По прозвищу Святой. Книга первая.

Глава первая

Прошлое гораздо ближе, чем кажется.

Неизвестный автор

— Всё нормально, падаю!

Кажется, эта фраза из древнего фильма «В бой идут одни старики».

Кажется, он произнёс это вслух.

— Не понял, повторите.

Точно, произнёс. А то с чего бы КИРу запрашивать повтор?

— Потом. Главный двигатель?

— Отказ реактора.

— Вспомогательные?

— Первый и четвёртый. Второй и третий вне доступа.

— … .

— Материться нехорошо.

— Поучи меня, поучи… Антиграв?

— Отказ.

— Аккумуляторы?

— Семьдесят восемь процентов заряда.

— Хоть что-то… Время до критического перегрева термозащиты?

— Пятьдесят две секунды. Потом начнётся распад.

Максим бросил взгляд в иллюминатор, за которым бились плазменные всполохи.

Корабль падал, окутанный огненным коконом, сквозь который мгновениями проглядывались клочковатые облака внизу и глубоко под ними — земля, выгибающаяся в туманной дали косым изогнутым горизонтом.

И над всем этим родным великолепием, жадно притягивающим его с ускорением 9,8 метров в секунду за секунду — тёмно-фиолетовое небо.

Небо, с которого он только что сверзилсяи теперь падает, объятый пламенем, словно какой-нибудь долбаный Икар.

Обзорный экран при такой температуре за бортом не работал, — камеры отключились, а хотя бы один настоящий иллюминатор имелся в каждом космическом корабле, и это была не только дань традиции, но и разумная необходимость. Мало ли что с камерами и передачей изображения, а свои глаза есть свои глаза, что бы кто ни говорил. Вот сейчас, например, они видят бушующее пламя за бортом. Информация, как-никак.

Думай, Макс, думай.

Хрена тут думать, садиться надо. Реактор — ноль, антиграв — ноль. Значит, на устойчивую орбиту не выйти. А если и выйти на вспомогательных, что потом? Вспомогательные — два из четырёх — это слёзы. Аккумуляторы — да, какое-то время он продержится.

Но что, мать его, дальше⁈

Откуда вообще здесь взялась Земля⁈

Отставить, потом. Думай!

— КИР, связь с Землёй.

— Отсутствует.

— Связь с внешними станциями.

— Отсутствует.

— С Луной?

— Отсутствует.

— Да что ж такое…

— Пятнадцать секунд до критического перегрева термозащиты.

— На двух вспомогательных сядем?

— Шансы есть.

— Земля, вода?

— Земля. Европейская часть России. Семь секунд.

— Да твою ж…

— Пять секунд.

— Врубай вспомогательные, садимся!

Щёлкнуло, засвистело, хлопнуло.

Корабль дёрнулся, перегрузка вдавила в кресло.

Мелькание цифр на мониторе, бесстрастно выдающих растущую скорость падения, замедлилось.

Алая полоска датчика температуры остановилась, дрогнула и медленно-медленно поползла обратно от критической черты.

Уф, теперь молиться Богу, чтобы вспомогательные выдержали.

Ну а там… Европейская часть России? Нормально. Гораздо хуже глухая сибирская тайга, где до сих пор можно неделями искать упавший гравилёт. И не найти. Бывали прецеденты.

Или в Тихом океане. Вдали от грузовых и пассажирских трасс. Где-нибудь по центру Большого мусорного пятна. За которое, правда, недавно взялись, но там ещё на десятилетия работы.

Или взять любимую Туркмению, где он служил после окончания Бауманского училища с военной кафедрой.

Он вспомнил, как однажды ночью, когда пропала Сеть, вёл свой разведвзвод по звёздам и офицерскому компасу, а утром, сходу, они вступили в бой с ротой «томми» в районе бывшей Кушки. Почти там же, где двести семь лет назад, в тысяча восемьсот восемьдесят пятом, русские войска разбили превосходящие силы афганцев, науськанных англичанами, в знаменитом «бою на Кушке» (потери афганцев — до тысячи убитых и раненых, потери русских — девять человек убитыми и сорок пять раненных). В результате этого боя, между прочим, были окончательно установлены южные границы Российской империи. А затем и первого Советского Союза.

СССР 1.0, как писали когда-то. Потом само отпало. Остался просто СССР — первый по умолчанию и СССР 2.0, в котором Максим родился и вырос.

Бой разведвзвода Максима с британцами такого значения не имел, но, тем не менее, определённую роль сыграл. Положительную, ясное дело. Британцы потеряли девять человек убитыми, около двадцати раненными и отступили на западный берег речки Кушки, запрашивая подкрепление. Однако первым подоспело наше подкрепление, и дело для «томми» кончилось хорошо — все они попали в плен и остались живы.

