я и ткнул мордой поверх мейн-куна.

Тот лениво обернулся, стал свидетелем того, как из-за надстройки и спутниковых тарелок выходят сфинксы. Я насчитал семерых. Самый крупный, занявший крышу надстройки, исчерчен татуировками.

– Помните, что сказал Леон, – говорит он, оглядывая своих, – не дайте себя ранить!

– Он не один, – сказал кто-то из рядовых.

Татуированный уставился на меня.

– Плевать. Гасите бурого, он – главная цель. И всем быть начеку, здесь его место!

Мейн-кун вскочил.

– О, свежее мясо!

Сонливость как ветром сдуло. Правда, серую тучу шерсти до сих пор штормит, кот пару раз накренился туда-сюда, пока бежал до центра крыши. Мне, по идее, следует попытаться скрыться где-нибудь, например, за свалкой железа, уйти в перемир, но меня зачем-то понесло вслед за громилой.

– Не отходи от убежища, – напоследок сказал я Ласту.

И занял позицию слева от серого любителя драк. Лишь когда сфинксы взяли нас в полукольцо, я заметил, что крыс уже справа от мейн-куна. Съежился, но отступать не намерен.

– Хана вам, плешивые! – рыкнул наш воитель азартно. Лапы опять предательски подкосились, он едва устоял.

Татуированный засмеялся.

– Какие грозные ребята! Сейчас обделаемся, развернемся и сбежим…

Мейн-кун подался вперед и зашипел, хвост распушился, дергается, как серое пламя. Когти вгрызлись в бетон, туша превратилась в напружиненный снаряд, готовый вот-вот выстрелить собой в разрисованного главаря шайки. Крыс, тем временем, дрожит как листик на ветру, кажется, не понимает, чем может помочь в грядущей потасовке, но упорно держит позицию.

И вдруг сфинксы, включая татуированного, попятились назад. Головы вжимаются в туловища, словно черепашьи, хотят спрятаться под панцирь. Глаза у всех круглые.

– Ха-ха, так и знал, что вы трусы! – возликовал мейн-кун и, бросив поочередно небрежный взгляд на меня и на Ласта, сказал: – Видали, как они меня боятся! Я вселяю ужас в их тощие задницы!

Сфинксы и впрямь смотрят со страхом. Правда, почему-то не на мейн-куна, а куда-то поверх него. Даже сильно поверх. Так коты обычно глядят на человека.

– Брысь! – прозвенел позади нас веселый и знакомый женский голос.

Затем кто-то хлопнул в ладоши.

До меня не дошло, как это случилось, но сфинксы исчезли. Может быть, пока я моргал от неожиданности. На крыше остались мы трое. И кое-кто еще.

Я обернулся.

Она так же прекрасна, как и тем волшебным утром… Ветерок заботливо перебирает рыжие локоны, под изумрудами глаз дремлет, будто камушки на дне ручья, россыпь веснушек. Только вот родинка рядом с улыбкой куда-то подевалась. Странно, я ведь помню, была. И одежда теперь другая. Белая блузка с короткими пышными рукавами, зеленый корсет. Бляшка ремня в виде какого-то цветка. Белесые и узорчатые, как мрамор, штаны в обтяжку, рыжие сапожки…

Поставив руку на пояс и теребя пальцами крупные ягоды малахитовых бус, девушка искоса смотрит на меня. И нежно улыбается.

– Нашел-таки… Что за непослушный кот!

Меня повело ей навстречу. И чудилось, что лапы не касаются крыши.

– Карри!

Глава 12. Зря ты связался с ней

Я запрыгнул к ней на руки.

Она приняла так, будто была к этому готова, и я на какое-то время потерял дар речи, мог только мяукать, тереться о ее шею и жмуриться от удовольствия.

– Ну, и что с тобой делать, – говорит она, тыкая мой нос кончиком своего, и улыбается – ты, киндер-сюрприз мохнатый?

Я смог, наконец, ответить по-человечески:

– Это не я тебя нашел, а ты меня!

– Да-а-а? И как мне быть с такой находкой?

– Холить и лелеять!

Она рассмеялась. Ноготки зачесали мою макушку, из меня полилось мурлыканье. Кручу головой, подставляя так и эдак, хочется, чтобы пальцы проникли глубже, почесали мозг… Рядом с ней так легко и спокойно, будто мы знакомы тысячу лет.

– А это что за вешалка рыжая? – услышал я голос мейн-куна.

– Ох, зря ты так про нее, – прошептал Ласт.

Не покидая объятий девушки, я повернулся к ребятам.

– Совсем забыл представить. Карри, это мои друзья! Ласт и…

И опять осознал, что не знаю мейн-куна по имени.

– Слушай, дружище, а тебя как зовут?

Тот, уже успевший потерять к нам всякий интерес, расселся на бетоне и бесцеремонно вылизывает причиндалы.

– Не знаю… Забыл.

Карри опять захихикала.

– Да уж, друзей ты собрал… Крыса, на которых мы вообще-то охотимся, и кот, с которым даже не знаком. Оригинально! Я бы похлопала, да руки заняты… Эй, здоровяк! Буду звать тебя Раскат! Не против?

Мейн-кун отвлекся от сакрального гигиенического ритуала.

– Почему Раскат? – спросил я.

– Он похож на огромный кусок теста, – отвечает Карри, – который хочется раскатать.

Я усмехнулся и добавил:

– И пельменей налепить.

– Умные больно, – проворчал мейн-кун и вернулся к своему занятию. Обиды в его голосе не было. Только пофигизм. Эх, мне бы такое самообладание.

Карри развернула меня к себе, взяла за подмышки, я повис. Она покачивает меня туда-сюда, как маятник, глядя мне в глаза.

– Ну, а как звать тебя, чудо шоколадное?

– Риф!

– Будь здоров!

– Не, это имя мое, Риф.

– Коралловый, что ли?

– Не думаю, – признаюсь честно, – я слишком мягкий и шелковистый, как в рекламе.

Карри прижала меня к себе, как плюшевую игрушку.

– Ути мой шелковистый!

А затем вдруг подбросила вверх. Я удивился, сколько силы в таком хрупком с виду создании, но меня заполонил восторг, как ребенка на батуте, я выдал в кувырке счастливый мяв и полетел вниз, ни секунды не сомневаясь, что Карри поймает.

И поймала.

Вот только обстановка слегка изменилась. Мы на той же крыше, но не у края, а сбоку от надстройки с дверью.

Ласт обнаружил нашу пропажу почти сразу, мордочка растерянно завертелась, но стоило крысу обернуться, и он нас увидел, осторожные рывки повели его в нашу сторону. Раскат же ничего не заметил, все так же, задрав лапу, царственно полирует языком свое мужество.

Карри, тем временем, пересадила меня на плечи, пальчики щупают кирпичную кладку надстройки там, где обвалилась штукатурка, от прикосновений стена с шорохом сыплет ручейки красного песка из щелей между плитами.

– Что делаешь? – спросил я.

– То, что не успела в прошлый раз. Одна сладкая парочка помешала, если помнишь…

– Забудешь такое, как же! А эта парочка может нагрянуть снова?

– Не может, – говорит Карри, сосредоточившись на поиске чего-то, – а обязательно нагрянет, так что времени у нас мало… Ау!

– Прости, я не специально!

Мысль о Блике и ее варане заставила мое тело изогнуться пружиной, шерсть встала дыбом, хвост заметался, а когти непроизвольно впились девушке в плечи. Я постарался взять себя в руки. Вернее, в лапы.

– Ласт! – обратился я к только что подбежавшему другу. – Скорее уходи отсюда! Скоро здесь будет Блика и ящер, они могут появиться в любую секунду!

Черные бусинки крысиных глаз взбухли, усы ощетинились, я почувствовал, как и его тушка превратилась в упругий мячик.

Он кивнул, а затем спросил:

– А ты?

– Останусь с Карри. Она меня в обиду не даст.

Но на всякий случай уточнил у рыжей красотки:

– Карри, ты ведь не дашь меня в обиду?

– Не знаю, не знаю, – отвечает та с веселой хитрецой, – если будешь хорошим котиком, может, и не дам… Оп! Нашла!

Ладошка вдавила один из кирпичей, тот уполз в стену, провалился куда-то с глухим стуком, и девушка запустила руку в тайник по локоть, ей пришлось наклониться, я переместился ей на спину и вновь посмотрел на Ласта.

– Ты не мог бы взять с собой Раската? Сам он вряд ли сбежит, вон, разлегся, как у себя дома, а Блика или тот динозавр его порвут, к гадалке не ходи.

Ласт, съежившись, оглянулся на тучу серой шерсти с когтями и клыками.

– А этот здоровяк меня не…

Крыс сглотнул.

– А ты его не спрашивай, – говорю, – прыгай на спину и в перемир, как делал со мной. Я его сюда, кстати, так же притащил. Он любит покушать, приведи его туда, где полно еды, про тебя сразу забудет.

Мой маленький друг снова посмотрел на меня, страх в его глазах сменился на что-то другое, спокойное, но слегка печальное.

– Уверен, что хочешь с ней? – спросил он.

Струна сомнения дернулась внутри, я в очередной раз оставляю лучшего друга, еще и спихиваю на его малюсенький хребет ношу в виде мейн-куна. Но я долго и упорно ждал встречи с Карри, почти утратил надежду, что она когда-нибудь состоится, но вот…

Не могу упустить шанс!

Я кивнул.

– Бегите, ребята! Я найду вас позже… Удачи, Ласт!

Крыс улыбнулся с грустью, тем не менее, я увидел в этой улыбке тепло. Он принял мое решение. Усики будто махнули на прощание, Ласт развернулся и побежал к коту.

Карри, тем временем, выпрямилась, я опять перебрался на плечи. Покинувшая тайник рука до локтя припорошена пылью, на ладошке – резная шкатулка из темно-красного дерева. Карри дунула на крышку, с витиеватых узоров слетело серое облачко.

Моя шея вытянулась навстречу загадочному предмету.

– Что внутри? – спросил я.

До носа дотронулся указательный палец.

– Рано тебе такое знать, котик, – отвечает девушка игриво, – проживешь дольше. И друзья твои тоже.

Я вновь посмотрел в ту сторону, где видел Ласта и Раската.

Там пусто.

Теперь на крыше только мы вдвоем. Пока что…

Я отвлекся от Карри всего на несколько секунд, а когда вернул все внимание ей, шкатулки в ладонях уже нет, девушка отряхивает предплечье от пыли.

– Эй, а куда спрятала?

Карри зачесала мне подбородок, и я опять растаял. Жмурюсь, балдею… Не только от ногтей, но и от запаха ее волос. Они пахнут топленым молоком и травами.

– Куда надо, – отвечает, продолжая чесать, – туда и спрятала, любопытный котик.

Я открыл глаза.

Меня чуть не снесла волна звуков и запахов, наверное, я снова впился когтями в плечо Карри, но та на сей раз промолчала, придержала мою взбрыкнувшую тушку ладонью, спасая от падения, а потом и вовсе пересадила на руки.

Мы оказались в очень людном месте.

Похоже на базарную площадь какого-то арабского города. Мы в самом центре бурлящего котла торговли. Ночной мрак смешался с медовым, апельсиновым и карамельным светом фонарей и ламп. Смуглые мужчины в тюрбанах, женские лица – а порой одни лишь глаза – в облаке воздушных тканей… Национальные одежды примерно поровну чередуются с джинсами, шортами, цифровыми камерами и селфи-палками. Галдеж, стук копыт, тарахтение мотоциклов, мелодичное завывание дудки…

Карри уверенно плывет в пестром людском море, ухитряясь не задевать ни туристов, ни местных жителей. Сама она тоже преобразилась. Теперь, как и многие здешние горожанки, закутана в кокон простыней. Совсем как жена какого-нибудь султана. Впрочем, зеленый цвет тканей очень подходит изумрудам ее глаз.

– Где мы?! – спросил я, задрав к ней голову.

Моя проводница прикрыла нижнюю часть лица узорчатой маской, по ее нижнему краю рядком висят и позвякивают янтарного цвета камушки. Сквозь полупрозрачную ткань я заметил улыбку.

– Понятия не имею, – ответила Карри и подмигнула.

Я сбит с толку этим признанием. Красочная суета вокруг, воспользовавшись моим ступором, беспрепятственно проникает в мои уши и глаза. Мимо нас успели пронестись пара велосипедов и резвый ослик с двухколесной повозкой, прежде чем я выдал:

– Как это?

Снова выкрутил шею и, глядя на Карри, добавил:

– Ты что, не была здесь ни разу?

Янтарные бусинки около ее подбородка постукивают друг о дружку, рождая волнистый перезвон.

– Была. Наверное… Скорее всего.

– И все равно не знаешь?

– Эх, котик… Слишком много в тебе человека.

Древние плиты площади, повидавшие, наверное, еще каких-нибудь крестоносцев и сарацин, мелькали перед моим потупившимся взором. Меня привел в чувство проехавший рядом мотоцикл с прицепом из клеток, в них кудахтали и хлопали крыльями куры. Перышко кувыркнулось в воздухе, щекотнуло меня по носу, и я чихнул. Карри, держа меня на предплечье, идет вдоль стены фруктов одной из бесчисленных торговых палаток. Взяла мандарин, понюхала с явным удовольствием, между ней и продавцом случился обмен приветливыми репликами на незнакомом мне языке, Карри вернула плод на место и побрела дальше.

– Как мы смогли возникнуть в такой толпе? – спрашиваю я. – И почему я все еще могу разговаривать по-человечьи на глазах стольких людей?

– Проще простого, котик, – отвечает Карри, почесывая мне макушу. – Оказаться в слишком людном месте так же легко, как и в совершенно безлюдном. Когда народу через край, никто не заметит чье-то внезапное появление или исчезновение. А если и заметит, тут же забудет. Здесь ни на чем нельзя удерживать внимание долго. Суеты больно много, глаза разбегаются… Со звуком то же самое. Этот шум! Свою-то речь разобрать трудно, не то что чужую…

– Ясно, возьму на вооружение, – отозвался я. Потом оглядел цветастую рыночную жизнь и спросил: – А что мы забыли на базаре? Хочешь прикупить какую-нибудь миленькую брошь? Ты и без нее вполне смотришься. И вообще, я украшаю в сто раз лучше всяких там экзотических побрякушек с окраин мира.

– Кто бы сомневался! – рассмеялась Карри.

Мне досталась новая порция приятных почесушек. Пока зеленые ногти, расписанные узорами в виде жилок листьев, пробирают до мурашек мою спрятанную в шоколадный мех кожу, Карри вещает:

– На самом деле, мы сочетаем приятное с полезным. Во-первых, я выгуливаю тебя, брошка ты мохнатая, мир показываю. Ты, небось, только по чужим квартирам скакал? Обчищал кухни и лез в постели одиноких домохозяек.

– Ну, не прям всегда…

Карри хихикает.

– Знаем-знаем, не отпирайся! Нормальное поведение замордованного бытовухой обывателя, дорвавшегося до свободы. Какие уж там путешествия в неизведанное. Хоть бы пузо набить, девочку потискать да выспаться, чтоб никто не трогал… Простые человеческие радости. Не нужно стыдиться.

– Да какой уж там стыд, – говорю, припоминая наши с Ластом диверсии в чужие жилища. – Это же кайф! На работу ходить не надо, еда бесплатная, ночую, где хочу. И с кем хочу. Без всяких последствий… Красота! Другое дело, что хватило недели такой жизни, чтобы пресытиться и начать ломать голову философской ерундой типа «а что же дальше?». Как-то быстро. Думал, буду кутить несколько лет минимум…

– Когда мучает жажда, – изрекает Карри в духе восточных мудрецов, – кажется, что выпьешь океан. Но не хочется уже после пары кружек.

Я не устаю крутить головой, глаза поедают мельтешащие, как пчелы, детали, мозг превратился в ненасытный желудок под названием «любопытство». Магия ночи преобразила толпу, которую вообще-то терпеть не могу, в волшебный танец призраков. Сумрак окрасил таких разных всех в некий единый оттенок, и теперь сборище туристов со всего мира с примесью аборигенов кажется чем-то цельным, как цветные ворсинки ковров, что продаются здесь на каждом шагу, собираются в одну картину.

Я кое-как отвлекся от хоровода вещей и спросил:

– А во-вторых?

– Что «во-вторых?»

Мои глаза опять смотрят снизу вверх, на восточную принцессу, что несет меня сквозь океан теплых красок.

– Ну, ты сказала, что, во-первых, делаешь мне экскурсию. А что во-вторых?

– Ах да… Во-вторых, мы сбрасываем хвост.

Пальцы проскользнули позади меня, вдоль гибкого кофейного отростка, что изогнулся знаком вопроса.

– Не бойся, я не про этот хвост, – сказала Карри сквозь смех. А затем продолжила более серьезно: – Не забывай, по моему следу идет одна неугомонная парочка, с которой ты уже имел честь повидаться на свою беду. Нельзя мне быть долго на одном месте, иначе они почуют, где я, и появятся рядом. Так что мой тебе совет, наслаждайся тем, что сейчас. Скоро нам придется отсюда исчезнуть.

Карри свернула с площади в лабиринт торговых палаток.

Слева и справа сплошь завешано предметами, какие только можно вспомнить. Блюдца, чайники, лампы, зеркала, кожаные сумки и ремни, птичьи клетки, платья, связки веток, бутылочки с маслами, сувенирные маски неизвестных демонов… Чем только не торгуют! Изнанка легких согрета запахом свежих лепешек, их жарят на наших глазах под открытым небом. А специи… Настоящая оргия для кошачьих носовых рецепторов. Расписные цилиндры бочек стоят шеренгами в несколько рядов, как строй солдат, готовых дать ружейный залп, и над каждой бочкой – горка приправы. И такие разноцветные пирамидки специй на каждом шагу! А некоторые дельцы прямо на мостовой выкладывают огромные пестрые картины из зерен, стручков, лепестков, сушеных трав и прочих пахучих пряностей. Что творится с моим носом, даже не описать…

Мы зашли в черт знает какую по счету лавку. Карри вертит в пальцах очередную тарелку, взгляд изучает паутину узоров, а я, сидя на плече, озираюсь по сторонам. Присевший было ей на уши продавец переключился на туристку в другом углу магазина. Видимо, непривычных к торгу иностранцев разводить на деньги проще, а Карри с ее одеждой и знанием языка умело выдает себя за местную.

Я воспользовался тем, что нас не слышно, и прошептал:

– Тут есть хоть что-то без узоров?!

Это был даже не вопрос. Здешний базар можно по праву назвать царством узоров. Почти любая посуда, ткань, светильник, дверь, какая угодно поверхность, – все в узорах. А внутри каждого узора – более мелкие узоры. И так далее…

– Они, походу, соревнуются, у кого рисунки сложнее, – добавил я.

– А тебе что, не по вкусу? – отозвалась Карри, не отвлекаясь от тарелки.

– Ну надо же повозмущаться для порядка.

– Это да, – согласилась моя проводница. – На все согласных тут не уважают, народ такой. Назвали цену – надо тут же предлагать вдвое меньше. А то оберут до нитки.

– Хорошо, что нет на мне ниток. Только шерсть.

Карри, наконец, оставила в покое кухонную утварь и переключилась на кожаные туфли. С вышивкой, разумеется, куда ж без нее.

А я обнаглел до такой степени, что позволил себе спрыгнуть с ее плеча и прогуляться около магазина в поисках чего-нибудь вкусненького. По итогу моей вылазки торговец выпечкой неподалеку отсюда стал беднее на одну булочку. Хорошо быть мелким, однако. Не то чтобы я настолько голоден… С другой стороны, почему нет? Карри дело сказала, надо ловить момент, пока ловится.

Стараюсь нести добычу, не задевая о дорогу и ноги окружающих. Надеюсь, Карри не побрезгует угоститься с той стороны, где нет моих зубов.

– А что это за башня? – спросила у гида толстая туристка в больших черных очках, соломенной шляпе и гирей фотоаппарата на шее. Ее палец указывает на прямоугольное строение, оно высится над прочими, как маяк над утесами.

Местный гид, усатый, почти черный и тощий, как высохший на жаре куст, отвечает:

– Мечеть. Главная достопримечательность города. Ей уже много веков!

– О, а есть у нее название?

– Конечно! Мечеть называется «жрать надо меньше, корова».

– Как, простите?

– Жрать надо меньше, корова!

Туристка пытается повторить по слогам:

– Жрать-на-до-мень-ше…

– Корова, – подсказал гид.

– Корова!

Женщина просияла, захлопала в ладоши, фотоаппарат дважды щелкнул с прицелом на мечеть.

– Здорово! – говорит, возвращая дорогущую цифровую технику на грудь. – А как переводится?

– Вершина тысячи солнц! – отвечает гид с лучезарной улыбкой.

Ладони туристки сложились в молитвенном жесте.

– Боже, как поэтично!

Изо всех сил пытаюсь не выронить булку, челюсти сводит смехом. И все же выронил. Только уже не от смеха. До меня лишь сейчас дошло, что я понял иностранную речь! В этом разговоре был не только английский, но и здешний арабский говор.

Но я понял все до последней буквы!

Прислушавшись к диалогу гида и туристки вновь, я с разочарованием обнаружил, что их слова опять превратились для меня в абракадабру. Все, что могу, это отличить инглиш от местной тарабарщины. Похоже, охотясь за булкой, я увлекся и просто забыл, что не знаю языки, и перемир ненадолго приоткрыл для меня форточку абсолютного межнационального взаимопонимания. Но стоило осознать и начать копаться в случившемся, и потусторонний переводчик мгновенно испарился.

Кошачье чутье заставило пригнуться.

По кончикам ушей скользнуло, стремительная тень колыхнула шерсть на голове, и перед носом об камни мостовой треснула сандалия, покатилась дальше.

Я оглянулся.

Босой на одну ногу торговец хлебом на бегу снимает вторую сандалию, глаза сверкают, хвост тюрбана и подол одежды грозно развеваются. Ко мне, обгоняя хозяина, рвутся, как псы, гневные слова, совершенно мне не знакомые, но почему-то общий смысл ясен и без перевода.

Бросив прощальный взгляд на булку, я запрыгнул на багажник промчавшегося рядом мотоцикла, а оттуда – на крышу лавки по соседству с той, где сейчас Карри. Вообще-то, можно было сразу к ней, но тогда ей пришлось бы разбираться с разгневанным продавцом выпечки. Уверен, она бы выкрутилась, возможно, ее это бы даже развлекло. И все же не хочется лишний раз ее подставлять. Понятно, что пекарь не полезет за мной по крышам, но мой инстинкт, тем не менее, пытается увести его подальше от Карри. Лишь мысль о том, что я могу потерять из виду нужную лавку и не найти обратный путь, заставила прекратить бегство.

К этому моменту я обнаружил себя в каменном окне какой-то древней стены, наверное, крепостной. Не уверен даже, окно это или выбоина со времен средневековой осады. Тут все выщербленное, с ходу и не разобрать. Куда ни дотронься, песок сыплется. Стена, как старое поваленное бревно, приютила под собой грибницы магазинчиков. Смотрю на их крыши с высоты… Как же много, лезут друг на друга, будто клопы, поди разбери, в какой из них Карри!

К счастью, она вышла на улицу, и я смог ее увидеть. Синяя ночная мгла и огненный свет фонарей мешают различать другие цвета, и все же я узнал фигуру в зеленом. Удалось даже разглядеть, как волнуются висячие камушки на маске. Карри озирается по сторонам, ищет меня!

Я приготовился спрыгнуть на ближайший выступ стены.

– Эй! – раздался позади голос.

Женский. Хриплый…

Сердце остановил ужас. Остановил и расползается по телу, проникает льдом в кровь с той же скоростью, с какой мозг поднимает из глубин памяти жуткие сцены с хозяйкой голоса. Более низкого, чем у Карри. Оборачиваюсь медленно, будто превращаюсь в камень. Отчаянно надеясь, что ошибся.

Нет уж. Ее не забудешь.

Черная кошка сидит напротив чуть ли не нос к носу. Шрам на морде, похожий на грубый кремневый нож пещерного человека, не оставляет сомнений.

Она.

Такие же черные, как мех, зрачки на фоне сияющих желтых глаз лишают воли, не дают смотреть на что-то другое. Трудно понять, где кончается шерсть и начинается тьма, заполонившая пустоту позади нее. Оттуда, из непроглядной темноты… струится туман. Едва заметный. Ритмичный. Проскальзывает по кошачьему силуэту, касается меня, моего носа… Еще порция тумана… И еще…

Он дышит!

Пытаюсь разглядеть во мраке чешую. Потемки, хоть глаз выколи, грош цена моему ночному зрению… Но чудовище где-то там, я чувствую! Нависло, как божество, над своей подопечной, всегда на страже…

Блика посмотрела исподлобья, и мне показалось, что взгляд распилит меня пополам, если она наклонит голову еще чуть-чуть.

– Зря ты связался с ней, – сказала она.

И пихнула меня лапой в грудь.

Я вылетел в окно с такой силой, будто меня сбила машина, в ушах взвыл ветер, звездное небо и крыши лавок закружились, сменяя друг друга, в бешеном колесе, тело рефлекторно скрутилось в клубок. Я ощутил, как низ потащил меня к себе, и зажмурился.

Глава 13. Анфилада

Когда вращение прекратилось, я обнаружил себя в… стиральной машине!

Благо, меня забросило не в пучину стирки. Иначе глотал бы сейчас грязную мыльную воду, а кости ломались бы стальными ребрами барабана.

Дверца приоткрыта. Морда осторожно высунулась…

Похоже, я угодил в прачечную.

Моим случайным приютом оказалась одна из белоснежных стиральных машин в плотной шеренге себе подобных. Напротив – такая же шеренга иллюминаторов и электронных панелей. Не прачечная, а космический корабль, ей-богу! Некоторые дверцы, как и моя, открыты, за другими кувыркается в пене одежда. Гудят движки, мигают светодиоды, воздух переполнен запахами бытовой химии. Между рядами бродят в обнимку с корзинами люди, большая их часть – азиаты. Надписи в поле моего зрения топорщатся колючками иероглифов. Очевидно, я где-то в Китае. Или в Японии.

Это царство белизны и высоких технологий сбило с толку, я только сейчас осознал ужас произошедшего. Я же переместился! Не успел собраться с мыслями, страх разворошил мозг, как улей, и мелькнувшая в хаосе ассоциация с вращением швырнула меня через перемир.

И теперь… О, нет! Карри осталась там, в неизвестном арабском городе, где ее вот-вот настигнет Блика с ящером!

В «моем» ряду стиральных машин всего пара человек, один ко мне спиной, вторая далеко, увлечена запихиванием шмоток в корзину. Я поспешил вернуться в машинку: прыжок – и я снова в серебристом сумраке барабана.

Зачем вообще куда-то выходить?

Я зажмурился.

Нужно вернуться и предупредить! Сейчас же!

Легко сказать… Понятия не имею, как. Вернее, имею, но дело не в умении. Я же с первой попытки попал в спальню Седого, когда намеревался спасти мать и бывшую девушку, стоило лишь представить ремешок дедовых часов. Но Карри я искал неделю и не нашел, пока та сама не соизволила навестить даймен на крыше. Ясно, что вопрос удачи. Когда сразу, а когда – хоть из кожи вон лезь. Но это ясно умом.

А глупое сердце, помня тщетность попыток, в успех не верит.

«Не найдешь, пока не найдет тебя сама!» – бьется там одно и то же.

Но хуже то, что не могу переместиться вообще никуда. Сижу с закрытыми глазами в стиральной машинке, без посторонних, веки тужатся, надежно прячут от реальности, в голове образы… но я по-прежнему в стальном желудке чистящего монстра. Словно нет и не было никогда перемира.

Я понял, в чем загвоздка. Мы с Ластом не раз попадали в такую ловушку в общественных местах.

Камеры!

Сомнений нет, меня засек на видео охранник, когда я выпрыгнул из стиралки. И если потусторонний «ветер» не сдул меня в перемир, значит, охранник смог найти объяснение тому, как я оказался в машинке. Но плохо, что он видел и то, как я запрыгнул обратно. И следит до сих пор, уверенный, что я внутри. И эта железная уверенность не дает перемиру меня забрать.

Можно поискать другое укрытие, где обо мне не будет знать ни одна живая душа, и с легкостью исчезнуть оттуда. Но меня поймало на редкость людное местечко. Азиатский мегаполис. Пока найду это самое укрытие, могу потерять кучу времени, а на счету каждая секунда.

И я пошел иным путем.

А именно, стал пытаться уйти в перемир снова и снова, как узник, колотящий дверь тюремной камеры. В надежде, что пялящийся сейчас в монитор секьюрити отвлечется на бутерброд с чаем, на почесать ногу, на другой монитор, на муху… Да хоть на что-нибудь! Иногда это срабатывало. Ласт рассказывал, что при должном волевом рывке, личном могуществе и удачных обстоятельствах можно убедить перемир, скажем так, слегка «пихнуть локтем» мир реальный. И тот сам отвлечет ненужного наблюдателя на несколько секунд. А мне больше и не нужно. Достаточно пары мгновений, чтобы…

Есть!

Очередная попытка увенчалась успехом. Но понял это лишь после того, как подпрыгнул, словно ошпаренный. Только ошпарило не кипятком, а бурей людских воплей и электронной музыки.

Вокруг пляшут разноцветные лучи прожекторов…

Похоже, меня занесло в клуб на чей-то концерт. На самый бок сцены, где в полумраке сжалась стройной гармошкой одна из половин занавеса. В его складках я и оказался. И даже догадался, почему: по нижнему краю занавеса висят точно такие же янтарные камушки, какие я видел на маске у Карри. А ведь именно о них думал в момент прыжка.

– Выше руки, ребята! – крикнул певец с края сцены.

На его фигуре в коротком плаще сходятся потоки света. Очки, серьга, на макушке белый «ежик»… Ладонью и микрофоном солист подманивает толпу в бодром ритме, сотни скачущих тел в яме танцпола воют, визжат, машут руками, сверкаю камеры телефонов. Мои когти втыкаются в бархат ковролина, по которому стелется туман. Дымовая машина выплевывает его чуть в стороне от меня, давая, кроме тени занавеса, еще одно укрытие. Но дышать трудно… Виной тому углекислый газ, продукт реакции сухого льда и воды из недр дым-машины. Для певца и его группы туман безвреден, обволакивает лишь ноги, а вот мою компактную тушку – по самые уши!

Я задержал дыхание, глаза эвакуировались под занавес век. Пора прочь с этого праздника жизни, пока не задохнулся…

В этот момент с ревом людской массы грянул ритмичный припев:

– Облака – вниз,

Неба карниз…

Облокотись

На эту высь!

И хотя я пытался думать о Карри, песенные строчки успели проскочить в сознание именно тогда, когда перемир распахнул объятия.

Рев толпы превратился в рев ветра, меня опять закрутило, да так, словно я рваный осенний лист, попавший в ураган. Свет прожекторов стал в тысячу раз ярче, я не сразу понял, что это уже не прожекторы, а ослепительный свет солнца. Из меня рвется вой, но я его не слышу.

Падаю!

Падаю с такой высоты, что и подумать страшно! Далеко не то что до земли – даже до облаков, которые стелятся внизу бескрайним одеялом. И солнечный шар в дымке выглядывает из-за края этого одеяла, как голова дремлющего бога. Корона лучей колет глаза, а вот нежные молочные отсветы на хлопьях облаков созданы для того, чтобы смотреть на них вечно. Именно они помогли отвлечься, сосредоточиться, я кое-как обрел контроль над телом.

Вращение замедлилось, стало плавным. Теперь просто падаю брюхом вниз, растопырив лапы, будто белка-летяга. Перепонки сейчас и впрямь не помешали бы. Хвост болтается где-то надо мной трепещущей ленточкой. Встречный поток такой сильный, не успеваю вдыхать, воздух проносится мимо носа. А еще здесь холодно, даром что на мне шуба, лед проникается под шерсть, в кожу, и я словно оголенный кусок мяса…

И все же я успокоился.

Паника отступила в тот момент, когда я понял, что не разобьюсь вот прямо сейчас. Огромная высота плюс сопротивление воздуха… Лететь еще минут десять-пятнадцать, а то и все полчаса! А еще чуть позже, наконец, дошла немудреная, но все же пронзительная мысль: я впервые в жизни так высоко!

Силы небесные, как же здесь красиво!

И все же… надо исчезнуть до встречи с облаками. Еще не хватало напороться на какой-нибудь пассажирский лайнер с кучей любопытных глаз в иллюминаторах. Карри… Я не должен забывать. Карри в опасности! А меня все еще где-то носит. Соберись, Риф… Вспомни самую яркую ее деталь, которую запомнил до мельчайших черточек.

Ногти!

Я столько времени просидел у нее на руках, узоры зеленых ноготков, похожие на жилки листьев, отпечатались в памяти, словно карты каких-нибудь лесных речек. Стоило лишь закрыть глаза, и даже ледяной холод не смог помешать мыслям плыть по руслам этих рек.

– Двадцать пять лет вместе, поверить не могу!

– Я и сама не всегда верю, девочка… Тем не менее, факт! Четверть века рука об руку, и знаешь, ни разу не пожалела.

– Мне и год с кем-то вытерпеть – подвиг!

Я оказался в офисном помещении с окном на всю стену. По ту сторону стекол простирается светлый городской пейзаж. Судя по далеким крышам, я в небоскребе. Подо мной десятки этажей. Не так высоко, как было несколько секунд назад, и все же…

Лежу, растопырив лапы, будто все еще в падении, на краю стола.

За ним сидят друг напротив друга две женщины. Молодая делает маникюр даме в зеленом платье, с длинными волосами соломенного цвета. Ей, наверное, лет сорок-пятьдесят, но выглядит столь эффектно, что, если бы я выбирал, с кем из них провести ночь… Особый шарм ей придают миндалевидные очки, столь утонченные, что я даже увидел их не сразу.

– А зачем терпеть, детка? – говорит шикарная леди. – Будь с тем, кого терпеть не надо. С мужчиной твоей мечты должно быть легко и радостно.

Голос своеобразный. Такой подошел бы чернокожей женщине, поющей какой-нибудь джаз или блюз. Если бы услышал ее раньше, чем открыл глаза, без тени сомнения решил бы, что передо мной негритянка.

Тем не менее, типаж на сто процентов европейский.

Она, наконец, заметила меня:

– Оу, кто к нам пожаловал! Ты откуда, красавчик?

Девушка, что красила ей ногти, вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. Которые вместе с маникюрным карандашом благоразумно отстранились от пальцев клиентки.

– Чуть не запорола работу из-за тебя, кошак! – прозвучал из ее уст упрек в мой адрес. Затем она обратилась к женщине: – Этажом ниже ветеринарная клиника, оттуда регулярно кто-нибудь сбегает. Хорошо еще, что кот, а не какая-нибудь мартышка. Однажды меня чуть енот не покусал…

– Прелесть какая! – воскликнула клиентка. Затем уточнила с деликатной усмешкой: – Оу, я про кота, конечно же, а не про енота.

Я обратил внимание на ее ногти. Такие же, как у Карри. Зеленые, с жилками, словно листья. Только узоры готовы еще не на всех пальцах.

Дама в очках, глядя на меня, откинулась на спинку кресла, руки чуть в стороны. Глаза на секунду скосились туда, где колени, затем стекла очков сверкнули, возвращая мне взгляд.

– Ну что, мсье, почтите меня своим присутствием?

– Мяу!

Я переместился к ней на колени. Не столько за порцией нежности, сколько из практических соображений: нужно отогреться. Сквозь облако зеленой ткани под шерсть тут же хлынуло живое проникающее тепло.

– Бог мой! – воскликнула женщина. – Котик, ты что, с Северного полюса? Холодный какой…

«Очень даже возможно», – ответил я, запрокинув к ней голову.

Вернее, попытался ответить, а вышло очередное:

– Мяу.

Горячие ладони, не касаясь пальцами, прогладили пару раз мой позвоночник, затем женщина вернула их в распоряжение девушки-мастера. Та вернулась к работе и заговорила:

– Вот вы говорите, мужчина мечты… Да только где его взять! Такие на дороге не валяются. А если и встречу… Знаете, так выходит, что те, кто мне нравится, меня в упор не видят. Или видят, но всерьез не воспринимают. Вот вам понравился ваш муж двадцать пять лет назад. И как вы сделали, чтобы он стал вашим, а не чьим-то еще?

– Очень просто, девочка, – отвечает женщина с благосклонным смехом. – Подошла к нему и сказала, что он мне нравится и я хочу быть с ним.

– Как это?!

– Вот так… А что?

Девушка фыркнула.

– Вообще-то такое должны делать парни!

– Ну, значит, мужчина твоей мечты тебе еще не встретился, детка. Поверь, когда это случится, заткнешь свою гордость за пояс, как миленькая. Лишь бы другой не достался.

– И что, сработало? – поинтересовалась девушка недоверчиво.

Женщина рассмеялась.

– Разумеется! Мужчины любят прямоту, знаешь ли… Хотя такое не в нашей природе, тут я с тобой согласна. Зато я была вне конкуренции! Пока мои соперницы крутили задом и на что-то там намекали, я уже примеряла свадебное платье, ха-ха!

Девушка задумалась, даже от рисования узоров отвлеклась на мгновение.

– Хм… Ну ладно, может быть, попробую.

– Эх, в том-то и дело, – вздыхает клиентка, – что может быть… А надо без сомнений. И в тоже время аккуратно, как вот эту красоту на ногтях. А не так, будто делаешь мужчине величайшее одолжение в его жизни. Монашеская покорность и ангельское терпение – и никак иначе. Мой сперва не верил, думал, розыгрыш, все ждал подвоха…

Пока они говорили, я грелся и ждал, когда увлекутся беседой настолько, что не заметят мой побег под стол. Наконец, я выбрал момент, соскользнул с коленей прекрасной дамы. Диалог о личной жизни не прервался. Отлично! Можно уйти в перемир прямо отсюда, из-под стола. Дверь офиса приоткрыта, так что мое исчезновение не станет загадкой. Как бы ни была обворожительна белокурая женщина в очках, мое сердце уже занято. И я должен быть с той, чья жизнь сейчас, возможно, в опасности.

Стол длинный, позволил удалиться от женских ног, не покидая укрытия, почти до самого окна-стены. Вид на город стал шире. И я увидел с краю очертания башни, которую узнал бы даже распоследний двоечник по географии.

Оказывается, меня занесло не абы куда, а в столицу Франции!

А когда я вновь прислушался, о чем говорят сзади женщины, то обнаружил, что понятная речь превратилась в сплошное «бонжур-лямур-абажур» и тому подобное… Стоило осознать, что по-французски я нихт ферштейн от слова «совсем», и реальность не стала спорить. Дескать, как пожелаешь, дорогой, вот тебе твое «нихт ферштейн» на блюдечке. Наслаждайся.

Но насладиться не успел.

Знакомое «чувство ветра» настигло внезапно, шерсть вздыбилась, я напрягся, как перед броском, но это не могло ничего изменить. На сей раз перемир забрал против моей воли, потому что кто-то из людей на нашей огромной планете вдруг вбил себе в голову, что меня здесь, в Париже, быть не должно.

А должен я быть, как выяснилось… в стиральной машине!

Да, в той самой, откуда не так давно исчез, как мне казалось, раз и навсегда. Тем не менее, многочисленные поры в серебристой стенке барабана снова передо мной. Похоже, охранник, что засек меня тогда по камере, все это время не отлучался с поста и даже не отвлекался от монитора. И до сих пор несокрушимо уверен, что я внутри. Ну, а куда мне еще деться? Его логика держит меня на привязи к этому месту. Наверное, за тем и следит – хочет дождаться, когда выскочу. Такое вот реалити-шоу. Эксклюзивное, только для него одного… Дернул же меня тогда черт выскочить из машинки, надо было сразу в перемир!

Мысленную досаду прервали далеко не самым приятным способом: в утробу барабана влетел комок дурно пахнущей одежды.

– Мяяээуу!!!

Тело метнулось, как ужаленное, из стальной норы.

– Чтоб тебя, говнюк мохнатый!..

Сморщенный седой азиат упал на задницу, корзина с бельем выскользнула из рук, опрокинулась на пол. Тот такой гладкий, мне едва удалось затормозить, не врезаться в стиралку напротив. Лапы разъезжаются, как в мультике, осталось наложить каноничный для таких сцен перестук. Кое-как завершив вираж, я галопом пустился по коридору стиральных машин.

Одна пара ног, другая, третья… Оббегаю людей, словно деревья.

– Цзюань, смотри! Кофейный кот!

– Это к удаче…

– Каким ветром его сюда…

– Ха-ха, хотел постирать шубку!

Тип в брюках, с медицинской маской на лице и бейджем на рубашке скрючился в попытке меня схватить, но я запрыгнул на спину, перелетел турникет.

За ним оказалось фойе с терминалами оплаты, выдающими одноразовые пропуски. На экранах мелькают иероглифы. Азиаты с сумками и корзинами переговариваются меж собой, в меня тычут издали пальцы и подбородки, кто-то целится камерой телефона. Я снова перестал понимать чужую речь, но сейчас меня заботит не это.

Безлюдное место… Найти безлюдное место!

Прозрачные автоматические двери соизволили выпустить, только когда я набросился на стекло в прыжке. Наверное, фотоэлементы стоят ниже кошачьего роста.

Но на улице оказалось еще более людно, чем в прачечной!

Меня сразу затянул поток шагающих тел, пришлось влиться, чтобы не быть затоптанным. Азиаты, туристы, мопеды, лысые буддийские монахи в красных простынях… Моего проворства едва хватает, чтобы озираться и при этом избегать столкновений с ногами и колесами.

Муравейник, не иначе!

Люди кажутся живыми колоннами, а высоко над ними со всех сторон – зеркальные окна высоток, мерцают гигантские рекламные экраны, электронные вывески. Обычных плакатов тоже полно, на них доминирует красный цвет. Вообще здесь много красного. И все в иероглифах.

Отыскать в такой суете клочок пространства, свободный от чьих-то глаз, кажется задачей на грани. Я чуть не застыл в приступе панического отчаяния, но вовремя вспомнил… Карри говорила, что появиться в слишком людом месте столь же легко, как и в совершенно пустынном. И доказала сие на практике.

Смею надеяться, что к исчезновению это относится не в меньшей степени.

Приближаюсь к перекрестку…

Народу перед «зеброй» – как на митинге! И такой вот митинг на каждом из четырех углов дорожного узла. Как только машины и автобусы затормозят, вся эта масса хлынет, волна на волну, и останется только удивляться, что не сбивают друг друга, как кегли…

– Ма, там котя! – детский голос.

– Не вертись…

Пробираюсь в самую гущу ног.

Вот здесь и впрямь реальные шансы быть задавленным. Но придется рискнуть. Зато между фигурами так тесно, что вниз почти никто не смотрит. Никаких «Ма, там котя!» и прочих знаков внимания. Каждый дышит другому в затылок, посматривает на светофор, листает ленту соцсети в гаджете. Сколько секунд осталось до зеленого, уже не видно. Но магистраль еще гудит. Лучше успеть до того, как лес ног придет в движение.

Под шум автомобилей я закрыл глаза.

Карри… Изумрудные глаза, веснушки, призрачная маска с каймой янтарных камушков, зеленое одеяние восточной принцессы, жилки на «листьях» ногтей… Пытаюсь воскресить весь образ сразу, а не отдельные элементы… Ну же, Карри! Где ты?!

Меня сжало со всех сторон, будто тисками!

«Не успел!» – подумал я и приготовился к хрусту костей.

Но неприятное чувство вспыхнуло лишь на миг. Я по-прежнему в чем-то тесном, но оно не давит, только ограничивает пространство. Как мешок. Все еще шумят машины…

Вернее, машина. Одна!

Моя голова, наконец, смогла высунуться из таинственных тисков. Это оказался не мешок, а рюкзак. На заднем сиденье автомобиля с открытым верхом. В морду ударил ветер, уши прижались к голове, я невольно сощурился. Машина несется по широченной стреле автобана, слева и справа простираются каменно-песчаные пустоши с пучками блеклой травой, корявыми деревьями, кактусами и скалистым горизонтом.

За рулем девушка в черных очках, голова повязана зеленым платком, его края обвивают шею и развеваются на скорости, шелковое знамя то и дело задевает мои усы. Ногти на руле тоже зеленые, но без узоров. Я не решился заглянуть в зеркало заднего вида, не хватало еще, чтобы девушка, увидев меня, от неожиданности устроила аварию. Дождался, когда чуть повернула голову вбок...

Нет, не Карри. Профиль другой.

Впрочем, было ясно с самого начала, но надежда и вправду имеет нелепое свойство барахтаться даже в очевидно безнадежных случаях.

Сверху сквозь гул мотора и ветра прорвался орлиный клекот. Хищная птица кружит над прериями тенью на фоне слепящего солнца…

Отчаяние вспороло грудь вместе с этим криком, но вместо уныния пришла злость. Я никогда прежде не хотел отыскать кого-либо так сильно, как сейчас, а перемир, сволочь, швыряет меня по всему свету, как мячик для пинг-понга, словно издевается. Словно я для него – игрушка!

Я нырнул обратно во тьму рюкзака, будто в прорубь.

Карри! А ну живо доставь меня к ней!

В нос хлынули запахи кормов для животных. Я очутился в пластиковой камере с решеткой-дверцей. На полке зоомагазина, среди других переносок: пластмассовых, тряпичных, плетеных. Моя на самой верней полке, отсюда вид на кассу. Там оплачивает товар женщина в традиционном ближневосточном наряде зеленого цвета, волосы и тело закрыты, видно только лицо. Разумеется, это и близко не та, кого ищу, и по возрасту, и по цвету кожи.

Зато на Карри очень похожа продавщица. Рыжее каре, веснушки, зеленые ногти…

– Хорошего дня, приходите к нам еще!

Даже голос такой же звонкий, веселый. Сердце защемило. Я был близок к искушению убедить себя, что это и есть она, ну подумаешь, чуть-чуть другая… Но мышцы на морде дернулись в оскале.

Я закрыл глаза. Еще раз!

Запах дыма… Грохот автоматной очереди, а затем – взрыв! Шерсть колыхнулась, дрожь проникла через груду кирпичей, на которых я оказался, в лапы, до самых костей. Сбоку что-то горит, треск и жар пламени совсем близко.

Напротив, прячась за уцелевшим куском разрушенной стены, согнулась женская фигура в привычных зеленых тканях. Платок на виске пропитан кровью, красный ручеек стекает на щеку. Женщина прижимает к себе девочку в похожей одежде, сдавленный плач... Кругом, среди полыхающих руин, окровавленные тела и их части. Все объято медным светом сумерек. Женщина, девочка, их укрытие, трупы и обломки, – все отбрасывает длинные черные тени.

Мимо проезжает внедорожник без крыши, из-под шин клубится пыль, кузов оседлал чуть ли не десяток человек с автоматами и гранатометами. Лица обмотаны хвостатыми тряпками.

Автоматы стреляют в воздух.

– Аллао-аббар! Аллао-аббар!..

Ощетинившийся стволами еж на колесах, рыча, уносится прочь.

В иных обстоятельствах я, наверное, пришел бы в ужас… Хочешь сбить меня с толку, да, перемир? Мол, смотри, этим женщинам, как и Карри, тоже нужна помощь, спаси их! Чем они хуже? Нет, перемир, не выйдет. Я спасаю только тех, кого хочу спасти. И не надо давить на жалость. Со мной такие фокусы не прокатят.

Я прыгнул в завесу дыма, глаза закрылись.

Еще раз!

Опять урбанистический лабиринт, я на какой-то трубе высоко над городом, припекает солнце. Парень, свисая с крыши на страховке, распыляет из баллончика зеленую краску на стену. С бетонного холста смотрит огромный портрет девушки в мусульманской одежде. Вылитая Карри, особенно улыбка и глаза…

Нет, еще раз!

Я под шеренгой вешалок в магазине одежды. Перед зеркалом одной из примерочных крутится женщина в таком же арабском наряде, какие я видел сегодня много раз. И того же цвета.

– Этот хиджаб подходит Вашим глазам! – восхищается девушка-консультант.

Ну, хоть узнал, как называется эта простыня…

Но опять не то! Еще раз!

Глухое подвальное помещение с окошками под потолком, человек в кепке орудует кинокамерой на штативе, вторая на плече другого оператора. Объективы глазеют в роскошно обставленный угол, напоминающий спальню султана. Идет съемка фильма для взрослых, актриса уже сбросила болотного оттенка хиджаб, обнажив рыжие волосы и не только…

Еще раз! Еще! Еще!..

Прыгаю через перемир снова и снова, потеряв счет попыткам. Гнев, беспомощность и страх за жизнь Карри не дают отдохнуть. Ласт нашел меня в логове Леона после полусотни прыжков, ориентируясь на один только кинжал из арсенала Блики, который Леон прихватил с собой. И ведь нашел! И спас мне жизнь! Но этого не случилось бы, если бы он сдался на двадцатой, тридцатой или даже сороковой попытке… Вот и я не сдамся. Если надо будет, осилю хоть сто прыжков! Тысячу!

Чем больше перемещений, тем меньше и меньше времени задерживаюсь в каждой из случайных локаций. Хватает нескольких секунд оценить обстановку, понять, что Карри здесь нет, и вновь исчезнуть. Меня бросает с одного края мира на другой так быстро, словно мчусь по прямой анфиладе комнат, тараном распахивая дверь за дверью с упорством безумца, бьющего лбом стену.

Бах! – какая-то вечеринка. Бах! – метель в ледяной пустыне. Бах! – проповедь на площади перед мечетью. Бах! – экскурсия по музею…

Не знаю, какой по счету прыжок, но я очутился на дне реки. Здесь довольно темно, однако все же просачивается свет. Вода мутная и зеленая, среди колышущихся лент водорослей я различил шевеление усов и клешней. Сначала подумал, рак ползет по какому-то бревну, но, подплыв ближе, увидел тело девушки. Подол хиджаба каким-то образом зажевало между деталями электросамоката. Оседлавший голову рак с интересом изучает девичий глаз, в котором навсегда застыло что-то, похожее на горечь. Как будто хозяйка самоката до самого конца не могла поверить, что ее смерть окажется такой дурацкой.

Вообще-то мне полагалось давно исчезнуть, я ведь убедился, что это не Карри. Но вместо очередного прыжка в перемир почему-то запрокинул голову… и лапы начали толкать мою тушку к пятну света, что колеблется далеко наверху…

Я вынырнул под аркой моста на полированный гранит набережной. Вернее, на ее широкий парапет. Настолько широкий, что я распластался поперек него во всю длину кошачьего тела. Парапет вполне можно использовать в качестве дорожки для самоката. Что, вероятно, и сделала та невезучая барышня.

Понятия не имею, что за город, но архитектура явно из позапрошлых веков. В таких местах должно быть полно туристов, тем не менее, на позолоченной солнцем и выглаженной нежными тенями набережной, кроме меня, – никого до самого горизонта. Видимо, раннее утро, город еще не проснулся.

Слышу тяжелый свист собственного дыхания. С мокрой шерсти стекает лужа, расползается по ровной поверхности. Мышцы колотит судорога. До них только сейчас дошло, что температура водички, мягко говоря, не курортная.

В такие моменты обычно либо сдаешься окончательно, либо открывается второе дыхание.

Меня же захватило смешанное чувство.

С одной стороны, еще жива потребность продолжать поиск. С другой – почти уверен, что моей помощи уже никто не ждет. С момента, когда черная кошка вытолкнула меня из окна, прошло сколько? Если рассудить трезво, наверное, около часа. Хотя по мне – так целая вечность! Думаю, это из-за частых прыжков сквозь перемир. За этот час я побывал в стольких местах, сколько большинство людей не посещает за жизнь. Верно сказал кто-то: «Время измеряется не количеством прожитых лет, а количеством пережитых событий».

Как бы то ни было, а времени прошло достаточно для того, чтобы в конце пути я имел возможность наткнуться на труп рыжеволосой девушки среди торговых палаток. С торчащим из сердца ножом. Таким же, по которому меня однажды разыскал Ласт. А может, все совсем не так, и Карри удалось сбежать от Блики. Сбегала же как-то раньше! Может, она уже не на базаре, а в шикарном отеле на Гавайских островах, сменила целомудренный наряд на купальник, а про меня и вовсе забыла…

По крайней мере, не все так плохо, как с той, чей глаз сейчас дегустирует рак на речном дне. Неведенье дарит надежду.

Веки налились свинцом…

Кажется, мне все-таки требуется передышка. Не столько телу, сколько психике. Накатила тоска, будто я не видел Карри, как минимум, несколько месяцев. Не знаю, умеют ли коты плакать навзрыд, но в носу засвербело, а глаза увлажнились горячим.

Лежу на набережной, пытаюсь согреться в скупых на тепло лучах рассвета и, закрыв глаза, думаю о Карри. Не с целью уйти в перемир. Просто побыть с ней хотя бы в мыслях…

Воображение пеленает мечтой, будто я все еще у нее на руках, шею и макушку почесывают расписные ноготки цвета листьев. Карри несет меня сквозь огни ночного базара, в зеленых тканях, будто персидская царевна. То и дело задираю голову, что-то спрашиваю, а она отвечает, игриво и звонко, и голосу вторит звон янтарных кристалликов на полупрозрачном шелке, сквозь который проглядывает улыбка. Хочется забраться ей на грудь, слизать с лица веснушки, как хлебные крошки, потеребить непослушные рыжие локоны, сбежавшие из-под платка, заглянуть в глаза, что стали оправой двум чудесным изумрудам. Вдохнуть ее запах…

– Гляньте-ка, верный раб нашел-таки дорогу к хозяйке!

Я вздрогнул и открыл глаза. Меньше всего ожидал услышать этот хриплый женский голос. Тем не менее, не узнать было невозможно.

И только сейчас почувствовал, что моя мокрая шкура и впрямь греется в чьих-то объятиях. Не прошло и секунды, а я, обернув голову, уже взираю вверх.

– Карри! – вырвалось из меня.

– Риф?

Она удивлена не меньше. Кажется, впервые назвала меня по имени. Смотрит внимательно и так непривычно серьезно, как никогда раньше… И все же на губах появилась улыбка.

Рядом с Карри другая женщина. Хиджаб черный, как нефть, и закрывает лицо полностью, можно увидеть лишь глаза через узкие кирпичики прорезей… Женщина в черном ведет Карри под локоть, словно закадычную подружку. Мы движемся сквозь шумную толпу на знакомой мне рыночной площади, здесь по-прежнему ночь и буйство красок в теплом свете фонарей, гомон под мелодию дудки, запахи пряностей…

Карри держит меня на руках, а я различаю меж складок двух одеяний, зеленого и черного, блеск кинжала. Как и голос его владелицы, я не спутаю форму этого клинка ни с каким другим оружием. Рукоять стиснута смуглыми пальцами, стальной клюв упирается в бок Карри.

Я зашипел.

– Без резких движений котик, – осадила Блика. – Не то твоя любимая хозяйка сдохнет чуть раньше, чем ей суждено. А ты, рыжая дрянь, тоже не дергайся. Идем тихо…

Глава 14. Рядом

Не особо слежу, куда держим путь. Больше заботит кинжал, уткнувшийся Карри под ребра. Все, на что хватило моего внутреннего навигатора, это понять, что мы ушли с базарной площади, миновали какое-то число поворотов в лабиринте палаток и магазинов. Иногда к нам приставали с призывом что-то купить, но мы шли мимо, будто в упор никого не замечали. На особо настырных женщина в черном бросала взгляд, и те отстранялись, как от пламени, хватаясь за висок, сердце или иную часть тела. А один встречный мотоцикл, объезжая нас, чуть не снес шеренгу высоких расписных ваз, выставленных на продажу.

Когда на очередной улице вдруг оказалось темно и безлюдно, перед нами в одной из шершавых стен возникла массивная деревянная арка двери.

– Будь добра, постучи три раза, – произнесла Блика.

– А ты что, устала? – отозвалась Карри холодной насмешкой.

– Руки заняты.

Их сцепленные локти напряглись, будто звенья цепи, которую тянут за оба конца. Клинок чуть сдвинулся в сторону Карри, мышцы на ее лице дернулись, онемели в гримасе, девушка зажмурилась. Мой хвост заметался, как плетка, пасть обнажила клыки, я готов броситься прямо в черную маску, выцарапать Блике глаза, но руки Карри сжались вокруг меня чуть сильнее, ладонь начала гладить.

Зеленая ткань в том месте, куда уткнулся стальной клюв, потемнела и прилипла к телу, на острие появились мазки. С трудом удается держать себя в лапах, глядя на это, но Карри ласкает мне макушку и спину спокойно, жар ладоней пронизывает шерсть… В какой-то момент до меня дошло, что я сухой. Причем уже давно. А ведь после купания в реке был как половая тряпка.

– Живее, – процедила Блика.

Наконец, ладонь с моей головы плавно взлетела, пальцы сжались в кулачок, костяшки громко и с промежутками стукнули по двери трижды.

По ту сторону глухо щелкнуло, и тяжелые створки со скрипом поплыли внутрь. Мои усы выгнулись в сторону арки, воздух с улицы затягивает в темную глубину каменной глотки…

В сумраке возвышается силуэт.

Кот меня подери! Настоящий гигант!

Выше Блики и Карри, как минимум, на голову, а то и на две. Плечи едва умещаются в проход. Под черной подпоясанной одеждой, похожей на сутану монаха, чувствуется гора мышц, способная перевернуть грузовик на полном ходу. Такая громада всяких там бойцов ММА может подымать за шкирку, как котят, и швырять одной левой… Края капюшона очень длинные, не понимаю, как он может что-то видеть, кроме земли под ногами? Кистей тоже не видно, скрыты за створками, великан держит их, расставив руки в стороны.

Треугольники широких рукавов, наконец, качнулись, полы сутаны прошуршали по брусчатке, привратник отступил к стене справа.

Мы вошли.

Дверь за нами закрылась, и я ощутил тяжелую поступь того, кто идет следом, каждый его шаг отдается вибрацией в моем теле. Гигант и женщина в черном ведут нас по мощеной дорожке темного коридора. К еще одной арке, только вместо деревянных створок там просвечивает пара занавесок.

– Риф, тебе нужно бежать, – прошептала Карри мне на ухо.

Я запротестовал:

– Я тебя не брошу!

– Не играй в героя, Риф.

– Это не игра! Карри, я чуть не свихнулся, пока тебя искал… И нашел не для того, чтобы отдать этой маньячке на казнь!

– За меня не бойся. Я…

– Хватит ворковать, голубки! – громко оборвала Блика.

Занавески пропустили, и мы оказались в удивительном месте.

Внутренний двор трехэтажного дома с открытым верхом. Пахнет свежестью, цветочной пыльцой… В черном квадрате ночного неба над нашими головами сияют звезды. Ниже, в мягком оранжевом свете лампад отсвечивают перила двух верхних этажей. А прямо перед нами – рельефная колонна фонтана. Три широкие струи плещутся в круглом каменном бассейне. Вокруг фонтана скамейки и качели. К нему ведет дорожка, по которой движемся мы, и еще три такие же дорожки с других сторон здания. По углам какие-то пальмы, папоротники и прочие джунгли, щебечут неизвестные мне птицы с фантастическим оперением.

При других обстоятельствах я бы по достоинству оценил здешнюю красоту, но сейчас, мягко говоря, не до того.

Блика перехватила Карри за плечи, толкнула вперед, та вскрикнула, пролетела пару метров, ей пришлось выпустить меня, чтобы успеть упасть на четвереньки, едва не ударилась головой о стенку фонтана, а я чуть не бултыхнулся в воду, когти удержали на мокрых плитах широкого мраморного обода.

Гигант остался поодаль, в арке с занавесками, спрятал руки в рукава, черные складки сутаны сливаются с тенями. Под капюшоном по-прежнему ничего не разглядеть, только темнота…

– Теперь не сбежишь, рыжая сучка! – рявкнула Блика.

Я опять зашипел.

– Риф, нет! – воскликнула Карри.

Но пружина моего тела уже распрямилась в прыжке, кожа вокруг челюстей натянулась, окаменела в оскале, крючья на лапах целят в прорези черной маски, где притаились, как два снайпера в дотах, жестокие и беспощадные глаза.

Я завис в воздухе.

В метре от маски. Блика держит кинжал, словно дирижерскую палочку, на меня уставилось острие, перемазанное кровью Карри. Пытаюсь дернуться, но не могу, будто утонул в невидимом и очень вязком киселе. Теперь я еще более беспомощен, чем в плаще Леона. Бурлящая внутри злость нашла выход через горло:

– Оставь… ее… в покое!..

Каждое слово далось с трудом, будто меня душат.

Блика подняла ко мне свободную кисть, пальцы согнуты, как вокруг невидимого яблока. А затем они медленно, миллиметр за миллиметром, начали это «яблоко» сжимать.

Мое тело ощутило, будто сжимают именно его.

Резкая головная боль, теплый привкус металла во рту. Силуэт женщины в черном хиджабе стал расплываться, но еще вижу, как она смотрит с холодным любопытством, словно ученый на подопытную мышь, сгибая пальцы все сильнее…

В задней лапе хрустнула кость.

Я взвыл.

– Блика, не мучай его! – закричала Карри.

Когда хрустнули еще две кости, в передней лапе и ребрах, Блика рассекла кинжалом воздух, чуть отступив в сторону. Острие указало туда, где застыл на страже гигант в монашеской сутане, и меня, точно снаряд, метнуло к нему.

Я оказался у него в кулаке.

В отличие от Блики, он не пытается сделать из меня свежевыжатый сок. Просто держит. Держит намертво. Я будто застрял в узком каменном колодце, лишь голова торчит снаружи. В его хватке холодно, как зимой на улице. Но так даже лучше, холод слегка остужает боль в сломанных костях. От этого существа исходит такая древняя мощь, что даже не делаю попыток сопротивляться. Откуда-то знаю: это столь же бесполезно, как переписать фундаментальные законы физики. Спасибо, что хоть развернул мордой к фонтану, могу видеть, что происходит.

Куда-то исчез черный хиджаб.

Теперь Блика в той же одежде, как в прошлый раз, на крыше, когда мы столкнулись впервые. Майка, кожаные штаны, армейские берцы, ремень, перчатки без пальцев. От прежнего восточного наряда остался только цвет. Все такое же черное. В том числе и длинные волосы, стянутые в три хвоста.

Карри отползла к стенке фонтана, прижалась к ней лопатками, ладони уперты в пол. Накрытые зеленым платьем ноги растянуты на мощеной поверхности, одна чуть согнулась в колене. Глаза смотрят на Блику снизу вверх.

Та подошла, сорвала с Карри платок, он упал к подножию бассейна. Взметнувшиеся рыжие локоны опустились растрепанным воздушным зонтиком, закрыли один глаз. Оставшийся взирает на Блику с вызовом.

Беспалая перчатка схватила Карри за горло, подняла над полом, словно та не весит ничего. Пленница задергалась, и я тоже, будто душат не ее, а меня. Разумеется, мои жалкие попытки освободиться из кулака гигантского «монаха» не увенчались успехом. Тот же результат и у Карри. Обеими руками она пытается разжать пальцы Блики на своей шее, но те словно принадлежат железной статуе.

Блика поддела острием ножа маску на лице Карри, оружие резко ушло в сторону, кусочек полупрозрачного шелка звякнул янтарными кристалликами о берег фонтана.

О щеку Карри размазался смачный плевок.

Та не отреагировала, лицо и так искажено гримасой удушья, разве что голова чуть дернулась в попытке отвернуться.

– Что, гадина, не нравится? – протянула Блика с удовольствием. – Ну да, ты же у нас тварь свободолюбивая, привыкла порхать по перемиру, как стрекоза…

Каким-то невероятным усилием рыжей девушке удалось просунуть пальцы обеих рук между горлом и тисками вражеской хватки.

Мои уши уловили шелест слов:

– Завидуй… молча…

В ответ яростный рев, черные подошвы взмыли вверх, ботинок оттолкнулся от края фонтана, в прыжке Блика впечатала пленницу в колонну, откуда струится вода, кинжал вонзился рыжей девушке в солнечное сплетение, пригвоздил к столбу.

Пронзительный крик Карри.

И мой:

– Карри!!!

Птицы, мирно певшие в домашних джунглях, сорвались с веток, упорхнули на перила верхних этажей, спрятались глубже в тени растений.

Трясущейся от гнева рукой Блика вгоняет клинок в тело девушки по самую рукоять, от которой на зеленом хиджабе с пугающей скоростью растет уродливая бордовая стрела, прокладывая путь вниз, к воде.

Блика резко отстранилась от жертвы, спрыгнула с края бассейна обратно на пол. Я увидел смуглое лицо азиатки, шрам от брови до щеки, блеск черных глаз… Рука, что недавно душила, уперлась в бок, а окровавленные пальцы другой эта чертова психопатка, томно зажмурившись, облизывает.

Ходит около фонтана по-хозяйски, дышит, как после бурного секса, не спуская глаз с повисшей на клинке стонущей девушки.

– Теперь знаешь, что чувствует бабочка, наколотая на булавку. Как ощущения? Быть пришпиленной к одному месту просто восхитительно, верно?

Карри, словно не зная, куда деться от впившегося в нее кинжала, катает голову затылком по колонне. Рот открывается, как у рыбы, выброшенной на сушу. Из его уголков бегут красные ручейки. Подол хиджаба качается над водой, с потяжелевшей ткани тоже капает красное…

– Ужасно завидую, – говорит Блика. – Молча не получается, уж извини.

Беспомощность причиняет мне почти физическую боль. Вокруг глаз горячо и мокро. Сквозь мутные разводы гляжу на Блику с ненавистью.

Хочется разорвать на мелкие кусочки, спалить, чтоб даже пепла не осталось!

– Ух, а котик-то сердится! – говорит Блика, не прекращая наблюдать за Карри. – У меня аж спина полыхает от его взгляда! Он же у нас грозный стиратель…

Не оборачиваясь, сделала в мою сторону небрежный жест. Словно подманила.

В следующую секунду хватка гиганта ослабла, и я свалился на плиты ведущей к фонтану дорожки.

Из-за сломанных костей приземлиться по-человечески (вернее, по-кошачьи) не вышло. На какое-то время вспыхнувшая в лапах и туловище боль ослепила, корчусь в агонии, оглохший от собственного вопля…

В сознание вернул прокуренный женский голос:

– Посмотрим, насколько раб предан своей госпоже.

Я пополз к фонтану.

Блика поставила ботинок на край бассейна, руки легли на возвысившееся колено крест-накрест, туловище вперед.

– Ну, о чем думаешь, паскуда рыжая?

Карри дышит сипло, но головой уже не мотает. Волосы прилипли ко лбу, лицо блестит, то ли от пота, то ли от брызг фонтана. Красные, как вареные раки, ладошки вцепились в торчащую над животом рукоятку. Похожа на самурая, который уже сделал решающее движение в ритуале харакири, но еще не испустил дух.

– Да вот думаю, – говорит, задыхаясь, – когда же тебе надоест…

– О, такое надоесть просто не может!

С этими словами Блика запустила обе кисти под черные хвосты волос, как под занавес, а спустя мгновение руки распрямились. В каждой ладони сверкает клинок. Кинжалы в точности такие, как третий, на котором повисла Карри.

– У тебя все равно ничего не получится, – сказала та.

Блика отозвалась сразу:

– Как и у тебя.

Не понимаю, о чем они, но это неважно. Лишь бы добраться до Карри. Понятия не имею, чем смогу ей помочь, сам еле двигаюсь. Кое-как дохромал до фонтана, теперь нужно запрыгнуть на каменную стенку. С поломанными лапами задача кажется невыполнимой.

Первая попытка провалилась: я сорвался.

Мозг оказался не готов к такой боли, я скукожился, вою у подножия стенки. Но мысль о том, что Карри сейчас сопротивляется куда более страшным ощущениям, заставила меня умолкнуть. Я запрокинул голову, взгляд зацепился за край стенки. В моем нынешнем положении осилить эту высоту ничуть не легче, чем человеку вскарабкаться на Великую Китайскую стену.

Прыжок.

Снова дикая боль, но теперь она не застала врасплох. Когти передних лап вгрызлись в мрамор, помогаю себе искалеченным телом, даже хвост бьется, как щупальце, пробует ухватиться за что-нибудь…

– Надо же, какой упорный котик, – говорит Блика с нескрываемым презрением. – Я бы похлопала, да руки заняты.

Лежу на боку мордой к выходу, дыхание просит передышки… Вдалеке застыла темная фигура в сутане с капюшоном. Все такая же безучастная. Наконец, я нашел в себе силы перевернуться на другой бок, чуть не скатился в воду.

Лишь сейчас осознал, что получилось.

Водяные дуги плещут, вспарывая жидкую поверхность, от них растекается пена и волны. Ближе к центру фонтана вода подкрашена. Вишневое облако, словно какой-то жуткий моллюск, не перестает менять форму, набухает, расползается под водой. В это облако все капает и капает с платья, подол которого давно перестал быть зеленым.

Я приподнял голову.

Карри…

Наши глаза встретились. Я вижу, как ей больно, но она пытается улыбаться. И я каким-то образом чувствую, что ей нужен мой взгляд! Она держится за него, как за веревку. Черпает из него анестезию.

«Риф», – прочитал я на ее губах.

Моя отяжелевшая плоть с трудом, нелепо, но все же развернулась к ней, как стрелка компаса неизбежно поворачивает на север.

Карри зажмурилась, сверкнули в гримасе окровавленные зубы, кулачки стиснули рукоятку под грудью и начали тянуть. Я услышал сдавленный стон, и все же Карри не сдается. Пальцы соскальзывают, но девушка перехватывает, снова тянет…

Клинок сдвинулся на миллиметр.

Лишь после этого Карри позволила себе тайм-аут, обмякла, дышит тяжело.

– Куда это ты собралась? – говорит Блика, присаживаясь на край фонтана. – Ах, наверное, хочешь искупаться… Так ведь вода холодная, простудишься. Давай-ка слегка нагрею.

Она склонилась над водой. Изо рта свис прозрачный канатик слюны, сорвался, упал в фонтан. Едва это случилось, как я ощутил перемены. Не могу понять, что именно стало не так, но предчувствие скверное…

Запах!

В воздухе что-то едкое. Его много, оно окружает невидимым куполом. В груди становится горячо и как-то тесно, будто легкие стали меньше.

Облако крови в воде стремительно блекнет, как призрак, растворяется, исчезает… Вода очищается, но в тоже время начинает бурлить, на поверхность всплывают пузырьки. Плеск зазвучал по-другому. Теперь это не столько плеск, сколько… шипение.

Над водой сгущается туман!

Особенно много там, где она соприкасается с мрамором ограды. В глазах защипало, будто я нанюхался лука, сквозь слезы вижу, как ровная каменная поверхность коверкается, словно тесто, которое переминают миллионы тараканьих лапок, вспучивается, крошится, становится шершавой в тех местах, где есть контакт с водой.

С водой ли?

– Ну как, теплее? – осведомилась Блика.

Одним из кинжалов подцепила лежащую на мраморном берегу маску из гардероба Карри. Звякнули янтарные камушки, качаются в вате тумана, приближаясь к бурлящей жидкости… Блика опустила кусочек шелка в бассейн, над «водой» торчит лишь маленький треугольник зеленых складок, отчаянно цепляется за стальной кончик.

Блика подняла кинжал до уровня глаз. От маски не осталось почти ничего. Даже уцелевший на острие клочок тлеет и дымится снизу, как бумага, горящая в незримом огне.

– Совсем другое дело! – говорит Блика. – Ну, кто желает принять ванну?

Кинжал брезгливо стряхнул то, что осталось от маски, в парующее озеро кислоты.

Карри обреченно смотрит вниз.

У меня по телу жгучие мурашки, будто со всех сторон тыкают иголочки. Запах паленой шерсти сообщил, что далеко не все брызги достигают кожи, но если я продолжу здесь лежать, то вскоре облысею, а потом и вовсе… как та тряпочка.

Внутри меня поднимается адреналиновая буря. До меня, наконец, дошло, что я оказался посреди одного из самых жутких кошмаров. Ведь всю жизнь считал и до сих пор считаю, что нет смерти страшнее, чем сгореть заживо. В огне, в раскаленной лаве, в кислоте… Неважно. Даже сцены в кино, где сжигают ведьм, всегда смотрел с содроганием. А теперь валяюсь в шаге от шипящей кислотной пропасти, окруженный ее брызгами и парами…

Капля кислоты попала в глаз.

По идее, я должен был пулей метнуться прочь, подальше от фонтана. Но вместо этого спятивший инстинкт, притупив боль, подбросил меня вперед и вверх. Бесконечно долгий миг я летел над разинутым кислотным ртом, брюхо сжалось от его омерзительно теплого дыхания…

Когти вцепились в хиджаб Карри, хвост едва не макнул в едкую гадость. Подтягиваюсь. Слышу, как рвется перепачканная кровью ткань. Сверху ко мне тянутся зеленые ногти с такими родными уже лиственными узорами.

Наконец, я оказался у Карри на руках.

– Жалкие ничтожества, – говорит где-то сзади Блика. – А ты, кот, мог сбежать в перемир столько раз… Но выбрал сдохнуть в объятиях этой твари. Что ж, туда тебе и дорога! Такие отбросы не заслуживают…

Она вещает что-то еще, но уже не слушаю. Все внимание уносится, как метеорит, к двум изумрудным планетам над звездами веснушек.

Теперь, когда наши с Карри взгляды переплелись на расстоянии дыхания, а ее пальцы забрались в мою шерсть, из меня словно вынули пружину. Я тот, кто вернулся домой после долгого изнурительного похода.

На ее побледневшем лице заблестели первые ожоги от кислотных брызг, подбородок в чехле подсохшей крови, а с уголков губ не перестает стекать свежая. Чувствую, как тяжко ей удерживать меня в ослабевших руках, приходится переносить часть веса на рукоятку кинжала, тревожить застывший в мясе клинок. Скоро жилы Карри опустеют, а я, наверное, свалюсь в кислоту.

Тем не менее, измученная девушка находит откуда-то силы улыбаться.

– Почему ты не уйдешь в перемир, Карри? – прошептал я едва ли не с мольбой.

– Не могу, – бормочет она. – Пробовала много раз, не получается. Они смотрят. Блика и ее… телохранитель. Я не могу исчезнуть у них на глазах.

Я оглянулся.

Блика отошла от фонтана, стоит прямо напротив нас. За ее спиной по-прежнему хранит неподвижность огромный «монах».

Мои глаза вернулись к Карри.

У нас остались считанные секунды, хочу посвятить каждую из них девушке, украсившей закат моей жизни рыжими лучами волос. Открывшую мне удивительный мир, скрытый от людей и полный чудес. И если все, на что способна моя потрепанная кошачья тушка, это побыть рядом в момент смерти – пусть так. В конце концов, именно с этого мы начали в то время, когда я был еще человеком, а она носила облик кошки, – ждали, лежа на кровати в моей квартире, когда за нами придут головорезы Седого. Тогда я тоже не придумал ничего иного, кроме как провести отпущенное нам время вместе.

– Прости меня, Карри, – шепчу, – прости, что не могу защитить… Все, на что меня хватило, это не бросить тебя в одиночестве. Глупо, да? Все равно это ничего не изменит.

– Ну что ты, за компанию в любом случае веселее…

Она пыталась сказать это сквозь смех, но вместо смеха получился кашель. Мою морду опрыскало кровью. Одна капля попала мне в глаз, давно ослепший от кислоты. Отдышавшись, Карри произнесла с горькой улыбкой:

– Почему ты не сбежал в перемир, дурачок?

Я начал:

– Потому что…

И осекся.

«Я люблю тебя», – хотели вырваться слова, но знаю ведь, что не то. Чувство, привязавшее меня к этой девушке, намного глубже…

– Потому что рядом с тобой я как за стенами неприступной крепости. С тобой я спокоен, даже если все вокруг катится в бездну. С тобой меня переполняет уверенность, что все закончится хорошо. Даже если это не так. Что я в сотни раз сильнее себя прежнего и горы могу свернуть!

Карри прижала меня к еще теплой груди, в которой на последних каплях жизни ворочается обескровленное сердце. В ее объятиях стало так безмятежно, словно я еще не родился, сплю в утробе, и мне пока только предстоит познать этот прекрасный мир.

– Потому что ты – мой даймен, Карри.

Глава 15. Доверься мне

В какой-то момент вдруг понял, что моему телу стало легче. Да какое там… Чувствую себя отлично! Ни боли в костях, ни жжения на коже, глаз снова зрячий. Будто проснулся после месяца элитного санатория.

Сердцебиение Карри обрело здоровый ритм. Щеки порозовели, ожоги исчезли, в руки вернулась сила. Глаза больше не плавают в полуобмороке, моргают, в них ясно отражается удивление. Даже подбородок чистенький!

Мы слегка отстранились рассмотреть друг друга.

Над животом Карри все еще торчит кинжал, но кровотечение прекратилось, хиджаб вновь идеально зеленый, без кислотных прорех. Девушка по-прежнему приколота к колонне фонтана сквозь живую плоть, но теперь это мешает ей не больше, чем если бы была примотана скотчем. Словно ей ввели местный наркоз.

– Как ты это сделал, Риф? – прошептала Карри.

Но ответить я не успел.

Звериное чутье подсказало: сзади быстро приближается что-то опасное! Задние лапы ухитрились прямо на руках у Карри развернуть кошачье туловище, а передняя отвесила когтистую пощечину клинку, который, со свистом вращаясь, прилетел передать смертоносный привет от одной из перчаток Блики. Оружие пронеслось мимо по косой траектории, звякнуло о скамейку позади фонтана.

А затем перехлестнувшая тело мощь швырнула меня прямиком в черноволосую фурию. Уши вжались в череп, я рыкнул, вытянулся стрелой, капкан челюстей сомкнулся на втором сорвавшемся навстречу клинке, а передние лапы боднули азиатку в плечи… и ту вдруг отбросило на несколько метров, как тряпичную куклу!

Блика успела сгруппироваться, исполнила «колесо». Руки в стороны, красиво затормозила подошвами о плиточную дорожку. Я же приземлился там, где ловкая ведьма стояла только что. Качнул головой вбок, кинжал из пасти вылетел, прошуршал о траву дворовых джунглей.

Я осознал, что лапы сильно прибавили в размерах. И, кажется, не только лапы…

Теперь я – тигр.

С той лишь разницей, что окрас шерсти остался кофейным.

Я бросился на Блику в прыжке, но та выставила вперед руки, и я снова угодил в ловушку – завис в воздухе. Несмотря на то что моя новая сборка мышц и костей весит под сотню кило, магия темнокожей стервы держит все это над землей, словно я из пенопласта. Ее пальцы, как и в прошлый раз, начали медленно сжиматься вокруг невидимых «яблок». А я как на приеме у врача, когда тот меряет пациенту давление жутким приборчиком: резиновое яйцо, шланг, пояс вокруг плеча. Только теперь в этом поясе оказалась вся моя тигриная масса, кажется, еще чуть-чуть – и лопну…

Беспомощность послужила детонатором для гнева внутри меня, и я зарычал. Так сильно, как только смог. Грянуло, будто попал в недра грозовой тучи, сам себя чуть не напугал. Пространство вокруг Блики возмутилось помехами, одна из перчаток, что ближе к пасти, треснула по всей длине. Азиатка отшатнулась, ладони схватили голову, а под мои лапы вернулась твердая опора.

Я воспользовался замешательством Блики – вновь кинулся в атаку, но одновременно с этим пол начал вздрагивать от зловещих шагов. В полете, словно в замедленной съемке, наблюдаю, как из сумрака позади растерявшейся Блики возникает огромная фигура в сутане, сгребает женщину в охапку, разворачивается ко мне спиной, прячет, сгорбившись, в себе…

Стокилограммовый таран моего мяса отскочил от спины гиганта, как щепка.

Я упал, перекатился пару раз. Гляжу, ошарашенный, снизу вверх на гору, накрытую черной мешковиной монашеской одежды.

Сутана вдруг взлетела, распахнулась, подобно крыльям исполинского орла, на миг повисла в воздухе полотном, а затем упала.

Шею скрутила толстая плеть.

Подняла высоко над дорожкой, задние лапы задергались в пустоте.

Плеть оказалась концом мощного, как бревно, серого хвоста, увенчанного костяным гребнем, который продолжается на мускулистой атлетической спине. Без одежды гигант кажется еще больше! Туловище, руки, ноги, лысый череп, – все это будто выдолбили из древней породы с самых глубин планеты. Живая скала, не иначе! Громада мышц в чешуе и шипах… На уровне пояса и бедер костяная броня вообще почти глухая, как рыцарский доспех. Так что, наверное, даже запрещенный удар в пах не прокатит.

Хвост чуть подбросил меня вверх, его удавка отпустила, но свобода длилась лишь мгновение: дежурство на моем горле принял чудовищных размеров кулак на вытянутой ручище, а живая скала развернулась ко мне лицом.

Вернее, мордой.

Вытянутой мордой ящера. Из-под верхней челюсти торчат острые зубы. Ноздри медленно раздуваются, сужаются… Такой ритм дыхания уместен не в бою, а на медитации. Но пыхтит шумно, как паровой двигатель.

Я лишь сейчас понял, это – тот самый варан, который был с черной кошкой на крыше. Вернее, здесь его, так сказать, «человеческая» ипостась. Хотя с человеком эту морду роднит только то, что глаза посажены не с боков, как у рептилий, а спереди. Без зрачков, сплошь черные… Чернота вселяет ужас, засасывает всякую надежду выйти целым из этой передряги. Кажется, по ту сторону прячется тьма Вселенной, бесконечная ледяная пустота за пределами галактик.

Я вновь пустил в ход рычание.

Вокруг ящера зарябило, контуры серого тела смазались, но никакого эффекта моя воинственная песнь не произвела. Более того, кулак сдавил шею сильнее, и рычание сорвалось в утробное карканье тонущего, который хватает ртом воздух. А затем и вовсе – в сдавленный хрип.

Человек-динозавр снова меня подбросил, на долю секунды я стал свободен, но успел понять, наученный опытом, что ничего хорошего это не предвещает.

И действительно…

Если к пешеходу на полной скорости несется кабина грузовика, на что это похоже? На кулак огромного антропоморфного ящера, летящий прямо в нос.

Это я осознал уже потом, когда мир перевернулся, словно я побыл космонавтом, у которого порвался страховочный трос, и его закрутило в невесомости. Удар оказался таким сокрушительным, что в сравнении с ним последующее столкновение со стенкой фонтана – ласковый шлепок. Перед глазами пляшут звездочки, череп гудит, будто колокол…

Я тряхнул башкой.

Линии перестали двоиться, и я увидел, что валяюсь на дорожке. Кислотный фонтан позади меня, судя по шипению и едкому запаху, совсем рядом. Кости вроде бы целы, и на том спасибо, но…

Но я опять превратился в кота.

Лапы теперь не крупнее садовой плитки, на которой лежат.

А монстр далеко впереди – такой же огромный, даже больше, с моего-то кошачьего дна. Серая крепость мускулов с извивающимся над головой знаменем хвоста и мраком двух бойниц в самой высокой башне. Живое воплощение какого-нибудь египетского божества. Не помню, есть ли в тамошнем пантеоне бог с головой ящера, но если нет – следовало бы придумать.

На его плече в позе горгульи сидит Блика. Ладонь поглаживает морду защитника, а глаза смотрят… не на меня, как я сперва подумал, а выше.

– Как интересно… – говорит Блика. – Твой ручной зверек сумел-таки нас отвлечь. Неслыханная удача! А ты ею не воспользовалась…

Я оглянулся.

На краю бассейна с гордо выпрямленной спиной возвышается Карри. Смотрит, нахмурившись, в сторону вражеского дуэта.

Вместо хиджаба на ней приталенная кожаная курточка с воротником, слегка раскрыта. Рыжая, как волосы, поверх белого топика. Песочного цвета кожаные штаны в обтяжку. Коричневая обувь на липучках – нечто среднее между кроссовками и туфлями. Даже ногти сменили окрас, теперь похожи на карамельки. А на шее сверкает кулон в виде огненной птицы. Возможно, феникс.

Я чуть отвел голову в сторону, из-за девичьей фигуры показалась колонна фонтана, в которой по-прежнему торчит кинжал…

Карри же цела и невредима.

Кислотные пчелы уже начали жалить новенькую одежду, о чем назойливо сообщают вьюнки дыма в местах «укусов». Туман обволакивает щиколотки. Сквозь кладку мраморного барьера просачиваются первые шипучие ручейки. Стенка под натиском жгучей жидкости, наверное, стала тоньше, скоро ее вовсе прорвет, и кислота хлынет во двор. Но девушка не обращает на все это внимания.

– Теперь мы глаз не спустим, – обещает Блика, – с тебя и твоей блохи!

Она спрыгнула с плеча ящера, пальцы швырнули в заросли лопнувшую перчатку, и оба спокойно, уверенные в своем превосходстве, начали приближаться к фонтану, окружая с двух сторон.

Переводя взгляд то на Блику, то на ее стража, Карри плавно присела на колено.

– Риф, подай платок, – сказала тихо.

Я растерялся. Что за платок?

Карри, не отвлекаясь от противников, указала ногтем куда-то рядом со мной, я посмотрел в ту сторону. Там и правда валяется зеленый платок, Блика сорвала с головы Карри, когда мы зашли в дом.

Я подскочил, комок ткани оказался в зубах, и я поспешил к ногам моего нового даймена из плоти и крови.

– Дура, – сказала Блика, будто сплюнула. Они с ящером встали в нескольких метрах от фонтана, взгляды скрестились на нас лезвиями ножниц. Азиатка продолжила: – Тебе не сбежать в перемир с этого места, мы видим. На что надеешься? Спрятаться за пальмой? Под скамейкой? Не успеешь… Надо было исчезать сразу, а не возвращаться за своим рабом.

Карри, наконец, опустила взгляд, руки протянулись ко мне.

– Иди сюда.

Повторять не пришлось.

Лапы толкнули к ней в объятия, и Карри принялась вертеть меня, проводить какие-то манипуляции с платком. Забыв обо всем, трусь о ладошки, каждая шерстинка ликует, трепещет… Не сразу понял, что Карри заматывает меня в зеленую ткань, как младенца в пеленку. Но мне так хорошо, не возражаю, пусть делает, что хочет, лишь бы пробирающий до мурашек кайф не прекращался.

И все-таки я спросил:

– Карри, что ты задумала?

– Надо спрятаться от их глаз, – отвечает та, не прекращая меня пеленать, – всего на секунду, этого хватит.

Прижала меня к животу, накрыла бортами куртки, вжик молнии, и я, укутанный платком, оказался еще и под тугим слоем кожи. Наружу торчит лишь голова.

Спустя миг она уже в нежных лепестках девичьих пальцев. Карри заглянула в глаза.

– Доверься мне, ладно? И ничего не бойся.

Последнее, что я увидел, – как Блика достает из волос новую пару клинков…

Край платка накрыл мою голову, Карри затолкала ее под куртку, за пазуху, я почувствовал, как девушка свернулась, словно еж, в клубок, обняла себя.

И упала в кислоту.

Что было дальше, я осознавал, когда все уже случилось. Это как вспоминать жуткий сон после пробуждения. Помню, руки вдавливали меня в живот. Помню, Карри кричала истошно… Словно я был ребенком, отчаянно не желающим появляться на свет. В какой-то момент в ноздри проник знакомый едкий запах, жжение прикасалось к телу в разных местах, все глубже, агрессивнее… Но боли я почти не ощущал, все естество оказалось пронизанным стонами Карри. Ужасно хотелось куда-нибудь исчезнуть, и, скорее всего, я даже имел шансы уйти в перемир прямо из предсмертных объятий. Но разум оказался парализован лавиной страданий, которая обрушилась на Карри. Словно я и был ее голосовыми связками. Все, что я мог, – быть проводником ее боли, смиренно ждать, когда все закончится. Ведь она просила довериться. И не бояться. В тот бесконечно долгий отрезок времени я думал только об одном:

«Пусть с Карри все будет хорошо, пожалуйста!»

Не знаю, к какой именно высшей силе обращался. Лишь бы услышал хоть кто-нибудь…

А потом я почувствовал, что меня вытаскивают.

Куда-то мы с Карри все-таки переместились. Древние руины исполинского дворца или крепости… Со всех сторон много людей и кошек. Основная их масса наблюдает за нами издалека – с лестниц, балок, статуй, арочных проемов на верхних этажах. Некоторые смотрят с края площадки, на которой мы находимся.

Кто-то держит меня на коленях, вдоль спины снова и снова скользит ладонь.

– Все хорошо, ты в безопасности, – повторяет сверху девичий голос. Почти детский.

А я гляжу, как двое, парень и женщина, уносят стонущую Карри. С нее будто содрали кожу, волосы истлели едва ли не до черепа. От одежды остались только дыры, а те клочки, что все же уцелели, перемешались с плотью в кровавый салат. Господи, как она еще жива?! Даже моего дара не хватает, чтобы исправить этот ужас. Может быть, я просто выбит из колеи, скован паникой, не верю, что смогу исцелить такое…

Кругом шепот и возгласы:

– Смотрите, это Карри!

– Карри…

– Бедная Карри!

– Это Блика ее так?..

– А кто же еще…

На руках у двоих людей Карри подплыла в центр площади, к большой статуе в виде сидящей на троне женщины с головой львицы. Изуродованное тело аккуратно взгромоздили на каменные колени.

Меня трясет, порываюсь к Карри, но гладившие меня руки придерживают. Вдобавок, справа путь преградила белая кошачья лапа, легла на грудь. Оттуда же, справа, низкий мужской голос:

– Не надо, брат. Все будет в порядке. Сехмет о ней позаботится.

А слева под ухом лизнул шершавый язык.

– Тише, дружок, – ласково говорит его обладательница, – вам уже ничего не угрожает. Ты первый раз в Бальзамире, да?

Кое-как, но все-таки удалось начать думать о чем-то, кроме Карри. Я поморгал… Бальзамира, Бальзамира… Кажется, слышал такое слово… Ах, да. Леон говорил. Вроде как ему здесь не очень рады. Кстати, как и Леон, многие коты и кошки здесь одеты.

– Да, – ответил я, наконец.

Бездна отчаяния опять начала поглощать. В довесок, то и дело кто-нибудь из тех, кто столпился у трона, оглядывается на меня. То ли с опаской, то ли укоризненно. Будто я виноват в том, что случилось с Карри.

Касание подушечек и коготков к морде, чужая лапка повернула мою голову влево, и я увидел перед собой кошку. Обыкновенную полосатую кошку, серую с черными полосками. Таких полно в каждом дворе. Эту отличает разве что кончик уха. Вернее, его отсутствие. Кошка смотрит на меня, глаза зеленые, но не как у Карри. Оттенок не такой глубокий. Мутный, словно вода в цветущем озере.

– С ней все будет хорошо, – заверяет кошка, – смотри туда…

Лапа указывает куда-то рядом с троном.

– Видишь еду?

Я пригляделся.

Действительно, на полу вокруг трона – самые разные продукты. Все не видно, мешают люди и кошки, суетящиеся около Карри, но я заметил ананас, бутылку шампанского, корзинку с лесными грибами, французский батон, пакет из «Бургер Кинга». Даже упаковку крабовых палочек.

– Дары для Сехмет, – объясняет полосатая. – Каждый перемирец, посещая Бальзамиру, приносит что-нибудь съестное и оставляет у трона. Это не просто традиция. Сехмет может вылечить всякого, кто окажется вблизи ее гробницы, каким бы тяжким ни было увечье. Но ей нужна энергия. Сила жизни не берется из ничего.

Не могу сказать, что внимаю каждое слово, но во мне теплится благодарность к полосатой кошке, ее речь отвлекает от криков Карри.

– А кто такая… Сехмет? – спросил я во избежание мучительной паузы.

Вместо кошки заговорил хозяин белой лапы:

– Наша древняя. Одна из первых детей перемира. Тысячи лет назад она добровольно ушла в вечный сон, и теперь ее сила питает Бальзамиру. В частности, лечит каждого, кто сюда наведывается.

Отвечавший мне кот невероятно красив. Если бы у кошачьих были ангелы, они бы выглядели, как этот. Раза в два больше меня. Белоснежный, как гипсовое изваяние, с острой мордой и серьезными голубыми глазами. Шерсть короткая, но вокруг шеи и на груди – пышная белая грива, стрелой до живота. Прямо миниатюрный лев-альбинос!

Абсолютную белоснежность нарушает лишь островок черной шерсти на лбу – в форме креста с петлей наверху. Знакомый символ, но не помню название.

– А ведь ты… целитель, – заметил белый. – Верно, брат?

Я кивнул, но спросил:

– Разве заметно?

– У тебя ожоги исчезли, – отвечает та, у которой я на коленях. – Мы тебя вытащили, ты был весь в кровавых лысинах, жуть! А теперь шерстка – любо-дорого погладить…

И она снова погладила.

Я оглянулся и задрал голову.

Это оказалась девочка лет двенадцати, с русой косой на плече, в скромном клетчатом платье на пуговицах. Мне почудилось, она вздрогнула, словно моя шерсть кольнула ее разрядом тока. Смущенная улыбка, косой взгляд…

Опять смотрю на каменную женщину с львиной головой, на кошачьи хвосты и человечьи спины, спрятавшие от меня ту, чьи стоны рвут сердце.

– Тогда почему не могу вылечить Карри?! – воскликнул я, едва сдерживая то ли гнев, то ли слезы. И добавил: – Ведь раньше удавалось…

– Ну, я бы не сказала, что совсем не можешь, – возразила полосатая кошка. – Пожгло ее, конечно, врагу не пожелаешь, но крови-то нет! Заметил? У нее, считай, все тело – сплошная открытая рана, а пол чистый, ни пятнышка. А ведь магия Сехмет еще даже не начала действовать.

– Вот именно, не начала, – процедил белый кот с тревогой.

К нему подбежал пушистый трехцветный собрат.

– Альхор, – обращается к белому, – что-то не так. Лечение уже должно было начаться, но…

Он замялся.

Оглянулся на трон, толпа вокруг статуи женщины-львицы становится больше.

Затем трехцветный посмотрел на меня. И я бы не назвал его взгляд приветливым. Более того, похожие взгляды прилетают ко мне из толпы. Вместе с шепотом:

– Стиратель!

– Он стиратель!..

– Стиратель…

Захотелось провалиться под землю от столь сомнительного внимания. Или хотя бы сбежать в перемир. Но на помощь пришла полосатая кошка – встала передо мной поперек, живой заслон от множества глаз.

– Меня зовут Книжка. А тебя, дружок?

– Риф, – отозвался я.

– Рад знакомству, Риф, – с добротой произнес ангельский кот. – Я Альхор, один из стражей Бальзамиры. Знаешь… Подозреваю, ты уже давно не отдыхал, из одной передряги в другую. Не мешало бы выспаться.

Я невесело хмыкнул.

– Что, мой взгляд чересчур… горячий?

Книжка и Альхор переглянулись. Миниатюрная белая копия льва опустила мне на макушку лапу. Мозг стал превращаться в тяжелый металлический слиток.

– Отдыхай, Риф, – говорит Альхор, – тебе в самом деле нужно набраться сил.

– Не волнуйся за Карри, – успокаивает детский голос. Его хозяйка продолжает массировать мне спину.

Книжка примостилась у нее на коленях рядом со мной. Свернулась клубочком вокруг моей головы, в меня теплым ручьем хлынуло мурчание… Веки опустились. Вот уж не думал, что удастся заснуть посреди всего этого. Похоже, и впрямь устал.

Сквозь сладкую патоку темноты услышал голос Книжки:

«Добро пожаловать в Бальзамиру!»

И отключился.

Глава 16. Побыть котом

К жизни вернул треск костра.

Я на куче песка в углу какой-то темницы. Хотя слово «темница» не совсем подходит, с освещением тут порядок. А еще тепло и сухо. Пространство размером с мою квартиру. Здоровенные, больше меня, плиты в трещинах, оспинах, со сточенными краями. В некоторые блоки вмурованы кристаллы, похожи на жуков величиной с апельсин. В них сияет оранжевый свет.

Костерок в центре постреливает искрами. Кудри пламени расчесывает ненавязчивый сквозняк, гонит по воздуху змейки песка из бреши в стене до входа на винтовую лестницу, та ведет наверх.

Долго я спал?

Думаю, да. Судя по тому как хорошо себя чувствую. Даже недавний эпизод с Карри воспринимается безболезненно, словно там был не я, а мой близнец.

Интересно, я все еще в Бальзамире? Наверное… Во всяком случае, плиты такие же, как на площади с троном.

А впрочем, ну его!

Не хочу грузить мозг. Ничем. Грядущий день (или ночь – не знаю, что снаружи) и так набросает под черепушку всякий хлам, а сейчас там блаженная пустота.

Хочется просто побыть котом…

Пасть раскрылась в зевке, тело исполнило ритуал потягушек, я встряхнул головой. А затем выкопал в песке ямку и сделал свои кошачьи дела. Не забыв спрятать улики.

Прыг! И я у костра.

Сижу, вылизываю лапу. Огляделся по-хозяйски, опять вылизываю, подушка тепла вокруг пламени заботливо нагревает шерстку… Уже хотел было приступить к омовению самого ценного органа, но тут…

Ящерица!

Крошечная, как мизинец, вылезла из норки в насыпи, на которой я спал.

Тело мое тут же развернулось к этой мелюзге. Сжалось в комок, нижняя челюсть легла на лапы, суставы заиграли волнами, хвост подергивается, как поплавок. Пялюсь на ящерку во все глаза, живот настойчиво телеграфирует, что не отказался бы принять в себя что-нибудь сочное. Можно даже сырое. Но ни в коем случае не из веганской кухни.

– Ха-ха! Попался!

На спину набросились сзади. Я подпрыгнул, как ужаленный, меня перевернуло в полете, приземлился туда, где только что была благополучно улизнувшая добыча, мордой к костру.

Вот только костра уже нет.

Вместо него – рыжая кошка. С белыми лапами, грудкой и треугольником, вершина которого упирается в лоб. Зеленые глаза будто под рыжей маской.

– Ну и мастер же ты бока отлеживать, однако, – сказала кошка весело.

– Карри!

Теперь уже я набросился на нее.

На какое-то время нас одолел классический котячий тыгыдык. Носились друг за другом, как ненормальные, смеялись, катались, скакали под потолок, взбивали песчаные тучки, камни шарахались от нас, как от прокаженных. Финалом этого безобразия стал дружеский кусь за ухо в моем исполнении.

Легли рядышком.

Без костра в помещении чуть темнее, но свет все еще присутствует. Оранжевые кристаллы в стенах справляются не хуже лампочек.

– А куда подевался костер? – спросил я.

Карри перекатилась от меня на спину.

– Ты гонялся за ним только что! Гляди!

Начала быстро перебирать всеми лапами, словно отбрыкивается от чего-то над собой, даже рыжая метелка хвоста принимает трепетное, в буквальном смысле, участие.

И тут…

Мне захотелось протереть глаза, но за неимением в данный момент рук пришлось ограничиться морганием.

Ибо глаза стали свидетелями того, как лапы и хвост превращаются… в языки пламени! Там, где только что была кошка, – снова костер!

Теперь захотелось еще и перекреститься. С чем тоже пришлось повременить.

Однако это были еще цветочки. Подлинный шок я испытал, когда пламя вытянулось вверх метра на полтора, а спустя мгновение надо мной возвысилась Карри. На ее лице появилась гримаса, так люди морщатся, когда слышат чересчур громкий звук. Но постепенно странное недовольство разгладилось в искреннюю приветливую улыбку.

Она развела руки в стороны.

– И снова здрассте!

Плавный переход от огня к человеку вышел такой чарующий… Моя лапа задергалась, ища кнопку «перемотка назад», чтобы увидеть снова.

Теперь на Карри песочное платье свободного покроя, до колен, подпоясанное такой же тканью. Пояс завязан на спине, узел я увидел, когда девушка элегантно крутанулась на месте, за узлом последовали два шелковых хвоста. На лодыжках и запястьях нарисованы хной браслеты, похожи на листья папоротника.

– Как ты это сделала?! – спрашиваю с отвисшей челюстью. – Я же помню основной закон перемира, чудеса не любят посторонних глаз!

Карри опять поморщилась, всего на долю секунды, а затем протянула мне ладоши, я тут же запрыгнул.

– Только не в Бальзамире, – заявила она авторитетно. – Это место не знает человеческих глаз уже много веков. К тому же, здесь спит Сехмет, одна из древних, ее сила питает все вокруг. И в-третьих, Бальзамира – самый популярный даймен в перемире. Место встреч, пристанище для всех желающих. Кроме людей, разумеется. И тех, кто в «черном списке». Словом, в Бальзамире можно вытворять всякие фокусы на глазах у наших собратьев, чудеса тут никого не боятся… Кроме тебя, господин стиратель.

– Что?!

Она шутливо погрозила мне пальцем.

– Ты чуть не сорвал мое выздоровление, проказник. Видишь ли, когда Сехмет кого-то лечит, это довольно красивое зрелище. А ты уже привык, что вся магия в перемире творится за кадром, без, так сказать, визуальных эффектов. Да и здесь ты впервые, никто не успел тебе сказать, что бывает иначе. В общем, Сехмет до последнего отказывалась начинать представление под твоим горячим стирательским надзором. Тебя унесли сюда, в какой-то тупик, подальше от остальных, а потом, когда меня все же починили, я спустилась к тебе, приглядывать.

Чем дольше Карри щебетала, тем явственнее я ощущал себя воздушным шариком, из которого выходит воздух. Когда она умолкла, сдулся окончательно… Вот почему она только что морщилась, пока я на нее глазел.

– Я что, чуть тебя не угробил?

Карри тут же принялась меня тормошить.

– Эй, а ну прекрати! – говорит она. – Ты меня спас! От Блики… И от тех негодяев под мостом… Да ты самый лучший на свете кот!

– А у меня в самом деле… горячий взгляд?

– О, еще какой!

– Почему раньше молчала?

– Не хотела огорчать. И потом, я уже привыкла. Разве что сейчас ты побил, так сказать, температурный рекорд, когда я показала тебе все эти превращения. Как будто на краю жерла вулкана постояла, честное слово! Но кризис миновал… Ты уже принял то, что чудеса можно видеть, а значит, такое не повторится.

Я вздохнул и отвернул морду.

– Наверное, мне не следует постоянно на тебя пялиться.

На нижней челюсти сомкнулись пальцы, одним движением Карри вернула морду на прежнее место, я снова утонул в изумрудных озерах на дне глаз.

– С ума сошел! Я же девочка, ты просто обязан на меня пялиться! Ради этого на такие жертвы идем… В мини-юбках на морозе ходим, из салонов красоты не вылезаем, на диетах сидим, как на иголках… Да мы живем ради того, чтобы на нас пялились!

Карри перехватила меня за подмышки, подняла над собой.

– А тут такой мужчина, ух!..

Прижала к груди, отвела мою лапу чуть в сторону (теперь ногти цвета земли, разлинованы точь-в-точь как панцири жуков) и закружилась в танце.

Сандалии отбивают ритм, а губы бормочут:

– Трам-пам-пам, трам-пам-пам…

Моя задняя, а в данный момент – нижняя, часть тела качается туда-сюда. Карри вальсирует, а я с удовольствием разглядываю.

Шея и грудь тоже украшены хной, в витиеватых перистых «листьях папоротника» запутались «песочные часы». Этакий рисованный кулон. А на мочках ушей болтаются сережки в виде каких-то темных колючих шариков. Я узнал в них крошечные копии пустынного растения перекати-поле.

Ее танец завершился падением на кучу песка, волосы распластались по склону рыжими лучами.

– Осторожно, – говорю, – я куда-то сюда это самое… сходил.

– Я тоже, – сказала Карри и подмигнула. – Пока ты дрых.

Мы рассмеялись.

А затем она подкинула меня и откатилась в сторону, а когда я приземлился, по макушке мягко стукнула лапка.

– Догоняй!

Едва успел оглянуться, рыжий полосатый хвост уже исчез за темным поворотом винтовой лестницы.

Я метнулся следом.

Мы потерялись в клубке лестниц, коридоров, комнат, залов, вентиляционных шахт и прочей каменной геометрии. Просто мчусь за кошкой, то теряя из виду, но вновь зацепляя взглядом, и мне плевать, где мы сейчас. Инстинкт охотника временно сделал из меня спринтера и паркурщика. Всюду гуляет ветер, по воздуху плывут ленты песка, его залежи ютятся по углам, тянутся, как сытые питоны, вместо плинтусов, торчат посреди помещений гладкими барханами… Такое чувство, что мы внутри какой-то затерянной в пустыне пирамиды. Надеюсь, мумии тут не водятся.

Мне удалось-таки ее поймать, сам не пойму, как. Захлестнул азарт, я был уверен железно: вот сейчас – поймаю! Хотя нас разделял десяток метров… Она в очередной раз юркнула в какую-то трещину, а когда я моргнул – обнаружил себя рядом с этой самой трещиной, по другую сторону, Карри влетела прямиком мне в лапы, и мы покатились кубарем.

– Делаешь успехи! – похвалила она, когда расцепились.

Рванула прочь опять, но через несколько прыжков заметила, что я застыл, как вкопанный, и затормозила.

– Ты чего?

Я все еще не отошел от случившегося.

– А как я это сделал?

Ее мышцы с неохотой расслабились, она села.

– Эх… Да не нужно такое знать, Риф! Лучше запомни, что в этот момент чувствовал. Дело практики, потом начнет получаться чаще. Не ломай голову, просто наслаждайся результатом!

Ну, а что еще остается?

И мы продолжили играть в догонялки.

– А куда мы вообще бежим? – спросил я, когда оказался на потолочной балке какого-то туннеля.

Карри оседлала соседнюю каменную перекладину.

– К центру, где гробница Сехмет.

– Знаешь дорогу?

– Ветер знает. И песок.

– Как это?

Бежим через туннель поверху, с балки на балку, словно по ребрам гигантского скелета.

– У Бальзамиры нет карты, она всегда меняется, – говорит кошка на бегу. – Постоянно в ней только одно – гробница. Она в центре. Единственная часть Бальзамиры под открытым небом.

Последнюю перекладину заняли вместе.

– Вся остальная крепость – глубоко под песками, – продолжает Карри, пока идет минутка отдыха. – И она переменчивая. Живая. Как тело спящего в норе зверя, то и дело ворочается с боку на бок. Только голова, что у входа в нору, остается неподвижной. Иными словами, все эти коридоры, лестницы, комнаты… величина непостоянная. Появляются, исчезают, меняются…

Стало немножко не по себе. Захотелось посмотреть назад: вдруг там уже не туннель, а глухой тупик? Я сдержал панический жест, но не сдержал вопрос:

– И как не заблудиться?

Карри, прикрывая хвостом, как веером, кошачью улыбку, снизошла до ответа:

– Все сквозняки здесь дуют по направлению к центру. Следуй за ветром. За летучими струйками песка. Хотя и лежачий песок знает дорогу. Взгляни, куда направлены его изгибы. Их вылизывает ветер, а он летит только к одному месту. Где спит Сехмет.

Она поддразнила шлепком по носу, перескочила на карниз стены напротив, и я опять помчался за шустрыми рыжими полосками…

Через дырку в стене меня вынесло в длинный просторный зал с колоннами. Те же старые, но крепкие плиты, те же оранжевые кристаллы. В них мерцает свет, но мне кажется… здесь светло само по себе. Не только в этом зале, но и вообще во всем лабиринте.

– Ку-ку!

Карри обнаружилась на первой слева колонне, вернее, на ее обломке. Верхняя половина валяется, как бревно, у основания, а нижняя напоминает высокий пьедестал.

Бело-рыжая кошка вдруг рассыпалась облачком песка, тот завихрился, и в этой воронке очертился девичий силуэт. Песок развеялся, и я увидел рыжеволосую красотку в уже знакомом платье. Карри, будто на подиуме, исполнила присед.

– Та-дааам! Прошу любить и жаловать!

Я запрыгнул на «бревно», хожу по нему туда-сюда грациозной походкой с задранным хвостом, стрелка морды неотрывно следит за Карри.

– Эх, – говорю, – а я так не умею…

Карри подбоченилась, ноготок указал на меня.

– Ты умеешь гораздо круче! Помнишь, в какую зверюгу превратился, когда меня защищал?

Она подняла руки, пальцы скрючились наподобие когтей, глаза выпучились, лицо изобразило якобы страшную гримасу.

– Гр-р-р-р!

Карри опять стала собой, хихикнула в кулачок.

– Случайно вышло, само собой, – оправдываюсь, хотя вроде бы положено гордиться, – я даже не понял, как это произошло.

– А не нужно ничего понимать. Чем больше пытаешься понять, тем меньше получается. В этом суть перемира. Быть легким, как перышко. И я не про килограммы.

Я действительно не знаю, как у меня получилось тогда стать тигром. Но точно знаю, почему. Уверен, Карри тоже знает. Но я ощутил необходимость сказать это вслух:

– У меня получилось, потому что рядом была ты, Карри.

Она ответила смущенной улыбкой, на несколько секунд глаза спрятались в тени рыжих локонов… Затем взгляд вернулся ко мне.

– Забавно, – говорит она, – такое свойственно, как правило, не котам, а псам. В смысле, делать дайменом живое существо. Мы привязываемся к месту, а вот собаки – к человеку. Или к кому-то другому… В этом ты меня и правда удивил!

– А что, в перемире есть и собаки?

– Конечно! Собаки, кошки, крысы, вороны, голуби… В перемире много племен, у каждого свои даймены…

Карри отвлеклась на другой конец зала. Я посмотрел туда и лишь сейчас заметил, что там, вдалеке, на полукольцах трибун тоже кто-то есть. Другие перемирцы в кошачьих и человеческих обличиях. Похоже, о чем-то разговаривают. Бродят по рядам, по сцене… Двое приветственно помахали в нашу сторону, один – рукой, второй – лапой. Наверное, узнали Карри.

Та чуть подпрыгнула, помахала в ответ. Край колонны под сандалией хрустнул, вниз полетел осколок размером с кирпич. Карри протяжно ойкнула, руки попытались удержать равновесие, но в итоге девушка полетела следом.

Я бросился наперерез. Передние лапы вытянулись в стремлении поймать, в голове даже не промелькнуло, что я сейчас – всего лишь кот, а не большой и сильный человек…

Девичий визг оборвался.

Как-то странно она кричала, подумал я. С таким криком не с высоты падают, а скачут на батуте в парке аттракционов.

– Наконец-то! – воскликнула Карри. – А то ведь не видела тебя человеком с первого дня нашего знакомства.

Только теперь я понял, что держу ее… на руках! Одна под спиной, вторая под коленками, прямо как невесту на свадьбе. А ее ручки оплели мою шею.

Я осмотрел себя.

– Получилось!

– Ты о чем? – спросила Карри с улыбкой. – Хочешь сказать, ни разу не превращался обратно в человека?

– Превращался. Но раньше не получалось в одежде.

На мне рубашка с длинными рукавами и стоячим воротником. Пуговица на груди расстегнута. Оттенок такой же шоколадный, как и шерсть моей кошачьей версии. Имеются даже запонки в форме кошачьих лапок. Черные брюки на ремне, черные туфли. Не сказал бы, что такой стиль сочетается с прогулкой по древним руинам, но… в целом доволен.

– А как получалось? – спросила Карри игриво.

Я, наконец, поставил ее на пол. Но та рука, что на спине, отпускать не спешит. Соскользнула на талию…

– Ни за что не догадаешься.

Приятно, что мою шею Карри тоже отпускать не торопится.

– Представь себе, догадываюсь, – сказала она и засмеялась. Потом продолжила серьезнее: – Это потому что фильмов насмотрелся и книжек начитался. Про магию-шмагию всякую. Неправильную. Вбил себе в голову, что тело превращается отдельно от шмоток. Так, видите ли, логично! А теперь вот мучаешься… Вернее, мучился. До этого момента.

Я потупился, ладонь потерла затылок.

– Да не то чтобы мучился… Вообще-то почти всегда был котом. А в человека перекидывался несколько раз. В квартирах одиноких дамочек. Перед тем как их… это самое…

Карри расхохоталась.

– Ясно! Когда одежда на фиг не нужна!

Погрозила пальчиком.

– Ай-яй-яй, – говорит ласково, – какой плохой котик…

Пальчик легонько стукнул меня по носу.

На самом деле, трюк с одеждой у меня все-таки срабатывал. Пару раз. Когда на мне был плащ Леона. Тогда я действительно не думал о какой-то там логике – просто спасал свою жизнь. Не до размышлений было…

А сейчас – не до Леона. Потом как-нибудь… Сложно о чем-либо думать, когда ее веснушки настолько близко от моего лица…

Ноздри уловили сладковатый запах ее кожи. Я задержал дыхание. Пусть легкие впитают этот запах до последней молекулы, а кровь разнесет по телу, до каждой клеточки.

Ее дыхание тоже стихло.

Лицо все ближе, я как метеорит, падающий на райскую планету, скоро не останется ничего, кроме этих зеленых морей, окруженных рифами ресниц…

Рифы…

Риф.

Это мое имя. Новое имя… А как звали раньше, уже не помню. Да и зачем?

Главное, губы Карри сейчас так близко от моих.

Глава 17. Живем один раз!

Поцелуй почти случился, но в последний момент Карри выскользнула из объятий.

Возникла за спиной, та ощутила жар девичьего тела, ладошки прильнули к моей груди, а на плечо опустился ее подбородок.

– Чудеса здесь, конечно, не боятся посторонних глаз, – шепчет мне на ухо, – но это чудо я бы приберегла только для нас двоих… Давай пока просто прогуляемся до наших друзей.

Ладонь на моем сердце, молотящем по ребрам слишком настойчиво, поднялась с рубашки, ноготок робко указал в сторону компании на другом конце зала.

Я вздохнул.

Взял ее ладонь в свою, и мы побрели в том направлении.

– А они друзья? – спросил я.

Карри раскачивает наши сцепленные руки, словно качели, в ритме неспешных шагов.

– Тут все друзья. А тебе не успели рассказать главный закон Бальзамиры, да?

– Какой закон?

– В этом месте нельзя сводить счеты. Любая драка, а тем более – убийство, карается пожизненным изгнанием. Если такой изгой рискнет сюда вернуться, стражи вступят с ним в бой.

– Стражи? – переспросил я.

Карри потрогала указательным пальцем лоб.

– Стражи Бальзамиры. У них вот здесь отличительный знак в виде креста с петелькой. Это коты, которые считают своим долгом охранять покой этого даймена. Стеречь сон Сехмет, следить, чтобы главный закон соблюдался. Лютые враги здесь вынуждены временно оставить вражду за порогом. Иначе не видать халявного лечения до конца дней своих. А заодно и самой большой перемирской тусовки!

Последнюю фразу Карри выдала со смехом. Я присоединился к веселью, а отсмеявшись, все же спросил:

– Получается, Блика тут не сможет…

– Сможет, – оборвала Карри.

Тон резко стал серьезным, она нахмурилась. Затем продолжила:

– Блика изгнана из Бальзамиры уже давно. Но это мало что меняет. Если она вздумает наведаться… прогнать ее вряд ли кому-то под силу. Стражи, конечно, попытаются, но даже всем вместе не победить.

Наше движение к трибунам на полпути взяло паузу, Карри развернулась ко мне.

– Риф, я подвергаю всех опасности, находясь в этом городе. Мне следовало покинуть Бальзамиру, как только меня вылечили. Но я так давно здесь не была…

Впервые вижу ее такой хрупкой.

Даже пригвожденная ножом к колонне фонтана, Карри оставалась… надо мной. Во всех смыслах. Не поддавалась панике, принимала все как есть, утешала, давала силы…

А сейчас похожа на тонкую вазу, может упасть и разбиться от любого неловкого касания. Взгляд потух, блуждает где-то по полу.

– Стражи знают, Блика рано или поздно за мной явится. Если попросят уйти – уйду… Но пока молчат.

Карри посмотрела исподлобья, словно дворняжка, которая не кушала три дня, но подойти боится.

Моя спина как-то сама собой выпрямилась, грудь вперед, я, наконец, ощутил себя тем, кем называюсь. Рифом. Непоколебимым стержнем над переменчивыми, полными сомнений морскими волнами.

Взял ее за плечи.

– Бальзамира открыта для всех, – говорю твердо, – кто не нарушает закон. Его нарушила Блика, не ты. Вот и нечего тебе отвечать за ее бесчинства.

Карри улыбнулась.

Чувствую, оживает… Как цветок после холодной ночи в лучах рассвета.

Кивнула.

И мы опять пошли туда, откуда разлетаются голоса и смех.

– Я ему говорю, любить надо себя. И только себя. Себя не полюбишь – никто не полюбит! А он весь в соплях, люблю, говорит, жить без нее не могу… Зрелище, конечно, унылое.

– Фараон, ты доиграешься, с хозяином беседы вести. Сдует тебя в перемир куда-нибудь. В космос. От греха подальше…

– Да ладно, он же пьяный. Проспится и забудет.

– С судьбой играешь.

– Жизнь вообще штука рисковая. Что теперь, не жить? Вон, спроси Пасьянса, он у нас спец по играм с судьбой.

– Йоу, народ! Гляньте, кто к нам идет!

Последнюю фразу речитативом изрек кот в серой толстовке, голова под красной бейсболкой и капюшоном. Лежит на первом полукольце трибун. Рядом торчит колонка, из динамика бьют низкие биты. Впрочем, делают это весьма ненавязчиво. В их ритме капюшон с кепкой покачиваются.

– Дай угадаю, – говорит кот, лежащий к нам хвостом в центре каменной арены. – Наша блудная рыжая легенда и ее стиратель.

– Хватит, Фараон, – с шутливой укоризной сказала девушка в очках, сидит на первом ряду, свесив ноги.

Спрыгнула на сцену. Книга на коленях захлопнулась, повисла меж пальцев. Ботинки застучали, девушка идет к нам.

– Мы очень рады вам, ребята! Присоединяйтесь к нашему нескромному, чего уж там, но дружному коллективу.

Одета, в отличие от меня, под стать окружению. Шорты, жилетка, футболка цвета хаки, лямки рюкзака… Как археолог в походе.

У края сцены присела, оглянулась на своих.

– Ребята, знакомьтесь. Карри, наверное, вы знаете, а ее спутника зовут Риф. Он в перемире недавно, а в гостях у Сехмет и вовсе первый раз, будьте помягче.

– А мы разве знакомы? – адресовал я вопрос этой милой версии Лары Крофт.

Девушка вновь повернулась к нам, волосы сверкнули. Одна сторона головы стрижена под мальчика, другая, как половинка черной луны, закрывает лицо, виден только один глаз, запертый в оправу очков.

Улыбнулась.

– Не узнал, дружок?

Монолит черных локонов отвела назад, и я увидел, что от уха осталась лишь мочка. Раковины нет – только неровный огрызок.

Я вспомнил.

– Книжка!

Девушка улыбнулась шире. Подбросила книгу, та раскрылась, переплет и страницы начали махать, как крылья бабочки, взлетать плавными рывками. Шелест оборвался хлопком, томик нырнул за спину. Очевидно, в рюкзак.

Его владелица спрыгнула со сцены знакомой мне полосатой кошкой без кончика уха.

Последняя деталь привела меня в замешательство:

– А разве Сехмет не может вылечить…

– Она лечит только свежие раны, – пришла на помощь Карри.

– Ухо я отморозила, когда была еще обыкновенно уличной кошкой, – сказала Книжка, запрыгивая на горку песка рядом со мной.

Я порылся в памяти.

Вспомнилось, как мы говорили с Ластом на кухне в частном самолете. Крыс рассказывал, все жители перемира делятся на две категории – люди, научившиеся оборачиваться животными… и животные, которые могут превращаться в людей. Первых называют осенними, а вторых – весенними. Почему, не знаю. Так повелось. Это как правши и левши, с виду не понять, кто есть кто. Разница в происхождении. Осенние когда-то были только людьми, как я. А вот Книжка, судя по всему, изначально бегала на четырех лапах и никак иначе.

– Так ты весенняя! – сказал я.

Книжка кивнула.

– Она самая. Раньше книги драла, теперь коллекционирую.

Моя ладонь тянется погладить, улыбка на губах сидит, прямо как вот эта кошка на песчаном холмике.

– И как ты дошла до жизни такой?

– Спасибо одной доброй женщине, подселила в библиотеке.

Книжка под ладонью мурчит, запрокинув голову. Я почесал шейку, а когда пальцы пошли ниже, полосатая котея упала, вьется, перекатывается с боку на бок, подставляя брюшко.

Я засмеялся.

Карри присоединилась к игре, почесывает кошке голову. Ее взгляд прошел по трибунам, задержался на ком-то, ладошка помахала.

– Привет, Черри!

– Привет, Карри! – отозвался с трибун бойкий женский голос.

Я посмотрел на ту, чье имя так созвучно с именем моей спутницы.

Первое, что бросилось в глаза, – розовая шерсть. Ее словно несколько часов красили, причесывали и укладывали в салоне красоты. Пышный хвост похож на перо сказочной розовой птицы. Макушку венчает, будто корона, хохолок, ниспадающий гладкой челкой по одной стороне чуть притупленной мордочки. На джинсовой курточке отсвечивает что-то красного цвета, наверное, брошь. Блестит и циферблат часиков у запястья передней лапки. Та ухитряется держать в коготках пилочку, кошка сидит, изящно обтачивает когти на другой.

– Давно тебя не было в Бальзамире, подруга, – говорит розовая кошка по имени Черри, не отвлекаясь от своего занятия.

– Давно, – эхом откликнулась Карри.

Ногти ненадолго перестали теребить загривок полосатой котейки, девушка погрузилась в себя, я поймал ее грустную улыбку.

– Погостишь у нас? – спросила Черри.

– Хотелось бы…

Карри вернулась к жизни, зазвучал привычный веселый тон:

– Однако надолго лучше не задерживаться. Сама знаешь, почему.

– Знаю, – вздохнула Черри. Затем продолжила бодро, как вожатая пионерлагеря: – Тем не менее, мы тебе рады, подруга! Не думай о плохом, наслаждайся моментом! Имеешь полное право, как и любой из нас. Тебя, красавчик, тоже касается.

Я не сразу понял, что она обо мне.

– Спасибо, – произнес робко.

Черри рассмеялась.

– Да не за что! Я же тут билеты не выдаю…

– Человеком, котом, а! Чувствуй себя как дом-А!

Рифмованную строчку выдал котик в серой толстовке и красной кепке. Лежит у подножия черной колонки, та продолжает вкрадчиво наполнять пространство битами. Хвостатый рэпер махнул нам лапой, подмигнул.

– Бальзамира – твой дом, бро, если сеешь ты до-бро! Е-е-е…

– Это Раунд, – представила кота Книжка. Затем пояснила: – Всегда говорит рифмой, по-другому просто не умеет.

Запрыгнула на край сцены.

– А это наш сибарит Фараон.

Ходит по кромке туда-сюда, хвост указывает в центр.

– Если хочешь как следует расслабиться, это к нему. Научит отдыхать на широкую ногу. Вернее, лапу.

– Что умею, то умею, – откликнулся кот с ленцой.

Наконец, соизволил сделать полуоборот в нашу сторону.

Золото, а не кот! В буквальном смысле… Короткая блестящая шерсть словно сделана из золотой проволоки. На шее золотая цепочка. Даже в глазах сверкают крошечные желтые слитки. А хвост… Я сначала подумал, полосатый, но пригляделся и понял: это не полоски, а браслеты. Из золота.

Смотрит на нас внимательно.

– Ну, рыжую-то учить не нужно, – говорит после долгой паузы, – а вот с тобой, стиратель…

– Вообще-то он Риф, – перебила Книжка.

– С тобой, Риф, – продолжает Фараон невозмутимо, – придется помучиться. Вернее, ты сам с собой намучаешься.

Внутри меня зашевелилось некое противодействие, слово мне бросили вызов.

– Хочешь сказать, я не умею отдыхать по-королевски? Между прочим, мы с моим другом Ластом за неделю посетили столько банкетных столов, что…

– Да я не про это, – отмахнулся Фараон. – Музыка, фейерверки… Это все мишура. Кайфовать можно и в темном сыром погребе, охотясь на мышей. Жить для себя – вот главное! А для себя ты пока не умеешь…

– С чего это?

– Фараон, не грузи его своей великой мудростью, – чирикает Карри, – лучше давай эту, как ты выразился… Мишуру!

Золотой кот вновь отмахнулся.

– Грузи, не грузи… Все равно не поймет. Пока что.

– Вот пока что давай выпьем за встречу! – Карри подалась к сцене, ее рука потянула меня следом, девушка оглянулась. – Идем, Риф!

– Винные реки, пивной водопад! Жечь будем речью и петь невпопад! К’мон, бейби!

Котик по имени Раунд тюкнул лапой кнопку на колонке, последняя резко уменьшилась до размеров грецкого ореха. Кот поймал за петлю шнурка, встал на задние, передние повесили крошечную колонку на шею, будто кулон. Раунд опустился на четыре лапы, те мягко сбросили его на арену, повели к Фараону.

Мы с Карри вскарабкались на сцену.

Золотой кот, тем временем, поднялся, начал ходить туда-сюда этакой «восьмеркой». Песок, которого в избытке всюду – на трибунах, арене и за ее пределами, – стал взлетать. Его ленты стягиваются к Фараону, кружат вокруг него игривыми змейками, сжимаясь в единый вихрь, и чем ближе летучий песок к тому, кто его оживил, тем сильнее наливается светом. Будто превращается из обыкновенного кварца в настоящее золото. В зыбких линиях сияющей воронки проступает что-то знакомое…

Первым из золотой пыли возник шезлонг. Фараон запрыгнул и улегся на его изгиб за мгновение до того, как тот материализовался, словно у кота не было сомнений, что лежанка появится.

Следом возникли три призрачные кошки. Худощавые и гибкие, как хлысты.

Одна легла сбоку от Фараона, упругий язык полирует шерсть на загривке кота. Вторая устроилась по другую сторону, рядом с ложем, макушка, спина и хвост удерживают над собой широкий поднос с чашами, высокой амфорой и блюдом, заваленным горой всевозможных пестрых закусок. Третья кошка возвышается на спинке шезлонга, фантастически длинный хвост оканчивается пышным, как у павлина, веером, который машет над золотым котом.

Все три служанки полупрозрачные, как миражи, лишь поднос выглядит настоящим.

– Что будете пить, господа? – изрек Фараон с царственной снисходительностью.

– Мартини с яблочным соком, – немедленно отчеканила Карри.

Книжка, опять ставшая девушкой в очках, робко подняла руку, как отличница за партой.

– Глинтвейн, пожалуйста.

– Выбор кота дворового – темное нефильтрованное!

С этими словами котик в толстовке снял с шеи кулон, тот снова вырос в колонку, динамик задрожал в неспешном ритме, а его хозяин лег рядом, неподалеку от шезлонга.

Я, наконец, выдавил:

– Эм… Мохито со льдом.

Мы расселись на просторные подушки с тугими золотыми наволочками, вся эта комфортабельная красота незаметно появилась из того же волшебного песка, пока мы определялись с выпивкой.

Призрачная кошка с подносом проходит около каждого из нас по очереди, громоздкая ноша опасно покачивается, но хранит равновесие, прямо как на голове смуглой индианки из рекламы чая, листьями которого наполнена ее корзина. Амфора плавает, как в невесомости, наполняет кубки, те мягко влетают в ладони моих новых приятелей. Каждый выхватывает из горы угощений на блюде что-нибудь на свой вкус. Воздух наполняется терпкими горячительными градусами…

И самое забавное, амфора-то одна, а напитки у всех разные! В чашу Карри налилось зеленое, в кубок Книжки – красное, парующие, мне посыпались кубики льда с кусочками лайма и мяты… Раунд, как и заказывал, получил темное, как ржаной хлеб, пойло в облаке пены. Даже в человека превращаться не стал – уложил передние лапы на обод кубка, морда зарылась в шипучие пузырьки, только кепка торчит, слышно довольное хлюпанье.

Смеемся, глядя на это зрелище. Лишь Фараон ограничился улыбкой.

На подносе осталось еще три чаши.

– Кажется, Черри слегка задремала, – тихо заметила Карри.

Розовая кошка в джинсовой курточке на третьем ряду трибун действительно свернулась в клубок, хвост накрыл голову, тельце медленно набухает и сдувается, повинуясь безмятежному дыханию…

Карри ткнула указательным пальцем в сторону колонки, большой и средний прищелкнули. В ту же секунду из-за черного корпуса украдкой выбралась – я аж поперхнулся креветкой – миниатюрная копия Карри! Высотой с ее ладошку.

Навалилась обеими ручками на кнопку под динамиком, и тот умолк.

Крошечные сандалики побежали обратно за колонку. Оказавшись в ее тени, рыжеволосая дюймовочка обернулась, кулачок размашисто погрозил мне, и его обладательница юркнула за стихший музыкальный аппарат.

– Ты чуть не сжег мое маленькое чудо, – сказала Карри сквозь смех, похлопав меня по плечу. Ее щеки стали пунцовыми. Отсмеявшись, добавила: – Чудо слегка рассердилось…

– Прости, – говорю, – я от неожиданности…

– Да брось, это мелочи! Ты молодец! Ребята творят такие фокусы у тебя на глазах, и твой взгляд им не мешает. Делаешь большие успехи! Верно, ребята?

Она оглядела нашу компанию.

– Конечно! – согласилась Книжка, подняла кубок над головой. – За твои успехи, Риф!

– Поздравляю, парень, – говорит Фараон сдержанно, – стиратель из тебя дефективный.

Раунд оторвался, наконец, от пенного облака, на морде и усах лопаются пузырьки, передние лапки держатся за кубок, задние на цыпочках, челюсти и язык с аппетитом клацают.

Не без труда, но ему удалось сфокусироваться на присутствующих.

В частности, на мне.

– Я реально думал, народ,

Парень этот нас подожжет,

Ведь взгляд его – огнемет,

Но вот…

Он смотрит сейчас на меня,

И я не чувствую больше огня,

Лишь тепло, но это фигня!

А огонь теперь в жилах течет,

Фараону за пиво – зачет!

Е-е-е!

Всплеск аплодисментов, Книжка восторженно взвизгнула. Фараон осклабился, кивнул, золотая лапа поднялась в знак одобрения.

– Пасьянс, Лампа, идите к нам! – позвала Книжка негромко. Похоже, вспомнила, что Черри спит.

На самых высоких рядах отдыхают еще двое.

Первый – в облике человека. Длинноволосый, с усами, похож на Гоголя. Разлегся на трибуне, согнув ногу коленом вверх. Плащ, рубашка, клетчатые брюки с подтяжками, – все неброских цветов. Тасует колоду игральных карт, те скользят со звуком, напоминающим лезвия, которые точат друг о друга. Иногда карты перелетают гармошкой из ладони в ладонь с частым уютным шелестом…

Вторая – кошка. Мне стало немного не по себе, глядя на нее. Очень уж похожа на Блику. Тоже черная, с короткой блестящей шерстью. Только блеск какой-то странный. Даже слово подобрать затрудняюсь… Мозаичный, что ли.

Кошка без суеты подняла с плит изящное тело, потянулась, мотнула головой…

А затем одним прыжком (да какой там прыжок – полет!) преодолела все полукольца трибун, приземлилась бесшумно, как ниндзя, около нашей компании.

– Красное сухое предложите даме.

Голос низкий, бархатный. Таким бы озвучивать эротическое кино.

Лишь теперь я узнал причину ее странного блеска. Тело покрыто вовсе не шерстью, а змеиной чешуей. Каждая чешуйка выпуклая, как скорлупка жучка, рождает блестку отсвета, и все вместе эти звезды словно мозаика, собранная в единую картину с изображением грациозной черной кошки.

Служанка Фараона ловко подскочила к новой гостье, золотая посуда всплыла с подноса в воздух, из амфоры в чашу хлынуло бордовое. Длинный, как кобра, чешуйчатый хвост оплел ножку кубка, обворожительная особа входит в наш круг, делая эстетичный глоток, словно не зверь, а настоящая леди на королевском приеме.

Я заметил, что размеры кубков у каждого отличаются, хотя изначально весь набор был одинаковый. Скорее всего, сосуды неуловимо меняются, угадывая желания владельцев. Например, у Раунда кубок самый большой. А вот аристократка в чешуе пьет из самого маленького.

– Пасьянс, а ты с нами? – обратилась Книжка к усатому челу на трибунах.

Тот пожал плечами.

Руки прекратили тасовать колоду. Парень, чем-то похожий на карточных валетов, спрятал ее во внутренний карман плаща.

Извлек из брюк монетку.

Щелчок большого пальца подбросил, та закрутилась, полетела вниз, ладонь припечатала к тыльной стороне другой ладони, отплыла в сторону.

Пасьянс оценил результат броска, лицо повернулось к нам.

– Судьба сказала, с вами.

После этих слов парень… рассыпался, как карточный домик!

И это не метафора!

Туча шелестящих карт понеслась в нашу сторону, извиваясь лентой, сотни упругих бумажек кувыркаются в полете, их трепет похож на хлопанье крыльев в стае летучих мышей. Карты слетелись в громкий, как улей, клубок между Фараоном и Раундом, этот шар уплотнился, затих, и вместо него на плиты ступил… черно-белый пятнистый кот.

– Круто! – вырвалось из меня.

– Весьма польщен.

Кот с улыбкой исполнил в мой адрес легкий поклон.

В ухе на короткой цепочке болтается серебристая серьга-монета, на шее – кулон в виде пары черных игральных костей с белыми точками. К туловищу сбоку приторочен ремешками кожаный чехол, размером и формой напоминающий колоду карт.

– Что будешь пить, приятель? – спросил Фараон.

Пятнистый кот улегся, лапа отстегнула кнопку на чехле. Я обратил внимание, черные и белые пятна на шерсти по форме схожи с классическими знаками карточных мастей: крести, пики, буби, черви, – прилажены друг к другу, словно кусочки пазла.

Из чехла, как пули из пулемета, одна за другой вылетают карты, кружат и укладываются на каменную поверхность перед выпустившим их котом. Через несколько секунд шорох стих, все карты лежат «рубашками» вверх, образовав плотное кольцо.

Кот поднялся, лапы внесли его в центр кольца.

Крутится, осматривает свое творение…

Наконец, хвост поддел, вскинул случайную карту, она перевернулась, кот в развороте поймал зубами. Когти передней лапы, вопреки законам анатомии, взяли карту за краешек, словно пальцы, показали всем нам.

На лицевой стороне печатные буквы:

«Зеленый чай».

Фараон покачал головой.

– Не повезло, приятель…

– Может, переиграешь? – предложила Книжка.

Пасьянс увидел надпись последним.

– Судьба вынесла решение, – говорит невозмутимо, как буддийский монах, – и оно не подлежит оспариванию.

– Бедняга, – вздохнул Фараон.

– Беден не тот, у кого нет, – изрекает Пасьянс, пока его карты шелестят, возвращаясь в чехол, – а тот, кому не хватает. Зеленый чай мне, будьте любезны!

Призрачная официантка направилась к нему.

– Фараон, а ты почему без кубка? – спросила Книжка.

В ответ золотой кот встал, прошелся до края шезлонга и прыгнул… в бассейн! Который появился перед ним за те мгновения, пока кот шел. Этих мгновений хватило, чтобы плиты стали зыбкими, как песчаный туман, просели, а пустота заполнилась светлой золотистой жидкостью, в которой играют пузырьки, а на поверхности плавает пена.

Похоже, шампанское!

Фараон вынырнул с другой стороны от шезлонга, передние лапы легли на берег, золотой и круглый, как те кубки, из которых мы пьем, только площадью с джакузи. Две призрачные служанки тут же исчезли с шезлонга, возникли рядом с господином, вылизывают довольную морду, которую Фараон уложил на лапы…

Подмигнул Книжке.

– Я без кубка, потому что в кубке.

Девушка в очках засмеялась, чаша приподнялась над головой, мол, твое здоровье.

Захмелевший Раунд икнул.

– Больше понтов,

Больше пафосных фраз!

Больше котов,

Мы живем один раз!

У меня голова кругом. Может, из-за алкоголя, а может, впечатлений через край, прям как шампанского у кое-кого из присутствующих. Столько новых имен, ярких деталей, превращений и других чудес… Ребята болтают о перемире, о людях, о том, в каких местах побывали, о всяких мелочах, а я слушаю вполуха, почти не говорю, и меня к тому, хвала всем котам, не толкают. Просто наслаждаюсь мимикой, жестами, взглядами, звуками голосов… Мы с Карри сидим рядышком друг с другом, наши плечи и головы иногда соприкасаются, амфора подливает в чаши. И несмотря на изобилие магии вокруг, половину моего внимания все равно забирают изумрудные глаза, рыжие волосы, веснушки, раскрасневшиеся щеки, влажные от мартини губы… Карри улыбается, смеется, звонко говорит, смотрит с живым блеском…

Ох, кажется, надо отвлечься. Не то мои желания вырвутся на свободу, но в данной ситуации будут не совсем уместны.

– …вот так я и обвела вокруг хвоста этого выскочку! – закончила историю кошка в черной чешуе.

Карри показала большой палец вверх.

– Лампа, ты супер!

– А почему она Лампа? – спросил я свою рыжую возлюбленную.

– Мальчик, я не кусаюсь, – говорит обладательница эротического голоса, – по крайней мере, если сам не захочешь. Можешь обращаться ко мне напрямую, без посредников.

Я смутился.

– О, прости… Так почему тебя зовут Лампа?

Змееподобная кошка сделала еще один изысканный глоток из золотого бокала. После чего произнесла:

– Как говорится, лучше один раз увидеть…

И закрыла глаза.

– Только не пугайся…

Свет вокруг начал медленно гаснуть. Оранжевые кристаллы, к которым я успел привыкнуть, всюду: в стенах, колоннах, трибунах, арене, где мы сидим, – начали терять яркость, будто кто-то неспешно поворачивает некое гипотетическое реле. Моя голова завертелась, взгляд инстинктивно ищет укрытие от наступающего мрака… Но укрытия нет. Затмение поглощает всю громаду зала, до потолка, до самого конца, и нет ни трещинки, ни маленькой бреши, в которой что-то мерцало бы ярче умирающего света…

Наконец, на мне сомкнулась, как саркофаг, абсолютная чернота.

В такой проще простого свалиться в перемир, споткнувшись о любую дурацкую мысль. Поэтому я вцепился в ладошку Карри излишне сильно. Плевать на синяки, вылечим, я же целитель. А вот потерять ее снова – нет уж!

Но вот…

В темноте проступили контуры мягкого света… и моя нижняя челюсть чуть не упала на пол. Даже не знаю, с чем сравнить зрелище…

Хотя нет, знаю. В детстве по телевизору показывали документальный фильм про обитателей океанских глубин, куда солнечный свет не проникает от слова «совсем». Там живут рыбы с прозрачными телами, которые сами излучают свет. Он переливается внутри них, словно жидкая радуга. Прямо как… сейчас!

Смотрю на точно такую же рыбу, только в форме кошки. Прозрачное желе, а в нем – разноцветные потоки, пучки, волокна, еще какие-то фигуры из света. Наверное, если бы всякие амебы, инфузории и другая мелочь под микроскопом были кошками – выглядели бы так!

Люминесцентное щупальце хвоста удерживает бокал рядом с мордой. На меня взирают две сияющие голубые жемчужины.

– Теперь понял, мальчик?

Я кивнул.

– П-понял…

Смочил пересохшее горло глотком мохито.

Потусторонне создание по имени Лампа грациозно направилось к шезлонгу.

– Ух, мурашки по коже! – призналась Книжка тихо.

– Браво! – сказал Пасьянс.

– В твоих лапах

Рассвет!

Тебе, Лампа,

Респект!

Героиня похвал улеглась бок о бок с Фараоном, который к этому моменту вернулся на шезлонг. Он лизнул ей ухо.

– Как всегда, впечатляет, детка.

– Лампа умеет вытягивать свет из окружающей среды, – шепчет мне Карри, – а затем излучать его. Это ее дар, как твое исцеление.

Все мы как-то, не сговариваясь, перешли на шепот. Будто собрались вокруг костра темной ночью, замышляем некое тайное дело. Смех тихий, заговорщический, даже Раунд читает рифмы с приглушением… Мимо меня снова прошествовала служанка Фараона, я взял с блюда рулетик из сыра и копченого мяса, амфора взлетела, наклонилась, в чашу хлынул ручеек с кубиками льда…

Служанка перешла к Карри, а я в какой-то момент заметил, что поверхность коктейля слегка рябит. Снова и снова. В одном ритме.

Я сосредоточил внимание на ступнях…

И подошвы сообщили, что плиты едва уловимо вздрагивают! В том же ритме, которым пульсирует рябь в кубке.

– Карри, ты слышишь?

– Что?

Она примерила на себя мою собранность, взгляд задумчиво скосился куда-то…

Затем вскочила.

– Ребята, ребята, тс-с-с!..

Поднесла к губам указательный палец, после чего тот поднялся восклицательным знаком.

Все умолкли, навострили уши.

– Слышите? – пробормотала Карри.

Не знаю, как остальные, но я услышал. Тихий ровный шум, а на фоне шума – стук. Не узнал его сначала лишь потому, что не ожидал встретить в таком месте.

Стук колес поезда!

Ту-дух, ту-дух… Ту-дух, ту-дух…

Ни с чем не спутаешь, если доводилось засыпать в купе или плацкарте.

Все головы почему-то повернулись в одну сторону. Я направил взгляд туда же, на трибуны, глаза щурятся.

Что там, в сумраке?

Ах, да…

Совсем забыл о розовой кошке в джинсовой курточке. Черри по-прежнему спит. Но как она связана с этим стуком?

Карри вернулась на подушку, ладонь легла мне на плечо.

– Когда Черри спит крепко и видит сны, вокруг всегда такой звук, – объясняет она, – будто где-то рядом мчится поезд. Это у нее вместо мурлыканья. Черри почти всю жизнь прожила на железной дороге. Вокзалы, рельсы, поезда… Это ее даймены.

Атмосфера смешала в себе идеальные пропорции мистики и домашнего уюта. Гигантские каменно-песчаные руины в стиле Древнего Египта, мрак ночи (пусть и искусственной), чарующей красоты живой маяк в виде кошки, а теперь еще и железнодорожная колыбельная… Так хорошо, даже пить больше не хочется. Я отставил кубок.

Постепенно компания разделилась на компашки. Книжка с Пасьянсом играют в карты, Раунд переманил к себе всех служанок Фараона вместе с амфорой и блюдом, томно нашептывает им строки далеко не детского содержания. Хозяин призрачных кошек, впрочем, не возражает, ему не до того – воркует с Лампой. А мы с Карри в обнимку, лоб ко лбу, мои пальцы теребят ее локоны, водят по щекам…

Хочется остановить время. Пусть эта вечеринка длится вечно, застынет, как насекомое в капельке смолы. Пусть мир живет дальше, без нас, пусть пройдут тысячи лет. Лишь бы этот дивный сон не заканчивался.

– Какие милые у вас тут потемки, ребята! Прямо как в моем логове…

Голос вытянул из блаженного помутнения.

А когда я его узнал – протрезвел. Сквозь мозг пронеслась эскадрилья матерных слов.

На край сцены запрыгнули четверо. Все – сфинксы. Трое позади четвертого. Даже в человеческом облике я едва удержался от желания зарычать.

– Только тебя, сволочь, не хватало, – процедил сквозь зубы.

Того, кто возглавляет лысую банду, не узнать трудно. Темный плащ, воротник, круглые черные очки… Их чуть опустили, взяв за дужку, когти передней лапы.

Леон оглядел нас исподлобья. В улыбке блеснул клык.

– Не возражаете против нашего общества?

Глава 18. Стайная философия

– Возражаю, – ответил я.

– Оу…

Лапа, что придерживала очки, тут же переместилась на грудь, Леон издевательски переборщил с виноватым выражением морды, в черных линзах возникла пара кривых отражений меня.

– Кажется, в прошлый раз мы расстались не совсем по-дружески, каюсь! Я не проявил должного гостеприимства. Да и мои подопечные…

Качнул головой на троицу позади себя.

– …были не достаточно вежливы, надо признать. Социальное происхождение из низов дает о себе знать. Но, увы, они не выбирали, у каких родителей появиться на свет. Тем не менее, от их лица и от себя лично приношу глубочайшие извинения!

С лапой на груди и улыбкой, будто пойманной мышью, в челюстях Леон исполнил в мою сторону легкий поклон. А вот его сфинксы раскаяние не излучают. Даже фальшивое. Хвосты дергаются, три пары глаз косятся на меня, как уличная шпана на первоклашку.

– Узнаешь моих ребят, Риф?

Не могу сказать, что я именно узнал. Но сразу понял, о ком он. Когда трое держат тебя, пытают и смеются, уверенные в своей безнаказанности, забыть такое получится вряд ли. Даже если произошло с кем-то другим, как под мостом, где мажоры издевались над кошкой. Даже будучи свидетелем, я не смог остаться равнодушным.

А уж когда подобное случилось со мной, на крыше…

– Я только что водил их к Сехмет, – продолжает Леон, – но даже ей не удалось исправить то, что ты с ними сделал. Хлыст как огурчик, у него была только рана, а вот Сабрина и Мерлин… Видишь ли, ускорять заживление ран Сехмет может, а вот поворачивать вспять неизлечимые болезни – не в ее власти. Такое можно провернуть разве что на втором слое перемира, куда вхожа твоя рыжая подружка… Кстати, привет, Карри!

– И тебе не хворать, Леон, – ответила Карри. Сдержанно, но без враждебности.

– Сабрину мучает псориаз, у Мерлина в голове опухоль, – продолжает лидер сфинксов, – и по твоей милости, Риф, их недуги развились до крайней стадии. Сабрине лучше не превращаться в человека. Зуд такой, что кожу содрать хочется. Даже сейчас лапы трет до крови. Ну, а Мерлину вообще жить осталось… всего ничего.

Мой язык зашевелился, пропитывая каждое слово ядом:

– Они не слишком расстроятся, если я не стану делать вид, что сочувствую?

Леон деликатно засмеялся.

– Ох, Риф, какой ты злопамятный… Ну, пошутили детки, только и всего… А ты их сразу приговорил. Одну к пыткам, второго к смерти.

– А это у меня тоже… юмор такой!

Я не сразу понял, что разговариваю уже в кошачьем облике. Когда успел превратиться, даже не заметил. Но уши инстинктивно прижались к голове, хвост заплясал, как взбешенная змея, а тело напружинилось. Наверное, подступающая звериная злость вернула меня в облик зверя. Да и привык, честно говоря, быть котом. Разве что в амурных делах по старинке тянет на дамочек, а не на кошек. Остальное проще делать на четырех лапах. В том числе – драться.

– Так это ты, урод! – воскликнул один из сфинксов Леона.

Включились и двое других:

– Песец тебе, бурый!

– Я из-за тебя чуть лап не лишилась!

Ах, ну да, они же не знакомы с моей человеческой формой. Потому узнали только сейчас. Впрочем, я бы тоже их не узнал в облике сфинксов без подсказки Леона. Тем более, в этом псевдоночном сумраке. Свет и тьма, наколдованные Лампой, скрывают мелкие детали, по которым я мог бы отличить сфинксов друг от друга, сейчас они для меня, как китайцы, на одно лицо. Вернее, морду. Различаются лишь по голосам.

Леон ласково осадил своих:

– Полегче, ребятки! Мы в Бальзамире.

Затем повернул морду ко мне.

– И ты тоже, парень, держи себя в лапах. Желание помахать когтями здесь пресекается раз и навсегда. Уверен, за нами уже следит кто-нибудь из стражей, они нюхом чуют, когда в Бальзамире назревает конфликт. А я сюда пришел не бузить. Конечно, я далеко не славный малый, многие меня недолюбливают и, надо признать, на то есть причины… Но я не беспредельщик, как Блика. Я чту закон Бальзамиры. В противном случае стражи давно бы меня отсюда вышвырнули. Пока мы здесь, за свою драгоценную шкурку можешь не переживать. Кусаться не буду.

– Тогда какого черта тебе надо?

В моем тоне все еще шипы. Сахарные интонации этого лицемера не способны усыпить бдительность. Слишком уж хорошо врезались в память беспомощность и обреченность, которые я испытал, когда был его пленником.

– Просто мимо пробегал, – отвечает Леон невинно, – решил поздороваться с приятелями. А ты до сих пор не даешь это сделать… Фараон, Лампа, мое почтение!

Махнул лапой в сторону бассейна.

– Эх, думал, подеретесь, – спокойно говорит Фараон с шезлонга, – мы с Лампой уже начали делать ставки.

– И на кого ставили? – спросил Леон с веселым любопытством.

– Пусть останется тайной, – отвечает Лампа, – не будем обижать кое-кого из присутствующих.

– Леон не из обидчивых, – парирую тут же, – можете с ним не церемониться.

Меня задорно поддержала Книжка:

– Вот так этих хамов!

Впрочем, сказала это, не отвлекаясь от карточной игры, которую они с Пасьянсом ведут в человеческих обличиях, скрестив ноги по-турецки на золотых подушках.

– А парень не промах, – похвалил меня Леон, ничуть не смутившись.

Вмешался самый музыкальный из нашей компании:

– Леон, Леон,

Мы в Бальзамире,

Ты только словами здесь можешь напасть.

Леон, Леон,

Ты хоть и не киллер,

Но будь так любезен – завали свою пасть!

Речитатив Раунда – как бальзам на душу. Хоть кто-то здесь ненавидит эту слащавую котопародию на Морфеуса так же сильно, как я. Или почти так же. Ублажающий мохнатого рэпера гарем из трех призрачных кошек поддержал своего новоиспеченного кумира нежным мяуканьем и взглядами, полными обожания.

– А, это ты, Раунд, – отозвался Леон невозмутимо, но с пренебрежением, – не узнал, богатым будешь… Хотя и так не бедствуешь, насколько помню. Все дуешься за тот случай в баре? Да, мои ребятки погорячились, это они могут… Я ведь извинился. Впрочем, дуйся, кто тебе запретит…

Карри держит ладонь на моем загривке. Помогает держать себя под контролем. Я бы забрался к ней на руки, в ее объятиях уютно и безопасно, как в раковине улитки, но, боюсь, окружающие подумают, что прячусь, прошу ее защиты, а это не комильфо. Мне самому хочется ее защитить! Правда, они с Леоном, вроде бы, не враждуют…

Вожак сфинксов, оглядывая всех, произнес:

– Я бы не отказался выпить в вашем обществе, дамы и господа!

– Не вопрос, – отвечает Фараон, – лови!

Шампанское в бассейне забурлило, брызнуло во все стороны, оттуда вылетел еще один золотой кубок, ножка стукнула о плиты рядом с Леоном, через край пролилась шипучая пена, капнула сфинксу на лапу.

Леон ее приподнял, наждак языка шаркнул по намокшей серой коже.

– Благодарствую!

Кубок уменьшился до соразмерных коту величин, уже не кубок, а, скорее, бокал. Леон приподнял меж когтей, как меж пальцев, сделал глоток, после чего бокал качнулся в нашу с Карри сторону.

– А ты не так прост, Риф, как мне казалось. Утаил дружбу с нашей рыжей знаменитостью, когда мы беседовали… в прошлый раз.

– Да уж, беседовали, – говорю с едкой иронией, – лучше не скажешь.

– Карри, это ты привела в перемир стирателя? – спросил Леон.

Моя подруга задумалась. Наконец, ответила:

– Можно сказать, что да.

– Что ж, браво! Мы с ним виделись не так давно, и его взгляд был куда более жгучий. Даже стер парочку сфинксов… Да-да, не делай такие удивленные глаза, Риф! По твоей милости двое моих птенчиков исчезли без следа, а ты даже не заметил. Такова сила стирателя! Впрочем, сами, дурни, виноваты, говорил же не лезть… Но сейчас перед тобой вполне можно стоять и пить шампанское, не опасаясь за свое существование.

– Жаль, – говорю, – я бы не отказался вернуть эту силу. Специально для тебя.

– Не будь занудой.

Он улегся.

Троица позади него не может найти себе место, сфинксы пожирают меня глазами, в мыслях, наверное, изорвали меня на мелкие кусочки, тощие фигуры маячат туда-сюда в жажде моей крови, но не решаются обойти главаря, словно перед ними невидимая стена.

– А как твои дела, Карри? – интересуется Леон. – Все враждуешь с Бликой?

– Это она со мной враждует, – ответила Карри.

– Ну, у нее талант быть в контрах со всем перемиром. Хлебом не корми, дай кого-нибудь стереть в порошок… Хотя после нее даже порошка не остается.

– Не поспоришь.

– И не нужно. Я вообще спорить не любитель, моя стезя – дипломатия!

Из меня вырвалось возмущение. Я даже не понял, что именно сделал – усмехнулся или поперхнулся. Наглость этого выскочки не знает границ! Издевается, что ли?.. Горло ощутило необходимость сполоснуться порцией мохито.

Я слез с подушки, меня качнуло… Все-таки градусы дают о себе знать. Пускай визит Леона и произвел эффект электрошока, однако промилле в жилах никуда не делись. Усы коснулись кубка, задние лапы приподняли тело, передние вцепились в край чаши.

Но глаза неотрывно следят за Леоном.

– Мне нашептали, – обращается тот к Карри, – в каком состоянии ты попала в Бальзамиру. Да и Рифу, слышал, тоже досталось… Блика – чудовище! Обладать такой силой и распоряжаться ей столь низко… Рад, что вы оба живы и в полном здравии! Выпьем за вас!

Бокал в его лапе поднялся над кончиком уха.

Карри сделала похожий жест кубком, и золотой край чаши коснулся ее губ.

А ведь я так и не выяснил, почему Блика на нее охотится. Почему эта садистка столь одержима жаждой убить Карри? Помню, на крыше Ласт обмолвился, что их вражда длится уже давно, Карри убегает, Блика догоняет, но никто толком не знает, в чем причина. А теперь, когда я сблизился с одной из участниц знаменитой драмы, появился шанс узнать истину из уст первоисточника, а я до сих пор не воспользовался. С нами вечно что-то происходит, но когда наступает передышка, ломать голову расспросами в тягость. Хочется лишь осознавать, что Карри со мной, греться в ее объятиях, вдыхать ее запах… Кто знает, вдруг через минуту опять придется убегать.

Отвлекшись на эти мысли, я опустил морду к своему кубку, нос вдохнул, ожидая почувствовать терпкий алкоголь, но взамен этого получил… родниковую свежесть! От которой, как ни странно, голова пошла кругом сильнее, чем от алкоголя.

Я покосился на содержимое чаши.

О, нет!

– Карри, не пей!

Мое тело в прыжке выбило кубок из ее руки, тот звякнул о плиты, по ним хлестнули брызги сияющей бирюзовой воды. В сумраке искусственной ночи ее сияние такое же яркое, как в логове Леона, где я насмотрелся на эту проклятую воду до тошноты.

Глухой удар рухнувшего тела…

Опоздал!

Рыжие волосы распластались по каменной поверхности, сквозняк помел песчинки по изгибам платья и рук. Лучики пальцев застыли, Карри лежит, не двигаясь.

И не только она.

Фараон, Лампа, Книжка, Пасьянс, Раунд… Всех постигла та же участь! А фантомные служанки и вовсе исчезли. Некоторые кубки опрокинуты. Из бассейна, как из прожектора, льется бирюзовый свет.

Я запрыгнул на Карри, мой нос приблизился к прекрасному лицу, кошачий слух уловил тихое безмятежное сопение.

– Ну чего ты переполошился, – говорит Леон, – я же не идиот, чтобы их травить. Стражи с меня три шкуры спустят!

Отбросил бокал, тот сгинул за краем сцены.

– Твои друзья просто спят. Да еще сны видят приятные… Между прочим, блажень пользуется большим спросом в перемире. Помогает от бессонницы, лечит нервы… Разжиться ей не так просто. А этим счастливчикам досталось даром.

Мои новые приятели действительно всего лишь спят, я заметил, как едва заметно плавают их очертания во время дыхания. И, судя по всему, сны, которые они созерцают, нельзя назвать кошмарными или даже тревожными.

Леон усыпил их, но не мою бдительность.

– Они не просили! – процедил я.

– Я не специально, – оправдывается Леон, – мы же в Бальзамире, здесь наши таланты проявляются во всей красе. Ты лечишь, а я вот неосознанно превращаю все жидкости поблизости в блажень. А в таком сильном даймене это происходит до неприличия легко, можно сказать, само собой.

Он поднялся.

Его банда, ощутив, что я теперь один, оживилась, гибкие тощие фигуры поравнялись с плащом вожака, двое начали обходить меня с флангов, дистанцию держат, но оскал, шипение и глаза, вздутые яростью, недвусмысленно сообщают, что я цел только благодаря Леону, который пока не дал отмашку драть в клочья.

– Я обглодаю твои лапы, – обещает Сабрина, – тогда узнаешь, что чувствуют мои!

– А я буду держать, чтоб не вырывался, хе-хе! – сказал другой.

И выразительно махнул длиннющим хвостом, тот свистнул. Наверное, это Хлыст. Или Хлест, не помню… А тот, что с опухолью в голове, Мерлин, крутится около Леона, сверлит меня жгучим взглядом, словно стиратель не я, а он. Вслух не произнес, но я прочел по губам:

«Ты труп».

– Тише, ребятки, – сказал главарь сфинксов.

Таким тоном, будто пожелал им приятного аппетита.

Затем обратился ко мне:

– Между прочим, Риф, чуть не забыл поблагодарить тебя и твою рыжую подружку. За пополнение моей коллекции.

Сунул лапу за пазуху, та извлекла из-за воротника предмет, явно не способный уместиться под кошачьей одеждой. Впрочем, подобные пространственные аномалии в перемире – дело обычное. Пора бы уже привыкнуть. Блика, например, огромные кинжалы доставала из волос.

Леон, тем временем, демонстрирует ее перчатку.

Черную, кожаную, без пальцев. С разрывом от края до края. Ту самую, которую я повредил штормовым рыком, когда был в облике бурого тигра. Блика выбросила ее в кусты.

– Я тут наведался в места вашей боевой славы, – комментирует Леон. – Фонтан, джунгли, птички… Симпатичный домик. Был. До вашего визита. Впрочем, уверен, он придет в норму, как только туда наведаются хозяева. Блика опять перегнула палку с разрушениями. Люди вряд ли найдут им разумное объяснение, так что перемир вернет все, как было.

Он покрутил перчатку верхом на кончике когтя, словно баскетбольный мяч.

– Все, кроме вот этой штучки.

Спрятал обратно за пазуху. Так же легко, как и вытащил.

И медленно пошел ко мне.

Я осклабился, зашипел, тело среагировало немедленно – попыталось накрыть Карри, защитить, будто я великан, а она размером с мышку. Хоть Леон и сказал, что с Карри они не враги, но мне совсем не нравится, как он смотрит на спящую девушку. Стекла очков поднимаются на меня, как прицелы винтовок, затем сфинкс опять косится на Карри… И так по очереди. Словно она – добыча, а я – не вовремя возникшее препятствие.

Леон замер.

Брови приподнялись, хвост изогнулся знаком вопроса, передняя лапа застыла в воздухе.

– Впечатляет…

Уселся.

До меня дошло, о чем он, лишь когда я взглянул на свои лапы.

Я снова превратился в подобие тигра. Только без полосок, с такой же кофейной шерстью. Карри под моим брюхом действительно махонькая, как мышка. Ну, во всяком случае, меньше меня.

Из моей груди прорывается тихое утробное рычание.

Сфинксы явно не ожидали такого поворота. Три пасти выдали по свирепому оскалу, но тела не сумели скрыть страх: вздрогнули, сжались, попятились… Через пару шагов все же остановились, однако спины скрючены в напряжении. Будто сами не знают, что делать – броситься в атаку или наутек.

Передние лапы их вожака приподнялись, подушечки мягко стукают друг о друга.

– Ха-ха, браво!

Лапы вернулись на пол.

– Только по-прежнему не пойму, почему ты нервничаешь. Здесь я тебя не трону, даже если захочу. Стражи покарают, а я не идиот, лишать себя пропуска в обитель Сехмет. И вообще… Ты можешь уйти в перемир хоть сейчас! Мы же в Бальзамире, тут магия не боится посторонних взглядов. Давай, исчезни! Я не знаю, куда ты прыгнешь. И не смогу за тобой последовать… Вот за Карри – смог бы. Она, как и Блика, слишком могущественна, ее… «энергетический фон», если можно так выразиться, очень мощный, обнаруживается легко. А твой – как у всех. Ты в полной безопасности. Беги!

У меня и впрямь крутится мысль сбежать. Но я не уйду без Карри. А Леон только что сказал, что сумеет ее выследить. Здесь мы хотя бы под защитой стражей, а там, куда сбежим, запросто можем стать легкой мишенью.

Леон смотрит с любопытством, голова чуть наклонена вбок.

– Она – твой даймен, да?

Моим ответом стало рычание с удвоенной агрессией.

– О да, я угадал! – воскликнул Леон.

Затем покачал головой.

– Эх, бедный парень… Ты ей предан. Не оставишь ее, так ведь? В этом ты похож на моих ребят. Они тоже мне верны, а я ценю верность выше прочих качеств, ты знаешь. За это, кстати, меня недолюбливают среди котов. Ведь коты – одиночки. Симпатия, уважение, общие интересы, совместные посиделки и передряги… Это имеет место быть, но, по большому счету, каждый – сам за себя.

Леон ходит то влево, то вправо, лапы неторопливо вытаптывают на песке восьмерку.

– Признайся, – продолжает он, – тебе было неприятно, когда ты понял, что никто из твоих новых якобы «друзей» не собирается вставать с тобой плечом к плечу, чтобы дать мне отпор. Может, ты им и нравишься, но наши с тобой разногласия – это не их проблемы… А вот мои ребятки за меня горой. Я прав, ребятки?

– Да, шеф! – отвечает Сабрина, перебарывая дрожь в голосе. – Только скажи, мы ему глаза выцарапаем!

Длиннохвостый сфинкс сменил трусливую позу, тело развернулось ко мне полностью, стоит на лапах твердо, как готовый к стрельбе пулемет, хвост рассек воздух, будто сабля.

– Так точно, босс! Мне плевать, что он здоровенный, буду кромсать его глотку, пока он не захлебнется кровью!

Мерлин отвечать не стал. По взгляду, прожигающему мой лоб, и так понятно.

– Вот видишь, – говорит Леон, – мы стая. За это мы у котов не в чести. В стаях всегда есть вертикаль. Кто-то верховодит, кто-то подчиняется. А подчинение для кота унизительно, против природы. Хотя и коты могут создавать союзы. Как, например, стражи Бальзамиры. Но даже в таких союзах никто никому не подчиняется. Этакие рыцари круглого стола. Иными словами, демократия. Им каждый раз приходится договариваться, приходить к общему знаменателю, прежде чем что-либо сделать. Это сковывает. Кроме того, всякий волен в любой момент покинуть такой, э-э… клуб по интересам, если ему что-то не нравится. Они называют это свободой. Я – предательством.

Леон сел сбоку от Мерлина, чуть позади него.

– А вот мои ребята – самураи. Скажу – сделают без вопросов. Да, могут перегнуть палку, могут накосячить… Но рвения не занимать! Верные псы! Хоть и коты… Служение хозяину – это традиция собак. И котам-одиночкам не по нраву, что я наведываюсь в их монастырь с собачьим уставом, распространяю в Бальзамире стайную философию… Между прочим, вы с Карри – тоже стая.

Я опустил взор на рыжеволосую девушку.

Шерстинки моей шкуры касаются платья и кожи, проводят тепло девичьего тела, словно корешки – живительную влагу. И кровь в жилах бурлит от неописуемого чувства. Я дотронулся подбородком до нежного лепестка щеки, по мне пробежали мурашки. А затем мышцы свело спазмом переполнившей их силы, плиты под когтями хрустнули. Я ощутил себя коконом, оберегающим хрупкую плоть куколки, которая вот-вот превратится в бабочку.

У кокона одна задача – защитить.

– Да-а-а, ты верен ей, готов за нее драться, – говорит Леон. – Как и мои ребятки готовы драться за меня. Знают, что такое благодарность. Помнят, кто привел их в перемир, дал новую жизнь… Мерлин, ты помнишь, как я нашел тебя?

– Конечно, босс, – отвечает сфинкс, сидящий впереди хозяина.

По-прежнему не сводит глаз с меня.

– У меня не было ни дома, ни денег, ни документов. От меня воняло, как от несвежего покойника. Я должен был умереть в том подъезде, где ты меня нашел, босс. Не знаю, от чего раньше. От голода или от передоза. Думал, ты – моя предсмертная галлюцинация, последний наркотический трип… Наверное, поэтому так легко принял те чудеса, что ты мне показал.

– Скажи, Мерлин, тебе понравился мир, куда я тебя привел?

– Еще бы, босс! Я и рассчитывать не смел на такой подарок… В перемире – кайф! Вечный кайф! Как от самой забористой дури! Как запой без похмелья. Нет, круче! Намного круче!

– Ты прав, мой мальчик. Не подобрать слова, чтобы выразить восторг в перемире после долгих лет гадкого выживания среди людей. Ты мог наслаждаться перемиром столь же долго… Мне так жаль, что этот кот, на которого ты сейчас смотришь, лишил тебя будущего…

Мерлин зарычал.

Его хвост задергался с новой силой, лапы поставили тело в боевую стойку, уши прижались к голове. Передо мной живой котел с расплавленной злостью, и ее температура растет…

Леон продолжает:

– Ты мог испробовать все удовольствия мира. Вкушать блюда разных кухонь, иметь любых женщин. Моделей, актрис… Проходить со мной вереницу приключений, познавать тайны, недоступные простым смертным… Но опухоль в твоем мозгу перечеркнула все это. Прости, мальчик. Искренне сожалею, но я не всесилен. Не знаю, протянешь ли ближайшие сутки… Ты не заслужил такую участь. Но вот Риф считает иначе.

– Я ненавижу его! – рычит Мерлин.

Его тело претерпевает изменения. Увеличивается в размерах с неприятным арбузным хрустом. Набухают мышцы. Из кожи проклевываются шипы, смазанные чем-то зеленым. На конце хвоста возникает скорпионье жало, а челюсти выдаются вперед так сильно, что губы не смыкаются, капкан челюстей сверкает и сочится слюной.

Сабрина и хвостатый тоже обратились в каких-то чудовищ. Порожденный спящей Лампой сумрак добавляет их адским тушам жути. Три демона с трех сторон, не такие крупные, как я, но точно размером с гиен. А я не могу двинуться с места, подо мной – прекрасное уязвимое создание. Я не позволю навредить!

Леон поравнялся с тем, во что превратился Мерлин. Повернул к этому чудищу морду и, глядя снизу вверх, произнес:

– Я подарил тебе вторую жизнь, а он – отнял.

Пасть Мерлина раскрылась в кровожадном рыке.

– Тогда заберу его с собой в могилу!

В момент, когда сфинксы-монстры бросились на меня, я желал одного – чтобы моя плоть превратилась в камень. Дать отпор не могу, драться в Бальзамире нельзя. Не могу даже отбросить кого-нибудь из них громовым рычанием, как было с Бликой. Тоже сочтут нападением.

Вся надежда на стражей.

Хочется верить, они в курсе, что здесь творится, и вовремя это пресекут.

Я накрыл Карри плотнее, тело напряглось, готовое к тому, что сейчас его будут грызть и рвать. Столько, сколько потребуется.

Ради Карри… выдержу!

Глава 19. Кот за кота не отвечает

За миг до того, как вражьи когти вспороли бы мне бока и морду, Карри вдруг открыла глаза, на моей шее сомкнулись объятия, а через секунду…

Мы на трибунах!

Адские сфинксы столкнулись в бешеный клубок, первое мгновение он рвал сам себя, но коты опомнились, три пары сверкающих глаз нашли меня и Карри. Та все еще подо мной, запрокинула голову, чтобы видеть, что происходит.

Вслед за рычанием, шипением и брызгами слюны в нашу сторону метнулись три страшные туши.

Но не добежали.

Дорогу им отрезал… поезд! Да не простой, а охваченный пожаром!

Сказать, что я обалдел – ничего не сказать. Хоть меня и успели основательно подготовить к чудесам, даже провели наглядный мастер-класс вместе с алкогольной вечеринкой, но к такому я не был готов от слова «совсем».

Череда пассажирских вагонов несется, грохоча, на полной скорости по торчащим из плит рельсам (я и не заметил, когда они появились), выныривает из тьмы на одном краю сцены, проваливается в такой же мрак на другом.

Ту-дух, ту-дух!.. Ту-дух, ту-дух!..

За квадратиками стекол пылает оранжевым, огненные космы развеваются и снаружи, но не везде: где-то на крыше, где-то на обшивке, колесах, между вагонами, – словно там облили бензином.

Карри перевернулась на живот, ее потряхивает от смеха.

Я слез с нее.

– Карри, твоих рук дело?!

– Ты про поезд?

– Да!

– Среди нас только одна любительница поездов.

Ткнула носиком куда-то в сторону, я посмотрел туда…

Из полумрака трибун спускается розовая кошка в джинсовой курточке. Уверенными шажками обходит две спящие человеческие фигуры – Книжку и Пасьянса, – распушенный, как перо, хвост поднят гордым парусом, кошка идет мимо колонки Раунда, мимо шезлонга, где верхом на Фараоне спит Лампа, озаряющая арену куполом света…

Черри!

Она единственная, кто уснул по доброй воле, еще до появления Леона. А теперь вот пробудилась. То ли потревожили вопли сфинксов, то ли просто выспалась.

– Давай спустимся к ней, – предложила Карри.

– Не вопрос. Залезай!

Карри подскочила резво, будто ребенок, который всю жизнь только и мечтал покататься на тигре. Я ощутил, как мои бока стиснули две теплые ножки.

Одним прыжком я перелетел трибуны и часть арены, лапы приземлили впереди бассейна, сбоку от хозяйки поезда. Я лег. Наездница тоже улеглась, обхватив мою шею. Так лучше видно, что происходит по ту сторону мчащегося состава.

Сфинксы-мутанты не находят себе места, хвосты хлещут по спинам, ляжкам и ребрам, челюсти разинуты, жаждут кусать, ягоды глаз, кажется, вот-вот лопнут от перезревшей злобы, всем видом звери показывают, что нам кранты, как только промчится последний вагон. Вот только заканчиваться поезд не собирается… И вообще я не уверен, есть ли у него конец.

А вот Леон невозмутим, как его каменный египетский сородич, стерегущий пустыню тысячи лет. На морде застыла улыбка, смотрит поверх очков. Даже в сумраке, даже сквозь ленту мчащихся колес ощущаю на себе цепкий взгляд. Может, это просто жар от языков пламени, что проносятся мимо в опасной близости?..

Монотонный шум вагонов покрыли три последовательных звуковых сигнала, каждый выше предыдущего. Их слышал всякий, кто бывал на железнодорожных вокзалах. За такими сигналами малопонятным женским голосом следует объявление о прибытиях, посадках, задержках…

Но сейчас вместо обычного «Уважаемые пассажиры!..» я услышал:

– Леон, шел бы ты отсюда!

Моя голова тут же повернулась к розовой кошке. Дребезжащий голос разнесся над «платформой», будто и впрямь из динамика.

– Забирай своих оболтусов, – вещает Черри громко, как в мегафон, – пока не нагрянули стражи, и проваливай с миром!

На меня вдруг снизошло понимание, что передо мной – кошка солидного возраста, несмотря на внешний молодежный стиль. За гламурной розовой шерсткой, джинсовой курточкой, дамскими часиками и милой брошью в виде двух алых вишенок прячется опытное и могущественное существо. Снисходительное, сдержанное, но лишь потому, что бережет окружающих от собственной силы, способной запросто укатать в асфальт всех, если ее обладательница по-настоящему рассердится. Возможно, не такая сильная, как Блика, но тем не менее…

В этом она очень похожа на Карри. Под маской «веселой рыжей девчушки» тоже скрывается создание, о природе которого не хочется думать долго, ибо мысли эти пугают…

Черри подошла ко мне, я ощутил рефлекторное желание встать в присутствии старших, но все-таки удержал себя в лежачем положении. Ее мордочка приблизилась к моему уху, я услышал нормальный, без усиления, голос:

– Ты зачем мой поезд поджег, проказник?

– Я?!

Не знаю, умеют ли тигры краснеть, но горячая волна к морде хлынула, это я ощутил явственно. Как и то, что опять превратился в кота. Спасибо, хоть не в котенка!

Карри подхватила меня на руки, моя тушка с готовностью влилась в ее объятия, как вода, принимающая форму сосуда. Даже сквозь грохот поезда я услышал ее смех.

Смеется и Черри.

– Да не бойся, не съем я тебя! С огоньком даже эффектнее вышло… Но ты аккуратнее, стиратель, спички детям не игрушки!

– Он просто не был готов увидеть такое, – отвечает за меня Карри, все еще хихикая, – можешь собой гордиться, подруга, впечатлила юношу до глубины души! Чуть не стер твое детище… Но он молодец! Стиратели обычно сжигают чудо в один миг, даже заметить его не всегда успевают. А мы имеем уникальную возможность наблюдать сие таинство в замедленном варианте.

Последний полыхающий вагон, наконец, сгинул в темноте, настала тишина. Куда-то пропали и рельсы…

А еще пропал Леон.

Его банду постигла иная участь. Они превратились обратно в нормальных сфинксов. Каждый замер, как статуя, внутри прозрачного синеватого кристалла, который повторяет форму своего узника. Будто внутри скорлупы из хрусталя. Морды перекошенные, с выпученными глазами. Не пойму, что с ними. Они вообще живые?

– Не успели, – сказала Черри.

На сцену из полумрака запрыгнули два кота. Оба носят на себе знак в виде креста с петелькой наверху.

– Что-то вы припозднились, товарищи стражи! – произнесла розовая кошка с веселой укоризной. И добавила: – Пришлось мне сделать часть вашей работы.

– Это в очередной раз доказывает, – отвечает один из них, которого знаю, – что из тебя выйдет прекрасный страж Бальзамиры, дорогая Черри.

Та рассмеялась.

– Спасибо, Альхор, но я пока не готова! Поживу еще для себя…

И принялась деловито вылизывать лапку с часиками.

Большой белоснежный кот с роскошной гривой выдал в ее сторону легкий, но полный уважения поклон.

– Твой выбор, сестра.

А затем развернулся к тройке оледеневших сфинксов.

– Что с ними? – спросил я шепотом, запрокинув голову к Карри.

Пальцы почесали меня меж ушей, под шерстью фейерверк мурашек, я зажмурился, услышал ее голос:

– Альхор позаботился, чтобы они не сбежали в перемир. Раньше, чем нужно.

– А что нужно?

Второй страж, тем временем, ходит вокруг пленников, словно дровосек вокруг сосен, прикидывает, с какой стороны лучше пилить…

Не пойму, что за порода, шерсть какого-то грязного оттенка, но вид весьма пугающий. Прежде всего – из-за намордника. Черного, громоздкого, с металлическими заклепками и толстыми швами. Символ стража нарисован на маске кроваво-красным цветом. А вместо хвоста – цепь. Извивается, звенит… И, судя по выступам на спине, звенья этой цепи заменяют коту хребет. Тело перехвачено черными ремнями, из них торчат серебристые шипы.

– Они в твоем распоряжении, брат, – обратился Альхор к жутковатому коту.

Цепь зазвенела так, словно ее бешено разматывают с крутящейся лебедки, позвоночник кота отращивает новые кольца со скоростью автоматной очереди. Стальная лента взвилась над сценой, каким-то образом разветвилась, теперь сверху не одна, а три цепи! Изогнувшись, как щупальца кракена, каждая из цепей скрутила по одному сфинксу, подняла нарушителей в воздух.

– Кот меня!.. – прошептал я, задохнувшись.

– Его зовут Вуркис, – щекочут ухо губы Карри, – он страж и… дух Бальзамиры.

– Что значит… дух?

– Бессмертный. Но только в Бальзамире. И он не может ее покинуть. Вернее, может. Но если сделает это – сразу же умрет.

Одно из «щупалец» поднесло скрученный кристалл со сфинксом внутри к наморднику Вуркиса. Клубок цепей повернулся так, что загривок пленника оказался прямо напротив глазниц черной маски.

Вуркис поднял переднюю лапу, та выпустила когти, которые буквально в считанные секунды налились оранжевым светом, будто раскаленное железо в углях кузницы. Венец когтей прошел сквозь кристалл легко, как сквозь желе, и впился в затылок сфинкса. Даже будучи парализованным, тот дернулся, выражение морды явственно передает, что сфинкс не вопит лишь потому, что его глотка, как и все тело, «заморожена» магией Альхора.

Я поморщился.

Голова, будто черепашья, инстинктивно захотела втянуться в гипотетический панцирь. Хоть и гады они, шестерки Леона, но выключить тумблер сопереживания не получается.

– Что он делает? – спросил я.

– Метит изгнанника, – отвечает Карри, – это особое клеймо, невидимое, шрамов после него не остается. Но если носитель такой отметины снова появится в Бальзамире, стражи тут же почуют, где он, окажутся рядом и заставят уйти. Нарушителей много, всех не упомнишь, сколько их набирается за многие годы… Да и состав стражей то и дело меняется, кто-то уходит, кто-то приходит… Поэтому ставить на преступниках опознавательное тавро – выход из положения. В общем, все, кто хоть раз распустил руки или лапы в Бальзамире, теперь носят такую метку.

– И у Блики она есть?

– Нет. У всех, кроме нее.

– Почему? Разве она не нарушила закон?

– Нарушила, еще как!.. Вот только скрутить Блику и заклеймить – задачка, мягко говоря, не из легких. Стражи решить ее не смогли. Даже общими усилиями…

Вуркис, тем временем, повторил болезненную процедуру со вторым и третьим сфинксами, их закованные в цепи кристаллы поочередно подплывали и отплывали от намордника. Наконец, древо цепей раскрутилось, швырнуло невезучих котов к потолку, те растворились во мраке, я успел заметить, как лопнула с легким перезвоном скорлупа кристаллов.

Далекое эхо истошных мявов оборвалось.

– Ушли в перемир, – констатировал Альхор. Развернувшись и двинувшись к нам, добавил: – Надеюсь, им хватит ума не возвращаться.

– Это вряд ли, – говорит Черри, – за них думает Леон.

– Прощу прощения, что задержались, – изрекает похожий на белого льва страж. – Нас отвлекли. В Бальзамиру вторглось несколько изгнанников. Потребовалось время, чтобы заставить их убраться. И сдается мне, время для визита выбрали не случайно…

– Тоже сфинксы? – спросила Карри.

– Нет, сестра, не из банды Леона. Может быть, его должники. А может, он чем-то их шантажирует. Или услуга за услугу.

Я не удержался от вопроса:

– Отвлекали вас от Леона специально?

Альхор кивнул.

– Похоже на то, брат… Не нравится мне этот интриган. И не только мне. Но запретить ему появляться в Бальзамире мы не можем. Леон не нарушает закон.

– Зато подтолкнул нарушить трех своих обожателей, – сказала Карри легкомысленно, словно мы обсуждаем какую-то забавную настольную игру.

Белый кот печально вздохнул.

– Кот за кота не отвечает. Так у нас принято. Каждый волен сам решать, что ему делать и почему. А значит, и расплачиваться за поступки будет лишь тот, кто их совершил.

– Как этот паразит заливал тут про верность, любо-дорого было послушать! – изрекла розовая кошка бойко. Затем продолжила тише: – Может, те балбесы ему и верны. Вот только взаимной верности, как оказалось, Леон не обещал. Пихнул в заварушку и сбежал.

Мы заметили, что сумерки вокруг начали стремительно растворяться. В отступающей мгле все отчетливее видны линии потрескавшихся колонн, плит в кладках, арочного свода, настенных статуй, летучих змеек песка… Кристаллы в плитах наливаются прежним апельсиновым светом.

Со стороны шезлонга донесся зевок.

Кошка по имени Лампа погасла, от сияющего привидения осталась лишь память, перед нами снова существо из плоти и крови, покрытое черной чешуей.

– Кажется, я малость перебрала с выпивкой…

И опять зевнула.

– Странно, – говорит Фараон, потягиваясь, – обычно меня так с шампанского не выносит.

– Ах, такой сон снился чудесный!

Это признание спорхнуло с уст Книжки. Девушка устроилась в позе лотоса, счищает песок со стекол очков.

Один за другим наши приятели приходят в себя. Альхор и Черри направились к ним. Пространство оживает, над сценой, как над походным котелком в костре, вьются теплые реплики, бурлят веселые пузырьки смешков, возгласов, междометий. Полусонный Раунд зачитал что-то невпопад. Страж и розовая кошка объясняют проспавшим, что с ними случилось.

Леон исчез, а вместе с ним уходит и его магия.

В бассейне теперь пусто, из моего кубка бирюзовых лучей тоже не видать… Все наперебой обсуждают, что приснилось каждому. Судя по восторженным сумбурным отчетам, Леон не врал про свойства своего зелья. Ну, хоть здесь не врал…

Мы с Карри наблюдаем и слушаем в сторонке.

Нас отвлек звон цепи.

Страж Вуркис, тем временем, «смотал» хвост до прежней, нормальной длины. Лента звеньев изогнулась, хлестнула по арене, кот взлетел в прыжке – мы с Карри проследили за полетом, – приземлился на последнем ряду трибун, самом высоком и затененном.

Улегся на краешке. В движениях проглядывается свинцовая тяжесть.

– Он всегда был таким? – спросил я тихо.

– Нет, – в тон отвечает Карри, – но иногда случается так, что между котом и его дайменом возникает особая связь. Неразрывная, как у сиамских близнецов. Тогда кот становится духом или призраком даймена. Он не может покинуть его пределы. Вернее, погибнет, если попытается это сделать. Но зато в самом даймене обретает наивысшее могущество. Наивысшее для себя лично. А еще становится бессмертным.

– Что, в самом деле нельзя убить?

– Убить-то можно. Но будет воскресать, снова и снова…

– И прервать эту цепочку возрождений… никак?

– Только если уничтожить даймен. Или вытащить призрак за границы даймена… Когда-то Блика проделала такое с Вуркисом – выкинула из Бальзамиры, и его тело тут же начало разрушаться. Он едва успел вернуться, но изменения оказались необратимыми. Затронули морду и голосовые связки. С тех пор Вуркис молчит. И носит маску, чтобы не пугать окружающих.

Я погрузился в мысли.

Слишком много впечатлений, мозг пытается уложить по полочкам, но выходит лишь пестрая, как радуга, каша.

Перед внутренним взором прокручивается пленка ближайших минут… Тентакли цепей, пылающий поезд, трое сфинксов из преисподней, ухмылка Леона, его бирюзовое зелье… Вот я выбиваю кубок из рук Карри, вот она падает без чувств… А потом спасает от когтей адской троицы, за миг до расправы обняв и утащив сквозь перемир на трибуны…

– Стоп!

Я встрепенулся и заглянул Карри в глаза.

– Так ты что, притворялась спящей? Снотворное тебя не вырубило? Или ты не пила?

Карри загадочно улыбнулась.

– Ну, не совсем же я дурочка…

– А зачем было притворяться?

– Хотела узнать, что затеял этот хитрый котяра. Думала, сейчас всех усыпит, кроме меня, конечно, а я одним глазком подсмотрю, что собирается делать… Честно говоря, не ожидала, что ты тоже не клюнешь на его удочку. Я так поняла, ты с ним уже встречался.

– У него дома.

Глаза Карри округлились, она подняла меня за подмышки, наши носы почти соприкоснулись.

– Ты был в даймене Леона?!

Я кивнул.

– Еле лапы унес…

– Вот почему он натравил на тебя котов. Не поняла только, с какой стати размахивал рваной перчаткой Блики.

– Леон коллекционирует вещи, как-то с ней связанные. У него их целый музей. Он одержим идеей завладеть силой Блики. Но как в этом могут помочь те предметы, не знаю.

– Та-а-ак…

Карри огляделась, словно проверяя, не подслушивает ли кто, затем руки перехватили меня, как младенца, ладошка накрыла мне морду.

Первое, что я услышал, – хлопки крыльев. Множества крыльев!

Как оказалось, голуби спорхнули с краснокирпичных перил беседки, внутри которой мы оказались. Она хранит тень и прохладу, зато снаружи – яркий солнечный день. Карри опустила меня на широкую дорожку перил рядом с раскрошенным батоном. Усы тронули румяную корочку, нос втянул аромат хлебной мякоти.

Еще теплая…

Далеко внизу отсвечивает черепичными шляпками грибница домов. По мостовым старинного города ходят люди в пальто, рубашках, футболках… Сверкают скорлупки автомобилей. Проехал на мотоцикле полицейский…

Дома сбились вокруг величественного здания из красных кирпичей, с высокими окнами и остроконечными шпилями. А мы, похоже, очутились в самой высокой башне этого архитектурного памятника. Судя по готическому стилю, нас занесло в какой-то собор. Католический или протестантский, в таких тонкостях, увы, не разбираюсь.

Я обернулся.

Ну да, никакая здесь не беседка. Под потолком на скрещенных балках висит огромный колокол. Вокруг – колокола поменьше. Рельеф счищенной ржавчины ясно говорит, что эти монолиты гудели еще в века, когда по улочкам внизу ходили тевтонские рыцари или кто-то в таком духе. От каждого колокола тянется веревка, все они сходятся у деревянной рамы, с которой свисают стройным рядком. Видимо, там должен стоять звонарь. На полу, разинув рот, притаилась лестница, ведущая с башни.

Карри, одетая теперь в малиновую блузку и черные брюки, уселась на перила. Ноготки цвета спелых зерен граната ущипнули пористую плоть батона, кусочек отправился в рот.

– Рассказывай.

Глава 20. Вернуть на место

И я рассказал.

Где еще исповедоваться, если не в церкви.