Он в том бою потерял двоих разведчиков. Ещё пятеро были ранены, в том числе и сам Максим.

А Сеть снова появилась через какое-то время, как ни в чём не бывало.

Рассказывали потом, что случился элементарный сбой квантового компьютера, управляющего спутниковой группировкой, которая обеспечивала работу глобальной Сети в этом районе.

Бывает.

Но Максим тогда впервые получил наглядное и доходчивое подтверждение тому, что родители, учителя, воспитатели и преподаватели вдалбливали ему с самого раннего детства: техника — это прекрасно, но полностью надеяться можно только на себя.

Опять не о том думаю.

А о чём думать?

О том, что эксперимент не удался, что-то пошло не так, и третий прототип нуль-звездолёта с гордым названием «Пионер Валя Котик» вместо того, чтобы благополучно выйти из нуль-пространства на расстоянии двадцать астрономических единиц от Солнца, в межзвёздном пространстве, падает сейчас на Землю?

С отказом реактора, антиграва, связи и двух вспомогательных двигателей из четырёх.

И это ещё непонятно, что у нас с нуль-приводом. Хотя, какая, к чёрту, разница, что с ним. Одно то, что он не сработал, как планировалось, говорит о том, что пользоваться им нельзя. Или можно? Ладно, пока неважно.

Вот об этом и думаю, о ненадёжности техники. Хотя в данном случае техника, скорее всего, не виновата. А имел место глобальный просчёт товарищей учёных-физиков, которые не учли какой-нибудь важный фактор, в результате чего корабль вместо того, чтобы прыгнуть вперёд, сиганул назад. Потому что иначе происшедшее не объяснить. При этом так «удачно» сиганул, что чуть не врезался в Землю. За малым пронесло. И то ещё не знаю, чем всё кончится.

Хотя всё это очень странно, конечно. «Пионер Валя Котик» — уже третий прототип. И первый, в котором полетел человек. То бишь, я. Первые два аппарата были вообще не приспособлены для этого. Самый первый с нежным названием «Вишенка» нырнул сначала на десять астрономических единиц [1] туда и назад и благополучно вернулся на Землю на планетарном ядерном двигателе.

Потом — на двадцать пять астрономических единиц. И тоже вернулся.

Потом был «Вишенка-2», с собаками на борту — симпатичными дворнягами Гайкой и Ёлкой. «Вишенка-2» нырнула в нуль-пространство за орбитой Юпитера, вынырнула в двадцати астрономических единицах от Солнца, развернулась, разогналась, снова нырнула-вынырнула и затем благополучно достигла Земли, как и «Вишенка-1».

Три удачных полёта, три удачных прыжка.

Мой был четвёртым.

И что, спрашивается, пошло не так?

Ладно. Будем надеяться, сядем. Чёрт, перегрузка, мысли путаются…

Он скосил глаза на монитор.

4.9g.

Многовато. Получается, он при своих семидесяти восьми килограммах сейчас весит где-то под четыреста. На тренировках и больше испытывал, но то на тренировках….

Терпи, жди и молись.

Господи, не дай умереть во цвете лет. Я же ещё молодой, холостой-неженатый, детишек не родил, кучу дел не сделал. Помоги, Господи, не разбиться о родную землю. О чужую — тоже помоги. И вообще, помоги, а? Что тебе стоит. Хоть разок.

Он попытался перекреститься, но вышло плохо — уж больно тяжёлой оказалась рука.

4g… 3,5… 2,8… 2… 1,6…

Ага, полегче. Другое дело.

Он вдохнул полной грудью. Выдохнул.

— Три минуты до касания, — доложил КИР — Корабельный искусственный разум.

— Внешние камеры?

— Отказ.

— Ну и корабль мне достался, мать его. Что ни возьми — отказ. Сканеры?

— Под нами лес. Восемьсот тридцать метров до поверхности.

— Это я вижу…

Замелькали на мониторе цифры альтиметра.

750 метров… 600… 490… 310… 200…120… 80….40…20…10…

В закопченный иллюминатор ни черта было не разглядеть.

Отчего-то вспомнилось, как в детстве коптили стёклышки на костре и потом смотрели через них на солнечное затмение….

Пять метров до земли. Три…два…один…

Есть касание!

Оп-па, а это что? Погружаемся?

— КИР! Ты куда нас посадил⁈

— Болото. Ничего страшного. Глубина три метра двадцать четыре сантиметра. Есть. Встали на дно. Люк верхнего шлюза на поверхности.