До сих пор я вспоминал то, что пережил в подземелье, полном сфинксов и бирюзовой воды, с содроганием, как сон, не кошмарный, но тревожный и тягостный… А теперь, когда эта хроника приняла словесный облик, она уже не кажется чем-то отвратным. Было и было. Как говорится, есть о чем рассказать красивым девушкам. Что, собственно, я и провернул. Вполне успешно: Карри оказалась чутким слушателем. Впрочем, приятно думать, что это я проявил чудеса ораторского и актерского мастерства.

Когда закончил, мы схомячили уже весь батон.

– Да, котик, умеешь попадать в истории, – говорит Карри, стряхивая с ладоней крошки, – теперь Леон от тебя не отцепится.

Я растянулся на ее ноге, нос упирается в край блузки, ухо прижато к теплой ткани брюк, кошачий слух и струнки усов улавливают ритмичную вибрацию, пульс бедренной артерии.

– Уверена?

Умом понимаю, что со сфинксами у меня действительно проблемы, но рядом с Карри и конец света не показался бы таким уж событием. А уж когда ее пальцы – вот как сейчас! – заползают под шерсть, вообще все по фиг. Лишь бы это не кончалось.

Мур-р-р…

– Не знаю, что задумал Леон, – говорит Карри, – и зачем ему собирать вещи, связанные с Бликой, но в его планах явно что-то грандиозное. По крайней мере, он так считает. И держит в тайне. А ты побывал в его святая святых и теперь можешь растрепать о том, что видел, всему перемиру. С его стороны было опрометчиво приводить тебя в логово…

– Вот и я так думаю.

– Да, некоторые используют стирателей для защиты даймена, мне об этом известно… скажем так, не понаслышке. Но доверить охрану самого секретного убежища стирателю, который умеет ходить сквозь перемир… Даже без помощи твоего крысиного приятеля у тебя были хорошие шансы сбежать, Леон должен был предвидеть. Не так он прост. Мне кажется, что…

– Эй, это была моя булка!

Карри прервал вихрь голосов:

– Мой хлебушек…

– Булку мою сожрали!

– Покарай, Боже, чревоугодников!

– Помилуй их грешные души…

– Варвары!

Голоса на редкость похожие, несмотря на то что принадлежат десятку (или около того) голубей, что расселились на колокольных балках. Я и не заметил, когда они успели вернуться. Птицы, в основном, сизые, хотя есть парочка бело-коричневых. Один из сизых, кажись, породистый – с хохолком на голове и «шпорами» перышек на лапках. И складывается впечатление, что всеми этими клювами говорит один и тот же персонаж. Ворчливая, но безобидная старушка.

Пернатые, тем временем, продолжают:

– Как не стыдно…

– Грабить прихожанку дома Господнего…

– Вопиющая наглость!

– Патер Бернард, храни его, Боже, приносит булку…

– Каждое воскресенье! Для меня!

– Для меня, слышите?!

– Для меня, а не для вас!

Похоже, что на Карри шквал реплик не произвел ожидаемого впечатления. Во всяком случае, ее пульс остался прежним.

– А мы что, – говорит она, – не Божьи дети? Мы тоже прихожане.

Голубиный хор заголосил:

– Напугали меня!

– Напугали!

– Напугали…

– А не надо было пугаться! – ответила Карри. Затем добавила: – Ты улетела, а булку бросила. На ней же не было таблички с именем хозяйки.

Я решил поддержать:

– И вообще, на все воля Божья. Мы не грабили, нам Бог послал.

– Вот именно, – соглашается Карри, – мы лишь смиренно приняли его дары.

Птицы опять подняли возмущенный гвалт, некоторые переговариваются друг с другом. Крылья хлопают, кружатся в воздухе пушинки и перышки, а я гляжу на все это, и меня не отпускает недоумение, перевожу взгляд на Карри.

– Почему ты говоришь с ними, как с кем-то одним? Их же много! И почему они говорят о себе в единственном числе? Одинаковым голосом…

– Все просто, – отвечает Карри, – они и есть кто-то один. Вернее, одна.

Она обратилась к птицам:

– Кстати, как тебя звать-то?

Голубиная эскадрилья наперебой загалдела:

– Марта!

– Фрау Марта…

– Отобрали хлебушек у старой Марты, негодники!

– Прости их, грешников, Всевышний…

И так далее.

Голуби шумят, как на митинге. Карри, усевшись к ним лицом и взяв меня на руки, объясняет в ухо:

– Некоторые личности в перемире живут в телах птиц. Как правило, не в одной. А в целой стае! Голуби, воробьи, вороны… Ты видел, как летает стая птиц?

– Да. Похоже на единый организм.

– Это потому что ими управляет одно сознание. Хаотичное, противоречивое, но все же одно. В мире людей таких обычно ждет палата в психушке. Разговаривают сами с собой, несут всякий бред… В одном теле им тесно, мысли роятся, как в улье, выход из которого закупорен. Зато здесь, в перемире, обретают ту форму, в какой им легко и свободно.

Карри почесала мохнатую форму, в которой легко и свободно мне, и продолжила:

– Причем, если в стае обитает, например, сознание мужчины, это вовсе не значит, что все голуби там мужского пола. Голос – да, остается за хозяином. Но разговаривают им как голуби-мальчики, так и голуби-девочки.

– Обалдеть! – воскликнул я.

Затем обратился к голубям:

– Не бойтесь!.. То есть, не бойся. Хоть я и кот, но кушать вас… Тьфу ты! Тебя! Не собираюсь.

Птицы снова завели шарманку в стиле религиозного негодования, тем не менее, парочка пернатых «мыслей» старой фрау Марты приземлилась на перила, где сидим мы с Карри.

– Хочется верить… – начала первая.

– …что моего хлеба тебе достаточно, – закончила вторая.

– Морда ненасытная! – тараторит стая. – Вор! Нахал! Обжора!..

Но тараторит тихо. Видимо, чтобы я не сцапал этих двух.

Я оглядел всю крылатую братию.

– Как непривычно говорить с ними на «ты».

– Это и не обязательно, – поясняет Карри, – можно на «вы». Многим стаям так даже предпочтительнее. Кстати, император Петр Великий был вхож в перемир в облике вороньей стаи. Быть птицами ему нравилось больше. Потому его тени были вынуждены…

– Кто? – не понял я. – Какие еще тени?

– Люди, которым известно о перемире, – отвечает Карри, – но которые не могут по нему путешествовать. Не умеют превращаться в животных, использовать даймены и так далее… Просто наблюдатели. Перемир иногда приоткрывает для них занавес, подсмотреть одним глазком, но не более.

– Понятно, – кивнул я.

Карри продолжает:

– Так вот, тени из ближайшего окружения Петра, посвященные в его секрет, были вынуждены вести беседу с кучей сердитых ворон. Нрав у царя, говорят, был тот еще! В общем, Петр так привык слышать «вы» в адрес своих вороньих ипостасей, что издал указ. Где было сказано, что ко всем важным персонам отныне надобно обращаться во множественном числе. «Вы».

Не успел я вдумчиво переварить сию историческую справку, как опять началось:

– Ишь ты, какая умная!

– Терпеть не могу ворон…

– Коты, вороны…

– Одно слово – бандиты!

– Ур-р-р…

– Ур-р! Ур-р! Ур-р!

– Ур-р-р-р-р!

Голуби, все до единого, разом утратили способность издавать речь, воркуют на своем голубячьем.

«В чем дело?» – попытался спросить я.

Но вышло лишь:

– Мяу!

И я понял: приближается человек!

Птицы сорвались с балок, под крышей колокольни закрутился смерч хлопающих крыльев, летучий хоровод сгущается вокруг лестницы. Карри опустила меня рядышком на перила, а когда я обернулся к ней – там уже бело-рыжая кошка.

– Прячься! – шепнула весело.

И прыгнула с перил «за борт».

Кольнул страх, я подумал, сиганула на крышу собора с огромной высоты. Или просто исчезла в перемире… Но, заглянув за край, увидел, кошка затаилась, как ниндзя, на основании одной из колонн, на которых держится башня. Когти вцепились в щели между кирпичами, Карри подмигнула, мотнула головой, мол, присоединяйся.

– Что, мои хорошие? – доносится сзади сквозь хлопки и «ур-ур». – Ох, как вас много-то!

Голос мужской, принадлежит кому-то явно не молодому.

Я подскочил к соседней колонне, тело перевалилось за барьер, невидимые веревки гравитации натянулись, потащили вниз, крючья на лапах заскребли по кирпичам… Благо, за неделю в обществе Ласта я успел освоить кошачий паркур, проблем с лазаньем по отвесным шершавым поверхностям уже нет. Я поравнялся с Карри до того, как в колокольню взошел солидных годов священник.

Мы с Карри снаружи, чуть ниже пола, я на одной колонне, она на другой, можем видеть через просветы меж прутьев перил, что происходит внутри.

– А где же хлеб? – удивился святой отец. – Неужто склевали весь, милые мои?! Я ведь принес совсем недавно! Быть не может…

Поставил ведро со шваброй около лестницы, подол темного аскетичного одеяния заскользил по доскам в нашу сторону.

Я перебрался на другую грань колонны, Карри сделала то же самое. Отсюда нас не должно быть видно, по крайней мере, если сильно не высовываться…

Пока стучат шаги, чувствую, в животе сжимается нехорошее предчувствие. Даже в глазах как-то помутилось. Помню, однажды набил пузо с праздничного стола в чьей-то квартире, Ласт говорил не делать этого, а когда хозяйка заглянула в кухню, перемир отмотал все назад. Блюда вновь стали нетронутыми, а мое брюхо словно провалилось в черную дыру, из него изъяли все съеденное, причем с процентами, ощущение было прескверное… Вот и сейчас, наверное, патер не сможет найти объяснение, куда делся батон, он исчезнет из наших с Карри желудков, а обнаружится где-нибудь под ногами. Подумаешь, птички уронили, не заметил сразу, бывает…

Я испугался. Не за себя – за Карри. Вдруг такой «откат» выбьет ее из колеи, и она сорвется вниз?

Священник заглянул через перила.

– Ах, вот оно что! Наверное, вы его так усердно клевали, мои хорошие, что столкнули с башни. Думаю, хлеб прокатился по крыше и упал в сад. Тогда его, конечно, уже съел Каспер, этому песику такой батон на один зуб.

Я с облегчением заметил, что неприятное ощущение в животе отступило.

Несколько голубей порхают вокруг колонны, за которой прячусь я, словно мотыльки вокруг лампочки, из клювов сыплется сплошное «ур-ур-ур», но даже без переводчика я уверен, пернатые воплощения фрау Марты пытаются сдать меня священнику с потрохами, мол, смотри, смотри, вот же он!..

И лишь тут до меня дошло: картинка перед глазами… даже не знаю, как сказать… Отзеркалилась! Только что колокольня и священник были слева, а теперь – справа! Давешнее помутнение отвлекло, упустил момент, когда это случилось.

То есть, я сейчас… на той же колонне, где прячется Карри!

– Ты как здесь оказался? – задорно прошуршал на ухо знакомый голос.

Я прервал наблюдение из-за угла, голова повернулась. Бело-рыжая кошка висит на кирпичах с правого бока, почти вплотную.

– Я думал, сейчас упадешь, надо будет ловить…

Стараюсь говорить тише, чтобы не получилось очередное «мяу».

Карри лизнула мне морду. На мгновение я потонул в кристально чистой зелени кошачьих глаз. Лучики наших усов скрещены, носы дышат единым теплом. Слышу ее мурлыканье… Или это мое? Впрочем, какая разница…

– Ничего страшного, – говорит святой отец, – на все воля Божья! Так или иначе, Господь принял мое скромное подношение на свой алтарь. На сей раз – через Каспера.

Опять шаги, с каждым из них голос становится глуше.

– А для вас, мои славные, что-нибудь раздобуду, потерпите, сейчас спущусь в трапезную…

Стук обуви постепенно растворился.

– Ур-р-р!

– Ур-р! Ур-р!

– Старый осел!

– Прости меня, грешную…

– Как можно было не заметить!..

– Не ругай кормильца, Марта!

Все встало на свои места, но мне, честно говоря, окружающая суета теперь безразлична. Мы с Карри еще долго смотрели друг на друга, прежде чем я, наконец, спросил:

– А зачем мы вообще прячемся?

Затем уточнил:

– Можно ведь было просто уйти в перемир. Или показаться на глаза. Вряд ли бы дедушка рассердился, узнав, что булку съели два заблудших уличных котика.

Карри снова подмигнула.

– Так интереснее.

И полезла наверх.

Мне оставалось только карабкаться следом.

То, что случилась какая-то гадость, мы поняли еще до того, как вернулись в колокольню. Об этом сообщили крики голубей. Один из них – самый отчаянный – резко оборвался. Плеск воды и грохот. Похоже, кто-то опрокинул оставленные священником ведро и швабру.

– Изверги!

– На помощь!

– Кошачье племя проклятое…

– Помилуй, Боже!

Карри и я забрались на перила, шерсть всколыхнулась, мимо нас, задевая крыльями, пролетело несколько голубей, остальные так же эвакуировались из башни с других сторон.

Под тенью крыши я насчитал четырех сфинксов.

– Вот они! – рявкнул тот, кто оседлал главный колокол.

Лысая котобанда развернулась к нам.

У сфинкса, который на раме с веревками, в зубах стиснута шея голубя. Того, породистого – с хохолком и «шпорами». Птичья тушка болтается, как мешочек, с неестественно вывернутой головой, на оперении красные пятна. Кот разжал челюсти, и мертвый голубь плюхнулся в лужу рядом с валяющимся ведром.

– Кого из них?

Этот вопрос задал тот, кто, судя по всему, ведро опрокинул. Он перепрыгнул труп сизого, будто кочку, лапы крадутся по воде в нашу сторону.

– Бурого, – ответил четвертый сфинкс, восседающий на перилах с другого края башни.

Похоже, лидер здесь он.

Его тело перетянуто ремнями, вдоль них шеренги ячеек, как для патронов, только вместо оных там стеклянные флаконы с сияющей бирюзовой жидкостью внутри. А длинный хвост оканчивается жуткой штуковиной с тонкими лапками, похожими на паучьи. Этот щуп подплыл к ремню, вынул из ячейки флакон.

– А рыжую? – спросил сфинкс на колоколе.

– Босс сказал, нам она не по зубам, – отвечает лидер. – А вот шоколадный…

Хвост поднес колбочку к морде, челюсти откупорили и выплюнули пробку. Взгляд уперся в меня. Стеклянный патрон с блаженью приподнялся над головой кота, словно бокал во время тоста. Очевидно, данная порция бирюзовой отравы предназначена мне…

Одна из «паучьих» лапок на конце хвоста проникла во флакон и, будто носик комара, высосала бирюзовое содержимое. Щуп отшвырнул опустевшую ампулу, на его лапках, а вскоре и всем хвосте очертились светящиеся бирюзовые жилки. Своеобразный гибкий шприц, который только что наполнили. Похоже, эта пакость впрыскивает авторское снотворное Леона прямо в кровь. Чтоб уж наверняка.

Ну, проверим!

Меня охватил гнев. Не знаю, то ли настырность Леоновых шестерок тому причина, то ли их самонадеянность, но ни единый мускул не дрогнул, когда тело прыгнуло в атаку.

В тигра я так и не превратился.

Но это и не требуется. Чувствую, изнутри распирает сила, даже не сомневаюсь, удастся раскидать наглецов, словно котят…

Те метнулись на меня со всех сторон.

Одного я отшвырнул ударом лапы, тот врезался в колонну, второго, который придушил птицу, мои зубы схватили за горло, сфинкс завизжал, начал брыкаться, я раскрутил и забросил в ведро. Третий спикировал с колокола на спину, но попытки расцарапать меня в клочья тщетны, моя шкура не чувствует боли, словно каменная. А через какое-то время ему и вовсе пришлось бросить эту затею: налетели голуби, он бьется сейчас внутри клубка хлопающих крыльев.

– Ах ты, паразит!

– Да сколько ж можно…

– Осквернили дом Божий, убийцы!

– Глаза выклюю!

– Прости, Господи…

Кошачье чутье заставило резко развернуться.

Щуп не достал мне до морды пару сантиметров, накачанные блаженью «паучьи» лапки дернулись в попытках воткнуться, но их оттащило назад. Карри – снова рыжая девушка в малиновой блузке и черных брюках – крепко держит за шиворот лидера банды одной рукой, вторая сжимает хвост ближе к опасному окончанию, как обычно держат ядовитых змей сразу за головой. Главарь воет, брыкается, из ремней выпало три флакона, стекло простучало по доскам.

Ловким движением ноги Карри вернула опрокинутому ведру вертикальное положение. Ошарашенный сфинкс, которого я туда недавно забросил, попробовал вылезти, но по голове тюкнул каблук босоножки, и кот свалился на дно. Спустя миг компанию ему составил главарь.

– Риф, тащи сюда тех двоих!

Не знаю, что Карри задумала, но исполнить ее просьбу труда не составило. Тот, кого я впечатал в колонну, толком не оклемался, его шатало, как пьяного, а другой весь пуху и голубином помете, тряс башкой и отплевывался. Одного за другим я отфутболил к Карри легко, будто пластиковые кегли.

Моя прекрасная подруга запихала их в ведро. Под сердитый тягучий мяв хвосты, лапы и головы то и дело пытаются высунуться, но Карри утрамбовывает назад в тару, как домохозяйка – огурцы в банку перед засолкой. Последним в «консервы» отправился хвост главаря, щуп попытался цапнуть ладошку Карри, но та успела перевернуть ведро вверх дном, руки придавили импровизированную кошачью тюрьму к полу.

Девушка постучала по оцинкованному металлу кулачком.

– А теперь убирайтесь, ребята! Пока я добрая…

Несколько секунд ведро ходило ходуном, оттуда просачивался глухой вой, но затем резко стихло, серебристый колпак замер.

Карри приподняла ведро.

Пусто…

– Вот и молодцы.

Изумруды глаз сверкнули, повернувшись ко мне.

– А уж ты какой молодец, слов нет! За тобой – как за каменной стеной. Теперь еще и буквально.

– Почему буквально?

– Так глянь на себя!

Я начал осмотр с собственных лап.

Ах, вот оно что… Теперь ясно, почему я так легко раскидывал сфинксов и не чувствовал боли. И как я сразу не заметил? Наверное, причина в том, что мой цвет не изменился. Я по-прежнему коричневый. Вот только это уже не шерсть, а настоящий гранит. Тот самый, что торчит из прибрежных вод в виде рифов, о которые разбиваются волны и корабли…

На всякий случай постучал лапой по полу. Звук вышел громкий, четкий.

Да, я и впрямь стал каменным.

Похоже, новое имя, которым я невзначай обозвал себя в шуточном диалоге с Ластом, все больше и больше берет надо мной власть.

Карри, тем временем, встала, руки в боки, поджав губки, хмуро окинула взглядом учиненный сфинксами бардак. Большой и указательный палец потеребили подбородок секунд пять, а затем девушка начала бурную деятельность.

Первым делом подняла швабру. Потоптавшись по колокольне, нашла в полу меж досок щель, после чего воткнула в нее инструмент свободным концом черенка. К подножию этого шеста переместилось ведро, по-прежнему торчащее дном вверх. На него Карри уложила мертвого голубя. Оценив непонятную мне конструкцию, добавила к ней оброненные сфинксом флаконы с жидким бирюзовым светом. А именно – расставила вокруг птичьей тушки правильным треугольником.

Я подошел к Карри, и мы вместе смотрим на эту дичь. Мокрая тряпка свисает со швабры, будто знамя. А внизу – нечто похожее на алтарь. С дохлым голубем в центре.

– Что ты делаешь? – спросил, наконец, я.

– Что-то максимально странное, – отвечает Карри. – Что не объяснить с точки зрения здравого смысла. Даже набожный человек не смог бы списать на происки дьявола, если бы увидел. Когда священник вернется, он не сумеет найти этой ерунде хоть какое-то правдоподобное объяснение. У перемира просто нет выбора, кроме как вернуть все на место. Возможно, даже птицу воскресит.

Притихшие на перилах и балках голуби, как обычно, брюзжат, но еле слышно. Можно даже сказать, вежливо.

– Принесла же нелегкая…

– Может, поблагодарить?

– За что?!

– Ну, они же бандитов прогнали…

– Ха, так они же их и привели!

– И булку сожрали!

Пока я слушал птичий бубнеж, мое тело успело выйти из боевого режима. Я вновь мягкий и пушистый. Карри с удовольствием ощупала кофейный мех, когда я запрыгнул к ней на руки. От контакта с ноготками в области шеи расцвело нечто сладостное и парализующее, я зажмурился.

Карри повернулась к пернатому совещанию.

– Ты, Марта, полетала бы где-нибудь. Перемир скоро все здесь отменит, еще и тебя ненароком зацепит.

Голуби слегка оживились.

– Ой, не учи ученую!

– Без тебя знаю!

– Тоже мне, советчица!

– Храни тебя Господь, девочка…

– И кота твоего…

Последние две реплики кто-то из птиц прошептал совсем уж тихо, наверное, чтобы свои же не заклевали.

Со стороны лестницы зазвучали шаги. Пока еще далекие…

Колокольня взорвалась хлопками, десятки пар крыльев расправились, закачались в полете, из-под тени крыши птицы вырываются на солнечный свет, фигурки быстро уменьшаются на фоне готических шпилей собора, кирпичных стен, деревьев, черепичных скорлупок города и лазурного простора над всем этим.

А затем исчезли и мы.

Глава 21. Найди меня

– Где мы? – спросил я.

Карри, оглядевшись, пожала плечами.

– Без понятия. Какая-то лаборатория…

Усадила меня на принтер. Колесики офисного кресла подкатили ее к тумбочке, в руке возник прозрачный кувшин кофеварки. Черная струйка зажурчала над чашкой, туда же бултыхнулась пара белых кубиков, зазвенела ложечка.

Кресло вернуло девушку с чашкой к рабочему столу, стукнулось о край, кофе пролился на медицинский халат.

Потерев намокшую ткань, Карри хлебнула.

А затем произнесла:

– Леон от тебя не отстанет, Риф. Так же как Блика не отстанет от меня. Думаю, ты в этом убедился.

– К сожалению…

Но сожаления не испытываю. Рядом с Карри вся эта катавасия со сфинксами кажется игрой. Чем-то понарошку. В любой момент можно прекратить, сказав «ну ладно, хватит». Понимаю, это не так, но настроение все равно несерьезное. Когда рядом Карри, я заряжаюсь ее игривостью. Радуюсь жизни. Просыпается первобытное детское любопытство ко всяким мелочам, мимо которых раньше ходил с хмурой рожей, не замечая в упор.

Хвост извивается вокруг микроскопа.

Попытка заглянуть в окуляр увенчалась успехом, наблюдаю танец каких-то зеленых волосатых микробов на светлом фоне. Суетятся около неподвижного червяка, тоже зеленого, похожего на цепочку из кубиков…

Рядом со мной коробка с приборными стеклами, столбики чашек Петри, поставки для колб. На этом знание лабораторной лексики исчерпывается. По столу тянется лабиринт приборов, напоминающих мультиварки, тостеры, прочую бытовую технику, однако понятно, что все эти штуки предназначены для чего-то более мудреного, чем кухонная магия. Больше всего внушает белый агрегат в дальнем углу кабинета. Будто из холодильников решил собраться трансформер, но процесс забуксовал на полпути. Страшная вещь! Не подходи, кот, разберу на атомы…

Мои начинания в области микробиологии были прерваны девичьими пальчиками, чьи манипуляции в области шеи всегда разбирают меня на атомы куда эффективнее всяких там научных машин.

– Риф, – слышу, жмурясь, сладкий голос, – тебе нужно научиться скрываться от котов Леона.

– Я их не боюсь!

– Храбрый котик. И все же…

– Зачем скрываться? Я раскидаю их, как тряпки, ты же видела! С тобой мне никто не страшен!

Карри вздохнула.

– Это со мной… Но ведь не всегда могу быть рядом. Уверен, что сумеешь стать большим и каменным, когда меня не будет?

Такая перспектива выдернула из томного оцепенения.

Я перебрался к Карри на колени, задние лапы уперлись в клетчатый узор штанов, передние легли на воротник белого халата, брюхо прильнуло к кофте, наши глаза оказались друг от друга на расстоянии, когда ничего, кроме глаз, и не видно.

– А давай, – говорю, – мы просто будем вместе. Всегда.

Снова вздох.

Ладонь проплыла по шерсти от макушки до хвоста.

– Да я-то не против, котик… Но ты не хуже меня знаешь, жизнь может разбросать по миру, не спросив наше мнение.

В дверь постучали.

Тело инстинктивно приготовилось к бегству, но ладошка на загривке мягко придержала, кресло развернулось на звук, Карри, закинув ногу на ногу, произнесла:

– Войдите!

Зажурчал кофе, девушка сделала глоток в момент, когда дверь открылась, вошел лысый парень в свитере, похожий на геолога: роговые очки, черная лопата бороды и усов, бахилы поверх еще мокрых резиновых сапог.

– Здравствуйте, а пробы воды сюда сдавать?

В руке пластиковый бокс, «геолог» приподнял перед собой.

– Ставьте на стол, – сказала Карри дружелюбно.

Квадратное ведерко с крышкой робко опустилось на берег рабочего пространства, шаг назад, освободившаяся рука поправила очки.

Парень улыбнулся.

– Классный кот!

– Да, он красавчик, – промурлыкала Карри.

Снова погладила, волна сладких иголочек под шкурой, я не смог не зажмуриться.

– До свидания! – сказал парень.

– Всего доброго!

Дверь щелкнула, стало тихо.

Мои глаза открылись, и я посмотрел на Карри.

– Это кто? И что за пробы воды?

В ответ она карикатурно развела руками, едва не пролив остатки кофе, выпучила глаза, а губы скривились в одну сторону.

– Понятия не имею!

Затем краю чашки вновь достался журчащий поцелуй.

– Так-с, на чем я остановилась? Ах, да… Всякое может случиться, котик, лучше быть готовым к тому, что нас опять раскидает по разным концам света, хотим мы того или нет.

– Ну, я – точно нет!

Карри нежно усмехнулась, очередной сеанс чесательной терапии.

– Кроме того, – продолжает она, – Леон нашел способ следовать за Бликой. Точнее, за силой, которую она излучает. Слишком уж ее много. Леон может знать, где Блика, без всяких магических меток на коже. Стражи Бальзамиры дорого бы заплатили за этот секрет… Как я поняла, он действует только с очень могущественными перемирцами. А значит, это касается и меня.

Я задумался.

– То есть, теперь…

Опустевшая чашка стукнула о стол.

– Леон знает, где я, – говорит Карри. – Думаешь, как сфинксы нашли нас в церкви? А пока ты со мной, Риф, им известно и о твоем местонахождении.

– Да плевать на них! Отобьюсь. Лишь бы ты была рядом…

Карри укутала в объятия, туфли оттолкнулись от стола, и кресло отъехало на середину кабинета, кружит нас в сидячем танце. Мелькают оранжевые полоски жалюзи, книжные полки, горшки с вьюнами и кактусами, лабораторные железяки…

Наш вальс затих у темно-зеленой школьной доски. На нижнем краю отдыхает мелок. Часть доски исчерчена ученой дремучестью: формулы, числа, таблица, график. На другой половине красуется веселое существо с треугольными ушами, отдаленно похоже на меня. Лапы, усы и хвост нарисованы в виде косичек. Двойные спиральки изгибаются, словно улыбки.

Рядом с художеством подпись: «ДНКот».

Созерцаем каракули, как полотно Леонардо да Винчи в музее.

Эта минутка баловства и беспечности отвлекла, я только сейчас ощутил укол неприятной догадки. Не хочется озвучивать, вдруг окажется правдой, но…

– Леон может найти меня только через тебя, – говорю, глядя на Карри. – Значит, пока я рядом с тобой, я подвергаю тебя опасности?

Та усмехнулась.

– Ерунда! Мне они навредить не могут, даже если очень захотят.

– Ну, как минимум, будут надоедать своими… э-э-э, визитами.

– Когда за тобой гонится медведь, на комаров внимания не обращаешь.

Я понял, о ком она.

Не сразу, но все же решился спросить:

– А как Блика тебя находит? У нее свой способ?

– Да, но…

Карри замялась.

– Это… трудно объяснить. Давай лучше поговорим вот о чем! Однажды ты уже…

Снова стук.

На сей раз я отреагировал спокойно, наши головы повернулись к двери. Карри подъехала на кресле к микроскопу, зашелестел страницами первый попавшийся журнал, в пальцах возник карандаш.

Дверная ручка повернулась со щелчком, в кабинет вошла девушка в медицинском халате.

– Приветствую. Скажите, анализ грунта уже готов?

Карри делает вид, что сверяет что-то в журнале, карандаш водит грифелем по пустым тетрадным клеткам.

– Секунду…

Пока изображает занятость, я разглядываю гостью. Короткие темные волосы с красными кончиками, губы выкрашены черной помадой, в зубах клацает жвачка. Стиль весьма бунтарский. Да и под белым халатом одежда, больше подходящая байкерше, а не лабораторной мышке.

– Маленькие неполадки с оборудованием, – придумала, наконец, Карри, – этот вот прекрасный котэ сбил настройки. Зайдите минут через двадцать, хорошо?

Во мне всколыхнулось возмущение. Игрушечное, конечно, как и ее отговорка для гостьи, но мне захотелось поучаствовать в спектакле. Продолжая ерзать у Карри на коленях, я открыл пасть, выдать протестное «мяу». Ничего другого в присутствии постороннего человека перемир сказать просто не позволит.

– Неправда! – вырвалось из меня.

Я оцепенел.

Мышцы девичьих бедер подо мной напряглись, карандаш из пальцев Карри выпал. Пока я осознавал, что случилось, дверь негромко хлопнула. Гостья ее закрыла, вот только уходить не собирается.

– Боюсь, столько Леон ждать не будет!

Распахнула халат, из его белых «крыльев» гурьбой посыпались, как из порталов, сфинксы. Вой, шипение, грохот кошачьих тел, скрежет когтей по паркету, по пластику и бумаге на столе, хищная лавина, опрокидывая все на своем пути, хлынула в нашу сторону.

Карри захлопнула журнал, и тот породил белоснежную вспышку!

На мгновение та затопила все пространство кабинета. Моим глазам досталось, но растерялись и сфинксы, их волна смешалась в кучу, парочка ослепленных прокатилась кубарем мимо нас, а «байкерша» в халате отвернулась, прикрыв лицо ладонью.

Это все я успел зацепить периферийным зрением, когда Карри уже сгребла меня в охапку, ладонь накрыла мою голову.

И вместе с ней накрыла тишина.

– Ничего, подождет, – поймали уши девичий шепот.

А еще – шум дождя…

Мы оказались на широком белом подоконнике. За окном безмятежный пейзаж то ли коттеджного поселка, то ли частного сектора в черте города. Скорее, второе. Далекий, дымный от дождя горизонт усажен коробками высоток. Вокруг же – двух- и трехэтажные кирпичные домики, торчащие из зелени дворов.

Карри опустила меня на белую гладь.

– Эх, не дают сделать карьеру в науке…

– Значит, будем копаться на грядках, – отозвался я.

Нас занесло, судя по всему, в один из частных домов, на чердак. Вернее, в пентхаус. При слове «чердак» в голове всплывает нечто пыльное, в паутине, а тут – уютная жилая комнатка.

По стеклу с той стороны ползут капли, шуршат листья пышной яблони, ветки прогибаются под тяжестью румяных плодов. Внизу огород, теплица, качели… Один из множества тихих садовых участков.

Карри устроилась на подоконнике, спина и затылок прильнули к углу, нога у батареи, вторая согнута в колене на уровне груди.

Сев напротив, любуюсь беленькими ножками в шортах. На меня уставилась смешными глазюками пушистая тапочка в виде котенка. Ее близняшка, такая же озорная, шаркает по полу. Карри теребит подол мятой рваной футболки, явно не по размеру, как балахон. Исключительно для домашнего ношения.

– Риф, – заговорила Карри, – в тот раз, на рынке, когда Блика взяла меня в плен, ты смог отыскать дорогу ко мне.

– Случайно…

Не знаю, почему я сказал с грустью. Наверное, представил, что творилось бы в сердце, если бы так и не удалось. И насколько я был к тому близок.

– Тебе нужно научиться делать это без помощи случая.

– Но как? Я потерял счет неудачным попыткам, прежде чем у меня получилось. Если бы тогда не повезло… Ох, и думать не хочу!

– А ты вспомни удачную попытку. Что ты сделал такое, чего не делал в предыдущие разы?

В памяти всплыл неизвестный старинный город, холодный гранит парапета, мокрая шкура, отчаяние… Я лежал, истекая речной водой, и…

Что же я делал?

Пока вспоминаю, лапа поглаживает у тапочки матерчатое ухо.

– Мечтал. Просто мечтал… Я не собирался прыгать в перемир. Просто воображал, что ты рядом. И как мне хорошо с тобой.

Карри расцвела в улыбке, взяла на руки.

– Ты ж моя радость!

На какое-то время я утратил способность соображать. Какие тут мысли, с такими-то ладошками, да под шепот дождя… Даже гром прокатился по небу с нежностью, будто мурлыканье.

Но пришлось вернуться в этот мир, когда зашелестел ласковый голос:

– Ты чувствовал так, словно уже меня нашел. Вот он, ключ!

Карри опустила меня с небес на землю, вернее, на подоконник, а затем наклонилась, встала на локотки, спина выгнулась, как у кошки. Наши глаза на одном уровне, близко-близко.

Кулачок стал опорой подбородку, второй ткнул указательным пальцем мне в лоб.

– Тебе нужно это повторить.

– Но вдруг не получится, Карри, и я больше тебя никогда не увижу!

– На такой сценарий всегда есть Бальзамира, пристанище всех перемирских котов. Уж там-то рано или поздно пересечемся, будь спокоен. Но я уверена, все получится.

– Откуда ты знаешь?

– Во-первых, я теперь твой даймен. И перемир принял этот факт. А возвращаться к дайменам куда проще, порой это случается само, ты же в курсе.

Я опять призадумался.

И действительно. Сколько раз в минуту опасности меня забрасывало то в мою бывшую квартиру, то на любимую крышу с грудой металлолома, хотя сознательных усилий не принимал.

– А во-вторых, – продолжает Карри, – теперь ты знаешь секрет. Нужно представлять не только внешность, голос, запах того, с кем хочешь увидеться… но и чувства, которые испытаешь, когда встреча произойдет. Будто она уже произошла!

Карри поднялась с локтей, сидя на коленях, потянулась вверх, руки в замок. Извивается влево-вправо… Выдох, руки опустились. Ладошки гладят дырявую ткань футболки, взгляд направлен в окно.

Я повернул голову туда же.

Что-то изменилось…

Дождь закончился. Вода больше не барабанит, краешек неба налился слабым светом.

Карри открыла окно, в комнату хлынули запахи свежести, трав, цветов и множество прочих, доступных кошечьему обонянию. Щебечут какие-то птицы, обычные, не перемирские. Остатки дождя срываются каплями с края крыши, обстукивают карниз.

Девичья лапка сунулась наружу, ее мгновенно осыпало жидкими бриллиантами с листьев и веток, чаша пальцев обхватила яблоко, тянет к окну…

Тщ-щ!

Ветка вздрогнула, во все стороны рой брызг, рука до локтя стала сплошь блестящей. Но вернулась в комнату с добычей. Прозрачные бусинки катятся по кожице яблока, огибают крутые пунцовые бока. Карри снова оперлась спиной на угол, сочный плод подплыл к губам, но замер, задумчивый взгляд все еще где-то далеко за окном.

– Здесь очень хорошо, – бормочет она, – давай не будем дожидаться, пока это место осквернят сфинксы…

Я вновь повернул голову в направлении, куда моя подруга так пристально смотрит.

– Давай, – отозвался машинально.

Вот оно что…

Радуга.

Изящный красно-желтый колосок растет из дома напротив, уходит наискось в медовые тучи… Тоже ведь чудо, если подумать. Но людей почему-то не боится. Видимо, следует сказать «спасибо» господам физикам, нашли-таки объяснение, которое всех устроило. Никто его, правда, кроме самих господ, толком не понимает. И тем не менее.

– Найди меня, – услышал я.

Едва.

Не услышал бы, если б не был котом.

Когда взгляд вернулся на подоконник, кроме меня, здесь уже никого. Только тапочка. Забавный глазастый котенок с синтетикой вместо шерсти. Причем только одна. Вторая исчезла с Карри. Интересно, а эта тоже исчезнет, когда вернется хозяин комнаты? Не знаю, но мне почему-то не хочется, чтобы перемир ее стер. Такое чувство, что тапочка… хочет быть. Или я выдумываю? Есть дурацкая привычка одушевлять предметы.

Обойдя ее сбоку, аккуратно сомкнул челюсти меж искусственных ушей, как бы на загривке, и закрыл глаза.

Открыл уже в какой-то заброшенной деревне.

Ярко светит солнце, стрекочут и жужжат насекомые, вокруг дышат душистым летом поля и леса. Домишек всего ничего. С крыши одного из них, куда меня и забросило, я насчитал пять дворов, за дырявыми и кривыми челюстями заборов – бурьян высотой с человека, а то и выше. Многие окна и двери заколочены, шифер покрыт лишайником.

Не самый оптимистичный пейзаж.

Зато безлюдно. Некому ломать голову над тем, откуда здесь взялась одинокая тапочка.

Я хотел опустить «котенка» прямо сюда, на прогретый солнышком шифер, но посетила мысль, что под открытым небом промочит ливень, сдует ураган, съест плесень и все в таком роде.

Голова завертелась, взгляд почти сразу задержался в паре метров от меня.

На печной трубе.

С тапочкой в зубах я подбежал, передние лапы взобрались на кирпичный край квадратного дымохода. Отверстие прячется в тени под ржавой жестяной пирамидкой, та стоит на четырех прутьях, тоже изъеденных коррозией, по одному прутику на каждый угол трубы.

Святые коты, что я творю? Это ведь просто тапка. Кусок текстиля! Мертвый, бездушный… Но для меня уже вроде как и не совсем мертвый… Рехнуться можно!

Как бы то ни было, я бережно пихнул «котенка» под жестяную пирамидку. Отверстие трубы по размеру оказалось идеальным. Достаточно широкое, чтобы труба смогла стать гнездом, но не слишком – новому жильцу не грозит провалиться на дно. Кирпичи подпирают бока, не дадут ветру утащить.

Пушистик смотрит из башенки на солнечные зеленые просторы довольными глазищами.

– С новосельем, – сказал я.

И снова зажмурился.

Карри ждет…

Глава 22. Мелкие подлецы

Признаться, сперва боялся, что не выйдет. Даже затею с тапочкой придумал, как подсказывает нутро, лишь для того, чтобы потянуть время. Ведь если облажаюсь… Не верится, что сумею найти вот так, с первого раза. Мир же такой огромный!

Но все-таки вспомнил, о чем говорила Карри. Ощущать себя так, словно она уже рядом.

Да, всяких мест в мире несчетное множество… Но планета одна! И где бы Карри сейчас ни была, мы все равно под одним небом. Щуримся на общее солнце.

Мир это… такая большая квартира!

Карри просто в другой комнате. Стены мешают ее видеть и даже слышать, но я же не делаю драму, если, к примеру, остаюсь лежать на диване, а любимая девушка уходит на кухню. Или в ванную. Она все еще со мной, и мне хорошо, спокойно. Думаю о ней, и она сейчас думает обо мне. Я представил, как встаю с дивана, прохожу на кухню, там Карри что-то готовит, как уже было однажды, в моей желто-зеленой клетчатой рубашке на голое тело, напевает какой-то мотивчик, а я подхожу сзади, обнимаю, вдыхаю запах волос…

Я улыбнулся.

Страх, тревога, тоска и все прочее, что сковывало грудь, оттаяло и, наконец, схлынуло теплым ручьем, я задышал свободно. Осталась только Карри. Она не просто где-то рядом – она внутри, как сердце и кровь. Ее веснушки, рыжие волосы, глаза, смех, нежный шепот…

– А я и не сомневалась.

Шепот и правда получился нежный. Настолько, что каждый волосок на правом ухе словно стал шоколадкой из рекламы, где жидкая карамель обволакивает нугу. Только вместо карамели – теплое дыхание. А затем на острие уха прозвучал поцелуй. Во мне все затрепетало, я замурчал, ощутив себя шкатулкой с бабочками, которую открыли.

Да, я снова у Карри в объятиях!

На этот раз – в кинотеатре. Одетая в шелковую ночную синеву платьица, Карри занимает середину последнего ряда, дальше, вниз по склону, из кресельной рощи торчит лишь пара голов. Похоже, фильм не самый популярный. Кстати, еще не начался. Экран пустой, свет не погашен. Может, кто еще подойдет.

– Что за фильм? – спросил я.

– Не знаю, – бормочет Карри, – сама тут появилась полминуты назад.

Из-за спинки какого-то из дальних кресел в крайней части зала, куда обычно никто не садится, если есть места в середине, высунулась маленькая голова с большими треугольными ушами. Крутанувшись туда-сюда, серая морда замерла, глаза хищно сузились, блеснули зубы.

– Полминуты, говоришь…

Я заметил еще пару похожих голов на соседних креслах в другой половине зала. Теперь уже три сфинкса, впившись когтями в обивку, следят за нами.

– Быстро же нас нашли, – говорю спокойно, хотя тело напряглось. – Я бы даже сказал, молниеносно. Леон говорил, на это нужно время…

Ласковые ладони не дают мышцам окаменеть окончательно.

– Леон боится Блику, поэтому избегает прямых встреч с ней. Вот и выдумал отговорку. Пес знает, что за способ изобрел этот гений, но думаю, он может найти ее в любой момент. Как и меня. Просто за мной нет репутации безжалостной убийцы.

Все это Карри проговорила беззаботно, словно нет по близости никаких сфинксов, желающих доставить нам проблемы.

Парочка котов взобралась на спинки кресел целиком, челюсти раскрылись в откровенно враждебном оскале, сфинксы попружинили по рядам в нашу сторону. Шерсть у меня на загривке вздыбилась, но на полпути эти скинхеды от мира кошачьих притормозили, изогнулись, словно перед гадюкой, головы резко повернулись в сторону входа в зал.

А спустя миг парочка сфинксов… исчезла!

Детские голоса заставили и меня посмотреть туда же. Между рядами черепашьим темпом продвигается семейство из четырех человек. Его строгий глава держит ведерки с попкорном, мама с напитками и улыбкой, а двум непоседам, мальчику и девочке, доверили нести веселое настроение. С чем те вполне справляются, громко и вприпрыжку.

Видимо, дело в отце. Из всего квартета именно он похож на того, кто не смог бы спокойно принять наличие двух сфинксов в кинозале. Ну, быть может, одного – с трудом, со скрипом… Но не двух сразу! Кстати, по поводу одного…

Я посмотрел в другой край зала.

Тоже исчез?.. А, нет. Над креслом мелькнул кончик хвоста. Сфинкс вовремя спрятался от посторонних людских глаз, нетерпимых ко всему, что за рамками понимания.

Меня же от исчезновения, очевидно, спасла Карри. Девушка, посещающая кино вместе с любимым котом, – такое в голове папаши, похоже, укладывается. Не факт, что одобряет, но допустить способен.

Я хотел сказать Карри, мол, если мы хотим посмотреть фильм, нам лучше сесть прямо перед этим серьезным дядей, тогда посягательства сфинксов нам не грозят.

Но свет погас.

Ожили динамики, я ощутил давление низких частот. Сейчас вспыхнет экран, грянет реклама…

Скорее всего, грянула. Но без нас.

Ушные раковины затопил шум иного рода – шум двигателя. Монотонное урчание поршней и клапанов. Вибрация. В ноздри ворвалась странная смесь запахов – дыни и бензина.

Вокруг комнатушка, чуть просторнее собачьей конуры. Где-то половина моей ванной, если в длину и ширину. А по высоте – даже в полный рост не встать. Кровать на одного человека и… все. Прочие удобства, если таковые есть, замурованы в стенах, за ручками скрытых шкафчиков и выдвижных ящиков. Впрочем, дрожащая келья вполне чистая, уютная. Углы и ребра скругленные, видимо, для смягчения ударов.

Вместо одной из стен – шторки. Складки серой ткани подрагивают со всей коробкой, меж волнистых полотен торчит призрачная глыба дневного света.

Я по-прежнему в руках Карри.

Она сидит на кровати в углу, подперев спиной стенку напротив штор. Волосы перехвачены банданой болотного оттенка. Мой бок упирается во что-то круглое и твердое, размером с грецкий орех. Извернувшись, я понял: это узел, в него стянуты края медно-золотистой рубашки с короткими рукавами.

– Думаю, Леон даже сфинксов натравливать на Блику опасается, – говорит Карри громко сквозь гул мотора, – не то что самому к ней лезть.

Смена локации не повлекла за собой смену темы разговора. Подруга ведет себя так, будто ничего не произошло.

Я перенял ее невозмутимость и спросил:

– Почему ты так считаешь?

– Мне кажется, Блика даже не в курсе, что Леон подбирает за ней вещички и строит на нее какие-то планы. Может, даже не знает, кто это вообще такой. Потому что если узнает – достанет из-под земли.

– Как же Леон хочет завладеть ее силой, если боится с ней связываться?

Услышать мнение Карри на сей счет мне не дали.

Дверца стенного шкафчика напротив открылась, и на нас выпрыгнул сфинкс. Карри успела схватить за шкирку, перепончатые лапы забрыкались, едва не достав мне до морды, шипение и вой тонут в шуме двигателя. Карри опустила меня на кровать, а сама передвинулась на ее середину, в облако солнечного света, швырнула сфинкса в щель между шторками.

Я подскочил к Карри и стал свидетелем того, как приспешник Леона, едва вылетев за пределы комнатки, исчез. Точно так же, как исчезли те два сфинкса в кинотеатре. Мгновенно и без всяких эффектов, я лишь успел моргнуть.

И только теперь понял, куда нас занесло.

Я забрался к Карри на колени, всматриваюсь, как с утеса, в просвет. Ножки моей подруги любезно вытянулись вперед, по этому мостику я добрался до ее кроссовок, передние лапы уперлись в шнуровку. Усы коснулись занавесок, и мой нос оказался снаружи…

Мы – в кабине грузовика.

Тягач мчится по слегка изогнутой ленте шоссе. По правую сторону раскинулось синее водяное зеркало, по левую – стена скал. На каменных выступах торчат шапки какой-то растительности. В небе громоздятся замки серых облаков с солнечными контурами.

Водитель в красной спецовке с лямками на плечах и логотипом компании, который мне ни о чем не говорит, покачивает головой и ритмично напевает. Слов не разобрать, мешает гул двигателя. Поверх красной кепки – дуга наушников. И две шайбы у висков.

Перед лобовым стеклом болтается на веревочке стеклянный флакон, внутри жидкость желтого цвета.

Вот откуда запах дыни.

Правая рука отпустила руль, нашарила в гнезде за рычагом трансмиссии пластиковую бутылку с водой. Я поспешил вернуться в недра спального отсека. Не хотелось бы повторить судьбу сфинкса. Тот, очевидно, влетел в зону периферийного зрения человека, и перемир выкинул неуместного в данной ситуации кота за пределы человечьей реальности.

Я потерся о бедро Карри.

– Настырные ребята, – сказал, делая вид, что ничуть не удивлен.

Карри чешет меня за ухом.

– Да и плюнь на них. Мухи тоже настырные. Главное, навредить не могут.

– Уверена?

– Конечно. Потому и не могут. Поймать меня невозможно, я всегда найду способ ускользнуть. А Блика уверена, что ее нельзя победить. И потому она – самая сильная в перемире.

– Все так просто?

– Просто. Но понять сложно. Люди не привыкли, чтобы их желания исполнялись. Да еще мгновенно. Мир – тиран, запрещающий все законами природы. А перемир – это джинн. Исполняет любой каприз. Он счастлив угождать тому, кто умеет хотеть. Кто не мямлит, не клянчит, не оправдывается, а желает смело!

Карри растянулась на кровати бочком, локоть подпирает голову, колено смотрит стрелкой вверх. Разглядываю матовую белизну животика и ковбойские джинсы. Голубая ткань обтягивает бедра, а вот на голенях раскроена, висит свободно, на ней покачиваются длинные гребешки бахромы.

Глаза-изумруды оказались напротив моих очень близко, пальчик нажал мне на нос, как на кнопку.

– Не бойся хотеть, котик, – сказали губы.

В этот момент машина резко сбавила ход, заскрипели тормоза, просвет штор дал заметить, как выпала из руки шофера бутылка. Мои когти вцепились в чехол матраса. Водитель крепко выругался, затем добавил:

– Чертовы олени! Вечно лезут под колеса…

Грузовик стал набирать прежнюю скорость, мышцы расслабились.

А затем снова напряглись.

Бутылка! Она закатилась за шторку, к нам!

Но уже поздно. Да и что бы я смог сделать? Кулак водителя стиснул край занавески, складки упруго изогнулись, а затем вместе с рывком жилистой волосатой руки мою тушку снес порыв ветра. Снес прямиком в лапы перемира, который выкинул меня…

Куда?

Слышу плеск воды, меня покачивает…

Я огляделся.

Похоже на джунгли. Прямые стволы деревьев, как колонны, подпирают зеленое небо сплетенных в сеть ветвей и листьев, а снизу затоплены светло-коричневой водой. Ее неспешно рассекает караван слонов, животные погружены в воду больше, чем наполовину, у каждого на спине паланкин с туристами, а на шее – погонщик. Я оказался на замыкающем слоне, здесь пассажиров нет – только поклажа: сумки, мешки, тюки, свертки и тому подобное.

Передо мной качается бронзовая спина ездока, явно туземец, как и другие погонщики. По таким же бронзовым ногам то и дело шлепают слоновьи уши, гигант мотает тяжелыми кожаными опахалами, то ли от жары, то ли гоняет москитов…

В караване есть парочка слонят. Один рядом со мной, под боком у «багажного» слона, над водой торчат лишь голова с хоботом и островок спины.

– То есть, по-твоему, она плоская!

– Я такое не говорил.

Локаторы на моей макушке поймали ниточку разговора мужчины и женщины, те покачиваются на ближайшем слоне, держась за поручни паланкина.

– Ну, ты ведь только что сказал…

– Я не говорил, что она плоская. Я не уверен, что она круглая. Это разные вещи!

– А какая она?

– Не знаю.

Когти крепче вцепились в одну из сумок.

Честно говоря, тоже не знаю. Не знаю, что они обсуждают. То ли форму Земли, то ли размер груди этой дамочки…

Впрочем, неважно. Главное, снова найти Карри. Ее, скорее всего, тоже выбросило в перемир. Вряд ли водитель фуры смог объяснить, откуда в кабине взялась девчонка. Особенно если уже заглядывал в спальник и при этом нигде раньше не делал остановку.

Слоненок, кажется, меня заметил. Я махнул ему лапой, оглядел напоследок затопленный лес, и глаза закрылись.

Мир – просто большая квартира…

Я не понял, куда переместился, но запах Карри узнал сразу. Она здесь! Вот только что за место? Я словно под каким-то куполом, в ворохе тканей. Здесь темно, тепло, а по ту сторону «купола» приглушенный шум толпы: голоса людей, симфоническая музыка.

Ворох тканей вдруг приподнялся, выпустил меня наружу, брюхо тут же подхватили руки.

– Попался, шалунишка!

Карри вознесла меня над блестящим полом. Загадочный «купол» оказался ее пышной оранжевой юбкой.

– Успел голову вверх задрать, пока был внизу? – спросила Карри заговорщически.

– Нет… А что, упустил жаркое зрелище?

– Не переживай, еще успеешь.

Карри подмигнула.

Вокруг нас, в роскошном зале, пестрящем золотом и всякими завитушками, цветет бал-маскарад.

Пары кружат в танце. Дамы – в платьях, похожих на перевернутые тюльпаны, мужчины – в мундирах и фраках. Музыканты и официанты – в белых париках. На глазах у всех маски. По периметру зала плавают в услужливых руках подносы с бокалами шампанского, смычки елозят по струнам скрипок и виолончелей, шведский стол вдоль стены ломится от изобилия блюд: горка вареных раков, жареный поросенок, шоколадный фонтан, салаты и прочее-прочее… Мой нос трепещет в урагане запахов, но самый сильный из них – запах воска. Под потолком громадная люстра пылает сотнями свечей. В стенах торчат огненные трезубцы канделябров, по ним стекают горячие восковые слезы, застывают на полу медово-желтыми пятнами. Судари и сударыни то вливаются в грандиозный вальсирующий вихрь, то выныривают из него к столу, сбиваются вдоль него в группки, что-то обсуждают, смеются, перешептываются…

Мы с Карри будто прыгнули на пару веков назад. Впрочем, атмосфера ренессанса иногда нарушается: вот мужчина с моноклем и тростью прячет в карман жилета айфон, а вон там солидных лет женщина, разодетая как Екатерина Вторая, курит электронную сигарету…

– Я так понимаю, – говорю, – спрашивать, где мы и кто все эти люди, смысла нет.

– Правильно понимаешь, – ответила Карри.

Руки в полупрозрачных узорчатых перчатках обняли с двойной нежностью. Одна из них раскрыла висящий на запястье веер, воздух отпрыгнул от ребристого полумесяца, спрятался в шерсть, всколыхнув ее, а мы с Карри спрятались за веер.

– Очень понятливый котик!

Губы чмокнули меня в нос.

Оранжевая маска вокруг ее глаз – словно замершее пламя… Карри на этом балу вообще вся оранжевая, как мандаринка. Разве что блестки на волосах золотистые. Сами волосы теперь завиты в кудряшки.

– Ну, тогда пошли развлекаться, – предложил я.

Карри засмеялась.

– Айда!

Веер щелкнул, сложившись, перчатка ухватила бокал с подноса прошедшего мимо официанта, и Карри со мной в охапке ворвалась в пучину танца. Мир закружился в красках и огнях, я будто угодил в сердцевину смерча из цветных расплывчатых лент, где четкость линий хранит лишь смеющаяся девушка в рыжем платье. В этой воронке иногда проносятся чьи-то бакенбарды, эполеты, узелки на корсетах, драгоценные кристаллы в шпильках, изогнутые осколки стекла на полу, хмельные искры в полумраке масочных глазниц…

Разумеется, они появились. Не могли не появиться.

Тройка сфинксов расхаживает по столу между блюдами вальяжно, будто спонсоры этого костюмированного банкета. Один грызет крыло жареной птицы, второй позволяет себя гладить какой-то дамочке, третий отслеживает меня и Карри.

На сей раз людское внимание сфинксам не мешает. Оно и ясно. Вечеринка мающихся от скуки толстосумов. Бизнесмены, чиновники, артисты, их жены и любовницы, прочая элита. Привести на такое мероприятие породистых питомцев – вполне укладывается в рамки местных нравов. Странно, что еще не взяли с собой ручных леопардов и крокодилов на золотых цепях и в намордниках с бриллиантами.

Но все это быстро потеряло значение.

Моя личная Вселенная сузилась до одного человека. Если Карри вообще можно назвать человеком. Порой мне кажется, она – какое-то природное явление, стихия, как дождь, ветер, листопад или что-то подобное, запертое в человеческом теле. И меня угораздило оказаться в эпицентре этого циклона.

Я так поглощен ею, даже не сразу понял, что на ее плечах и талии лежат мои ладони. В какой именно момент я превратился? Понятия не имею… И вообще, если это не заметили люди вокруг, что уж говорить обо мне. Даже не знаю, во что одет. Наверное, какой-нибудь коричневый фрак, брюки или что-то в таком духе.

Какая разница?

Да будь я даже одет как клоун… Ничто не имеет значения, когда можно держать Карри в объятиях, вращать этот помпезный зал вокруг нас, отдаляться и приближаться, не расцепляя пальцы, вот как сейчас…

Наши с ней маски снова встретились, передо мной лишь два изумруда и больше ничего, я ощутил сладкий аромат ее дыхания…

В очередной раз, повинуясь ритму танца, мы отступили друг от друга, я моргнул.

И музыка оборвалась.

Кажется, это первый случай, когда я совершил прыжок сквозь перемир, будучи в облике человека. Теперь Карри в облегающем наряде художественной гимнастки, а на мне фиолетовый пиджак с цветком на груди, бабочка, штаны в черно-белую полоску, лакированные красные ботинки…

Мы даже не прервали танец.

Кружимся, кружимся, кружимся…

Только теперь вокруг не сверкающий золотом зал, а огромный шатер с рядами больших пустующих клеток. Пахнет шерстью, навозом и сеном. И музыка здесь все же есть, но далекая, приглушенная… И такой же далекий шум оваций и восторженных криков. Похоже, мысли о клоунах и ручных леопардах нечаянно задали вектор прыжка, и нас перебросило в цирк. Не на само представление, а в палатку, где держат дрессированных животных. Которые сейчас, очевидно, на манеже или за кулисами.

– Я их вижу!

– Окружаем, парни!

– Тише…

Я заметил сфинксов уже давно. Уверен, Карри заметила еще раньше. Но их назойливые поползновения больше не беспокоят. Мне сейчас так хорошо с моей подругой, ничто не способно испортить счастливую пьяную беспечность.

Лысый кот кинулся на меня из распахнутой настежь клетки, но я лишь небрежно махнул рукой в его сторону, ладонь вернулась на плечо прекрасной партнерши по танцу. Лязгнуло железо, дверь клетки захлопнулась прямо перед носом сфинкса, тот с воплем упал на соломенную подстилку новоиспеченной тюрьмы.

Другой приспешник Леона спикировал с высокой клетки. Карри, выпустив меня, сделала движение, словно раскрыла над головой зонтик, и сфинкс мячиком отскочил к верхушке шатра. Там, в полумраке, растворился бесследно, как мираж.

Нас взяли в кольцо еще четверо сфинксов.

Глядя на меня, Карри занесла ладони для хлопка, уголочек губ приподнялся. Я ответил такой же улыбкой, кивнул. Девичьи ладоши ударили друг о друга, вспышка белизны в один миг затопила пространство шатра, мои глаза вовремя спрятались под веки.

В другое место перемир доставил меня уже котом.

– Жми кнопку, Диего!

– Какую?

– В смысле «какую»?! Она тут одна!

Я угодил под ноги пожилой парочке. Дедуля засел в комфортабельном кресле игрового автомата, супруга наблюдает из-за спины. Агрегат по выкачиванию денег мигает сумасшедшим количеством разноцветных огней, плавные изгибы, подсвеченные неоном, как щупальца глубоководной медузы, тянутся к пенсионеру. Тот смотрит ошалевшими глазами, словно ему предстоит не деньги просаживать, а пилотировать звездолет.

И таких вот «летчиков» (вернее, пролетчиков) кругом видимо-невидимо, целый павильон автоматов самых разных форм и размеров.

Я быстро затерялся под столами, в дебрях азартно притопывающих ног.

А позже, зажмурившись, – в мыслях и чувствах.

Они привели в место, превзошедшее самые смелые ожидания. Я возник на животе Карри, та загорает, лежа на спине, в купальнике с арбузными полосками. На шезлонге, который, в свою очередь, расположился на острие палубы огромной яхты. Судно с шипением раскраивает водное покрывало. Пара крошечных солнц отражается в черных стеклах очков. Рыжая макушка в тени навеса, он продолжает спинку лежака изогнутым полотном, как застывшая морская волна. Меж пальцев парит бокал с долькой лайма на краешке и слоеным желто-зеленым коктейлем внутри.

Пальцы свободной ладони пощекотали мне нижнюю челюсть.

– Добро пожаловать на борт, котик!

Губы поймали трубочку, та снизу потемнела, и напитка в бокале стало чуть меньше.

– Угощайся.

Карри приблизила сосуд к моей морде, от стеклянной груши дохнуло холодом, блестят капли конденсата. Всасываю дурманящее зелье с соком и мякотью, а глаза косятся на белоснежный чемодан переносного холодильника сбоку.

– Кайф! – резюмировал я. С сожалением добавил: – Жаль, что и сюда скоро доберутся…

– А они уже здесь! – отозвалась Карри весело.

Я чуть не подпрыгнул, голова завертелась.

– Где?!

Карри рассмеялась.

– Не парься, им немножко не до нас.

Только сейчас я обратил внимание, что смеется не только моя подруга. Шея вытянулась, лапы перебрались на крышку холодильника, за спинкой шезлонга я увидел остальную палубу.

Там выстроился целый клин таких же лежаков, а еще теннисный корт, бассейн и танцплощадка с шестом. И все это под завязку забито красотками в бикини. Они загорают, пьют, болтают, хохочут, бегают друг за дружкой, скачут, обнимаются, делают селфи… Многие топлес, а некоторые и вовсе…

У меня чуть язык не вывалился.

Сфинксы действительно уже здесь. И, бьюсь об заклад, среди них – ни одной кошки. Потому как напрочь забыли, по чью душу сюда явились, и, черт возьми, как я их понимаю! Вокруг каждого кота – орава девчонок модельной внешности. Чешут, тискают, смеются, снимают на телефоны, передают из рук в руки…

– Хочешь к ним присоединиться? – поддразнил любимый голос.

Я захлопнул пасть, башка встряхнулась, взгляд вернулся к шезлонгу рядом.

Но тот уже пустой.

Лишь недопитый коктейль на подлокотнике покачивается, чуткий к морским волнам, в любой момент может упасть.

Я еще раз окинул взором райский островок с беспечными нимфами, вздохнул, на выдохе поборол зов природы.

Уверенный прыжок в тень шезлонга стал одновременно и прыжком в перемир.

Вот так я и Карри перемещались по всей планете, потеряв счет местам, которые посетили, меняя кошачий облик на человечий и наоборот. В какие-то клочки пространства меня выбрасывало без нее, но следующим же рейсом через перемир я снова попадал туда, где оказывалась избранница моего сердца.

Куда нас только не бросало!

Ужинали, как настоящие аристократы, в дорогущем ресторане на крыше небоскреба. Бродили по дощечкам навесного моста над пропастью, устланной туманом и копьями хвойного леса. Играли в покер с какими-то мафиози, после чего, проиграв кучу денег, уносили ноги, а затем и лапы. Затеяли в метро философскую дискуссию с пьяным скрипачом в шляпе, притворившись его галлюцинациями. Скакали и показывали «козу» в толпе на рок-концерте. Сигали вниз с высоченного водопада, обгоняя пенные струи воды…

Святые коты! Если начать записывать места, где мы побывали, понадобится рулон обоев, не меньше! Иногда мы возвращались в Бальзамиру, чтобы просто вздремнуть.

За ее пределами почти везде настигали сфинксы, однако их попытки что-то с нами сделать оканчивались сокрушительным фиаско. Карри им не по зубам просто по определению, а я не по зубам, потому что рядом с ней чувствую себя неприступным, как танк, и всевластным, как арабский шейх. Мне удалось железобетонно уверовать в то, что прихвостни Леона не опаснее, чем осенние листья, которые ветер роняет с деревьев за воротник и швыряет с земли на обувь.

Так и выходило.

Исчезали прямо из-под их носов, вынуждая лысые морды врезаться в стены, мебель или друг в друга, жонглировали ими, как кеглями, раскидывали в стороны, обманывали, заманивали в ловушки… Карри учила всяким магическим хитростям, я привыкал диктовать свою волю перемиру, чувствовать даймены. Но главное, узнал, что можно жить и радоваться жизни несмотря на то, что тебе постоянно и со всех сторон хотят нагадить какие-то мелкие подлецы.

Поэтому мы, хоть и отвлекались на переделки со сфинксами, в первую очередь наслаждались красотами и атмосферой мест, куда нас затаскивал перемир. И наслаждались обществом друг друга.

Впрочем, иногда особо безбашенным Леоновым фанатикам удавалось застать врасплох, но максимум, на что эти марионетки оказывались способны, – сбить меня с толку на момент бегства в перемир, в результате чего он выбрасывал туда, где не было Карри. В половине случаев затягивали даймены – моя бывшая квартира и крыша с надстройкой. Там, как и ожидалось, дежурят сфинксы, но даймены давали мне силу ускользнуть из засады обратно к Карри.

Во время очередной вражеской атаки один из сфинксов превратился в человека, начал палить из ружья дротиками с бирюзовыми светящимися ампулами, и я от греха подальше поспешил нырнуть в перемир, толком не собравшись с мыслями. Все случилось очень быстро. В тот миг я почему-то вспомнил тапочку-котейку, которую оставил под козырьком печной трубы в заброшенной деревне. Мол, хорошо ей сейчас, сидит да сидит, глазеет на леса-поля, никто за ней не гонится, но в то же время… никому не нужна, все о ней забыли…

Эта заблудшая мысль стала ключом, которым перемир открыл проход в тихое сумрачное место, где сразу же окутало необычное сочетание настроений – спокойствия и обреченности.

Я попал на дно высохшего колодца.

Сложенные кольцом старые камни поднимаются высоко, там светит круглый клочок ясного неба. Лучи солнца ласкают лишь самые верхние блоки. А здесь, внизу, прохлада и сырость стали домом для мха и грибов, их колонии соседствуют с трещинами, оспинами, выщербленными углами и ребрами, налипли на прямоугольных контурах плит, словно мохнатые гусеницы.

На земле мох еще гуще. Я вскрыл когтями кусочек зеленого ковра, из-под бурой мякоти врассыпную расползаются многоножки и мокрицы. Запах древности задрожал в ноздрях еще сильнее. Вместе с почвой обнажилась дырявая сгнившая тряпка – память о том, что когда-то здесь жили люди.

Слабый шорох побудил обернуться.

Я увидел котенка.

Серая с темными полосками шерсть слиплась в иголочки. Белый пятачок на груди потускнел от грязи. Кажется, малыш держится с большим трудом. Даже в сидячем положении его покачивает, лапки разъезжаются. Глаза, большие и круглые, вроде бы смотрят, но не уверен, что видят. Котенок чуть-чуть вертит головой, ушки слегка шевелятся, зверек словно пытается понять, что вообще происходит. Сколько он уже здесь? Сутки? Двое? Может, неделю? Судя по всему, жажда и голод измучили настолько, что почти ничего не соображает.

Что-то трепыхается под передней лапкой…

Я подошел ближе.

Мотылек!

Расплывчатая тень моего тела накрыла малыша, он еще какое-то время покрутил головой, поднял ее, и глазенки наконец-то сфокусировались на мне.

«Мяу!»

Пересохшее горлышко даже не смогло издать звук, пушистик просто раскрыл крошечные челюсти.

Его вниманием снова завладел трепет мотылька. Юный охотник, пошатываясь, вглядывается в добычу, хотя сам вот-вот станет жертвой обморока. Не пытается съесть. Сжимает коготки, и шорох крылышек обрывается… Клетка из крючочков медленно становится шире, мотылек начинает оживать… И по новой!

Даже сейчас, на грани смерти, остается любопытным ребенком. Он так и не понял, как здесь оказался. Куда делась мама, где братики и сестрички, почему чудесный солнечный мир резко сменился тьмой и стал таким тесным и пустым… Мох на стенах хранит следы. Видимо, малыш пытался выбраться, но, в конце концов, оставил затею. И продолжил делать то, что от природы делают все котята, – играть. Все куда-то подевались, стало мрачно, но, наверное, это такая игра… Не слишком веселая, но…

Лапки подкосились.

Мотылек высвободился, я успел подставить морду под едва теплый бочок. Лишь благодаря этому комочек шерсти не упал. Придерживая его, я запрокинул голову. Шелестящий треугольничек, кружась, уменьшается на фоне светлого голубого диска…

Взгляд вернулся к котенку.

Грудь наполнило странное чувство, незнакомое…

– Пойдем отсюда, малыш.

Я обошел кроху с другой стороны. Нос дотронулся до полосатого загривка, челюсти нежно сомкнулись на шкурке.

Веки опустились.

Глава 23. Как делаются артефакты

Бальзамира приняла нас в песчаные объятия.

Я опустил котенка на чуть теплую, словно живую, плиту. Одну из многих плит на вершине усеченной пирамиды – гробницы Сехмет, статуя которой прямо перед нами. Подножие каменного трона, как всегда, завалено едой и напитками со всех концов света. Гости величайшего из кошачьих дайменов денно и нощно приносят съестные дары в качестве добровольной платы за приют и лечение.

Когда я оказался здесь впервые, меня заботила лишь участь Карри, которая балансировала на грани смерти, и я не мог должным образом оценить красоту и величие этого места. Но сейчас я позволил Бальзамире перехватить мое дыхание…

Надо мной лишь центральная и далеко не самая большая часть лабиринта, скрытого под песчаными дюнами пустыни. Но даже эта часть внушает священный трепет. С четырех сторон на меня смотрят сверху вниз шеренги высоких каменных арок, уложенных друг на друга слоями этажей, которые растворяются где-то в вышине за потоками летучего песка. Песок слетается сюда со всех закоулков подземной крепости, закручивается над пирамидой титанической колонной, ее спирали, насколько мне известно, уносятся на поверхность пустыни, где песок разносится по округе в виде песчаных бурь, защищая это место от караванов, самолетов и прочих незваных гостей.

Я еще немного понаблюдал за нагромождениями арок, во многих из них мелькают далекие кошачьи фигурки, сверкают любопытные глаза…

Наконец, внимание снизошло до котенка.

Малыш, пошатываясь, растерянно крутит головой. Мои лапы ощутили легкую вибрацию плит, пирамида будто замурчала…

А затем я увидел, как что-то из горы подношений около трона (кажется, две сардельки и пучок редиса) рассыпалось на синие звездочки, и сгусток энергии тонкими змейками пополз по статуе, огибая ее витками, вверх. Покружив вокруг львиной головы, ленточки синего свечения направились к нам.

Энергия сплотилась вокруг котенка, будто рой мошек, и синие звездочки «впитались» в шерсть. Сияние угасло.

Зато малыш быстро преобразился. Его больше не качает, лапки держат твердо, хвостик торчит восклицательным знаком. Мех чистый, распушенный, словно только что отмыли с шампунем и высушили феном.

Котик, запрокинув мордочку, оглянулся на меня. В больших глазах, таких же синих, как энергия, что вернула к жизни, колышется блеск. Будто на речке в лучах рассвета.

– Мяу!

Я тронул лапой стрелочку его ушка. Вот теперь с голосом полный порядок!

Перед носом котенка промелькнули песочные бабочки. Это песок на плитах ожил от излишков целебной силы. Малыш тут же переключился на крошечных крылатых созданий, резво прыгает, пытается ловить, ничего, разумеется, не выходит, песок в форме бабочек легко проскальзывает меж когтей и шерстинок, но юный зверь пробует снова и снова, игривая натура пробудилась на полную мощь.

– Еще один найденыш? – услышал я сбоку мужской голос.

Ответил машинально:

– Да.

И лишь затем повернул голову.

Шерсть встала дыбом, мышцы на морде непроизвольно натянулись в оскале, я отпрыгнул в другую сторону.

Сфинкс!

– Эй-эй, без паники, приятель! – тут же заговорил лысый кот. – Я не из банды Леона!.. Терпеть его не могу. Из-за этого урода все шарахаются от сфинксов, как от прокаженных. А ведь мы очень ласковая порода, нам нужны внимание и общение! Да и не в том я состоянии, чтобы на кого-то бросаться, сам посмотри. Очень хочется верить, что Сехмет исправит то, что со мной сделали…

Я слегка расслабился.

Сфинкс и правда выглядит… не по-бойцовски.

Туловище стянуто каким-то нелепым тряпичным корсетом с цветочками, в такой уместно пеленать младенца, а не аристократичную кошачью особь.

– Извини, – говорю, – не принимай близко к сердцу, если я пока буду настороже. Ты не представляешь, сколько раз за последние сутки на меня покушались твои соплеменники. Леон на меня зуб точит.

Сфинкс покачал головой.

– Ох, надеюсь, однажды кто-нибудь приструнит этого бандита…

Челюсти подняли с плиты упакованную дольку пористого сыра, и лапы, хромая, поковыляли к каменному трону. Видимо, кот возник здесь совсем недавно, чуть позже меня. Я, кстати, на сей раз явился без подношения для Сехмет. Если не считать пушистый комочек озорства, что прыгает вокруг хромающего сфинкса…

Я вдруг вспомнил, что за нелепая одежда. Попона! Ее надевают в ветеринарных клиниках после кастрации и стерилизации.

– Попался!

Меня с боков схватили чьи-то лапы, но я почти не вздрогнул. Самый родной из женских голосов моментально выключил все защитные механизмы в психике. Я обернулся, на меня смотрят зеленые глаза, вокруг них, словно маска, рыжая шерсть, треугольник белизны переходит с мордочки на грудь.

– Думала, где его мыши носят, а он решил податься в волонтеры!

– Есть немного…

Карри опустила переднюю лапу мне на макушку.

– Знаешь, я тут подумала… Тебе не помешало бы обзавестись артефактами. Всякое бывает, а они могут выручить вдали от дайменов.

– Артефакты?

– Помнишь, я сделала тебе ошейник из ремешка для часов? Он должен был вернуть тебе человеческий облик через семь дней. Так и не пригодился. Не думала, что перемир тебя примет… Честно говоря, я бы предпочла, чтобы и другие артефакты тебе не пригодились, но… В общем, имей в виду, есть такие полезные штучки. Могут спасти от сфинксов или даже от Блики, если очень повезет.

– И где ими разжиться?

Нас отвлек радостный вопль со стороны трона. Это ликует сфинкс в попоне. Точнее, уже без оной, та превратилась в песок и рассыпалась. На боках расправились кожаные крылья, сфинкс хлопает ими, парит над плитами, выписывая восьмерки и сальто. Наконец, он приземлился, песок, скользя по полу, отпрыгнул кольцевой волной, крутившийся поблизости котенок чихнул. Спина крылатого кота изящно выгнулась, довольная морда рассматривает заднюю часть туловища.

Я понял причину радости. Меж задних лап снова болтается то, что недавно было отнято ветеринарами на операционном столе.

– О Сехмет! – воскликнул сфинкс, запрокинув голову к изваянию женщины-львицы, и продолжил: – Благодарю тебя! Ты самая лучшая из всех кошек, когда-либо топтавших эту планету! Отныне буду молиться за твой безмятежный сон каждый раз, когда буду засыпать сам! И каждый раз, когда буду дарить любовь кошечке!

Мы с Карри тихо засмеялись.

– А его хозяева не придут в шок, – спрашиваю Карри на ухо, – когда увидят, что их питомец снова, так сказать, во всеоружии?

– Видишь ли, с этого момента его, как ты выразился, оружие находится… э-э-э, в квантовой неопределенности.

– Ого! Какие умные слова ты знаешь, жуть… И что это значит?

– Ну, когда он резвится в перемире, как сейчас, бубенцы при нем. А когда будет возвращаться в хозяйское гнездышко, они будут исчезать.

– Ничего себе! То есть… они как бы есть… и как бы их нет…

– Ага, бубенцы Шредингера.

Мы опять засмеялись, после чего я озвучил свой вывод:

– Конечно, лучше, чем ничего, но все равно не позавидуешь.

– Вовсе нет, – говорит Карри, – наоборот удобно, можно жить сразу в двух состояниях. На воле необузданный альфа-самец с шилом в заднице, а дома спокойный, ленивый и толстый. Это не только любовных дел касается. Глянь, сколько здесь котов и кошек с фантастической внешностью! У кого крылья, у кого чешуя, у кого шерсть розовая… А на людях выглядят вполне заурядно. Тебя, кстати, тоже теперь касается.

Мои глаза округлились. Я хотел спросить, почему, но вопрос отпал, когда взгляд опустился на лапы.

Каменные.

Тело опять словно бы высечено из обломка скалы. Боевой режим. Хотя угрозы вокруг не наблюдается. Может, из-за того что меня напугал этот сфинкс? Я ведь совсем недавно был готов обороняться. Кто же знал, что это обычный домашний бедолага, пришедший вернуть мужское достоинство.

Я высказал недоумение вслух, на что Карри ответила:

– Это не боевой режим, а естественный. Таким твое тело хочет быть в перемире. Неуязвимым, неприступным, как крепость, вечно защищенным… Мы неосознанно желаем то, чего не хватало в прошлой жизни.

На какое-то мгновение я провалился в бездну памяти, в холодное и горькое время. Без отца, с гулящей матерью, для которой я лишь обуза и пустое место…

Мотнул головой.

Затем снова заглянул в глаза Карри.

– Так что ты говорила про артефакты?

Кошка улыбнулась.

– Пойдем. Отведу тебя на Пригоршню.

– Куда?

– Это здесь, в Бальзамире. Точнее, вон там.

Карри запрокинула мордочку, передняя лапа указала вверх, туда, где возвышаются арочные ярусы и кружатся летучие пески.

– Отсюда видно плохо. Короче говоря, там что-то вроде рынка. На Пригоршне собираются, чтобы поболтать, обсудить сплетни, а заодно разжиться артефактами.

Я кивнул, и мы с Карри совершили очередной совместный прыжок сквозь перемир.

Как оказалось, Пригоршня в полной мере оправдывает свое название. Колоссальных размеров каменная рука, обломанная у запястья, просела в толщу плит под тяжестью собственного веса. Ладонь площадью с квартиру, не считая изогнутых пальцев, что зависли над пустотой, словно утесы, и как будто сжимают невидимый шар. Под нами воздушно-песчаный океан и головокружительный вид на пирамиду.

На этом причудливом острове где-то дюжина перемирцев, коты и люди, некоторые общаются, некоторые сами по себе. Те, кто общаются, показывают друг другу всякие предметы: сувениры, аксессуары, головные уборы и прочее. Крутят в руках, примеряют, передают из рук в руки. Из лап в лапы. Нахваливают, торгуются…

Мы с Карри возникли на «подушечке» гигантского мизинца. Неподалеку, на безымянном, разлегся парень в светлом плаще с внешностью Гоголя. Кисти тасуют колоду карт.

– Привет, Пасьянс! – узнал я.

Парень покосился на меня с ленивым, но доброжелательным интересом.

– Мы знакомы?

Вопрос кольнул самолюбие. Неужели он меня не запомнил? Но я тут же осознал, в чем причина. Я ведь похож на каменную глыбу!

– Сейчас я выгляжу не так, как в прошлую нашу встречу, – объясняю я. – Недавно мы вместе отдыхали около трибун. Тогда я тоже был с Карри.

– А, новенький… Стиратель и целитель, два в одном! Тебя не узнать. Кажется, ты что-то не поделил с Леоном…

Я невольно скривился.

– Ох, ну его к псам!

Карри узнала вдалеке кого-то из своих знакомых, присоединилась к их компании, а я, перепрыгнув на безымянный палец Пригоршни, разговорился с Пасьянсом. Мы вспомнили нашу попойку, а потом слово за слово я признался, что почти ничего не знаю про артефакты. Скучавший до нашего с Карри появления Пасьянс охотно взялся меня просвещать.

– У каждого перемирца есть дар, – объясняет он. – Ты вот, например, целитель. А я чертовски удачлив. Настолько, что мне пришлось сделать особые карты, игральные кости, фишки и прочие артефакты, отменяющие мою удачу.

Мои уши встали торчком.

– Серьезно?

Вспомнилось, как этот странный парень с буддийским спокойствием пил зеленый чай, хотя запросто мог выбрать что покрепче. И все лишь потому, что так, видите ли, решили карты.

Пасьянс кивнул.

– Ты не представляешь, как скучно играть и вообще жить, когда постоянно везет… Впрочем, я отвлекся. Так вот, у каждого перемирца есть дар, но зачастую эти таланты проявляются лишь в дайменах. И поменять свой талант на чей-то, который сейчас нужнее, нельзя. Но… можно взять какую-то вещь и поселить в нее крупицу своего дара. А затем выпустить эту крупицу там, где удобно. Вернее, где НЕудобно. Например, в чужом даймене. А еще такую вещь можно…

– Обменять! – закончил я.

– Верно. Если бы ты умел делать артефакты, я бы с удовольствием купил у тебя один исцеляющий. А взамен дал бы вещицу, которая сделает тебя везунчиком.

– Заманчиво. А как вообще делаются артефакты?

– О, это процесс творческий! – оживился этот близнец Гоголя. – Единого рецепта нет. Это как писать роман или стихотворение. У каждого по-своему. Но всегда есть одно правило…

Его человеческая фигура вдруг рассыпалась градом игральных карт, они собрались в карточный домик, размером и формой напоминающий кота. А в следующее мгновение… передо мной стоит уже настоящий кот с пятнистым черно-белым окрасом! Серьга-монета, кулон в виде игральных костей, кожаное портмоне на ремешке сбоку.

– Вещь, которую хочешь сделать артефактом, нужно сначала сломать, – закончил мысль кот.

Очарованный метаморфозой, я не сразу вспомнил нить разговора.

– Сломать?

– Ну да. Надорвать, надрезать, поцарапать, разбить… Смотря что за вещь. В общем, «ранить». Затем вложить в эту «рану» свой дар, а потом как бы «зашить». Починить так, словно никогда не ломал.

Я задумался.

– Звучит как некий оккультный ритуал.

Пасьянс усмехнулся.

– Возможно, у кого-то так и есть. Но, в общем и целом, ничего зловещего. А впрочем… Что мы теоретизируем? Давай покажу!

Я не успел ни согласиться, ни отказаться.

Черно-белый кот снова превратился в вихрь карт, тот с диким шелестом закрутился вокруг моего гранитного тела, словно стая летучих мышей…

А затем на короткий миг карты сжались в плотный шар, спрятав меня в темноту!

Мы оказались на чьей-то кухне, старой, обшарпанной, верхом на холодильнике, который еще и подставка для микроволновки. За ней и прячемся. Я снова стал обычным котом с коричневой шерсткой, а у Пасьянса исчезли все вещи.

Кошачье нутро сразу сообщило, что надо вести себя тихо: мы не одни.

Двое, мужчина и женщина, сидят у окна за столом, играют в карты. Пахнет алкоголем и табачным дымом. Краска на оконной раме облупилась. Там, где ее нет вовсе, чернеет древесина. По ту сторону стекла пасмурно, завывает ветер, меж качающихся проводов проносятся листья, фантики, перья, прочий мусор… На подоконнике в обрезанной пластиковой бутылке с водой сияют три красные, как свежая кровь, гвоздики.

Парочка непринужденно болтает.

Женщина сидит, откинувшись на спинку стула, закинув ногу на ногу. Волосы стянуты в узел, с него свисают несколько непослушных локонов. Тлеющая между пальцами сигарета вьет в потолок сизую паутинку. Пепел просыпался с кончика на край сорочки, на розовое кружево трусиков и оголенное бедро, это отвлекло женщину от карт, она поспешила стряхнуть горячую пыль. Затем сделала затяжку, бычок сморщился и погас в консервной банке среди своих собратьев, на центр стола упала лицевой стороной карта, длинные ногти полезли в пачку за новой сигаретой.

Под чирк зажигалки мужчина сделал ответный ход. Плеснул из бутылки в стакан янтарный напиток. В зубах дымит сигара. Короткополая шляпа, старый пиджак на голое тело, волосатая грудь, брюки, тапки…

Вот так, по очереди, два карточных веера друг напротив друга роняют карты на середину стола, обрастают новыми из колоды. Не знаю, во что играют, но, судя по томной игривой беседе, приз в игре далеко не детский.

– Видишь карту? – шепнул мне на ухо Пасьянс.

– Какую?

– В углу стола. Мужик только что отложил из руки.

– Да, вижу…

Пасьянс вытянул переднюю лапу в сторону воркующей парочки. Люди не заметили, что карта сорвалась с края стола, пролетела через кухню к нам. Пасьянс поймал зубами, спрятался за микроволновкой, я тоже нырнул в ее тень с целиком.

Держа карту в челюстях, кот посмотрел на меня и качнул головой, покосившись себе на спину, мол, залезай.

Я исполнил и закрыл глаза.

В уши хлынул шум волн, а в нос – запах йода. Мы переместились на каменистый морской берег. В ясном небе колышут крыльями белые птицы с желто-красными клювами, сквозь грохот прибоя прорываются их крики. Массивные водяные языки вылизывают ковер острых камней, обволакивая пеной и водорослями.

Здесь дремлет рыбацкая хижина (судя по виду, заброшенная), ее окружает покосившийся забор. Больше никаких признаков цивилизации до самого горизонта.

Пасьянс принял человеческий облик.

– Это заготовка для артефакта, – говорит он, показывая мне карту червового валета, – но времени у нас мало.

Подошел к забору, карта уселась на одну из досок, в трещину. Пасьянс отступил ко мне, кулак вытащил из кармана плаща револьвер.

Наблюдаю за его действиями, сидя на высоком булыжнике.

– Что ты собираешься делать?

– Продемонстрировать свою удачу. Смотри внимательно!

Револьвер выбросил вбок барабан, Пасьянс показал шесть пустых ячеек. В одну из них вставил патрон. Барабан со щелчком закрылся, двойник Гоголя резким движением прокатил его по руке от плеча до запястья. Встал в позу дуэлянта, взвел курок, ствол поднялся прицелом на карту. Ветер гладит усы, треплет длинные волосы…

Бах!

В карте появилась дырка. Через нее виден кусочек неба.

– Ого! – воскликнул я.

Пасьянс усмехнулся.

– Это еще не «ого». «Ого» будет позже…

И не обманул.

Процедура повторяется снова и снова. Один патрон на шесть ячеек, случайная прокрутка, выстрел. На камнях блестят уже пять гильз, а на карте зияют пять отверстий. Я офигеваю от происходящего, но не верить собственным глазам не могу. Мадам Фортуна не просто поцеловала этого парня в губы. Она ему сделала то же, что женщина на кухне сделает мужику в шляпе, если проиграет партию.

Пасьянс вставляет патрон в барабан шестой раз…

– Стоп! – говорю. – А куда делась карта?!

Парень обернулся к забору.

– Только что была, я видел! – заверил я.

Револьвер вернулся в карман, Пасьянс опять лицом ко мне.

– Возвратилась на стол. Тот ловелас в полной уверенности, что карта лежит там, куда он ее положил. И вот он, наконец, про нее вспомнил. Перемир вернул ее на законное место. И самое главное, вернул в целости и сохранности! Нам тоже пора обратно.

По просьбе Пасьянса я отвел взгляд к воде, дав ему принять кошачье обличие, а затем мы прыгнули через перемир и вновь оказались на той самой кухне.

С первой попытки!

– Как ты это сделал?! – прошептал я.

– Я везучий, – ответил Пасьянс.

И не поспоришь.

На этот раз мы появились в темном квадратном желудке стенного шкафа. Здесь только несколько пакетиков со специями, пачка макарон и дохлый таракан в углу. Дверца приоткрыта, следим за флиртующей парочкой, игра сопровождается смехом, звяканьем стекла, шлепками карт о клеенку скатерти. За окном по-прежнему бесчинствует ветер.

– Нам снова нужно заполучить ту карту, – шепчет Пасьянс, – но теперь сделать нужно так, чтобы ее владелец смог объяснить пропажу. Иначе, сколько ни кради, она так и будет возвращаться в колоду.

– И как это провернуть?

Пасьянс помолчал, передняя лапа приподнялась на свет, проникающий меж дверцей и боковой стенкой шкафа.

– Ну, например, вот так.

Лапа шевельнулась, словно подтолкнула нечто вперед.

В тот же миг окно распахнулось наружу!

Карты сдуло из рук, со стола, понесло в серую пасть улицы, мужчина и женщина с воплями кинулись к окну, едва удалось спасти от падения пластиковую «вазу» с гвоздиками.

– Как ты это сделал? – спросил я.

– Когда поблизости карты, – отвечает Пасьянс, – я способен на всякие трюки. Карты – мои маленькие даймены.

Посредством неуклюжей суеты людей, под смех и веселую ругань створки рамы все-таки вернулись в закрытое положение. Подоконник усыпан королями, тузами, дамами, шестерками, но рев стихии вновь глухой, вновь по ту сторону.

Мужские и женские руки, наводя порядок, как бы нечаянно пересеклись, глаза встретились близко, на лицах застыли улыбки…

И вдруг эти двое набросились друг на друга, шляпа и пиджак испуганно отлетели на пол, ткань сорочки затрещала, бутылка вдребезги, женщина вцепилась в мужчину, как обезьяна в пальму, целует жадно, будто обгладывает череп, а кавалер, грохоча ногами и чавкая, уносит буйную добычу в другую комнату.

Оттуда расцвели ахи и стоны, под скрип кровати никто не заметил скрип дверцы стенного шкафа.

– Теперь им точно не до нас, – заверил Пасьянс.

Мы спикировали на пол, а через секунду наши упругие тушки очутились на столе. Лапы моего компаньона потоптались по картам, когти поддели одну, что лежит вверх «рубашкой».

– Вот она, – сказал Пасьянс.

– Откуда знаешь? – спросил я, но вскоре до меня дошло: – А, ну да, ты же везучий…

Черно-белый пятнистый кот риторически пожал плечами, если можно так выразиться, и улыбнулся, мол, ничего не попишешь.

Лапа перевернула карту. На лицевой стороне действительно червовый валет.

И никаких дырок от пуль.

– Когда они соберут колоду и не найдут этого валета, – говорит Пасьянс, – то решат, что он вылетел в окно. Ветер унес, нелепая случайность. Бывает… Идем. Больше тут делать нечего.

Из любовного гнездышка перемир увел опять к большой воде. Но уже не к берегу, а в самое сердце. То ли моря, то ли океана, не знаю.

Кругом до горизонта сплошь вода, а мы покачиваемся в старой лодке. На досках белые корки соли. Течей мы не обнаружили, но, несмотря на это, низ слегка подтоплен. Наверное, лодка дрейфует в бесконечности вод с незапамятных времен, и шторма успели раз двадцать перевернуть ее кверху дном и столько же раз перевернуть обратно.

Мы оба приняли человеческий облик.

Гардероб Пасьянса тот же: светлый плащ, брюки на подтяжках, ботинки. Рубашка с красными и зелеными полосками крест-накрест, такой узор можно видеть на «рубашках» игральных карт. А я – в спасательном жилете и каком-то комбинезоне. Видимо, тот факт, что под нами сокрушительная пропасть воды, давит на подсознание.

Сидим друг напротив друга.

Пасьянс ловко, точно фокусник, извлек из ширмы волос червового валета, крутит в пальцах.

– Теперь ты имеешь представление, как делаются артефакты, – говорит он. – Сперва я «ранил» эту карту. И не абы чем, а непосредственно своей фантастической удачей, чему ты был свидетелем. Тем самым я вложил удачу в карту. После чего при помощи людей «зашил» раны. И теперь этот валет хранит частичку моего везения.

Он протянул карту мне.

– Держи.

Я слегка растерялся.

– Но… мне нечего дать взамен.

– Будем считать, это аванс. Надеюсь, когда ты сделаешь свой первый артефакт, ты вспомнишь, кто стоял у истоков твоего обучения.

В усах притаилась хитрая, но благосклонная улыбка.

Я улыбнулся в ответ и принял подарок.

– Спасибо!

Глава 24. Больше, чем я

Мы вернулись на Пригоршню, но Карри я там не обнаружил. Перед тем как распрощаться с черно-белым котом, я еще раз поблагодарил за подарок и, блин, на автопилоте чуть не пожелал ему удачи! Правда, вовремя себя одернул. Это ведь как пожелать денег миллиардеру. Можно подумать, что издеваюсь.

Я решил еще немного побродить по Пригоршне, поглазеть на разномастную публику.

– Эй, камушек, – обратилась ко мне зеленая кошка, – ты домашний или сам по себе?

Шерсть ей заменяет короткая, как на лужайке, трава, узоры тела выложены мозаикой из мелких фиолетовых цветочков, хвост похож на стебель плюща, даже листья имеются, а вместо усов покачиваются колоски злаков.

– Сам, – ответил я.

– Эх, порой завидую вам, свободным, – мурчит кошка, обходя меня по кругу, – но если бы у тебя был хозяин, то он сказал бы «мой кот – моя крепость».

Столь витиеватая лесть навела на мысль о том, что последует далее. Нечто вроде «но даже такому коту не помешает надежный артефакт, у меня как раз найдется».

– Спасибо, – отвечаю с деликатной улыбкой, – но мне нечего предложить взамен.

– Ох, ну зачем так сразу, – говорит ходячая клумба с нежной укоризной, – я вовсе не собираюсь ничего навязывать. Разве что свое скромное общество.

Она встала напротив, зашептала мне на ухо:

– Кстати, меня зовут…

И исчезла.

Я покрутил головой. Травянистой кошки поблизости и впрямь нет. Как это понимать? Разновидность заигрывания с целью взбудоражить мое любопытство?

– Лаванда, – говорит рыжий кот, подходя ко мне, – ее зовут Лаванда.

– Куда она пропала? – спросил я.

– Вернулась домой. Не по своей воле, конечно. Хозяйка, наверное, ищет Лаванду по всей квартире, приспичило потискать, и перемиру ничего не остается, кроме как вернуть.

Кот уселся рядом, наждак языка важно прошелся по кончику передней лапы несколько раз, и рыжий продолжил:

– Домашние кошки наслаждаются свободой перемира, лишь когда хозяева спят или заняты делами. Увы, привычка людей видеть нас там, где они ожидают увидеть, имеет над нами власть. Ты недавно в Бальзамире, да? Еще насмотришься на такое, поверь, дело обычное. Болтаешь, болтаешь с кем-то, а он вдруг на полуслове – хоп! – испарился…

Мне вспомнился недавний разговор с Карри на пирамиде.

– Ну, есть мнение, что некоторым по душе такая двойная жизнь.

– Кому как, – заметил кот философски.

Прошелся перед моим носом, сел с другой стороны. Его отличает то, что шерсть вдоль хребта торчит игольчатым гребнем, словно ирокез, он тянется даже по хвосту.

– Кто-то просто убедил себя в том, – поясняет рыжий, – что его все устраивает, потому как выбора нет. По мне, возвращаться приятно лишь туда, куда возвращаться не заставляют.

– Тоже верно, – согласился я.

– Как твое имя?

– Риф.

– Тебе подходит. А я Ирвин. Имей в виду, Риф, если внимание каких-то людей станет для тебя слишком назойливым… эту проблему можно решить. На какое-то время. С помощью вот этих милых игрушек.

Хвост очертил в воздухе окружность, которая превратилась в зыбкий портал темноты. Оттуда по очереди выплыли три предмета: ножницы, беспроводные наушники и зеркальце. Вещи медленно закружились вокруг кота, как спутники вокруг планеты.

– И как они решат эту проблему? – поинтересовался я, затем предположил: – Сделают так, что люди про меня забудут?

– Нет, – отвечает рыжий, – они подсунут людям твою точную копию.

– Даже так! И сколько раз можно сделать такую подмену?

– Один. После использования артефакт исчезнет.

– Они одноразовые?

– Конечно! Все артефакты одноразовые, если ты не в курсе.

– Теперь в курсе.

– Вечные артефакты бывают, но сделать их настолько трудно, что, как правило, их берегут для себя. В продаже днем с огнем не сыщешь. Да и зачем продавать вечный артефакт, когда можно продавать бесконечно много одноразовых? Выгоды куда больше!

Я усмехнулся.

– У людей это называется «запланированное устаревание». Лампочки, чайники, телефоны… Никто не будет покупать все это, если оно не будет ломаться.

Летающие предметы вернулись в портал, и тот исчез.

– Правильно понимаешь, – сказал Ирвин.

– Так или иначе, – объясняю, – сейчас я не могу…

– Да, да, слышал, – перебивает рыжий кот, – ты не можешь ничего дать взамен. Но ведь это временно. Надеюсь, твой визит в Бальзамиру не последний.

– Я, знаешь ли, тоже на это надеюсь!

Мы слегка посмеялись.

– Видел здесь Карри? – спросил я. Затем уточнил: – Кошку, похожую на тебя, тоже рыжую, только с…

– Не продолжай, – мягко прерывает Ирвин, – знаю, о ком ты. Видел. Не соображу только, что она забыла на Пригоршне.

Я не стал признаваться, что она делала экскурсию мне, вместо этого сказал:

– Ну, разжиться артефактами, например.

– Шутишь? – усмехнулся кот. – Это же Карри! Наши услуги ей без надобности, она может сделать любой артефакт по щелчку пальцев.

Я чуть не поперхнулся песком, что влетел в отвисшую челюсть.

– Серьезно?!

Ирвин снова взял паузу на гигиену передней лапы. Наконец, продолжил:

– Ей доступен второй слой перемира, а там, говорят, можно творить вообще что угодно… Карри запросто могла бы наводнить Пригоршню своими артефактами, и наши оказались бы не нужны. Другое дело, что ей это неинтересно.

Все настойчивее преследует чувство, что окружающие знают о Карри больше, чем я. Неуютное чувство. С другой стороны, я ведь сам никогда ее не расспрашивал. То какие-то приключения затянут по уши, то просто любовался ею. А большего и не надо…

Но смутило вот еще что. Если Карри может запросто сделать любой артефакт, почему не сделает для меня? Зачем привела сюда? Все равно не могу пока ничего обменять… Хотя теперь есть карта удачи. Забыл спросить у Пасьянса, как ей пользоваться. Но в любом случае Карри не спешит осыпать меня артефактами. Лишь показала, где и как раздобыть. С одной стороны, есть в этом что-то обидное, с другой… может, не хочет, чтобы я во всем полагался на нее? Хочет, чтобы я был самостоятельным? Не знаю…

Мне захотелось оказаться рядом с ней.

Я поблагодарил Ирвина за беседу, пожелал выгодных сделок, взгляд напоследок охватил гигантскую каменную ладонь вокруг, и мое намерение увидеть Карри открыло путь в перемир.

И тот исполнил мое желание.

Даже сверх того.

Я не просто увидел Карри, которая вернулась в облик человека. Я увидел ее в самом чарующем наряде из всех, что были на ней до этого. Она сидит на здоровенном каменном обломке лестницы, свесив ноги, в платье… из песка!

Сижу рядышком, на той же ступеньке, и смотрю на это волшебство…

Песок течет вдоль кожи ручейками, как в песочных часах, обволакивает верхнюю часть тела, а внизу рассеивается облаком, его клубы вращаются вокруг ног, прячут их в полупрозрачную живую вуаль. У запястий, шеи и зоны декольте песок также рассеивается, создавая впечатление воротника и пышных рукавов. Некоторые песчинки мерцают оранжевым светом, словно искры от костра, отчего девичья фигура в платье похожа на созвездие из миллионов звезд.

На лбу Карри – диадема, в середине горит оранжевый кристалл, почти точная копия тех, что вмурованы в плиты по всей Бальзамире, только чуть меньше. А еще в такие же мерцающие рыжие кристаллы превратились ногти. На руках и на босых ножках. За такой «маникюр» с «педикюром» любая модница душу бы дьяволу отдала!

Карри, наконец, меня заметила.

– Котик нагулялся, – прошептала тягуче и ласково.

Рука плавно взлетела ко мне, и вслед за кристаллами ногтей в воздухе рисуются пять изогнутых лент оранжевого света. Их концы быстро гаснут, но ладошка гладит мою спину, ногти оставляют надо мной новые сияющие полосы. Верчу головой, наблюдая за их танцем в дуэте с клубочками песка, и внутри просыпается игровой инстинкт, так и хочется подергать эту волшебную мишуру, словно бантик на ниточке.

Чувствую себя самым счастливым котом на планете!

Единственное, что смущает, – народ вокруг. Конечно, питаю симпатию к перемирцам, но в такой момент, когда Карри особенно прекрасна, хочется остаться с ней наедине.

Однако именно сейчас она является частью толпы, которая окружила пересохший фонтан. Коты и кошки, мужчины и женщины… Все держатся от фонтана на расстоянии. Дистанцию хранят и меж собой, сбиваясь в мелкие группки по двое-трое-четверо. Поэтому «толпа» сильно разрежена, больше подходит слово «собрание». Мы все в каком-то безымянном закоулке песчаного лабиринта, одном из сотен или даже тысяч…

Фонтан облеплен кошачьими силуэтами.

Парапет широкого бассейна заняли стражи Бальзамиры. В количестве семи штук. По крайней мере, смею думать, что это они. На некоторых я разглядел символ – крест с петлей. Среди них узнал белоснежную пышногривую фигуру Альхора, а на центральном столбе восседает над всеми, словно судья, Вуркис – дух Бальзамиры. Цепь его хвоста колышется, позвякивая колечками, на ременных шипах яркие отсветы, кроваво-красный знак стража на черной маске виден отчетливо даже издалека.

А под ним, в бассейне, на горке песка…

– Да чтоб тебя! – выругался я тихо.

Леон, собственной персоной.

В окружении, кажется, пяти сфинксов-телохранителей.

Там идет какое-то громогласное обсуждение. Я был увлечен Карри, а затем ошарашен тем, что Леон здесь, поэтому смысл слов начал улавливать не сразу.

– …не в восторге, и все же я считаю, – говорит стражница, – что изгнание Леона из Бальзамиры за проступки его сфинксов поведет за собой… недобрые последствия. Каждый кошачий сам по себе и за деяния остальных не отвечает. Так заведено испокон веков, и этот принцип должно чтить.

– «Его сфинксов», – процитировал другой страж. После чего заговорил: – Люция, даже твоя собственная формулировка «его сфинксов» ясно дает понять, что эти сфинксы уже не сами по себе.

– Не цепляйся к словам, Винил, – говорит Леон в свойственной ему елейной манере. – Я говорю «мои ребята», чтобы не говорить «ребята, которые солидарны со мной во мнении». Так просто короче. Все, что делают мои ребята, они делают по своей воле. Вот ты, Гарпун…

Черные линзы очков повернулись к одному из сфинксов.

– Скажи, я тебя к чему-то принуждал? – задал вопрос Леон.

– Нет, босс! Я делаю то, что хочется!

– А почему ты называешь меня боссом?

– Потому что мне так хочется!

Леон по-человечьи развел в стороны передние лапы, оглядев стражей.

– Вот видите!

Затем посмотрел на другую лысую фигурку рядом с собой.

– А ты, Барбара? Ты действуешь по своей инициативе?

– Конечно!

Главарь сфинксов чуть обернулся.

– Арнольд, Грация? Я вам когда-нибудь приказывал?

– Нет, шеф, – ответил мужской голос.

– Только просили, – добавил женский.

Леон обратился к сфинксу, который позади всех.

– А ты, э-э-э… извини, не помню имя…

– Все путем, мастер! – отвечает, судя по голосу, совсем еще юнец. – У меня его нет. У меня вообще ничего не было, пока вы меня не нашли! Я за вас любого на куски порву, мастер!

Леон запрыгнул на один из выступов фонтанного столба, развернулся к публике и вновь уселся. Вуркис, дух Бальзамиры, по-прежнему над ним, но теперь лидер сфинксов выше всех, кто на парапете бассейна и внутри него.

– Это еще вопрос, – говорит он, – у кого свобода выбора меньше. У моих ребят или… у вас, стражей? Если закон Бальзамиры нарушит, скажем, ваш друг или родич, вы поставите ему клеймо, потому что искренне этого хотите? Не-е-ет, потому что закон вынуждает!

– Да, мы служим закону, – говорит Альхор, – но по собственной воле!

– Вот и мои ребятки служат мне на сугубо добровольных началах. Никто не запрещает им в любой момент развернуться и уйти в закат. Но пока что они со мной. Ими движет желание отплатить мне за добро, которое я для них сделал.

Со стороны стражей и в толпе одна за другой загораются реплики:

– Ты манипулятор, Леон!

– В любом законе можно найти лазейки…

– Можешь обойти закон, но те, кто его стерегут, все прекрасно видят. Ты собрал вокруг себя стаю и возглавил ее.

– Твое место среди собак!

Коты и кошки продолжают спорить. Мнения разделились на два лагеря. Одни считают, что сфинксы в обители Сехмет обнаглели до крайней степени, и их вожака пора заклеймить и вышвырнуть из Бальзамиры, несмотря на то что сам Леон закон не преступает. Другие опасаются, что такой прецедент повлечет за собой смуту в кошачьем мире, ибо будет нарушен главный его постулат – кот за кота не в ответе. Если стражи это сделают, то перестанут быть теми, кто охраняет закон. И превратятся в тех, кто его устанавливает. Проще говоря, захватят власть. Сами станут Леонами.

Гляжу на все это, слушаю, и меня одолевают темные чувства. Мало того что после некоторых событий в одном арабском городе у меня не самые приятные ассоциации с фонтанами… так еще и Леон торчит здесь как ни в чем не бывало. В то время как его сфинксы гоняются за мной по всему свету, продыху от них нет! Если бы не Карри, меня бы давно сцапали. А тот, кто их натравил, преспокойно сидит сейчас передо мной, ведет философские беседы и делает вид, будто ничего не происходит! Порвать бы гада!

– О, а наш юный стиратель где-то здесь! – воскликнул Леон. – Чувствую на себе его взгляд! Ох, и сила его… с нашей последней встречи… ощутимо… выросла…

Леон начал задыхаться, лапы подкашиваются, он едва не сорвался со столба вниз, от плаща заструился дым.

О нет!

Я поспешил отвести глаза и зажмуриться.

За миг до этого успел заметить, как два сфинкса из свиты Леона прыгнули к нему на столб, уберечь от падения, а трое других хищно напряглись, зашипели, головы и хвосты начали вертеться, не понимая, откуда пришла опасность. Я и сейчас слышу, как шипят, готовы вступить в схватку, защитить босса…

Что же я наделал?!

Конечно, не хотел так поступать, по крайней мере – сознательно. Но стражи могут расценить как нападение. Более того, признать такой случай нападением они обязаны. При стольких-то свидетелях! Я только что, будучи в священном месте, где всякое насилие – табу, на глазах широкой аудитории чуть не сжег другого кота.

И теперь меня заклеймят!

Даймен, который я успел полюбить, главный приют всех кошачьих… будет закрыт для меня навсегда!

– …там стиратель…

– Стиратель!

– Где стиратель?

– Как такое возможно?!

– …вдруг он и нас тоже…

Сижу, стиснув веки, и хочется провалиться в перемир. Но если сейчас сбегу вот так, трусливо, без объяснений, то тем самым признаю вину. Лишь это и удерживает меня, заставляет терпеть шепот и возгласы, жалящие со всех сторон сквозь каменную кожу.

Я ощутил на себе две теплые ладони. Одна обняла сбоку, вторая легла на макушку.

«Тш-ш-ш-ш», – закрадывается в уши баюканье.

Напряжение в мышцах начало стремительно уходить, ладони, словно насосы, выкачивают энергетический яд, оставляя успокоение. Вдохи и выдохи становятся глубже, свободнее…

В какой-то момент я, наконец, решился открыть глаза, поднял голову.

И замер.

Сбоку от меня в паре сантиметров застыла черная кожа намордника, обрамленная заклепками и толстыми швами. С ее поверхности на меня плотоядно взирает багровый крест с петлей. Из глазниц же смотрит не угроза, а… ледяная вечность. Беспристрастная, равнодушная. Как погодное явление, как стихийное бедствие. И мне слышно, как эта стихия дышит. Громко, но в то же время спокойно, будто рокот морских волн. Нечто подобное я испытывал, когда был пленником человека-ящера. Помню, он одной рукой держал за горло над полом мою тигриную (на тот момент) тушу, словно она ничего не весила, а из черных глаз смотрела холодная вечность…

Зазвенела сталь, краем зрения я заметил цепь, что, извиваясь, вздымается над маской, ее конец направляется в мою сторону.

– Не надо, Вуркис, – сказала Карри.

Ее ладони по-прежнему в контакте со мной. А еще я чувствую, как по моей гранитной шкуре скользит живой песок платья. Его ручейки окутывают меня тонкой пленкой, создавая зыбкий, но все же явственный барьер между мной и Вуркисом. Намекая последнему, что я под крылом у одной из самых могущественных чародеек.

– Стражи! – воскликнул Леон охрипшим голосом.

Сфинксы помогли ему слезть со столба, подпирают вождя с боков, пуговицы плаща расстегнуты, очки перекосило.

– Меня атаковали в обители Сехмет, – продолжает Леон с азартом, – прямо на ваших глазах! Где же ваше правосудие?!

Очень скоро стражи покинули фонтан, взяли в кольцо обломок лестницы, где сидим мы с Карри. Альхор отрастил белые, как у ангела, крылья, силуэт покачивается над нами в воздухе, пернатые полотна мышц обдают ритмичными хлопками и порывами ветра.

Не сводя с меня взгляд, Вуркис поднял переднюю лапу, когти стали наливаться светом, как наливается металл, обжигаемый в кузнечном горне. Точно так же когти сияли, когда дух Бальзамиры ставил на затылках провинившихся сфинксов метку изгнанника.

Глава 25. Инцидент исчерпан

– Погоди, Вуркис, – сказал Альхор.

Он приземлился рядом с нами на верхнюю ступеньку.

Кот в маске опустил лапу с горячими когтями, каждая его шерстинка замерла на какое-то время, словно в раздумье… Наконец, дух Бальзамиры развернулся, пришли в движение ремни и шипы на туловище, заблестели выпирающие стальные звенья позвоночника, цепь хвоста со звоном заскользила по каменной глади.

Отошедшего Вуркиса заменил большой белый кот. Крылья улеглись вдоль спины, песчаный ветер колышет облако гривы, голубые глаза смотрят на меня сверху. Под этим серьезным взглядом тоже не по себе, я будто бы голый в лучах рентгена, но это лучше, чем взгляд ледяной вечности…

– Чувствую твое раскаяние, брат, – говорит Альхор. – Это один из моих талантов, знать, что чувствуют другие. Он помогает выносить справедливые решения. Но одного раскаяния мало. Я должен знать, какая причина толкнула тебя на столь опрометчивый шаг.

Глядя Альхору в глаза, я покачал головой.

– Я не собирался причинять Леону вред! Просто разозлился… До этого случая я понятия не имел, что моя злость способна… на такое.

– Да что ты говоришь! – воскликнул Леон с иронией.

Он неловко, но без посторонней помощи запрыгнул на парапет бассейна. Выглядит потрепанным, однако харизму не растерял. Два сфинкса держатся по обе стороны рядышком, как санитары, подпереть, если босс пошатнется. Остальные следуют позади.

– А не твоя ли злость, – продолжает главарь сфинксов, – искалечила моих ребят на крыше твоего даймена?

– Они напали на меня!

– Но я-то сейчас не нападал!

– Альхор, позволь вмешаться, – спокойно обратилась к белому стражу Карри.

Тот поднял на нее взор, после чего кивнул.

– Говори, сестра.

Карри легко и нежно подхватила меня на руки, я ощутил под собой тепло девичьих коленей, живой песок платья закружился вокруг моего тела плотнее, щекочущий массаж пробирает до мурашек, я даже на мгновение отвлекся от скверного недоразумения, в которое только что влип. Как все-таки здорово, что каменная шкура, будучи невосприимчивой к боли, пропускает внутрь приятные ощущения!

– Леон объявил на Рифа настоящую охоту, – заговорила Карри. – Последние несколько дней мы провели вместе, посетили кучу мест, но где бы перемир нас ни прятал, всюду преследовали сфинксы и пытались изловить моего друга. Мне-то хлопот не доставляли, а Рифу пришлось учиться отражать их нападки. Он молодец, и все же это испытание для нервов. Вот они и не выдержали, когда он увидел того, кто устроил ему такую нервотрепку. Но Риф и правда не знал, к чему приведет его гнев. Если бы знал, уверена, он бы себя сдержал. Ему очень хорошо в Бальзамире, и он бы ни за что не стал лишать себя права возвращаться сюда снова и снова.

Смотрю на Карри с благодарностью. Кристалл в диадеме сияет ярче, ладони не перестают поглаживать мою спину. Горящие не менее ярко опалы ногтей рождают в пространстве оранжевые ленты света. Карри покосилась на меня, губы тронула заботливая улыбка. Непробиваемое чувство защищенности и покоя обволокло мне сердце. Наверное, это ощущает младенец в утробе матери…

– Леон, – услышал я голос Альхора, и голова невольно повернулась к нему.

Тот, глядя на вожака сфинксов, задал вопрос:

– Ты действительно охотишься на Рифа?

– Парень все не так понял, – отвечает Леон тоном актера, дающего интервью толпе поклонников, – я лишь хотел пригласить его в гости на дружескую беседу, мои ребятки пытались передать приглашение, а парень почему-то шипел, убегал, кидался в драку… Но я зла не держу, все мы не без причуд.

Альхор вновь спустил свое внимание на меня.

– Брат, скажи, почему Леон тебя преследует?

Прежде чем ответить, я не мог не скрестить шпаги взглядов с виновником моих бед. Тот наклонил голову вперед, из-за круглых черных стекол всплыли глаза, Леон смотрит исподлобья, хвост медленно, как водоросль, извивается…

– Потому что я сбежал из его даймена.

Толпу всколыхнул возбужденный шепот, брови Альхора приподнялись, затем плавно вернули прежнее положение, под ними блестит отрешенная задумчивость. Отовсюду посыпалось:

– Ты был в даймене этого подонка?!

– С ума сойти…

– И что там?

– Ты хорошо запомнил то место?

– Отведи нас туда!

– Загляни на Пригоршню, Риф! Обеспечу крутыми артефактами… за кое-какие сведения.

На меня вдруг снизошло, каким оружием против Леона и всей его банды я владел все это время. Врагов, как я погляжу, он успел нажить немало. Народ все никак не успокоится, порция секрета, что я впрыснул в массы, циркулирует, словно ток, по кольцу слушателей, прыгает по языкам и ушам, обсуждение разогревает атмосферу…

Леон, надо отдать должное, принял удар стоически. Сидит, челюсть приподнята, углы воротника торчат, как колючки, черные монетки линз в оправе отсвечивают надменностью.

А вот его гвардия, словно зеркало, отражает тайное настроение предводителя. Сфинксы места себе не находят, бродят вокруг Леона, хищно сгорбившись, скалят зубы, стреляют в толпу злыми взглядами… Один даже развернулся к публике задом, пометил территорию. Такое чувство, будто словесное перетирание вброшенной мной новости причиняет им физическую боль.

Такой поворот событий придал мне уверенность.

Я встал, передние лапы забрались на Карри поближе к лицу, мой нос оказался напротив ее губ.

– Карри, ты больше никому не рассказывала про логово Леона? – спросил я тихо.

Рыжая принцесса с улыбкой покачала головой.

– Нет, – ответила так же тихо.

Я кивнул.

– Отлично.

Затем развернулся к Леону.

– Послушай, Леон! – начал громко.

Разговоры сразу умолкли, сфинксы, как по команде, повернули головы ко мне, я продолжил:

– Я мог бы разоблачить твой даймен уже давно. И неплохо на этом нажиться. Тем не менее, о нем пока никто не знает, кроме меня и Карри. Даю слово, здесь, при множестве свидетелей, что это знание останется только с нами… если ты прекратишь преследовать нас обоих.

Означенное мною «множество» ожило возгласами разочарования:

– Э-э-эй!

– Не надо, Риф!

– Этот лысый сукин сын тебя обманет!

– Парень, подумай! С моими артефактами Леон и его черти к тебе близко не подойдут!

Они кричат что-то еще, но я не слушаю.

Смотрю на главаря сфинксов.

– Что скажешь, Леон?

Тот отвечать не торопится. Настолько, что голоса вокруг успели смолкнуть в ожидании…

Наконец, неподвижная фигура в плаще и очках шевельнулась. Передняя лапа поднялась к морде, Леон пару раз деловито шаркнул языком перепончатый веер когтей.

После чего произнес:

– Будем считать, инцидент исчерпан.

И продолжил вылизывать лапу.

Его банда перестала агрессировать на окружающих, шаги лысых лап около предводителя теперь спокойные. Горбы осели, спины изогнулись в противоположную сторону, каждая линия осанки излучает высокомерие. Сфинксы перешептываются, тихий заговорщический смех и косые взгляды в мою сторону…

Кольцо наблюдателей вокруг меня, Карри, стражей и сфинксов бурлит репликами, похоже на гигантскую сковородку, стоило бросить мой с Леоном свежеслепленный, как котлета, договор, и он тут же заскворчал в горячем масле самых разных мнений.

Однако все начали замолкать, когда Альхор обратился ко мне:

– Риф, я рад, что вы с Леоном пришли к соглашению, но это не отменяет того, что в доме Сехмет тобой было совершено преступление.

Наступила тишина.

Я напрягся, готовясь услышать приговор. Ладошки Карри обняли меня крепче.

– Понимаю, ты этого не хотел, – продолжает Альхор, – но мы, стражи, не можем притвориться, будто ничего не было. Нарушение закона должно иметь последствия для нарушителя, иначе Бальзамира перестанет быть безопасным местом. Тем более, ты – стиратель, тебе доступна сила, способная причинить большие разрушения и несчастья, если не держать ее в узде.

Добавил тише, словно для себя самого:

– Удивительно, конечно, что перемир тебя впустил. От стирателей он обычно прячется, как мышь от кота… Как же так вышло, брат?

Я ответил тоже негромко:

– Наверное, я очень сильно хотел последовать за Карри. Так сильно, что перемир услышал.

Меня прижали к теплой девичьей груди с такой нежностью, что захотелось рассыпаться песком, влиться в потоки песчаного платья, скользить по коже, пропитываясь теплом, тереться каждой песчинкой об изгибы прекрасного тела…

Альхор слегка улыбнулся.

Что-то в этой улыбке неоднозначное. Не пойму, что она таит в себе, радость или печаль.

А затем белый страж вновь заговорил так, чтобы могли слышать все:

– Итак, Риф! Я считаю, ты заслуживаешь шанс. Бальзамира остается для тебя открытой. Но поскольку за тебя вступилась Карри… Если нарушишь закон священной обители еще раз – изгнан будешь не только ты, но и твоя заступница! Помни об этом, когда гнев снова попытается затуманить твой разум. Надеюсь, это поможет его сдержать.

Альхор окинул взглядом котов и кошек, отмеченных крестом с петлей, что собрались вокруг нашего обломка лестницы.

– Что скажете, братья и сестры?

– Поддерживаю!

– Согласна.

– Неплохой компромисс. Присоединяюсь.

Один за другим стражи голосуют за предложенное белым котом решение. Цепочку согласий молчаливым кивком замкнул Вуркис.

Я виновато посмотрел на Карри.

– Все хорошо, котик, – шепнула она.

Улыбнулась, погладила по голове.

В мои уши вторгся смех сфинксов. Противный такой смех, как у гиен из мультика про Короля Льва. Опять места себе не находят, только на сей раз от распирающего их тощие лысые тушки злорадства.

Леон сияет победоносно, как статуя императора, только что воздвигнутая в захваченном вражеском городе.

– Знаешь, Риф, – говорит в своем фирменном сахарном стиле, – в знак того, что я не сержусь на тебя, могу дать пару-тройку советов о том, как обуздать ярость…

– Кстати, Леон, – прервал Альхор, крыло раскрылось, острые и блестящие, как ножи, перья ткнули в сторону того, к кому он обратился, – тебя это тоже касается!

Сфинксы замерли.

Довольство с морд быстро исчезает…

– Что это значит? – спросил их главарь.

– Это значит, – взял слово другой страж, кажется, Леон назвал его Винилом, – что если хоть кто-то из так называемых «твоих ребят» пальцем или когтем тронет кого-то из гостей Бальзамиры, не спросив его мнения на сей счет… Вуркис с удовольствием украсит твой затылок симпатичной татуировкой.

Я не смог отказать себе в маленькой слабости позлорадствовать в ответ. Мысленно, совсем чуть-чуть. А то мало ли, опять подожгу…

Альхор вновь объявил голосование. Вот тут стражи пришли к единству не сразу. Возникла дискуссия, главным образом, из-за того, что Леон снабжает Пригоршню блаженью. Многих она лечит от бессонницы, плохого настроения, дарит чудесные сны.

В итоге все же пришли к тому, что хулиганства сфинксов на территории Бальзамиры должны иметь такие же последствия для их хозяина. В следующий раз.

А пока Леон – все еще полноправный гость в доме Сехмет.

Только теперь ему придется вести среди подчиненных воспитательную работу. Или вовсе запретить им посещать Бальзамиру без его личного сопровождения. Не может же он двадцать четыре часа в сутки следить за каждым, кто ему служит. А сколько хвостов в его армии, представить не рискну…

Удивительное дело, но постепенно, слово за слово, обстановка начала разряжаться. Исчезло некое поле, державшее кольцо наблюдателей отдельно от центра, толпа становится более-менее однородной, многие ходят свободно, болтают о всякой всячине, то и дело вспыхивают очаги смеха вокруг какой-нибудь шутки. Стражи, оставаясь в поле зрения друг друга, слегка разбрелись, отдыхают, говорят о чем-то с остальными перемирцами. Даже сфинксы стали вполне приличными, компанейскими, хотя по-прежнему держатся особняком, рядом с боссом, но теперь высокомерие будто бы не всерьез. Я и сам с облегчением ощущаю, как пережитый мною только что стресс выветривается…

Леон абсолютно в своей тарелке, довольный, расслабленный, словно не его недавно судили, а он раздавал оплеухи стражам.

– Вот сделали из меня и моих ребят какое-то всеперемирное зло…

– До Блики тебе далеко, успокойся, – поддел кто-то из стражей.

Все немного посмеялись, Леон тоже отсыпал скупую горсть смешков.

– Что верно, то верно…

Сказал негромко, будто себе.

Затем поднял голову, продолжил для всех:

– А ведь я пришел с любопытными вестями! Но мне сразу же устроили судилище, и я отвлекся… А я лишь хотел сообщить, что…

Он замялся. Наверное, подбирает слова.

– В общем… крысы.

После нескольких секунд затишья кто-то из собравшихся подал голос:

– А что не так с крысами?

Леон взобрался на верхушку пересохшего фонтана, черные стекла очков сверкнули пару раз, обозревая публику в одну, затем в другую сторону.

– Ну же, народ! Кто-то должен был заметить, не один же я такой умный!

Все начали тихо переговариваться…

– А ведь он прав.

– Крысы и впрямь странно себя ведут…

– Да-да, я тоже видела!

Один за другим находятся коты и кошки, согласные с Леоном. Но тех, кто понятия не имеет, о чем речь, все еще большинство. Я из его числа.

– Леон действительно прав, – прошептала вдруг Карри.

Любуясь танцем рыжих локонов на ветру и мерцанием камня в диадеме, я изрек:

– Кажется, что-то здесь прошло мимо меня… Что за история с крысами?

Карри сменила сидячую позу на лежачую. Песок платья услужливо нырнул под живот, теперь там не острые углы лестницы, а подушка песчаного роя, локти легли на верхнюю ступень, словно на перила балкона. Я с комфортом устроился на лопатке, моя челюсть опустилась Карри на плечо, усы щекочут нежное, как лепесток, ухо, по этим струнам в меня текут вибрации ее тела: дыхание, стук сердца…

– Пока мы с тобой коротали время, удирая от сфинксов, – говорит Карри, – я на минутку заскочила в один из своих дайменов. Ты там не был, но… В общем, это серверная комната в крупном торговом центре. Темное закрытое помещение с компьютерами, людей почти не бывает, только если какой-то сбой. А кого-то из перемира я там вообще никогда не встречала. Потому, собственно, и полюбила туда возвращаться. Место, где можно побыть наедине с собой… Хотя нет, вру, Блика меня там ловила. Но от Блики не спрячешься, она не в счет… Так вот, а на этот раз я обнаружила там крыс!

– Ого! Я так понимаю, не тех, что роются в помойках…

– Какое там! В своем даймене каждую щель знаю, стены крепкие, обычные крысы не проникли бы… Конечно же, пришли из перемира. Штук пять или шесть, не помню. Меня не заметили, были увлечены тем, что грызли провода одного из серверов. Пугать их я не спешила, хотелось понаблюдать. Действовали слаженно и… с какой-то целью. Будто знали, что и где грызть. Иногда нажимали кнопки, переключали тумблеры, вертели в лапках какие-то микросхемы… А потом явились сфинксы, и крысы тут же улизнули в перемир. Ну, я малость вспылила, что не дали досмотреть, вышвырнула их из даймена! А потом и сама сменила обстановочку…

Карри умолкла.

К этому моменту перемирцы уже вовсю обмениваются наблюдениями со всех уголков света, и в каждом рассказе присутствуют крысы. Примечательно, что во фразах то и дело слышу словосочетание «мертвые глаза». Оно прилетает с разных сторон в той или иной форме, нет-нет, да кто-нибудь упомянет.

– Что такое «мертвые глаза»? – спросил я у Карри.

– Видеокамеры, – отвечает она, – главный бич всех детей перемира. От людских глаз прятаться легко, а вот камеры… На столбах, в зданиях, в телефонах, регистраторы на машинах… Мертвых глаз становится все больше.

Котел всеобщего обсуждения, тем временем, продолжает бурлить. Слова порхают над головами, как стрекозы и пчелы над лугом в жаркий день. Даже не успеваю следить, где чья речь.

– Крысы зачастили в наши даймены. Раньше такого не было.

– Да, раньше не видела крыс вообще, а теперь то и дело…

– Они ослепляют мертвые глаза!

– Верно. Ломают, обесточивают, крадут…

– Не только, в этом и соль! Так делал Черничный Легион, но все оказалось напрасно, вы же помните! Перемир отменял их усилия, мертвые глаза снова были как новенькие, на своих местах. А эти крысы действуют иначе!

– Черничный Легион работал слишком грубо. Люди не смогли бы найти здравое объяснение столь массовой порче и пропаже техники, вот перемир и возвращал все, как было.

Я спросил у Карри:

– Что еще за Черничный Легион?

– Была такая кошка по имени Черника, – отвечает она. – Еще на заре цифровизации, когда мертвые глаза начали захватывать даймены, Черника развернула против них настоящий Крестовый поход. К ней примкнули многие. Крушили видеокамеры, крали мобильные телефоны, все в таком духе… Иногда срабатывало, но в большинстве случаев – нет. Действовали чересчур нагло, в открытую и, как говорится, в промышленных масштабах. Перемиру приходилось заметать следы их бурной деятельности. Воли у Черники, конечно, как у Жанны Д’Арк, хватило повести за собой целый легион, а вот плана не было.

Карри добавила с усмешкой:

– Такие мы, женщины. Импульсивные, без царя в голове. «Как-нибудь получится!» – вся стратегия.

– А где теперь эта Черника? – спросил я.

Меня чуток качнуло, это Карри пожала плечами.

– Пропала без вести. Как именно, не знаю. Ходят слухи, к этому причастна Блика. Поговаривают также, что ее, быть может, затянуло в перешторм.

Я охнул.

Доводилось мне слышать про эту аномалию перемира, когда тебя вдруг начинает хаотично бросать по дайменам до тех пор, пока от тебя ничего не останется… Жуткая пакость, этот перешторм!

Страсти вокруг крысиного нашествия, тем временем, продолжают разгораться:

– Да уж, кто бы мог подумать, что дело Легиона возродят крысы!

– Они действуют куда грамотнее. Не просто ломают, воруют… Они переделывают! Сам видел, крысы откручивают болты, перебирают провода, копаются в схемах…

– И я видела! Крысу рядом с телефоном хозяина. Думала, хочет утащить или разбить, а оказалось, она что-то нажимала. По-моему, скачивала приложение…

– Да пусть развлекаются! Нам-то что? Если к нам претензий нет, на здоровье! Мертвоглазых станет меньше!

– К нам, может, и нет, – флегматично возражает очень толстый кот, – а вот к нашим хозяевам…

– Да, к хозяевам!

– Это правда…

– И я видел!

– Они что-то делают с людьми!

– Подмешивают в чай…

– В еду тоже!

Завихрилась новая воронка рассказов, гости Бальзамиры делятся наперебой, горячо соглашаются, подтверждают, а я только и успеваю вертеть ушами.

Из подслушанного выходит, что крысы занимаются не только выведением из строя аппаратуры слежения, но и чем-то травят людей. Хотя, быть может, слово «травят» – неподходящее, симптомов отравления и вообще какого-то вреда пока не замечено. Тем не менее, многие питомцы стали свидетелями того, как крысы добавляли что-то в чашки с напитками, в салаты и супы, обрабатывали чем-то столовые приборы, зубные щетки, губную помаду, цветы в вазах, сигаретные фильтры…

– Сегодня ночью зашла в спальню хозяев, – рассказывает белая кошка с черными крапинками, – и увидела крысу! Эдгар храпел, разинув рот, он всегда храпит, трактор пузатый… А Валери закинула руку ему на шею. И вот вижу, крыса сидит прямо на предплечье Валери, держится за бороду Эдрага и что-то капает ему в рот из пипетки… Я зашипела, прыгнула на одеяло, а крыса нырнула под волосы Валери и ушла в перемир.

И подобных историй я услышал столько, что голова кругом. Становится ясно: все эти случаи не являются совпадениями, а подчинены какой-то общей идее.

– Похоже, у крыс появился новый лидер, – говорит Альхор. – И он что-то замышляет.

– Причем сия грандиозная активность развернулась в течение буквально последних нескольких дней, – добавляет страж по имени Винил, – набирает обороты в геометрической прогрессии, еще неделю назад такого даже близко не наблюдалось.

– У крыс своя агломерация, закрытая, – рассуждает вслух стражница Люция, – как, впрочем, и у нас. Наши даймены почти не пересекаются, а те дикие крысы, на которых мы иногда охотимся, к ним отношения не имеют. Не вижу причин воевать, в перемире всем хватает места и ресурсов.

– А они с нами и не воюют, сестра, – говорит Альхор. – Им что-то нужно от мертвых глаз и от людей. Вернее, нужно тому, кто ими дирижирует.

Слово взял Леон:

– Не знаю, что ему нужно. Не знаю, как его зовут и откуда взялся. Но кое-что моим ребяткам выяснить удалось. Они, в отличие от вас, не просто смотрели, а действовали. По моей, э-э-э… просьбе. А я их попросил… ловить и допрашивать этих странных крыс. Те, кого удалось поймать, мало что знали, кроме деталей задания, которое им надлежало выполнить. То есть, они четко знали, что и как должны сделать, но их даже не посвятили в то, зачем все это! Представляете?! Они понятия не имеют, что за дрянь добавляют людям в пищу и воду. Не в курсе, для чего нужны те приложения, те микросхемы… И все же…

Леон задумался.

Сначала мне показалось, он просто нагнетает интригу, но чем дольше на него смотрю, тем сильнее склоняюсь к тому, что главарю сфинксов и впрямь трудно переварить то, что он собирается поведать.

– Из тех крупиц, что удалось выудить в допросах, – заговорил, наконец, Леон, – складывается то, что этими крысами руководит… кот.

Глава 26. Она здесь

Голоса стихли, несколько секунд все слушали только вой сквозняка и песочный шорох. Наконец, кто-то засмеялся, и постепенно смех подхватили другие.

– Бред!

– Да ты спятил, Леон!

– Чушь собачья…

– Кот командует крысами! Издеваешься?!

– Блажени своей перепил…

– Она ведь на него не действует.

– Теперь, видимо, действует!

Заполыхало свежее пламя споров, перемирцы гадают, может ли сказанное Леоном быть правдой или он это выдумал для привлечения внимания к своей самовлюбленной персоне. Кто-то даже в шутку высказал версию, что Леон – и есть новый крысиный король. Мол, сфинксов уже поработил, пора переходить на новый уровень.

Поглядываю на Карри.

Кажется, ей по душе то, что происходит перед ее глазами, слушает увлеченно, голова поворачивается от одного к другому, оранжевый камень серьги не перестает качаться.

А вот мне почему-то взгрустнулось…

Хотя нет, не почему-то. Все эти разговоры о крысах побудили вспомнить Ласта. Друга, научившего меня азбуке жизни в перемире. Наши с ним прыжки по чужим кухням и кладовым, беседы на крыше… Помню, там же мы и расстались, когда я принял решение пойти с Карри. Помню печальную улыбку на пухленькой крысиной мордочке, полную доброго напутствия. Интересно, как он сейчас? И где? Самое забавное, что ведь могу проверить в любой момент. Найти точно так же, как научился отыскивать Карри. Переместиться к нему хоть в эту же секунду! Но почему-то (вот теперь «почему-то» и впрямь имеет место быть) меня тяготит чувство, что нас разделяет какая-то пропасть. И понять природу этой пропасти не удается. Чем дольше пытаюсь, тем чувство становится более гнетущим.

Нет, к черту! Надо просто сделать это! Он же мой друг, в конце концов! Кроме того, Ласт может быть в курсе последних событий, связанных с крысами…

– Ты как будто не здесь, – услышал я ласковый шепот Карри, – давай сменим декорации…

В очередной раз я не успел толком осознать ее предложение, как она уже все провернула, и мы оказались в другом месте.

Вновь на пирамиде Сехмет.

– Мне показалось, ты заскучал, – сказала Карри, опуская меня на плато усеченной вершины.

– Нет, просто…

Я хотел признаться, что надо бы навестить Ласта, но меня отвлекли мягкие всполохи света вокруг.

Мы попали в момент, когда наплыв гостей к Сехмет особенно плотный. Коты и кошки появляются около нас из ниоткуда, рассеивая искры волшебной энергии, которая здесь может не прятаться от посторонних глаз, свободно проявлять себя во всей красе, разными цветами и формами. Кто-то приходит со съестными дарами, а кто-то – с перебитой лапой, вытекшим глазом и другими травмами.

Один черный кот с рыжими пятнами умудрился совместить первое со вторым. Задняя часть тела в плачевном состоянии, за ней по полу тянется широкий жирный мазок красного, кот ползет к статуе Сехмет исключительно на передних лапах. При этом ему как-то удается волочить в зубах здоровенный моток сосисок!

Я подбежал к нему.

– Святые коты, да кто ж тебя так…

Ухватил моток зубами за другой край, и мы потащили груз вместе. Наши взгляды встретились, он с немой благодарностью принял помощь, окровавленные челюсти выпустили ношу.

Он прохрипел:

– Не повезло… немножко…

И начал терять сознание.

Я тоже выпустил еду из зубов, два шага, и склонился над головой, что опустилась на древние, как смерть, камни. Смотрю в медленно закрывающиеся глаза, чувствую, как в моих нагревается жгучая влага. Даже сквозь мутную пленку не могу не замечать ужасное месиво, которым стали задние лапы и хвост несчастного кота. В груди трепещет, протестует… Так нельзя! Не должно такое твориться под этим небом!

Шерсть умирающего засверкала тысячами синих черточек, отражая свет, озаривший сверху. Я запрокинул голову. Над нами кружатся ленточки знакомой энергии.

Хвала Сехмет! Хозяйка этого места поделилась целебной магией!

Волокна синего света оплели тело кота, заботливая сила приподняла над плитами, ленточки чарующим танцем дорисовали заднюю половину, какой та была изначально, и растерзанная плоть начала чудесным образом подстраиваться под этот макет, возвращаться к прежней форме, что сопровождается обилием волшебного света, мелодичных звуков, запахом свежести, какая бывает после грозы…

И вот, я даже не успел как следует восхититься зрелищем, а все уже погасло, кот стоит на четырех лапах. Правда, глаза по-прежнему закрыты.

Я потормошил его.

– Эй, друг… Очнись! Героическая смерть отменяется.

Один глаз открылся.

Кот покосился им влево, вправо. Затем сфокусировался на мне. Хвост приподнят в вопросительном изгибе.

– Я еще жив?

Из меня выпорхнул смешок.

– Не «еще», а «уже»!

Кот открыл второй глаз, поморгал, осторожный взгляд по сторонам.

– А почему все смотрят?

Теперь огляделся и я.

Действительно…

Нет, не все. На пирамиде много кошачьих, которым тоже требуется помощь, им сейчас не до нас. Над ними сплетаются синие вихри света, его ручьи текут к раненым от статуи Сехмет.

Но те, кто лечением не занят, и впрямь собрались вокруг нас. Косятся с любопытством, шушукаются… Столь излишнее внимание меня смутило. За последнее время его и так уже избыток.

К нам подошла Карри. Из-за волн песчаной юбки кажется, что подплыла, будто призрак.

– Почему на нас глазеют? – спросил я, когда оказался в ее руках.

Она ответила, как всегда, с улыбкой:

– Все любят глазеть на чудеса.

– Ну… я, конечно, тоже засмотрелся, когда Сехмет чинила этого беднягу. Но этих чудес вон сколько!

Мой хвост обвел пылающий над пирамидой синий фейерверк, нуждающиеся коты продолжают получать целебную благодать.

– Его починила не Сехмет, – поправила Карри.

– То есть?! Я же своими глазами видел, как синяя энергия сгустилась над нами, а потом взялась за этого приятеля. Ты, кстати, как себя чувствуешь, парень?

– Лучше всех! – отозвался черный кот с рыжими пятнами.

Он, похоже, только сейчас осознал, что цел и невредим, вертится туда-сюда, разглядывая со счастливой мордой новенький зад.

– Все верно, – согласилась Карри. Но затем продолжила: – Вот только этот поток энергии вылетел не из статуи Сехмет. А из тебя, Риф.

– Как?!

Я уставился на Карри.

Та лишь, приподняв уголочек губ, пожала плечами.

Уши мои вновь прислушались к шепоту зевак:

– Целитель…

– Он целитель!

– Как наша Сехмет!

– Я слышал, он стиратель…

– Да ладно!

– Целитель и стиратель!

– Надо же…

К счастью, я был в центре внимания недолго. Пока принимал от спасенного кота череду благодарностей, мы разговорились, а соглядатаи начали разбредаться по своим кошачьим делам. Кто-то просто исчез в перемире. Кстати, моток сосисок, что мы бросили где-то тут, тоже исчез. Как поведала Карри, именно он превратился в энергию, которая затем прошла сквозь меня, став исцеляющей, после чего и вытащила кота с того света.

Зовут его Факел. Сказал, что попал под колеса электромобиля на заднем дворе какого-то ресторана.

– Двигатели у них бесшумные, среагировал поздно, – признался кот.

А еще спустя время мы повстречали на пирамиде крылатого сфинкса, которому Сехмет спасла его мужское имущество, и знакомую девушку в очках и с рюкзаком.

– Книжка! – воскликнул я.

– Привет, Риф! Привет, Карри!

Девушки обменялись поцелуями в щечку. Моей макушке достался почесунчик.

– Ты преобразился, – оценила Книжка каменную шкуру.

– А как ты меня узнала? – спросил я.

– Ну, а кто еще любит сидеть на руках у нашей рыжей легенды.

Мы трое рассмеялись.

Недалеко от нас расхаживает сфинкс, на боках улеглись кожаные крылья, по плитам скользят их кончики, между ними извивается змейка хвоста. За сфинксом семенит, как на привязи, полосатый котенок.

– Стефан сказал, – говорит Книжка, – что эта мелкая была с тобой, Риф.

Как я понял, Стефан – это имя крылатого сфинкса.

– Да, вытащил из колодца…

Девушка в очках засмеялась.

– Я назвала ее Кристи, а Стефан зовет Липучкой.

Мы с Карри подхватили ее веселье. Спрашивать, почему Липучка, не пришлось, и так видно. Маленькая кошечка ходит за сфинксом, как утенок за уткой. Стефан иногда замирает, оборачивает взгляд, и Кристи, она же Липучка, замирает тоже, смотрит, хлопая глазками с недоумением, мол, что я делаю не так… Затем сфинкс возобновляет шествие, и котенок тут же, как верный паж, трогается следом.

– Она и за мной так ходит, – хихикает Книжка.

Мы вчетвером – я, Карри, Книжка и Факел – со смехом наблюдаем, как Кристи преследует Стефана, на это незамысловатое, казалось бы, действо можно смотреть вечно, как на огонь, воду и звезды.

И вдруг рядом с Факелом возникла кошка, внешне очень похожая на него. Очевидно, только что вышла из перемира.

– Ах, вот ты где! – проворчала она.

Веселье Факела мгновенно сошло на «нет», он закатил глаза.

– Опять ты, Янка…

– Да, я! Решил от меня в Бальзамире спрятаться, значит!

– Он тебя нигде не спрячешься…

– Где сосиски, я тебя спрашиваю?! Добывали, значит, вместе, а ты решил в одно рыло сожрать? Не отнекивайся! В глаза смотри, когда с сестрой разговариваешь!

– Святые коты, лучше б меня та машина добила…

– Какая еще машина?! Опять сочиняешь! А ну иди сюда!..

Факел обреченно побрел прочь. Похожая на него кошка, продолжая ворчать, идет следом, преграждает дорогу, кот меняет направление, и так повторяется много раз, все это под скандальные реплики Янки и вздохи брата.

– Не повезло парню с сестрой, – говорит Карри с печальной улыбкой. – Но ничего не поделаешь. От сестры не спрячешься.

– Почему? – спросил я.

Карри пожала плечами.

– Родственница.

– И что? – не понял я. – От родственников тоже надо отдыхать. Порой даже больше, чем от всех прочих.

– А ты разве не в курсе? – удивилась Книжка.

– Не в курсе чего?

– В перемире кровные родственники всегда могут найти друг друга. С первой попытки. Брат и сестра, мать и сын, отец и дочь… Чем ближе кровная связь, тем проще. Как-то само получается. Не знаю, почему. Но так вот перемир устроен. Если вы родня, прятаться бесполезно, один другого найдет всегда, в любой точке планеты!

Я задумался.

Настроение слегка заволокло хмарью из памяти. Я вспомнил, как перемир сразу же доставил меня в дом Седого, когда я решил вызволить из его плена мать. Как выяснилось чуть позже, в спасении нужды не было… Но я и впрямь оказался рядом с матерью, в спальне Седого, с первого раза! Тогда думал, причина в везении. И в том, что я смог в деталях представить нужный маякорь. А именно – ремешок дедовых часов, из которых Карри сделала артефакт.

Теперь же получается, дело не в ремешке, не в удаче. А в том, что я захотел найти именно мать…

Голова встряхнулась, прогоняя морок прошлого.

Я побежал спасать Факела от сестры. Не знаю, с чего вдруг. Наверное, потому что натерпелся вот так же от мамаши. И потом, если уж вытащил парня из могилы, то не для того, чтобы сестрица вернула его туда градом упреков.

Как оказалось, Янка не столько ворчливая, сколько болтливая. Просто брат за всю жизнь так устал от ее трепа, что начал просто игнорировать. Сестра, конечно же, обиделась. Болтливость никуда не исчезла, Янке проще умереть, чем заткнуться, а вот характер поменялся не в лучшую сторону. Но стоило мне переключить ее внимание на себя, дать понять, что есть уши, готовые слушать, и Янка моментально сменила гнев на милость.

Постепенно наша маленькая компания слегка разрослась, мы стали болтать о всякой ерунде, шутить, показывать друг другу фокусы, играть с Липучкой, внутри коллектива забилось сердце дружеской вечеринки. Потоки синей энергии способствовали этой атмосфере, как светомузыка на дискотеке, но мы понимали, что на пирамиду приходят в первую очередь за помощью, и решили переместиться куда-нибудь, где беспечная радость будет более уместна.

Мы встали в круг, лапы и руки скрестились, ни дать ни взять – мушкетеры, один за всех, все за одного, и «звезда» наших тел, вспыхнув, ушла в перемир. Желание у каждого простое: оказаться в том уголке Бальзамиры, где сейчас очень весело.

И мы оказались.

Все еще Бальзамира: те же летучие пески, те же оранжевые кристаллы в плитах, барханы, руины… Очередной безымянный зал, но здесь царит настоящий праздник!

Играет задорная музыка на старинных инструментах, словно в таверне, ноздри трепещут от запаха горячительных напитков и специй, вездесущий песок кружится вперемешку со смехом, визгом, гомоном, пестрая толпа колышется словно цыганское платье на ветру, не меньше сотни кошачьих, некоторые в облике людей, но в основном перемирцы предпочитают развлекаться в компании лап и хвостов.

Мы угодили в эпицентр чудес, вокруг такая концентрация невероятного на единицу пространства, глаза разбегаются!

Большущий кот летает по воздуху, словно комета, а за ним этаким прицепом мчатся фрагменты местных развалин – куски стен, колонн, арок, лестниц, статуй… А верхом на этих обломках, радостно визжа, катаются другие кошаки. Летающий каменный «червь» выписывает по залу всевозможные петли, взмывает под потолок, пикирует вниз, как на американских горках.

В одном из углов цветет райский оазис. Травы, цветы, кустарники… Из замшелой стены бьет родник, вода искрится всеми оттенками радуги, а в сердцевине островка зелени – раскидистое дерево с алыми жилистыми плодами. Сок в жилках сияет ярким, но не жгущим глаза солнечным светом. Перемирцы лакомятся этими плодами, брызги сока разлетаются мерцающими огоньками, начинают парить, как светлячки, жить собственной жизнью…

Силу оазису дает, как я понял, кот, который разлегся у подножия древа. Он чем-то напоминает мумию, только вместо бинтов – тугие веревки лиан, а голову, спину и хвост украшает высокий гребень глянцевых тропических листьев, кот похож на оживший кусочек джунглей. В жилках гребневых листьев, а также в глазах экзотического зверя сияет тот же свет, что и в алых фруктах.

В другом углу – вагон поезда. Торчит прямо из стены. Окна большие, словно экраны домашних кинотеатров, в них горит свет, мелькают полупрозрачные фигуры девушек в синих формах. Улыбчивые призраки проводниц скользят по вагону, зыбкие иллюзорные руки удерживают вполне настоящие подносы с едой и напитками, посуда опускается на столики, за которыми перемирцы в человечьих обличиях ведут беседы, помахивая столовыми приборами, бокалами, салфетками. Люди выходят из вагона-ресторана, спрыгивают на песок уже на четыре лапы, другие коты и кошки, наоборот, запрыгивают на железные ступени, а в следующий миг подтягивают себя в дверной проем хваткой пальцев за поручни.

На крыше вагона восседает пушистая розовая кошка. Ну, а кто еще мог наколдовать такое? Только Черри!

Ее слегка заслоняет мольберт с холстом, кажется, кошка что-то рисует. Баночки с краской летают около нее, как луны вокруг планеты. Такая же парящая кисть макает в какую-нибудь из них кончик, и он танцует по квадрату полотна, повинуясь мановениям хвоста…

Святые коты, сколько же всего вокруг!

Вот одна веселая компания затеяла показ кошачьей моды, расхаживают друг перед другом в роскошных нарядах, причем одежда меняет очертания и цвет прямо на пушистых моделях.

А вон те хвостатые ребята соревнуются в магических трюках: кто-то рассеивает снопы золотых и красных искр в форме кленовых листьев, у кого-то серая шерсть превращается в дым, и я улавливаю запах копоти, кому-то удалось оживить плиту в кладке, та выбралась из пола каменной черепахой, катает на себе создателя…

Вон там играют в догонялки, один уменьшился, юркнул в щель, как муха, другой стал прозрачным, и догоняющий пролетел насквозь, третий пустил в глаза преследователю стайку солнечных зайчиков…

Мимо меня прошествовал блистающий металлический кот. Полтела закрыто слоями рыцарских лат, а там, где их нет, шевелятся в гармоничном танце шестеренки, пружинки, поршеньки и другие подвижные механические детали. По линии гребня колышутся огоньки, словно там выстроилась шеренга горящих зажигалок. На боках ряды коротких трубок, из них с шипением пульсирует пар. Такие же тугие струйки пышут из ноздрей. А в глазах светятся лампочки, я даже разглядел спираль вольфрамовой нити…

Вдали от нас танцуют старинный красивый танец мужчина и женщина. Только не совсем… люди. Не знаю, как им удалось, но приняли промежуточный облик между людьми и кошками. Размеры, сложение и одежда человеческие, она – в платье с просторной юбкой и в полупрозрачной маске, он – в тюрбане с пером, штанах и богатом узорчатом плаще, словно падишах. А вот головы кошачьи, на открытых участках тела густая шерсть, за спинами в ритме танца извиваются хвосты.

Средневековая музыка летает по залу вместе с инструментами, что ее играют. Скрипка, барабаны, контрабас, флейта, волынка, арфа… и куча всяких других, названия которых не знаю. Мелодичные штуковины играют сами, без музыкантов, кружатся над перемирцами, словно привидения, некоторые левитируют на месте, качаются поплавками вверх-вниз – как бы пританцовывают.

А правит оркестром кот, похожий на кузнечика. Шустро порхает среди инструментов на длинных прозрачных крыльях, шесть лап машут шестью дирижерскими палочками. Тело сверкает скорлупками, морда собрана из мелких блестящих пластинок, словно мозаика. Если бы не ее кошачьи контуры, и впрямь будто бы саранча-переросток. Есть даже антенны, торчат из кончиков ушей, наподобие кисточек рыси.

И все это – лишь капля в море!

Вокруг еще столько ярких и уникальных созданий, столько чудес, мое крошечное сознание не успевает пропускать через себя все, улавливать каждую деталь. Оно может лишь обалдевать от происходящего! Каждый развлекает себя и окружающих в меру своей фантазии. Гости, как пузыри в газировке, появляются и исчезают. Кто-то уходит в перемир, наверное, устал или притянут домой хозяином, а кто-то, наоборот, возникает из пустоты, сразу же растворяется в толпе, становясь частью праздника.

Так поступила и наша компания.

Мерцающие ногти Карри проворно чертят в воздухе разные фигурки: сердечки, птички, ромашки, звездочки… И пока линии оранжевого света не успевают погаснуть, Карри воздушным поцелуем наполняет их свежей силой, отправляет в неторопливый дрейфующий полет.

Из рюкзака Книжки выскочил пухленький томик, кувыркнулся над ее черным каре, увеличившись в несколько раз, упал под ноги. Вернее, завис над полом. Перед девушкой парит здоровенный фолиант в толстом кожаном переплете, пожелтевшие страницы распахнулись посередине, Книжка, поправив очки, взошла на половинки древнего труда, как на гироскутер, и он понес ее вперед, набирая высоту. Тянется шлейф букв, похожий на облачка выхлопных газов. Книжка летает с крылатым сфинксом Стефаном, на загривке которого устроилась Липучка Кристи, вместе выписывают пируэты, зигзаги, восьмерки…

И я погрузился в это веселье по самые уши!

Ел, пил, смеялся, танцевал, катался верхом на летающем каменном змее, бегал и скакал в каких-то играх, слушал и рассказывал истории… Не обошлось и без хвастовства фокусами. Я сумел, например, разбить в пыль огромную плиту ударом гранитной башки. А потом закружить эту пыль в миниатюрный смерч и собрать из нее статуэтку девушки в платье, очень напоминающей Карри. Ее фигуркой мы украсили сад, где я, наконец, попробовал красные плоды со светящимися жилками. Невероятно вкусно! И ни на что не похоже…

Гвоздем программы стал кот с золотой шерстью по имени Фараон.

Мало того что он организовал грандиозное шоу с салютами, пальмами, алкогольным фонтаном, шведским столом на золотых слитках, горами золотых монет, а также легионом полуголых египетских служанок, так он еще и обнаглел настолько, что притащил сюда своего хозяина! Разумеется, пьяного. Иначе перемир просто бы пустил.

По такому случаю даже наведалась парочка стражей, чуть не вспыхнул скандал, но атмосфера праздника намного жарче, недовольство затерялось в нем, как искра в костре. Думаю, многие даже не поняли, что перед ними настоящий человек, а не кот в человеческом облике.

– Расслабьтесь, парни, – соблазнительным тоном говорит Лампа, кошка в черной чешуе, подруга Фараона. – Он безобидный, сами поглядите. Никому вреда не будет.

– Это пока, – возражает страж, – но как только начнет соображать…

– Не начнет, – заверяет Лампа, – Фараон об этом позаботится.

– Тем не менее, – настаивает другой страж, – мы не позволим ему находиться здесь долго. Минут десять, и возвращайте туда, откуда взяли. Он не кот и даже не перемирец!

– Это пока, – парирует Лампа с удовольствием. Затем поясняет: – Фараон говорит, еще немного, и удастся превратить его в кота. Разум почти созрел. Видите, перемир его пропустил! Еще чуть-чуть, и…

Тем временем, дюжина высоких и крепких, как амазонки, служанок удерживает на плечах перекладины огромного паланкина, нечто среднее между диваном и троном. На подлокотнике восседает златошерстый кот, а само ложе занял мужчина в деловом костюме и лакированном ботинке. Одном. Судьба второго неизвестна. На запястье болтаются дорогие часы. Ворот рубашки и галстук неряшливо вывернуты, рожа припухшая.

Мужчина, обняв кота, вещает заплетающимся языком:

– Один ты меня п-понимаешь, котик, один ты ценишь, остальные… свиньи неблагодарные! Если бы ты з-знал, котик… как меня все достало! Ниче уже не радует… Яхты не радуют, бабы не радуют… Весь мир поимел, все в этой гребаной жизни перепробовал! А всем от меня че-то надо… Кругом паразиты и враги, денег хотят и на могиле моей сплясать… Селяви, чтоб ее!..

Слушаю все это, лежа на спинке паланкина. Залез отдохнуть после очередной игры. Рядом пара котов, второй подлокотник тоже не пустует. Еще бы, аттракцион «Почувствуй себя султаном!». Бесплатно, для всех желающих.

Мужчина продолжает:

– Думал, хоть любовь, семья, д-домашний очаг, думал… Я же все для этой стервы делал, котик, понимаешь?! Из грязи вытащил, родителям ее лечение оп-платил… детей на ноги поставил, квартиру, виллу, три машины, да все вообще! Ни в чем не отказывал! А она… т-тварь такая…

– А я предупреждал, – говорит Фараон спокойно, – не связывайся с этой акулой, проглотит, не подавится. А ты «люблю, люблю»… Вот и она любит. Твой банковский счет. Вернее, уже не твой. Наполовину.

– Теперь только тебя люблю, Фараончик!

Мужчина с жаром поцеловал кота в бровь, после чего продолжил:

– Ты п-прости меня, котик… Прости дурака! Опять я в хлам… Кап-пец нажрался!

Слюнявые губы растянулись в улыбке.

– Давно у меня т-таких приходов не было, хе-хе!.. Как напьюсь, с тобой н-начинаю разг-говаривать. Я ведь для того и пью, котик, с т-тобой поговорить! Никто меня не слушает п-просто так, без шкурного интереса, т-только ты… А ты всегда отвечаешь, умничка мой!.. Но других глюков у меня не было, а тут…

Он оглядел бурлящее вокруг торжество и, махнув рукой наотмашь, заорал:

– Диснейленд!!!

Обмякнув, добавил тихо:

– Как в детстве… Папка на плечах катал… Столько бабла, котик, а ТУДА… билет купить не могу! Как меня все достало, Фараончик! Если б ты только знал…

Мужчина уронил голову коту в лапы, ладони обняли золотую спину, его затрясло. Фараон опустил подбородок на хозяйскую макушку, шум вокруг стал приглушенным, словно паланкин накрыло невидимым куполом, и я услышал, как Фараон замурчал…

Это продолжалось, может, минуту, затем плечи мужчины перестали дрожать, всхлипы затихли, их сменил ровный безмятежный храп.

Фараон тихо произнес:

– Знаю, хозяин. Честно говоря… меня тоже все достало.

Невидимый купол исчез, и мне в уши снова хлынули в полную силу музыка, песни, визг, смех, гомон, обрывки разговоров. Гляжу на цветастое живое великолепие вокруг, и охватывает странное чувство. Грусть и восторг одновременно. Вижу вдалеке Карри, вижу Стефана и Книжку, других знакомых и незнакомых… Не знаю, сколько Фараон в перемире, но от всей души надеюсь, что меня очень и очень нескоро настигнет то чувство, что настигло сейчас его. Мне хорошо! И мне интересно! Хочу и дальше находиться среди этих удивительных существ, захлебываться чудесами, скитаться по свету, видеть и слышать что-то новое. Наверное, это и есть счастье!

И вдруг…

Я ощутил, как что-то изменилось.

Лапы напряглись, приподняли туловище. Не могу понять, что именно стало не так, но перемена, как сообщает нутро, не в лучшую сторону. Голова встревожено вертится, взгляд зондирует толпу. Оказывается, не я один заметил неладное. Среди леса прыгающих фигур попадаются настороженные морды и лица, их обладатели прекратили скакать, тоже озираются, что-то говорят спутникам, и те тоже заражаются тревогой.

Когда я увидел лицо Карри, до меня окончательно дошло: случилось страшное.

Я спрыгнул с паланкина, лапы спешно понесли сквозь толпу к той, что была оплотом моего спокойствия. А теперь, кажется, сама напугана, и нужно будет успокаивать.

По пути улавливаю слева и справа обрывки фраз:

– Что случилось?

– Не могу уйти в перемир…

– Я тоже!

– Народ, перемир не пускает!

– Это невозможно…

– В чем дело?!

– Мне срочно нужно домой!

– У хозяйки будет приступ, если меня не найдет!

Пока я бежал, музыка, смех и прочие звуки радости затухли полностью, на фоне сдерживаемой паники все обсуждают лишь одно: перемир больше никого не впускает и не выпускает. Словно его вовсе не существует! Я сам проверил – попытался переместиться сперва к пирамиде, затем на Пригоршню… Бесполезно. Даймены за пределами Бальзамиры тоже не откликаются. Будто крыс по имени Ласт никогда не учил меня такому базовому навыку, как прыжок в перемир!

Руки Карри, как всегда, приняли меня, но теперь не ощущаю привычного тепла. Они похолодевшие, а лицо бледное. Даже веснушки, кажется, стали меньше.

Зелень глядящих на меня изумрудов потускнела.

– Она здесь, Риф! Что же я наделала…

Холод проник и в меня.

Карри повторила:

– Она здесь!

Глава 27. Не расплатившись

Мы все отправились к пирамиде. Своим ходом, разумеется. Без возможности телепортации остается лишь это. Кто на лапах, кто на крыльях, кто еще как-нибудь, благо, прочие чудеса доступны… Почему к пирамиде? Не знаю, решение возникло у всех сразу, будто сработал инстинкт. Как ребенок в любой опасности бежит к маме, так и дети перемира тянутся к Сехмет, что бы ни случилось, она всегда защитит.

Нас ведет песок.

В какой бы уголок Бальзамиры ты не попал, песок летит только в одном направлении – к центру. Заблудиться невозможно. Но, пока мы бежали, я заметил, что летучие потоки стали слабее и реже. Возможно, это и есть та перемена, насторожившая в разгар праздника, которую я сперва не мог понять! И чем ближе продвигаемся к центру, тем сложнее различать направление полета песчинок.

В конце концов, течение прекратилось вовсе, ветер замолчал. Песок взвешен в воздухе, как туман, оранжевые кристаллы мерцают сонно в этой карамельной мгле…

– Куда дальше?

– Не помню дорогу…

– Мы заблудились!

– Спокойно! – пресек панику один из стражей. – Эти места мне уже знакомы. За мной!

Вскоре мы действительно вышли к пирамиде, открылся вид сверху из арок какого-то этажа. И здесь, около усыпальницы древней кошки, собрались не только мы. По всему периметру этажей вокруг священного алтаря вижу кошачьи и человечьи фигуры. Сотни (если не тысячи!) тревожных и напуганных взглядов скрещены, как собранные линзой лучи, в одной точке.

На черной кошке, оседлавшей варана.

Два силуэта, слившиеся в один, застыли на пирамиде, в самом центре квадратного плато. Позади них каменный трон, а вокруг трона… ничего. Горы съестных даров от гостей Бальзамиры, ставшие привычной картиной, куда-то исчезли. Статуя женщины-львицы выглядит осиротевшей и… смирившейся. Принявшей свою участь, какой бы та ни оказалась.

Карри сейчас такая же. Рука меня поглаживает, но ее хозяйка словно не здесь. Песок волшебного платья перестал танцевать, вяло ползает по телу. Ногти и кристалл в диадеме больше не мерцают. Верчусь в похолодевших объятиях, пытаюсь растормошить лаской, но Карри не реагирует. Смотрит на черную кошку, а на лице… Нет, не страх. Обреченность. Точно знает, что случится в ближайшем будущем, покорилась неизбежному.

Рядом голоса:

– Блика!

– Блика здесь!

– Нам конец…

– Нужно бежать!

– Спрячемся…

– Сехмет, спаси нас…

Чувствую, все суетятся, места себе не находят. На других этажах такая же паника. Шепот, возгласы, головы крутятся, лапы мечутся, надо срочно что-то делать, но никто не понимает, что…

Не суетится та, перед кем все трепещут. Сидит спокойно на спине варана, хвост колышется, как кобра, гипнотизирующая жертву. Шерсть угольно-черная, кошку будто вырезали из ночного неба. Даже с такого расстояния вижу в деталях. Желтые лампы глаз с черными семечками зрачков, шрам от брови до щеки…

А разговоры бурлят и бурлят, но приглушенно, словно боятся, что Блика услышит.

– Пески больше не летают!

– И песчаный вихрь над пирамидой исчез!

– Только туман из песка…

– Так тихо…

Варан, как и Блика, такой же холодный. На нижней челюсти бахрома слюны, черные жемчужины в глазах почти не отличить среди чешуйчатой брони. Туша неподвижна, как скала, лишь иногда наружу лениво выскальзывает мясистая вилка языка, заползает обратно.

– Когда я была здесь… – начала Блика.

Эхо мощными волнами, словно говорит в микрофон. Все прочие голоса разом смолкли, сотни ушей навострились, Бальзамира погрузилась в гробовую тишину.

– Когда я была здесь в последний раз, я велела лишь одно. Чтобы этот город не смел давать приют рыжей мерзости, которую вы называете… Карри!

Все, кто рядом с нами, посмотрели на Карри, та закрыла глаза на несколько долгих секунд, я уверен, сейчас выступят слезы… Веки поднялись, потускневшие изумруды вновь смотрят на ту, что пришла по ее душу. Без единого намека на соленую влагу. Будто слезы утекли в другое измерение.

Черная кошка с грацией прошла по вараньему хребту, взошла на череп, а затем спрыгнула вперед на плиты. Каждое движение дает понять: она здесь владычица, и этот громадный древний лабиринт не рушится лишь потому, что на то пока нет ее воли.

– Одно… Всего одно условие! И вы его нарушили.

Пирамиду, тем временем, окружили стражи. Я насчитал шестерых кошачьих, отмеченных крестом с петлей. Белый мини-лев с крыльями ангела, дух Бальзамиры в кожаной маске и хвостом-цепью, а также другие не менее колоритные защитники. Возможно, кого-то из стражей сейчас нет в городе, а перемир изолирован, сюда им не попасть.

Напротив Блики оказался Альхор.

– Обитель Сехмет открыта для каждого и каждой, – говорит он, – кто не нарушает закон. И ты, Блика, не из их числа. В отличие от Карри. Покинь Бальзамиру сейчас же! Ты не вправе ставить здесь условия!

– В этом мире есть только одно право, – отвечает черная кошка. – Право сильного!

Она превратилась в облако черного дыма. Лентообразные клубы изгибаются, пульсируют, закручиваются… Похожая на бьющееся сердце туча разрослась до размеров человека, дым рассеялся, и я увидел женщину, знакомую до боли. В прямом смысле. Смуглая азиатка со шрамом на лице и длинными черными волосами. И одета во все черное: майка, беспалые перчатки, кожаные штаны с ремнем, армейские берцы… Ничего, кроме боли, с ее образом у меня не связано.

Варан тоже стал тьмой, но иначе. Дым Блики был похож на силу, что хочет вырваться, а тьма этой рептилии – как провал, где сгинет все, что окажется поблизости. Эдакая «черная дыра» в форме варана.

Вернее, уже в форме мускулистого человека-ящера выше Блики раза в полтора-два! Сейчас он даже больше, чем в нашу прошлую встречу у фонтана!

Из темноты проступили шипы, пластины, серая чешуя, морда с кратерами ноздрей, гребень до кончика хвоста, огромного, как сытая анаконда… Мне пришлось напрячься, чтобы загасить позыв кашля, шея вспомнила, как душил ее этот хвост. И здоровенный, как арбуз, кулак…

Тело великана вышло из мрака полностью. Руки и ноги похожи на узловатые сучья и корни векового дуба, грудные мышцы – как панцири гигантских черепах. Кажется, даже после прямого попадания ракеты человек-динозавр не сдвинется с места. Космическая тьма осталась лишь в одном месте – под иглами бровей, в глазницах. Засела там, как голодный паук в пещере, терпеливо ждущий добычу.

Ящер возвышается за спиной азиатки. От его мышц, дыхания и танца хвоста исходит, как радиоволна, ясное понимание, что любой, кто посмеет тронуть стоящую в метре от него женщину, будет иметь дело с ним.

– Выпусти нас! – крикнул кто-то с ноткой мольбы.

Я попытался понять, с какого этажа был голос, но чуть позже раздался еще один:

– Прошу, отпусти!

– Я понятия не имел, что Карри здесь! – оправдывается третий.

– А я вообще не знаю, кто это!

Один за другим голосов становится все больше, со всех сторон, даже с самых дальних ярусов, рядом с нами тоже звучат просьбы…

– Отпусти нас, Блика!

– Выпусти, умоляю! Меня ждут дети…

– Пожалуйста!..

– Никто! – рявкнула Блика. Все опять разом замолчали, а она продолжила спокойнее, но от этого не менее хищно: – Никто не покинет это место. А ты, рыжая тварь… Я знаю, ты здесь. Знаю, ты смотришь. Вот и смотри! Смотри, что я буду делать с твоим любимым городом! И только посмей вмешаться, только посмей помочь хоть кому-нибудь… Ты знаешь, что я сделаю!

Блика развела руки в стороны, голова чуть запрокинулась. Вокруг предплечий и особенно кистей я заметил призрачную красную ауру, такая бывает у раскаленного железа. Шрам на лице налился светом, как разлом в земле, затопленный свежей лавой, а в глазах загорелось пламя! Из приоткрытого оскаленного рта растекается звук, похожий на шипение, едва уловимый, но пронизывающий всю Бальзамиру, проникающий в каждую трещинку, каждую ушную раковину до самого дна.

И вновь это скверное чувство! Что-то случилось… Что-то происходит прямо сейчас, меняется в дурную сторону, но что именно, не пойму…

Я выпрыгнул из рук Карри, непонятное чувство подтащило к самому краю этажа, голова зависла над обрывом, наравне с другими любопытными мордами. Я стал чуть-чуть ближе к тому, что происходит на пирамиде, словно мое участие может что-то изменить.

– Обычно мы просто выдворяем нарушителей из Бальзамиры, не причиняя им вреда, – говорит Альхор, – но ты закрыла доступ в перемир. И не оставила нам выбора.

Кот-альбинос бросился к Блике, и уже через пару секунд кулак ящера остановил перед ее лицом огромное лезвие меча. Клинок высотой с человека зажат у острия в чешуйчатой ладони, а рукоять сжимают кулаки мускулистого мужчины в просторных белоснежных штанах и с голым торсом. Пышные белые волосы, как плащ, укрывают плечи и лопатки, борода и усы сплетены в косы, а над телом, словно паруса, возвышаются два ангельских крыла. В человеческом облике Альхор похож на какого-то бога. То ли древнегреческого Зевса, то ли скандинавского Одина.

Ящер ослабил хватку на клинке, и его хвост тычком ударил «бога» в грудь, босые ноги последнего, словно отлитые из металла плуги, с грохотом и каменными брызгами вспахали две борозды в плитах, Альхор смог затормозить лишь у края пирамиды с опорой на меч. На рельефе груди и живота я увидел огромную татуировку креста с петлей.

Тем временем, кулак ящера наотмашь отбил прилетевший сбоку шар булавы размером с баскетбольный мяч, шипастая сфера, гремя цепью, вернулась к хозяину – коренастому сгорбленному воину, запертому в клетку из черных кожаных пластин. Я так и не понял, откуда берет начало его цепь, оплетает доспехи, как лиана – ствол дерева, а колючий шар парит около владельца, повинуясь жестам кисти, напоминает дрессированную змею. Похожий на гладиатора Вуркис науськивает живую булаву для нового броска. Из спины выпирает частокол шипов, острые колья образуют строй в форме все того же креста с петлей.

На ящера накинулась сзади огромная кошка с длинными клыками, похожая на саблезубого тигра, вместо шерсти тело укрывают щитки, отчего хищница напоминает жука. Скорпионий хвост попытался ужалить ящера, но тот перекинул кошку через себя, и бронированная тигрица улетела на несколько метров. Однако, извернувшись в воздухе, приземлилась мордой к динозавру, саблезубая пасть грянула рыком, лапы и хвост напружинились для еще одной атаки. Прыткое жало трудно поймать взглядом, я не сразу разглядел его очертания. Крест с петлей. Бурый, как ржавое железо.

Все боевое действо случилось за какие-то секунды, мой мозг чуть не взорвался от скорости, на которой приходится успевать все замечать!

Альхор уже летит на ящера в прыжке, меч в замахе, как у палача…

Один за другим, иногда вместе, стражи атакуют телохранителя Блики. Вернее, саму Блику, но их удары натыкаются на серую чешую, ящер пресекает каждую попытку навредить своей подопечной, трудно поверить, что громада мышц способна быть столь быстрой, но я вижу это! Движения великана молниеносны, его руки, ноги и хвост мелькают вокруг впавшей в транс Блики, как вихрь, некоторые атаки ящер отражает, не касаясь противника – просто махнет в его сторону, и туда летит сгусток темной энергии, призрачная подушка тьмы отбрасывает стража.

А смуглая азиатка все стоит с разведенными руками, словно держит небо, с запрокинутой головой, глаза и шрам пылают пламенем, предплечья и кисти окутаны красным сиянием…

Я опустил взгляд себе под лапы.

До меня вдруг начало доходить, что плита подо мной теплая. Будто греется под солнцем.

Но его лучи не проникают сюда из-за песчаной бури! Даже сейчас, когда Блика заставила бурю утихнуть, сильнейший из кошачьих дайменов продолжает удерживать песчаные облака у самых верхних ярусов, скрывая пирамиду от внешнего мира. Это место не знает другого света, кроме света оранжевых кристаллов…

Я огляделся.

Кристаллы в плитах теперь сияют ярче. Раньше их свет был мерцающий, словно от факелов, а сейчас он ровный и плотный, как от электрических фонарей. И слегка обжигает глаза, чего раньше не было. Коты и люди стараются держаться от кристаллов подальше. А еще, как и я, разглядывают плиты под собой, топчутся с места на место, трогают камни и песок…

Бальзамира нагревается!

Стражи не прекращают попытки добраться до Блики, но их напор уже не такой уверенный, каждому требуется все больше времени на передышку. Кто-нибудь то и дело получает ранение, и от статуи Сехмет на помощь срывается целебная синяя лента. Но даже фейерверк лечебной энергии над полем битвы не может склонить чашу весов в сторону стражей. Ящер двигается быстро, не зная усталости, швыряет волны тьмы щедрыми порциями. В какой-то момент отброшенными оказались все стражи, кроме одного – похожего на мага, в плаще с капюшоном. Тот не вступает в бой сам, его воля поднимает в воздух глыбы руин, направляет эти астероиды в Блику.

Очередная стая тяжелых обломков полетела в атаку, но спустя мгновение в «мага» вонзились два черных луча из глаз ящера. Фигуру стража изогнуло и сковало, как ударом шокера. Черные лучи погасли, «маг» упал одновременно с камнями, которые так и не достигли цели, тело вместе с плащом мерцает чернотой, силуэт подергивается в конвульсиях.

Не знаю, что с ним, но его жертва не напрасна: ему удалось отвлечь ящера на несколько секунд, Альхор сумел достать Блику!

Белобородый страж опирается на колено и меч, грудь кровоточит царапинами от когтей, рука вытянута в сторону черноволосой смуглянки. Азиатку запечатал в себя прозрачный синий кристалл, повторяющий контуры ее тела. Я уже видел такое, когда Альхор пленил сфинксов Леона. Ящер спохватился, подался к Альхору, но одну его руку скрутила цепь Вуркиса, в другую вцепилась саблезубая мантикора. Человек-динозавр сбросил бронированную тигрицу, а цепь, пропитавшись тьмой, рассыпалась на звенья. Однако вокруг великана появился такой же кокон синего хрусталя, как и у Блики, теперь оба скованы, не должны иметь возможности пошевелиться!

Но…

Черноволосая ведьма зарычала, очень скоро это переросло в пронзительный крик ярости, хрустальная тюрьма покрылась трещинами, и…

Взрыв!

Пузырь пламени вокруг Блики раздулся, захватил все пространство над пирамидой. Мне, как и другим, пришлось отпрянуть от карниза, ждать, пока огонь пронесется мимо…

Карри присела, обнимает себя за плечи, рыжие локоны трепещут, как языки костра, по направлению взрывной волны, лицо и шея блестят бусинками пота, песок волшебного платья наполовину осыпался, девушка похожа на дикарку в обрывках звериных шкур. Диадема валяется под ногами, на лбу покрасневшая лента ожога, пальцы теребят мочку уха, снимая серьгу…

Огненный ветер, наконец, смолк, головы рядом осторожно крутятся, поднимаются над полом. Дым неохотно рассеивается. Я снова возник у обрыва, заглянул вниз.

О Господи!..

Лапы стали ватными от увиденного.

Ящер не только избавился от кристаллических оков – он теперь по-настоящему гигантский, как статуя Свободы! Череп находится выше яруса, с которого наблюдаю я. Ступни расставлены по краям алтарной площадки, смяли плиточную гладь, как мокрую землю, по склону ступеней катятся обломки каменных кирпичей. А гребенчатый хвост… извивается, словно чудовищный змей, снося колонны, скользя жуткими тенями по подножию пирамиды, по испуганным мордам и лицам тех, кто следит с этажей… Чешуйчатый титан напомнил страшную по своим габаритам горнодобывающую машину, которую я видел в даймене моего друга Ласта. Тогда я испытал схожий хтонический трепет, созерцая, как вращается в тумане пыли колесо громадных ковшей… Мы все, в том числе стражи, – блохи на фоне этого исполина!

Блика тоже изменилась. Размеры остались прежние, но кожа теперь черная и глянцевая, как нефть. Из волос торчат сабли рогов того же цвета. Фигуру держат в воздухе два размашистых кожаных крыла, а у ног вьется упругим кнутом хвост. Шрам на лице разросся по всему телу сетью трещин, в этих жилах пульсирует лавовый свет. Пламя в глазах бушует неистово, вырывается наружу, создавая впечатление огненных бровей.

– Вы все заплатите за то, что позволили ей быть здесь! – разносится хриплый голос черной демоницы. – Никто не уйдет, не расплатившись!

Ее руки по-прежнему разведены ладонями вверх, объяты красным свечением.

В глазах щиплет. Моргая, смотрю на Блику и колоссальных размеров ящера сквозь мутную пленку. К этому моменту плита подо мной стала горячей, лапы невольно перетаптываются, ища место, где прохладнее, но эти попытки тщетны – всюду одинаково жарко. Воздух рябит от зноя, как в пустыне. Грудь пыхтит учащенно, стараясь не задерживать внутри его жгучие клубы. Свет кристаллов становится ярче, уже не оранжевый, а желтый…

Каменный город медленно, но верно превращается в гигантскую печь. Скоро мы изжаримся заживо!

Глава 28. Пепел

Ленточки синей энергии продолжают разлетаться, как пчелы из улья, от статуи Сехмет, затерявшейся в тени ящера-титана. Рой ленточек кружит над стражами, те пытаются подняться, прийти в себя после взрыва, на некоторых трепыхается пламя… Иногда ленты улетают наверх, к этажам. Похоже, кому-то из наблюдающих за битвой тоже досталось от огненного шквала или стало плохо от жары, и Сехмет это чувствует. Дает целебную силу каждому, кто нуждается, не щадя себя.

– Мы должны дать отпор, – прошептал я.

Оглянулся.

Нас уже вдвое меньше. Многие приняли решение затеряться в лабиринте, сбежать подальше от пирамиды в надежде, что жара не достанет. Кошачья вереница растянулась до горизонта. Некоторые уже далеко, превратились в точки, но еще могу видеть, как их шатает, как заплетаются лапы… Там такой же ад, как и здесь. Я хотел бы ошибаться, но откуда-то во мне уверенность, что эти несчастные не найдут ничего, кроме смерти от перегрева и обезвоживания. Догадку подтверждает змейка синей энергии над головами беглецов, летящая вглубь коридора. Кому-то уже стало совсем худо.

Те, кто остались, спасаются, как могут.

Кто-то наколдовал серую тучу размером с диван, похожую на спящую кошку, из ее клубящегося брюха сыплются ледяные горошины. На плитах быстро тают, сливаются в лужицу, а та улетает струйками пара обратно в тучу. Хвостатые столпились под градом, как пассажиры автобуса в час-пик. Те, кто были людьми, попревращались в котов и кошек, чтобы под тучкой хватило места.

Другой кудесник сотворил ледяную статую в виде избушки, похожей на те, что можно видеть на детских площадках. Домик тут же забился, как консервная банка, пушистыми обладателями лап и хвостов. Кому не хватило места, жмутся снаружи к ледяным бревнам.

Фараон призвал из небытия бассейн с холодной водой. Края бассейна заставлены корзинами, в них пышет белыми струйками мороза молотый лед, из его холмов торчат, как иглы ежей, горлышки запечатанных бутылок, на темном стекле взбухли и испаряются капли. Плеск воды ворвался в уши, мою морду окропили брызги: в бассейн бултыхнулось столько кошачьих тел, будто на дне сработала бомба. Оставшиеся в людских обличиях расхватывают и вскрывают бутылки, пьют, поливают себя…

Я схватил корзину, где остались две бутылки, и понес к Карри. Смена моей кошачьей формы на человеческую прошла мимо сознания, даже не пойму, когда именно. Во что одет, тоже не соображу, что-то легкое, как у индейца. Туловище укрыто накидкой, похожей на рыбацкую сеть.

Карри сидит на коленях, обняв себя. Волшебное платье осыпалось полностью. Руки прикрывают грудь, на коже розовые пятнышки – отпечатки раскаленного песка.

Я снял с себя сеть-накидку, ромбики веревок улеглись на девичье тело. Мои губы припали к стеклянному рту бутылки, холодная вода растеклась по горлу освежающей волной, и сейчас я аккуратно, как растение в горшке, омываю шею, ключицы, ямку меж лопаток и другие прекрасные изгибы самой прекрасной из девушек…

Как бы я хотел делать это при иных обстоятельствах.

Краем глаза поглядываю на других. Жмурятся, вновь и вновь пытаются сбежать в перемир, но ничего не выходит. Остается только плотнее жаться к дефицитным источникам холода. Около избушки и тучки натекают парующие лужи, а вода в бассейне, судя по мордам плавающих, уже не такая холодная.

Лед из корзины я рассыпал вокруг Карри, его кусочки касаются голеней, бедер, ступней, моя подруга сидит, будто на ледяном облаке. Веревки сетчатой накидки набухли от влаги. Карри даже не шелохнулась. Такая же отрешенная. Я бережно омыл ее лицо, смочил пересохшие губы, но она так и не проявила интерес к бутылке.

Взгляд по-прежнему устремлен к кошмару на пирамиде.

Стражи, тем временем, вновь бьются с защитником Блики. Каждый, подобно врагу, мутировал в гигантскую версию себя. Далеко не такую гигантскую, как ящер, на фоне последнего они словно гномы, но все вместе, пожалуй, могут соревноваться в объеме занимаемого пространства.

У Альхора добавилась вторая пара рук, в каждом кулаке по мечу, тело покрылось белой шерстью, а голова теперь львиная, в белоснежном облаке гривы. Четырем железным клинкам помогают два пернатых – крылья, будто лезвия огромных тесаков, рубят не менее грозно, чем сталь. Вооруженный мечами и крыльями белый человек-лев ловко маневрирует в воздухе, сражаясь с правой рукой ящера.

Левую взял на себя Вуркис. Цепи вокруг него разрослись, разветвились, их хозяина не видно, он в коконе скрежещущих звеньев, а снаружи летает и хлещет металлическими щупальцами нечто жуткое, похожее на спрута.

Под ногами ящера крутится мантикора. Жало и челюсти пытаются бить по икрам, щиколоткам, пяткам титана, при этом бронекошке самой приходится вовремя отскакивать из-под пинков, сносящих многотонные плиты, как детские кубики.

Остальные стражи пытаются противостоять хвосту.

Эта плеть из плоти разрезает каменные ярусы, будто нож – халву, десятки кошачьих с воплями бросаются врассыпную. К подножию пирамиды, грохоча, проливается град обломков. Впрочем, обломки на полу не задерживаются: оклемавшийся после паралича «маг» пускает их в дело – наращивает каменные доспехи вокруг крошечного себя, создавая огромного голема, и чем больше арок, лестниц, статуй и колонн разрушает ящер, тем толще и выше становится каменный великан. Куски города взмывают над пирамидой, присоединяются к каменному рыцарю, как детальки лего, как фигурки в тетрисе, и сейчас маг-голем самый большой среди стражей, динозавру почти по пояс.

Два других стража тоже не промах.

Один похож на какую-то сказочную рыбину с внушительными веерами и саблями плавников. Всякий раз, когда в него приходит удар, этот кит становится зыбким, как привидение, и хвост ящера проносится сквозь него.

Второй вообще, подобно солнцу, превратился в сгусток плазмы, чистой энергии, которая меняет форму: то вытянется копьем, то сожмется в шар, то этот шар разделится на стаю шариков поменьше, а вот сейчас сплющился в диск и вращается, как циркулярная пила…

Но даже все вместе стражи не могут обеспечить перевес сил. Ни один удар не достает зависшую в магическом экстазе черную демоницу, ее телохранитель успевает принимать на себя все атаки, а иногда и бить в ответ. Когда один такой мах лапой или хвостом попадает по стражу, того отбрасывает, как куклу, и к нему устремляется сразу с десяток целительных ленточек.

Статуя Сехмет под ногами титана, словно электростанция, плодит их бесперебойно.

Альхор и прочие на фоне ящера выглядят не опаснее, чем пятилетние дети, гурьбой кидающиеся на взрослого мужчину. Они показали все, на что способны, удивить больше нечем, и остается лишь повторять и повторять попытки в надежде, что хоть одна каким-то чудом окажется удачной. Их отчаянное самоотверженное упорство восхищает, но я чувствую, с каждым разом их силы неумолимо убывают, а воздух и камни становятся горячее…

– Мы должны дать отпор! – повторил я уже громче.

Оглянулся на других.

– Слышите?!

Но многие не слышат никого и ничего, в глазах застыл страх грядущей мучительной смерти, каждый понимает, что вскоре придется на собственной шкуре узнать, что чувствует томящийся над мангалом шашлык. Один ушел в себя, другая плачет, третий утешат четвертую, многие обнимают друг друга, прощаются. Всюду всхлипы, рыдания, стоны…

Я увидел Стефана. Сфинксу не нашлось места ни в одном из холодных убежищ, бисер пота скатывается по туловищу и кожаным крыльям, ими Стефан что-то обнимает. В их тени я разглядел горку тающего льда, в нее зарылась маленькая Кристи Липучка. Мордочка крутится растерянно, котенок не понимает, что происходит, но улавливает окружающую панику, транслирует жалобные «мяу».

Я вновь превратился в каменного кота.

– Стражи не справятся без нас! – говорю всем. – Мы должны вмешаться! Кинемся на Блику вместе! Если не попытаемся, нам конец!

– Нам и так конец, – отвечает кто-то тихим измученным голосом. – Даже стражи бессильны, что говорить о нас…

– Мы должны попытаться! – срываюсь на крик. – Пока не изжарились заживо, пока лапы нас держат! Прошу, ребята! Пока мы еще хоть на что-то способны!

В глазах некоторых я увидел согласие. Книжка, Лампа, Фараон… Мрачное, через «не хочу», и все же согласие. Но тех, кто смирился с ужасной участью или скукожился в страхе, гораздо больше. Возможно, меня бы парализовало точно так же. Но теперь рядом Карри. Для кого-то просто знакомая, подруга, а для меня – даймен. Даймен, который сейчас нуждается в защите. Не знаю, чем таким Блика ей пригрозила, что та самоустранилась и смеет лишь покорно наблюдать из глубин себя, но…

Мою мысль прервал грохот.

Я уже привык к тому, как дрожат плиты, когда лапа ящера топчет пирамиду или его хвост сносит еще одну лестницу или статую, но сейчас дрожь совсем иная – ровная и плавно нарастающая. Уши навострились, голова завертелась в поиске.

– Блика!!! – услышал я воинственный вопль.

Сердце Бальзамиры пронзило механическое эхо, клич прозвучал будто через динамик на железнодорожном вокзале.

Черная демоница никак не отреагировала на свое имя, а вот ящер начал разворот в ту сторону…

Взгляд засек розовую кошку.

Она стремглав мчится из недр этажа, который вровень с мордой титана, по длинному выступу. Добежав до конца этого каменного клюва, кошка прыгнула к ящеру. Тем временем, плавно нарастающий грохот достиг апогея, я услышал протяжный, как звериный рев, гудок поезда, и кусок стены этажом ниже разлетелся вдребезги, из тучи пыли и осколков вынырнул локомотив. Комочек розовой шерсти оседлал крышу над кабиной машиниста, локомотив вытащил за собой череду пассажирских вагонов, и гигантский железный червь протаранил ящера в грудь.

Все это случилось за считанные секунды!

Непобедимого человека-динозавра опрокинуло к подножию пирамиды, стражи едва успели отпустить его и отскочить, дабы не быть утянутыми следом.

– Черри, нет! – вскрикнула Карри.

Вместе с многотонным составом ящер укатился, как шар для боулинга, снес кегли колонн и арок, грохнуло с такой мощью, что лапы подкосились, я упал, перед глазами все ходит ходуном. Когда тряска закончилась, я поднялся, в нижнем слое этажей возникла дышащая пылью пещера. Туда сразу же устремился огромный косяк синих ленточек. Одной лишь Сехмет ведомо, сколько кошачьих угодило под завал.

– Черри! – повторила с горечью Карри, глядя на свежие развалины. Щеки сверкают мокрыми дорожками.

Розовая кошка оказалась в эпицентре крушения поезда. Был ли еще, кроме телепортации, способ исчезнуть оттуда? Без особой надежды я проверил доступ в перемир… Нет, Блика по-прежнему держит его на замке.

Только сейчас демоница отвлеклась от своего магического ритуала, черный силуэт обернулся к пылевой завесе, проглотившей исполинского защитника. Плеть хвоста заметалась в ярости, лавовые жилы, испещряющие тело, налились светом с новой силой.

Блика зарычала:

– Вы все обратитесь…

Спиралью взвилась вверх на десяток метров. Полотна крыльев с хлопком распахнулись во всю ширь, и демоница, вновь застыв в воздухе, вспыхнула пламенем.

– …в пепел!!!

Огонь объял конечности черного тела, вырвался из глаз и рта, свирепый крик всколыхнул шерсть у меня на загривке.

И вместе с Бликой загорелась вся Бальзамира!

Плиты вспыхнули, словно на них пролили керосин и бросили спичку, а те, что не вспыхнули, в считанные мгновения раскалились, начали сиять, словно угли. Главный даймен всех кошачьих, оплот спокойствия и порядка, словно по щелчку пальцев, оказался затоплен истошными стонами и вонью паленой шерсти.

Бах! Бах! Бах!..

Это кристаллы в плитах накалились добела и лопаются один за другим, а то, что от них остается, стремительно растекается сияющими белыми лужицами, в которые лучше не наступать. Из пузырящегося бассейна все поспешно вылезают, вода в нем стремительно превращается в кипяток. Этаж заволокло маревом пара, на многих накинулось пламя. Все мечутся и орут, обжигая лапы, падают, перекатываются в бешеной агонии, ибо замереть и остаться на месте невозможно, как невозможно держать ладонь на горячем утюге.

Все этажи охвачены пламенем, там кричат, носятся в панике, корчатся от боли! Передо мной словно гигантский огненный торт, в коржах которого кишат, как в разоренном гнезде, муравьи. Многие до сих пор живы лишь потому, что Сехмет неустанно плодит синие ленты, те рвутся на ленточки поменьше, каждая находит того, кто в ней нуждается, гасит пламя на шерсти, заживляет ожоги, но уже скоро те появятся снова.

Лишь немногие сумели худо-бедно сохранить рассудок, что-то противопоставить этому ужасу. Стефан взял Липучку в зубы, крылья подняли его над пожаром. Книжка запрыгнула на разворот летающего томика, тот, напоминая бабочку, помахивает тлеющими страницами. Фараон из кота с золотой шерстью превратился в настоящий слиток золота, живую монолитную статуэтку с кошачьими чертами. Огонь его нагревает, местами даже плавит, но золото – не плоть, терпеть эту боль пока что можно.

Со мной похожий случай. Больно, но не настолько, чтобы выть и метаться. И все же на грани… Каменная броня поглощает жар, его уже так много, что кое-где корка начала, как плиты, мерцать алым. Если бы рядом не было Карри, я бы дал волю стону. Ведь это как быть закупоренным в чугунный котел и вариться на костре!

Но мне сейчас не до собственной боли.

Когда видишь, как нежная, словно лепесток, кожа любимой покрывается волдырями и кровавыми пятнами, а сама она настолько подавлена, что даже не пытается встать с горячего пола и хоть как-то воспротивиться тому, что происходит…

Я перевел взгляд на Блику.

Демоница хохочет.

– Чем вы недовольны? – разносится хриплое эхо. – Взгляните, какая красота! Настоящий праздник, ха-ха! Красота бывает даже в аду, не правда ли удивительно? Несколько минут красоты стоят того, чтобы умереть! Не плачьте, братья и сестры, лучше примите свою участь и насладитесь моментом, ха-ха-ха!

Внутри меня будто сгорел предохранитель, лапы резко оттолкнулись, и захлестнувшая разум ярость понесла меня прямиком на черную пылающую тварь. Даже не знаю, какая подо мной опора. Я бегу по воздуху? Или куски руин летят ко мне и замирают на моем пути? Понятия не имею, плевать! Главное, бегу к Блике! Все, чего мне хочется, – порвать на куски эту гадину!

В черепе, как псих в смирительной рубашке, бьется дикая мысль.

«Я убью тебя! Убью! Убью!»

Наверное, и внешне я изменился. Быть может, увеличился в размерах, отрастил какие-нибудь жуткие шипы. Может, глаза излучают свет… Где-то на периферии сознания посетила идея, что стражи, скорее всего, тоже не понимают, как выглядят со стороны. Весь этот гигантизм, крылья, мечи, цепи, вспышки энергий… Так видят те, кто наблюдают за битвой. А для стражей есть только желание. Искреннее желание достать Блику! Ударить, сразить, повергнуть, прогнать прочь из Бальзамиры! Пластичная реальность перемира лишь подстраивается под это желание, придает ему форму.

Наша сила больше, чем более слепо желание. Чем меньше отдаем себе отчет в том, что творим и как это смотрится извне.

Мы сражаемся.

Просто сражаемся, без всяких лишних мыслей.

Сражаемся за то, что нам дорого!

…И то, что стражи всем отрядом (вместе со мной) не могут одолеть Блику, говорит лишь об одном: ее ненависть к Карри, к Бальзамире, ко всем нам… сильнее. Сильнее, чем наше желание защитить все это. Чем даже мое желание убить!

Она ненавидит с таким рвением, что стражи утратили исполинские размеры, которыми противостояли ящеру. Теперь они такие же, как Блика. Черная демоница еще более быстрая, чем ее охранник, а удары не только раскидывают, но и страшно калечат. Если бы не помощь Сехмет, стражи валялись бы с переломанными костями, язвами ожогов, истекали бы кровью. Двоих удары демоницы ошеломили настолько, что те превратились в котов.

За Бликой трудно уследить, она извивается в полете с гибкостью танцовщицы, мечется как порыв ветра, а то и вовсе растворяется облаком черного дыма, возникает позади кого-нибудь из нас. Когти раздирают плоть. Хвост и рога протыкают насквозь. Упругие перепонки крыльев отрубают нам конечности, как гильотины, Сехмет едва успевает сшивать все, как было. Кажется, Блика могла бы расправиться со всеми уже давно, просто муки и отчаяние окружающих доставляют ей наслаждение.

Я, как и стражи, бросаю себя в бой. Искренне, без сомнений. Меня ведет гнев. Гнев наливает мышцы силой, гасит боль, делает камень на шкуре тверже. Тараню крылатую бестию тигриной тушей из гранита. Бью тяжелыми когтистыми лапами. Кусаю. Массивные каменные платформы появляются подо мной в воздухе и сразу исчезают, как только перепрыгиваю в другое место. Один раз я возник прямо над демоницей, обрушил на нее платформу, но широкая плита прошла сквозь дым… А вот ответные удары Блики попадают по мне всегда. Каждый раз это трещина на броне, красные брызги, кувырок картинки перед глазами, падение на острые углы руин, жгучий поцелуй пожара…

Единственный раз удалось застать ее врасплох, когда я пустил в ход громовой рык. Пространство зарябило волнами, Блику отбросило на пару метров, но она развернулась ко мне, крылья поглотили импульс, и черная фигура остановилась.

В следующий миг меня опрокинул гудящий поток пламени из глаз и рта демоницы, я улетел, как перышко, подхваченное ураганом. Пока скатывался по ступеням пирамиды, было ощущение, словно меня перемалывает комбайн…

Я провалился во тьму.

Придя в себя, увидел свои лапы. Каменная скорлупа светится, как прогоревшая в костре древесина. Ощущаю себя глиняным кувшином: меня только что вынули из печи, внутри горячий сухой воздух, снаружи раскаленное твердое, и я, как в тисках, между этими субстанциями, не понимая, где хуже – внутри или снаружи.

Валяюсь у подножия пирамиды.

Над статуей Сехмет продолжается бой между Бликой и стражами, вспышки пламени и целительной силы соревнуются, кто кого. И все это на фоне пылающих этажей и мечущихся, как мошкара, котов и кошек.

Я пополз наверх.

Не знаю, зачем. Кажется, мы все сгорим… И даже Сехмет, что уже взялась чинить мои раздробленные кости и потрескавшуюся броню, вряд ли что-то изменит. Сияющих синих лент над городом стало меньше, а значит, ее энергетические запасы начали истощаться.

И вдруг…

Пламя очень быстро потухло.

Везде! Буквально за пять-семь секунд, словно некто повернул реле газовой конфорки.

Воздух и камни остыли. Нет, еще горячо, но по сравнению с тем, как было только что… По крайней мере, больше никаких криков. Бальзамира резко погрузилась в тишину и сумрак. Те немногие кристаллы, что уцелели, снова мерцают мирным оранжевым светом, но теперь его слишком мало, как в какой-нибудь лесной избе ночью, где горит пара-тройка свечек, а кругом паутина теней и черные углы.

Самочувствие стремительно улучшилось, взгляд стал ясным. К этому моменту я прополз больше половины ступенчатого склона.

– Быть не может…

Неужели кому-то из стражей все-таки удалось сразить Блику?

Глава 29. Пора на отдых

Поверить, что мы спасены, страшно. Сейчас окажется, что это была мимолетная иллюзия, куда помутившийся рассудок спрятался от жары, и огненный кошмар вот-вот вернется…

На плато пирамиды какое-то яркое свечение.

Я поспешил преодолеть оставшуюся часть склона. Когда каменные лапы забрались на израненный ящером край площадки, я увидел, что Блика цела и невредима, черные крылья помахивают, изящный рогатый силуэт качается вверх-вниз в вертикальном парении.

Однако пламя на теле погасло.

Стражи, как и я, растеряно оглядывают темные руины, держатся по периметру площадки, не могут до конца принять резкую перемену.

Демоница взирает сверху на кошку, которая стоит напротив. У той прозрачная, как у медузы, кожа, из-под которой льется яркий свет…

Да это же Лампа! Подруга Фараона!

Однажды, во время посиделок с выпивкой на трибунах, я уже видел это удивительное создание в подобной сияющей форме. Карри сказала, что Лампа способна впитывать, как губка, свет из окружающего пространства, а затем его излучать. Но в тот раз свет был нежный, словно у рыбы из самых темных глубин океана, а теперь перед нами уменьшенная версия солнца, запертого в кошачьи контуры.

– Лампа! – заговорила Блика. – Ты возомнила, что сможешь поглотить мою силу?

Лапы солнечной кошки расставлены широко, морда смотрит вниз. Принявшая в себя почти весь жар Бальзамиры кошка напряжена, словно удерживает на спине потолок.

Хриплый голос демоницы прозвучал с ласковой издевкой:

– Ну попробуй, попробуй, дорогая…

Черные руки сплели клубок пассов, на них снова затрещали язычки пламени. Пирамида, усеянное обломками подножие и стопки арочных этажей озарило новорожденным пожаром, воздух и плиты опять быстро нагреваются, снова крики, паника…

И вновь все погасло!

Кроме Лампы, которая засияла еще ярче. На нее трудно смотреть, не щурясь и не отводя взгляд. Из кошки рвется сдавленный стон, конечности дрожат, солнечный хвост мечется, словно садовый шланг под напором воды.

– Как тебе, милая? – продолжает Блика. – Нравится?

Ее руки, а вместе с ними и вся Бальзамира, в очередной раз загорелись. Лампа смогла усмирить и эту стихию, но теперь кошачий стон совсем не сдержанный. Крик пронизывает каждую мою клеточку, заставляет внутренне съежиться. Я закрыл глаза, чтобы не ослепнуть, но под веками все равно отпечатался силуэт, скорченный в страшных муках.

Блика снова повела кистями.

– Еще добавки? Ну держи…

Под белоснежным сгустком плазмы в форме кошки начала плавиться кладка. Мне пришлось отойти, чтобы моя броня не разделила участь тех блоков. Хочется закрыть уши… Бедная Лампа! Четвертую порцию не выдержит. Если вся энергия, которую она поглотила, вырвется наружу разом, это будет сродни детонации атомной бомбы. От Бальзамиры камня на камне не останется! Лампа держится на пределе, это может случиться когда угодно!

А Блика…

Она отдала аккумулирующей кошке килотонны своей мощи, но в ее облике нет и намека на измождение или хотя бы усталость. Для нее это просто забава.

Бух!

Пирамида вздрогнула.

Я не понял, что случилось. В этот момент на Блику сзади обрушился меч Альхора, но та с разворота отбила хвостом, затем уклонилась от цепной булавы Вуркиса, и опять закрутилась кровавая карусель, стражи не могут победить, но хотя бы отвлекают демоницу от еще одного поджога.

Бух!

Пирамида опять вздрогнула.

Ящер… До меня дошло, что это ящер пришел в себя. Пока его нет в поле зрения, наверное, возится под пирамидой, пытаясь подняться.

И тут я увидел, что к стражам присоединяются другие перемирцы! Со всех этажей, словно рой, к вершине пирамиды подтягиваются – кто по воздуху, а кто по ступеням – котообразные создания самых разных форм, цветов и размеров. Древесные, алмазные, с клешнями, в доспехах, верхом на гигантской стрекозе, извергающие молнии, еще какие-то… Кто во что сумел превратиться, настоящий фестиваль сверхспособностей!

Наконец-то!

Теперь есть хотя бы небольшой шанс…

Мимо галопом пронесся металлический стук, статуя тигра из чистого золота подбежала к Лампе, я успел заметить, как желтая поверхность Фараона засияла и потекла на такой же раскаленный пол. Пришлось отвернуться: смотреть на Лампу дольше нескольких мгновений нельзя – глаза сварятся, как куриные яйца.

– Лампа! – услышал я Фараона. Так непривычна в его голосе мольба.

– Не… под… ходи…

Лампа стонет, словно ее выворачивают наизнанку. От этого крика физически больно даже мне.

– Лампочка, остановись! Ты не выдержишь!

– А-А-А-А-А…

Солнечная кошка уже не может отвечать внятно – лишь кричит. Вся ее концентрация уходит на то, чтобы сдержать внутри себя пытающийся взорваться ядерный реактор. Кажется, Блика успевает не только разить осмелевших перемирцев, но и вкачивать в Лампу новые дозы испепеляющей силы. Легкость, с которой она это делает, накладывает на меня паралич.

Бух!

Гигантская ладонь грохнула о край плато, с жутким треском из нее взбух кулак, пальцы вгрызлись в брусчатку, словно ковши экскаватора в податливую землю. Ящер по-черепашьи, с кровоточащей вмятиной в груди, но все же заползает на пирамиду. Плиты подо мной дрожат.

Фараон кинулся в сторону Блики.

Пара прыжков разбега, задние лапы оттолкнулись, и золотой тигр взлетел, как ракета, к демонице, рыча в ярости. Я тоже бросился в атаку. Теперь нас много, надо просто задавить эту стерву числом, пока…

Довести мысль до конца я не смог.

Блика развернулась к летящему на нее Фараону, рука рванула навстречу, когтистые пальцы сомкнулись на горле. Золотая туша по инерции пролетела чуть дальше задней частью, а затем беспомощно закачалась, как маятник, в мертвой хватке. В то же время жилы демоницы вспыхнули, крылья распахнулись, от них хлынула огненная волна. Расшвыряла стражей и прочих пытавшихся достать Блику, в том числе – меня.

Я с трудом приподнялся, ощущая анестезирующее касание Сехмет. Волокна синей энергии принялись латать не только меня, но и всех, кого опрокинул взрыв.

Под душераздирающие крики Лампы Фараон отчаянно брыкается, желтые лапы молотят по туловищу демоницы, по руке, удерживающей его, словно пушинку. Такие удары превратили бы ствол мачтовой сосны в щепки, но на угольной коже не остается даже царапин, Блика будто выкована из какого-то несокрушимого космического металла. Фараону остается лишь рычать, скалить капкан челюстей, продолжать бессмысленные попытки высвободиться. Его удары по Блике с каждым разом все более вялые, по морде и телу стекают ручейки расплавленного золота, которое еще не остыло после близости с солнечной кошкой.

Пальцы на горле Фараона смыкаются все плотнее, рычание превращается в хрип…

Тело грозного хищника, словно воздушный шарик, начало медленно сдуваться, и уже через полминуты вместо огромного слитка золота в форме тигра демоница душит более знакомого мне кота с золотой шерсткой, такого маленького на ее фоне. Даже в «домашнем» облике Фараон не прекращает извиваться, скрести когтями черную руку, пожирать ее хозяйку взглядом, полным гнева. Слышу сдавленный кошачий вой…

Бух!

Ящер забрался на пирамиду целиком.

Четыре толстые, как баобабы, колонны, покрытые чешуей, удерживают тучу плоти мордой вниз, накрыв тенью и рокотом тяжелого дыхания трон, а заодно перемирцев, которые все еще не оклемались после огненной волны. Защитники города (а заодно – его пленники) мерцают в синем свете лечебного «вай-фая», который неустанно раздает восседающая на троне статуя женщины-львицы. Хвост ящера, словно щупальце кракена над морем, покачивается в зловещем трансе.

Его локоть поднялся высоко над спиной, заиграли холмы мускулов, сверкнул гребень, и громадная ладонь, сжавшая пальцы в подобие копейного острия, с размаху воткнулась в поверхность пирамиды. Под чудовищный треск, лихорадку плит и крики разбегающихся рука ящера до самого основания плеча погрузилась в недра гробницы.

У меня внутри все стало ватным.

Каким-то неведомым потусторонним рентгеном я ощутил, как ладонь ящера обхватила и стиснула нечто хрупкое, сокровенное, жизненно важное. Словно такая же ладонь нырнула мне в грудную клетку и схватила сердце.

В тот же миг синие змейки дернулись, словно каждую шарахнуло током, забыли про лечение, скукожились, змеиная грация исчезла, уступив неуклюжей конвульсии вырытых из почвы червей.

Трон погас.

Пирамиду захлестнули вопли и плач, можно подумать, что опять вспыхнул пожар:

– Сехмет!

– Сехмет!

– Заступница наша!..

– Не-е-е-ет!

– Не тронь ее…

– Сехмет, не покидай нас!

Вслед за троном потухли все исцеляющие ленточки. Перемирцы остались наедине с ожогами, ранами, увечьями… и теми, кто их причинил.

Демоница поднесла морду золотого кота ближе к лицу. Крылья и хвост колышутся с победной неторопливостью, как и пламя, окутавшее корону рогов. Такая же огненная мишура украсила другие части тела. Пылающие глаза изучают добычу.

– Ты устал, Фараон, – протянула Блика негромко.

Свободная рука извлекла из волос кинжал.

Помню эти кинжалы… Форму клинка, форму рукоятки… Забыть уже не получится. Один такой чуть не прилетел в меня на крыше, другой пригвоздил Карри к столбу фонтана, многие хранятся в качестве музейных экспонатов в логове Леона…

Оружие крутанулось, сверкнув лезвием, замерло в кулаке.

– Тебе пора отдохнуть.

Блика вонзила кинжал Фараону в бок, из другого вылез красный клюв, рука отшвырнула кота, и на плиты упала, обмякнув, смертельно раненая шерстяная тушка с клинком внутри.

Я подбежал к черной рукоятке, торчащей из холмика золотой шерсти.

Нижняя челюсть кота ощетинилась липкими бордовыми иголками, под ней натекает такого же цвета лужица. Один глаз закрыт, веко второго приподнято, под ним едва блестит в тумане угасающий разум.

Фараон бормочет:

– Прости, хозяин… Не успел я… тебя…

Глаз закрылся, после чего тело вспыхнуло гудящим пламенем. Все его языки трепещут параллельно полу, указывая в одну сторону, словно где-то рядом крутит лопастями мощный вентилятор. Огненный ветер стирает Фараона из реальности в направлении от хвоста до головы, оставляя после себя шлейф искорок.

Спустя горстку мгновений от золотого кота и от кинжала не осталось ничего, кроме искр. А вскоре и они исчезли.

– Вам всем пора на отдых! – взревела Блика.

Вынула из волос еще пару кинжалов.

А затем…

Подобно викингу, впала в боевое безумие. Появляется из черного дыма рядом с каким-нибудь перемирцем, втыкает клинок и исчезает в такой же дымовой туче. В хаотичном порядке, то тут, то там, возникает и растворяется, от одного к другому, уследить невозможно! Многие даже не успевают оказать сопротивление. И нет больше синих ленточек, готовых прилететь на помощь. Каждого, кто получил острую сталь в тело, настигает участь Фараона: огненный шторм стирает бедолагу вместе с кинжалом, словно мокрая тряпка – мел со школьной доски. От жертвы остаются лишь искры, которые быстро гаснут.

Сколько их уже сгинуло? Двадцать? Тридцать? Исчезла Книжка, исчез Факел, исчез один из стражей… и еще много кто, кого знаю и не знаю. И продолжают исчезать, будто мыльные пузыри. А кинжалы в руках Блики продолжают плодиться, ее жажда крови с каждым заколотым и сгоревшим только набирает обороты…

Такое даже битвой не назвать.

Резня.

Забой овец.

Зрелище угнетающее, не могу пошевелиться, смотрю на эту вакханалию смерти, как пигмей на заслонивший небо радиоактивный гриб взрыва. Что тут можно сделать…

– ХВАТИ-И-ИТ!!!

Пронзительный женский крик, сорвавшийся в визг, оглушил и сковал всех, даже Блика отвлеклась от кровавого пиршества.

Она только что заколола Вуркиса хвостом. Когти выпустили стража, несколько секунд падения, и груда цепей и кожаных пластин с запертым внутри воином рухнула на плиты рядом с булавой. Маска застыла, обращенная глазницами в одну точку.

Крылья плавно развернули демоницу лицом к Карри. Я упустил момент, когда та появилась на пирамиде. Позади Блики наблюдает за хозяйкой чешуйчатый гигант, во мраке под бровями – могильное спокойствие, рука по-прежнему утоплена в пирамиде по плечо.

Карри обнимает себя, словно ее колотит озноб. Нагое тело прикрыто сетчатой накидкой, которую дал я. Блестящие от слез лицо исказила гримаса ненависти и отчаяния. Такой оскал в исполнении Карри мне видеть не доводилось.

– Хватит! – ревет она. – Прекрати! Я покину Бальзамиру навсегда! Слышишь?! Навсегда! Клянусь тебе! Только оставь их в покое!

Карри исчезла.

От неожиданности я даже вздрогнул. Она ушла в перемир! Значит ли это, что перемир опять доступен? Я попытался уйти туда вслед за Карри, но ничего не вышло. Многие тоже не стали мешкать, воспользовались шансом на побег, я заметил, как пары глаз жмурятся, вновь и вновь, слышна тихая ругань…

Но перемир все еще закрыт.

Как же это удалось Карри? Она что, могла уйти в любой момент?

На какое-то время Блика задумалась. Хвост равномерно, как водяные часы, роняет капли свежей крови Вуркиса, труп которого вместе с оружием и доспехами превратился в песок, зыбкая грядка хранит самые общие черты павшего стража.

Наконец, крылья демоницы начали складываться, черная фигура с огненными жилами поплыла вниз. Ее окутало облако дыма. Одновременно с этим я почувствовал, что кулак ящера внутри гробницы разжался, аккуратно выпустил хрупкое и бесценное, имеющее незримую связь с каждым гостем Бальзамиры, и мне сразу полегчало. Гигантская рука в чешуе с грохотом вылезла из глубин пирамиды, а сам ящер преобразился, как это уже было, в кромешную тьму. Исполинская червоточина в форме человека-динозавра быстро уменьшается…

Вскоре дым и тьма рассеялись, я увидел знакомый дуэт – смуглую черноволосую азиатку в черной облегающей одежде на фоне ящера, уже не столь громадного, он возвышается в метре от госпожи.

Уперев беспалые перчатки в ремень кожаных штанов, Блика вдумчиво растирает подошвой берца каменные обломки. Пальцы смахнули с майки пролетавший мимо лоскуток пепла. Шрам на лице больше не сияет лавой, сейчас он темный, как трещина в подвале.

– Сегодня я была с вами исключительно… милосердна.

Последнее слово азиатка просмаковала едва ли не по слогам.

Опять превратилась в дым. Ящер выцвел до полного мрака. Эти две субстанции еще раз уменьшились, и перед нами возникли…

Черная кошка и варан.

Желтые глаза неспешно обводят взглядом кольцо выживших, сперва в одну сторону, затем в другую… Черные зрачки задержались на мне. Глаза сузились, долго и пристально смотрят… Наконец, плавно моргнули.

– Если эта рыжая тварь появится здесь еще хоть раз…

Кошка развернулась, царственной походкой подошла к варану, прыжок ему на спину, разворот, и две морды вновь смотрят в одном направлении. Блика уселась меж лопаток рептилии. Вокруг обоих закрутилась очередная дымовая завеса.

– …так легко уже не отделаетесь.

Пелена рассеялась.

Пусто.

В следующий же миг исчезло больше половины всех присутствующих. Перемир, наконец-то, открылся! Но я почему-то не спешу последовать примеру беглецов. Наверное, просто потому, что не могу до конца поверить, что все закончилось. Полагаю, те, кто остались, испытывают такое же чувство. Кроме, может быть, стражей. Им не позволяет покинуть Бальзамиру долг.

По крайней мере, все, включая меня, вернулись к своим кошачьим размерам, таким привычным и удобным.

– Сехмет жива!

– Смотрите…

– Сехмет!

Все оглянулись на трон.

Статуя женщины-львицы мерцает пусть очень слабым, но свечением такого родного синего оттенка. Вряд ли оно сможет кого-то вылечить прямо сейчас, но я ощутил, как все разом выдохнули. Древняя праматерь, спящая глубоко в пирамиде, уцелела, и это главное!

Двое стражей бросились к созданному рукой ящера провалу, хвосты скрылись за его уродливыми каменными деснами. Сехмет помогала всем своим детям, теперь же помощь нужна ей самой.

Альхор, прихрамывая, бросился совсем в другую сторону.

– Лампа! – воскликнул он.

В суматохе все забыли про кошку, которая продолжает удерживать в своем теле энергию катастрофической силы. Разве что стоны стали тише. Наверное, ушедшая глубоко в себя Лампа нашла где-то там некий баланс, помогающий ей держаться и терпеть боль. Но одной лишь ей ведомо, сколько еще продлится шаткое равновесие.

Альхор не смог подойти к солнечной кошке ближе, чем на два метра. Лапы топчутся, не могут долго стоять на раскаленных плитах. Рассеченное Бликой крыло заслонило коту-альбиносу глаза, от гривы начал виться дымок, Альхор смотрит на Лампу через разрез крыла. Кровь на перьях в том месте, а также в других ранах моментально спеклась.

– Она не выдержит, – говорит белый страж, – не сможет сопротивляться вечно…

К нему подбежал Винил, другой страж.

– Ей нужно уйти в перемир. На какой-нибудь безжизненный остров посреди океана и там выпустить пламя!

– Она не может отвлечься. Удержание поглощает весь разум. Думаю, Лампа даже не в курсе, что перемир снова открыт. И докричаться до нее не получится…

После этих слов из всех, кто остался в Бальзамире, в перемир сбежала еще половина.

И я их понимаю.

Лампа может рвануть в любой миг!

– Нужно, – говорит Альхор, – чтобы кто-то схватил ее и утащил в перемир!

Шерсть Винила встала дыбом, будто его зажали в угол собаки.

– Как?! Даже Фараон рядом с ней чуть не расплавился! Любой из нас просто сгорит!

Лапы Альхора перестали топтаться. К раненому крылу присоединилось здоровое, белый кот накрыл голову пернатым шалашом, а тело приготовилось к неким решительным действиям. Сквозь веер перьев взгляд направлен на пылающую звезду, запертую в кошачьей оболочке.

– Сгорит, значит… сгорит. Во всяком случае, мозг сгорит не раньше, чем шкура и череп. А мозгу нужна лишь мысль. Одна-единственная мысль в нужный момент…

– Ты чего, Альхор?! Не вздумай!

Кажется, Винил сейчас помешает суицидальному плану белого стража, ухватив последнего зубами за хвост. Если успеет…

– Погодите!

Из толпы наблюдателей вышел Леон в сопровождении трех сфинксов. Помнится, до визита Блики их было больше.

Головы остальных повернулись к лысой компании.

Леона основательно так потрепало. Круглая черная линза очков треснула, вторая оплавилась, застыла внизу оправы стеклянной сосулькой. Кожа плаща в язвах и дырах. Другие сфинксы выглядят не лучше. Плащей у них нет, так что ожоги достались их собственной коже.

– Я могу особым образом усыпить Лампу, – предлагает Леон. – Это не избавит ее от горячей ноши, зато поможет игнорировать боль. Ей станет намного легче сдерживать огонь внутри. По крайней мере, не взорвется в ближайшее время.

Альхор и Винил переглянулись.

– Но! – добавил главарь сфинксов.

Коготь передней лапы поднялся вверх, будто указательный палец.

Леон осклабился и, глядя на стражей искоса, закончил:

– Только если отменишь давешний приговор, Альхор. Насчет меня и моих ребят.

Негласный лидер стражей задумался.

Сложно понять, отчего так напряглись мышцы на его морде – от прожигающих, как лазеры, лучей и раскаленного пола… или от непростой дилеммы. Альхор снова посмотрел на Винила, тот едва заметно кивнул. Взгляд белого кота вернулся к Леону.

– Хорошо. Действуй.

Он и его соратник поспешили отбежать от Лампы на безопасное расстояние.

А вот Леон, наоборот, уверенно зашагал к солнечной кошке.

– Всем живо покинуть площадь! – громко командует он. – Мне понадобится все мое внимание, и чтоб ни одна муха не смела отвлечь! Вы тоже назад, ребятки!

– Но босс… – попытался возразить один из сфинксов.

– Без паники, – заверяет их вожак, – все будет в шоколаде. Марш!

Сфинксы с оглядкой, но все же последовали за стражами. Хотя на пирамиде и так почти никого: зачем куда-то бежать, когда можно просто нырнуть в перемир.

Из трещин на полу около Лампы начала сочиться светящаяся вода. Низенькие роднички очень скоро разрослись до водяных зонтов, а затем и вовсе зашипели тугие высокие гейзеры. В лучах Лампы капли превращаются в пар, люминесцентный, как форсфор. Этот сияющий туман заплетается воронкой вокруг кошки все плотнее и плотнее… И пар, и вода имеют отчетливый бирюзовый оттенок.

Мне в нос проникла тонкая ниточка испарений, и мир поплыл, я замотал головой.

– А ты чего застрял? – весело говорит Леон, оглянувшись на меня. Голос показался каким-то далеким…

Глаз вожака сфинксов подмигнул из дырявого кругляша оправы.

– Брысь отсюда, стиратель! Беги лучше к своей рыжеволосой Джульетте. Бедный-бедный Ромео…

Но я и без его отмашки уже пячусь.

Леон прошел сквозь вихрь, плащ и хвост растворились в тумане. Лампа просвечивает пелену, как солнце – затянутое облаками небо. На нее даже можно смотреть без вреда для зрения, но кошачьи линии размыты, теперь это просто пятно света. Что там, внутри воронки? Одному Леону известно.

Меня окликнул Альхор:

– Риф!

Подбежал почти вплотную.

– Прошу, останься! Ведь ты целитель… Сехмет пока что слаба, а здесь многим требуется лечение. Перемир открылся, сюда уже прибывают новые гости, они не знают, что здесь случилось. Многие пришли за помощью.

Я поколебался, но в итоге покачал головой.

– Нет, Альхор. Прости. Мне нужно быть рядом с Карри. Она мой даймен, так же как твой – Бальзамира.

Белый страж нахмурился, однако принял мое решение смиренно.

– Хорошо. Удачи, Риф. Надеюсь, ты избрал верный путь.

Он побежал к только что возникшему из перемира коту, тот съежился, морда вертится в растерянности, явно не ожидал увидеть мрак и разруху…

Последнее, на что я обратил внимание, перед тем как покинуть израненный город, – из кучи песка, что недавно была трупом Вуркиса, вылезает кот.

Кот в маске, вместо хвоста у него – цепь.

Дух Бальзамиры воскрес.

Ну да, его же нельзя убить, пока он в даймене, Карри рассказывала…

Карри…

Где ты?

Глава 30. Чем все кончится

Небо подернуто хмарью, ветерок перебирает в воздухе редкие снежинки. Вершины гор теснятся, как шоколадные кексы в коробке, политы белой глазурью.

Я оказался на одной из таких вершин, где-то очень высоко.

Позади пещера, сижу на ее пороге, на мне снова мягкая кофейная шкурка. Меж камней пробивается блеклая растительность. В стороне, за семейством хвойных деревьев, шуршит пенная полоска реки.

Передо мной в паре метров застыла, как статуя, пушистая девичья фигура. В белой подпоясанной шубке с пышным воротом, в белых меховых сапожках. Созерцает горный пейзаж… Ветер бережно расчесывает рыжие локоны, на них цепляются невесомые ледяные брошки.

Моя голова кружится… То ли горный воздух, область низкого давления, то ли еще не отпустило от паров блажени, которые нечаянно вдохнул в Бальзамире. Так хочется поверить, что пережитое недавно было лишь кошмарным сном… Долго не могу решиться ни заговорить, ни даже просто подойти к Карри. Кажется, что сейчас ей не до меня.

Наконец, лапы заскользили по склону, и я оказался сбоку от девушки. Потерся о мех сапога. Запрокинул морду…

Взгляд Карри где-то далеко, на других горных пиках. Но через некоторое время уголочек губ приподнялся. Ладони перед животом медленно, словно кувшинки, раскрылись.

Я запрыгнул.

Мурашки под шерстью заиграли волнами, кутаюсь в теплые объятия и не могу остановиться. Как же хорошо! Все, как раньше, все по-прежнему…

Спустя минуту я набрался смелости:

– Как ты сумела уйти в перемир? Он же был закрыт для всех.

Молчание.

– Был закрыт только первый слой, – ответила, наконец, Карри.

Я догадался:

– Ты ушла через мантию!

Молчание.

Еще более долгое…

– Ты слышал про мантию?

– Ну да, второй слой перемира…

– Просто «мантия» весьма… непопулярный термин. Мало кто им пользуется. Обычно все говорят «второй слой». Откуда ты знаешь о мантии?

– От Ласта, моего друга крысиных кровей. Ты его видела однажды.

– А-а, вот как… Надо же…

Карри смотрит вдаль.

Я заметил, что ее глаза мокрые. Подумал, от слез, но, приглядевшись, расслабился. Это лишь тают снежинки на ресницах.

И все же…

В ее лице что-то непривычное, не могу уловить, что конкретно.

В итоге, сообразил.

– Карри! А куда подевались твои веснушки?

Моя печальная подруга отреагировала не сразу. Моргнула, и взгляд спустился ко мне.

– Веснушки?

– Ну да… Я к ним так привык, а тут…

– Разве у меня были веснушки?

От такого ответа я, мягко говоря, озадачился.

– Еще как были! И родинка была, вот здесь, под щекой…

Карри пожала плечами.

– Сбежали, наверное. От такой-то хозяйки. Посмотрели, какой песец у нее в жизни, и такие «не-е-е, мы на это не подписывались»…

Выпустила смешинку, пальцы раз-другой протерли веки от талой влаги, нос шмыгнул. После чего руки мягко опустили меня на склон.

Когда я обернулся, Карри уже превратилась в кошку. Идет в пещеру. У входа бело-рыжая мордочка обратилась ко мне.

– Ступай за мной.

Мы зашли в пещеру, но ее сумрак не успел толком нас окутать, Карри приблизилась к расщелине в стене.

– Сюда!

И залезла в дыру. Человек бы в такую не уместился, может, только просунул бы руку.

Я протиснулся следом.

Мы оказались в каменистой норе, ширины едва хватает на нас двоих. Карри крадется впереди, туннель то и дело петляет. За очередным поворотом я увидел в конце мерцающий оранжевый свет. Карри замерла, голова повернулась ко мне, коготь передней лапки коснулся губ.

– Тс-с-с… Теперь говорим шепотом, ходим осторожно. В общем, не шумим. Хорошо? Потом объясню…

Я кивнул.

Мы выбрались в просторный (по кошачьим меркам) каменный желудок, наверное, где-то с квартирку, какая была у меня.

А в центре…

Я сперва подумал, горит костер.

Но приглядевшись…

Понял, что это спит огненный кот! Его тело, словно конструктор, собрано из угольков пылающей древесины. Желтые, оранжевые, красные… Каждый уголек мерцает в ореоле пламени, от языков которого с треском отрываются искры. Эта куча горящих дров в форме кота свернулась клубочком, торчат угольки ушей, мозаичное тело едва заметно раздувается и сдувается в медитативном ритме.

– Кто это? – прошептал я.

– Его зовут Томас, – отвечает Карри, – и его ни в коем случае нельзя будить. За мной!

Карри провела меня вдоль стены, мы обошли спящее огненное чудо, оказались позади него.

Здесь расстелен просторный высокий матрас, на нем подушка. У изголовья дежурит миниатюрный шкафчик без дверок. Полки заставлены всякой всячиной: книги, термос, полотенце, часы, блокнот с ручкой, какие-то флакончики, мешочки…

От изучения содержимого полок меня отвлекли руки, подхватившие и прижавшее мое тело к белому меху шубки. Карри вернулась в прежний облик. Я тут же забыл обо всем.

– Это мое тайное убежище, – шепчет Карри, усаживаясь на край матраса. – На экстренный случай. Сюда Блика не сунется.

– Почему?

– Находиться здесь очень опасно. В том числе – мне. Погибнем, как только Томас проснется. А это может случиться в любой момент. Потому Блика сюда не лезет. Здесь могу побыть одна по-настоящему. Так сказать, с гарантией. Ты первый гость в этом убежище за все время…

Из-за плеча Карри я дотронулся взглядом до пламени в центре пещеры.

– А чем его пробуждение так опасно?

– Он стиратель, – пояснила Карри.

Я задумался. Значит он мой, так сказать, коллега… И стережет это место от непрошенных гостей. Да, Леон рассказывал, что стирателей используют для охраны дайменов. Оружие массового поражения, на крайний случай.

Карри продолжает:

– Когда-то Томас был обычным человеком. Однажды наши пути пересеклись, и Томас очень сильно меня выручил. В благодарность я решила открыть ему перемир, показать иную жизнь. Как и тебя, я превратила его в кота. Но разум Томаса, в отличие от твоего, оказался не готов. Не смог поверить. Когда Томас увидел себя в кошачьем теле, он… чуть не стер себя же. Вернее, начал стирать, но я сумела затормозить процесс. А вот обратить вспять, увы, нет. Теперь Томас, можно сказать, в коме, и это не дает ему исчезнуть… Но как только проснется – тут же сгорит окончательно. А заодно сотрет все, что окажется в его поле зрения. Все случится так быстро, мы и понять не успеем!

Пока мелодичный женский голос вещал про спящего огненного кота, я смотрел на него, как завороженный, а перед внутренним взором проступали образы пылающей Бальзамиры. Карри замолчала, а зрелище объятых пожаром этажей из неостывшей памяти до сих пор держит сознание в плену. Гляжу на трескучий костер, внутри которого мурчит во сне угольный кот, а из головы никак не выходит черная рогатая демоница с горящими глазами и языками пламени на коже…

– Блика! – осенило меня.

Я посмотрел в глаза Карри.

– Так она тоже…

– Да.

Карри кивнула.

– Она стиратель. Как и Томас. Как и ты, Риф. Но Блика научилась управлять этой силой. И ты видел, на что она способна.

Вспоминаю, какие ужасы творила черная демоница в Бальзамире и с какой легкостью. У меня ощущение, будто с тела сбрили всю шерсть. Каждая клеточка чувствует уязвимость.

– Она ведь могла разделаться с нами сразу, да? – высказываю страшную догадку. – Со всем городом!

– Именно это бы она и сделала, – отвечает Карри, – если бы я попыталась вмешаться.

– И там, у фонтана… Я-то думал, что сражаюсь с ней почти на равных. А на самом деле… ей ведь и тогда ничего не стоило меня уничтожить, верно?

– Для нее это забава. Поддаться, ощутить вкус битвы… В полную силу ей скучно, так и битвы толком не будет. А она хочет, чтобы я наблюдала. Наблюдала, как страдают, сопротивляются и гибнут те, кто мне дорог. Наблюдала и ничего не могла сделать. Ей нравится причинять мне боль.

– Но почему?!

Я схватил Карри за плечи.

Ну вот, снова прозевал момент, когда превратился в человека. Погруженная в себя Карри, видимо, тоже не обратила внимания. Насколько же меня захватил разговор! Оказывается, я уже не на руках у Карри, а сижу рядом на матрасе. Но мне, по большому счету, неважно, не хочу даже знать, во что одет. Все, что волнует сейчас, это…

– Карри! – обратился я вкрадчиво. – За что Блика так тебя ненавидит?

Моя подруга отвернулась, смотрит куда-то в одну точку.

Я придвинулся к ней сзади, одна рука окольцевала талию, другая накрыла плечи, и я бережно прижал Карри к себе. Мех ее шубки пропитан теплом. Щека прильнула к щеке. Молча сидим, больше ничего не предпринимаю. Только дышу и терпеливо жду...

Наконец, почувствовал, как пружина в девичьем теле начала разжиматься.

– Дай, пожалуйста, термос, – прошептала Карри.

Я подался к шкафчику, ладони приняли с полки тяжесть блестящего сосуда, похожего на артиллерийский снаряд. Мы снова уселись рядышком. Вскоре зажурчало, пещера наполнилась терпким ароматом, над крышкой-чашкой колышется едва заметный флер.

– Чай, лимон и капелька рома, – поясняет Карри. – Простенько, зато запасы бесконечные. Смастерила из термоса артефакт, можно пить сколько влезет.

– Мне бы такой термос в прежней жизни, когда бегал по подработкам.

– Это цветочки… Там еще где-то валяется ланч-бокс, бесконечно делающий бутеры! Я барышня запасливая. Бываю иногда, когда очень припечет.

Мы тихо прыснули.

Сделали по глотку, а затем Карри заговорила:

– Блика одержима идеей быть сильнейшей в перемире. Ничто не волнует ее, кроме этого. Победить всех и каждого… И эту планку она держит успешно. Более чем. Никто не сравнится с ней, когда дело доходит до насилия. Ты сам видел…

– Да уж, видел. Захочешь – не развидишь.

– Именно так. Но однажды…

Карри глотнула из чашки.

– Однажды мне удалось ее победить. И лучше бы я этого не делала.

Белые ноготки спрятались в мех на голенище сапога, там звякнула собачка «молнии», Карри расстегнула, начала стягивать сапог.

– Давай помогу.

Я сел напротив, мои ладони занялись освобождением от обуви прекрасных женских ножек.

– Это было в Бальзамире, – продолжает Карри, наблюдая за моими движениями, – Блика напала на меня, желая в очередной раз показать, какая она всемогущая и что закон ей не указ. Но акт устрашения пошел не по плану…

Сапожки встали у матраса, их нежное содержимое я опустил себе на колени, начал массировать пяточки, ступни, пальцы, лодыжки, каждый участочек оголившейся кожи. Карри зажмурилась, я увидел улыбку, ее шепот зазвучал снова:

– Честно говоря, мне тогда просто повезло. В ином случае у меня не было бы шансов. Но в тот день проиграла Блика. Проиграла на глазах у кучи народа! Ей пришлось бежать с поля боя в перемир. А позже…

Карри осушила чашку до дна.

– Позже она выследила каждого, кто оказался нечаянным свидетелем той битвы. Кто видел ее позор. Выследила и убила. Всех.

Мои руки замерли.

Карри пытается быть невозмутимой, но я вижу и слышу, как дрожит чашка в пальцах, когда те накручивают ее на термос. Наши взгляды встретились, и я заметил капельку в уголке глаза.

– Кроме меня, – добавила Карри.

Моргнула, и капелька, как падающая звезда в ночном небе, прочертила на лице блестящий штришок. Губы изобразили натянутую улыбку.

– Мой труп Блике без надобности. Труп ничего не чувствует. А ей нужно, чтобы я страдала… Многие из них были моими друзьями. Я пыталась ей помешать, но… Говорю же, в тот раз мне просто повезло. Блика всегда меня обездвиживала и заставляла смотреть, как…

Карри едва успела закрыть ладонью рот и нос, оттуда вырвался сдавленный плач. Слезы брызнули ручьем, плечи затряслись.

Я подался к ней, обнял, Карри, сжавшись в комочек, уткнулась лицом мне в грудь, ощущаю судорогу ее рыданий, эти волны пронизывают тело, ткань одежды в районе сердца намокает, нагревается. Во мне смешались стыд и умиротворение. Карри сейчас плохо, но мне так приятно, что могу растворить в себе часть ее боли. Я чувствую, как остро сейчас нужен той, кто все это время была и остается нужной мне!

– Что же я натворила, Риф! Прости меня!.. Прости…

– Карри, все хорошо.

Сквозь плач снова и снова прорывается хлипкая мольба о прощении. Я в замешательстве, но это, по большому счету, не имеет значения. Главное, что могу прижимать к себе дрожащее тельце, гладить волосы, плечи и спину, покачивать, как младенца.

Наконец, Карри подняла ко мне изумруды глаз. От слез они блестят еще ярче.

– Я же тебя обрекла, Риф…

– Обрекла?

– У меня давно нет ни друзей, ни любимого человека. Блика убивает каждого, с кем я сближаюсь. Держит меня в изоляции. Это наказание за ту случайную победу… Блика придет и за тобой, Риф. Она просто ждет, когда…

Карри сделала медленный судорожный вдох-выдох. Сглотнула.

– Когда привыкну к тебе слишком сильно.

Ее лицо исказилось в предвестье свежей соленой влаги.

– Прости меня, Риф… Я знала, что тебя ждет, но я так давно была одна… Я устала, Риф! Так устала!..

Карри разрыдалась с новой силой, я прижал ее к себе крепче.

Удивительное дело…

Если разобраться, она только что сообщила, что дела мои хуже некуда. Рано или поздно Блика придет за моей головой. А после того, что я лицезрел в Бальзамире, никаких иллюзий по поводу героического поединка на равных более не питаю. Блика сотрет меня в порошок одним взглядом, если захочет. Даже порошка не останется. А захочет – будет убивать, отрывая кусочек за кусочком. Это полностью в ее власти.

Так почему же сейчас мне хорошо, как никогда прежде?

Теплый клубок в моих объятиях, наконец, перестала трясти истерика, теперь он вздрагивает лишь иногда. Зато мое сердце кидается на ребра, как на калитку – радостный пес, дождавшийся возвращения хозяев.

– Карри, послушай…

Я приподнял ее подбородок, наши лица снова встретились. По кончику носа сползает капелька, Карри тихо шмыгнула, смотрит снизу. Глаза большие-пребольшие!

– Я ни в чем тебя не виню. Даже если этим все кончится, даже если Блика и правда меня убьет… Я ни о чем не жалею. Ты подарила мне восхитительный закат жизни, о таком я и мечтать не смел! Моя унылая серая биография должна была закончиться столь же уныло и серо. Но ты открыла для меня перемир. Показала, что есть совсем иная жизнь, полная чудес и приключений! Пусть это было недолго, но я вспоминаю нас, где мы были и что делали…

Мои ладони заботливо обхватили прекрасное личико, большие пальцы водят по мокрым щекам.

– Если бы Бог вернул меня в ту ночь под мостом, когда все только начиналось, и спросил: «Хочешь ли пройти через это снова, зная, чем все кончится?» Я бы ответил: «Да!». Потому что оно того стоило.

Карри больше не дрожит. Ядовитая сила, распиравшая ее изнутри, куда-то разом схлынула, и я ощутил, как расслабились мышцы, Карри стала легкая, как призрак.

Ее губы приоткрылись в изумлении.

– Риф…

А в следующий миг оказались на моих губах.

Шею мне оплели руки, которые знаю лучше, чем чьи-либо еще. В этих руках моя кошачья ипостась нежилась часами, эти пальцы гладили под шерстью, ноготки почесывали в самых чувствительных местах. А сейчас впервые руки Карри делают то же самое со мной человеком.

Мужчиной.

Наши сплетенные тела опустились на матрас уже без одежд. Джинсы, поясок, белая шубка и то, что было под ней, – все это куда-то исчезло, как и мои вещи. Я так и не обратил внимания, во что был одет, и мне, честно говоря, плевать. Особенно теперь. Нам с Карри не до всяких там тряпок, всецело поглощены лишь друг другом, и перемир искусно, незаметно, как верный дворецкий, убрал то, что мешало.

Дикое животное во мне вырвалось наружу, закружилось в горячем терпком вихре на пару со всей нежностью, какая только есть во мне.

И я исчез.

Нет, не в перемир. Хотя… кто знает.

Нет ни меня, ни Карри. Есть нечто третье, слепленное из нас двоих, что извивается, как клубок змей, бьется, как львиное сердце. И все это – бесшумно, чтобы не разбудить Томаса, но атмосфера тайны и опасности лишь распаляет жажду. Мои губы и ладони прыгают по девичьему телу, изучая, пробуя каждый участочек, как когда-то я сам прыгал сквозь перемир по планете, то в Австралию, то на Гавайи, то в Таиланд, ежесекундно менял супермаркеты на соборы, города на степи, джунгли на океаны, пьяный от неверия, что все это теперь – мое! А вдруг и сейчас, пока мы с Карри любим друг друга, наши тела порхают по перемиру, как пальцы пианиста по клавишам, то на кровати в номере отеля, то в траве на опушке леса, то на заднем сиденье мчащегося по шоссе лимузина, то еще где-нибудь…

Не знаю. Мне нет до этого дела. Как нет и меня самого… И это самое сладкое небытие, какое только можно представить! Если Блика и впрямь сотрет меня из реальности одним взглядом, пусть небытие будет именно таким.

Наконец, мы уснули.

Сколько прошло времени, мне не ведомо, его границы потерялись точно так же, как наша одежда. Мы просыпались, ныряли в плотоядный омут ласки и опять проваливались в сон. Так повторялось снова и снова…

В очередной раз мои веки разлепились, в отупевший от любви и сонливости разум проник оранжевый полумрак пещеры. Участок матраса рядом со мной пуст. О прекрасном теле напоминает лишь вмятина на ткани. Томас по-прежнему спит в центре, пламя вокруг живой горки угольков потрескивает уютно.

Карри я обнаружил около шкафчика.

Она сидит на коленях, словно в молитве, на обнаженных изгибах застыли тени и матовый огненный свет. На земле перед ней – шкатулка из красного дерева. Карри смотрит на вещицу сосредоточенно, как самурай на ритуальный клинок. Настолько этим поглощена, даже не заметила, что я наблюдаю. И я тоже начал невольно вглядываться в деревянные углы и узоры. Чем дольше смотрю, тем отчетливее чувство, что уже когда-то видел…

И я вспомнил.

Эту шкатулку Карри извлекла из тайника в стене надстройки на крыше. В ту судьбоносную встречу она прогнала сфинксов, явившихся по мою душу. Со мной тогда были Ласт и серый мейн-кун, забывший свою кличку. Помню, Карри дала ему какую-то новую. Именно там я принял решение последовать за ней. А пока прощался с моим другом крысом, Карри куда-то перепрятала шкатулку, которую вижу сейчас.

Хочется спросить, что внутри, но…

Карри выглядит недосягаемо далекой, холодной. Совсем не похожа на девчонку, которая недавно ахала и тихо смеялась в моих объятиях. Что-то подсказывает, что ей сейчас не до меня. От этого ощущения не по себе. Так и не осмелившись нарушить ее отрешенность и собранность, я осторожно вернулся в нагретый островок посреди матраса и вскоре уснул.

А когда очнулся в следующий раз, Карри снова лежит рядышком, на губах устроилась, как кошка на подоконнике, детская улыбка. Я даже подумал, что эпизод со шкатулкой привиделся мне во сне. Мы вновь любили до изнеможения, а потом Карри сама не заметила, как отключилась без сил.

И вот уже я сижу на коленях.

Смотрю, как безмятежно спит, свернувшись калачиком, это волшебное создание. Любуюсь изгибами, которые целовал тысячу раз, рыжими локонами, ресничками, что едва заметно шевелятся…

Я не хочу!

Не хочу терять ее! Не хочу, чтобы это закончилось! Была б моя воля, я бы застрял в этой пещере, как в дне сурка, и пусть он повторяется, еще и еще!

Нечто во мне начинает закипать, покалывать изнутри.

Блика…

Я не могу позволить ей забрать у меня все это. Пусть она сильнее в сто раз, я не имею права сдаться без боя. Чего бы мне ни стоило, я заставлю эту стерву оставить Карри в покое!

И я знаю лишь одного, кто способен противостоять Блике.

Не уверен, хватит ли ему сил. Но мне известно наверняка: он, как и я, имеет дерзость попытаться. И у него есть какой-то план.

Я закрыл глаза.

Перемир, поймав паруса моего гнева, подхватил и бросил прямо туда, куда я и заказывал. Если бы мне сказали, что однажды вернусь в это место по доброй воле, ни за что бы не поверил.

Здесь ничего не изменилось с моего последнего визита.

Тот же каменный сумрак, те же свисающие с потолка цепи. Тот же замшелый трон, те же застекленные ячейки в стенах, похожие на пчелиные соты. Тот же решетчатый пол в центре, под которым пузырится блажень. Разве что ее свет, кажется, стал заметно ярче… Да, в прошлый раз было намного темнее. И, конечно же, дурманящий пар. Он сразу попробовал забраться мне в нос, но все вакантные места внутри меня уже забрала ярость. Она будто сказала ему: «Брысь! Не до тебя сейчас!», и пар послушно отпрянул.

Я возник между решеткой и троном. В бурой шкурке, на четырех лапах.

– Леон!!!

«Он… он… он…» – отвечает на мой зов эхо.

Глава 31. Достойный противник

Слева прошипело, такой же угрожающий звук вперемешку со звоном цепей опустился с потолка. Вскоре шипение расцвело наперебой со всех сторон, как в фильме про «чужих».

Из тени на спинку каменного кресла запрыгнул сфинкс в кожаном плаще.

– Кто к нам пожаловал!

Двое лысых котов из шипящего хора перешли-таки от пассивной агрессии к активным действиям. Кинулись на меня; от одного я небрежно отмахнулся, на другого бросил злой взгляд. Последний отлетел, как футбольный мяч, с диким мявом куда-то в туманный мрак, а тот, на кого указала моя лапа, и вовсе застыл каменной статуей. Она пошатывается, будто из нее кто-то пытается выбраться. Так, собственно, и есть. Всего лишь сосуд, в нем даже есть щелки, чтобы дышать.

«Эй, выпустите меня!» – глухо доносится из-под глиняной корки.

Сфинксу повезло, что мой гнев не несет в себе реальной жажды убийства. Только раздражение на все лишнее, что отвлекает от цели.

– Юный стиратель кое-чему научился, как я погляжу! – комментирует, тем временем, цель.

Я бесцеремонно запрыгнул на подлокотник и тут же перешел к делу:

– Ты правда хочешь поймать Блику?

Не сводя с меня взгляд, Леон жестом остановил лавину сфинксов, хлынувшую защищать босса от незваного гостя. Шипение и прочая суета мгновенно стихли.

Круглые черные линзы чуть опустились, я увидел зрачки, мерцающие бирюзой, как и бурлящая под решеткой вода.

– Сомневаешься в моем намерении? – спросил Леон.

Еще прыжок, и я поравнялся с ним на спинке кресла, смотрим друг на друга близко, как боксеры на ринге перед боем.

– Сомневаюсь, – говорю тихо, – что тебе хватит сил.

Леон постепенно расплылся в хитрой улыбке, затем отвернулся.

– Я не собираюсь ловить Блику при помощи силы, – сказал он и принялся невозмутимо вылизывать лапу. Добавил: – Сила мне достанется, когда поймаю.

– А что ты сделаешь с ее хозяйкой?

– Зачем тебе знать?

– Я ведь нужен тебе для чего-то… Не для охраны даймена, нет. Для этого есть обычные стиратели. Люди. А я стиратель бракованный. Тем не менее, ты пустил меня сюда в прошлый раз. Если это имеет отношение к охоте на Блику, я готов помочь. Но, чтобы помощь была добровольной, мне нужно знать детали.

Леон оставил лапу в покое. Снова повернулся ко мне всем телом, сел напротив, снял очки и внимательно, как доктор, на меня посмотрел. Куда-то исчезла привычная маска, вглядывается с морщинистой серьезностью.

– Бедный мальчик…

Прозвучало как диагноз.

Неспешно возвращает очки на морду.

– Но ты уже принял решение, я это чувствую. Оно из тебя прямо-таки сквозит! Отговаривать не стану. Тем более, это в моих интересах.

Черные стеклышки и улыбка вернулись на свои места, вожак сфинксов опять в своем амплуа. Спрыгнул на каменное сиденье, мотнул головой.

– Идем! Покажу, что ждет Блику, когда она окажется в моей власти.

Я последовал за Леоном к решетке.

– Ты заметил, что здесь стало светлее? – спросил он по пути.

– Да, заметил.

– Все благодаря моей новой гостье…

Мы подошли к краю широкой железной площадки из прутьев. Сквозь клетку вьется пар, брызжут капельки лопающихся пузырей. Леон прошел в центр, а я остался у края. Не по себе ступать на такую ненадежную опору. Помню, как она резко ушла под воду и утопила труп стирателя, который сторожил это место, но исчерпал, так сказать, свой срок годности. Опускающий решетку рычаг находится, если не изменяет память, где-то за креслом.

– Сейчас я ненадолго успокою воду, и ты увидишь, – сказал Леон.

Вскоре кипение действительно затихло, пена и рябь перестали мешать видеть то, что сокрыто на глубине огромного зарешеченного колодца. До этого я видел там лишь очаг яркого света, но теперь открылись очертания загадочного источника.

– Лампа! – воскликнул я.

В сердцевине лучистой звезды и впрямь плавает солнечная кошка, подруга павшего в бою Фараона. Свернулась, как еще не родившееся дитя в околоплодных водах, и медленно вращается, наверное, видит безмятежные сны…

– Да, – говорит Леон, – теперь Лампа питает это место энергией. Могу проделывать всякие фокусы со светом. Гляди!

В зале вдруг стало светло, как днем под открытым небом. Мои веки сощурились, в носу начало свербеть, и я чихнул. Потолок словно бы исчез, вместо него какая-то белизна, на которую не хочется смотреть долго, а вокруг видно все в мельчайших деталях, каждую щербинку в кирпичах, каждого затаившегося сфинкса.

Затем столь же неожиданно сгустилась тьма, и теперь не видно вообще ничего, даже бирюзовое свечение блажени ослабло, как у экрана смартфона, перед тем как погаснуть совсем. В кромешной черноте стали загораться контуры. Кресло теперь фиолетовое от мха и грибов, их словно вымазали люминесцентной краской. Лианы цепей сочно-зеленые, свет течет внутри звеньев, как по трубкам. Черты сфинксов красные, как раскаленная проволока.

Леон же вообще запылал всеми цветами радуги!

– Даже нет нужды отворачиваться или закрывать глаза, – говорит он. – Здешняя магия теперь, как и в Бальзамире, не боится внимания перемирцев. Запечатанная в Лампе сила делает чудеса более… смелыми.

Буйство красок сменилось привычной палитрой, Леон возвращается ко мне под шум воды, та снова начинает светиться, бурлить и паровать.

– Доза энергии, которую Лампа впитала от Блики, дала моему даймену второе дыхание. – Леон обошел меня по кругу, сел сбоку. – А представь, что будет, когда вместо Лампы там, на дне, окажется сама Блика.

– Значит, – говорю, – ты хочешь утопить ее здесь, погрузить в вечный сон. Как Сехмет в Бальзамире. Чтобы она питала, как батарейка, твое логово и тебя самого.

– Я найду этой силе конструктивное применение. Уж всяко лучше, чем гоняться за рыжей девчонкой, сжигая всех и вся на своем пути. А нужно-то всего ничего… Чтобы Блика лишь на секунду оказалась там, где я стоял только что. В центре этой решетки. А дальше я опущу рычаг, и дело в шляпе!

Наблюдаю, как сфинксы крутятся около «статуи» своего товарища – моего случайного шедевра на поприще защитных чар – и разбирают корку на кусочки, помогают невольному рыцарю выбраться из каменных доспехов.

– И как же ты доставишь Блику на сие заветное место? – спрашиваю, возвращая внимание лидеру этих недотеп. – Отправишь гонца с письменным приглашением? Запихнешь в мешок и притащишь на горбу, как Санта? Стражи всем отрядом не смогли ее даже поцарапать! А ты вознамерился поймать…

– Ее буду ловить не я, – отвечает Леон, – а этот даймен.

Он прошел к стене, к нижнему ряду ячеек. Ходит вдоль этой шеренги, взгляд скользит по содержимому хранилищ. Похож на пещерного дракона, обнимающего гору золотых монет.

– Ты ведь знаешь, – говорит Леон, продолжая глазеть по ту сторону витрин, – что, когда мы ныряем в перемир, удирая от опасности, мы зачастую не успеваем выбрать пункт назначения, и перемир выбрасывает нас в один из дайменов.

– Знаю. Сам в такое попадал.

– Нужно, чтобы кто-то сразился с Бликой. Не обязательно побеждать. Достаточно лишь застать врасплох. Ошеломить. В общем, вынудить уйти в перемир. Причем так, чтобы она не успела подумать, куда конкретно. И тогда ее затянет именно сюда. Я об этом позабочусь.

– Каким образом? Насколько я знаю, здесь твой даймен, а не Блики. Она что, когда-то тут была?

– О нет! – возражает Леон. – Блика не подозревает о существовании этого места. И надеюсь, не узнает до момента, когда оно ее схватит.

– Как же оно это сделает? У Блики должна быть прочная связь с этим местом, чтобы…

Я осекся.

И снова оглядел стены. Коснувшаяся меня догадка побудила иначе посмотреть на бесчисленные каменные «соты», закупоренные стеклянными дверками. За каждым стеклом покоится предмет, когда-то имевший отношение к Блике. Наручные часы, пачка сигарет, шлем от мотоцикла, телефон-раскладушка, еще один кинжал, которых у Леона, кажется, с десяток… Сколько вещей в этой коллекции, известно, наверное, лишь ее собирателю.

– Искусственный даймен…

Стены, прячущие в себе сотни крошечных осколков Блики, отразили мой шепот.

– Так вот зачем ты преследуешь Блику и подбираешь за ней всякое барахло! – говорю громко. – Ты строишь для нее искусственный даймен!

– Если до сих пор никому не удалось рассекретить ни один даймен Блики, его следует создать.

– Но какое отношение ко всему этому имею я?

Леон извлек из-за пазухи плаща нечто.

– Подойди, я покажу.

Пока я шел, главарь сфинксов приподнял стеклянную дверцу ближайшей к нему ячейки. Приблизившись, я разглядел в его лапе брелок, похожий на автомобильный, для сигнализации. Черная штучка с экранчиком на цепочке.

– Я изготовил этот артефакт для поиска вещей, хранящих связь с Бликой, – объясняет Леон. – Работает по принципу металлоискателя. Показывает, есть ли связь и насколько прочная.

Он поднес брелок к лежащей в ячейке джезве с засохшими остатками кофейной гущи. Приборчик запищал в ритме пульса спящего человека. С той же частотой мигает красный диод.

На экранчике высветилось:

«003».

Для сравнения Леон приставил детектор к случайному кирпичу в кладке. Никакой реакции. На экране три нуля.

Шагаем от камеры к камере, Леон поочередно демонстрирует влияние экспонатов своего музея на электронный артефакт.

Кастет с шипами:

«004».

Лабораторное стекло с образцом крови:

«008».

Лоскуток черной кожи:

«002».

Порванная беспалая перчатка, наверное, та самая, с битвы у фонтана:

«011».

И так далее…

Самое большое число показал кинжал, фирменное оружие смуглой азиатки:

«025».

– А теперь смотри!

Леон развернулся ко мне, приборчик коснулся моего носа. Красный диод заморгал так, что, кажется, и не гаснет вовсе, устройство пищит, словно регистрирует бешеную тахикардию. Но пуще всего сходит с ума счетчик – цифры на дисплее каждую секунду меняются:

«841»;

«976»;

«893»;

«999»;

«925»…

Пляска чисел не прекращается, все они роятся в верхнем пределе шкалы. От такого поворота мое кошачье сердце тоже начало нервно ерзать.

– Как это понимать?

Леон молчит. Похоже, ждет, когда сам догадаюсь.

– Хочешь сказать, я связан с Бликой? Как, черт возьми?!

– Вообще-то, я надеялся узнать у тебя…

Главарь сфинксов спрятал брелок обратно за воротник, назойливый писк и мигание, наконец, прекратились, мне стало чуть легче.

– Но, думаю, это очевидно, – продолжает Леон. – Ты и Блика – стиратели. Стиратели, которых перемир принял. Вас, таких уникумов, всего двое. Это и создает между вами притяжение. Я проверил тебя бликаискателем еще тогда, на крыше, при первой встрече. Вот зачем ты мне нужен, Риф! Ты – лучший экспонат моей коллекции! Твое присутствие в ней повышает вероятность поймать Блику как минимум в два раза! А теперь, когда есть Лампа, я могу пустить ее энергию на то, чтобы усилить сигнал, исходящий от тебя и этих предметов, еще в несколько раз.

Леон направился к каменному креслу.

– Но этой энергии, по моим расчетам, хватит на несколько минут. Нужно точно подгадать момент.

Я последовал за ним.

– И как это сделать? Даже если кто-то схлестнется с Бликой и заставит бежать в перемир, мы об этом не узнаем.

– Нам поможет Хелена.

Леон запрыгнул на кресло, развернулся и произнес громко, но с деликатностью:

– Хелена! Будь добра, покажись нашему дорогому гостю.

Пар, который я уже перестал замечать, пришел в движение. Не весь, но некоторые его потоки, словно их подхватил ветер. Они сплелись, уплотнились, вокруг меня закружилось пушистое одеяло тумана, и уже через мгновения рядом со мной возникла кошка, сотканная из пара. На молочных клубах колышутся прозрачные вьюнки, заменяя существу шерсть, а на месте глаз горят две бирюзовые звездочки.

– Привет, – тихо прошелестела кошка-облако.

– Э-э…

Слегка смутившись, я лишь помахал лапой.

– Знакомься, это Хелена, – говорит Леон. – Она – дух этого даймена. И моя дочь.

Я взглянул на восседающего на троне вождя сфинксов.

Вот как…

Даже не пойму, что меня впечатлило сильнее. То, что она бессмертная, или то, что у этого самовлюбленного проходимца, оказывается, есть дочь.

Я прочистил горло и, наконец, ответил:

– Рад знакомству, Хелена.

Но рядом уже никого!

Растерянность закрутила меня в поисках туманной кошки, но поблизости и впрямь пусто. Лишь вдалеке сверкают из полумрака глаза сфинксов…

– Взаимно.

Тихий голос всколыхнул воздух близ уха, я вздрогнул и обернулся. Хелена сидит совсем рядом, будто и не исчезала никуда. Посматривает на меня искоса, такое ощущение, что стесняется.

– Хелена умеет быть невидимой, когда захочет, – объясняет Леон снисходительно. – Как для перемирцев, так и для обычных людей. Ценнейший дар!

Леон спрыгнул с кресла и подошел ко мне.

– Но не единственный…

Его лапа коснулась моего лба, я моргнул от неожиданности, и вокруг нас случилась радикальная смена декораций. Иначе говоря, Леон протащил меня через перемир.

– Где это мы? – спросил я.

Над нами громоздкие крепости облаков, повисшие в сумерках. На горизонте диск солнца, его малиновый свет ложится на огромную бетонную конструкцию, на которой мы оказались. Она растянулась на сотни метров, перекрыв сверкающую далеко внизу реку.

– Дамба ГЭС, – ответил Леон. – Люблю электростанции. Когда осознаешь, что рядом такая мощь, пробирает до мурашек…

Стена, уходя вниз, искривляется, как трамплин. Вся вместе дамба напоминает штуку, какой расчищают себе путь бульдозеры, тараня сугробы и мусорные свалки. В нижней части стена изрыгает пенные потоки, стиснутые массивными бордюрами. Каждый поток, думаю, мог бы раскатать автомобиль в металлическую лепешку. Эти водяные левиафаны выныривают из дамбы и вбуриваются в реку на одинаковом расстоянии друг от друга, как солдаты в строю.

Мои лапы похрустели бетонной крошкой, я сел и поежился, хвост обнял тело. Здешний ветер не самый ласковый.

– И зачем мы здесь? Насладиться ревом турбин?

Созерцая пейзаж, Леон спросил:

– Хелена, слышишь?

«Слышу», – пришел ответ.

Я подскочил.

На всякий случай огляделся, хотя и так понятно, что голос туманной кошки прозвучал в голове. И довольно громко, если сравнивать с ее давешним шепотом. Думает Хелена куда более решительно, чем говорит.

– Тут очень красиво, дитя, – говорит Леон. – Риф тоже так считает, верно?

– Не спорю, – ответил я.

«Хотела бы посмотреть на то место. Надеюсь, будет такая возможность».

Я убедился, что не померещилось. Отчетливый девичий голос прозвучал в моей черепной коробке.

– Хелена может телепатически общаться сквозь перемир, – объясняет Леон. – Она сообщит мне, когда Блика сойдется в бою с нашим неизвестным героем. Я в этот момент буду в даймене и успею приготовиться к встрече долгожданной гостьи!

– Но как о начале битвы узнает сама Хелена? Она что, будет шпионить за Бликой, ходить за ней по пятам?

– Увы, отслеживать перемещения Блики… Задачка выполнимая, иначе как бы я подбирал за ней вещи, но весьма небыстрая. Хелена не сможет. Поэтому следить она будет за тем, с кем Блика вступит в схватку.

– Погоди! Но ведь Хелена – дух твоего даймена! Она не может покинуть его пределы!

Леон расплылся в заговорщической ухмылке.

И снова коснулся лапой моего лба. Это опять случилось резко, без предупреждения, поэтому я не мог не моргнуть.

Разумеется, мы переместились.

Леон вернул меня в свое логово. Мы в каком-то другом помещении, гораздо меньше, чем зал с «сотами», скромная комнатушка, но я узнаю текстуру кирпичей. Это все то же убежище сфинксов.

Пол застелен ковром тумана, по прозрачным трубкам в стенах течет бирюзовая вода, освещает пространство, а на низком постаменте застыла… стеклянная статуя кошки.

Леон поймал мой заинтересованный взгляд.

– Можешь подойти, рассмотреть, – пригласил, отступая в сторону.

Я приблизился к фигурке из стекла.

– Хелена, дорогая, присоединяйся, – ловят уши голос сзади, – мы в комнате с твоим скафандром.

«Уже лечу!» – раздалось в мозгу яркой вспышкой.

Стекло, как выяснилось, внутри полое, необычайно тонкое, словно мыльный пузырь. Поверхность оплели ажурные узоры: завитки, листочки, цветы, ягоды, бабочки… Деталей очень много, работа поистине ювелирная! Цельная, казалось бы, скульптура состоит из множества частей, они сочленяются в местах, где у реальной кошки находились бы суставы. Особенно много сегментов в хвосте, там я насчитал дюжину.

– Это стекло только с виду хрупкое, – говорит Леон, – а на деле может выдержать удар бейсбольной биты.

– А что, испытывали?

– Нет, – слышу вкрадчивый женский голосок, – но отцу доверяю.

Оказывается, Хелена уже тут. Я и не заметил, когда она появилась. Интересно, как сюда попала? Прыгнула через перемир или просочилась сквозь какие-нибудь трещины? Она же такая зыбкая, а дверей здесь не наблюдаю…

– Уверен, дитя, – говорит Леон в своей сахарной манере, – нашему гостю этот наряд понравится гораздо больше, когда будет на хозяйке.

Хелена подплыла к стеклянной скорлупе, линии кошки расплелись на бесформенный сгусток пара, он затанцевал вокруг шедевра стеклодувного ремесла. Я заметил, что туман крошечными струйками проникает в скорлупу через невидимые щелки в суставах, а также сквозь челюсти. Спустя минуту весь пар оказался внутри оболочки. Узоры засияли мягким бирюзовым светом, им же вспыхнули выпуклые линзы глаз. Я услышал стук стеклянных лапок о кирпичную гладь.

– Я изготовил этот скафандр специально для Хелены, – говорит Леон. – Он позволяет ей существовать за границами даймена.

Кошка принялась показывать грацию обманчиво хрупкого костюма. Ходит туда-сюда, спина выгибается, мозаика хвоста демонстрирует чудеса изящества. Стеклянная модель красуется, как на подиуме. Наконец, уселась, а струйка пара, заменяющая язык, стала вылизывать лапу. Узоры на стекле не только сияют бирюзовым огнем, но и живут своей жизнью: стебельки и листочки шевелятся, словно на ветру, бабочки машут крыльями, пчелки порхают с цветка на цветок… И все это на фоне клубящегося пара, такого густого, что кажется, будто наблюдаю с орбиты за газовой планетой.

Так залюбовался, что не сразу начал воспринимать речь Леона:

– …и когда Блика нападет на твою рыжую подружку, Хелена будет рядом, даст мне знать. Я при помощи энергии Лампы усилю притяжение даймена, Карри нанесет Блике внезапный удар, и та в попытке отступить окажется в моих когтях. Вуаля!

Я тряхнул головой, словно приходя в себя.

– Постой! Ты хочешь, чтобы с Бликой сразилась Карри?! А других претендентов нет?

– Я не знаю никого, кроме Карри, с кем Блика ищет встречи. Насколько мне известно, до остальных ей дела нет. Эх, такой талант, такая мощь… и такое бездарное применение. Типичные женские разборки за гаражами. Впрочем, сейчас мне это только на руку. Вернее, на лапу.

– Недавно Карри призналась, что Блика хочет моей смерти. И рано или поздно осуществит свое намерение.

– Серьезно? Что ж, Риф, тогда в твоих интересах, чтобы мой план сработал и как можно скорее. А что касается твоей кандидатуры, это исключено. Во-первых, ты должен быть здесь, когда даймен начнет работать на полную катушку. Не забывай, ты самый ценный экспонат моей коллекции, без тебя шанс затянуть сюда Блику существенно снизится. А во-вторых, что ты можешь противопоставить Блике? Ее соперник должен быть способен не просто вступить с ней в бой, но и заставить ретироваться.

Меня распирает изнутри. Умом понимаю, что этот чертов великий стратег прав. Но сердце отчаянно бунтует.

Я покачал головой.

– Нет, Леон… Я наплевал на опасность и пришел к тебе лишь потому, что хочу оградить Карри от Блики. А ты предлагаешь сделать ее наживкой, да еще заставить сражаться!

Леон подошел ко мне, его нос почти коснулся моего, сквозь черные стекла очков вижу пылающие бирюзой зрачки.

– У тебя есть другие предложения? – спросил он бесстрастно.

Я сжал челюсти.

Предложений нет, но сказать это не могу. Не имею права. Карри в беде, и я должен придумать, как ее защитить!

– Дай мне время, – цежу сквозь зубы, – и я отыщу для Блики достойного противника. Обещаю!

Глава 32. Нужно кого-то любить

Леон вручил мне два кольца из янтарно-желтого стекла. Одно для меня, а второе я должен отдать тому, кто согласится на бой с Бликой. С помощью этих артефактов Хелена сможет найти нас в любой точке планеты, а также следовать за нами сквозь перемир.

Конечно, я не мог не поставить в известность Карри. Выложил ей наши с Леоном переговоры во всех подробностях. Это было в моем даймене – скверике с фонтанчиком в стене. В те дни, когда меня еще наставлял Ласт, мы с ним время от времени сюда наведывались.

Утро выдалось прохладное. Мы с Карри в людских обличиях сидим на лавочке, я – в свитере и жилетке, она – в двубортном замшевом пальто и шарфике, в наших руках по стаканчику кофе, который прихватили десять минут назад с другого континента, где еще вечер.

– Удивительно, что Леон вот так запросто выложил тебе свой план и отпустил на все четыре, – подытожила Карри с задумчивой усмешкой.

– Я дал ему слово, что расскажу лишь тебе и больше никому. А моему слову можно верить, Леон убедился. Я ведь сохранил в секрете его даймен.

– И как же ты будешь искать соперника для Блики? «Прошу прощения, вы не могли бы навалять самому сильному существу в перемире? Зачем? К сожалению, не могу вам сказать, но мне очень нужно…».

– И мне будут отвечать: «Тебе нужно – сам и валяй!».

Мы посмеялись, крышки стаканчиков согрели нас кофейными поцелуями, после чего Карри сказала уже серьезнее:

– Знаешь, как ни крути, но, думаю, драться с Бликой придется именно мне.

– Карри, я не хочу, чтобы…

Моих губ коснулись девичьи пальцы.

– Я знаю, Риф.

Карри смотрит мне в глаза, ее лицо близко от моего.

– Знаю, ты заботишься обо мне, но послушай… Блика меня не убьет. Помучает, но убивать не станет, не в ее интересах. А вот тебе грозит гибель. И Блика сделает все возможное, чтобы я оказалась тому свидетельницей. Я этого не допущу… Когда она явится вновь, я найду, чем ее удивить. Твой новый приятель ведь этого хочет, застать ее врасплох? Можешь ему передать, пусть не переживает. Есть у меня для Блики сюрприз. Долго готовила, примерно так же долго, как Леон собирал свою коллекцию.

Карри отвернулась, от нее вдруг повеяло непривычной прохладой.

– А что касается нас с тобой, Риф, – продолжает она с нотками отчуждения, – думаю, нам лучше воздержаться от дальнейшего сближения. Блика не знает, что было в пещере. Но я уверена, она следит за тем, как развиваются наши отношения… И нам лучше сделать вид, что мы просто приятели. Я помогла тебе освоиться в перемире, и каждый пошел своей дорогой.

Такого я не ожидал. У меня аж дыхание перехватило.

– Карри…

– Это на время! – поспешила заверить моя возлюбленная. – Покончу с Бликой, и все наладится. А до тех пор нам желательно держаться друг от друга подальше. Конечно, можем видеться иногда, чтобы наша легенда выглядела более естественно. Но ко мне на руки пока лучше не прыгать. Не говоря уже про остальное… Пойми, если Блика поверит, что ты не так уж много значишь для меня, она не станет тебя трогать. А я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось!

– Но вместе у нас больше шансов на победу! Карри, ты – мой даймен! Рядом с тобой я намного сильнее! Да и ты сказала, что у тебя есть некий козырь против Блики…

– Ты тоже можешь попасть под раздачу. Кроме того, когда все начнется, ты должен будешь находиться в даймене Леона среди предметов его коллекции, сам говорил.

Карри накрыла мою ладонь своей, меня вновь коснулся теплый взгляд.

– Риф, доверься мне. Это не продлится долго. Рано или поздно Блике станет скучно, она захочет еще раз надо мной поиздеваться, и я с ней разберусь. Пусть Леон готовит свою ловушку.

Меня распирало изнутри от избытка не самых приятных чувств, но в итоге я все же смирился с решением Карри и передал ей кольцо из медового стекла – артефакт, врученный мне Леоном. Другое такое уже блестит на моем пальце. Эти кольца похожи на обручальные, и мне это кажется добрым знаком.

В плане Карри есть здравое зерно.

Просто не по себе оставлять любимую женщину наедине с врагом, а самому отсиживаться в безопасном месте и ждать развязки. Не по-мужски. Поэтому я дал себе слово, что сделаю все возможное, чтобы Карри не пришлось сражаться с Бликой в одиночку. Если уж не могу быть с ней в той битве, то хотя бы найду для нее союзников!

Позже я снова навестил Леона, и мы обсудили детали предстоящей операции.

Как только Блика явится к Карри, об этом телепатически доложит Хелена. Я прыгну к Леону в логово, а тот создаст усыпляющий вихрь, вроде того, что я наблюдал в Бальзамире, после чего возьмет энергию Лампы и при помощи накопленных предметов (и меня, в том числе) превратит свой даймен в искусственный даймен Блики. Это будет длиться очень недолго. Через Хелену Леон даст знать Карри, что все готово, и та пустит в ход свое тайное оружие, что вынудит Блику сбежать в перемир. По расчетам Леона, она должна угодить прямо в вихрь. Он тут же затуманит Блике разум, не даст опомниться и собраться с мыслями, за это время Леон опустит решетку, и Блика утонет в колодце с блаженью. Зелье погрузит яростную ведьму в такой глубокий сон, от которого не пробудиться…

– Ты не учел ящера, – напоминаю я. – Сомневаюсь, что он будет просто торчать в сторонке и пялиться на все это безобразие.

– Ящером займутся мои ребята, – заверяет главарь сфинксов, – лучшие из лучших!

– Ну-ну… Твои ребята не смогли изловить даже меня.

– С тобой была могущественная подружка. И потом, ловить ящера нет нужды, достаточно отвлечь. А уж с этим толпа шустрых наглецов справится.

Как бы там ни было, сначала необходимо отыскать соратников для грядущей битвы.

Задачку я себе задал, мягко говоря, непростую. Дело даже не в том, что нужно найти смельчака, готового сразиться с Бликой. И не в том, что он должен быть достаточно сильным, чтобы заставить ее сбежать. Главное, Блика сама должна его найти. А значит – хотеть с ним драки. Но с кем еще, кроме Карри, у этой садистки заклятая вражда? Если такие и были, Блика наверняка всех уже прикончила...

Главными кандидатами мне видятся, конечно же, стражи.

После нападения Блики Бальзамира залечила свои раны почти полностью. Хотя бы внешне. Как-никак главный даймен всех кошачьих. Если уж моя скромная квартирка сумела чудесным образом восстановиться после того, что с ней сделали люди Седого, что уж говорить о городе, который любят и мечтают видеть в сохранности тысячи жителей перемира. Пирамида и трон снова целехонькие, Сехмет мирно спит в ее недрах, лечит всех нуждающихся… Иными словами, Бальзамира выглядит так, будто не было никакой Блики с ее гигантской рептилией. Лишь морды и лица некоторых горожан (тех, кто стали невольными свидетелями и участниками той трагедии) по-прежнему хранят тень ужаса, словно проснулись недавно от кошмарного сна.

Первое время все стражи, кроме Вуркиса, круглые сутки занимались только тем, что носились по всему перемиру и таскали провиант к подножию трона. Молва о том, что стряслось в Бальзамире, разнеслась среди кошачьих, к поставкам гуманитарной помощи для Сехмет присоединились и другие неравнодушные. Среди них были как заложники того злополучного вторжения, так и те, до кого лишь дошли жуткие слухи. Я тоже внес лепту в общее дело. Даже Леон выделил солидную часть своей свиты на волонтерскую акцию. Как же, такой шанс набрать политические баллы!.. Впрочем, нельзя отрицать тот факт, что добыча из когтей и зубов нескольких десятков сфинксов оказалась более чем кстати. Сехмет была так истощена, что поначалу брошенная к трону еда не успевала накапливаться – тут же растворялись и синей энергией впитывались в пирамиду, как вода впитывается в иссушенную зноем почву.

И лишь в последние дни у основания статуи восседающей на троне женщины-львицы стали нагромождаться привычные пестрые горки съестных запасов. Спящая древняя кошка пошла на поправку! А гости Бальзамиры, как трудолюбивые муравьи, все несут и несут дары к подножию царицы, благодарность ее детей не знает предела. Еще бы!

Ведь, как выяснилось, никто не погиб от огня или завала!

Да, многие висели на волоске, в их головах навсегда отпечаталась страшная боль от ожогов и сломанных костей, но Сехмет успела вытащить с того света каждого. Выжила и Черри, сбившая ящера поездом. В списке погибших только те, кого Блика собственноручно заколола кинжалами.

Сейчас их тридцать семь.

Число жертв продолжает расти. Тела этих несчастных исчезли бесследно, а в суматохе резни успеть понять, кто попал под горячую руку черной демоницы, было невозможно. Но в город продолжают доходить рассказы от друзей и близких тех, кто в тот роковой день отправился в Бальзамиру, а затем пропал без вести…

– С Бликой нужно покончить! – объясняю стражам. – Раз и навсегда!

– Брат, – отвечает Альхор, стараясь быть снисходительным, но в голосе ясно чувствуется усталость, – ты взваливаешь на себя ношу, которая тебе не по плечам.

Мы расположились в одном из бесчисленных безымянных ответвлений подземного лабиринта, окружающего пирамиду, над нами летают потоки песка, вокруг какие-то причудливые сплетения карнизов, заборов, скульптур, обелисков, небольших строений, похожих на склепы… Все это напоминает кладбище.

Я изложил стражам план поимки Блики, утаив его автора, а также некоторые детали, способные на него вывести. Честно указал причину такой загадочности. Нельзя, чтобы данная информация расползлась по перемиру. Если она дойдет до ушей Блики, та может сама нанести нашему великому махинатору отнюдь не дружеский визит. Скорее всего, последний в его жизни.

– Вы же видели, на что она способна! – не сдаюсь я. – Вы защищаете Бальзамиру, знаю, ничто другое вас не волнует, но Бальзамира всегда будет в опасности, пока Блика на свободе!

– Бальзамира будет в опасности, пока существует мир, если уж на то пошло, – изрек страж по имени Винил.

Меня задели его слова.

Мало того что похожи на отговорку, так еще и сказаны таким тоном, словно страж надо мной откровенно издевается. Винил лежит на высоком заборе и даже не смотрит в мою сторону, взгляд изучает коготь на передней лапе.

– Винил, не надо так, – мягко осадил товарища Альхор.

Белоснежный крылатый кот восседает на козырьке одного из «склепов», потоки летучего песка колышут облако гривы, пронзительно чистые голубые глаза взирают на меня сверху.

– Извини моего брата, Риф, – говорит Альхор. – Некоторые из нас стали стражами относительно недавно, и то, что случилось в Бальзамире… Это был их первый бой с Бликой. Из присутствующих только я и Вуркис сталкивались с ней раньше, для остальных же минувшая битва стала полной неожиданностью. Многих она… надломила.

Наступило скорбное молчание. Лишь воет и воет ветер, разрисовывая воздух песчаными мазками. Безмолвие прервал Винил:

– Все не привыкну, что нас теперь только шестеро.

– Да, – соглашается другой страж, – Меркурий был самым веселым из нас. Я все фыркал над его шуточками, мол, детский сад, а теперь мне их не хватает… Не могу себе простить, что меня тогда с вами не было! Блика закрыла перемир, я не мог…

– И хвала Сехмет, что не мог, не кори себя! – остановила самобичевание собрата стражница Люция. И продолжила вкрадчиво: – Стоит подумать, что придется столкнуться с Бликой еще раз, и мне становится страшно. Раньше я и представить не могла, что способна так бояться! Когда Блика раз за разом отбрасывала меня, как тряпку, единственное, что давало мне силы вставать и драться дальше… это то, что я умру здесь. Дома. Среди родных камней и песков Бальзамиры, где покоятся мама с папой. Я чувствовала, что рядом Сехмет. Что она любит меня… И я сражусь с Бликой снова, если потребуется! Но только здесь, в Бальзамире. А принять смерть за ее пределами… мне не хватит мужества.

Альхор расправил крылья, пара хлопков, и похожий на льва кот спустился ко мне, встал напротив.

– Пойми, брат, каждый страж служит Бальзамире по собственным, глубоко личным мотивам. Никто здесь никого не держит. И если кто-то из нас захочет помочь тебе в этой авантюре с Бликой, ни я, ни кто-либо еще не будет препятствовать… Но все мы, в первую очередь, коты. Перемир неспроста превратил нас именно в этих зверей. Мы привязываемся к местам, Риф. Наши даймены слишком много для нас значат. В них мы можем быть лучшими версиями самих себя. А вдали от любимых мест мы не такие красивые, не такие жизнерадостные, не такие смелые, не такие уверенные в себе… Это наша природа.

– Мы все готовы дать Блике отпор, – говорит Винил, обратив, наконец, взгляд на меня, – пускай страшно, пускай не хочется, и все же мы готовы. Но только здесь. В Бальзамире.

– Это место столь же важно для нас, как для тебя важна Карри, – произнес Альхор.

Я задумчиво покивал.

– Что ж… В любом случае, я благодарен, что вы собрались и выслушали мою просьбу.

Оглядел всех, с легким смиренным поклоном отступил назад, после чего развернулся и побрел во мглу песочного тумана, плывущего единым течением. Через несколько десятков шагов в моей голове зазвучал знакомый девичий голосок:

«Он хочет пойти с тобой!»

Лапы замерли.

Голова машинально покрутилась в поиске, я осторожно подал голос:

– Хелена?

«Не высматривай, Риф, все равно не увидишь. Стражи – и те не заметили, хотя я была рядом».

Последняя мысль невидимой кошки искрилась гордостью. Вернее, ребячьим хвастовством.

– Ты разве не должна быть с Карри? – спросил я.

«А я то с ней, то с тобой… Прыгаю между вами, как теннисный мячик. Только не говори папе, ладно? Я и правда должна быть с Карри круглые сутки, но у вас обоих такая жизнь интересная, хочется посмотреть! Я ведь давно нигде не была, с тех пор как стала духом… И потом, за тобой ведь тоже надо присматривать, вдруг что случится, а я позову на помощь!»

Я усмехнулся.

Ну да, Хелена же, в сущности, еще мелкая девчонка.

– А что ты там сказала? Кто-то хочет пойти со мной…

«Да! – тут же отозвалась дочка Леона. – Один из стражей, это его мысль!»

– Кто именно?

«Тот, что в маске!»

Я оглянулся назад.

Цепочка моих следов почти исчезла. Кошачьи силуэты за песчаными занавесками теперь зыбкие, как тени. Кажется, стражи что-то обсуждают. И лишь один – тот, что ближе ко мне – лежит отдельно от всех на высокой плите, похожей на надгробие. Смотрит мне вслед. Могу даже видеть тусклые ответы железных шипов и кожаного намордника. А еще – блеск в глазницах, красноватый, как остывающие угли…

«Он хочет сразиться с Бликой, – сообщает Хелена, – отомстить ей за то, что она с ним сделала. Он пошел бы с тобой, но не может. Потому что исчезнет, как только покинет Бальзамиру».

Я вздохнул.

Мы с Вуркисом еще какое-то время смотрели друг на друга сквозь летящий песок…

А затем я ушел в перемир.

Есть еще кое-кто, способный помочь в предстоящем столкновении с Бликой. Не знаю, правда, зачем ей это. Стражей еще как-то можно было мотивировать угрозой для Бальзамиры. А что нужно этой загадочной даме?

Понятия не имею.

Но то, что она может потягаться с Бликой, это факт. Не даром Альхор предлагал ей стать стражницей, чему я был свидетелем. По крайней мере, ей удалось серьезно ранить ящера. У меня до сих пор перед глазами картина, где грудь гигантского человека-динозавра таранит поезд… Такое не забудешь! И, что важнее, такое не должна забыть Блика. Я помню, как посягательство на жизнь рептилии привело черную демоницу в бешенство. А значит, она вполне может сама найти Черри, чтобы отомстить. Это и будет моим аргументом в переговорах.

Но прежде мне, кстати, тоже необходимо каким-то образом найти Черри.

Я начал вереницу прыжков сквозь перемир: купе, плацкарты, вагоны-рестораны, перроны, залы ожиданий, бесконечные ленты рельсов… Меня забрасывало в места, хоть как-то связанные с поездами. Черри любит поезда, это ее даймены. Собственно, больше о ней не знаю ничего. Разумнее было бы сперва расспросить о розовой кошке кого-нибудь из завсегдатаев Бальзамиры. Тех же стражей, например. Скорее всего, так и сделаю, если ничего не получится.

Пока что попытки тщетны, зато Хелена радуется любому новому месту. Она следует за мной в каждую локацию, для нее эти прыжки – веселый аттракцион. Иногда голос невидимой кошки в голове замолкает – это значит, Хелена отправилась проверить, как там Карри. Но вскоре мозг опять наполняется ее болтовней.

Честно говоря, это здорово помогает отвлечься от ощущения, что Карри нет рядом. Так непривычно без нее… Потому с упоением ныряю в поток мыслей Хелены, как в озеро с анестезией.

Оказалось, что Леон ей не родной отец.

«Папа нашел меня, когда мне было семь, – рассказывает Хелена. – Я тогда лежала в больнице после аварии, вся в бинтах, как мумия. Мама разбилась, а, кроме нее, у меня никого не было. После больницы меня должны были сдать в детский дом. Мне тогда жить не хотелось… А папа навещал каждый вечер. Появлялся из ниоткуда на подоконнике, спрыгивал на кровать, и мы разговаривали. Он утешал, подбадривал, рассказывал о своей кошачьей жизни, о чудесах перемира… Я думала, он – просто галлюцинация от обезболивающих, которые в меня кололи лошадиными дозами. Но я ждала этих вечеров, считала часы в нетерпении… Потом начала идти на поправку, и папа исчез. Его не было почти неделю. Никогда в жизни не плакала так горько, как в те дни. Подушка от слез не просыхала. А когда меня уже должны были выписать и забрать в детдом, папа вдруг появился и предложил пойти с ним. Обещал, что больше никогда не бросит».

Я покачал головой.

Да уж, Леон в своем стиле. Появиться в жизни человека, когда тот на краю пропасти, и привести его в райские сады. Думаю, так он заполучил и остальных сфинксов. Железобетонный рецепт преданности. Тому живое доказательство – я, который без ума от девушки, открывшей мне перемир в самый беспросветный момент моей биографии.

Как выяснилось позже, детство Хелены до встречи с Леоном было далеко не радужным. Мать ругала и била, а в школе девочка подвергалась жесткой травле. В обоих случаях ей частенько приходилось прятаться. Это зародило в юном подсознании два желания – стать незаметной и обрести убежище, которое можно никогда не покидать. И, когда Хелена обрела новый дом в катакомбах Леона, первое желание открыло в ней талант к невидимости. Второе – превратило в дух, сделав бессмертной и навеки связав с дайменом приемного отца. Стремление быть в тени было столь сильным, что Хелена почти не контактировала даже с другими сфинксами внутри даймена.

Только с Леоном.

Он проводил с девочкой время, добывал ей деликатесы, игрушки, книги, словом – окружил заботой. По правде говоря, это удивило меня куда сильнее, чем вся остальная история.

Наверное, даже черствому сердцу нужно кого-то любить.

А позже, когда Хелена растворилась в ощущении безопасности, дало о себе знать то, что свойственно любому ребенку, – любопытство. Дочь Леона опасалась общаться с кем-то еще, кроме отца, ей было по душе и дальше оставаться незаметной, но в то же время хотелось узнавать что-то новое об окружающем мире и тех, кто его населяет.

Так проснулась способность к телепатии.

– Похоже, Леон с тебя пылинки сдувает. Как же он не побоялся выпустить тебя из убежища, да еще на опасное задание, при такой-то опеке?

«Да не такое уж опасное. Все равно меня никто не заметит, а мое дело маленькое – не вмешиваться и шепнуть, когда начнется заварушка».

– И тебе не страшно?

«Поначалу было, даже очень. Но я сама говорила отцу, что хотела бы путешествовать. А еще, что хочу быть полезной. Ведь мне уже четырнадцать! Нельзя же всю жизнь взаперти…»

– Это называется пере… мяу… Мя-я-яу!..

Моя речь на полуслове скатилась в мяуканье: ко мне в очередной раз нагнулись, чтобы погладить, на сей раз молодая парочка с рюкзаками. Я уже привык к такому в людных местах, не шарахаюсь, иду на контакт – быстрее отстанут. Вскоре парочка убежала на посадку к своему вагону, а я продолжил неспешно брести, огибая косяки торопливых ног и чемоданов на колесиках.

– В такие моменты тоже хочется быть невидимкой, – признался я.

«Да уж, сама себе завидую, – мысленно посмеялась Хелена. Затем напомнила: – Так что чем называется? Ты не закончил…»

– Переходный возраст, – довел я начатую мысль. Добавил с крупинкой озорства: – Погоди, скоро тебе начнут нравиться мальчики.

«Ой, ну вот еще!..» – возмутилась Хелена.

Впрочем, подлинность ее возмущения примерно на том же уровне, что и у французского парфюма из местного привокзального ларька.

Меня, кстати, уже не первый раз заносит именно на этот вокзал. Где мы с Хеленой только не побывали: и в Нью-Йоркском метро, и в музее железной дороги в Питере, и на Токийском скоростном поезде… Только что были у ДК «Железнодорожник» в Тюмени, там стоит локомотив времен Второй Мировой.

А теперь снова этот перрон, уже раз, наверное, десятый. Узнаю брусчатку, фонари, скамейки… Меня сюда тянет, как магнитом, даже не знаю, что за город.

– Не меня ли ищите, молодой человек? – услышал я бойкий женский голос. – Вернее сказать, молодой котик!

Глава 33. Из будущего

Сначала я не узнал Черри. В моей памяти горел гламурный розовый образ в джинсовой курточке и стильных аксессуарах, как из салона красоты. А теперь передо мной обычная кошка. Хотя не сказал бы, что уличная. Узнаю глаза, чуть приплюснутую мордочку, длинную шерсть, она сейчас совсем даже не розовая – я бы назвал этот оттенок земляным.

– Черри? – произнес я не очень уверенно.

– Ты, поди-ка, искал ту, которую видел в Бальзамире, – сказала приветливо. – На людях я выгляжу скромнее.

Да, определенно голос ее. Звонкий, с едва заметной хрипотцой.

– Не думал, что сумею тебя найти.

– А ты и не нашел бы, – говорит Черри, – если бы я не захотела. Просто даймены шептали, что кто-то ищет со мной встречи. Вот мне и стало любопытно… Эй, малой, а ну кыш к маме! Не подслушивай!

Последние фразы Черри адресовала не мне, а мальчугану, который торчит рядом и таращится на нас. Его рот стал похож на дупло, после чего малец развернулся и дал деру.

– Мама, там кофка лафгаваливает!

– Живо ко мне, на поезд опаздываем! – кричит его, судя по всему, мамаша.

– Ма, но там кофка…

– Я тебе щ-щас дам кофку! Держи сумку и не отставай!

Мы проводили их взглядами, а затем я обратился к Черри:

– Как ты смогла говорить при человеке?! Он же все слышал!

– Я много чего могу, в даймене-то. Это ты в перемире новичок, а поживи с мое – и не такому научишься… Айда, побеседуем, где потише. Раз уж пожаловал по мою душеньку, приглашаю в гости!

Я последовал за Черри в толпу, мы затерялись в ногах провожающих с флажками и воздушными шариками. Люди кричат, машут руками, подпрыгивают, все их внимание летит к улыбчивым лицам и качающимся ладоням в окнах вагона. Состав, прошипев, тронулся с места. Радостные напутствия, слезы расставания… До нас никому дела нет.

Черри легонько тюкнула меня лапой по макушке, и шум стих, его сменил глухой, но бодрый перестук колес.

Мы оказались в купе.

Этот поезд не из тех, что на вокзале. Мчится с приличной скоростью, за стеклом мелькают сосны, холмы, столбы ЛЭП, мы где-то явно далеко от населенных пунктов.

Я растерянно оглядел детали вокруг.

Книги, журналы, много канцелярских принадлежностей, в основном, для рисования: баночки с краской, бумажные рулоны, мольберт, кисти… А еще стопки одежды, сувениры, косметика, посуда, электрический чайник, стилизованный под самовар…

– Это ж как долго надо ехать, – говорю, – чтобы так обжить помещение!

– А что тебя смущает? – спросила Черри с интересом.

– Здесь будто кто-то живет на постоянной основе. Уж больно много всякой всячины.

– Надо же, какой смышленый… – покачала головой Черри. А потом рассмеялась: – Ну, коли я позвала в гости, догадайся, кто тут живет!

Я только сейчас обратил внимание, что Черри снова выглядит, как раньше. Розовая шерсть, хохолок с челкой, джинсовая курточка, часики, брошь в виде пары вишенок…

Вне помещения живут своей жизнью глухие голоса и шаги.

– Проводницы с пассажирами не заглядывают? – спросил я, мотнув головой в сторону двери.

Пушистый розовый хвост указал туда же.

– А ты глянь.

Я посмотрел в ту сторону и увидел, что там нет никакой двери. Вместо нее висит зеркало в красивой раме.

– Дверь за зеркалом, – поясняет Черри, – и она запаяна. Войти нельзя, только через окно… А купе арендовано на много-много лет вперед. Билеты в него не продают.

– Ух, как все серьезно! – восхитился я.

– А то! Чай будешь?

– Не откажусь.

Спустя некоторое время мы расселись у окна на нижних полках друг напротив друга, приняв человеческие формы. Стол между нами занят корзиночками, в одной горка печенья и пряников, друга блестит конфетными обертками и сахаром мармелада. Рядом блюдце с бутербродами: сыр, копченая колбаска, свежий огурец и лист салата.

Пока я жевал и прихлебывал ароматный чай с травами и ягодами, Черри развлекала меня рассказами о забавных случаях, которые наблюдала на вокзалах и поездах.

В людском обличии она оказалась солидного возраста женщиной невысокого роста и плотного телосложения, во многом похожей на свою кошачью версию. Розовые волосы, притупленные черты лица, стильная джинсовая курточка…

Я, наконец, отставил в сторонку серебряный подстаканник в виде белки, по пальцам и губам шуршит салфетка.

– Подкрепился? – говорит Черри. – Вот и славно! А теперь рассказывай, зачем пожаловал. Но…

Протянула мне небольшой белый прямоугольник.

– …я хочу, чтобы ты, пока будешь говорить, рисовал, – закончила она.

Прямоугольник оказался холстом, натянутым на раму. Черри быстро повозилась на столе, передо мной оказались акварельные краски, чаша с водой и кисточка.

Я растерялся.

– Э-э… что рисовал?

– Да что угодно! – говорит Черри добродушно. – Первое, что придет на ум!

– Но я не умею…

Черри махнула рукой.

– Да это и не нужно! Рисуй, как получается, любые каракули, и не переживай о качестве. Представь, что ты пятилетний ребенок. Детей ведь не заботит художественная ценность, они играются. Просто рассказывай и рисуй. Отпусти себя. Пусть рисует подсознание.

Я взял кисточку.

– Эм… Ну ладно.

Первую минуту было непривычно действовать на два фронта – пытаться что-то изобразить и в то же время излагать цель визита. Я начал с оранжевой краски. В голову не пришло ничего лучше, чем заполнить центр холста изогнутыми мазками, расположенными по кругу. Вышло нечто, похожее на цветок с закрученными лепестками и белой сердцевиной. Затем я перешел к желтой краске, и «цветок» оброс вторым, наружным слоем таких же кривых «лепестков». Так, краска за краской, от теплых тонов к холодным, появлялись новые кольца, холст заполнялся, а я успел не только выложить идею насчет ловушки для Блики, но и предложить Черри принять участие, помочь подруге в бою против безумной азиатки. Когда края холста захватил темно-лиловый, почти черный оттенок, я подвел к тому, что Блика крайне мстительна. Она может в любой момент нагрянуть и к самой Черри, чтобы поквитаться за ящера.

Хозяйка купе жестом попросила у меня картину, я передал. В ее ладони возникли элегантные очки с цепочкой, оправа оседлала переносицу.

– Хм… Любопытно.

Я не понял, что именно она оценила – мои художества или мое предложение.

Черри повернула картину ко мне и ласково, будто обращаясь к ребенку, спросила:

– Как думаешь, что это?

Я пожал плечами.

– Понятия не имею. Просто мазал первое, что приходило в голову, как ты и просила.

– Мне приятно, что ты прислушался к моей просьбе. Как считаешь, почему пришло в голову первым именно это, а не что-то другое? И вообще, на что это похоже, есть идеи?

– Ну-у…

Я почесал подбородок.

– …похоже на какой-то вихрь.

– Верно! – тут же с азартом подхватила Черри. – Вихрь! Воронка! А теперь не помешало бы чуточку деталей. Рассмотри без спешки, опиши этот вихрь. Какой он? Что делает?

– Э-э… Ну, этот вихрь, он… вращается, затягивает в себя что-то… или кого-то… Наблюдателя.

– То есть, тебя?

– Ну, да. И он такой яркий, разноцветный, как радуга…

– Вот! А почему разноцветный? Почему ты не выбрал одну-две краски, а использовал всю палитру? И почему начал именно с оранжевой?

– Цвет волос Карри! – ответил я сразу же.

Черри расплылась в улыбке.

– Во-о-от… А еще обрати внимание, края воронки довольно сумрачные, там синий, фиолетовый, а по углам холст вообще чуть ли не черный. Как думаешь, из-за чего? И почему сердцевина белая, а между ней и сумраком – буйство красок?

Вопросы взяли меня в плен размышлений.

– Не торопись, – прошептала Черри с заботой.

Я долго и пристально разглядывал картину, в какой-то момент она начала казаться огромным пестрым зрачком, и в его радужной оболочке почему-то особенно выделяется зеленый… Как говорится, если всматриваться в бездну – бездна может начать всматриваться в тебя.

Наконец, меня озарило. Мысли полились сами, как из опрокинутого кувшина.

– Перемир!.. Яркий цветной вихрь – это перемир! Он затягивает меня из унылого мрачного мира, где я жил раньше. Теперь та жизнь где-то с краю, в темноте прошлого, а сейчас… меня кружит воронка дайменов, своих и чужих. Они такие разные! Как оттенки радуги! Я прыгаю из одного в другой, по сто раз на дню, и меня пьянит чувство свободы, веселья… И в эпицентре всего этого – Карри. Ее рыжие волосы, зеленые глаза… Она ведет меня, направляет, и мне так сладко следовать за ней, ни о чем не задумываясь, доверяя. Следовать в будущее. Неизвестное, непонятное, но светлое!.. Светлое, как этот белый островок в центре вихря…

Некоторое время я молчал и ошеломленно пялился на совместное творение своей правой руки и темных подвалов моего разума.

– Замечательно! – прошептала Черри с торжеством.

Я встрепенулся, ладонь придержала слегка поплывшую голову.

– Ох… Что на меня нашло?!

– Это называется «арт-терапия», – говорит Черри. – Подсознание хранит ответы на многие вопросы. Надо лишь дать ему инструмент, чтобы высказаться.

С этими словами Черри взяла из моих пальцев и приподняла у меня перед носом набухшую от краски кисточку, похожую на микрофон, и окунула в чашу с водой.

– Но я чувствую, твой внутренний голос, Риф, сказал еще не все. Давай продолжим! Итак… Посмотри на картину. Важны все детали, каждая из них – это сообщение твоего глубинного «я». Оно хочет, чтобы ты его услышал!

Я постарался расслабиться, дышу ровно, взгляд начал тонуть в разукрашенном полотне…

– Скажи, почему ты использовал кривые мазки, а не прямые? – спрашивает Черри вкрадчиво. – Ты ведь мог нарисовать то же самое прямыми мазками, и получилась бы не воронка, а звезда. Белая звезда с радужными лучами, на свет которой идешь… Но ты выбрал воронку. Почему, как думаешь?

Пристальное рассматривание довело до того, что цветные штрихи перед глазами начали размываться.

– Потому что… потому что…

От посетившей мысли стало не по себе, я закачал головой.

– Нет, этого не может…

Черри быстро подалась ко мне, теплая ладонь накрыла мое плечо.

– Риф, скажи! Скажи то, что сейчас подумал, не гони эту мысль!

Я закрыл глаза, ухватился за ритм дыхания, как за ствол деревца в момент ураганного порыва.

– Потому что на свет звезды идут по своей воле. А воронка затягивает сама…

Взглянул на женщину, что присела рядом.

– Но ведь я следую за Карри по собственной воле. Мне хорошо с ней. Так хорошо, как никогда не было!

– Так хорошо, – говорит Черри, – что нет сил сопротивляться, верно?

Я взял из ее рук картину, смотрю в цветную акварельную спираль, как в зеркало.

– Это не просто вихрь… Это раковина. Я прячусь от мира, где жил когда-то, в раковину перемира, словно улитка. И даже сейчас я вроде бы в безопасности, но продолжаю прятаться. Просто по инерции. От пьяной матери, от мужиков, которых она водила домой, от школьной травли, беготни по инстанциям, больничных очередей, давки в автобусах, криков начальства… До сих пор прячусь. По привычке. Еще глубже, в раковину внутри раковины. В Карри… Последние дни ее нет рядом, то и дело думаю о ней, и вот же удивительное дело!.. Чаще всего вспоминаю не нашу с ней близость в пещере, хотя, казалось бы, ничего лучше в моей жизни не было, а те бесчисленные мгновения, когда я нежился у нее на руках в облике кота… То на арабском базаре, то на маскараде, то еще где-нибудь… Крутился-вертелся в ее объятиях, будто пытался в них закутаться, погрузиться в ее тепло, в ее запах, не видеть и не чувствовать, что происходит вокруг… Карри – моя раковина. Мой второй слой перемира.

Мне понадобилось некоторое время прийти в себя. Я услышал вздох, мои волосы бережно потрепала рука.

– А ведь Карри и правда из второго слоя, – говорит Черри. – Там ее настоящий дом, а здесь, среди нас, она лишь… в гостях.

Я отвел глаза от картины, голова повернулась к женщине с розовыми волосами. Что-то сдерживает меня от вопросов, но очень хочется, чтобы она рассказала о Карри еще. Вопрошаю взглядом.

– Послушай, Риф, – говорит Черри мягко, – я бы дала совет по поводу тебя и Карри, но ты все равно ему не последуешь… Поэтому дам совет не тебе, а другому Рифу. Из будущего.

Черри поднялась с полки, фигура в джинсовой курточке возникла напротив. Моих щек коснулись пальцы, приподняли мне лицо, и наши взгляды пересеклись.

– Я знаю, Риф из будущего, тебе сейчас больно… И когда боль станет невыносимой, вспомни этот разговор. Вспомни и ответь на вопрос… Если бы ты мог откатить время назад, туда, где все начиналось, ты бы прошел через это вновь, зная, чем кончится? Будь с собой честен. И когда ответишь… Нет, это не вернет все, как было. Но ты примешь случившееся, скажешь прошлому «спасибо» за светлые моменты и начнешь жить дальше. С легким сердцем.

Меня захватило ощущение дежавю. Женщина передо мной говорила таким тоном, что стала похожа на Карри, на сильно взрослую ее версию. Мы еще долго смотрели друг на друга, пока в голове вдруг не прозвучал шепот:

«Ох, ну и дела…»

Я вздрогнул, поморгал. Чуть было не ответил вслух, но язык остался за зубами во имя сохранения конспирации моей невидимой спутницы. Пришлось отвечать мысленно:

«Хелена! Святые коты, совсем про тебя забыл… Давно ты здесь?»

«Я отлучалась проверить, как там Карри, а вернулась, когда ты рисовал. Не хотела отвлекать».

Черри стала похожа на саму себя, пальцы спорхнули с моего лица, я услышал привычные бойкие интонации:

– А что касается твоего предложения, благодарю, что поставил в известность. Мне будет, о чем поразмыслить.

Взяла картину.

– Оставлю себе в качестве платы за гостеприимство.

Пока прятала мое творение в один из чемоданов под полкой, купе чуть ли не вибрировало, как включенный в розетку аккумулятор, от энергичных интонаций ее голоса:

– Не заморачивайся над тем, что я сказала. По большому счету, ты все делаешь правильно. Важно только «здесь и сейчас», его нужно проживать. Делать то, что нравится и с кем нравится, пока у нас еще есть время. Это все, что мы можем. Живи эту жизнь, мальчик! Наслаждайся, наполняй смыслом… А что будет, то будет!

Черри еще раз заварила чай. Мы прикончили оставшиеся бутерброды, я снова захрумкал сладостями под жизнерадостное повествование владычицы железных дорог о том, что ей довелось повидать удивительного за свой богатый на события путь. Конечно, она таким способом вытаскивает меня из болота противоречивых мыслей, в котором я увяз по ее же милости, и ей это удается. То и дело смеюсь, весело резвятся в голове комментарии Хелены, по коже пробегают уютные мурашки от стука колес, а за окном мелькают балки и тросы арочного моста на фоне широченного свитка воды, развернувшегося до самого горизонта, с солнечными строчками отсветов…

– Что ж, Риф, рада была повидаться, – сказала Черри, когда мы покончили с чаепитием. – Не тревожься о будущем, не сожалей о прошлом, радуйся тому, что есть. Удачи! А теперь вам пора!

Она хлопнула в ладоши.

В тот же миг я ощутил непреодолимое желание моргнуть, коему незамедлительно поддался, а в миг следующий раскрылись не только глаза, но и когти. Я снова в кошачьем облике. В морду – ветер, лапы инстинктивно цепляются за ребристую металлическую поверхность, с грохотом мчащуюся вперед.

– О-о-ой! Предупреждать надо!

Сие возмущение Хелена высказала вслух. Хотя радостный тон дал понять, что возмущением там и не пахнет.

Мы оказались на крыше вагона, в середине состава. Не того же, гостями которого были секундами ранее. Пейзаж совсем иной: вязкие сумерки то ли позднего вечера, то ли предрассветного утра, небо затянуто облаками, с одной стороны – поля и леса, с другой – высоченная горная стена, а далеко впереди дуга рельсов ныряет в туннель, проложенный сквозь подножие каменного массива.

Поймав равновесие, я уселся прямо, голова завертелась в поисках Хелены, но последняя продолжает оставаться невидимкой. А потом я осознал, наконец, что произошло: Черри выпроводила меня из даймена. И не только меня. Я вспомнил ее прощальные слова.

– Вам? Она сказала «вам», ты слышала, Хелена?

– Хочешь сказать, эта загадочная дама меня раскусила?! Быть не может!

– Ну, почему же… Она кошка с опытом, всякое видала. К тому же, мы были в ее даймене.

– Наверное, я просто громко шуршала, пока разглядывала рисунки. Может, задела что-нибудь, а она заметила…

Хелена соизволила-таки показаться. Я обнаружил ее сидящей сбоку от меня. Сумерки ей очень идут, в них бирюзовый свет узоров на стеклянном теле горит ярко, как неоновая реклама. На эти живые ниточки можно залипнуть, как на костер или ручей, честное слово…

– Не устаю восхищаться твоим нарядом, – признался я.

– Спасибо, – отозвалась Хелена кокетливо и не удержалась от того, чтобы покрутиться перед моим носом.

– А твой отец может сделать еще один такой же? – спросил я. Затем уточнил: – Ну, то есть, не точную копию, выглядеть-то он может иначе. Главное, чтобы с ним дух даймена мог жить за его пределами.

Хелена снова уселась рядом.

– Не знаю… Как-то не задумывалась. А зачем тебе?

– Да это не мне. Есть одна идейка… Надо будет поговорить с Леоном.

Мы сидим бок о бок. Щедро облитые красками сумерек горы и поля проплывают мимо под железное мурчание поезда, ощущаю каждой шерстинкой его дрожь и ровную скорость движения…

А в голове – эшелон мыслей.

Во-первых, если разобраться, одного желающего сразиться с Бликой я уже нашел. Надо только выяснить, сможет ли Леон сделать для него скафандр, аналогичный по свойствам стеклянному костюму Хелены. Уверен, Вуркис не упустит возможность отплатить Блике за то, что она его изувечила.

А во-вторых… Пасьянс. Вот к кому еще можно попробовать обратиться. Не знаю, есть ли у него причины ввязываться в борьбу с поехавшей азиаткой, но его удача – козырь, способный перекрыть ее силу. Если уж Пасьянсу пришлось обвешаться кучей артефактов, подавляющих эту самую удачу, чтобы жизнь не была совсем уж предсказуемой и скучной… При таком раскладе меру лояльности госпожи Фортуны к его персоне даже вообразить страшно. Кстати, именно в качестве лекарства от скуки и можно будет предложить этому везунчику потягаться с Бликой. Азарт! Вызов! Фантастическая удача против яростной мощи! Что круче?

Между прочим, во время нападения Блики на Бальзамиру Пасьянса в городе не было. Что тут сказать… Повезло!

В общем, оба варианта следует прощупать. Сложно сказать, в самом ли деле Черри обещала подумать над моим предложением или ее слова означали всего лишь вежливый отказ, но сдаваться я не собираюсь!

– Ах, да! – воскликнула вдруг Хелена. – С этим вашим увлекательным рисованием совсем забыла сообщить… Есть новости от Карри! Можешь больше не искать для нее напарника, она уже нашла!

Я развернулся к стеклянной кошке всем телом.

– Что?!

В этот момент вагон нырнул в туннель. Я инстинктивно пригнулся, арочный свод в опасной близи от головы. Лента потолочных фонарей проносится между мной и вспыхнувшей на полную мощь Хеленой.

– Да, нашла! – подтвердила та. – Вернее, это он ее нашел.

Меня заставила оцепенеть волна противоречивых чувств. С одной стороны, новость вроде бы хорошая. Даже отличная! Ведь я же хотел этого, и теперь шансы Карри на успешный исход встречи с Бликой повысились. Но с другой… Такое ощущение (хотя умом понимаю, что неправильное), словно за моей спиной сделали что-то, а мне не сказали. Обвели вокруг пальца. Разыграли, причем весьма изящно… Черт, даже не знаю, как описать, но на душе серенький осадок.

Ну да, я ведь хотел сам найти подмогу – сделать для Карри хоть что-то полезное, пусть и косвенно, раз уж она не допустила меня до прямого участия в ее дуэли с Бликой. А выходит, что меня кто-то опередил.

Хелена продолжила весело говорить, но я не дослушал.

Оцепенение превратилось в порыв, который швырнул меня в перемир. Я возжелал немедленно оказаться рядом с Карри. И мое желание исполнилось в тот же миг.

Я застал Карри сидящей в громоздком, как трон, кожаном кресле и оранжевом полумраке свечей. На ней темное вечернее платье и меховой шарфик, сбоку от бедра глубокий вырез, из него блистают великолепием скрещенные ножки в черных чулках с подвязками, закинутые на стол. Колени приютили раскрытую книгу, в ладони устроился, как султан на царском ложе, бокал с напитком вишневого цвета. Торчащие над столом туфли покачиваются туда-сюда в такт щелчкам старинных напольных часов.

– Карри!

Я проскользнул по широкому плато стола, мимо канделябров, блюд с закусками, бутылки вина и шахматной доски, ощетинившейся лесом фигурок рядом с обувью отдыхающей подруги.

Карри оторвалась от книги не сразу, тем не менее, встретила меня с доброй улыбкой.

– А, это ты, милый…

Я сладко замер, вытянувшись на краю стола: в макушку зарылись ласковые ноготки.

– Говорила ведь, нам не следует видеться часто… Но все равно рада видеть, чудо мое!

Карри захихикала, я поплыл от ее касаний, любуюсь румянцем на щеках, вокруг витает приятное легкое амбре…

До ломоты во всем теле захотелось оказаться в ее объятиях!

Рука самой прекрасной из девушек покинула мою голову, Карри подалась корпусом вперед, пальцы ухватили одну из белых пешек. Фигурка стукнула о доску, после чего Карри снова прильнула спиной к креслу, а взгляд плавно взлетел куда-то вверх. Бокал в ладошке приподнялся.

– Ваш ход, сэр!

Продолжая с игривой полуулыбкой коситься в ту же сторону, Карри сделала сочный глоток.

Мне ничего не оставалось, кроме как оглянуться и посмотреть туда же.

«Эй, чего сбежал-то!» – раздался под черепом обиженный девичий голос.

Хелена где-то здесь, очевидно, появилась из перемира только что, но сейчас не до нее. Моим вниманием целиком и полностью завладело открывшееся зрелище…

Я только сейчас заметил, что в этой просторной комнате, похожей на гостиную в старинном охотничьем особняке, полным-полно крыс!

Везде…

Карабкаются по неровным плитам, из которых сложено здание, цепляются за висящие на стенах сабли и ружья, снуют по дорогим коврам и медвежьим шкурам, отражаются в серебристом металле полных рыцарских доспехов в углу, прячутся среди книжных полок огромного шкафа. Бегают по краю пылающего камина, ползают по ветвистым рогам застывшей над камином оленьей головы…

Крысы всюду, не меньше нескольких десятков! Но темно-серые тушки ведут себя тихо, умело сливаются с тенями, и если не присматриваться, то и вовсе могут сойти за естественный элемент интерьера.

А на той самой голове оленя, что над камином, возлег, как египетский Сфинкс посреди пустыни, огромный пушистый кот с серой шерстью и кисточками на ушах. Можно подумать, миниатюрная рысь, но все же это кот.

Мейн-кун.

В черной одежде с высоким воротником, полы свисают с оленьих висков. То ли плащ, то ли пальто, отсюда не разглядеть. Грудь поблескивает украшением.

«Ух, какой серьезный дядечка!» – мысленно прокомментировала Хелена.

Загадочный кот прошептал что-то ближайшей крысе. Та расположилась в основании оленьего рога и, в отличие от других крыс, не суетится – почти неподвижна, как и мейн-кун. После его слов крыса ожила и полезла вниз…

– Помнишь, – говорит Карри, – в Бальзамире был разговор о том, что участилась крысиная активность во всех уголках перемира, что крысы что-то замышляют, портят электронику, подливают какую-то гадость в пищу людей, а руководит, мол, всем этим безобразием некий кот… Ну так вот, оказывается, его крысы давно проникли и в Бальзамиру, там уже целая шпионская сеть. Они подслушали твой разговор со стражами, когда ты просил помочь мне в битве с Бликой. Вскоре после этого разговора меня нашел их главарь. И предложил сотрудничество. Знакомься, его зовут… А впрочем, вы же и так знакомы!

Разглядывая мейн-куна, я не сразу уловил смысл последних слов Карри.

– Знакомы?

Я нахмурился.

Нет, не могу вспомнить, когда и где мы могли познакомиться с этим…

– А, это ты, модник! – произнес кот. Голос достаточно низкий, суровый. Тон, в целом, доброжелательный, но снисходительные нотки не пришлись мне по вкусу. И вообще, с чего вдруг я – модник? На мне ни тряпок, ни побрякушек… Если кто из нас двоих и озабочен атрибутами статуса, так это сам мейн-кун!

Но тут я начал припоминать.

А ведь однажды меня так и впрямь назвали. Дело было в моей квартире, после того как я сбежал из логова Леона. И назвал меня модником не кто иной, как…

– Не может быть! – пробормотал я.

Святые коты… Да это же тот самый мейн-кун, которого я обнаружил у себя в квартире в тот раз! Обыкновенный кот, не принадлежавший перемиру. Туповатый, нагловатый, плохо говорящий… Забежал, наверное, от каких-нибудь соседей через балкон или входную дверь, квартира-то после погрома была нараспашку.

А потом этот кот был с нами на крыше, где я повстречал Карри и принял судьбоносное решение последовать за ней. Она даже подарила коту имя… Кажется, Раскат. И перед тем как отправиться в путешествие с рыжеволосой мечтой, я отдал этого недалекого, но, в общем-то, беззлобного грубияна на попечение моему маленькому другу…

Но это же невозможно!

Тем временем, крыса, которой мейн-кун что-то шепнул, успела спуститься к столу и приблизиться к шахматной доске, а заодно – и к нам с Карри. Крошечные передние лапки аккуратно спихнули с игрового поля белую пешку, которую только что трогала моя подруга, и поставили на ее место фигурку черного коня.

– Вот, значит, как! – чирикнула Карри. Глотнула из бокала еще раз, отставила в сторону, ладоши потерли друг дружку.

А крыса подобралась ко мне.

Встала на задние лапки, и напротив моих глаз возникли две черные бусинки.

– Здравствуй, Риф.

Я обомлел.

Вглядываюсь в крысиную мордочку… и не могу поверить.

– Ласт!

Глава 34. Уйди уже!

Странное дело… С нашей последней встречи прошло не так уж много. Неделя? Две? Точно не скажу, в перемире нет нужды и желания следить за календарем. В нашей удивительной прослойке реальности за час можно сменить полсотни мест, побывать в самых разных точках планеты… И по той же причине кажется, что с момента нашего расставания на крыше минуло никак не меньше нескольких месяцев. Успело случиться столько всего! И теперь между мной и Ластом – пропасть, берега которой связывает тоненький провисший мостик из дощечек и веревок.

– Кто бы мог подумать, – говорю тихо, – как все сложится…

– Рад тебя видеть, Риф. Надеюсь, у тебя все хорошо, ты не жалеешь о выбранном пути.

– Мое место рядом с Карри. Но я столько раз вспоминал, что надо бы навестить тебя, Ласт, и всегда что-то отвлекало… Свинство, конечно.

– Не страшно. Значит, ты не скучал, оно и к лучшему. Мне тоже было, чем заняться.

Штришки крысиных усов приподнялись в улыбке. С полегчавшим сердцем я тоже улыбнулся.

– Вижу, вы с Раскатом сдружились, – сказал я. Покосившись на мейн-куна, добавил: – Как-то даже не верится, что это тот самый котяра!

– Ох, Риф, – отвечает крыс приглушенно, – ты не представляешь, как быстро он учится…

– Спасибо, дружище, – громыхнуло над моим ухом.

Я вздрогнул.

Мейн-кун появился сбоку на расстоянии вытянутой лапы. Я и не заметил, в какой промежуток времени он спрыгнул с головы оленя и пробежал через стол. Да еще без единого звука! Учитывая его габариты… Это случилось словно за миг.

– Да не дергайся, не съем, – сказал Раскат спокойно.

Мягко похлопал лапой по моей макушке. В отличие от пальцев Карри, эстетического удовольствия сей жест не доставил. Скорее, наоборот. Стараюсь быть непринужденным, но рывки хвоста из стороны в сторону выдают меня с потрохами.

Серый кот неторопливо зашагал вокруг шахматной доски. Полы черного кожаного плаща шуршат по лакированной древесине.

– Я бы мог спуститься, превратившись в туман, летучих мышей или еще какую-нибудь хрень, но меня уже не прельщает страсть к дешевым эффектам.

Закончил обход черно-белых войск, желтые глаза обратились к Карри.

– Только к дорогим.

Мейн-кун подмигнул.

Карри посмотрела на него исподлобья, уголки губ поползли в разные стороны, сверкнули красивые ровные зубки. Пальцы поглаживают черный нейлон на бедре. Глаза блестят, как мытые оливы.

Я засопел.

Пытаюсь отвлечься от не самых приятных переживаний, изучая украшение на пушистой серой груди. Увесистая цепочка из прямоугольных серебристых слитков.

Мейн-кун заметил, куда я смотрю.

– Платина, – пояснил он.

– Раскат пока не умеет превращаться в человека, – говорит Карри. – Я сделала ему цепочку. Это артефакт. С тем же свойством, какой был у тебя, Риф. Помнишь ремешок от часов? Ну, вот… Понадобится время, чтобы артефакт накопил силу и сработал. Несколько дней, не больше.

– Ясно…

Из меня вышел растерянный вздох.

– Слышал, – обращаюсь к Раскату, – ты хочешь помочь Карри справиться с Бликой. Мы рады любой помощи, но позволь узнать, в чем твой интерес. У тебя с Бликой какие-то счеты?

– Можешь считать это способом сказать «спасибо». Не словом, а делом.

– За что? Карри тебе чем-то помогла?

– Ты помог.

– Я?!

Такой поворот меня обезоружил. Я отвлекся от неуютных переживаний, а мейн-кун, тем временем, продолжил:

– Ты ведь спас меня от Леона. В той квартире, где мы впервые встретились. Утащил через перемир. Сам бы я не смог, так и остался бы безмозглым болваном, но после того прыжка перемир меня принял, и я стал быстро развиваться, открывать в себе новые таланты… И когда узнал, что твоей подружке требуется помощь, решил вмешаться. Ты ведь беспокоишься за нее, верно?

Все, что я мог, это кивнуть. Как говорится, без вариантов.

Серый кот приподнял переднюю лапу, коготь подманил Ласта. Мой маленький друг (мой ли теперь?) подошел к мейн-куну, тот что-то прошептал ему на ухо. Они переглянулись, Ласт кивнул, после чего, махнув мне лапкой и шепнув «Еще увидимся, Риф!», затерялся в тенях между салатницей, хрустальной вазой с фруктами и огромной запеченной рыбой на блюде. Очевидно, ушел в перемир.

– Ласт – славный малый, – говорит Раскат, по-хозяйски прохаживаясь в дебрях столового натюрморта, – мы с ним многое прошли. Объяснил мне, как и что здесь устроено. Прям ходячий справочник! Главное, задавать правильные вопросы. Он будто специально создан для такой задачи! Быть проводником и учителем для новеньких в этом таинственном местечке…

К мейн-куну подбежали еще две крысы, каждая по очереди шепчет что-то коту, тот отвечает столь же тихо. Наконец, крысы скрылись в полумраке.

– Хорошие создания, – сказал Раскат, проводив взглядом. Затем повернулся ко мне и продолжил: – Смышленые, исполнительные, незаметные… И на вкус ничего.

Оценив выражение моей морды, расхохотался:

– Да шучу!

Отсмеявшись, сунул лапу за пазуху.

– Зачем их жрать, в перемире и так полно еды…

«Риф, – услышал я голос Хелены, – ты весь скукожился, будто раб перед господином. Расслабься, выпрями спину! Кем бы ни был этот тип, ты не должен позволять ему так на тебя влиять!»

Я постарался взять себя в лапы. Действительно, чего это я? Какой-то дурацкий спазм в мышцах… Хвост, прекрати метаться! А то выгляжу в глазах Карри, мягко говоря, не самым выгодным образом.

Не дожидаясь ее приглашения, я забрался к ней на колени, прямо на книжный разворот. Карри покосилась вниз. Губы немного сжались. Ладонь скользнула вдоль моей шерсти разок, а затем взгляд вернулся Раскату, Карри снова улыбается лучезарно.

Я прочистил горло.

– Так что, все эти слухи – стараюсь говорить и вести себя невозмутимо, – о том, что ты возглавляешь крыс по всему перемиру, плетешь какой-то заговор против людей и тому подобное… это правда?

Отвечать мейн-кун не торопится. Такое впечатление, что мой вопрос вовсе не был удостоен внимания. Серый кот извлек из-за пазухи темный продолговатый предмет. Вглядевшись, я опознал сигару. Уменьшенный вариант, под кошачьи размеры. Коготь молниеносным движением, оставив в воздухе кривой белый след, отсек кончик, хищные челюсти закусили табачный сверток. Один из огоньков ближайшего к Раскату канделябра сорвался с фитиля и, словно дрессированный зверек, метнулся к лапе кота. Завис над венчиком когтей, похож на пламя газовой конфорки.

Мейн-кун неспешно раскуривает…

– Знаешь, что я заметил тут, в перемире? – заговорил он, наконец, после того как потушил пламя и выпустил первое кольцо дыма. – Никто ни к чему не стремится! Казалось бы, перемир открывает такие возможности! В пору строить наполеоновские планы, ставить амбициозные задачи… Но нет. Стащить жареный окорок с чужого стола, залезть под одеяло к одинокой домохозяйке, потоптаться по ржавым балкам какой-нибудь Эйфелевой башни, – вот и все, чем коротают здесь время те, кто дорвался до свободы.

Я почувствовал, что камешек прилетел и в мой огород.

– Ребята просто наслаждаются тем, – говорю, – чего остро не хватало в прежней жизни. Могу их понять, сам таким был первое время.

Распробовав еще одно облачко дыма, кот с сигарой в когтях посмотрел на меня искоса, с прищуром.

– Был, значит… А сейчас у тебя какая цель?

– Чтобы самая опасная стерва перемира, – отвечаю с капелькой злости, – больше не угрожала моей подруге.

Карри погладила меня. Очень хотелось зажмуриться, помурчать, но я продолжил смотреть на мейн-куна…

Раскат еще какое-то время прижигал меня косым взглядом, а затем хмыкнул. Одобрительно или насмешливо, я так и не уловил. Он сунул сигару в челюсти, и плащ заскользил вдоль края стола.

– Однажды я спросил Ласта, – говорит мейн-кун, ступая по берегу лакированного острова, – какая в перемире самая большая беда. И он ответил: «Мертвые глаза». Смартфоны, камеры слежения, регистраторы на машинах… Нигде не спрячешься. Внимание мертвых глаз расползается по перемиру, как плесень. Да и живых глаз это касается. Медицина шагнула далеко вперед, прилавки магазинов ломятся от еды… Люди нынче не умирают массово, как раньше.

Раскат остановился, из-за края стола вылезла еще одна крыса, привстала на задние лапки, нашептывает в кошачье ухо… Кисточка на нем колыхнулась, мейн-кун ответил кратко, и крыса нырнула обратно под стол. Раскат возобновил шествие.

– А крысы – идеальные помощники. Наблюдательные, умные, ловкие. А главное – их много. Очень много! Через перемир могут проникнуть в любое закрытое помещение, будь то банковская ячейка, сейф или секретная лаборатория… Добыть какую угодно документацию, взломать сервер, подделать данные… Словом, простор для творчества! Нужно лишь грамотно организовать их работу. Эффективное управление плюс капля фантазии – и можно решить любую проблему, хоть с мертвыми глазами, хоть с живыми.

Я еще раз осмотрел окружающий полумрак на наличие крыс: на полках, креслах, камине, оленьей голове… Не дает покоя вопрос, каким образом мейн-кун сумел подчинить огромное количество существ, к тому же, чужого (можно сказать, вражеского) племени.

– И как? – спрашиваю. – Проблемы решены?

– Решение неизбежно, – отвечает Раскат. – Дело времени, а механизмы уже запущены.

– Что за механизмы?

Серый кот круг закончил круг по столу, вновь рядом с шахматами.

– Ну, что касается людей, а точнее, их численности, здесь все просто…

Сделал затяжку, вытащил из пасти сигару и выпустил вверх ровный поток густого дыма, который заклубился в виде неких причудливых созданий со щупальцами, похожих не то на крошечных осьминогов, не то на медуз… Есть в них что-то знакомое.

– Интересно, – говорит мейн-кун, созерцая танец дымных животных, – за всю историю человечества было множество эпидемий… Но ни одна не охватывала всю планету. Знаешь, почему?

Я вдруг вспомнил, где видел существ. В учебнике биологии! Так изображали микроорганизмы.

– Болезни были слишком смертоносные, – продолжает Раскат. – Попав в человека, убивали его очень быстро. Тот не успевал заражать большое число других. Да и люди тогда были оседлыми. Никуда толком не высовывались из своих деревень и городков. Зато сейчас – самолеты, поезда, корабли! Все путешествуют, носятся по Земному шару, как ужаленные, сегодня в Сан-Франциско, через полдня – в Сиднее, еще столько же – и уже в Токио! Не так быстро, как это делаем мы, но… более чем достаточно.

– Достаточно для чего? – спросил я. А потом начал догадываться: – Твои крысы, я слышал, проникают в дома людей, капают спящим какую-то жидкость, добавляют в еду… Это вирус?

– Очень терпеливый вирус, – поясняет Раскат. – Он не набрасывается сразу, как голодный зверь. Он выжидает в засаде. Пока длится инкубационный период, человек успевает объездить весь мир, заразить множество себе подобных, и все это время – никаких симптомов, ни единого тревожного звоночка по анализам. Зараженный еще очень долго будет считать, что здоров, прежде чем вирус нанесет удар. В ближайшем будущем многие живые глаза станут… не очень живыми. По всей планете! Людей ждет не просто эпидемия, нет…

Кончик сигары опять засиял оранжевой таблеткой, мейн-кун выпустил еще одно табачное марево, оно поглотило «медуз» и скрутилось в шар. Тот вращается вокруг своей оси, в дымных нитях можно разглядеть знакомые очертания материков. Кот приподнял переднюю лапу к этой голограмме Земли и произнес, смакуя каждый слог:

– Пандемия!

Шевельнул когтями, и шар лопнул, как мыльный пузырь, дым разнесся во все стороны, попал мне в нос, я фыркнул, потряс головой.

«А говорил, что утратил страсть к фокусам», – мысленно проворчала Хелена.

– А говорил, что утратил страсть к фокусам, – тут же процитировал я невидимую спутницу.

– Но ты-то не утратил, – отвечает Раскат невозмутимо. – Чего только не сделаешь для дорогого гостя.

– Рад, что ценишь меня столь высоко. А вот жизни людей, очевидно, нет.

– Брось, – лениво отмахнулся мейн-кун. – Не делай вид, что тебе есть до них дело. Сколько ты от них натерпелся в прежней жизни…

– А что будешь делать с мертвыми глазами?

Раскат ткнул в мою сторону сигарой.

– Хороший вопрос!

Развернулся и начал неторопливо бродить в лабиринте блюд, графинов, ваз, свечей и другой столовой утвари.

– Есть одна технология… В свободном доступе ее нет, она используется спецслужбами и является засекреченной. Спектр применения широкий, но меня интересует лишь одна область – фальсификация данных. С помощью этой технологии можно автоматически создавать фото, видео, аудио и текст на любую тему и любой сложности. Результат может быть настолько правдоподобным, что не всякая экспертиза определит фальшивку. Не говоря уже о простых смертных.

Пока мейн-кун раздает указания еще парочке прибежавших откуда-то крыс, я перевариваю услышанное.

– И как эта технология поможет уменьшить число камер? – не понял я.

– Их не нужно уменьшать, – отвечает Раскат, отпустив крыс, – тупиковый путь. До меня кое-кто пытался, но ничего не вышло. Как звали ту кошку? Имя какое-то ягодное…

– Черника, – напомнила Карри.

И сделала ход белым ферзем почти через всю доску.

– Точно! – согласился Раскат. – Черничный Легион… Эта дама собрала целую армию, и они ломали камеры по всему свету. Вот только их разрушения перемир устранял. Люди в большинстве случаев не могли (вернее, не смогли бы) найти объяснение повальной порче имущества. Так что нет, мы не ломаем. Всего лишь… вносим некоторые изменения в конструкцию.

Я вспомнил, Карри рассказывала, как повстречала в своем даймене крыс. Те рылись в начинке компьютера, перебирали какие-то схемы…

– Пока что эти изменения, так сказать, по месту применения, – говорит мейн-кун, – но в скором времени они будут вноситься на этапе заводской сборки. И то оборудование, куда установлена секретная технология, будет распознавать все, что человеку видеть не положено, и удалять прежде, чем лишняя информация достигнет людских глаз и ушей. И это только один способ скрыть перемир при помощи данной технологии. Есть и другой. Им я тоже воспользуюсь.

– Какой? – спросил я.

К тому моменту крысы рядом с котом, взбираясь друг на друга, как акробаты, налили из бутылочки в рюмку столбик темного, как чай, напитка. Раскат опрокинул в себя явно нечто крепкое, закусил креветкой и вернулся к курению.

– Сделать секретную технологию не такой уж секретной, – ответил он. – Выпустить в массы. Мои крыски уже обеспечили утечку, процесс запущен. Технология попадет в руки частных компаний и одиночек-энтузиастов, они начнут тестировать ее в самых разных сферах, развивать, внедрять в жизнь, зарабатывать, конкурировать… Это, конечно, встряхнет мировую экономику и повлечет социальные волнения. Писатели останутся без гонораров, художники и таксисты потеряют львиную долю заказов, врачи пойдут под сокращение. Технология сможет сама писать книги, рисовать, водить транспорт, ставить диагнозы… И еще много чего, это лишь капля в море. Куча народа будет выброшена за борт. Зато перемирцы смогут спать спокойнее.

– Пока не вижу связи, – признался я.

– А ты представь, что каждый школьник по щелчку пальцев создает на компьютере или смартфоне фото, видео и звук с любым содержанием, даже самым фантастическим. В качестве, которое раньше могли позволить себе лишь голливудские киностудии! В таком мире люди перестанут верить самым железным доказательствам. Какую бы достоверную видеозапись им ни предоставили, хоть репортаж прямиком из Бальзамиры, всегда можно сказать, что это фейк. Кто-то балуется с монтажом ради хайпа. Объяснение на все случаи жизни!

Раскат подошел к шахматам. Когти в очередной раз приняли из челюстей сигару, тлеющий край уперся в черную ладью, и та поплыла, угрюмо шаркая, по доске.

– А ведь это все, – говорит мейн-кун, – что нужно людям, чтобы их внимание не тревожило перемир… Объяснение.

Ладья замерла.

Кот тушит сигару о корону высокой белой фигуры.

– Шах и мат.

Фигура не выдержала – упала со щелчком на клетку, сигара продолжает ее вдавливать, расплетая вверх паутинки дыма.

«Нагородил кучу умных словечек, видите ли…» – подумала в моей голове Хелена. Как-то очень неуверенно подумала.

Карри захлопала в ладоши.

– Браво!

Бокал напоил ее остатками вина, после чего она с веселым кличем метнула опустевшую посуду в стену над камином, стекло звонко дало залп во все стороны, а Карри рассмеялась. Давненько я не видел ее такой безбашенной. Если вообще видел. Влажная улыбка отдает игривой сумасшедшинкой, изумрудные глаза, полные восхищенного блеска, пожирают кота, замершего у шахматной доски.

Раскат на ее выходку внимания не обратил. Лапа отшвырнула сигару, тяжелый взгляд уперся в меня.

– Тебе пора, приятель.

Я растерялся.

– В смысле?

Карри вдруг приподняла меня за подмышки, в ухе вспыхнул шепот, голос непривычно строгий:

– Риф, тебе в самом деле не стоит задерживаться. Блика шпионит за мной, и ей лучше не видеть нас вместе лишний раз. Мы с Раскатом кое-что придумали, чтобы ты перестал быть ее мишенью. Пока ты будешь далеко, мы с ним разыграем дружбу. Якобы, от тебя я отдалилась, а вот в нем нашла родственную душу. Мы с ним будем общаться, проводить вместе много времени, и Блика клюнет. Нанесет первый удар по Раскату, а не по тебе. Это для твоего же блага.

А затем весьма бесцеремонно скинула меня на ковер сбоку от кресла.

Я впал в ступор…

«Некрасиво с ее стороны!» – донеслась вкрадчивая мысль невидимой кошки.

Пытаюсь что-то сказать:

– Карри, почему ты…

– Риф, хватит! – рявкнула Карри, не глядя на меня. – Уйди уже!

Такого я не ждал точно. За все время, что мы знакомы, видел ее в самых разных состояниях, но никогда прежде она не реагировала на меня с раздражением.

Передо мной на ковер бумажным кирпичом шлепнулась книга, на развороте которой я сидел только что. На протяжении всего разговора этот барьер отделял меня от ног девушки, которую давно считаю частью себя. Меж страниц торчит несколько моих шерстинок. Карри избавилась от фолианта брезгливо, как ночная фея – от презерватива после контакта с не самым приятным клиентом.

Наконец, она повернула голову, взгляд снизошел до моей униженной (в буквальном смысле) персоны. Моя подруга улыбнулась. Но не той улыбкой, какую я привык видеть на ее прекрасном лице. Внутри меня все оцепенело от этого зрелища. Я забыл, как дышать, а сердце вот-вот забудет, что ему положено хоть немного, но шевелиться. Сейчас Карри улыбается… не просто фальшиво. Она даже не пытается эту фальшь скрывать! Наоборот, выставляет напоказ!

– Мне нужно кое-что обсудить с Раскатом. Наедине.

Ее слова вышли нарочито приторными.

– Ласт, дружище! – позвал мейн-кун.

Я только теперь обратил внимание, что он подошел к краю стола, взирает на меня сверху. Вскоре рядом с ним появился крысиный силуэт.

– Ласт, проводи нашего гостя в перемир, – говорит Раскат. – Прогуляйтесь. Вы же друзья, верно? Уверен, вам найдется, о чем поболтать. А нам с крошкой Карри надо обмозговать пару деликатных вопросов.

Он прыгнул к Карри на плечо. Та, хихикнув, вздрогнула под тяжестью мейн-куна, он взобрался на спинку кресла, улегся царственно, в сумраке свечей кожа плаща и слитки платиновой цепочки отсвечивают оранжевым глянцем. Пушистый серый хвост свисает вниз, щекочет девичье лицо. Тихий смех, ножки избавились от туфель, которые грохнулись прямо на стол, пороняв фигурки с шахматной доски. Пальцы теребят подвязку чулка. Карри косится на невозмутимого кота с нежностью.

– Идем, Риф…

Я и не заметил, в какой момент Ласт возник рядом.

Все это сбило с толку, даже не сопротивляюсь и не задаю вопросы. Ласт, как в старые добрые времена, забрался мне на шею, а затем переполз на макушку, после чего крошечные лапки накрыли мои и без того вдруг отяжелевшие веки.

Перемир навалился и забрал, как сон в конце тяжелого дня.

Глава 35. В тени

«Это все неправда!» – твержу себе.

Карри ведь объяснила, что Блика следит за ней. Как именно, пес знает, но следит. Блика помешана на том, чтобы мстить моей подруге, а значит – убивать всякого, к кому Карри питает нежные чувства. И то, что случилось только что, всего лишь спектакль, чтобы ввести эту одержимую в заблуждение. Пустить по ложному следу, натравить Блику на Раската, а не на меня… Потому что Карри не может на самом деле превратиться в чужого мне человека после всего, что мы пережили с ней, вот так, резко, словно нажали кнопку на пульте, который вместо телевизионных каналов переключает личность. Так не бывает… Я уверен, Карри любит меня! Как я люблю ее!

Театр, игра, маска. Постановка для одной сумасшедшей зрительницы, не более… Эту мантру повторяю снова и снова, будто вколачиваю гвоздь.

– Риф, ты в порядке? – осторожно спросил Ласт.

«Нет, ты явно не в порядке, – мысленно отвечает Хелена, и, судя по реакции Ласта (вернее, ее отсутствию), этот ответ слышу только я. – Чем дольше ты думаешь о Карри, тем сильнее себя накручиваешь. Отвлекись, Риф! Посмотри, как красиво вокруг!»

Мы в какой-то беседке на берегу озера.

Водоем взяли в кольцо куличики скал, бурые и шершавые, словно обсыпаны какао. Подножия украшают пальмы и кустарники. Небо впереди залито слоями розоватого крема, а в зеленой воде лениво копошится стая фламинго.

– В порядке более-менее… – наконец, отозвался я.

Сижу на змеином чешуйчатом теле китайского дракона, в виде которого исполнены перила беседки. Ласт слез с моей спины, уселся рядышком.

– Поверить не могу, – говорю, – что это именно его я встретил в своей квартире… Он же был тупой, как полено! А времени прошло всего ничего. Как он так быстро…

– Поумнел? – закончил Ласт.

– Обнаглел! – буркнул я, не выдержав. – Впрочем, наглости у него и тогда хватало.

Крыс по-доброму усмехнулся.

– Да, кто бы мог подумать… – говорит он. – Обычный кот. Почти ничего не помнит до своего первого прыжка сквозь перемир, который ты ему организовал, но, скорее всего, Раскат был домашним мейн-куном из какой-то квартиры в том же доме. А сейчас – настоящий гений! С ним интересно. Да, манеры у него… крепкие, как кофе, к их вкусу надо привыкнуть, но он никогда не отказывает мне в разговоре, а еще высоко ценит преданность… Вы бы поладили, если бы не Карри. Но ты ревнуешь ее к нему, увы, так уж сложилось.

Я хотел возразить, однако…

Какие уж тут возражения. Отрицать глупо. Да и в обществе друзей признаваться не стыдно, все свои. Хелена тактично помалкивает.

– Я обучил Раската, – рассказывает Ласт, – прыжкам через перемир, как и тебя когда-то. Но с тобой, Риф, мы коротали время по кухням, ресторанам, банкетным залам, пикникам и другим местам, где можно вкусно поесть и повеселиться. Отдыхали на фоне живописных пейзажей. А вот с Раскатом так развлекались только в самом начале, когда я его тренировал. Но стоило ему освоиться и, так сказать, взять штурвал в свои лапы… Пока я отвечал на его вопросы, которые, к моему удивлению, становились все заковыристее, сам не заметил, как нашими остановками все чаще оказывались офисы больших начальников, хакерские берлоги, секретные архивы, лаборатории, заводы, военные базы… А если и были какие-то светские мероприятия или закрытые вечеринки, то только такие, где встречались исключительно важные шишки и принимались не менее важные решения. Важные для целых государств. И все это время мы говорили, говорили…

Ласт взял задумчивую паузу, затем продолжил:

– В какой-то момент я осознал, что уже не он слушает меня, а я – его. Наши совместные прыжки через перемир привели нас в заброшенное подземелье, где было полным-полно моих соплеменников. Раскат использовал меня как входной билет, мол, раз с этим котом дружит крыса, значит, его можно не бояться. Можно его даже выслушать. А потом Раскат начал говорить…

Речь того, кто когда-то учил меня делать первые шаги в перемире, снова оборвалась.

– Как же он сумел переманить крыс на свою сторону?! – спросил я в нетерпении.

Наконец, Ласт посмотрел на меня.

– Это его дар, Риф. Как твое исцеление. Как дар Блики закрывать проход в перемир. Как дар Карри проникать в мантию. У каждого он свой, а у Раската – дар убеждать. Ты же ощутил на себе его влияние, верно? Совсем немного, он не направлял на тебя свой дар сознательно, ведь ему от тебя ничего не нужно, и тем не менее… Там, в кабинете, твое тело все время пыталось сообщить тебе, кто главный.

От того, что поведал Ласт, с одной стороны, веяло чем-то жутким, но с другой, как ни странно, исходила надежда.

– Слушай, Ласт, а ты уверен, – спрашиваю осторожно, – что ты следуешь за Раскатом… по своей воле? Вы с ним действительно друзья?

Крыс мягко засмеялся.

– Все в порядке, Риф! Это не подавление воли. Не все, кто выслушал Раската, примкнули к нему. Каждый из нас следует за ним из личных побуждений. Ты ведь тоже следуешь за Карри. Ты волен уйти от нее в любой момент, и она вряд ли станет удерживать тебя силой. И все-таки ты очарован ею, рядом с Карри тебе хорошо… Можно ли сказать, что она поработила твою волю?

Я задумался. Перед внутренним взором всплыл цветастый вихрь, который я нарисовал в гостях у розовой кошки.

– А зачем Раскату нужна Карри? Эта чушь про то, что он, дескать, хочет отблагодарить меня за помощь… Для чего он ввязался в нашу проблему с Бликой на самом деле?

– Чтобы защитить Карри. Он сказал правду.

– Но зачем?

Ласт не торопится отвечать, словно решает, ставить меня в известность или нет…

– Мантия, – произнес он. Затем уточнил: – Второй слой перемира. Раскат одержим идеей туда отправиться, а Карри – единственная, у кого есть доступ в мантию. Те планы, которые он тебе раскрыл, это так, мелочи, разминка для мозгов, как партия в шахматы. Мир и перемир для него – просто игровая доска, а мы двигаем на ней фигурки. Так Раскат лечится от скуки. Но второй слой… Вот туда он хочет по-настоящему!

Рядом с Ластом появилась другая крыса, что-то зашептала ему на ухо. Тот кивнул, после чего снова посмотрел на меня.

– Извини, Риф, но Раскат попросил меня вернуться, нужна моя помощь.

Крошечная лапка коснулась моего когтя.

– Не падай духом. Рано или поздно все приходит к равновесию, надо лишь пройти через то, что нам уготовано… Мне пора, Риф, еще увидимся!

Ласт улыбнулся, а затем он и его сородич исчезли.

Я же, словно в трансе, наблюдаю за стаей фламинго…

– Вы с этой крысой в самом деле друзья? – теперь уже вслух прошептала Хелена. – Ну и ну! И он был твоим учителем? Какая у тебя жизнь интересная!

Меня окутала сонливость. Встреча с Раскатом, перемены в Карри, откровения маленького друга… Все это оказалось испытанием для нервов. Захотелось улечься прямо на «драконьи» перила, вздремнуть, но есть риск свалиться в воду, поэтому, когда я лег и закрыл глаза, я позволил перемиру забрать меня куда-нибудь, где можно поспать без приключений…

То, что рассказал Ласт о таланте Раската, меня успокоило. Если мейн-кун обладает способностью влиять на расположение окружающих к его персоне, вполне вероятно, что и Карри – лишь жертва этого влияния. Ее восхищение Раскатом – ненастоящее. Наваждение, не более того… Я вцепился в эту догадку, как в спасательный круг, и держался за нее, пока плавал в теплых мутных водах дремоты.

Проснулся под рокот мотора на заднем сиденье автомобиля.

Это не удивило. Перемир частенько забрасывает в мчащие по трассе машины, когда мне хочется свернуться клубочком, чтобы поспать. Не знаю уж, почему, но, видимо, подсознание считает наиболее уютным для такого отдыха именно задние сиденья авто.

«Хелена?» – окликнул я мысленно.

Ответ не пришел. Наверное, опять проверяет, как там Карри.

Ноздри щекочет запах свежей выпечки…

Я осторожно заглянул в просвет меж передних сидений.

Руль, в центре которого блестит зигзаг логотипа «Хендай», покачивается в руках светловолосой женщины со стрижкой каре. По салону летают бабочки приятного грудного тембра, спокойная переливистая речь адресована кому-то, кто слушает из телефона, закрепленного в держателе у приборной панели.

– Ну, как тебе сказать… Она заикалась о том, что, как только ей исполнится восемнадцать, она уйдет в свободное плавание. Восемнадцать ей исполняется через три недели. И у нас ней… ну, не то что договоренность, а я вроде как бы смехом-смехом сказала, давай хотя бы школу со мной закончим, экзамены сдадим, решим вопрос с поступлением, а там уже дальше – пожалуйста. Что хотите, то и делайте. Там ты уже совершеннолетняя, сама за себя будешь отвечать. Ну, я не могу сказать, что они прям уже готовы жить, но в разговорах у них это периодически мелькает, что «ой, вот когда мы съедем, когда мы будем вместе»… Поэтому я не удивлюсь, если она к осени мне скажет, что все, вопрос с учебой решили, финансово определились, и…

Ничего такого, заурядная бытовая болтология. Я не особо вслушиваюсь в смысл, но музыкальность голоса успокаивает, тревожные мысли отпускают…

На соседнем от меня сиденье – прозрачная синяя папка с документами, сквозь нее видно водительское удостоверение. Я разглядел имя «Наталья». Рядом торчит пакет собачьего корма. Позади через весь задний ряд пролег упакованный в пленку рулон обоев с изображением серых мультяшных ежиков. Под сиденьем притаилась пара роликовых коньков.

Среди всего этого я так и не обнаружил никакого свертка с выпечкой. Тем не менее, ее запах продолжает дразнить обоняние. Конечно, много и других запахов, но сдобный аромат ощущается лучше прочих. Мой нос завертелся в попытках определить хотя бы направление, где запах наиболее сильный… И вскоре я был вынужден сделать заключение, что выпечкой пахнет… сама женщина. Причем это не духи: нет характерных для парфюма примесей. Это именно натуральный аромат настоящих хлебобулочных изделий!

Увлекшись, я позволил себе вытянуться к коробке передач слишком близко. Все равно эта самая Наталья занята дорогой и записью голосового сообщения, ей нет причин оглядываться. Но вот про что я не подумал, так это про пассажирское сиденье справа от водителя. Черт, мог бы сразу догадаться! Ведь второй по насыщенности (после булочек) запах в салоне – это запах собачьей шерсти. Да и пакет с кормом…

В общем, я запоздало обнаружил справа от женщины собаку.

Вернее, собачку. Что за порода, не знаю. С темно-светлой шерстью, оттенок похож на волосы хозяйки. Особенно много шерсти на морде, но если всю растительность сбрить, думаю, собачка окажется даже меньше меня.

Смешное существо заметило меня раньше, чем я его, и теперь таращится, то ли озадаченно, то ли напряженно. Наконец, из существа полез не менее смешной рык.

– Ася, ты чего? – спросила Наталья.

Собачка тявкнула.

Я поспешил спрятаться за спинкой водительского сиденья.

– Асенька, стё тякое? – сюсюкает женщина. – Стё слютилёсь? А? Кого ты там увидела, привидение?

Я почувствовал, что машина сбавила ход и повернула. Следующие минут десять было еще несколько маневров, все это время собачка по кличке Ася погавкивала, пытаясь высунуть любопытную морду за сиденье в мою сторону, а Наталья щебетала питомцу что-то шутливо-укоризненное и ласковое.

Наконец, машина остановилась, мотор умолк.

А вот Ася умолкать не собирается. Вообще-то я мог уже сто раз исчезнуть в лабиринте перемира, но меня пока вполне забавляет игра в прятки. Самое главное, ей удается отвлекать от тягостных мыслей, а значит, надо выжать из процесса максимум…

Однако меня разоблачили.

Собачка воплотила-таки свою мечту – перепрыгнула коробку передач и с воинственным лаем полезла знакомиться, а салон резко захлестнуло светом из раскрывшейся позади меня двери, я инстинктивно подпрыгнул прочь от гипотетической мохнатой угрозы (хотя угроза там – одно название) и оказался на руках у женщины.

– А, вот оно, привидение! – прочирикала Наталья.

Пальцы тут же принялись гладить, и я сомлел.

Это помешало осознать сразу, что я не исчез. А ведь должен был прыгнуть не в женские руки, а в перемир! То есть, находка в виде кота бурманской породы у себя в машине Наталью ни капли не удивила. Интересно, как она смогла себе это объяснить?

Об этом я думал, пока разглядывал на ее шее золотой кулон в виде рукописной заглавной «Н». Пока пытался определить, какого цвета у Натальи глаза…

– Ты перемирский, что ли? – спросила она.

У меня отвисла челюсть.

Наверное, выражение моей морды то еще, женщина рассмеялась.

«Да», – хотел ответить я.

Но получилось:

– Мяу!

Тогда пришлось кивнуть.

– Еще один! – смеется Наталья. – Все с тобой ясно, дружочек! Ну, айда ко мне в сад, коли явился, гостем будешь…

Пока я крутил головой, оглядывая синий «Хендай Солярис», на котором мы приехали, а затем и дачный поселок вокруг, женщина пронесла меня через калитку в заборе. Ася заливается лаем и, как мячик, пружинит рядом, виляя хвостом с частотой пропеллера. А я обнюхиваю волосы женщины.

– Что, пахну плюшками-ватрушками? – говорит она весело. – Ну, так я в пекарне заведующей работаю, никуда не денешься!

Мы оказались в саду.

Наталья опустила меня на ветку ближайшей яблони, руки подхватили и прижали к груди неугомонную собачку.

– Можешь гулять по саду, а мы с Асенькой пойдем в домик. Да, Асенька? Пошли, моя хорошая…

Провожая взглядом до крыльца, думаю о том, кто она. Выходит, ей известно о перемире, но разговаривать с ней я не могу…

Наталья с собачкой скрылись за дверью, а мне вспомнилась беседа с Карри в колокольне. Под куполом башни готического собора она поведала, что в обычном мире есть тени. Так называют людей, которые посвящены в тайну перемира, но превращаться в животных и совершать прыжки сквозь него они не способны. Тени могут быть лишь свидетелями некоторых чудес, в меру легкости своего восприятия. Но дальше этого перемир их не пускает.

– Скучал без меня? – раздался голос Хелены.

Я вздрогнул, голова рефлекторно завертелась, но вокруг, конечно же, никого. Наверное, невидимая кошка сидит на одной из соседних веток.

– Как там Карри? – спросил я.

– Пьет шампанское и играет в гольф на корпоративе какой-то фирмы. Под видом чьей-то родственницы. А Раскат бродит среди тамошних толстосумов и подслушивает секреты. А ты, я смотрю, созерцаешь природу? Да, у вас с Раскатом более чем разные представления о развлечениях…

– Просто сейчас не тянет на бурное веселье.

– Бывает… А чей это сад?

Я рассказал про Наталью. Хелена не удивилась, отец говорил ей о тенях, но видеть тень воочию дочери Леона пока не доводилось. Потом мы гуляли по саду, и вскоре Хелена, дабы растормошить взгрустнувшего меня, затеяла игру в догонялки. Я носился за кошкой-невидимкой, вычисляя по неестественному колыханию травы и веток, а иногда ее выдавал тихий смех. Весьма заразительный, надо признать. В итоге, Хелене удалось поднять мне настроение, а результатом нашей кипучей деятельности стали опавшие с деревьев яблоки и груши.

И вот мы снова мирно бродим.

– Слушай, Риф, – осторожно заговорила Хелена, – все хотела спросить… Когда мы были в гостях у той дамы в поезде, ты проговорился о матери… Это правда? Ну, что она… она…

– Пила и водила мужиков, когда я был еще мелкий? – закончил я. – Правда. Если бы не дедушка, к которому я сбегал, наверное, из меня тоже вырос бы алкаш, наркоман и все в таком роде. Но дедушкин дом был островком спокойствия. Дайменом, где я мог быть лучшей версий себя. А когда дедушка умер, дом унаследовала мать. Продала по дешевке, а деньги быстро промотала. Но мои воспоминания о времени, проведенном с дедом, промотать не могла. На том и держался.

Уйдя в дебри прошлого, я не заметил, что Хелена стала видимой и теперь идет рядышком, ажурное стекло скафандра касается моей шерсти. Струйка пара из челюстей волшебной кошки изобразила вздох.

– У тебя хотя бы была отдушина, – говорит она, – а вот мне сбегать было не к кому. Мои детские воспоминания сплошь из криков, подзатыльников, синяков, разбитой посуды… А потом школа, считай, второй фронт, и началась вообще лютая жесть. С одной войны на другую. Все было таким привычным, я даже не знала, что бывает иначе. Ну, в теории знала, на примере одноклассников, но знать и ощущать – вещи разные. Трэш был для меня такой нормой, что, когда мама разбилась в аварии, и меня должны были отдать в детский дом, я ревела, думая, что все, жизнь кончена. А на самом деле… кто знает, может, в детдоме было бы спокойнее…

Мы зашли под тень вишневого дерева, бирюзовый пар внутри Хелены, а также узоры на стеклянном теле засияли изумительным светом.

– Да, тяжко тебе пришлось, – вздохнул я. Затем продолжил: – С другой стороны, ты никогда не знала иной жизни, сравнивать было не с чем, казалось, все нормально, так и должно быть. А вот моя мать, что обидно, первое время была образцовой. Заботилась, лечила, играла со мной, покупала одежду, сладости, не пила, дома были чистота и порядок… Самый светлый период моей человеческой жизни! Лет до пяти. А потом… как подменили. В холодильнике начали появляться бутылки со спиртным, в квартире – посторонние мужчины. Я начал привыкать к запаху алкоголя и сигарет. Любовь сменилась руганью, побоями. Я не понимал, что происходит, думал, это временно, скоро все наладится, будет, как прежде, ведь я помню маму совсем другой! Но как прежде не становилось. Становилось хуже. И чем дальше заходило, тем сильнее съедала тоска по той маме, из прошлого… Но между «той» и настоящей разница была уже такова, что я начал сомневаться, была ли вообще «та» мама. Были ли те счастливые первые годы на самом деле? Или я все выдумал? Иногда думаю, лучше б не было… Тогда не страдал бы от желания и невозможности все вернуть.

От всех этих мыслей захотелось лечь, уткнуться в собственный бок и не видеть ничего. Спрятаться в пресловутую раковину, о которой зашла речь в гостях у Черри.

Я лег.

А вот свернуться Хелена не дала – улеглась рядом, стеклянная мордочка нежно боднула меня в висок.

– Похоже, нам с тобой одинаково не повезло.

– Есть такое…

Я почувствовал, что нужно сказать нечто ободряющее.

– С другой стороны, – говорю, – нам обоим фантастически повезло оказаться в перемире!

– Это точно! – поддержала Хелена бодро. Затем продолжила в том же духе: – Жаль, ты еще не видел меня в человеческом облике. Я бы хоть сейчас показала, но не хочу рисковать с превращением вне даймена. Скафандр сделан под мою кошачью форму, не уверена, что он сможет… э-э, «очеловечиться» вместе со мной. Вот закончим охоту на Блику, вернемся в мой даймен, и я обязательно покажусь!

Хелена лизнула мне щеку струйкой пара.

Я с облегчением обнаружил, что желание спрятаться отпустило. Как и призраки прошлого. Голова встряхнулась, рассеивая остатки уныния. Смотрю Хелене в глаза… Ближе и дольше, чем требуется, и отводить взгляд от мерцающих бирюзой ламп не хочется.

– А знаешь, Хелена, ты ведь… мя-я-яу!

Стеклянная кошка исчезла. Зато в поле моего зрения вышла из-за деревьев Наталья. Шорты, лимонного цвета футболка, соломенная шляпка и солнечная улыбка. В руке корзинка.

– А, вот ты где! – воскликнула женщина. – Думала, сбежал уже в свой перемир… Тут столько яблок и груш в траве! Это ты решил помочь мне собрать урожай? Ути, какой молодец! Ну, тогда давай искать, я еще не все нашла…

«Ой, я снова невидимая, – звучит в моей черепушке голос Хелены. – Это та самая Наталья? Тень? Эх, похоже, перемир не хочет показывать ей меня».

«Надеюсь, однажды он ее примет», – ответил я мысленно.

А затем с удовольствием составил Наталье компанию в поиске опавших фруктов. Зароюсь в хитросплетения травы, уткнусь мордой в притаившийся плод, мяукну, и дама с корзинкой тут как тут. Так мы собрали целую горку спелых даров природы. Она украсила столик рядом с беседкой возле дома. Кроме корзинки, натюрморт составляют прозрачная кружка чая и зеленая книга под названием «Чужак» за авторством Макса Фрая.

Судя по наступившей в мозгах тишине, Хелена снова ушла в перемир проведать Карри. Мы с Натальей сидим на качелях под тенью беседки, греемся в объятиях безмятежного лучистого дня, ветерок колышет ярлычок чайного пакетика в кружке, ногти чешут мой загривок, а я любуюсь созвездием родинок на шее и лице улыбчивой женщины.

– Пусть эта красота, – говорит Наталья, кивая в сторону корзинки, – здесь и дежурит, сегодня кто-нибудь из ваших заберет.

Мои глаза округлились, я мяукнул озадаченно, наклонив голову вбок.

– Да-да, почти каждый день твои приятели наведываются! – подтверждает Наталья. – А я и не против, пусть берут, все равно мне столько компотов на зиму не заготовить, сколько тут вырастает. Не пропадать же добру. Хоть ваша Сехмет помянет меня добрым словечком за угощение!

Наталья подмигнула.

Ее смешок сообщил, что моя нижняя челюсть снова отвисла. Женщина пожурчала чаем, кружка стукнулась донышком о стол, блаженный выдох, и руки усадили меня на колени. Мне показалось, я опять в руках Карри, захотелось провалиться в это чувство и не возвращаться из теплой бездны…

– Может, однажды перемир меня впустит, – мечтательно произнесла Наталья, глядя вдаль. Затем, покосившись на меня, добавила: – Хоть на малой родине побывать смогу!

Взяла со стола книгу, та раскрылась, пальцы щипнули за угол открытку, играющую роль закладки, и поднесли к моей морде. На картинке изображен старинный красивый город, а с краю надпись: «Будапешт. Венгрия».

– Я была совсем мелкая, когда наша семья переехала в Россию. Поэтому ничего оттуда не помню. Было бы здорово… Ну, ты понял!

Наталья улыбнулась.

Открытка вернулась в книгу, книга – на стол.

Из веранды наблюдает любопытная мохнатая морда, виляет хвостик, лай приглушен оконным стеклом.

– Аська тоже хочет в травке попрыгать, надо выпустить зверя.

Наталья заботливо приподняла меня, и наши носы едва не соприкоснулись. Смотрю в глаза непонятного цвета, она смотрит в ответ, улыбается.

– Ну что, чудо, беги в свой перемир… А то порвет тебя этот лютый зверь!

Рассмеялась.

Опустила меня на качели, а сама поднялась, привстала на носочки, руки в стороны, протяжный зевок.

– О-о-ой, потягушечки…

Затем встрепенулась и пошла к крыльцу.

Провожая ее взглядом, я ощутил наплыв светлой тоски. Наверное, мне не хочется уходить. Не хочется приключений. Хочется просто тишины, покоя… На мгновение подумал о Карри, но тут же прогнал эту мысль, иначе тоска почти с гарантией обрела бы более мрачный оттенок. Под радостный собачий лай и уютный дверной скрип я закрыл глаза и позволил перемиру унести меня туда, где живет нечто, хотя бы отдаленно сочетающееся со словом «дом».

И перемир вернул меня на крышу.

Ту самую.

Давненько я сюда не наведывался. Место, куда совершил самый первый прыжок через перемир из-под кровати в своей бывшей квартире. Даймен Карри, где она нашла меня спустя неделю моих скитаний на пару с Ластом. Теперь это и мой даймен. Сейчас здесь немного сумеречно, но, как я и заказывал, тихо и спокойно. Провода, антенны, спутниковые тарелки, куча ржавого хлама в углу… Все такое знакомое.

– Риф, берегись!!!

Что-то с силой толкнуло в бок, я отлетел и упал. Вместе с этим раздался грохот, звон стекла и пронзительный, но какой-то потусторонний, быстро угасающий девичий крик, словно его обладательница падает в бездну…

Сознание помутилось, а дыхание перехватило. Легкие заполнил плотный влажный жар! Не понимаю, что происходит, пытаюсь подняться…

В какой-то момент я смог осмыслить, что крик, который уже затих полностью, принадлежал Хелене. Разум стал проясняться, а грудь потихоньку начала вытеснять из себя горячий туман притоком воздуха. Я увидел, что корячусь в намерении встать, а в метре от меня… кувалда. Ее железная плита вмяла участок бетона, где я, судя по всему, был только что. Рукоятку сжимают чьи-то руки. Но самое страшное, что вокруг разбросаны выпуклые стеклянные осколки со знакомыми узорами, а ветерок развеивает последние ниточки бирюзового пара…

– Че за хрень?! – визгливый голос того, кто держит кувалду.

Им оказался тощий, как смерть, лопоухий тип с бритой башкой. Тупое выражение лица, ошалевший взгляд прыгает по осколкам стекла.

– Держи его! – рявкнула за его плечом стриженная «ежиком» блондинка.

Ее локти и колени плотно замотаны бинтами, сквозь них проступают красные пятнышки.

Меня подняли за шкирку.

– Не уйдешь, падаль…

Сбитый с толку и ослабленный, я не успел среагировать, а мгновением позже бок, куда меня пихнула Хелена, получил еще удар. Куда более сокрушительный! Тело словно пронзил раскаленный луч, меня парализовало.

– Наконец-то! – воскликнул тот, кто меня держит. – Долго же тебя ждали, гаденыш! Думали, не появишься…

Бросил мою тушку на бетон.

Серую поверхность крыши окрасила кровь, брызнувшая из пасти. Я закашлял. В поле зрения появился третий. Присел рядом на корточки. Палец постучал по рукоятке кинжала, который торчит у меня из ребер.

– Узнаешь игрушку? – спрашивает мой убийца. – Тот самый, что мы нашли здесь в прошлый раз. Позаимствовал из коллекции босса, надеюсь, не обидится. Из-за этой железки нам тогда пришлось повстречаться с тобой! А из-за тебя, урод, мне скоро подыхать! Помнишь меня?!

Он схватил меня за ухо, больно выкрутил, вынуждая смотреть ему в глаза.

Другие тоже приблизились. На фоне надстройки с распахнутой настежь дверью вижу всю троицу.

– Хана тебе, какашка крысячья, хе-хе…

– Мерлин, дай башку ему раздавить, пока не сдох!

Да, я помню… Приспешники Леона, далеко не самые лучшие кадры, мягко говоря. Девчонку с псориазом зовут, кажется, Сабрина. Бритого пацана… Хлыст, Хлест, Хвост? Забыл… А склонившийся надо мной тип с жидкими черными волосами до плеч – Мерлин.

Нездорового цвета кожа в прыщах, просвечивают капилляры, под глазами синие круги, лицо высохшее. Ходячий труп, не иначе.

– Рак скоро меня добьет, – говорит Мерлин, – но ты этого не увидишь.

– Вот зараза! – возмущается лысый. – Меня стекляшкой задело! Че это была за фигня, я так и не понял…

Потирает горло, где блестит свежая царапина.

Я оскалился.

– Увижу… Придурки. Прав был ваш босс, когда говорил, что вы идиоты. Нападать на кота в его даймене…

Моей злости оказалось достаточно, чтобы сделать с ними то же, что и в прошлый раз. А накопленный с тех пор опыт позволил усилить эффект в разы.

Крыша наполнилась истошными криками. Лысый схватил горло обеими руками, сквозь пальцы пульсирует бордовый фонтан, Сабрина упала, забилась в агонии, бинты на руках и ногах пропитались кровью до последней ниточки и продолжают обильно сочиться, а Мерлин вцепился в голову, затрясся, глаза закатились, изо рта хлещет пена…

Вскоре стало тихо. Все трое лежат неподвижно, бетонные плиты щедро политы, вымазаны и окроплены кровью, ее запах насыщенный, как запах гнили на болоте.

А я стал исчезать.

Лишь когда мое тело, начиная с хвоста, вспыхнуло пламенем и принялось рассыпаться на искры, я вспомнил, что торчащий из меня кинжал – оружие Блики. Именно такими кинжалами она убивала в Бальзамире. Заколотые ими коты не просто умирали, а исчезали бесследно. Вот и меня сейчас огненный ветер плавно стирает из реальности: хвост, задние лапы, живот… Все превращается в россыпь летучих звездочек. Нет, не больно… Но и остановить это я не в силах. Даже в даймене. Вот уже исчез сам кинжал, огненный воротник поглощает передние лапы, шею…

Спустя миг перестанет существовать и голова, а вместе с ней – сознание, но я все еще не могу поверить и испугаться.

Господи, неужели конец?

Неужели… вот так?

Глава 36. На посадку

Место, где я очнулся, больше всего напоминает темницу в средневековом замке. Старые серые плиты, прутья решетки, тусклый свет настенных факелов в коридоре. Ничего похожего на дверь я не обнаружил, из чего сделал вывод, что попал сюда из перемира.

Либо так выглядит загробная жизнь, либо я не умер.

Но Мерлин зарезал меня кинжалом Блики! Рана была смертельная. Даже если и оставались шансы, свойство кинжала стирать жертву из реальности сводило их к нулю. Точно помню, как огненный ветер пожирал и развоплощал мое тело!

Вскоре постигло неприятное открытие: не могу уйти в перемир. Словно этой опции не существует в природе, а все предыдущие прыжки были моей воспаленной фантазией. В такую ловушку я уже попадал, когда Блика атаковала Бальзамиру… Возможно, проблема не во мне. Не я утратил способность, а меня ее лишили. В тот раз уйти в перемир мешала Блика, а сейчас… очень может быть, что мешает это место. Нужно выбраться отсюда, и тогда перемир откроется!

Легко сказать…

В моем арсенале осталось единственное чудо – способность менять облик с кошачьего на человечий и обратно. Я проделал сию трансформацию неоднократно, но сбежать это не помогло. Лучи арматуры, составляющие решетку, хоть и тонкие с виду, но крепкие и расположены близко друг к другу. Ни согнуть руками, ни пролезть между ними, будучи котом, не получается. В кладке тоже нет слабых мест. Камни и цемент, несмотря на кажущуюся древность, удержат Годзиллу с Кинг-Конгом, про меня и говорить нечего.

Все, что могу, – слоняться из угла в угол.

И путаться в хаосе тревожных мыслей.

Что это за место? Как выбраться? Почему я не умер? Сколько был в отключке? Что сейчас с Карри? Знает ли она, что со мной произошло? Знает ли Леон, что случилось со мной и с его дочерью? Как продвигается охота на Блику? Ведь без меня, как утверждал Леон, его ловушка – искусственный даймен – не сможет достаточно сильно притянуть Блику… Неужели наш план провалился?!

Хелена…

Если здесь действительно не загробный мир, она спасла мне жизнь.

Нелепая случайность! Чувствую себя виноватым в гибели этой девочки… Если бы она не отвлекалась на меня, а все время находилась бы рядом с Карри, то была бы жива. Но кто знал, что трое недоумков, о которых я давно забыл, тоже затеяли охоту. Моя смерть совсем не на руку их боссу, но данный факт не перевесил их ненависть ко мне. «Верным прощается даже глупость». По-моему, главарь сфинксов говорил именно так… Что ж, Леон, простишь ли ты своим покойным вассалам глупость такого масштаба?

Неожиданно для себя я ощутил жалость к Леону. Каким бы тот ни был эгоистом и интриганом, но Хелену, кажется, в самом деле любил…

От мыслей голова начала гудеть, как пчелиный улей. Думаю и думаю, но ответы не нахожу, а вот вопросы множатся, тревога растет, словно тесто на дрожжах. Этот рой под черепом высасывает силы, но не думать не могу, ведь больше здесь заняться нечем. Разве что спать.

Часы идут, вернее, тянутся…

Нет возможности отсчитывать время. С другой стороны, стало бы легче, если бы она была? Или время ползло бы еще медленнее?

Меняя облик от нечего делать, я в итоге решил оставаться котом. Во-первых, мысли и чувства терзают не так сильно. Все-таки у котов мозги проще, более простое отношение к жизни. Отсюда я все равно не способен на что-то влиять, вот и переживать лишний раз ни к чему. Что будет, то будет, с меня взятки гладки. А во-вторых, я начал ощущать, что соткан не только из духовной материи, но и, в первую очередь, из мяса. У которого есть биологические потребности. В перемире мог утолить их в любой момент. Стоило пожелать, и меня бросало в точку планеты, где желаемого было в избытке. Поэтому давно перестал задумываться о такого рода нуждах.

В частности, я только здесь начал вспоминать, что существует жажда.

А в облике кота это неприятное явление переносить проще. Кошачье тело в разы меньше человеческого, соответственно, жидкости требует меньше. Терпение – это все, что могу противопоставить жажде. Никаких способов пополнить запас воды в моем распоряжении нет. То и дело повторяю попытки уйти в перемир. Регулярно обхожу камеру в призрачной надежде найти хоть что-нибудь: потайную лазейку, кнопку, нацарапанное сообщение от предыдущего узника… Иногда вжимаюсь мордой в решетку, силясь зацепить краем взгляда нечто, кроме каменных плит и настенных факелов, кричу:

– Э-э-эй! Есть кто живой?!

Бесполезно.

Усталость от дум и жажда вынуждают чаще и чаще проваливаться в дремоту. Этот временный анабиоз экономит драгоценную влагу, которая продолжает покидать тело через дыхание, потовые железы и то неприглядное, что приходится оставлять в уголочке и что нет возможности зарыть, хотя когти инстинктивно скребут по полу.

В какой-то момент я понял, что хотел бы вовсе не просыпаться, дабы не ощущать гадкую сухость. Жажда достигла пика, не могу думать ни о чем, кроме воды. Ни о Карри, ни о ревности к Раскату, ни об исходе охоты на Блику, ни о том, что это за проклятое место и как меня сюда занесло… Все прежние проблемы низверглись до статуса смехотворных. В голове пульсирует только одна мысль.

Пить!

Пить, пить, дайте пить…

Бьется, как напуганное сердце, сводит с ума.

Когда я в очередной раз разлепил веки, выныривая из болота спасительного сна, и обжегся горечью понимания, как все безнадежно, мой нос вдруг уловил сладостные нотки свежести… Шея пришла в движение, и я увидел в углу… Поморгал, тряхнул башкой. Не мерещится?

Кувшин!

Пузатенький медный кувшин на медном блюдце. Я подполз к нему уже в человеческой версии себя, даже не уловил переход – просто увидел, как сосуд обхватывают трясущиеся пальцы, ощутил, как разлепляются пересохшие губы…

Она!

Чистая, прохладная, будто из горного ручья!

Конечно же, я выпил все. Хоть и проплывала через сознание мысль, мол, надо бы растянуть на несколько раз… Какое там! Глотки были слоновьи, горло чуть не порвалось, от клокота закладывало уши. Кувшин опустел, я сцедил последние капли в блюдце, обернулся котом, наждачный язык выскреб медную поверхность досуха.

Я рухнул и опять провалился в сон, на сей раз блаженный. Накрыла волна эйфории, чувствую себя самым счастливым котом на свете! Где-то на горизонте маячит вопрос, а откуда вообще взялся кувшин, но мне так хорошо, словно вернулся в утробу матери. В те годы, когда мама была добрая, заботливая… На головоломку настроения нет, отстаньте, ребята…

Спал, как младенец!

А что снилось, даже словами не передать. Да и не нужно.

Проснувшись, сладко зевнул, огляделся. Кувшин с блюдцем на месте, в том же положении, в каком я оставил. А вот нечистоты, что были в другом углу, исчезли. Мистика! Однако надо признать: мистика весьма полезная и своевременная.

Что-то изменилось в ощущениях. Сильно изменилось! Скорее, в лучшую сторону. Но почему-то не могу понять характер перемен.

И тут я заметил…

…что стал прозрачным и почти невесомым. Смотрю на лапу, вижу сквозь нее рельеф потертых выщербленных блоков на полу. А вроде бы сидящее на нем тело, на самом деле, парит в сантиметре от каменной поверхности. Кроме того, шерсть стала… зыбкой, словно туман. В легких снова жгучее ощущение, как тогда, на крыше, но теперь жжение не сковывает грудь. Можно даже сказать, приятное, как ментол.

Я покосился на кувшин. Водичка волшебная? Лапы слегка оттолкнулись, тело поплыло навстречу сосуду, как по невидимому льду. Пришлось ухватиться за медное пузо, чтобы затормозить. Нос и усы тщательно обследуют пустую емкость на наличие микроскопических остатков жидкости.

Дыхание…

Я смог заметить, что из пасти на выдохе бьет едва различимое облачко пара. Будто на морозе. Хотя в камере не холодно. Но самое главное, я различил оттенок пара.

Бирюзовый.

С моим отражением в кувшине тоже не все в порядке. Я поспешил прильнуть мордой к блюдцу, где отражение такое же мутное, но без искривлений.

Глаза! Они тоже излучают бирюзовый свет!

Я подпрыгнул и обнаружил, что мое тело… не спешит падать. Именно не спешит. То есть, все-таки падает, но медленно, словно пушинка. И если продолжать толкаться от воздуха, можно долететь до потолка. Что я и сделал. Кувыркаюсь по камере, будто в невесомости космической станции. Это напоминает, как ни странно, стычку с Седым и его бойцами в моей квартире. Тогда я впервые испытал возможности кошачьих мышц, суставов, других телесных новшеств и был в полном восторге, хотя ситуация, как и сейчас, была не самая веселая. Невероятное чувство, когда тебе открывается новая степень свободы!

А затем, поддавшись интуиции, я оттолкнулся от стены и решительно поплыл к решетке.

На таран!

Моя призрачная субстанция прошла сквозь прутья с удивительной легкостью. Намного легче знаменитого Т-1000 из второго «Терминатора». Лапы вцепились в крепление настенного факела в коридоре, пламя близко от морды, но его тепло почти не ощущается…

«Риф!»

Внутри меня все замерло. Я почти уверен, что не показалось. Знакомый голос прозвучал в голове с эхом, которое быстро потухло.

Я прошептал:

– Хелена…

Крикнул:

– Хелена!

Но сколько ни кричал после, и вслух, и мысленно, – ответом была гробовая тишина… И все же не сомневаюсь, что погибшая, как мне казалось, дочка Леона – дух даймена, не способный выжить за его пределами без скафандра, – вышла на связь!

До меня, наконец, начало доходить…

Вот откуда эти новые способности! Дело не в воде. По-прежнему не знаю, откуда взялся кувшин, но его содержимое, скорее всего, ни при чем.

Хелена!

Она как-то сумела использовать мое тело в качестве скафандра! Когда дегенерат с кувалдой разбил ее стеклянную оболочку, часть пара успела проникнуть ко мне в легкие, вот почему их обожгло и закупорило. Постепенно живой пар адаптировался к моим тканям, проник в кровь, и сейчас уцелевшая частичка Хелены живет во мне. Не знаю, сколько осталось от ее сознания и памяти, но теперь могу, как и она, быть летучим и зыбким, подобно туману.

Я осторожно полетел по коридору, хватаясь за держатели факелов и прутья камер. Последние пустуют. А я столько раз звал на помощь, пока был за решеткой! Знал бы – мог не тратить силы.

Тут настоящий лабиринт…

Минул не один поворот, прежде чем попалась-таки камера с пленником. Если не брать в расчет мой побег, то дремлющему внутри сиамскому коту повезло больше. Помимо кувшина, в его распоряжении на подносе имеется хлебная лепешка, солонка, а также миска с желтоватыми шариками отварного картофеля. Спит узник на просторном мягком матрасе.

– Эй! – позвал я.

Сиамец приоткрыл глаз, уши навострились.

Я добавил громкость:

– Эй, дружище!

Кот проснулся окончательно, подскочил к решетке. Мы друг напротив друга, между нами где-то полметра, но сиамец крутит головой.

– Кто здесь?

Вот оно что! Похоже, от Хелены досталась не только возможность быть облаком. Я вижу себя прозрачным, как привидение, а остальные не видят вовсе.

– Привет, меня зовут Риф, – начал я. Помедлив, продолжил: – Ты меня не видишь, но я стою рядом. Я сбежал из камеры. Ищу выход. Ты знаешь, где мы?

– Сбежал?! Как тебе удалось?

Мы разговорились. Я рассказал сиамцу – которого, как выяснилось, зовут Тиберий, – что был зарезан кинжалом Блики. Правда, не самой Бликой, а недоброжелателем из банды Леона. В свою очередь, я узнал, что Тиберий был в Бальзамире, когда Блика в нее вторглась. Он оказался одним из тех, кого черная демоница проткнула своим фирменным клинком.

– А я тебя вижу! – вдруг сказал сиамец. – Бурманская порода!

Я опустил взгляд на переднюю лапу. Шоколадный мех обрел былую сочность и четкость каждой ворсинки. Тело больше не левитирует, подушечки и когти упираются в пол.

– Новый талант, не обращай внимания, – говорю с отмашкой, – еще не умею толком переключать режимы. А инструкцию положить забыли.

Мы посмеялись.

– Бывает, – философски прокомментировал Тиберий.

Выяснилось, что его заключение начиналось так же, как и мое. Сперва долго ничего не происходило, затем начала одолевать жажда, от которой, кроме как во сне, нигде не спрячешься, а когда она стала невыносимой, появилась чаша с водой. Эйфория! После вода стала появляться столь же регулярно, сколь исчезали из камеры отходы жизнедеятельности. Но дала о себе знать следующая напасть – голод. Шло время, и когда от голода Тиберий был уже готов лезть на стены и выть волком, появился хлеб. Еще через какое-то время – соль. Затем матрас. Картофель… Новые элементы возникали по одному с некой периодичностью. Вероятно, вскоре появится еще что-то. Такой же сценарий, предполагаю, ждал бы и меня, если бы я не сбежал. А что касается природы этого таинственного места, Тиберий настолько же в неведении, как и я.

– Если удастся найти выход, – говорю, – я приведу подмогу. Держись, Тиберий!

– Постараюсь, – отвечает он. – По крайней мере, есть основания надеяться, что данное место не желает нам скорейшей смерти. Судя по всей этой своеобразной… заботе с его стороны.

Мы распрощались, и я отправился дальше.

По пути учусь обращаться со свежеприобретенной способностью. «Включать привидение» оказалось несложно. Достаточно, закрыв глаза, вспомнить невесомость и детскую радость, которые захватили меня в камере, когда я наслаждался новизной ощущений. А вернуть плотность и массу можно, преодолев летучесть и удерживаясь за опору внизу какое-то время, словно уже имеешь вес.

Следующим, кого я обнаружил, оказался сфинкс по кличке Чигур.

До этой встречи я его не знал, а вот он, как выяснилось, знает меня давненько. Чигур – один из сфинксов Леона и неоднократно видел меня в его логове. Он попал в эту странную тюрьму чуть позже, чем я, в его камере уже возникла миска с водой, но пил кот совсем недавно, морда еще не обсохла.

– Босс как с цепи сорвался, – рассказывает Чигур, – когда узнал, что трое наших прикончили тебя, а его дочку покалечили…

– Покалечили? – уточняю я. – Хелена жива?!

– Да, но… только ее часть. Та, что успела уйти через перемир. Не знаю, в каком она состоянии, мне никто не докладывался, я только слушал разговоры среди наших, а босс прячет ее от всех… Но подозреваю, что ничего хорошего.

Я задумался.

Выходит, теперь существуют как бы две Хелены. Разрозненные половинки одного целого. Одна живет во мне, а другая вернулась к Леону. И каждая по отдельности неполноценна. Та, что внутри меня, даровала мне способности призрака, но от ее личности мало что осталось, не могу с ней даже пообщаться. Мой мозг стал дня нее чем-то вроде палаты реанимации, где она лежит в коме.

– А как ты попал сюда? – спросил я.

– Блика зарезала, – мрачно ответил Чигур. – И не только меня. Я исчез одним из первых… Даже не знаю, чем все кончилось. Сколько наших осталось в живых, жив ли босс…

– Что случилось?!

– Когда ты и Хелена выбыли из игры, босс объявил, что охота продолжается, но задача усложнилась. Босс компенсировал твое отсутствие с помощью кошки, которая спит в нашем колодце… Лампа, кажется. На ее энергии искусственный даймен проработал бы с тобой несколько минут, а без тебя – считанные секунды. Пришлось рискнуть. Нужно было подгадать так, чтобы Блика сбежала в перемир именно в эти секунды. Наши ребята целыми бригадами следили за твоей рыжей подружкой круглые сутки, меняли друг друга, скакали через перемир туда-сюда, как теннисные мячики, сообщали боссу, что там происходит, в реальном времени… И дождались! Черт, этот тип, Раскат, реально крутой! Я сам не видел, но говорят, когда Блика появилась, Раскат обрушил на нее такую лавину крыс, что…

Чигур крепко выругался.

– Говорят, – продолжает он, – это было похоже на горный обвал! Огромные клубки визжащих крыс, тонны мяса, шерсти… Я бы, наверное, обделался, если бы стал свидетелем! И словил бы инфаркт!

Упоминание о том, кто похитил внимание Карри, вызвало у меня противоречивые чувства.

– И что, вы поймали Блику?

– Да… Но ненадолго. За ней пришел ящер.

– Ящер?! Ваш искусственный даймен притянул и его?

– В том-то и дело, что нет! Ящер появился позже, когда мы столпились вокруг колодца вместе с боссом, наблюдали, как тело Блики погружается на дно, ликовали… Там, на дне, кстати, спала и Лампа. И она больше не излучала свет, то есть, была обесточена, искусственный даймен высосал из нее силы за несколько секунд, и его притяжение иссякло. Он не мог притянуть ящера! А когда тот появился, оказалось, что блажень… ну, та сонная вода в колодце, ее испарения… она не действует на него. Вообще! Мы кинулись всем скопом, но там такой танк в чешуе!.. Наша блошиная возня была ему до задницы. Ящер нырнул за Бликой, вытащил, а когда та очнулась – пришла в ярость! Начала метать кинжалы во всех, и… вот я здесь. Почему-то. Я ведь должен был умереть! Здесь что, жизнь после смерти?

Из моей груди вырвался озадаченный бирюзовый выдох.

– Это и пытаюсь выяснить…

Пообещав Чигуру то же, что и Тиберию, я отправился дальше.

Следующие часы бродил по коридорам, поднимаясь по лестничным пролетам с этажа на этаж, слева и справа мелькали камеры с пленниками, а язык и уши установили персональный рекорд по количеству сказанных слов и выслушанных историй соответственно.

Кто-то, как и я, оказался здесь недавно. Кто-то сидит недели, месяцы, а некоторые живут за решеткой годами. Но всех объединяют два обстоятельства: во-первых, каждый попал сюда после того, как был заколот кинжалом Блики, а во-вторых, за все время никому, кроме меня, не удалось покинуть камеру. Есть еще «в-третьих». Пожалуй, самое любопытное, хотя относится не ко всем, но тем не менее… В-третьих, многие не только привыкли к заточению, но и не особо-то рвутся на волю. И те, кто находятся здесь достаточно долго, ощущают себя в большей мере не пленниками, а… жильцами. Дело в том, что магия загадочной тюрьмы, которая с той или иной периодичностью подкидывает в камеру что-нибудь новенькое, спустя длительный срок приводит к тому, что камера обставлена не хуже, чем жилая квартира: с мебелью, обоями, коврами, бытовой техникой, электричеством, комнатными растениями и прочими благами. В стене даже появляется дверь в отдельный санузел!

И чем выше поднимаюсь, тем более высокий наблюдаю в камерах уровень комфорта, тем насыщеннее и разнообразнее букет запахов. Вот бенгальский кот разлегся на диване, смотрит телевизор. А вот мужчина жарит что-то на газовой плите, тапки пританцовывают под музыку из колонок. В другой «квартире» женщина медитирует в позе из йоги, вдыхая дым ароматических свечей. В следующей – белая кошка перед ноутбуком общается по видеосвязи с другой кошкой, тоже из какой-то камеры. Парень в наушниках за столом кропотливо вырезает из дерева фигурки, девушка разучивает аккорды на акустической гитаре…

Да это уже не тюрьма, а санаторий!

Среди таких вот «отдыхающих» я нашел Фараона и Книжку. Их камеры оказались по соседству, на противоположных сторонах коридора.

– Риф! – обрадовалась Книжка. – Вот так сюрприз!

Я застал ее в облике человека. Девушка сидит рядом с камином в кресле-качалке, закутавшись в плед, с кружкой какао, судя по запаху, в руке и раскрытым томиком на коленях. Черные волосы отросли ниже плеч. Камера больше похожа на библиотеку. У стены возвышается могучий книжный шкаф со стеклянными дверками, разноцветные корешки жмутся друг к дружке, как пассажиры метро в час-пик. Антресоли, стол, тумбочка у кровати тоже захвачены шеренгами и стопками макулатуры.

А вот Фараон узнал меня с трудом. Впрочем, я его тоже.

Речь не о внешности, кота с золотой шерстью помню прекрасно. Но вот нынешние жилищные условия как-то не вяжутся с его имиджем. Он бы органично смотрелся в роскошных апартаментах с бассейном, мини-баром, стриптизершами и светомузыкой. То же, что увидел я, больше напоминает кабинет профессора. Соседство с Книжкой, что ли, повлияло? Бумажных кирпичей в переплете, конечно, не так много, как у девушки напротив, но тоже прилично. А еще несколько видов микроскопов, подставки с колбами, какие-то приборы, тетради…

– Давно хотел заняться микробиологией, – объясняет Фараон. – Не спрашивай, где и когда меня посетила такая идея… Давно. Еще до перемира. А когда этот самый перемир ворвался в мою жизнь, опьянила свобода и вседозволенность, стало не до того. Вечеринки, тусовки, вечный праздник, разврат… И чем больше пресыщался всем этим, тем сильнее эта воронка засасывала. Сам бы из нее не выскочил… А тут – времени вагон, заняться нечем, выбора особо нет, да еще и книги стали появляться в камере на ту самую тематику. По крайней мере, мозги заняты, с ума не схожу…

– Спешить здесь некуда, – подхватывает Книжка, – читай себе да читай. В удобном для извилин темпе. Фараон этим и занимается сутки напролет, конспекты пишет, разглядывает всякую микроживность в каплях воды, рисует ее в альбоме…

Золотой кот запрыгнул на офисное кресло у стола, а с него – на башню учебников и справочников. Вылитый памятник коту ученому. Не хватает золотой цепи и дуба. Впрочем, с местной щедрой на подарки магией это дело наживное.

– Весьма медитативный процесс, – говорит Фараон, вылизывая лапу, – приводит мысли в порядок, раскладывает по полочкам, выметает хлам из головы…

– Неплохо вы тут устроились, – заметил я.

Мы поговорили обо всем на свете. Я рассказал о последствиях нападения Блики на Бальзамиру. Сообщил, что подруга Фараона Лампа и его хозяин живы.

С хозяином Фараона, кстати, отдельная история. Мне ее поведали в Бальзамире, пока я ждал аудиенцию стражей.

Когда в обители Сехмет случилась блокада перемира, все устремились в центр, к статуе женщины-львицы, забыв про мертвецки пьяного человека, которого привел Фараон. А после того как Блика ушла и даймен начал оживать, в дебрях лабиринта нашли кота, который не помнил, кто он и как сюда попал. И вообще – не умел ходить сквозь перемир и превращаться в человека. Каким ветром его занесло в Бальзамиру, никто не понял, но идти ему было некуда, потому приютился в кошачьем городе. Его начали обучать все, кому не лень, и когда загадочный кот сумел-таки впервые принять человекий облик, к нему вернулась память. Разумеется, им оказался тот самый хозяин златошерстого мастера пафосных вечеринок. Судя по всему, близость Сехмет, глубокое опьянение и подготовленная Фараоном психологическая почва дали свои плоды. Перемир принял новичка и обратил в кота. А временную амнезию списывают на то же опьянение. Побочка алкогольной передозировки…

Говорят, узнав о «гибели» Фараона, он сильно горевал. Эта новость из моих уст стала для невозмутимого золотого кота последней песчинкой, я заметил, как тот дрогнул. Карточный домик его гармонии рассыпался.

Ребята поведали о своих буднях в заточении. О том, как привыкали к новому образу жизни… Мы порассуждали о природе этих казематов, о том, как выбраться. Книжка и Фараон пытались бежать вначале, но толку не было. Здешняя магия отменяет все поползновения к свободе, как перемир отменяет все, что может попасть в поле зрения людей и вызвать у них ненужные вопросы. Тюрьма лишила арестантов перемирских способностей, кроме кошачье-человечьей метаморфорзы. Как и меня. И если бы не слияние с Хеленой… Интересно, почему это место не смогло подавить способности Хелены? Может, потому что она – дух? Духи сильно отличаются от прочих перемирцев…

Но, хоть мы и затронули тему побега, я не мог не заметить, что мои приятели говорят об этом спокойно. Они не прочь освободиться, но данное желание не является жаждой, как та, что сводила с ума в самом начале, не давала думать ни о чем, кроме глотка воды…

Им здесь вполне неплохо.

Тем не менее, я заявил о своем намерении отыскать путь на свободу.

– Буду рада, если у тебя получится! – сказала Книжка. – Местечко, конечно, славное, но я бы предпочла иметь выбор – быть здесь или где-то еще.

– Когда выбор слишком велик, – говорит Фараон, – это может быть даже хуже, чем если его нет вовсе. А перемир – это гипермаркет размером с планету, где все товары бесплатные. Полет крыши рано или поздно гарантирован. Моя вот, например, только здесь начала более-менее заходить на посадку в родной аэродром… Но те, кому здесь не по нраву, конечно, должны иметь право уйти. По крайней мере, попытаться. Удачи, Риф!

Мне оставалось только продолжить странную экскурсию по лабиринту в поиске хоть чего-то, мало-мальски похожего на выход.

Дальнейший подъем по этажам привел к решетке, за которой угадывается простор.

Я снова стал призраком, просочился сквозь прутья, и глазам открылся зал с колоннами и высоким сводом, занимающий, наверное, весь этаж! То, что я увидел, напомнило кадры из сказочных фильмов, где изображают королевские сокровищницы, египетские гробницы, драконьи пещеры… В таких сценах обычно громоздятся насыпи золотых монет, похожие на песчаные дюны. В этом помещении то же самое, только вместо золота – кинжалы. Горы тех самых кинжалов с зазубренными клинками и змеиными рукоятками, излюбленное оружие Блики. Плыву меж этих колючих холмов в сумраке факельного освещения, озираюсь по сторонам, задрав голову… Святые коты, да здесь тонны металла! Как только пол не проваливается под такой тяжестью?!

К настоящему моменту я окончательно усвоил, что эти кинжалы представляют собой нечто большее, чем тривиальное холодное оружие. Это артефакты, которые не убивают, а протаскивают жертву через перемир в одно и то же место. Сюда. В какую-нибудь из пустующих камер.

Я взлетел к вершине самого высокого стального кургана, со мной поравнялось зарешеченное окошко в стене близ потолка. Оттуда льются лучи, доносятся крики чаек, шум волн.

Метров десять плавного полета, и…

Свобода!

Запах дыма резко сменился морской свежестью, в глаза ворвался яркий свет, звуки, что были приглушенными, заиграли в полную силу.

Я оказался на каменном карнизе высокой отвесной скалы, над пыхтящими синевой и пеной волнами. Скала уходит прямо в воду, а слева и справа ей нет конца – сплошная стена. Темная ниша с оконной решеткой позади, как, впрочем, и выступ подо мной, загажены птичьим пометом, пухом, яичными скорлупками. Чайки оккупировали скалу по всей поверхности: выступы, выбоины, расщелины… Со всех сторон хлопают белые крылья, кричат желтые и красные клювы. Море далеко внизу колышется, будто шерсть гигантского водяного кота, простирается до горизонта.

Лапы уцепились за карниз, тело вновь обрело плотность, и я стал частью материального мира. Захотелось ощутить волю всеми рецепторами. Нос вбирает ароматы соли, йода, водорослей, шкура проводит ток мурашек от обволакивающего течения воздушных масс, усы и подушечки читают ритмичную дрожь скалы под ударами волн, рокот которых ласкает уши…

Каким-то образом (не знаю, может, Хелена шепнула из глубин подсознания) я почувствовал, что перемир снова доступен!

Но уйти в него не спешу…

Думаю о том, что пережил и чему стал свидетелем в недрах этой скалы. Каша впечатлений крутится в голове, как белье в барабане стиральной машинки. Хроника моего заточения сменилась памятью о пылающей Бальзамире… От пожара и завалов тогда никто не погиб, Сехмет успела спасти каждого. Черри и Лампа выжили. Вуркис и вовсе бессмертный… А все, в кого черная демоница воткнула кинжал, не умерли, а оказались здесь. Позже в логове Леона аналогичная участь постигла Чигура и других сфинксов.

Из меня вырвался шепот:

– Блика…

Под чаячьи возгласы и вздохи моря гляжу с обрыва вдаль.

– Ты что, никого не убивала?

Глава 37. Он и не спрашивал

Как бы то ни было, первое, что меня беспокоит, это судьба Карри. И стоило вернуть свободу, как с ней вернулась тревога: что сейчас с моей возлюбленной? План Леона провалился, а значит – Карри по-прежнему в опасности! Я нырнул в перемир, немедленно все выяснить, но спустя несколько прыжков вскрылась новая проблема.

Не могу найти Карри!

Прямо как в том арабском городе, где мы гуляли с ней по рынку, а потом Блика вышибла меня в перемир, и я долго не мог отыскать ту самую рыжеволосую девушку с веснушками в зеленом хиджабе и маске… Совершил тогда умопомрачительное количество прыжков, довел себя до состояния выжатого лимона и потерял всякую надежду, прежде чем каким-то чудом удалось оказаться на руках той, кого я искал!

В тот раз подвело отсутствие опыта, но теперь не спасает даже он. Вновь и вновь воскрешаю в памяти образ Карри и, самое главное, настроение, которое испытываю рядом с ней, но всякий раз перемир выкидывает туда, где ее нет. Где о ней лишь косвенно что-то напоминает.

Вот я в супермаркете, в отделе с приправами…

Вот в ювелирной мастерской женщина с рыжими кудряшками сосредоточилась на огранке большого изумруда…

Вот чья-то подростковая спальня, а на стене анимешный плакат с героиней, очень похожей на цель моих поисков…

Кольнула страшная догадка: а вдруг Блика добралась до Карри и…

Нет! Не хочу об этом думать!

Один из прыжков забросил меня на крышу. Место моей «смерти». Впрочем, ни крови, ни осколков стекла я не обнаружил. Ни малейших признаков того инцидента. Наш с Карри даймен выглядит так, словно здесь уже много лет тишь да гладь.

Но, изучая надстройку с дверью, я вспомнил, что где-то сбоку, в кирпичной стене, должен быть тайник. Карри доставала оттуда шкатулку. Стена выглядит целой, наверное, открыть тайник можно при помощи какого-то магического трюка, который знает лишь Карри… Однако теперь в моем распоряжении тоже есть трюк. Проходить сквозь плотные объекты, конечно, не так легко, как сквозь решетку – ощущение, будто проходишь сквозь очень вязкое желе, – и тем не менее…

Вскоре на ладони оказалось то, что было спрятано в кирпичах.

Кольцо.

Полупрозрачное желтое кольцо, словно из застывшего меда. Такое же, как у меня на пальце. Леон дал нам с Карри эти артефакты, чтобы Хелена могла найти нас в любом уголке перемира. Я тогда подумал, что они похожи на обручальные… Теперь же, судя по всему, Карри решила, что это украшение ей без надобности. Охота на Блику закончилась неудачей, я бесследно исчез… Логично. И все-таки Карри не выбросила кольцо, не вернула Леону (если он еще жив), а спрятала здесь.

Карри, где же ты? Что с тобой?!

От безысходности я отправился в даймен Леона. Может, ему что-нибудь известно? Но и в лагере сфинксов меня ждал неприятный сюрприз.

Абсолютный мрак и запустение.

Если бы не кошачье зрение, меня обступила бы кромешная чернота. На мой зов откликнулось только эхо. Ячейки в стенах, где хранились вещи Блики – элементы искусственного даймена, – теперь пустуют, даже защитные стекла куда-то подевались. Центральный колодец под решеткой на полу тоже пуст. Раньше бирюзовая вода в нем плескалась до краев, была главным источником света, а ее пары витали по всему даймену. Помню, однажды, когда был здесь в плену, прикованный вон к тому каменному креслу, мне довелось пробудить свою силу стирателя и осушить колодец… Сейчас же, очевидно, он обезвожен по той причине, что главарь сфинксов уже давно сюда не наведывается.

Леона и то, что осталось от его грозного воинства, я обнаружил в Бальзамире.

Они устроили временный штаб у подножия пирамиды, в нише, обставленной массивными блоками. Сфинксов осталось около полусотни. Не осталось бы и этих, если бы там, в подземелье, ящер не сгреб вошедшую в раж Блику и не утащил бы ее в перемир. Сфинксам пришлось покинуть даймен, ведь теперь Блика о нем знает и может в любой момент явиться снова – закончить начатое. Так что они прихватили обессиленную Лампу и перебрались в Бальзамиру.

Увы, сведений о Карри у Леона не оказалось. Ни она, ни Раскат с того момента не давали о себе знать.

Тем не менее, просто взять и уйти без объяснений я не мог. Выложил Леону все, что произошло на крыше, поведал о том, как «восстал из мертвых» в странной тюрьме, как сбежал из камеры, получив способности Хелены (пришлось даже продемонстрировать умение становиться невидимкой), а также рассказал, что видел, пока искал выход. Новость о том, что все «убитые» Бликой сфинксы, скорее всего, живы и находятся, в той же тюрьме, заметно приободрила лысую братию.

Мы с Леоном долго смотрели друг на друга в кольце внимания его приверженцев. Наконец, я прервал неловкую паузу:

– М-да, глупо как-то вышло…

Главарь сфинксов, как обычно, в плаще, а вот черные круглые очки куда-то исчезли.

– Вообще-то, – говорит он, – я отправил тех троих на другое задание. Не предвидел, что они могут ослушаться для сведения личных счетов… Прежде ребятки не подводили.

Около него вьется кошечка, отличная от других сфинксов. Линии ее тела не такие гротескные, а на коже – тоненький слой светлой шерсти.

Кошка потерлась щекой о воротник плаща Леона и тихо спросила:

– Папа, а кто это?

– Ты его не помнишь, девочка, – ответил Леон, не сводя с меня взгляд бирюзовых глаз.

Видно, поймав озадаченное выражение моей морды, он мягко усмехнулся, а затем пустился в объяснения:

– Когда скафандр моей дочери разбился, основная часть ее личности, привязанная ко мне, ушла в перемир и вернулась в даймен. А другая ее часть, что успела привязаться к тебе, Риф, в тебя же и спряталась. Прихватив связанные с тобой воспоминания, а также свойства призрака. Освободив, тем самым, от этих свойств основную часть, которую ты имеешь удовольствие наблюдать сейчас перед собой.

Он лизнул ухо кошечке, и та с улыбкой зажмурилась, я услышал мурлыканье.

– Не знаю, – продолжает Леон, – была ли в этом какая-то закономерность или так вышло случайно, однако Хелена больше не дух. Наконец-то я могу показать дочери мир. Собственно, для этого я и хотел заполучить силу Блики, рассчитывая, что она поможет раздвинуть границы даймена до масштаба всей планеты, и Хелена сможет путешествовать без скафандра. Теперь и в самом деле может. Так что мне следует сказать «спасибо». Благодаря тебе я достиг цели, пускай охота на Блику и не увенчалась успехом…

На этом моменте Леон внезапно приуныл, взгляд опустился, мои уши поймали тихий вздох. Окружающие нас сфинксы подались к вожаку, наперебой заголосили:

– Как это не увенчалась?!

– Еще как увенчалась, босс!

– Мы же поймали эту ведьму, все видели, как она тонула! Верно, ребята?

– Ага! Блажень ее сразу вырубила, грош цена всей ее крутизне…

– Пускай пару минут, но она была в наших лапах!

– Если бы не тот динозавр, она бы и дальше дрыхла в колодце, как миленькая! Ваш план сработал, шеф! Вы настоящий стратег!

– Вы гений!

Глядя на то, как Хелена жмется к отцу, как сфинксы обступили Леона и подбадривают повесившего нос лидера и как тот расправляется, возвращая свойственную ему хитрую улыбку, я ощутил прилив тепла на душе. Какая-никакая, а все же семья! Можно за них порадоваться…

Но это не дает забыть, какая цель привела меня сюда изначально. Перед тем как уйти, я отвел главу необычного семейства в сторонку, по моей просьбе мы обратились людьми, и я передал ему два кольца.

– Возвращаю.

– О, здорово, что вспомнил! – удивился Леон. Затем пояснил: – Чертовски дорогие штучки. Постоянные артефакты, в отличие от одноразовых, изготовить крайне затратно, надо в лепешку расшибиться. Слышал бы ты, как я орал, когда узнал, что костюм моей дочери превратили в груду битого стекла! Столько кропотливого труда коту под хвост…

– Так вот из-за чего ты «с цепи сорвался», – с усмешкой вспомнил я слова сфинкса по имени Чигур.

– Это еще сдерживался. Если бы Хелена не пережила тот случай, я бы таких дел наворотил, страшно представить.

Я вспомнил еще кое о чем.

– Кстати, раз уж мы про одноразовые артефакты… вот тебе один.

Достал из кармана и протянул Леону половинку игральной карты, червового валета. Другую половинку оставил у оконной решетки, из которой покинул тюрьму. Придавил краешки камнями, чтоб не унесло ветром. Надеюсь, не утащила какая-нибудь любопытная чайка… Впрочем, карта должна быть везучей, над ней поработал Пасьянс, баловень удачи. Но везение у карты, как и у большинства артефактов, одноразовое. Думаю, Леон отыщет то место с первого же прыжка, но попытка будет одна. Так что следует все тщательно подготовить, когда соберется вызволять своих подопечных. А заодно и всех остальных.

– Хороший маякорь, – сказал Леон, помахав кусочком карты.

Перед тем как мы расстались, он напутствовал:

– Удачи в поисках Карри! Ты теперь носишь в себе частицу моей дочери, так что… ты там это… береги себя, что ли. Племянник. Или пес знает, как тебя теперь называть!

Мы рассмеялись.

– Ты тоже себя береги, родственничек! – ответил я.

Леон вернулся к своим, а я вновь стал котом и ушел в перемир на поиски Карри, вооружившись упрямством. Сработало в тот раз – сработает и сейчас, главное, не опускать лапы. Я попытался придать любимому образу в голове максимальную сочность: ее черты, краски, смех, запах… Извлек из сокровищниц памяти самые драгоценные эмоции и чувства…

Кажется, перемир опять высадил меня в Бальзамире. Какой-то поворот из туннеля в туннель, один из сотен тысяч. Здесь почему-то нет привычных для этого города оранжевых кристаллов в плитах, но летучие пески ни с чем не спутать, плавно текут по воздуху, как кровь по венам.

Да, я все еще в Бальзамире!

Здесь, у костра, в полумраке, собралась, судя по голосам, исключительно мужская компания. Я насчитал девять перемирцев: четверо в людском облике, пятеро – в кошачьем. Среди них есть те, кто мне знаком. Это Пасьянс (легок на помине!), рыжий кот с ирокезом Ирвин, предлагавший мне свои артефакты на Пригоршне, и страж Винил.

Вокруг костра летает музыка, смех, запах алкоголя и звон металла. Двое в пышных рубашках фехтуют на рапирах. Винил лежит на здоровенной, как тумбочка, колонке рядом с проигрывателем советских времен, на котором вращается черный круг пластинки. Играет что-то электронное из той же эпохи. Голый по пояс парень, похожий на Маугли, развлекается тем, что делает пассы над костром, а пламя обретает форму то птицы, то смерча, то морского ежа, то еще чего-нибудь… Остальные, включая Пасьянса, играют в карты.

Неосознанно мое тело перешло в фазу призрака, поэтому мое появление никто не заметил. Я возник в разгар оживленного диалога, его смысл начал доходить не сразу.

– Нет, я понимаю, конечно, – говорит Винил, перекрикивая мелодию, – что она та еще штучка… Думаю, все присутствующие понимают. Но все-таки Карри тебе не чужая, у вас с ней было полным-полно классных моментов, есть, как говорится, что вспомнить… Мог бы и помочь бывшей. А? Пасьянс!

Парень с внешностью Гоголя сидит на камне, широко расставив ноги. Локти уперлись в бедра, спина согнута, рука держит перед лицом карточный веер, в пальцах дымит сигарета.

– Во-первых, – отвечает Пасьянс, глядя в карты, – я уже помог ей прошлый раз. Если бы она не обвешалась тогда моими артефактами, черта с два бы ей так повезло! А во-вторых, когда мы расставались, я ей сразу сказал, чтобы на мою помощь больше не рассчитывала. Пусть теперь сама решает свои терки с Бликой.

– А разве она не может сделать артефакты? – спросил Ирвин. – Ей ведь доступен второй слой, говорят, там и не такое…

– Такие артефакты, как у меня, – нет, не может, – ответил Пасьянс. Сбросил с руки карту и продолжил: – Почему? Не могу сказать. Знаю, но не могу. Она мне как-то разоткровенничалась после особо бурной ночи, видимо, я хорошо постарался… Но я обещал держать в секрете.

– Ну! Раз! Держишь!.. Обещание!.. – вставляет слова меж ударов рапиры один из фехтовальщиков. – Значит!.. Ты о ней… Не самого! Плохого! Мнения!

– Не самого плохого мнения я о себе самом, – парирует Пасьянс. – Потому и держу.

– Все еще на нее злишься? – поинтересовался Винил.

– Не злюсь. Но и общаться не хочу. Тем более – что-то для нее делать. Не думал, что у нее хватит наглости обратиться ко мне снова… Видно, Блика крепко прищемила ей хвост.

– Да уж, так крепко, что и нам досталось! – проворчал Ирвин и поежился. Шерстяные иголки ирокеза дернулись, даже картам, парящим перед его мордой, передалась дрожь. Он покосился на Пасьянса и добавил: – Радуйся, что тебя не было тогда в Бальзамире, счастливчик!

Лязг рапир стал более частым, напористым.

Винил убавил громкость колонки и обратился к дуэлянтам:

– Марио! Рикошет! Махайте железками аккуратнее! Я вообще-то страж, у нас такие вещи под запретом. Не дай бог поцарапаете друг друга, явится Вуркис по ваши души… А мне потом вас выгораживать.

Я хотел выйти из невидимости, вмешаться в разговор, но передумал. Что-то подсказывает, если это сделаю, ребята тут же сменят тему…

Приходится держаться за обломок плиты, чтобы проходящие сквозь меня летучие потоки песка не унесли с собой. Слежу за компанией в нескольких метрах от костра, на границе сумрака и тьмы, и ощущаю себя не в своей тарелке. Оказывается, у Пасьянса были отношения с Карри! Вроде бы ничего такого, у всех есть прошлое, но… в меня засело скверное предчувствие.

– Слушайте, – заговорил Ирвин, – а нынешний ухажер Карри, как там его… Риф! Он вообще в курсе ее, так сказать, послужного списка? Ты ведь с ним общался, Пасьянс?

Пасьянс, изучая карты, кивнул.

– Общался. Хороший парнишка, добрый. И он не в курсе.

– Что ж ты ему не сказал?

На это двойник Гоголя тряхнул волосами, рука отложила карты на соседний камень. Она же задумчиво пригладила усы, щелкнула по груди лямкой подтяжек, стряхнула сигаретный пепел с брюк… После глубокой затяжки Пасьянс оглядел соседей и, пожимая плечами, наконец, ответил:

– Так он и не спрашивал.

Бычок стукнулся о ботинок, исчез в песке. Пасьянс поправил воротник плаща, карты вернулись в ладонь.

– Он вообще о ней вопросов не задавал. Ни мне, ни другим, ни ей самой… А если бы даже и спросил ее… Сами знаете, что она ответила бы!

Мальчишник тут же отозвался хором веселых реплик:

– Да уж, все побывали в этой лодке…

– Труднее сказать, кто в ней не побывал, ха-ха!

– Ну, ничего так лодочка, грех жаловаться!

– Может, оно и к лучшему, что он не знает. Побудет счастливым какое-то время…

– Узнает рано или поздно. Как и все мы.

Мне становится нехорошо… Если б я был сейчас из плоти и крови, то, наверное, лапы превратились бы в «вату», их бы подкосило. Но, как выяснилось, и призрак может испытывать эквивалентное состояние: я стал более… зыбким. Все труднее цепляться за обломок плиты, еще немного, и сквозняк растащит меня на молекулы…

– Эй, Пасьянс, – обращается парень с дикарской внешностью, дрессирующий пламя костра, – а ты с Карри крутил шашни до Фараона или после?

– Разумеется, после! Фараон вообще первопроходец… И рекордсмен.

– А в чем рекорд? Он что, отношался с Карри дольше всех?

– Нет, дольше всех отношался как раз я, – отвечает Пасьянс. – А вот что Фараон с ней вытворял, такое хрен кто переплюнет! Мы с ним однажды напились в баре в Мексике, и он мне выложил такое… Подробности опущу.

– Да, этот гедонист знал толк в наслаждениях… Помянем легенду!

В воздух поднялись кружки и фляжки.

– Помянем!

– Помянем!

– Спи спокойно, Фараон…

Заклинатель огня махнул кистью, и пламя костра взвилось ввысь, раздулось, торжественно покружило над компанией гигантским котом, стреляя снопами искр, а затем вернулось к родным уголькам и прежним размерам.

– Ох, и не стыдно тебе, Пасьянс, – говорит Винил с шутливым укором, – такие вещи рассказывать про бывшую…

– А на эту тему я обещаний не давал, – отвечает Пасьянс. – Так что моя совесть чиста. И вообще, чья бы собака лаяла, господин страж! Сам-то ее… не меньше нашего.

– Собаку?

– Не собаку. Но по-собачьи, в том числе.

– Да мы с Карри встречались всего-то три месяца, – говорит Винил спокойно. – Но секс был отличный, спору нет.

– С этим здесь никто не поспорит! – засмеялся огненный маг. – Эй, Ирвин, а ты с Карри был сколько?

– Три недели, кажется. Или две с половиной…

– А ты, Бархан?

– Да это даже отношениями не назвать. Пару раз переспали, и все.

Разговоры прервал крик, за ним последовал звон упавшей на пол рапиры. Все обернулись к фехтовальщикам, один из них пошатнулся, крепко стискивает ладонью плечо, сквозь пальцы обильно сочится, белая ткань рукава захлебывается красным.

Винил метнулся раненому и его оппоненту с окровавленным клинком.

– Марио, Рикошет! Вашу ж мать…

– Я не думал, что он пропустит, – оправдывается победитель, – выпад-то был детский…

Истекающий кровью, тем временем, уселся на плиты по-турецки, стискивая плечо, покачивается взад-вперед. На лице гримаса боли, смешанной с весельем.

Парень одновременно стонет и смеется:

– Да этот ваш треп про Карри всему виной! Вспомнил ее сиськи, когда она на мне прыгала, отвлекся на секунду и… Черт!

Остальные дружно заржали.

– Ладно уж, потерпи, – говорит Винил, посмеиваясь, – до пирамиды не так уж далеко, через пару минут прилетит весточка от Сехмет, подлатает… О, Вуркис! Ты уже здесь! Слушай, ребята не хотели, я свидетель, по-дурацки вышло…

Дальше я не слушал.

Стремительно плыву прочь от костра и голосов во мрак туннеля. Мне по-настоящему дурно. Какая-то неведомая хаотическая сила пытается растащить мозаику моего сознания на множество кусочков, и кажется, еще чуть-чуть – и у нее получится. Я понял, что ощущала Хелена, когда разбили ее скафандр… Отчаянно вцепился в какой-то камень. Терять сознание, будучи призраком, которого толком еще не научился контролировать, – опыт весьма сомнительный. Есть риск и впрямь разобраться на атомы, а вот обратно уже не собраться.

Поэтому я заставил тело вернуться в материальный мир.

Однако лучше не стало. Да, я больше не «рассыпался», но меня качает, как пьяного, лапы на ходу заплетаются, у горла тошнотворный ком, а в висках ритмичный стук… Такой же ритмичный, как за стеной моей комнаты ночью, когда я был маленьким. Стук кровати в соседней спальне, женские и мужские стоны… Я накрывал голову подушкой, чтобы не слышать…

Меня вырвало.

Я упал, придавила омерзительная слабость. Не могу и не хочу шевелиться, веки свинцовые, горячие. Дыхание судорожное.

Вдалеке из-за поворота вырулил синий огонек. Скорее всего, та самая «весточка от Сехмет». Сгусток целительной энергии, мчащийся на помощь раненому. Наблюдаю ее полет в мою сторону, но не ко мне. Интересно, а мне Сехмет отправит помощь? Я бы, честно говоря, не отказался. Мясо целое, но состояние, словно меня, как карася, выпотрошили живьем…

Когда змейка лечебной силы пролетала под потолком надо мной, пространство вокруг на мгновение озарилось синим светом, и я увидел свою тень.

А рядом – еще одну тень, тоже кошачью.

Синяя комета унеслась дальше, кругом опять воцарилась тьма… Но уха коснулось чужое сердитое дыхание.

– Дурак! – тихо прорычал знакомый женский голос. – Говорила же, зря ты с ней спутался…

На загривке сомкнулись острые челюсти, жгучая вспышка боли на фоне отвратительного амебного состояния внезапно показалась отрезвляюще приятной.

А затем меня утащили в перемир.

Глава 38. Лучший мужчина

Я не понял, где очнулся. Подо мной земля, вокруг – большое открытое пространство, густой сумрак ночи, редкий свет фонарей в туманной дымке. А еще рокот механизма. Целого оркестра механизмов! Исходит со всех сторон, пробирает до костей… Море шума изливается из чего-то, что имеет колоссальные размеры. Будто сопит во сне механический дракон.

Передние лапы приподняли туловище, голова завертелась…

Святые коты! Да ведь я уже был здесь однажды!

Гигантский, словно лунный кратер, карьер. Здесь круглые сутки, без перебоя и выходных, идет добыча полезных ископаемых. А туман – вовсе не туман, а пыль. Частицы пород. Их клубы окутывают самую большую в мире машину для раскопок столь же долго, сколько работает ее двигатель.

Столбики с фонарями торчат по берегам исполинской ямы, а также вдоль колеи, по которой, очевидно, курсируют туда-сюда самосвалы, и на станции, где вижу генераторную будку, жилой вагончик с горящими зашторенными окошками и стоянку транспорта.

Но вся эта мелюзга меркнет на фоне стального титана, который неустанно откусывает от планеты каменные ломти, прогоняет через кишку конвейера и исторгает на другом конце здоровенные куличи, в которых, как жуки-навозники, копошатся грузовики, экскаваторы, тракторы… Чудовищное колесо вращается, ковши чавкают земляной плотью, эхо трапезы пронизывает воздух, заставляет содрогаться… В прошлый раз мы с Ластом появились в одном из этих ковшей, а затем выбрались на кожух ротора в центре колеса и наблюдали оттуда. Теперь же смотрю на сие творение рук человеческих издалека, со дна ямы, сокрытого во мраке ночи, и вижу весь скелет монстра, тоже облепленный фонарями.

Но ведь это даймен Ласта!

Как же я оказался здесь? Точно помню, что в перемир меня утащил не он! Последнее, что я слышал, – голос Блики…

Мне оставалось только встать и отправиться на разведку местности, навстречу этому Левиафану от мира машин, мимо поселения людишек, которые за ним приглядывают. Стараюсь держаться под покровом темноты, бегу осторожно. Хотя рабочих на улице не видно, но я заметил пару видеокамер, внимание лучше не привлекать. Впрочем, неосознанное желание быть скрытным вновь сделало меня призраком, лапы оторвались от земли, и я поплыл.

Вскоре оказался от комбайна достаточно близко, поглотила широкая, как река, тень. Живая металлическая громада нависает надо мной, словно челюсть крокодила над крохотной птичкой, сквозь меня сыплются с высоты конвейера ручьи песка. Вращающиеся клыки ковшей внушают, что я попал на обеденный стол к древнему демону из самых темных глубин преисподней…

И тут я увидел Карри!

Окровавленное тело в изодранных лохмотьях распято на стальном склоне гигантских гусениц.

– Карри!!! – заорал я.

Бросился опрометью к ней, повторяя имя:

– Карри! Карри…

Сам не заметил, как снова стал материальным, пружина костей и мышц вмиг раскалилась, как у гепарда, рванувшего к антилопе, я запрыгнул на ребристый скат гусениц уже человеком, рухнул на колени и ладони рядом с Карри.

На ней десятки длинных порезов. Промоченные кровью обрывки платья прилипли к побледневшей коже, из-под ног по металлу стекает блестящее алое «знамя» с рваными краями. Руки разведены, из каждой ладони торчит чешуйчатая рукоять. Зубчатые клинки воткнуты почти под корень, накрепко застряли между полосами, из которых собраны гусеницы.

Дыхание неровное, трепещущее, как листик на ветру…

Я дотронулся до ее щеки бережно, словно этот листик может оторваться от малейшего касания. Горечь всего этого зрелища смешалась в странном коктейле с ликованием. Я наконец-то нашел ту, которую искал! Даже подслушанное в Бальзамире кажется теперь чем-то ненастоящим: дурацким розыгрышем, клеветой завистников, галлюцинацией, не важно…

– Потерпи, родная, я что-нибудь придумаю!

Запачканные красным губы что-то бормочут, словно в бреду. Взгляд мутный…

И все же он смог сфокусироваться на мне.

– Риф? – прошептала Карри. – Т-ты… жив?

Она и впрямь удивлена. Настолько, что даже слегка отрезвела. И все же боль и кровопотеря делают свое дело, ибо ни на что больше, кроме удивления, у нее сил нет. Во всяком случае, не знаю, как еще объяснить то, что на ее лице и в глазах я не увидел радости.

Вдруг что-то сковало мое тело, подняло в воздух!

Я завис над Карри. Грудную клетку сдавило, почти нечем дышать, могу лишь подергивать конечностями.

– Кретин! – услышал сзади.

Меня медленно развернуло на сто восемьдесят градусов.

Блика стоит метрах в пяти от гусениц, как обычно, вся в черном, облегающем, по-бойцовски. Рука вытянута ко мне, ладонь в беспалой перчатке ощетинилась скрюченными пальцами. Развернулась ногтями вверх, локоть чуть согнулся, черноволосая смуглая ведьма будто подтягивает к себе.

Я беспомощно поплыл в том же направлении.

– Перемир дал тебе все, – злобно говорит азиатка, – что можно только пожелать, открыл все двери! Ты должен был сдохнуть еще там, под кроватью, в своей никчемной квартирке, задохнувшись газом, но тебе был подарен шанс, а ты…

Я вновь завис на месте. Теперь достаточно близко к ней, чтобы разглядеть шрам на брови и скуле, проходящий через глазницу.

– Ты поплелся за этой рыжей мерзостью!

Хлесткий презрительный взмах рукой, и меня швырнуло глубоко во тьму, я сумел лишь превратиться в кота, чтобы не переломать кости. Удар о землю с перекатом оказался болезненным даже для ловкой звериной тушки, но все-таки дело ограничилось ушибами и дезориентацией. Кашляю, мотаю головой, стряхивая пыль и помутнение, лапы неуклюже поднимают избитое туловище.

Стать гранитной версией себя или призрачной сущностью не получается. Не знаю, в чем причина. Я должен уметь многое, когда рядом Карри, ведь она – мой даймен!

Наверное, просто сбит с толку…

– Погоди, а…

Меня прервали. Блика уже возникла рядом черной кошкой. Венец когтей обжег, как крапива, мою нижнюю челюсть, приподнял мне морду, вынудив смотреть прямо в желтые лампы глаз, в черные, словно дыры в космосе, зрачки.

Я договорил:

– …откуда ты знаешь про кровать? И про газ?

Жгучие когти впились глубже, но я не отвел взгляд. Блика оскалилась. Взирая на меня сверху, процедила с ненавистью:

– А кто, по-твоему, тебя оттуда вытащил, кретин?! Кто пронес через перемир, который таких, как ты, даже близко не подпускает?!

Передо мной на миг вспыхнула красная лента из нескольких тонких линий, морду ошпарило, и я снова отправился в нокаут. Ничего не вижу, глаза слезятся, потерявшийся в пространстве клубок из лап, хвоста, усов, ушей беспорядочно катается по земле. Я будто вернулся в ту страшную минуту у себя в квартире, когда запутался в тряпках, пытаясь спастись от едкого облака гранаты, которую кинули под кровать…

– Забавно все устроено, – звучит голос Блики где-то рядом. – В перемире, особенно в дайменах, мы можем быть почти богами, творить запредельные чудеса… Но стоит попасться на глаза людишкам, и все наше хваленое могущество – коту под хвост. Даже если тебя заметит какой-нибудь бездомный доходяга. Или три сопливых богатеньких идиота ночью под мостом… Я уж думала тогда вмешаться. Конечно, было приятно видеть, как они пытают эту мразь, но я не могу позволить замучить ее до смерти. Это моя привилегия! Только моя! Но вмешался ты… Откуда только взялся, дурень…

Блика замолчала.

Мозг, как в формалине, плавает в синей темноте той ночи… Ветерок, шорох осенних листьев на асфальте, мокрый кирпич в кулаке, под ногами – обмякшее тело, кровавая каша вместо головы…

– Я шла по следу этой рыжей твари, – слышу речь Блики теперь уже издалека. – Всю жизнь за ней иду… Наблюдаю. Иногда выхожу… поздороваться. Проследить, чтобы ее жизнь не была слишком уж беспечной. Беспечная жизнь развращает, особенно в перемире… Когда любая блажь к твоим услугам, стоит лишь закрыть глаза, очень быстро теряешь вкус к жизни. Почти невозможно вновь научиться радоваться самым простым вещам. Глотку воды, куску хлеба… Многим требуется отдых от могущества и вседозволенности.

Ночной мост перед внутренним взором канул в небытие, вместо него всплыла Блика в Бальзамире. Крылатая черная демоница на фоне пожара, с кинжалами в руках.

«Ты устал, Фараон. Тебе пора отдохнуть».

«Вам всем пора на отдых!»

Я помотал башкой. В черепе однообразное чавканье ковшей, гул конвейерной ленты. Морда после когтей Блики до сих пор горит. Веки разлепились, я увидел на земле капли крови, облепленные песчинками, похожи на мармелад в сахаре…

Блика чуть поодаль, снова обратилась женщиной, пышноволосый спортивный силуэт в черном слоняется туда-сюда на фоне гусениц и распятой кровоточащей девушки, словно в томительном ожидании чего-то.

– Но ты, тварь рыжая… случай особо запущенный. Ты же у нас родом из мантии. Гребаного второго слоя…

Вынула из волос кинжал.

Готов спорить, на тюремном складе, где я видел тысячи таких, только что стало одной железкой меньше.

– Тебе…

Это Карри подала слабый голос! Уши навострились, не пропустить ни слова…

– Тебе не понять, каково это, – задыхаясь, говорит Карри. – Что такое истинная свобода… От формы, от времени, от законов мироздания… Можно быть кем и чем угодно, в какую угодно эпоху, в любой Вселенной… А я застряла здесь, как мошка в капле смолы… Это как перемирцу вернуться к людской бытовухе. Снова ходить на работу, одним и тем же маршрутом каждый день, давиться в автобусе, батрачить за бумажки, терпеть чьи-то рожи, высматривать скидки на ценниках… К этому не привыкнуть заново. Даже если до перемира такая жизнь казалась сносной.

Карри прокашлялась, на блестящую стальную гладь брызнул бордовый фонтанчик, с тяжкими хрипами исповедь продолжилась:

– Вам всем кажется, что здесь, на первом слое… райские кущи, предел мечтаний… делай, что хочешь, где хочешь… Но вы даже понятия не имеете! Вы слепы с рождения, а я, дура, пытаюсь объяснить, что такое радуга…

Во мне все замерло, когда до меня донесся тихий плач.

– Я пыталась… Пыталась научиться быть довольной тем, что есть. Наслаждаться мелочами, чувствовать во всем красоту. Пускалась во все тяжкие. Бывала везде, где только можно, пробовала все на свете…

Сдавленные всхлипы переросли в рыдания, Карри начала дергаться, мотать головой.

– Не могу больше! Я так устала… Я хочу домой! Домой!!!

Блика же, словно в трансе, все бродит и бродит, поигрывая кинжалом.

– Дура, говоришь? – бормочет под звуки истерики своей пленницы. – Что ж, ты не одна такая… Все мы с причудами. Там вон…

Небрежно махнула кинжалом в мою сторону.

– …валяется дурачок. Ему бы жить да жить, радоваться, а он… нашел себе проблему… Интересно, что ты ему обо мне наплела? То же, что и предыдущим? Что я хочу всех победить, а тебе мщу за поражение? Не можешь придумать что-нибудь новое, дура… Да и я не лучше. Если по уму, то мне давно следовало свернуть тебе шею, рыжая курица, и покончить со всем этим. Но я, дура, все еще питаю надежду. Что сумею заставить тебя вспомнить. Вспомнить все, что ты посмела забыть, дрянь!

Карри, тем временем, притихла, слышу только тяжкое дыхание, вижу, как она вздрагивает. Ее мучительница неспешно забралась на гусеницы. Запрокинув голову, выдохнула. Покосилась через плечо за спину.

– Эй, дурачок! Тебе кто-нибудь уже рассказывал, как делаются артефакты?

Я растерялся. К чему это она?

– Прежде чем поместить свойство в какую-то вещь, – говорит Блика, крутя кинжал, – ее нужно сломать. Порвать, надрезать, разбить, смотря что за вещь… Вложить свойство, а затем починить. Вернуть, как было. Три этапа: сломать, вложить, починить. Это в самых общих чертах, везде свои нюансы, но по такой схеме можно сделать артефакты из чего угодно.

Присела на колено рядом с обагренной истерзанной девушкой.

– И из кого угодно.

Лезвие сверкнуло над бедром Карри, острие опустилось. Под истошный крик Блика, прижав ноги пленницы, начала медленно вести стальной коготь.

Я зашипел.

Рванулся к ним, но меня тут же вдавила в землю непреодолимая сила. Я едва сумел извернуться, чтобы увидеть, хотя и без того догадался сразу.

Ящер.

Он на меня даже не смотрит. Черные провалы глаз обращены к тому, что творится на склоне гусениц. Меня держит могучий хвост, живущий словно своей жизнью, а серый утес остального тела холодно возвышается надо мной, как над мелкой рыбешкой, которую прибило волной к подножию.

Могу только смотреть и слышать, как Блика причиняет боль Карри…

Нет, не могу! Во мне что-то закипает! Окружающий полумрак и все, что в нем есть, окрашивается в тот же оттенок, что и мокрые обрывки платья на теле возлюбленной. С каждым свирепым вдохом в меня будто входит не воздух, а что-то плотное, сильное, с треском расталкивает мясо, проникает меж волокон, становится их частью, и я чувствую, как рывками растут мышцы и кости, шерсть сливается в каменные пластины.

Но чешуйчатый аркан сжимает мне туловище уже не одним, а двумя кольцами.

И тут замечаю, что плач Карри переходит в… смех.

Блика закончила резать, острие кинжала поднялось над израненным бедром, роняет красные капли, садистка смотрит в лицо жертвы со злым непониманием.

– Да мне плевать, что ты задумала, – говорит Карри надсадно, – все равно у тебя ничего не выйдет… Он спасет меня! Освободит! А тебя и твою ящерицу порвет на кусочки! Знаешь, почему? Потому что он любит меня! А я люблю его! И я в него верю!!!

Я ощутил, как глаза обожгло слезами.

В груди открылся источник, откуда в жилы хлынула знакомая мощь. Та, что пришла в разгар побоища в Бальзамире. Та, что охватила у фонтана во внутреннем дворе восточного особняка, когда Карри впервые стала моим дайменом. Я словно поезд, в чью топку кинули мешок угля, не могу оставаться на месте, иначе неудержимая энергия разорвет изнутри. Она уже выходит наружу яростными рыками…

Да, я снова – каменный тигр!

Гранитная шкура хрустит и срастается после каждого движения…

– Он лучший мужчина, которого я встречала! – продолжает Карри вдохновенно. – Пускай в перемире совсем недавно, но у него такой потенциал, ни ты, ни я ему в подметки не годимся! И когда он разделается с тобой и твоей жабой, мы уйдем с ним на второй слой! Вместе! Скоро он придет за мной, скоро…

Рычание пролилось из меня тягучей триумфальной песней. Я уже здесь, Карри, я пришел! Потерпи еще миг!

Хвост ящера выворачивается, как в агонии, два мясных кольца расплелись снова в одно из-за моей разросшейся туши, о ее броню беспощадно трется чешуя, пилит, вгрызается…

На секунду я превратился в привидение, и хвост прошел сквозь меня! Скрутился диким пляшущим узлом, взбив тучу пыли, а я опять стал плотной живой скалой и метнулся к гусеницам, чувствуя, что могу протаранить сталь, смять ее, как пластилин, а Блику – разбить на град склизких ошметков!

Прыжок!

Еще прыжок!

Сейчас, Карри…

– Раскат придет за мной!!! – крикнула она.

Я затормозил, грузное тело по инерции взбороздило плугами когтей землю, прежде чем остановилось перед гусеницами. Окутанный пылевым облаком, я замер, как статуя, в отчаянной надежде, что ослышался.

То ли рыкнул, то ли мяукнул:

– Чт… что?

Карри, не замечая меня, продолжает бодаться взглядом с Бликой.

– Раскат такой же, как я. Он создан для второго слоя, мы с ним родственные души… Он убьет тебя, и мы отправимся домой. Туда, где будем по-настоящему свободны! А ты сдохнешь!

Карри плюнула Блике в лицо, но та вовремя подставила клинок. Развернула его к себе оскверненной гранью, вдумчиво смотрит, как стекает вдоль лезвия кровавая слюна… Наконец, вялым движением откинула кинжал в сторону. Тот, сверкнув в полете, воткнулся передо мной.

Опустив морду, гляжу на вязкий пузырчатый комочек красного, он ползет улиткой вниз по клинку, оставляя влажный след… Гляжу не вдумчиво, как Блика, а тупо. Пялюсь, будто имбецил. Мыслей нет, на автострадах извилин случился глобальный затор, движение встало… Не может вывести из ступора даже то, что кинжал начал увеличиваться. Несколько секунд – и из земли торчит уже не кинжал, а настоящий меч! Конец рукояти на уровне моих ушей, почти зеркальная гладь металла облита целым стаканом слюны! Лишь через какое-то время до меня дошло, что это не кинжал вырос.

Это я снова стал маленьким уязвимым котом. С запылившейся бурой шерсткой, без всякой брони.

– Вот увидишь, – слабый голос Карри, – Раскат придет за мной…

Она без сил отвернула лицо от Блики.

Та медленно встала с колена. Озирается, вслушивается…

– Его прихвостни уже нашли это место, – сказала она. Затем добавила: – Значит, и он сам скоро появится. Тянет же вас, как мух, на эту падаль!

Носок армейского ботинка пихнул окровавленное тело, оно всколыхнулось, но Карри не издала ни звука, лишь сглотнула.

Кое-как выйдя из коматоза, я тоже огляделся…

Во мраке мерцают парные бусинки глаз, заполонили окружность карьера рваным ожерельем. Я и не заметил, когда крысы успели набежать в таком количестве. Пока не вмешиваются, следят безучастно, но огонечки в созвездии прибавляются, грызуны потихоньку стягиваются к освещенной фонарями площадке под механическим чудовищем.

– Риф, – вкрадчивый голос.

Я повернул голову.

Рядом, почти вплотную, привстав на задние лапки, стоит…

– Ласт! – выдохнул я.

– Что ты тут делаешь, Риф? Тебе не следует здесь находиться.

Внешне он ничем не отличается от других диких крыс, но человеческое выражение мордочки всегда помогало распознать в нем моего маленького друга. Того, кто научил прыжкам сквозь перемир, кто делил со мной первую неделю странствий и приключений моей новой жизни. Кто нашел меня и спас, когда я был в плену.

– Скоро сюда придет Раскат, – говорит Ласт тихо. – Он не уступит Блике, Карри нужна ему, чтобы попасть в мантию… Начнется страшная битва! Тебе в ней делать нечего, Риф, и ты можешь пострадать. А я бы этого не хотел…

Его передние лапки легли на мою морду, коготки шевелят мне усы, словно гитарные струны, наши носы дышат одним воздухом, смотрю в черные жемчужинки глаз, там блестят два микроскопических отражения меня.

– Уходи, прошу тебя! – прошептал Ласт.

На его мордочку лег призрачный кадр из прошлого… Было светло, Карри в тот момент проверяла тайник в кирпичной стене надстройки, а я сидел на ее плече, глядя в сторону, где разлегся тогда еще беззаботный и не подозревающий о своих талантах серый мейн-кун. На его фоне Ласт вот так же смотрел мне в глаза.

«Уверен, что хочешь с ней?» – спросил он тогда.

Я поколебался, но в итоге ответил утвердительно. Попросил его приглядеть за мейн-куном.

Ласт ответил печальной, но теплой и спокойной улыбкой. Будто знал нечто, чего не знал я, но все же принял мое решение. Отпустил с легким сердцем…

Я моргнул.

Кругом снова тревожный полумрак машинных фонарей. Я посмотрел на кровавый стальной скат гусениц, где распласталась Карри. Про меня, кажется, вовсе забыла. Тяжело, но героически пыхтит, думает о чем-то (о ком-то), устремив взор то ли в каркас металлического гиганта, то ли в небесную тьму.

Мой взгляд вернулся к маленькому другу.

– А ты? – спросил я. И, сам не до конца понимая, зачем, добавил: – Ты со мной?

Ласт улыбнулся с грустью. Прямо как в тот раз…

– Не могу, Риф. Мне пора возвращаться туда, откуда я пришел.

– Куда? – не понял я.

Лапка осторожно коснулась моего носа. Крыс держит его, улыбается, смотрит… и это мгновение почему-то показалось мне замершей в невесомости капелькой тумана, внутри которой спит вечность. Крохотная вечность, которую так не хочется терять, но…

– Прощай, Риф!

Он развернулся и засеменил в сторону… Блики?

Та к этому времени уселась на краю гусеничного склона, где стальные полосы загибаются по окружности колес и уходят в тень. Колено одной ноги согнуто, нацелено вверх. Другую ногу азиатка вытянула к Ласту. После штурма почти отвесной скалы из стали крыс заскочил на ботинок, пробежал по мостику ноги в ладонь. Блика поднесла зверька к лицу, они смотрят друг на друга…

– Какая же я все-таки дура, – говорит она тихо. – Надо было оставить тебя там, под кроватью, на кой черт ты мне сдался… А я мало того что не оставила, так еще и сделала тебе артефакт из первой попавшейся уличной крысы.

Ласта аккуратно накрыла вторая ладонь.

– Вложила в него часть своих воспоминаний, – продолжает Блика, опустив веки, – чтобы тебя было кому обучить, поддержать, отвлечь… от этой рыжей твари!

Я обомлел.

В очередной раз озарила яркая вспышка из памяти: пасмурный денек, узкое теневое пространство под мусорными баками, миазмы отходов человеческой жизнедеятельности… и умирающая крыса.

С сочным алым порезом через весь бок и укусом на шее.

Тем временем, вокруг ладоней с притихшим внутри Ластом зароились искорки размером не больше маковых зернышек. Светлячки множатся, срываясь с крысиной шерстки, с колец лысого хвостика, просачиваясь меж пальцев…

– Но ты все равно пошел за ней! А мой артефакт сдружился с другим новичком. Обучил его, помог раскрыть способности, и теперь его сила под стать моей. Скоро он нагрянет сюда ее продемонстрировать.

Искорок уже столько, что вместе напоминают миниатюрную голограмму галактики. Наконец, рой поплыл к Бликиной голове. Закружился по ее орбите, смешался с черной рекой волос, и волшебное сияние погасло.

Блика открыла глаза.

Ладони осторожно уложили рядом, на край гусениц, обмякшее тельце.

Внутри меня что-то вздрогнуло. Словно оборвалась упругая ниточка. Откуда-то снизошло жестокое знание, что жизни в этом маленьком шерстяном комочке больше нет…

Блика шумно и протяжно выдохнула. Я заметил, что ее пальцы подрагивают. Они залезли в волосы, извлекли оттуда… нет, не кинжал, как я думал.

Сигарету.

Фильтр оказался в зубах, к светлому табачному кончику прильнул ноготь указательного пальца. Замерцал, как раскаленный уголек, и к брюху исполинской машины заструился дымовой вьюночек. Блика раскурила и теперь оглядывается по сторонам. Взгляд блуждает в темноте карьера, карабкается по деталям рокочущего агрегата… Впервые наблюдаю ее с человеческим выражением лица, без приевшейся маски злобы, ненависти и презрения. Обыкновенная, о чем-то задумавшаяся женщина, пусть и со шрамом. Сидит, чуть ссутулившись, положив руку с сигаретой на торчащее вверх колено. Едва заметно покачивается туда-сюда…

Я тоже осмотрел все вокруг: фонари вдоль карьера, поселение рабочих с дремлющей на стоянке техникой, океан ночного мрака, громадную шею конвейера над нашими головами. И, конечно, ненасытное колесо, добычей которого мы с Ластом чуть не стали в прошлый раз…

А затем вновь уставился на Блику. Так вот чей здесь даймен на самом деле!

– Это самый большой горнодобывающий комбайн в мире, – заговорила Блика. – Ты знал? Работает двадцать четыре на семь, без передышек, рассчитан на многие десятки лет эксплуатации. Его запустили еще в конце семидесятых, и он до сих пор… Представь, мы состаримся и умрем, а это колесо будет так же крутиться, крутиться, крутиться…

Глядя вдаль, Блика сделала еще затяжку, побыла немного в себе, после чего продолжила:

– Удивительно, что для контроля такой махины нужно всего четыре человека! Два экскаваторщика, оператор конвейера и начальник бригады… Им был отец. Часто брал меня сюда в детстве. Катал на плечах, делал экскурсии по всем этим механизмам, рассказывал истории… Потомственный горняк. Даже слои перемира называл словечками из учебника геологии. Кора, мантия, ядро…

Она замолчала, ноготь стряхнул с сигареты пепел. Лицо возвращается к злому напряжению.

– С его рациональным умом отец вообще не должен был узнать о перемире. Если бы за год до моего рождения не повстречал эту нестареющую, вечно молодую рыжую погань… Гостью аж из второго слоя, будь он проклят!

Услышанное словно стегнуло меня, я подскочил, неосознанно сделал пару шагов вперед.

Не может быть…

Нет, нет, это какая-то ерунда, Блика и Карри ведь даже не похожи!

– Прескверное место, – говорит азиатка с неприязнью. – Слышал о нем? Там нет ничего постоянного, все всегда меняется. Нам в такой среде не прожить дольше нескольких минут, слишком она безумная, противоестественная… А эта рыжая гадина там, как рыба в воде! Мы с отцом закрыли ей доступ в мантию, она не может туда вернуться. Иногда ей удается нырнуть на секунду, чтобы, например, сбежать или сделать простенький артефакт, но ее тут же затягивает обратно наш бренный первый слой.

Из Блики вырвался короткий мстительный смех. Затем она опять помрачнела.

– Но даже секунды, проведенной в мантии, хватает, чтобы в этой твари что-нибудь поменялось. Замечал?

Я вспомнил, что, встретив Карри на крыше, не нашел на ее щеке родинку. А ведь та была, когда Карри готовила завтрак у меня в квартире… И еще пропали веснушки. После побега из горячих руин Бальзамиры. Через второй слой!

– Только цвет волос этой паскуды не меняется, – процедила Блика с ядом.

– Можешь поливать меня грязью сколько хочешь, – заговорила Карри. – Не поможет. Раскат прикончит тебя и твою ящерку. Или даже одного из вас, этого достаточно. Я не кровожадная. И ему вы тоже не сдались. Если бы вы двое не удерживали второй слой на замке, мы с ним просто исчезли бы, и всем было бы хорошо… А так придется убить кого-то из вас. Другого – не обязательно. Против одного моей силы хватит, чтобы прорвать барьер и уйти на второй слой вместе с Раскатом.

Блика ничего не ответила. Лишь стиснула бычок в кулаке до дрожи, зажмурилась, лицо исказила гримаса.

Уши сообщают, что число крыс в карьере растет с пугающей скоростью. Они по-прежнему не рискуют выходить на свет, но в сумраке земля покрыта шерстяными холмиками, как ковром, а сколько копошится дальше, в кромешной темноте, и вообразить страшно!

– Я и Раскат… созданы друг для друга, – продолжает Карри. – Я никого не любила так сильно, как его! Теперь знаю точно, что он – моя судьба! Мой единственный, избранный! Мы с ним – одна семья, одно целое! И я буду верна ему до конца своих дней!

Утопленный в монотонном машинном шуме воздух разорвал крик ярости! В прыжке с разворотом Блика набросилась на Карри. Пальцы взбешенной азиатки впились пленнице в горло, та забрыкалась, захрипела.

– А моему отцу ты говорила то же самое, тварь?! Скольким еще ты клялась в любви до гроба?! Сколько лиц, сколько имен сменила за все это время, а?! Скольких бросила, как нас с отцом, наигравшись в любовь и верность?! Скольких забыла…

Казалось, вот-вот задушит, но руки вовремя отпустили шею, зверской жадности вдох изогнул тело Карри грудью вверх, распятую кинжалами девушку затряс кашель, а Блика вдруг обессилено на нее навалилась, сползла по кровавому силуэту вниз, каракатица черных волос растеклась у Карри на животе.

Кашель постепенно затих.

А Блику укрыло плащом еле заметной дрожи. Из-под черноты локонов выбрался подавленный голос:

– Сколько раз уже все это повторяется, мама?

Глава 39. Официальное прощение

К гусеницам подошел ящер.

Несмотря на его размеры, я даже успел о нем забыть, он лишь наблюдал из сумрака и не вмешивался. Но вот сейчас забрался на металлический склон, тень присевшего мускулистого изваяния накрыла Блику и Карри, хвост улегся вокруг женщин, черные глаза неотрывно следят за изуродованной пленницей. Я понял: его пристальное внимание не дает Карри сбежать в перемир. Ни через первый слой, ни через второй.

Блика нежно провела ладонью по челюстям ящера.

– Посмотри, что ты сделала с папой… – пробормотала она. Затем крикнула: – Это из-за тебя он стал таким!

Бросила взгляд на Карри.

– Ты не помнишь… Ничего не помнишь, мантия меняет тебя. Твоя память, как бензиновое пятно в луже, разноцветное, текучее… Ты вся такая.

Ее рука все же вынула из волос новый кинжал.

– Но я заставлю тебя вспомнить. Можешь бегать сколько хочешь, прятаться за каким угодно лицом, за любым именем… Буду ловить тебя и резать, колоть, ломать, жечь кислотой и огнем, рвать на части, что угодно… Буду повреждать снова и снова. Пока не удастся вложить в тебя то, что нужно.

Блика ткнула клинком в сторону мертвого Ласта.

– Получилось же с этой крысой… Значит, получится и с тобой! Никуда не денешься. Ты не помнишь, но перемир помнит все. Где бы ты ни пряталась, я везде могу отыскать. Кровные родственники не могут потеряться в перемире, это закон. Я всегда знаю, где ты!

– Мы с Раскатом уйдем на второй слой, – шепчет Карри, – там меня не достанешь…

Блика вскрикнула, и в следующий миг острие кинжала зависло над лицом Карри. Дрожит, пытается дотянуться, но предплечье азиатки удерживает огромный серый кулак в чешуе. Блика злобно ревет сквозь зубы, сверлит напуганную пленницу взглядом… В конце концов, кинжал с неохотой опустился в сторону, а пальцы ящера на запястье подопечной разжались.

– Тварь, – выдохнула Блика с усталостью.

Вяло бросила оружие рядом.

– Сколько же раз я мечтала тебя прикончить, ты и чисел таких не знаешь… Но отец не хочет, чтобы дочь стала убийцей. Даже сделал специальные кинжалы. Они не убивают, а забрасывают через перемир в одно место…

Словно без сил, Блика навалилась на мясную колонну ящеровой ноги, лицо скрылось за ширмой волос.

– И чего тебе, тварь, не сиделось в своей мантии раньше, если теперь так туда рвешься? Скучно стало? Захотелось экзотики? Ну да, это же в твоей переменчивой природе, сунуть любопытный нос в каждую щель. Захотелось узнать, каково это, быть чем-то… постоянным. Одной и той же изо дня в день. Мы, жители нулевого слоя, в твоих глазах просто инопланетяне какие-то, жутко интересно…

Она помолчала.

– Да, люди такие. По крайней мере, мы с отцом. Перемир не принимал нас, даже когда в нашей жизни была ты. Я и папа были тенями. Помнишь?.. Нет, конечно, не помнишь…

Блика усмехнулась.

– С твоими возможностями мы могли вообще не переживать о деньгах, но папа упорно продолжал ходить сюда. «Кто-то должен присматривать за малышкой!»

Похлопала ладонью по гусеницам. Взгляд поднялся к безучастному, как жующая траву корова, колесу ковшей.

– Работал в Европе, но корни никуда не делись. На его родине работа – священный долг. Истинный потомок самурая! Тем не менее, каждые папины выходные несколько лет подряд ты таскала нас сквозь перемир, и мы отдыхали в живописных уголках Земли, где порой и людей-то никогда не было. Или на закрытых мероприятиях, куда не попасть без связей и тугого кошелька. За день можно было сменить двадцать-тридцать стран! Тысячи прыжков, но мы так и не научились тогда делать их сами. А ты не уставала водить нас по миру, как слепых. Так увлеченно играла в эту игру… Самое противное, что те годы – лучшие в моей жизни! Если б ты была дрянью с самого начала, было бы не так паршиво…

Блика опустила голову. Очередная пауза затянулась, я подумал, азиатка так и не выберется из дебрей себя, может, вовсе уснула, но…

– Знаешь, – заговорила, наконец, она, – в перемире очень легко упустить кое-что. Можно отдыхать в каком-нибудь уютном клочке пространства, на фоне красивого пейзажа, не имея понятия ни о названии, ни о месте, где находишься… И не осознавать, что это самое место может быть частью какой-нибудь дремучей страны, где сплошь и рядом голод, болезни, каннибализм, торговля людьми, дикари с автоматами, целые банды дикарей… Представь, каково вдруг оказаться внутри всего этого без денег, документов, телефона, знакомых, без знания языка. И с маленькой девочкой на руках… А отец оказался. В то утро выходного, когда мы проснулись, а тебя нет. Бродили, искали, звали, а ты так и не появилась… Сбежала, тварь! Просто сбежала в свою проклятую мантию! Без предупреждений, без объяснений, даже не потрудилась вернуть нас домой! Забыла, как… как… куклы в песочнице! Наигралась в «дочки-матери»! В жену, в семью… Надоело! Как избалованный ребенок, плюнула и побежала к другим игрушкам! Вот только для нас это была не игра… Ты хоть понимаешь, тварь, через что мы с папой прошли, чтобы оттуда выбраться?!

Блика тряхнула волосами, глядя на Карри, коснулась пальцем шрама на лице.

– Вот! Осталось на память с тех времен… Это еще не самое страшное. От дальнейших подробностей воздержусь.

Затем уткнулась лбом в колено ящера.

– А папа не сдался. Как говорится, не дано природой – бери упорством. Мы с ним яблоко от яблони… Он тебя так любил, что, в итоге, совершил невозможное – проник на первый слой, а затем и на второй. Даже мне не удалось попасть в мантию! Только заглянуть… А он сумел. Извратил свои тело и разум, чтобы они могли противостоять той враждебной среде. Запер себя, по сути, в живой скафандр и отправился за тобой. И вернул! Вот только… скафандр оказался не таким уж герметичным. Какая-то часть папы растворилась в мантии, а та, что уцелела, навсегда срослась с этой оболочкой.

Блика с тоской посмотрела на отрешенную морду человека-динозавра.

– С тех пор он молчит… Я даже не уверена, помнит ли вообще, кто я… и кто ты… Просто следует за мной, делает все, о чем попрошу, повинуясь какому-то инстинктивному чувству. «Кто-то должен присматривать за малышкой»…

Чешуйчатый великан на слова Блики никак не реагирует. Словно и впрямь статуя. Раздуваются мешки грудных мышц, пышет воздух из ноздрей, но ящер где-то не здесь. Там, где он застрял, наверное, так же черно, как и в его глазах.

– Это, конечно, весьма занимательно…

Громкий мужской голос развернул мою кошачью морду к полутьме, где пищат полчища крыс.

– …но я вынужден вмешаться, – закончил обладатель голоса.

Я узнал Раската, хоть и не видел его раньше в таком облике. Не кот и не человек, а, как и ящер, компромисс между двумя крайностями. Умение редкое, я лишь несколько раз наблюдал такое в Бальзамире.

Человек-кот возвышается на живом холме кишащих друг по другу крыс, зыбучая серая дюна удерживает фигуру в плаще на той же высоте, где сидят Блика и ее покровитель.

– Промежуточная форма, – протянула азиатка. Лениво похлопала в ладоши. – Браво. Тварь не соврала, талант есть…

– Раскат! – воскликнула Карри.

Человек-мейн-кун освободил из клыков дымящую сигару и подмигнул, кисточки на ушах колыхнулись.

– Привет, крошка! Я скоро, потерпи чуток.

– Ради тебя, любимый, сколько угодно!

Раскат хотел вернуть сигару в зубы, но покосился в мою сторону.

– О, и ты здесь, модник! Даже меня опередил, надо же! Дамы, с вашего позволения отложим наши разборки на пару минут. Хочется вернуть должок старому приятелю…

Я не понял, о чем он.

Тем временем, крысиный холм сдвинулся с места, поплыл ко мне, растекаясь, словно капля по стеклу. Оказавшись рядом со мной, гора пищащих, мельтешащих телец опустила Раската, в землю впились мощные когти заросших босых ног.

И вот, в шаге от меня – два небоскреба брючных штанин с мостом ремня между «крышами», а выше – серые тучи шерсти на животе, груди и морде в оправе расстегнутого плаща. С самого неба взирают янтарно-желтые глаза…

– Будь так любезен, стань человеком, – попросил Раскат.

Хотя «попросил» – слово не совсем верное. Сопротивляться такой просьбе весьма и весьма затруднительно. Думаю, все эти крысы меня прекрасно понимают. Они тоже не могут, иначе их здесь не было бы.

Вот и я не смог. Но как только выполнил его, так сказать, пожелание, меня свалил с ног удар в лицо!

Кряхчу в попытке прийти в себя…

– Вообще-то, – доносится сквозь звон в черепе голос Раската, – я планировал взять кирпич и сделать с твоей башкой то же самое, что ты сотворил с головой моего сына. Но крошка Карри попросила тебя не трогать.

Приподнявшись на локте и ощупав саднящую скулу, я вгляделся в того, кто это сказал. Человек-мейн-кун к данной секунде тоже принял полностью человеческий облик, потряс кистью, только что исполнившей хук. Одежда осталась прежней, даже сигара в пальцах, которые уже без когтей, никуда не делась, дымит, а вот обладатель всего этого…

Смотрю в немолодое лицо.

Перемир явно пошел ему на пользу. Морщин и седых волос куда меньше, чем в тот раз, когда он заявился со своими верзилами ко мне на квартиру. Сбросил лет этак десять, а то и больше.

Меня окутывает странная апатия. Казалось, я должен был испытать потрясение, но… то ли в глубине души всегда подозревал, кто Раскат на самом деле (тем более, голос-то никогда не менялся), то ли я уже попросту устал удивляться, слишком много в последнее время сюрпризов. Как бы там ни было, я принял то, что мне открылось, спокойно. Быть может, по-настоящему глубокий шок ощущается именно так?

– Радуйся, что мне отшибло память, иначе загрыз бы тебя при первой встрече, – продолжает Седой. – Я вспомнил, кто я, совсем недавно, когда вот эта прекрасная штучка, сделанная нашей милой подружкой…

Он коснулся шеи, там звякнула знакомая цепь платиновых слитков.

– ...вернула мне человеческий вид. А вместе с ним вернулись воспоминания. Знаешь, я своих врагов из-под земли доставал, даже очень влиятельных. Представь же, что я чувствовал, когда какое-то безымянное чмо грохнуло моего единственного сына и исчезло с радаров! Ни свидетелей, ни записей с камер, ни телефонных звонков, ни билетов, ни одной ниточки… Он, конечно, был тот еще говнюк, мой сынулька, но все же родная кровь. Даже такие сволочи, как я, бывают сентиментальны… Но кому мстить? Оставалось только драть твоих сучек – бывшую невесту и старую мамашу. А они, кстати, огонь! Любят это дело! Я даже передумал их мочить. Мол, выжму сперва из них все, что можно, а как надоест…

Седой провел ногтем большого пальца поперек горла. Усмехнулся и продолжил:

– Но им повезло, не успел… В тот день я опять нажрался в дрова, взял здоровенный пожарный топор и велел охране отвезти меня к тебе в квартиру, чтобы лично нарубить этих самых дров из твоей мебели. За неимением тебя. Даже выкупил заблаговременно эту нору у твоего арендодателя, прикинь! Ну как, выкупил… Отжал. Страх такие чудеса щедрости с людьми творит, круче любой магии! Вот только, когда я собирался на этот аттракцион, по пьяни нацепил вместо своих «ролексов»… это.

Он достал из кармана плаща ремешок. Старенький потертый ремешок от часов моего деда. Из этой кожаной полоски Карри в самом начале нашего знакомства сделала артефакт. Который мне так и не пригодился. Зато, как я уже понял, пригодился кое-кому другому.

– Узнаешь? – говорит Седой. – Прихватил из твоей берлоги еще в первый визит. Карри сказала, у тебя была проблема, похожая на мою. Ты не мог сам превратиться из кота в человека. А эта штучка должна была помочь с трансформацией спустя определенное время. В ней было что-то вроде таймера. И сработал он именно в тот блаженный час, когда я, намахавшись от души топором, уснул на обломках… Можно не продолжать, да? Вижу, ты и так сообразил, ха-ха!

Ремешок вернулся в карман.

– А память мне отбило, потому что был мертвецки пьяный. На твое счастье. Благодари нашу рыжую подружку. Если б не замолвила за тебя словечко, я бы…

– Вообще-то я спас ее от твоего сына-садиста, – перебил я. – И разгуливаешь ты сейчас по перемиру, такой крутой, благодаря мне.

Седой нахмурился.

– Ты уж не серчай, кланяться не стану. Говорить «спасибо» убийце сына – это перебор. Но, учитывая, какие возможности передо мной открыл первый слой перемира и какие откроет второй… выдаю тебе официальное прощение.

Он сделал затяжку, выпустил струю дыма. Затем быстро наклонился, схватил меня за запястье, и над моей ладонью завис мерцающий кончик сигары.

– А это вместо печати…

Но поставить горячую роспись Седой не успел: сигара вдруг вспыхнула пламенем, сгорела в одно мгновение.

– Хватит! – рявкнула Блика.

Седой выпрямился, разворот, и оказался с азиаткой лицом к лицу. Она в нескольких шагах от него.

– Пара минут истекла. Ты пришел потягаться со мной, не тяни резину. Вот она, я.

– Опять будешь прятаться за спину своей ящерки? – издевается Седой.

– Ему и без тебя есть кем заняться, – ответила Блика.

Ящер по-прежнему рядом с Карри, стрела морды не сводится с окровавленной распятой пленницы. Он, может, и хотел бы присоединиться к дочери, но внимание должно оставаться на рыжеволосой уроженке второго слоя, иначе никакие кинжалы и раны не удержат ее от побега.

– Я пришел забрать Карри, – говорит Седой. – Она – мой ключик в одно любопытное место. Но по доброй воле ты ее не отпустишь, так что, увы, придется потрепать твою шкурку.

– Зря ты пришел сюда. Эта рыжая дрянь рассказала тебе, что я устроила недавно в Бальзамире?

– Наслышан.

– Так вот, здесь я еще опаснее. Здесь мой даймен.

– Я тоже не безобидный, дамочка. Забыла, как мои крыски вышвырнули тебя в перемир?

– Застал врасплох, повезло. Второй раз не прокатит. Уж точно не в этом месте. Ты в курсе, что этот комбайн работает сейчас без участия людей? А вся бригада спит в вагончике. Потому что я так хочу. Даже если здесь разверзнется ад, люди ничего не вспомнят, для них это будет самая обычная смена. А захочу – прибегут, как зомби, и будут помогать рвать тебя на куски. Здесь решает моя воля! Ты совершил большую глупость… Одна из заповедей перемира – не дерись с врагом в его даймене!

Ковер крыс за спиной Седого вздыбился волной, а затем с мерзким хлюпающим скрипом скрутился в огромного, как поезд, червя. Тот изогнулся знаком вопроса, покачивается, словно ждет указаний… Крысячьи хвосты заменяют исполинской нематоде шерсть, а мордочки с острыми резцами теснятся, будто семечки в подсолнухе, на изнанке пасти, похожей на кошмарный цветок. Хвост гигантской мясной трубы растворяется в темноте, в месиве других крыс. Визжащее вонючее море, уверен, может собраться в целый отряд таких чудовищ. Или слиться в одно, которое сравняется по размерам с нависающей над нами машиной.

– К твоему сведению, – говорит Седой, – я тоже в даймене. Я – сам себе даймен! И мне, знаешь ли, не нужно какое-то специальное место, чтобы чувствовать себя в своей тарелке. Я хорош везде!

Блика прищелкнула пальцами.

– Проверим?

В тот же миг стало тише. Крысиная возня и вопли продолжаются, а вот шум механизмов резко оборвался. Конвейер остановился, замерли ковши на громадном колесе…

А затем, сминая и разрывая в клочья законы физики, конвейер, словно шея жирафа, начал медленно изгибаться. Скрежет такой силы, что, кажется, можно видеть, как воздух сжимается гармошкой. Сверху землю таранят черные бревна, растекаются пухлыми тучами, хороня заживо орды крыс, – это сыплется с конвейера добытая порода. Тем временем, всех нас окружают грузовики, тракторы и прочая трудовая техника, что покоилась на стоянке. Но приближаются машины не на колесах и гусеницах. Они отрастили механические лапы и теперь, словно жуки и пауки, шагают к нам, клацая жвалами, в которые превратились радиаторные решетки.

Конвейер закончил разворот, и колесо ковшей зависло около нас, пугающе огромное, будто испепеливший динозавров метеорит кто-то обрезал с двух сторон, и получилась круглая толстая пластина. По бокам ротора вспыхнули две красные лампы, похожие на демонические глаза. Зубья этой циркулярной пилы планетарного масштаба нацелились на крысиного червя. Последний на ее фоне выглядит столь же мелким, каким выглядит на фоне самого червя его создатель.

Блика и Седой в окружении своих вассалов из плоти и стали замерли друг напротив друга, ветер колышет черные локоны первой и полы плаща второго…

Молчание нарушил Седой:

– Полагаю, мы оба – ребята крутые.

Он вдруг уселся на землю по-турецки, ладони затеяли какую-то манипуляцию с песком перед ногами.

– Не сомневаюсь, – продолжает Седой, – если схлестнемся тут на полную катушку, битва выйдет эпичная, со спецэффектами, как в голливудском блокбастере за полмиллиарда зеленых… Но, знаешь, я всегда был парнем практичным.

Когда он убрал ладони, я понял, что результатом его деятельности стал куличик. Аккуратный такой куличик, как на детской площадке.

Седой накрыл свое творение полотном плаща.

– Наша общая знакомая доверила мне на хранение одну любопытную вещицу…

Делает над укрытой тканью шишкой пассы фокусника. Блика смотрит с настороженным злым недоумением. Наконец, Седой откинул край плаща, и я увидел вместо куличика…

Шкатулку.

Ту самую, из красного дерева, с узорами.

Когда-то Карри доставала ее из тайника в кирпичной стене надстройки на крыше. А позже, в пещере, долго глядела на нее, сидя без движений, уйдя глубоко в себя…

– Знаешь, что это? – спросил Седой. И сам же принялся отвечать: – Это артефакт. Очень ценный артефакт! Крошке Карри понадобилась уйма времени, чтобы его сделать. Каждый раз, когда крошка Карри попадала к тебе в плен, она, пока ты забавлялась пытками, незаметно подворовывала вашу с ящерицей способность закрывать перемир. После чего прятала ее в эту чудесную емкость. Так, по крупице, накопилось достаточно, и теперь, если шкатулку открыть, какое-то время вы не сможете удрать в перемир при всем желании.

– А ты уверен, что удирать захотим мы, а не ты?! – рявкнула Блика.

– Более чем, – отвечает Седой спокойно, – поскольку крошка Карри коллекционировала не только зерна вашего с ящеркой таланта. Всякий раз, когда она сбегала от вас через второй слой, она брала капельку своей дивной родины, куда я так мечтаю попасть, и тоже прятала в шкатулку. Как можно догадаться, этих капелек скопилось также немало…

Его пальцы легли на деревянную крышку, губы изогнулись в улыбке хищника.

– Знаешь, что будет, если открыть?

Лицо Блики резко изменилось, в округлившихся глазах я впервые засек тень страха. Зрачки вспыхнули пламенем, азиатка оскалилась, беспалая перчатка взметнулась в сторону шкатулки…

Но не успела.

Я услышал скрип петелек.

Глава 40. Искры

Трудно описать словами то, что случилось дальше. Одно могу сказать точно: второй слой… это место и впрямь слишком чужое. Блика права. Не знаю, сколько я там пробыл, несколько секунд или целую вечность, но уверен, если бы задержался чуть дольше, то прежнего меня вряд ли бы осталось много. Если бы вообще осталось.

Что меня спасло?

Возможно, то, что однажды я уже побывал в мантии. Ведь Карри сбежала от Блики и ящера в прошлый раз – из фонтана – именно через второй слой. Со мной в охапке. Выходит, и я там был. Лишь миг, но был. И, наверное, получил иммунитет к его экстремальной среде.

Или, быть может, я уцелел благодаря своей призрачной половине. Она приучила меня быть зыбким.

А на втором слое зыбкое все. Все меняется. Каждую секунду. Формы и краски перетекают одна в другую. То же касается звуков и запахов. Камушек под ногами становится муравьем, муравей – пучком травы, трава – мхом, мох – ракушками… Похоже на бредовый сон. Пока ты внутри, все кажется естественным, но после пробуждения думаешь: «Что за чушь?!», и почти все детали выветриваются из памяти… Не удивительно. В бурлящем океане метаморфоз трудно сфокусировать внимание на чем-то конкретном. Мне стоило героических усилий не забыть, кто я есть и что я вообще существую. Я – Риф! Я не мозаика каких-то случайных элементов, которые норовят попревращаться во все на свете, а затем разбежаться кто куда…

Помню свои руки. Помню, менялся цвет кожи, менялась сетка линий на ладонях, длина и толщина пальцев. Менялось даже их количество! Ногти стали когтями, фаланги мутировали в щупальца, те слились в клешни, сжались в копыта, затем опять стали человеческими кулаками…

А еще помню ящера.

Наверное, потому что он единственный, кто почти не подвергся изменениям, лишь контуры чешуи и гребня слегка рябили. Он бросился к Блике, та схватилась за волосы, билась в агонии от рвущих ее на части трансформаций. Ящер схватил женщину, и огромное чешуйчатое тело спрятало ее в себе, как еж прячет уязвимое брюшко в колючий шар.

Человек-динозавр начал уменьшаться, его черты стали утрачивать сходство с варанами, змеями и прочими гадами. Вместе с этим столь же плавно чешуя, хвост, когти и вытянутая морда перекочевали во внешность Блики. Ее тело сохранило женское изящество, но заметно прибавило в размерах, хоть они и не дотягивали до былых размеров ящера.

Я еще не успел понять, что отец отдал дочери «скафандр», а они уже поменялись ролями. Теперь женщина-рептилия держала на руках мужчину азиатской наружности, а тот в эпилептических судорогах сопротивлялся тому, как его корежила переменчивая реальность мантии.

«Отпусти ее, дочка! Я не смог, и посмотри, кем я стал… Отпусти!»

«Папа, нет!»

«Отпусти…»

Больше мужчина ничего сказать не успел. Мантия растворила его полностью. Она и со мной бы сделала то же самое, но, судя по всему, действие шкатулки закончилось. Приоткрывшееся на время окошко в измерение Карри захлопнулось. Я пропустил этот момент, поскольку сознание нырнуло в мутное небытие, дав рассудку передышку…

А потом всплыло.

Ураган превращений вокруг застыл, когда связь со вторым слоем оборвалась. То, что получилось в итоге, тянет на совместное творчество целой толпы пьяных художников из всяких авангардных течений. Былая пустошь теперь напичкана сотнями деталей, в том числе – неуместных. Высохшее дерево, могильная плита в увитой плющом ограде, роща кактусов, детская площадка с миниатюрной копией египетской пирамиды в центре, какой-то причудливо изогнутый трубопровод, бензоколонка… Перечислять можно до утра! И это лишь то, до чего дотягиваются лучи фонарей, также сменивших форму, размеры, количество и расположение.

Измяло, как глину, и рабочую технику. Ее общие черты более-менее сохранились, но при тщательном осмотре нагромождения сложных механизмов превратились в какую-то нелепицу, местами даже красивую, впечатляющую, но абсолютно не функциональную. Разве что роющее колесо продолжает вращаться в половину прежней скорости – рывками и со скрежетом.

А крыс ощутимо убавилось. Основная масса сгинула во втором слое, уцелели самые везучие. Тоже немало, но все умещаются на подсвеченной площади под комбайном.

Чувствую себя, как в острой фазе простуды: слабость, ломота в мышцах, жар, чугунная голова. Кое-как удалось поднять туловище и усесться на колени, уперев в бедра руки.

Незнакомые руки.

Видимо, пребывание на втором слое не обошлось для меня без необратимых последствий. Зеркала нет, и я даже не знаю, огорчает меня это или радует.

Блика валяется в лихорадке. К ней вернулся человеческий облик, он даже не претерпел изменений. Скорее всего, благодаря «скафандру». Но глаза закрыты, дыхание тяжелое, конечности вяло шевелятся, собирая на мокрую кожу песок.

А вот кто себя чувствует прекрасно, так это Седой и Карри.

Стоят в обнимку недалеко от меня и Блики, на лицах улыбки. Взгляды, полные обожания, переплетены, словно тот плющ с могильной оградой…

Эти двое, как и я, изменились. Пусть не радикально, сходство с прежними версиями весьма немалое. Если бы у Седого был брат, а у Карри – сестра, я бы сказал, что вижу сейчас именно последних.

Рыжеволосое дитя мантии выглядит свежо, будто утренний цветок. Кратковременное пребывание в родной атмосфере явно пошло на пользу. На теле и одежде ни единого напоминания о пытках. Как я и думал, стоило ящеру отвлечься, и Карри не только освободилась, но и полностью себя исцелила.

Вдобавок – обновила гардероб. Это она любит.

Теперь на ней невысокие сапожки, короткая юбка и жилет на голое тело. Все из светло-коричневой кожи с очень неровными, как трещины, краями. Этакая первобытность. Запястья окольцованы браслетами из меха и косточек. Меж грудей на толстом шнурке болтается амулет – то ли зуб какого-то хищника, то ли каменный наконечник стрелы. Волосы заплетены в дреды, каждая косичка оканчивается длинным острым кристаллом, они переливаются оттенками заката.

Нынешний Седой в полной мере оправдывает прозвище, которое я ему дал. Волосы теперь совсем белые, прибавили в длине, а лицо стало еще моложе. Плащ окрасился в бордовый тон с глянцем, словно его скроили из обшивки какого-нибудь «Феррари».

– Мы сделали это, любимый! – ликует Карри. – Мы победили!

Седой выше нее на полголовы, прижимает к себе за талию, смотрит на рыжие косички, как рыбак на улов, зубы сверкают в улыбке из рекламы зубной пасты.

– Иначе и быть не могло, крошка. Сомневалась в своем избраннике?

– Ни секунды!

Чаша нежных, как лепестки, пальчиков взяла в объятия щетину, Седой слегка закусил один из них, и Карри захихикала, носы игриво соприкоснулись кончиками.

– Так это и был второй слой?

– Да, любимый! Тебе понравилось?

– Не то слово! Сколько перепробовал всякой дури, но таких ощущений ни в одном трипе… Ка-а-а-айф!

– Я же говорила, ты создан для второго слоя! Это была самая окраина, граница… Ты не представляешь, что будет, когда мы в него углубимся!

– Заинтриговала, крошка…

Седой небрежно качнул головой за спину, где валяется Блика.

– Добить ее?

Карри заглянула ему через плечо, на мгновение стала серьезной, затем внимание вернулось к Седому вместе с такой же, как у него, голливудской улыбкой.

– Не надо, пусть живет. Главное, ящера больше нет. А с ее сопротивлением справлюсь. К тому же, в таком состоянии она вряд ли его окажет… Отправимся туда сейчас, любимый, пока она не пришла в себя!

– Шикарная идея, крошка!

– Как же я счастлива, что тебя встретила… А ведь когда мы увиделись в первый раз, в той квартире, ты меня чуть не застрелил, помнишь? Кто бы мог подумать, что именно ты поможешь мне вернуться домой!

– Да, чуть не продырявил свой пропуск в новую жизнь… Но я целился не в тебя, а в кошака. У меня бы рука не поднялась испортить такую лакомку!

Они засмеялись, а потом их губы впились друг в друга, как оголодавшие пиявки. Ладони Седого заползли под кожаный жилет, теперь в их распоряжении два теплых мячика, костистые пальцы мнут добычу с плавностью медуз. Карри жадно царапает ногтями ткань плаща на широкой спине, чавкает, будто не ела неделю, из нее рвутся постанывания. Язык скользнул по шее и щеке Седого, а тот опустил ладони на обтянутые юбкой ягодицы, прижал к паху, Карри тихо ахнула и растаяла в блаженстве. Крысы копошатся вокруг них визгливым хороводом, словно пьяные гости на свадьбе.

На мгновение «молодожены» будто бы исчезли…

А потом появились вновь, и Карри вдруг вынырнула из омута ласк. Находясь в объятиях Седого, смотрит в одну точку.

– Ничего не понимаю… Я только что отправила нас домой, но мы опять здесь. Нас все еще кто-то держит!

Седой нахмурился.

– Ящер точно мертв?

– Сто процентов! – тут же отозвалась Карри. – Я видела, второй слой растворил его, такое пережить невозможно.

Седой оглянулся на все еще лежащую с закрытыми глазами Блику.

– Значит, все-таки придется ее добить.

– Это не может быть она, – мотает головой Карри. – Она сейчас слишком слаба.

– Но ты говорила, закрывать перемир умеют только стиратели. А стирателей, кроме ящера и этой чернявой, здесь не…

Седой осекся.

Они с Карри переглянулись, а затем их обновленные лица и пытливые взоры медленно повернулись ко мне.

Кажется, впервые за долгое время эта парочка вспомнила о моей скромной персоне. Как говорится, не прошло и полгода… Седой забыл про меня, когда его отвлекла Блика, не дав ему поставить горячую печать сигарой на моей ладони. А Карри не обращала на меня внимания с самого начала. Лишь мимолетно удивилась, каким это ветром меня сюда занесло… Я не был призраком все это время, но меня в упор не замечали, словно я не существую. Словно я – пустое место. Ноль без палочки.

Седой и Карри подошли ко мне, все так же сидящему на земле. Крысы притихли, хлынули в мою сторону волной, как селевой поток, и вскоре меня окружил черный бисер любопытных глазок, я словно в бурлящем котле, и у каждого пузыря в нем есть хвост и шерсть, а вместо паров клубится шорох.

Карри присела рядом на одно колено.

– Выглядишь уставшим, Риф. Похоже, на втором слое тебе не понравилось, да? Он тебя тоже слегка преобразил… Но тебе даже идет!

Ладонь опустилась мне на плечо, а голос стал вкрадчивым:

– Риф, отпусти меня. Это ведь ты держишь перемир на замке. Отпусти, пожалуйста… Будь хорошим котиком. Ты ведь всегда им был, за это мне и нравился…

Сейчас ее касание и речь не кажутся приятными. Гляжу мимо, куда-то в россыпь камней. Краем глаза вижу, как Седой достает из-за пазухи пистолет, накручивает на ствол глушитель. Зачем? И так никто не услышит… Наверное, по привычке.

– Я благодарна за все, что между нами было, – продолжает Карри, – но я не твоя судьба, ты и сам понимаешь. Уверена, ты еще найдешь…

Она говорит что-то еще, но уже не слушаю.

Пока в этом карьере, затопленном тьмой ночи и светом фонарей гигантской машины, происходили события, мне то и дело вспоминалась другая ночь – под мостом. Он нависал надо мной так же, как нависает сейчас мост конвейера, а эти гусеницы чем-то похожи на его бетонные опоры.

В ту ночь мне снесло крышу. Я обезумел, и кончилось тем, что в руке оказался кирпич, а под ногами – труп с винегретом вместо головы. И дело даже не в том, что трое ублюдков мучили кошку. Кошка была лишь триггером. Искрой. Ярости берсерка не случилось бы, если бы для этой ярости не нашлось топлива. Бочки с нефтью, что копилась в течение дня. Черная жижа сцеживалась внутри, пока меня отчитывали на повышенных тонах в деканате, чуть ли не швыряя документы в лицо. Пока с деланной учтивостью объясняли на работе, почему я им больше не нужен и в счет погашения каких моих косяков ушла полагавшаяся мне зарплата. Пока Жанна с театральным драматизмом заливала в меня монолог примерно того же содержания, какое теперь в словах Карри. Что я, дескать, хороший парень, но нам не по пути…

А я лишь безучастно слушал и наблюдал со стороны. Молчал в тряпочку, глядя, как мою жизнь спускают в унитаз, даже не поинтересовавшись моим мнением. Вот только продукт спуска – горючая черная грязь – из меня не уходил. Наоборот, копился, а внешнее спокойствие было затычкой, не позволявшей отраве вытечь. Но копиться вечно она не могла…

И сейчас не может.

Карри, делая озабоченный вид, продолжает нести какую-то чепуху, Седой неторопливо возится с пистолетом, насвистывая, ждет, когда Карри закончит. А у меня перед внутренним взором до сих пор просвечивает картина, где они целуются. Словно эту сцену выжгли на сетчатке! Поверх другой сцены, когда я только-только научился прыжкам через перемир и отправился спасать Жанну и мать от Седого, а обнаружил всех троих в одной постели, голых и довольных! Обе сцены спутались в мозгу, как клубок проводов, и коротят, роняя искры…

Искры.

В бочку с нефтью.

Карри отдернула руку, как от горячего утюга. На лице изумление, граничащее со страхом. Земля начала дрожать. Крысы засуетились, подняли панический визг.

Седой озирается.

– Что за…

А я сижу и, оскалившись, тихо рычу. Зубы стиснуты, как захлопнувшийся капкан, с уголков рта течет слюна. Перед глазами заплясал тлеющий пепел, в нос проник запах гари. Это сгорела вмиг, как спичечная головка, моя одежда.

Гляжу на руки. Их, как и землю, потряхивает. Кожа от локтей в сторону запястий становится черной, словно по ней растекается та самая нефть из пресловутой бочки. Глянцевая чернота пожирает все тело. Гнева внутри так много, не хватает места, он пробуривает себе путь, выпячивается наружу через виски, лопатки и нижнюю часть позвоночника, заставляя мясо и кости трещать. Чертовски больно, но эта боль – анестезия. Она отвлекает от страшного пламени, что выжигает изнутри, что превращает кровь в вулканическую магму…

Земля задрожала сильнее.

Карри отпрыгнула, упала на то мягкое, что недавно щупал Седой, смотрит с ужасом, ноги толкают прочь от меня, как от чумного.

Седой спохватился, на мой лоб зыркнул зрачок глушителя, дуло трижды харкнуло, но свинцовые плевки прошли сквозь тело, ставшее призрачным, исчезли где-то в песке позади меня. Я вновь сделался плотным, и глушитель жалобно скрипнул в моем кулаке, черном, как уголь, который роет здесь днями и ночами громадная машина. Я сжал его сильнее, и длинные когти смяли выверенный по чертежам металл в уродливую бесполезную массу. Седой поспешно выпустил рукоятку, лицо исказилось, от его ладони взвился дым. Пистолет сияет красным, как накалившаяся спираль кухонной плиты.

Оставшиеся в обойме патроны взорвались.

Седой вскрикнул, отшатнулся, обожженная ладонь схватились за щеку, сквозь пальцы хлынула кровь. А сквозь пальцы моего кулака течет то, что осталось от пистолета, – густая желтая лава.

Не убирая кисть с лица, Седой бросил на меня взгляд, полный злости. Другая его рука тоже сжалась в кулак, и в ту же секунду возившиеся около нас крысы сбежались к нему за спину, над ним выросла толстенная, как баобаб, колонна серой шерсти и лысых кольчатых хвостов. Знакомый крысиный червь разинул лепестки своей пасти, и голодная темная пустота внутренней полости вознамерилась обрушиться по дуговой траектории прямиком на меня.

Я лишь метнул в сторону червя взгляд.

Не долетев до цели пары метров, тот рассыпался пеплом в одно мгновение. А в следующее – не осталось даже пепла.

Седой растерянно крутит головой, не понимая, куда делись слуги.

Не дав ему толком опомниться, я протаранил его живот длинными, как сабли, рогами, этими же костяными вилами с ревом перебросил через себя. Тело в бордовом плаще рухнуло, но в районе воротника тут же закрутилась черная плеть моего хвоста. Ноги Седого оторвались от земли, задергались, пальцы пытаются пролезть под удушающую петлю, глаза навыкат, рот открыт, как у выброшенной на берег рыбы. Хвост слегка подбросил добычу, его хватка ослабла, а затем человеческое тело с двух сторон хлопнули черные кожаные паруса моих крыльев, я услышал смачный хруст множества костей, Седой мешком свалился мне под ноги.

Я снова поднял его в воздух, на сей раз – ухватив за горло рукой. Смотрю, как он брыкается, теперь уже вяло, закатив глаза. Смотрю на развороченную шрапнелью щеку. Смотрю, как бегут кровавые слюни…

Смотрю и рычу.

Все громче, громче, а когда зарычал в выпотрошенную рожу так, что белые волосы заколыхались… он вспыхнул, точно лист бумаги, к которому поднесли зажигалку. Пламя сожрало его за несколько секунд. На самом деле, я мог испепелить мгновенно, как и червя. Мне стоило больших усилий сдерживать порыв ненависти, чтобы он сжигал Седого не так быстро, а я мог послушать истошные вопли…

– Не-е-е-ет! – доносится сзади женский плач.

Вокруг, тем временем, творится сущий ад. Песок, камни, а также все, что занесло сюда со второго слоя, объято пожаром, какой бушевал в Бальзамире. Зной заставляет воздух корчиться и трусливо утекать в ночное небо. Оранжевые цветки пламени танцуют вблизи, танцуют вдали, слева и справа… Везде! Огонь устроил пиршество по всему кратеру. Грандиознее всего выглядит пылающий флюгер, которым стало колесо ковшей. Исполинскую машину перекосило. Земная твердь грохочет, ходит ходуном, стоять на ней уже нельзя, поэтому крылья подняли меня ввысь и развернули к той, из-за кого пробудилась во всей первозданной красе моя сила стирателя.

Крошечная фигурка внизу пятится, задрав голову. Вижу перепуганное лицо в облачке тумана, это испаряются в дьявольском пекле слезы. Я успел заметить на лице их отблеск.

Наконец, фигурка развернулась и, спотыкаясь о раскаленные камни, побежала прочь.

Чувствую пульсацию ее тщетных попыток уйти в перемир.

Чувствую, как столь же часто пульсирует лава в жилах, пронизывающих черную кожу моего тела светящейся сетью.

В ритме этого пульса один за другим из разломленной земной плиты вырываются лавовые фонтаны, обгоняют задыхающуюся беглянку с двух сторон и смыкаются перед ней брызжущей желтой стеной. Девичий силуэт резко сдает назад, но позади – такая же стена лавы. Жидкий огонь подступает со всех сторон.

Жар вынудил угодившую в ловушку избавиться от жилета, и теперь она, тряся упругими грудями, в панике кружится на месте.

А я гляжу на нее…

Сквозь клыки, стиснутые гневом, прорывается:

– Ах ты!.. Рыжая!.. Тварь!!!

Глава 41. Спасибо!

Все закончилось внезапно.

Той, на кого я взирал с лютой ненавистью, повезло. Она не успела превратиться под моим взглядом в тучку пепла. Меня настигло хорошо знакомое «чувство ветра», и перемир тут же пресек все это апокалипсическое безобразие, вышвырнув меня (а заодно, возможно, и двух других его участниц) за пределы уставшего от всякой мистики места, что принадлежит обычным здравомыслящим людям.

И мне даже известна причина. Не знаю, правда, откуда. Думаю, она открылась, потому что мой мозг стирателя подсознательно жаждет объяснений, и перемир их дал. Можно сказать, всучил. На, мол, подавись, только оставь меня в покое…

Как бы то ни было, но я откуда-то знаю, что дремавшая в вагончике бригада работяг, чей долг – присматривать за гигантским комбайном, наконец, проснулась. Усыпившие их чары Блики, хозяйки даймена, перестали действовать, так как последнюю временно вывел из игры второй слой. Наверное, все мы вместе с огненно-лавовой миниатюрой конца света исчезли, когда кто-то из рабочих приподнял шторку и выглянул в окошко… Хотя нет, раньше! Когда бригада проснулась! Иначе они не смогли бы не заметить землетрясение.

Блика подметила верно. Все наше перемирское могущество, будь оно даже способно двигать горы и взрывать звезды, яйца выеденного не стоит, когда на нас обращает внимание один-единственный человечишка, хоть самый пропащий бомж.

А рабочие, скорее всего, уже вышли из вагончика, окидывают растерянными взглядами целехонькие каменно-песчаные просторы в электрическом свете, мирную ночную мглу, застывший без экипажа роторный экскаватор… И недоумевают, какой черт дернул их всех разом плюнуть на обязанности и посреди смены завалиться спать. Но я уверен, они найдут этому разумное объяснение. По крайней мере, такое объяснить куда проще, чем адское пламя, извержение лавы и крылатого черного демона.

И вообще – это уже не мои проблемы.

Грохот землетрясения сменился грохотом грозы. Перемир закинул меня в сосновый бор, в брошенную какими-то походниками палатку из хвойных веток. Очень надежую, ребята свое дело знали. Льет, как из ведра, но под косые навесы мохнатого зеленого лапника дождь почти не проникает.

Впрочем, влаги хватает и без помощи осадков. Она сочится из меня горячими слезами, пока тело тормошат судороги, а рука вспахивает пальцами ковер прошлогодней пожелтевшей хвои, веточек и шишек. На мне, кажется, футболка болотного цвета и штаны из плотного материала с кучей карманов. А что за обувь, я даже не посмотрел. Какая, к лешему, разница…

Ни рогов, ни хвоста, ни крыльев. И с кожей все в порядке.

Вот только мне от этого не легче.

Лежу в соплях, рыдаю навзрыд, от души, ни в чем себе не отказывая. Стесняться в этой глуши некого, себя даже не слышу, ливень шипит, как сотня бешеных гадюк. Астрономические запасы былой ярости конвертировались в жидкую соленую валюту, и теперь два щедрых банкомата в глазах выдают ее почве. И ладно. Может, здесь вырастет что-то более живучее, чем то, что было между мной и этой рыжей дрянью…

Под ровный шум дождя и громовое мурчание небесных котов меня постепенно отпустило, и я сам не заметил, как уснул.

Разбудили нежные поглаживания по голове. Я ощутил, что она лежит бочком на чьих-то теплых коленях. После давешней истерики так спокойно, не спешу открывать глаза. А неизвестная ладошка все гладит, гладит…

Наконец, веки медленно поднялись.

Я увидел туман, высокую траву и грушевое дерево с плодами. За ним еще какие-то деревья, почти не видно, белесая пелена очень уж густая. Значит, пока я спал, меня опять куда-то уволокло сквозь перемир. Пейзаж кажется знакомым, вот только где я его…

Голова перекатилась на затылок, и я увидел ту, кто меня гладит. В глаза с теплом смотрит симпатичная девочка лет четырнадцати. Видеть ее прежде не доводилось, но я сразу понял, кто она. И где я нахожусь.

«Привет, Риф», – шепнула девочка.

Ладошка легла на мой лоб.

Я ответил так же тихо:

«Привет, Хелена».

Нет, перемир меня не утаскивал. Наверное, все еще сплю в палатке в сосновом бору. А мое подсознание сейчас в саду Натальи. В том его участке, что остался в памяти. Туман скрывает детали, которые не помню. Мы под вишней, где произошел наш с Хеленой разговор, полный взаимных откровений. И в этом уголке моего разума нашла приют частичка Хелены, что осталась со мной и подарила способность становиться призраком. Интересно, она знает, что другая ее половина благополучно вернулась к Леону?

Я провел пальцем по контуру милого личика.

«Так вот как ты выглядишь в человеческом облике».

Хелена улыбнулась.

А я вспомнил, что именно так, лежа на коленях у девочки-подростка, впервые появился в Блальзамире. Та девчушка была даже младше, с русой косой, в платьице. Не знаю, кто она. С того раза мы не встречались…

Мне стало больно. Невыносимо больно! Прямо как той, из чьих окровавленных рук меня тогда извлекли и чье тело несли к статуе Сехмет. Словно не ей, а мне кислота сожгла всю кожу! Я и представить не мог, что такую боль способно причинять… непонимание. Я не понимаю! Как?! Как женщина, пошедшая на муки ада, чтобы меня защитить, за такой короткий срок от меня отвернулась?! Ведь я даже не давал повод! Всегда был на ее стороне, был рядом в трудную минуту!

Что я сделал не так?!

Объяснения… Не живется нам, стирателям, без объяснений. Не умеем принимать все как есть.

Держаться помогают добрые глаза Хелены… И тяжелое, как кандалы, осознание, что никто не спустится с небес и не даст ответы. Нужно смириться, что мне влачить это непонимание до конца дней своих.

Я и Хелена долго смотрели друг на друга. Потом я отвернулся, взгляд снова утонул в тумане, траве и листве, а ласковая девичья рука продолжила плавать туда-сюда вдоль моих волос. Пусть это длится вечно! После того, что я пережил, о возвращении в реальность даже думать противно…

«Риф, что с тобой?» – осторожно спросила моя утешительница.

Не знаю, сколько прошло мгновений томного созерцания молочной мглы, прежде чем я наконец ответил:

«Плохо мне, Хелена».

«Почему?»

«Женщина, которую я любил, меня предала. Бросила».

Я услышал протяжный вздох.

«Грустно…»

Какое-то время мы молчали, а затем Хелена спросила столь же осторожно:

«Она обещала, что будет рядом всегда?»

Я задумался.

На сей раз молчание длилось куда дольше…

«Вообще-то… нет».

«Как же она предала, – спрашивает Хелена, – если ничего не обещала?»

Я ответил вздохом, таким же протяжным, какой был только что у собеседницы. Но мой вышел еще и судорожным.

«Не знаю… Но я ее ненавижу, Хелена! Ее так много, этой ненависти, что она отравляет, выжигает изнутри! Нельзя же так сильно ненавидеть из ничего, на пустом месте!»

«Но за что ты ее ненавидишь, Риф? Тебе было плохо, пока вы были вместе?»

«Нет… Было хорошо. Очень хорошо! Ни с кем не было так хорошо, как с ней! За всю мою предыдущую жизнь не накопилось столько светлых воспоминаний, сколько за время, проведенное с ней. Я был счастлив!»

«Но если все время с ней ты был счастлив… за что ненавидишь?»

«За то…»

Отвечать не хочется. Знаю, ответ не даст облегчения.

И все же ответил:

«За то, что это закончилось».

Одна из груш сорвалась с ветки, полетела вниз. Падает, как в замедленной съемке. Столь же неторопливо кружатся, оседая, листья, которые увесистый плод сбил на своем пути… Наконец, груша исчезла в траве. Время греться в лучиках солнца, витая в облаке древесной кроны, подошло к концу.

«Моя прежняя жизнь тоже закончилась, Риф. Теперь мое место здесь, под этой вишней… Мы совсем немного успели побродить вместе по перемиру, но это было здорово! Вспоминаю те мгновения с теплотой. Мне даже в голову не приходит ненавидеть их за то, что они остались в прошлом… Они были! Это главное! Теперь они навсегда со мной, их не отнять».

Я слушал, закрыв глаза. Ее рука продолжала меня убаюкивать, и, когда Хелена замолчала, я, кажется, уснул. Да, уснул во сне. Такого со мной еще случалось…

Проснулся, как и ожидал, в палатке из сосновых веток. Ливень выплакал все, что накопилось, гневный грохот небес тоже себя исчерпал. Теперь в бору тишина. Лишь капают с иголочек одинокие капельки. А я слушаю эту мелодию, уложив морду на передние лапы.

Да, я снова кот.

Надо было сразу им обернуться, может, и не было бы так паршиво. Коты ко всему относятся проще, чудесные звери. Не скажу, что едкая боль отступила, но стало чуточку легче. Пытаюсь безмятежно вдыхать и выдыхать лесной воздух после грозы.

Кошачьи уши поймали где-то вдалеке шум поезда. Похоже, не такая уж здесь и глухомань. Усы подтвердили: по ним от земли идет слабая вибрация. Хотя человечьим слухом я бы вряд ли что-то уловил, железная дорога, судя по всему, и впрямь очень далеко.

Мысль о поезде навеяла воспоминание. Купе, заставленное акварельными, масляными и другими картинами, и сидящая напротив женщина с розовыми волосами…

«Я знаю, Риф из будущего, тебе сейчас больно… И когда боль станет невыносимой, вспомни этот разговор. Вспомни и ответь на вопрос… Если бы ты мог откатить время назад, туда, где все начиналось, ты бы прошел через это вновь, зная, чем кончится? Будь с собой честен. И когда ответишь… Нет, это не вернет все, как было. Но ты примешь случившееся, скажешь прошлому «спасибо» за светлые моменты и начнешь жить дальше. С легким сердцем».

Лесная подстилка подо мной шуршала, пока я сворачивался в клубок. Из меня, как песок из песочных часов, посыпалось мурлыканье. Я поразился тому, что запомнил слово в слово. Подозреваю, без магии со стороны Черри не обошлось. Все-таки дело было в ее даймене.

На этот раз – никаких снов. Оно и к лучшему, отоспался вволю. Не знаю, сколько точно, но просыпаюсь не из-за кого-то или чего-то извне, а просто потому, что организму надоело валяться в отключке…

И уже не в лесу.

Меня поймали суета и гомон рыночной площади. Уши закружились в изобилии голосов.

– …двадцать дирхамов!..

– …сфотографируй меня на фоне этих ковров…

– …такой пахлавы в жизни пробовали!..

– …Аллах Всевышний, красавица!..

– …руины дворца в той стороне…

По древним булыжникам, на которых я возник, шуршат сандалии местных жителей, кроссовки туристов. Хиджабы и тюрбаны плавают в теплых цветастых сумерках фонарей, что висят на ларьках гроздьями и вереницами. Нос накрыло, словно песчаной бурей, ароматами пряностей, фруктов, выпечки…

Снова тот город, где я гулял… с ней. Как и тогда, в ночи.

Я поднял кошачью голову.

Лепешка луны улеглась на синий противень неба, обсыпанный звездной мукой. Чуть ниже торчит высокий темный силуэт мечети с башенкой наверху, похож на флакон духов, какие здесь продают в сказочном ассортименте. Вокруг меня мелькают великанские фигуры тех, кого лишила сна жажда впечатлений и прибыли.

И я побрел.

Не знаю, куда и зачем. Просто бреду. Глазею по сторонам, как делал это в тот раз у нее на руках. Иногда кто-нибудь наклоняется погладить, и я не возражаю. Мимо проезжают запряженные лошадьми или осликами телеги, мотоциклы с кузовами, я забираюсь на них, чтобы видеть дальше. Потом спрыгиваю и опять слоняюсь в дебрях ног. Играют дудочники и барабанщики, тарахтят мопеды, бренчат колокольчики ездовых животных, здешние дельцы расхваливают товар, вьются около приезжих, настойчиво что-то предлагая… Апельсины, гранаты, бочки со специями, – из всего этого громоздятся настоящие баррикады. Ходят туда-сюда разносчики воды. Иностранцы делают фото с обезьянками и змеями. Сухощавый, но мускулистый абориген жонглирует огненными палками…

С площади я угодил в паутину тесных улочек, забитых торговыми рядами ничуть не меньше.

Расписные фарфоровые тарелки, медные кувшины, сумки из кожи, бусы, свечи… За каждым прилавком товара столько, что кажется, из него собраны стены и потолки, от этих цветастых пазлов глаза разбегаются. Каждый уличный магазинчик подсвечен изнутри теплым светом, и я иду словно меж огромных пчелиных сот, из которых сочится сияющий мед. А улей рынка гудит, разбавленный мелодией какого-то старинного струнного инструмента и завываниями певца.

В этом лабиринте нельзя не потеряться. Даже нужно. Отдаться потоку проходящих сквозь сознание красок, звуков и запахов, не думая о том, куда он занесет… Как не думали мы с ней. И каждая женщина в хиджабе, что плывет, озираясь по сторонам, или разглядывает что-то у прилавка, напоминает ту, чей наряд был зеленым, как изумруды ее глаз. Помню эти глаза, помню веснушки, помню улыбку, что сияла мне сквозь шелк маски, помню перезвон висевших на ней янтарных камушков, помню жилки на «листочках» ноготков, что чесали мой мех…

Помню.

Как помню и то, что улыбался сам, хоть и был котом. И сейчас улыбаюсь. Впервые за долгое время. Интересно, как выглядит моя кошачья улыбка? Вот найду палатку, где торгуют зеркалами…

Но я не успел.

Под тенью проезжавшей мимо повозки меня подхватила мягкая лапа перемира, и пестрое буйство вокруг исчезло. Ему на смену пришли плавный шум ветра и шорох песка. Я узнал его летучие потоки, а также мерцающие оранжевые кристаллы в древних плитах.

Бальзамира.

Огромный зал с шеренгами боковых колонн. На другом его конце в песчаной мгле можно разглядеть ступенчатое полукольцо каменной воронки вокруг плоской ниши – трибуны и сцену. Колонна слева от меня сломана, верхняя половина лежит поперек подножия нижней.

Конечно, я был здесь. И не один.

Она упала с этой колонны, а я поймал. Вон, даже виден наверху скол от шального куска камня, что решил тогда сбежать из-под ее каблука. А я, рванувшись ловить колыхавшее платьем тело, впервые сумел перекинуться из кота в уже одетого человека…

Ох, египетское все!

Да я и сейчас – человек! Причем, кажется, в тех самых вещах. Сам не заметил, как обратился, пока голова, задравшись к колонне, дрейфовала в воспоминаниях. Руки приподнялись, взгляд скользит по темно-коричневой рубашке с запонками в виде кошачьих лап, черным брюкам, ремню, ботинкам…

Я усмехнулся.

Вслух, громко. По-настоящему. Надо же! А я и забыл, что умею быть веселым.

В груди сладко защемило. Мы ведь здесь чуть не поцеловались. Так близко было ее лицо! Листья папоротника, нарисованные хной на шее и груди, шевелились от ее дыхания, дурманившего куда сильнее, чем блажень…

Ноги ведут к трибунам. Ступаю осторожно, подошвы будто пытаются угадать наши следы, исчезнувшие так давно, что их песок, наверное, уже рассеялся по пустыне, в которой затерян этот волшебный город.

Черный лакированный носок, наконец, коснулся скругленной плиты, и я забрался на сцену, сел по-турецки на то место, где мы с ней отдыхали на золотых подушках. В воздушных лентах песка мерещатся контуры всей нашей компании. Фараон, Книжка, Пасьянс, Лампа, дремлющая на трибунах Черри, а еще забавный кот-рэпер по кличке Раунд. Мы словно опять болтаем, шутим, поем, говорим тосты, изрекаем что-нибудь умное вперемешку со всякой ерундой… Странно. Все вроде бы живы, но думаю о них так, словно они…

Неужели все это было со мной?

Бережно погладив взглядом пустые трибуны, я зачерпнул с пола горсть песка. Наблюдаю, как тоненькая струйка вытекает сквозь пальцы, а ветер тут же подхватывает и уносит зернышки куда-то вдаль, теряет в бесконечности общего потока, который монотонно и необратимо мчится в одном направлении…

Я закрыл глаза – и словно сам сделался одной из песчинок.

Когда веки поднялись, вокруг стало совсем иначе. Одежда сменилась кошачьей шкуркой, а песчаный ветер руин – городским пейзажем с высоты птичьего полета.

В прошлый раз тут было солнечно. А теперь небо затянуто серым одеялом, моросит дождь. И прохожие тускло отсвечивают зонтиками. Но в остальном – как прежде. Те же черепичные крыши крыши домиков, те же старые мостовые… И тот же величественный краснокирпичный собор, в самой высокой башне которого я и оказался. Вновь. Сижу на широких перилах, обняв себя хвостом, смотрю вниз. Шерсть от погоды встала дыбом, перед носом мелькают шустрые водяные мошки…

Я повернул голову к прямоугольному кирпичному столбу.

Да, там сидела она. В малиновой блузке, черных штанах… Такое чувство, словно было только вчера! Мы ели свежий батон, а я рассказывал о своих приключениях.

Позади сонно шепчут голоса:

– Ой, зябко-то как!..

– Спать, спать, спать…

– Сейчас бы горяченького…

– Пошли, Господь, старой Марте!..

– Патер Бернард скоро…

Вернее, один голос. Старушечий. Им бормочут во сне голуби, рассевшиеся на колокольных балках. Распушились, жмутся друг к дружке, посапывают, глазки прикрыты… Меня даже не заметили.

Среди них дремлет голубь с хохолком и веерами перышек на лапах. Его тогда придушил один из сфинксов, с которым мы здесь дрались. Я оглядел колокола, балки, веревки, кирпичные перила и опоры, дощатый пол, квадрат люка, что ведет на лестницу… Взгляд вернулся к пернатому, который побывал в тот раз не совсем живым. Усы приподнялись в улыбке.

Воскрес-таки!

Я закрыл глаза, с наслаждением вобрал в легкие свежий воздух с примесью церковных благовоний…

А выдох случился уже в помещении. На столе лаборатории.

Я спрыгнул с принтера. Гравитация памяти закружила, как спутник по орбите планеты, вокруг микроскопа, бок чешется о его детали, мол, привет, старый знакомый.

Стопки бумаг, колбы в штативах, приборы непонятного назначения, полки с книгами, горшочные вьюны и кактусы. Грозный научный агрегат, занявший целый угол. Полоски жалюзи, от света такие же рыжие, как… Взгляд ищет предметы, которые помнят ее. Я узнал чашку рядом с кофеваркой, из нее она пила. Сидя вот в этом кресле. Проливая на медицинский халат…

Школьная доска на стене исчерчена громоздкой формулой, что-то из органической химии. Под формулой – смешное котообразное существо. Зажмурившись, высунуло язык, облизывает палочку знака равенства, словно это палочка от эскимо.

Рядом надпись:

«Котолизатор».

Расплывшись в улыбке, я с силой прыгнул в кресло. Колесики скрипнули, сиденье и спинка завертелись со мной, и я зажмурился, как этот кот с доски, представляя наши с ней сидячие кружения по всей лаборатории. Кошачий офисный вальс…

А когда кресло замерло – оно перестало быть креслом.

Теперь это широкий белый подоконник в уютной жилой мансарде частного дома. Окно приоткрыто. В стекло по ту сторону упираются ветви яблони. Листья и плоды, выглядывая из тени, матово блестят на ярком солнечном свету. Под лазурным небом раскинулась грибница двух- и трехэтажных домов с пристройками, каждый окружен зеленым участком, а на горизонте – гребешок городских высоток. Где-то там шумят автомобили, но здесь – тишина…

Девушка с рыжими волосами сидела напротив.

И сейчас ее фантом сидит там же, в дырявой домашней футболке и пушистых тапочках-котятах. Смешные пластиковые глазюки смотрят с ноги, что на подоконнике. Другая у батареи. Пальцы сомкнулись вокруг торчащего вверх колена. И мы будто разговариваем… Я поглаживаю лапой стрелки тапочных ушей… А вон над той крышей, помню, сияла радуга…

Было. И впрямь было!

Как и рынок, трибуны, собор, лаборатория…

Кругом царит безмятежность, но не дает покоя какой-то внутренний трепет. Дыхание сбивчивое. Грудь, словно через ручеек, наполняется чувством, одновременно приятным и жгучим. Оно давит изнутри, просится наружу. С каждой секундой меня трясет все настойчивее, как то яблоко, которое она тянула тогда с ветки. Яблоко дрожало в ладошке, роняя капли дождя, выгибая не пускающую древесную пружину, и наконец…

Тщ-щ!

Сорвалось.

Как сорвался я. В перемир.

Кинотеатр, кабина грузовика, бальный зал, где мы кружились в танце, закулисье цирка, яхта… пирамида Сехмет, Пригоршня… Меня швыряет по местам, где я побывал с ней. Не знаю, как это получается, но я пьянею от изобилия кадров из памяти. Их подлинность перемир доказывает раз за разом, бросая туда, где эти кадры появились изначально. Со мной уже случалось нечто похожее, когда я искал ее, не понимая еще, как это делать. Вот и сейчас мимо мелькают, как вагоны, кусочки перемира, но не случайные новые места, а наши маленькие даймены. Проносятся сквозь меня один за другим. Все быстрей, быстрей! Я потерял счет не только им, но и превращениям из кота в человека и обратно, они происходят столь же спонтанно, как и прыжки. А это чувство, мучительное, но приятное, очень похоже на бурю ненависти, что не так давно сжигала изнутри. Только теперь это не ненависть. А что-то совсем другое… Кажется, еще немного, и я начну быть в нескольких местах сразу, а потом меня и вовсе раскидает, будто вдребезги разбитое стекло, по всему перемиру!

Но до этого не дошло.

«Риф!» – с эхом донесся из подсознания девичий голос.

Моя ли тут заслуга или безумная карусель остановилась сама собой, но в какой-то момент я вновь обнаружил себя человеком, лежащим ничком и плачущим. Я плачу, значит – существую. На сей раз агония тихая, почти беззвучная…

Когда меня, наконец, перестало трясти, и я мог слышать что-то еще, кроме своего шмыгающего носа, в уши прокралось потрескивание пламени. Лежу на чем-то мягком. Приподнявшись, увидел под собой матрас и подушку, а вокруг – неровные каменные стены пещеры в оранжевом сумраке.

Неподалеку горит костер. Объятая танцующим огнем кучка углей в форме кота.

Спящего кота.

Кучка медленно вздымается и опускается… Ну конечно же. Тайное убежище с охраной. Кажется, его зовут Томас. Еще один стиратель. Несчастная жертва собственного таланта. Впрочем, вечный сон этого стража даймена, быть может, наполнен чудесными видениями, кто знает. Не исключено, что он счастливее всех нас, вместе взятых.

У изголовья моего ложа – низенький шкафчик без дверок. На полках теснится всякая всячина. Книги, часы, брелок с ключами, какие-то мешочки, сундучок, зеркальце…

Зеркальце!

Совсем забыл, что после знакомства со вторым слоем перемира выгляжу немного иначе. К рукам-то уже привык, а вот новое лицо даже не видел. Может, глянуть?

Но вместо зеркала пальцы потянулись… к термосу.

Ромовый чай с лимоном!

Именно то, что требуется после сеанса обильного слезовыжимания. Ненужную соль из организма вывел, самое время заменить ее терпкой сладостью. А что до моей внешности – еще насмотрюсь. Тем более, есть уже мнение одной рыжей особы, что я, дескать, даже стал симпатичнее.

Вот и ладненько.

Осторожно, чтобы не разбудить огненного кота, я налил в крышку термоса пару глотков горячего напитка, он пропитал губы, язык, щеки и горло. Все мое естество ощутило блаженство этих мгновений, после чего я вернул термос на полку и улегся на спину, положив руку за голову. Остатки влаги на лице к тому времени высохли, только нос слегка заложен.

Гляжу в потолок пещеры, слух нежно щекочет треск живого костра, а ладонь гладит складки матраса, который хранит самое прекрасное событие в моей жизни…

– Карри, – прошептал я.

Не думал, что сумею вновь произнести это имя. Но душившая меня ненависть отпустила. Вышел и яд светлой тоски, сладкий, как этот чай, но не менее болезненный. Теперь мне наконец-то стало легко и спокойно. Все, что мы пережили с ней вместе, еще плавает передо мной мутным радужным калейдоскопом, но уже не терзает душу.

Я моргнул.

Потолок пещеры сменился сизым утренним небом. Или сейчас вечер? Нет, все-таки утро. Уж здесь-то время суток не перепутаю: это не только ее даймен, но и мой!

Лежу на бетонных плитах крыши. Той крыши, куда привело меня самое первое путешествие сквозь перемир. Где мы с Карри расстались, а затем вновь нашли друг друга. В предрассветной мгле спят спутниковые тарелки, провода, антенны, надстройка с дверью и, конечно, нелепая гора ржавого металла в углу. Я был здесь столько раз, что запомнил каждую торчащую из нее железяку. Дурацкий маякорь, но… я привык. Интересно, почему местные управляющие не прикажут ее убрать? Она же тут явно ни для чего. Сдали бы в металлолом, что ли, все копейка… А может, не убирают, потому что мы с Карри не хотим? Неосознанно влияем на них, как Блика – на работяг своего даймена? И мысли об уборке очевидно лишней горы хлама обходят местечковую администрацию стороной…

Эх, опять моя людская натура требует объяснений.

Я тихо рассмеялся.

Ну, если уж способен думать о всяких мелочах, а не только о своем разбитом сердце, значит, не все так плохо.

Уложив затылок на обе ладони, я опять погрузил взор в утреннее, пока еще темное небесное озеро. В ту его часть, на фоне которой стояла Карри, когда появилась и прогнала сфинксов. В белой блузке, зеленом корсете…

– Мне жаль, что я оказался не тем, кто тебе нужен, – начал я.

Взял паузу.

Глубокий вдох вытеснил из груди комок нерешительности, и на выдохе я продолжил:

– Жаль, что наша с тобой история закончилась. Но я ни о чем не жалею. Я счастлив, что повстречал тебя!

По телу ядерной волной пронеслись мурашки. Дрожащие веки сомкнулись, и вместо бетона подо мной вновь нечто мягкое.

Я оказался в квартире-студии, где жил до перемира. На разложенном и застеленном диване. Кажется, без одежды. Здесь ночь. Из окон проникает тусклое световое эхо уличных фонарей.

Столик, кресло, холодильник, плита, раковина, шкафчики на стене… Все целое. Ни следа от погрома, учиненного Седым. Не удивительно. Однажды мне уже довелось устранить его последствия, задремав в ванной. Даймен, как-никак. Интересно, он такой всегда? Или только в моем присутствии?

Под подушкой нащупал игрушечную мышь. Купил ее в зоомагазине после визита к ветеринару. В углу притаились лоток, миска, переноска и мешок с наполнителем. Смотрю на все это, поглаживая резиновую мышь, словно она и есть та бело-рыжая кошка, которую я отвоевал у шайки извергов.

– Ты открыла мне тайный мир, полный чудес и приключений. Отрыла дверь в новую жизнь. И я благодарен тебе за то время, пусть и недолгое, что мы провели вместе. Если бы мне предложили пройти через это снова, зная, чем все кончится, я бы без колебаний согласился!

Взгляд плавает по кухне.

Я будто опять вижу рыжеволосую девушку в моей желто-зеленой клетчатой рубашке и голенькими ножками. Она хозяйничает у плиты с лопаткой в кулачке, что-то напевает над шипящей сковородкой. Даже, кажется, чую запахи жареной картошки и ветчины…

– Это были лучшие моменты моей жизни. Теперь они со мной навсегда. Их не отнять.

Закрыв глаза, я медленно поднял туловище и усадил на край дивана, ступни опустились на пол. Разминаю шею, плечи.

Лишь когда встал, глаза открылись.

Перемир вернул меня под мост, где все начиналось. Стою в его тени, рожденной, судя по всему, фонарями на столбах вдоль самого моста. Ветерок пробует забраться под осеннюю курточку и свитер. Я спрятал ладони в карманы джинсов.

Из ночной бездны неторопливо приплывают снежинки. Мерцают вперемешку с далекими огоньками автомобильных фар, неоновой рекламы и окон многоэтажных массивов. Приземляются на освещенный асфальт, украшая его темными влажными горошинами.

А под мостом сухо. К бетонным опорам прибились жухлая листва, обрывки сигнальной ленты. Шаркаю кроссовками поблекшую линию, начерченную мелом. Когда-то здесь лежал труп. Остались и черные кляксы высохшей крови. И даже – о чудо! – капельки другой крови! Их цепочка доходит до границы тени, которую бросает мост, а дальше…

Где-то там я подобрал раненую кошку, но об этом асфальт памяти не сохранил. Ту его часть трогает не только свет, но и дожди, которых с той ночи, уверен, пролилось немало.

Не страшно. Главное, помню я.

Ноги подвели туда, где обрывается череда темных сухих пятнышек. Глаза поднялись. Дышу ночной прохладой, любуюсь городом и танцами звездочек…

– Я желаю тебе счастья, Карри! Спасибо, что была рядом!

Шаг вперед. Еще один. Еще.

Руки в стороны. Лицо и ладони повернулись навстречу снежинкам. Чувствую, как те приятно покалывают кожу, и улыбаюсь.

– Спасибо!

Глава 42. Дубль два

Я сидел, вытянув ноги и уперев ладони в песок, на пляже, любовался уплывающим за горизонт солнцем и рыжими волнами, слушал их шепот и с упоением вдыхал свежий морской воздух, когда меня нашел Леон.

– Риф, ты не знаешь, где Карри?

Колено стало пленником его передних лап.

Такая непосредственность слегка удивила. Без приветствия, без пижонских кривляний, сразу к делу.

– А что случилось?

Сквозь круглые черные стекла очков бирюзовый свет в глазах сфинкса мерцает тревожно, как проблесковые маячки.

– Блика сошла с ума окончательно. Ворвалась в Бальзамиру, вскрыла гробницу Сехмет и вытащила спящее тело нашей древней кошки на свет божий. Грозится ее убить, если в ближайшее время мы не приведем к ней Карри!

– Кто «мы»?

– Да все! Стражи, мои сфинксы, прочие… Весь кошачий перемир на ушах! Скачут по дайменам, передают, выспрашивают, может, кто в курсе…

Я тихо усмехнулся.

– Значит, Блика больше не может ее найти.

– Выходит, что не может, – соглашается Леон. – Как я понял из ее яростных бредней, до этого отыскивала Карри без проблем, когда и где угодно. А теперь…

– Она уже не увидит Карри, – отрезал я спокойно. Затем добавил: – Никогда. Можете не продолжать поиски. Карри ушла.

– Куда? – спросил Леон.

Я перевел взгляд на заходящее солнце.

– Домой.

Леон едва слышно выругался.

– Это точно?

– Сам был тому свидетелем пару часов назад. Сказал ей, что больше не держу, отпускаю. Она сначала даже не поверила. Но потом исчезла, а через минуту – вернулась… Попрощаться. Перед уходом вернула мне прежнюю внешность. Я попросил. Разнообразие, конечно, штука хорошая, но… не люблю менять привычки. Не настолько.

– Э-э… Не уверен, что понял все, что ты сейчас сказал.

– Да и пес с ним, не бери в голову… А ты как вообще меня нашел?

– Это я тебя нашла! – раздался позади веселый голос.

Через несколько секунд второе колено оседлала знакомая кошечка, похожая на сфинкса, но с белым пушком.

– Папа пытался тебя найти, – тараторит Хелена, – но у него не получалось, а потом он сказал, чтобы я попробовала. Мол, в тебе живет моя другая половина. Что бы это ни значило… Па-а-ап! Что за другая половина? Ты так толком и не объяснил…

– Бальзамира сейчас пустая, – говорит Леон, не обращая внимания на приставания беззаботной кошки, – новость о том, что там Блика, уже разнеслась по перемиру, никто туда в здравом уме не сунется. И я тоже. Поэтому не знаю, что с Сехмет, может, Блика ее уже… в порыве… Она ведь и правда в бешенстве! Дров наломает запросто! Я и мои ребятки вернулись в даймен, переждем там. Думаю, Блике сейчас не до нас… Остальные, кстати, тоже у меня в гостях. Бальзамира переехала в мое убежище. Надеюсь, временно.

Я изумился.

– Ты открыл свой даймен?!

– Честно говоря, не хотел…

Леон, скривив губы в улыбке, отвернулся, косится на Хелену.

– …но вот это существо из меня веревки вьет. Плакалась, что Бальзамира, дескать, нас приютила, теперь мы должны ответить взаимностью.

Белесая кошечка потерлась ухом о воротник отцовского плаща.

– Па-а-апочка! Мур-р-р…

Я усмехнулся, глядя на милое зрелище, после чего сообщил, что наведаюсь в Бальзамиру и расскажу, что там творится. Если, конечно, вернусь. И, не дожидаясь мнений на сей счет, исполнил первую часть своего намерения.

Не то чтобы я такой уж храбрец… Но теперь у меня есть восхитительная способность становиться привидением, незаметным и неуязвимым. Именно в такой форме – бестелесного кота – я и появился в Бальзамире.

И правильно сделал.

Стоило очутиться, как сквозь тело пронеслась здоровенная каменная глыба, разбилась о пирамиду на несколько глыб поменьше. Будь я из плоти и крови, из меня бы получилась кошачья котлета.

Леон совершенно прав, что не желает сюда возвращаться. Здесь еще хуже, чем в прошлое нападение Блики. Казалось бы, что может быть хуже того адского пожара, бушевавшего на всех этажах… Но тогда хотя бы сами этажи были целые!

Теперь же уцелела только пирамида. И та не вся.

Вокруг ее руин вращается грандиозный по масштабам вихрь из песка, пламени и обломков того, что раньше было Бальзамирой. Коридоры, арки, колонны, лестницы, статуи… Все это превратилось в воронку летающего мусора, этакий пояс астероидов, густой, как наваристый суп, который мешают вселенской ложкой. Объятые тучами песка и огня элементы города толкаются, как зерна в кофемолке, и даже одного их грохота, кажется, достаточно, чтобы разорвать на молекулы того, кто окажется рядом! А уж если угодить внутрь этих жерновов…

Я прилип к одной из ступеней пирамиды у подножия.

Сквозь меня непрерывно проносятся тысячи песчинок и камушков. Наверное, так же себя чувствует радиоприемник, ловящий сплошные помехи.

– Приведите ее ко мне! – разносятся, словно из динамиков на стадионе, истеричные вопли Блики. – Слышите?! Приведите! Ее!! Ко мне!!!

Что творится наверху, не разглядеть, буря слишком плотная. Громыхающий хоровод обломков сосредоточен над вершиной пирамиды, кольца парящих частей Бальзамиры стремятся именно туда, а пламя, наоборот, прорывается из этого клокочущего каменного сердца мощными взрывами.

На фоне огненных вспышек проступает черный силуэт.

Крылатый. Рогатый. Женский.

– Рыжая тварь!.. Вернись сейчас же!.. Я тебя не отпускала!!!

Пирамида изранена. Везде сколы, трещины, вмятины, а то и вовсе огромные бреши. В одну из таких я проник. Перелетел через пробившую ее глыбу, что развалилась на плиты (а была, видимо, куском какого-то этажа), и оказался в затененной нише. Вой и гром в ней чуть слабее, а летучее крошево почти не роится.

Здесь я нашел Альхора.

Белошерстый страж принял облик, балансирующий меж котом и человеком. Я уже видел его таким, когда он бился с гигантским ящером. Четыре руки, два крыла, молочное облако гривы… Но в тот раз он тоже был огромный, а сейчас размеры хоть и внушительные, но вполне свойственные людям.

Альхор в ранах, как и пирамида. Шерсть перепачкана красным. Один из четырех мечей погнут, другой сломан. Серебристые доспехи с символом стражей – крестом и петлей – во многих местах помяты, а из живота торчит осколок плиты с мерцающим оранжевым кристаллом. Уродливая окружность, по которой этот огромный каменный зуб смыкается с гнутой сталью панциря, сочится кровью.

Очеловечившись и воплотившись, я склонился над умирающим стражем.

– Альхор!

Львиные ноздри пыхтят тяжело, с мясистых губ стекает ручеек. Но затуманенные голубые глаза все же смогли сфокусироваться на мне.

– Р-риф…

– Что здесь творится?! Это все Блика, да?

Альхор покачал головой.

– Нет… Вуркис!

Я опешил.

– Как?!

Слова даются стражу с трудом:

– Блика вскрыла гробницу и вытащила Сехмет… Требовала доставить сюда Карри, угрожала сжечь нашу заступницу, если Карри так и не появится… Вуркис пытался помешать, но Блика его убила. Снова…

Альхора прервал кашель. Через какое-то время он продолжил:

– А Вуркис не стал воскресать… Его дух слился с Бальзамирой в единое целое, и он… он…

Я заметил, что шерсть вокруг глаз стража мокрая. Не от крови.

Впервые вижу Альхора таким беспомощным.

– Сехмет больше не с нами, брат!.. Вуркис вычерпал все ее силы, чтобы сразиться с Бликой. Отомстить. Он всегда мечтал… Все эти камни, песок… Он пытается завалить Блику частями Бальзамиры, похоронить заживо, а та превращает обломки в пепел и мечет пламя. Они оба в ярости, не могут остановиться…

– Но почему он не сделал это в прошлый раз?

– Тогда в Бальзамире было заперто много наших братьев и сестер. Они бы точно не выжили, если бы Вуркис устроил то же, что сейчас… А теперь Бальзамира пуста. Все, кроме стражей, покинули город, как только Блика появилась. Она не стала закрывать перемир. Хотела, чтобы привели Карри… Ее так и не нашли, да?

Я покачал головой.

– Карри ушла на второй слой. Навсегда.

Альхор обреченно вздохнул. Косится на каменный бивень в животе, под ним натекла внушительная бордовая лужа.

– Сехмет мертва, и лечить нас больше некому.

Белая морда повернулась к бреши, там кувыркаются и гремят в песчаном шторме бывшие стены, потолки, лестницы, балконы, перила, колонны…

– Вуркис, брат, что же ты наделал!

Я попытался помочь Альхору своим даром целителя, и у меня получилось. Но лишь отчасти. На это ушла энергия, которую излучал кристалл в плите, проткнувшей стража. Кристалл погас, плита раскрошилась. А страж перестал терять кровь. Но раны все еще выглядят опасно, и подняться Альхор не может. Тем не менее, он поблагодарил и даже отсыпал горсть хвалы. Сехмет, мол, черпала силу только из съестных подношений, а я сумел использовать твердость камня. Выходит, я более талантлив, чем погибшая древняя кошка.

Вот только нет у меня такой силы и тех запасов, что она копила многие годы. Даже одного Альхора не могу вылечить до конца. Попытался взять энергию из другой плиты, но вышло не очень. Та лишь облупилась по краям, а состояние стража не изменилось, зато с меня сошло семь ручьев.

Словом, выдохся быстро.

Но хотя бы смог утащить раненого из этого ада в филиал Бальзамиры, который с недавних пор открылся в даймене Леона. Судьба других стражей остается неизвестной. Скорее всего, не смогли вовремя укрыться от этой бури…

В убежище сфинксов людно (вернее, кошатно), как никогда прежде. Теперь здесь собрались и продолжают собираться не только представители бесшерстой породы, но и прочие из нашего разномастного семейства. Главным образом, те, кому требуется помощь. Все сплошь в четвероногих обличиях, ибо места здесь далеко не так много, как в Бальзамире, на двух ногах особо не разгуляешься. Ячейки в стенах, где раньше хранились вещи Блики, сейчас стали этакими каютами отдыха. Кто-то дремлет в одиночку, а в некоторых кельях теснятся по двое-трое, о чем-то шепчутся, ходят по кирпичным карнизам друг к другу в гости. Есть и те, кто качаются на потолочных цепях.

Гости с серьезными увечьями заняли центральную решетку, под ней вновь пузырится и сияет блажень. У решетки пар самый насыщенный. Бирюзовое зелье, увы, не способно исцелить, но хотя бы может снять боль и отвлечь приятными сновидениями. Если кому-то и суждено отойти в мир иной, то это, по крайней мере, случится без мучений, в тишине и покое.

– А где Хелена? – спросил я Леона.

Тот нахмурился и ответил:

– Дал ей задание в другой ветке туннелей. Не хочу, чтобы смотрела на это…

И ткнул мордой в сторону импровизированного госпиталя.

Среди этих стонущих и роняющих в озеро блажени капли крови я уложил Альхора, который вернулся в кошачью шкуру, не менее потрепанную и окровавленную. С моей подачи Леон позаботился о том, чтобы сон белого кота стал особенно крепким. Тот все бредил, что, дескать, сейчас чуть отдохнет и снова в бой, долг стража не позволяет оставлять Бальзамиру, и все в таком духе… А боец из него сейчас, мягко говоря, неважнецкий. Да и что он может сделать с громадным, как сама Бальзамира, циклоном из огня и многотонных глыб? Кинуться на него с мечами?

С верхних ячеек ко мне, радостно восклицая и приветствуя, начали спускаться. Я узнал Книжку, Тиберия и других, кого встречал в тюрьме.

– Нас освободил Леон, – говорит полосатая кошка с оборванным ухом, – сфинксы бегали между камерами, кричали, что перемир открыт и мы можем уйти. Я попробовала, и у меня получилось! А ведь давно прекратила попытки, смирилась с тем, что уже не выбраться…

– Я тоже сперва не поверил, – признается Тиберий, – но перемир сразу же впустил, стоило пожелать!

– Я спрашивала Леона, – продолжает Книжка, – как ему удалось открыть перемир, но он загадочно молчит, хитрюга этакий.

Я покивал.

– Да уж, любит напустить туман…

Обвел носом испарения блажени и добавил:

– Во всех смыслах!

Затем спросил хихикающую Книжку:

– А твой почти сокамерник Фараон тоже здесь?

– Не-е! – протянула та сквозь смех. И уточнила: – У Фараона новое хобби. Показывать хозяину перемир. И куролесить с ним на пару! Счастливые!

Мы посмеялись вместе.

– С возвращением, ребята! – поздравил я.

Добавил тихо:

– Жаль только, при таких невеселых обстоятельствах…

– Да, весь кошачий перемир на нервах, – бормочет Тиберий мрачно, – никто не знает, что творится в Бальзамире, но говорят, туда лучше не лезть.

Я кивнул.

– Правильно говорят. Не вздумайте.

И в красках обрисовал то, что видел сам, умолчав лишь о гибели Сехмет. К такому они, пожалуй, не готовы. Никто не готов.

– Кошмар! – ужаснулась Книжка. – А ведь, наверное, не все еще знают… Приходят за лечением и или отдохнуть, а попадают в огненную мясорубку! Возможно, кто-то прямо сейчас, в эту секунду… О Сехмет, убереги их всех!

Последняя фраза вынудила меня тяжело вздохнуть.

– И этих бедняг пока никто не вылечит, – говорит Тиберий, обводя носом толпу раненых на решетке. – Придется им, наверное, по старинке, к ветеринару…

Книжка сообщила:

– Их уже пытались лечить здесь. Некоторые из нас скинулись артефактами из личных запасов. Но они одноразовые, на всех не хватило. А раненые все прибывают.

– Были тут совсем безнадежные, – подхватывает Тиберий, – в отчаянии прыгнули в Бальзамиру, надеясь, что там не все так ужасно… Никто не вернулся.

Я обратился к Леону:

– Могу попробовать их вылечить, но мне нужен источник силы. Помнишь еду у трона Сехмет?

Леон с фирменной ухмылкой кивнул.

Затем окинул взглядом владения и лихо свистнул. Я даже вздрогнул слегка. Не припомню, чтобы доводилось слышать свист в исполнении кота.

– Эй, ребятки! Есть работенка. Срочно раздобыть что-нибудь вкусненькое. Чем больше, тем лучше. И пошустрее! Одна лапа здесь, другая там! А третья и четвертая – снова здесь!

Сфинксы тут же оживились, начали массово исчезать в перемире.

– Сделаем, шеф!

– Не вопрос!

– Плевое дело!

Первую добычу принесли, не успел я и хвостом махнуть. Складывают у подножия каменного кресла, на котором сидим мы с Леоном. Сарделька, мешок конфет, коробка с пиццей, еще живой окунь… Вожак сфинксов заверяет не без гордости:

– Моих ребят «Вискасом» не корми – дай что-нибудь стащить. Профи!

Я хмыкнул.

А затем взялся за дело.

Вскоре к мягкому бирюзовому свету блажени добавился милый сердцу синий оттенок. Знакомые ленточки энергии закружились по залу, пробуждая восторженные ахи и возгласы. Все уже потеряли надежду увидеть их когда-нибудь вновь… Процесс вошел в колею. Сфинксы один за другим, как цепочки муравьев, несут в гнездо со всего света все, что плохо лежит и хорошо кушается, а я превращаю это в живительную силу, раздаю нуждающимся. Кости срастаются, раны заживают, кошачьи фигурки подскакивают от прилива бодрости, стены отражают эхо благодарностей и вспышки уходящих в перемир. Некоторые возвращаются с едой, кладут около меня.

И все же чувствую, этого недостаточно. Пострадавших слишком много, и они продолжают появляться. Сарафанное радио работает на славу. Слух о том, что в Новой Бальзамире есть целитель, разносится по перемиру со сверхзвуковой скоростью! Съедобное топливо для моей магии все несут и несут, а я не успеваю перемалывать его в энергию так быстро. Если бы она была в чистом виде, уже извлеченная…

– Мне нужна передышка, – сказал я Леону.

Он отвел меня за кресло, в тень, подальше от созвездия глаз, молящих о помощи. Умею быть каменным, но все-таки не железным.

Пользуясь относительным уединением, я завел с главарем кошачьей банды разговор:

– Значит, ты теперь великий освободитель…

– Не без этого. Впрочем, я действовал по твоей наводке, так что наша общая заслуга, коллега.

– Между нами, коллегами… Как тебе удалось открыть перемир в тех казематах?

Леон осклабился, как заговорщик. Лапа извлекла из-за пазухи плаща невзрачную вещицу. Я с долькой удивления опознал в ней старый навесной замок с ключом в скважине. Металл потемневший, местами бурый лишайник коррозии. Дужка болтается свободно.

– С виду рухлядь, да? – говорит Леон. – А на деле – ценнейший артефакт! Многоразовый! Блика поступила умно, не стала делать ему специальное хранилище за семью печатями, сообщая тем самым всем незваным гостям, что самое ценное спрятано здесь. Нет, висел себе на трухлявой двери какой-то из дальних кладовок… И никто бы не подумал, что именно эта штука запирает перемир во всей тюрьме! В разомкнутом виде замок не опасен, но если закрыть его ключом – закроется и перемир вокруг.

– Но как ты догадался, что дело именно в этом замке?!

Леон повесил дужку на хвост, а затем опять полез за пазуху. Оттуда возник еще один предмет. Из черного пластика, с экранчиком, похож на автомобильный брелок.

Ах, вот оно что… Бликаискатель.

Приборчик, которым Леон зондировал вещи Блики, демонстрируя их связь с хозяйкой. Помнится, на мне этот гаджет и вовсе зашкаливал. Вероятно, из-за того что я и Блика – стиратели, сумевшие проникнуть в перемир.

Леон направил устройство на замок. Датчик панически запищал, мигает красная лампочка.

Экран показал цифры:

«225».

Число меняется на плюс-минус десять единиц, но остается в том же диапазоне.

– Крутая штука! – говорит Леон. – Думаю, подобные игрушки есть во всех дайменах Блики. Они-то и обеспечивают им маскировку. Могу обнаружить любое место, где Блика побывала, но только не ее даймены.

Прячет детектор и ценную находку под плащ.

– Потеряла дамочка бдительность. Иначе таскала бы ключ с собой. А я нашел его рядом с замком. Висел на гвозде, представляешь! Похоже, была уверена, что залезть на ее территорию никто не рискнет.

Пока Леон возился и рассуждал, я плавал в мыслях, держась взглядом за рычаг. Тот самый, которым решетка опускается на дно колодца и топит всех, кто окажется на ней, в блажени. Погружает в крепчайший бессрочный сон, полный дивных иллюзий… Недавно так получилось усыпить Блику. Если бы не ящер, она бы и сейчас спала в бирюзовой утробе.

– Слушай, Леон… Твои сфинксы наверняка вытащили из тюрьмы кучу всякого Бликиного барахла. Там одних кинжалов на целую армию.

– А то!

Леон вскинул морду в довольном оскале, сверкнув линзами очков.

– Мы оттуда столько добра выгребли, у-у-у… Собственно, им-то я и озадачил Хелену. Дал ей бригаду своих ребят и получил разложить эту свалку по полочкам. Инвентаризация, так сказать!

Я задумался.

Пробежал глазами по каменным «сотам» на стенах, где отдыхают перемирцы, деля меж собой горе утраты самого дорогого даймена. Влачить эту ношу вместе не так тягостно…

– А твоих ребят не затруднит снова наполнить все те отсеки вещами Блики?

– Зачем?

Леон приблизился ко мне почти вплотную, покосился исподлобья мимо круглых черных стекол. Бирюзовый оттенок зрачков налился свежим сиянием.

– Хочешь что-то предложить? – спросил с хитрой улыбкой.

Я ответил ему такой же.

– Дубль два.

Глава 43. Пока был жив

Мы тщательно обсудили нюансы предстоящей авантюры. Ящера теперь нет, так что, если получится, вызволять Блику из колодца с блаженью будет некому. Я сказал, что доставку опасного груза в логово сфинксов беру на себя. Вот только не могу гарантировать телепортацию с прицельной точностью, а именно – на центр решетки. Нужен наводчик в виде искусственного даймена. Леон говорил, его изобретение способно перетащить Блику сквозь перемир так, что она появится аккурат посреди островка из железных прутьев. Над бурлящей купелью блажени. Дернуть за рычаг – и дело в шляпе. Вернее, в колодце.

– Но у меня нет источника энергии, – возразил Леон. – В прошлый раз искусственный даймен черпал силу из Лампы. Кроме того, даймену требуется главный экспонат – стиратель, вхожий в перемир. То есть – ты, Риф! А ты в этот момент будешь разбираться с Бликой, даже не знаю, чем ты собрался с ней тягаться… В любом случае, ты не можешь быть в двух местах одновременно. Попытаюсь компенсировать твое отсутствие новыми экспонатами, благо, их теперь – как грязи. Напичкаем ими каждую ячейку, как папиросу табаком! И все же…

– Не беспокойся, – заверяю, – есть у меня для тебя и стиратель, к перемиру причастный, и источник энергии… Причем в одном флаконе.

И я отвел Леона в бывшее тайное убежище Карри. Предупредив заранее, чтобы не шумел. Мы, словно в засаде у мышиной норки, замерли на матрасе, и, пока я рассказывал Леону о Томасе, в очках главаря сфинксов полыхали два отражения спящего огненного кота. Его мощность, увы, нельзя измерить детектором, так как последний имеет свойство громко пищать.

– Сможешь перетащить к себе в даймен так, чтобы не разбудить? – спросил я шепотом.

Леон, глядя на живой костер, лукаво улыбнулся.

– Не разбудить – это как раз по моей части.

В скором времени даймен для Блики был почти готов. Сфинксы оперативно увели гостей в другие помещения, объяснив в меру своих интеллектуальных возможностей, что сейчас тут крутые дяди будут мутить серьезные делишки. Многие, впрочем, сами ушли в перемир. В зале остались только тяжелораненые. Их убрали с решетки, разложили по периметру, наказав быть тише воды, ниже травы. Опустевшие ячейки в стенах сфинксы не только забили под завязку кинжалами и прочими вещами Блики, но и вновь застеклили. Оказывается, стекло не простое. Именно эти «линзы» фокусируют появление Блики на центре решетки.

– И последний вопрос… – сказал Леон.

Еще через какое-то время на каменном кресле распустился цветок пламени, в сердцевине которого спит кот, собранный из горячих угольков. А вокруг решетки завихрился светящийся бирюзовый туман. По расчетам Леона, искусственный даймен будет активен минут двадцать, максимум – двадцать пять. Его изобретатель и главный конструктор пообещал выжать из Томаса все, что можно, чтобы добавить минутку-другую.

Перед тем как отправиться за Бликой, я вызвал вожака сфинксов на разговор тет-а-тет.

– Слушай, Леон, окажи напоследок услугу, утоли стирательскую жажду объяснений… Давай на чистоту. Как бы ты не пудрил мозги окружающим, я знаю, ты думаешь только о себе. Остальных используешь. Меня в том числе… Я не осуждаю. Быть может, ты прав, так и надо. Те, кто рядом, зачастую не ценят искреннего доброго к ним отношения… Но как, черт возьми, с твоей сволочной натурой сочетается забота о Хелене? Ты ведь ее любишь, это видно!

Леон приподнял очки, те повисли на кошачьих ушах. Магическое сияние в зрачках погасло, и я, наверное, впервые увидел бирюзовые глаза, что называется, как есть. Без внешних эффектов.

Сфинкс кивнул.

– Люблю. Потому что ее любить получается. А всех остальных – нет. Рад бы, да не выходит. Места в сердце на всех не хватает… И приходится делать вид. Это я про моих ребят.

– А разве твои ребята… не понимают?

– Кто-то не понимает, а кто-то догадывается, но тоже… делает вид. Любовь – штука дефицитная. Многие благодарны уже за то, что я хотя бы умело притворяюсь. В прежней жизни у них не было даже этого.

Вскоре после нашей беседы Леон пожелал удачи, и я ушел в Бальзамиру.

В то, что от нее осталось.

Вообще-то, пока мы суетились с ловушкой и трепались, все могло уже закончиться. Блике надоело бы крушить и поджигать, и она исчезла бы в перемире. Или Вуркис израсходовал бы весь свой ресурс…

Но нет.

Тот же грохот, те же астероиды из обломков города, многие из них горят. Песок летит с такой скоростью, что его струями, как наждаком, можно чистить от ржавчины. Сбились и сточились углы ступеней на пирамиде, узнать ее теперь непросто в этой свалке камней. Я вынужден цепляться за ее склон руками и ногами, чтобы мою призрачную субстанцию не затянуло в воронку. Очень хочется вновь стать котом, ему проще укрываться от бури, но для поимки Блики нужна моя человеческая половина.

– Я не позволю тебе сбежать, тварь! Сбежать, как в тот раз! Не позволю, слышишь?! Ты не уйдешь, после того что сделала!

Голос Блики звучит отовсюду, словно глас разгневанной богини. Даже гром каменных туч и рев пламени не могут ее заглушить. Она выкрикивает фразы одну за другой, прерываясь лишь иногда на первобытные вопли, чтобы породить очередную огненную вспышку.

– Я убью каждого, кого ты знала, сотру в порошок все даймены, где ты была! Всю планету сожгу к чертям собачьим, если не вернешься!!!

Ничто живое здесь не выжило бы. Любая конфигурация мяса и костей, будь она хоть трижды бронированной, не смогла бы пройти сквозь стержень этого смерча на вершине пирамиды, не превратившись в кровавую пыль.

Хорошо, что я не из мяса и костей.

Пока что.

Об этом я думал, когда просачивался через каменно-огненный кокон, внутри которого бьется в истерике крылатая черная демоница.

– Вернись, проклятая мразь!!!

Серая кирпичная центрифуга крутит Блику в песчаном киселе, та мечется, как пчела в стеклянной банке, с криками изо рта вырывается гудящая огненная река, поджигает уродливые каменные снаряды, превращая в метеориты. Глыбы, смеющие подлетать слишком близко, демоница крошит, как сухари, шлепками крыльев, хвост и когти шинкуют ломти твердой породы, будто картофелины. То и дело сетка жил на теле раскаляется добела, и с черной глянцевой кожи срывается взрывная волна, раскидывает пазлы древней архитектуры во все стороны, освобождая на несколько мгновений пузырь пространства вокруг. А иногда ей достаточно бросить взгляд, и целая лавина плит, лестниц, колонн, статуй, арок исчезает вмиг, едва колыхнув на прощание пепельным шлейфом. И в воронке образуется гигантская прореха, но быстро заполняется другими обломками, что дожидались своей очереди на задних рядах. Вот так, снова и снова, каменный рой слетается к Блике, словно та измазана медом, и порой в этих тучах узнаются формы то громадной кошачьей лапы, то не менее громадной кошачьей морды…

Вуркис.

Он будет пытаться сомкнуть на Блике смертельные сорокаэтажные объятия до тех пор, пока в Бальзамире не кончатся камни, пока не исчезнет даймен, а с ним – и его дух.

Крылатая бестия тоже не намерена отступать. Она ведь может уйти в перемир когда угодно, но не уходит. Кажется, хочет выплеснуть всю ненависть, избавиться от нее разом и рухнуть, как подстреленная летучая мышь, но ненависти так много, она льется и льется диким пламенем, и Блика, словно жерло вулкана, обречена выплескивать ее вечно, пропускать через себя раскаленные потоки, которые обжигают ее так же, как и тех, кто оказывается рядом.

Нужно утащить отсюда Блику как можно скорее, но не в даймен сфинксов. Не в таком состоянии. Если сделать это сейчас, Леон не успеет дернуть рычаг – гнев, поработивший демоницу, вмиг испепелит там все! Он и меня испепелит, если попробую хоть на долю секунды выйти из состояния призрака. Даже моя гранитная форма вряд ли выдержит. Здесь, подозреваю, жарко так же, как в доменной печи. А то и вовсе как у поверхности Солнца.

Такое может пережить лишь одна версия меня.

Та, которой знакома эта ненависть. Та, что недавно сеяла вокруг такой же хаос и разруху. Та, что понимает это огнедышащее рогатое чудовище, как никто другой…

И я схватил ее запястья руками такими же черными и когтистыми, как ее собственные. Возник перед ней из ниоткуда, когда она летела на таран к очередной комете. Сабли наших рогов скрестились, а сети лавовых жил слились в единую, вспыхнули, и вокруг засияла сфера. Мы словно внутри огненного одуванчика. Об этот зонт глыбы разбиваются, словно капли дождя, а мы в его недрах синхронно машем крыльями, хлещем кнутами хвостов, выжигая друг другу мозг струями пламени из глаз, как из паяльных ламп. Огонь урчит, ворочается в ее глазницах еще не родившимся драконом, жаждущим вылупиться из яйца. С клыкастых краев белого, как снег, оскала течет лава.

– Где она?!

Будь я обычным человеком, мне бы разнесло череп этим воплем, как выстрелом из ружья в упор.

– Она не придет, – ответил я спокойно, хотя все равно вышло утробное рычание.

– Верни ее!

Я покачал головой.

– Она вернулась туда, откуда пришла.

– Тогда вместо нее!.. Я убью тебя!!!

Блика рванулась, высвобождая запястья из моих кулаков. Черные бритвы когтей метнулись ко мне сделать то же самое, что сделали с тысячью летучих кирпичных скал вокруг, но я опередил – стиснул демоницу в объятиях.

Все равно что обнять взрыв!

Я как оболочка бомбы, которая детонировала, но стенки все никак не разлетятся – трещат по швам, выпуская наружу лишь протуберанцы, а вся ядерная мощь пульсирует внутри, как спятившее сердце…

Буря крыльев швыряет нас в разные стороны, об химеру наших тел, сросшихся в свирепом танце, камни ломаются, как орехи. Когти кромсают мне спину в фарш, зубы рвут сонную артерию, а язык выплевывает проклятия, смешанные с жидким золотом моей крови. Я бы истек ею, но спасает дар исцеления, благо, энергии в избытке! Ее источник вырывается из рук, бестия захлебывается содержимым моих жил и своей яростью.

Дьявол знает, сколько это длилось, но, кажется, это была самая вечная вечность в моей жизни! С какого-то момента Блика уже не могла издавать внятную ругань – просто кричала, ревела, выла, а я не ослаблял хватку, прижимал к себе и… водил ладонью по ее волосам, по затылку, еще и еще…

Со временем натиск демоницы стал чуть менее агрессивным. Слышу, пламенные крики ненависти все чаще перетекают в стоны. А еще спустя какое-то число рывков и укусов в этих криках осталась только боль. Целый океан боли.

Блика прокричала:

– Папа!!!

Истошно и протяжно.

Я ощутил, сила ее гнева угасла, как свеча, которую задули, но вместе с этим резко прохудился щит, отражавший удары гигантских каменных булав. Еще секунда, и нас бы расплющило, но я вовремя провалился в перемир.

Мы оказались среди бескрайних просторов воды.

Небо хмурое, синяя гладь играет волнами, а мы сидим, обнявшись, на крошечном пятачке суши из темной скалистой породы.

Пальцы чувствуют, что им больше не нужно огибать рога, чтобы гладить черные локоны. Рогов больше нет. Ни у Блики, ни у меня. Исчезли и другие части демонической анатомии. Наша кожа вновь уязвимая, матовая и светлая, хотя с азиаткой осталась свойственная ей смуглость. Блика, похоже, не заметила, что мы переместились. Ее плечи и спина, накрытые моими руками, трясутся. Лицо вжимается мне в грудь, там ткань футболки намокает теплым. Женские пальцы продолжают царапать мою спину, но та защищена курткой, а ногти – все же не когти.

Из-под вороха черных локонов глухо и со всхлипами прорывается:

– Папа!.. Папочка!.. Ты же все время был рядом… Шел за мной, помогал, спасал, а я… я… Господи, какая же я дура! Бегала, как собачонка, за этой… Пыталась что-то доказать… Кому? Ей?.. Себе?.. А надо было плюнуть на все и… быть с тобой… пока ты был жив!.. Пока был жив!!! Папа, прости меня, папа-а-а-а-а!!!

Наш островок окатила волна. Брызги расстреляли одежду: мою куртку с джинсами, ее кожаные штаны и майку. Морской язык вернулся в воду, но пузырьки пены еще лопаются на ботинках и берцах. Блика вжалась в меня крепче, в нахлынувшем шуме моря не слышен надрывный ор, но его проводят, как струны, мои ребра. Дребезжат, словно из стекла, до щекотки…

Вот теперь пора.

Я закрыл глаза, и открылись врата перемира.

Он доставил именно туда, куда нужно. Не пришлось даже толком сосредотачивать мысль, я едва подумал о даймене сфинксов, без каких-то конкретных деталей, а уже в следующий миг обнаружил себя и Блику на решетке. В самом центре.

Под нами бурлит светящийся омут блажени. А бирюзовый туман вокруг теперь такой густой, что, кроме решетки, почти ничего и не разглядеть. Неожиданностью стала паутина ярких белых лучиков. Они берут начало из стен, которые не видно в пелене, и пересекают мутное пространство симметричным геометрическим оркестром, сходясь в двух точках. Первая – это голова ничего не подозревающей Блики, что все еще хныкает в моих объятиях, а вторая – костер на сиденье высокого каменного кресла впереди. В тумане пламя спящего огненного кота выглядит еще более чарующе…

Искусственный даймен в действии!

Судя по всему, лучи соединяют начинку каменных «сот» в стенах с Томасом и центром решетки в единую энергетическую сеть. И все это в бирюзовой мгле… Красивое зрелище!

Хороший подарок от Леона… на прощание.

Как договаривались.

«И последний вопрос… Когда ты появишься с Бликой на решетке, тебе нужно будет успеть оттуда исчезнуть, прежде чем я дерну рычаг».

«Нет».

«То есть?»

«Я не собираюсь исчезать. Ты опустишь в блажень нас обоих. Блику и меня».

«Что?!»

«Блика – неисчерпаемый источник силы. Но она умеет только закрывать перемир и сжигать все, на что посмотрит, без остатка. А я могу исцелять, но у меня нет такой силы, как у Сехмет. Если взять силу Блики и мой дар, объединить…»

«Ты хочешь погрузиться с Бликой в вечный сон?»

«Сехмет мертва. Раненых котов и кошек с каждой минутой больше и больше, они прибывают в этот даймен со всего перемира, многие на грани смерти… А лечить некому».

Кроме того, когда Леону станет подконтрольна энергия Блики, у него будет слишком много власти. Став призмой для этой энергии, я прослежу, чтобы она хотя бы шла на благое дело, а не стала орудием захватнических амбиций в лапах опьяневшего от могущества тирана. Никому нельзя доверять, как сказал кое-кто. Но озвучивать эту причину автору цитаты я, конечно же, не стал. Не дурак, сам понимает.

«Черт… Смелый шаг, не спорю, но… Риф, ты хорошо подумал?»

«Я поспрашивал народ в Бальзамире… Это правда, что спящие под блаженью в одном резервуаре могут создать для себя целый мир иллюзий, один на всех?»

«Правда».

«Что ж, значит, нам с Бликой будет чем коротать вечность».

«Ну ты даешь, парень!.. Святые коты… Ладно, уважаю твой выбор, отговаривать не стану. По крайней мере, увидишь искусственный даймен во всей красе. Так сказать, с первого ряда».

Мысли прервал металлический скрежет.

Щелчок!

Все случилось быстрее, чем я ожидал. Блажень начала вырубать меня еще на поверхности, ведь я больше не сопротивлялся усыпляющим парам. Жидкий бирюзовый свет затопил глаза, уши, ноздри, рот, горло, я только и успел прижать к себе Блику сильнее, а затем…

Глава 44. Объяснения

Погружение в «блаженный» сон очень напоминает прыжок в перемир. Только не мгновенный, а слегка растянутый, плавный…

Но итог такой же – просто обнаруживаешь себя в другом месте.

Я сначала и подумал, что мы нечаянно куда-то прыгнули, не успев утонуть. Здесь тоже густой туман, но под ногами – трава, усыпанная росой, а сверху сквозь белесое марево просвечивает тусклое пятно солнца. Нос купается в душистых цветочных запахах, изредка долетает робкая трель птиц. В тумане, как призраки, то ли мерещатся, то ли и впрямь… кроны деревьев. В заостренных очертаниях листвы можно разглядеть округлости плодов. Яблоки, груши… Очень похоже на сад Натальи из моей памяти. Может, где-то здесь есть и вишневое дерево, под которым нашла вечный приют Хелена…

Теплый комок в моих объятиях, тем временем, перестал дрожать. Блика, наконец, подняла мокрое лицо, слегка покрасневший нос шмыгнул, сонной стрелочкой поворачивает туда-сюда. Взгляд иссиня-черных, как перезрелые сливы, глаз вынырнул из каких-то неведомых глубин, рассеянно скользит вокруг.

– Где это мы? – прошептала хрипло.

Я пожал плечами.

– Не знаю…

Мое внимание зацепилось за ее одежду. Та впервые за долгое время сменилась. Теперь на Блике платье. Траурного черного цвета, но все-таки платье. С шеренгой узелков вдоль туловища, складками на рукавах и юбке. Ноги босые, а волосы распущены. Прям лесная ведьма!

– Но это хорошее место, – говорю, – здесь спокойно.

Взгляд Блики блуждает во мгле. Едва заметно покивав, она произнесла:

– Да. И правда спокойно…

Мои руки уже не сдавливают ее, но и не торопятся выпускать.

– Давай тут задержимся, – предложил я.

Все еще смотря куда-то в сторону, Блика повторила мое пожатие плечами. Повторила очень слабо.

– Давай…

Еле прошелестела.

Кажется, устала чертовски. Веки, моргая, размыкают гребешки ресниц крайне неохотно. Доверившись предположению, я осторожно нажал ладонями на шелковую ткань у лопаток. Облако женской груди, коснувшись сердца, вынудило его вздрогнуть, но затем мерный стук растворился в теплой вязкой волне, разлившейся по телу. Висок примкнул к занавесу черных локонов.

Возражать Блика не стала.

Застыв таким вот монументом, мы просидели очень долго. Можно сказать, еще одну вечность. Увы, не такую вечную, как предыдущая, что пылала в пожаре под градом камней. Просто потому, что хорошее, как правило, не может длиться долго. Но в этом месте будет уйма времени сделать из правила исключение. Надеюсь…

– Знаешь, почему Ластик?

Я так ушел в себя, что не сразу осознал факт вопроса. А его смысл заставил всплыть со дна приятного онемения.

– Что? – переспросил я.

Наши виски разомкнулись, и мы уставились друг на друга.

– Мой артефакт… – сказала Блика. После паузы хрипловатый голос ожил вновь: – Ты спросил его, пока вы прятались под баками, почему его зовут Ластик. Хочешь знать, почему?

– И почему же?

– Потому что я – стиратель. А что делают ластиком?

Она помахала большим и указательным пальцами, словно в них и впрямь зажат маленький резиновый батончик, обязательный атрибут любого школьника, которым она шоркает по невидимой тетрадке.

Я улыбнулся и ответил:

– Стирают.

Блика тоже приподняла краешек губ. Пожала плечами чуть более выразительно, чем в прошлый раз.

– Объяснения… Не живется нам, людишкам, без них.

Отвела взгляд, продолжила тише, мрачнее:

– Что, почему, зачем… До всего надо докопаться, как кротам. Плюнуть бы да просто летать! И не думать, откуда крылья. Так ведь нет же… Несчастные слепые землеройки…

Умолкла.

Изучаю шрам на брови и скуле, глубокий, как трещина. Еще бы пара миллиметров, и пришлось бы носить пиратскую повязку.

Я вздохнул.

– Что ж… Раз мы начали про объяснения…

Ладонь пошарила по карманам куртки. Извлекла из внутреннего, что напротив сердца, смартфон. Пальцы поводили по экрану. Я перебрался к Блике за спину. Прильнув сзади, держу перед ней в горизонтальном положении.

– Смотри.

Ткнул по треугольнику пуска видео.

– Здравствуй, дочка, – сказала с той стороны экрана Карри.

Я ощутил, как Блика напряглась.

Рыжеволосая девушка на видео тоже в платье, но голубом и легком, как морские волны, что безмятежно плещутся на ее фоне. Сидит, упираясь рукой в песок пляжа. Того самого, где пару часов спустя после этих кадров меня нашел Леон.

Свободной рукой Карри теребит ожерелье из ракушек.

– С нашей последней встречи второй слой меня малость преобразил, – продолжает она, пока взгляд бегает в стороне от объектива, – но я вернула прежний облик. Специально для этого ролика. А когда запись кончится, я уйду на второй слой навсегда. И наконец-то смогу быть свободной. От этого лица, от этих волос, от имени… От принадлежности к роду человеческому, к млекопитающим… И вообще от любой формы! Но перед тем как уйти, хочу, чтобы ты знала…

Карри взяла тайм-аут. Чувствую, дыхание Блики засоряется мелкой дрожью. Ее причина вновь заговорила, глядя прямо в камеру:

– Я не жалею, что сбежала в тот раз… Но дико жалею, что не успела объяснить, почему! Обрекла тебя с отцом на пытку неведеньем.

Кулачок стиснул ракушечье ожерелье. Шнурок, натянувшись, впился в шею.

– Когда в моей жизни появился твой папа, я, хоть и любила его, не могла отказаться от второго слоя. Продолжала наведываться туда на несколько часов в день, пока твой отец спал или был на работе. Я как лягушка. Могу бывать на суше, но мне нужно регулярно возвращаться в воду, чтобы не засохнуть. Однако привязанность твоего отца ко мне лишила меня свободы формы. Каждый раз моя родина изменяла меня до неузнаваемости, но к мужу я возвращалась в одном и том же облике. Вернее, облик возвращался сам. Потому что муж впервые встретил и полюбил меня в нем. И привык только к нему.

Шнурок лопнул, и ракушки посыпались. Карри медленно разжала кулак, веревочка упала следом.

– Думаю, именно поэтому второй слой начал меня отторгать. Там все переменчиво, а любое постоянство для него чужеродно, как инфекция для организма. Мой настоящий дом чувствовал, что каждый раз я вхожу в него одинаковой. И начал включать против меня иммунитет. У меня уже не получалось попасть на второй слой с первой попытки. Сначала это были редкие осечки, я даже внимания особо не обращала, подумаешь, несколько секунд… Но время шло, череда неудачных прыжков становилась длиннее. И проходило уже минуты две-три, прежде чем второй слой меня впускал. Когда родилась ты, дочка, этот порог резко подскочил до десяти минут. А затем в течение нескольких лет плавно вырос вместе с тобой до получаса… Я пыталась замедлить процесс, приобщив тебя и отца к тайне перемира. Но перемир пускал вас только в моем сопровождении. Ты пошла в папу, а он был заложником логики, здравого смысла, критического мышления… А я стала заложницей стирателя, который был уверен, что я – неотъемлемая часть его жизни, как закат и восход, что я никуда не денусь… Меня это серьезно беспокоило. Все чаще случались депрессии, об истинной причине которых приходилось умалчивать. Но я была согласна даже на это! Плевать на полчаса! Да, они выматывали психику, с меня сходило сто ручьев, как после марафона, но часы, проведенные на втором слое, окупали все сторицей!

Карри зачерпнула горсть песка вместе с ракушкой. Песок вскоре вытек сквозь пальцы, те раскрылись, как лепестки, Карри осматривает ракушку с разных углов…

– Но твой юный мозг, доченька, взрослел вместе с тобой, и однажды твоя мысль, что я никуда не денусь, всегда буду рядом, из инстинктивной превратилась в осознанную, как у твоего папы. Притяжению одного стирателя я еще худо-бедно могла сопротивляться, но вас стало двое – и случился тот день… Вернее, та ночь. Ты и папа уснули, а я…

Ракушка исчезла в кулачке, он затрясся, захрустел.

– Шесть часов! Слышишь, дочка?.. Шесть! Часов! Я не могла попасть домой! Пришлось отбежать от вас подальше, чтобы не разбудить… Кричала, билась в истерике, кусала землю, рвала на себе волосы, раздирала ногтями кожу!.. Шесть часов непрерывных попыток… Шесть часов ада! А потом наступило утро, и я пришла обратно. Вы еще спали, но вот-вот должны были проснуться. А я сидела, смотрела на вас, грязная, лохматая, полуживая от бессонницы. Потерявшая всякую надежду, смирившаяся со своей участью… Закрыла глаза, и вдруг – получилось! Само собой! Я оказалась на втором слое, чуть с ума не сошла от счастья!

Карри немного отдышалась.

– А когда пришло время возвращаться, вы же там совсем одни в незнакомом месте… я перепугалась до смерти! До меня вдруг дошло, что это была последняя удачная попытка. Если сейчас вернусь – второй слой больше не впустит никогда!

На песок упали осколки раковины, измазанные кровью, что блестит и на девичьей ладошке. Карри провела ею по складкам юбки, лицо отвернулось к морю.

После долгих раздумий произнесла:

– В жажде вернуть то, чего лишились, мы забываем ценить то, что у нас осталось.

Блику затрясло, я прижался к ней крепче.

«Папа!» – прошептала она.

Так тихо, что показалось, будто я прочел мысль.

– Эту мудрость я, похоже, так и не усвоила, – сказала Карри. Лицо вернулось к камере, и непутевая мать закончила: – Но, быть может, получится у тебя…

Робкая улыбка.

– Прощай, дочка!

Запись оборвалась. Я потушил экран.

Через какое-то время Блику перестало подергивать.

Вокруг все тоже замерло, ничего не происходит, даже травинки не шевелятся. И не скатывается роса. Тишь да гладь. Только далекое чириканье пташек… Обнимаю сзади, смартфон притаился на укрытых юбкой коленях, разглядываю в черной плитке отражение женского лица.

Отрешенно, как после наркоза, Блика хмыкнула.

– Вспомнила-таки, сучка рыжая… Я ведь говорила, получилось с крысой – получится и с ней.

Ладонь скользнула по щеке.

Блика изучает пальцы, вдумчиво растирая на них влагу…

– Мы же во сне, правда? – спросила она.

Я отозвался:

– Правда.

Оставаясь в кольце объятий, Блика неторопливо развернулась.

– Слушай, – говорит, покачивая смартфон в руке, – а эти ее попытки оправдаться, они… в самом деле были? Или ты выдумал, как и все это?

Небрежно очертила взором туманный сад.

Я хотел ответить честно, но, подумав, легонько улыбнулся и свернул на другую дорожку:

– Знаешь, один мой друг… сказал, для людей не имеет значения, верно ли объяснение на самом деле. Главное, чтобы устраивало.

Я взял смартфон.

Тряхнув им пару раз, спросил:

– Скажи, оно тебя устраивает?

Блика смотрит печально то на меня, то на темный прямоугольник… Наконец, губы шевельнулись в еле живой усмешке. Тыльная часть кисти вытирает мокрые веки.

– Сойдет.

– Вот и славно!

С размаха я швырнул смартфон куда-то в пелену, он исчез, проворчав напоследок потревоженной листвой.

– Пускай проваливает! – говорю в ту сторону. – Скатертью и попутного, как говорится!

Блика проследила траекторию его полета, и наши взгляды опять встретились.

– А нам, – продолжаю негромко, но с улыбкой, – и без всяких вторых слоев живется хорошо. Верно?

Миндалевидные глаза в тени растрепанных черных волос. Смуглянка нерешительно покивала.

– Верно…

Ее мысли потерялись в траве.

Кажется, не понимает, что делать дальше. Карри была ее основным занятием многие годы, а теперь вместе с успокоением пришла пустота, отягощенная утратой единственного, кто о ней заботился.

– И что теперь? – спросила Блика почти шепотом.

Как в воду глядел.

– Есть предложение, – начал я.

Рука залезла в карман джинсов.

– Полагаю, из-за некоторых жизненных эпизодов у тебя аллергия на всякие там клятвы и прочую романтическую чушь, но…

Я раскрыл кулак, и в молоке тумана засияли медовым светом два прозрачных кольца. Я убедил Леона подарить их мне, у него не убудет. Теперь он почетный обладатель бесконечного источника целительной энергии. За такой подгон главарь сфинксов вообще должен мне полцарства и коня в придачу, но пес с ним. Как-нибудь обойдусь. А вот эти колечки приглянулись мне сразу. Очень уж похожи на обручальные, я тогда счел это добрым знаком.

И смею надеяться, так и есть.

Я бережно взял правую ладонь Блики в обе свои, крошечный янтарный нимб замер у подушечки ее безымянного пальца.

– В горе и в радости… обещаю быть рядом всегда.

Изнанка кольца нежно погладила кожу фаланг, и украшение заняло свое место близ костяшки.

– А если не буду, из-под земли достанешь. И голову оторвешь. У тебя в этих делах огромный опыт, так ведь?

Я подмигнул.

Блика долгое время глядела искоса, словно не веря в происходящее до конца. Но затем уголочки рта все же начали едва заметный подъем.

– Даже не сомневайся.

Я кивнул.

Вручил ей второе кольцо, а также отдал в распоряжение свою правую пятерню.

– Твоя очередь.

На секунду задумавшись, Блика приступила к делу.

– Обещаю достать из-под земли и оторвать голову… если не будешь рядом в горе и в радости.

Кольцо засверкало у меня на пальце.

– Но имей в виду, – говорю, – это и тебя касается. Я ведь теперь тоже стиратель, великий и ужасный! Можешь начинать бояться.

Все еще косясь на меня, как на что-то паранормальное, Блика мягко зажмурилась. Немного погодя, глаза открылись, и ей пришлось убедиться, что я и кольца – не мираж, хоть мы и во сне.

Кривизна улыбки начала невольно расти…

И Блика, наконец, усмехнулась. По-настоящему. Усмешка вылетела, как пробка из бутылки шампанского, а вслед за ней тихим шипучим потоком полился смех. Новоиспеченная супруга взъерошила рукой свои волосы. Держит их внатяжку и, продолжая смеяться, качает головой. Вдоль нижних век заблестели, зашевелились две прозрачные жидкие гусенички.

Я притянул Блику к себе, обнял, и она расплакалась.

Покачиваясь, как кроватка с младенцем, чувствую тепло и пульсацию ее тела, слышу рыдания, всхлипы, глажу ткань платья на спине, вдыхаю ароматы дыма и кофейных зерен, которыми пахнут черные локоны. И трудно поверить, что мы сейчас плаваем в светящейся бирюзовой жидкости на дне глубокого колодца…

Всеми забытые, одинокие…

Как котенок, которого я однажды нашел в другом колодце.

Нет, разумеется, нас не забудут сразу. Побурлят еще разговоры, слухи, сплетни… Но со временем шумиха стихнет, и жизнь перемирных котов и кошек вернется в спокойное русло. Уверен, прежняя Бальзамира восстанет из праха. Если уж я смог одним своим желанием отменить у себя в квартире погром, учиненный Седым, что уж говорить о главном кошачьем даймене, видеть который в целости жаждут тысячи перемирцев. Может, коллективного желания хватит и на то, чтобы воскресить Сехмет! Воскрес же тот голубь в церкви… А если Сехмет и не воскреснет, быть может, Леон с выжившими стражами найдут способ протащить колодец с блаженью сквозь перемир в пирамиду. А остальные будут думать, что их по-прежнему лечит Сехмет…

Интересно, а там, в блажени, мы с Бликой тоже надели кольца? Или они так и остались в кармане джинсов? Вряд ли узнаю… Да и не хочу знать! Какая разница, что там? Для нас теперь важно, что здесь.

Это наш второй слой.

Специально для таких, как мы, инвалидов. Стирателей.

Блика выплакалась, и я взял в чашу ладоней ее лицо. Мокрые отблески на щеках, зрачки цвета лунной ночи, посапывающий носик, терпкое дыхание… Все так близко! Мой большой палец ласково водит по шраму.

– Жена чуток с дефектом, – прошептала Блика, гнусавя. Лопнула тоненькая пленка слюны меж губ.

– Ничего, муж тоже вполне бракованный, – с улыбкой заверил я.

И попробовал эти губы на вкус.

Соленые…

Осень 2020 г. – весна 2025 г.

Content

Олег Фомин
Куда приводят коты

Глава 01. Бочка с нефтью

Глава 02. Все как есть

Глава 03. Не ищи меня

Глава 04. С лап не сойдет

Глава 05. Долгая история

Глава 06. Перемир

Глава 07. Даймен

Глава 08. Жизнь без забот

Глава 09. Никому нельзя доверять

Глава 10. Стиратель

Глава 11. Обычный кот

Глава 12. Зря ты связался с ней

Глава 13. Анфилада

Глава 14. Рядом

Глава 15. Доверься мне

Глава 16. Побыть котом

Глава 17. Живем один раз!

Глава 18. Стайная философия

Глава 19. Кот за кота не отвечает

Глава 20. Вернуть на место

Глава 21. Найди меня

Глава 22. Мелкие подлецы

Глава 23. Как делаются артефакты

Глава 24. Больше, чем я

Глава 25. Инцидент исчерпан

Глава 26. Она здесь

Глава 27. Не расплатившись

Глава 28. Пепел

Глава 29. Пора на отдых

Глава 30. Чем все кончится

Глава 31. Достойный противник

Глава 32. Нужно кого-то любить

Глава 33. Из будущего

Глава 34. Уйди уже!

Глава 35. В тени

Глава 36. На посадку

Глава 37. Он и не спрашивал

Глава 38. Лучший мужчина

Глава 39. Официальное прощение

Глава 40. Искры

Глава 41. Спасибо!

Глава 42. Дубль два

Глава 43. Пока был жив

Глава 44. Объяснения