— И на том спасибо. Большое болото? Сколько до берега?

— До ближайшего островка пять метров. До юго-восточного берега ближе всего — тридцать четыре метра. Потом начинается лес. Смешанный.

— Где мы вообще?

— Местность известна как Житомирское Полесье.

— Житомирское Полесье… Украина?

— Да.

— Плохо знаю. А точнее, совсем не знаю. Хотя примерно понимаю, где это. Характеристика?

— 'Наиболее важными отличительными особенностями Житомирского Полесья, входящего в Украинское Полесье является более высокое гипсометрическое положение, значительная роль кристаллических пород в строении современного рельефа, широкое развитие узких и относительно глубоко врезанных речных долин, наличие больших лёссовых островов и значительно меньшая заболоченность территории… — принялся зачитывать КИР.

— Стоп, стоп. Значительно меньшая заболоченность территории, говоришь? Но мы же в болоте!

— Меньшая — не значит полное отсутствие. Нашли.

— Шутишь, молодец. Местное время?

— Двенадцать часов. Примерно.

— Что значит — примерно?

— Пока не могу более точно определить.

— Температура за бортом какая? Время года?

— Двадцать шесть градусов по Цельсию. Лето.

— Сеть?

— Отсутствует.

— Как это может быть? Я понимаю, где-нибудь в сибирской тайге или в Каракумах, как раз недавно об этом думал. Но здесь?

— Не знаю. Создаётся впечатление, что Сеть просто исчезла. Я не могу засечь ни одного спутника на орбите. То ли их нет, то ли они все разом перестали функционировать.

— Чёрт знает что… Вышки-ретрансляторы?

— То же самое.

— Вышек нет, спутников нет, Сети нет. Хорошо живём. Радиосвязь?

— По-прежнему отсутствует.

— А приём? Обшарь все диапазоны. Тщательно.

— Есть.

В динамиках послышался характерный шум, треск и подвывания.

Он отстегнулся, встал, сделал несколько разминочных движений.

Кажется, всё в порядке. Тело слушалось. Хорошо бы вылезти осмотреться, но это позже. Сначала — связь. Любая.

— Vorwärts! Ihre Aufgabe ist es, das Dorf vor Sonnenuntergang zu nehmen! — ворвался в кабину лающий командный голос на немецком.

«Вперёд! Ваша задача взять деревню до заката солнца!» — машинально перевёл.

— Die erste gepanzerte Kolonne kommt in die Richtung… — голос прервался.

Снова треск и шум.

Что за чертовщина? Какая ещё первая бронетанковая колонна? Последние танки поставлены в музеи тридцать лет назад. И вообще. «Die erste Kolonne marschiert» [2]. Лев Толстой. Кино и немцы. Это уже не Толстой…

Виу-уу…. ш-шшш… кх-хххх…

— … течение ночи на тринадцатое августа на фронтах ничего существенного не произошло, — сквозь треск помех донёсся смутно-знакомый мужественный и звучный голос. — Наша авиация во взаимодействии с наземными войсками наносила удары по мотомехчастям, пехоте противника и по его аэродромам…

К-ххх…

— … немецкие самолёты тремя группами пытались прорваться к Ленинграду….

Хх-кр-рр…

— … зенитной артиллерии. Сбито три самолёта противника.

Кх-хххх…тр-ш-шш… виу-уу…

— Да что ж такое, КИР! Не можешь волну поймать?

— Короткие волны. Уходит всё время. И помехи. Не понимаю, в чём дело. Вообще никогда с таким раньше не сталкивался. Сейчас…

Пока КИР ловил волну, он напряжённо думал.

Вспомнил голос!

Юрий Левитан. Знаменитый советский диктор. Голос войны, Победы, первого полёта человека в космос и многого, многого другого. Как и все советские люди, он слушал самые знаменитые записи Юрий Левитана ещё в школе. Да и потом, когда изучал историю Великой Отечественной войны, приходилось. Такой голос ни с кем не спутаешь. Полтора века, считай, прошло, а Юрий Левитан остался единственным и неповторимым.

Так это что же получается? Кто-то запустил в эфир древнюю запись сводки Совинформбюро за тринадцатое августа… Какого года, интересно?

— … В Потиевском районе, Житомирской области, части Красной Армии во время отхода уничтожили мост через реку Тростяницу, — снова ворвался в рубку голос Левитана. — Фашистские войска потратили немало времени и труда на постройку нового моста. Узнав об этом, партизанский отряд, оперировавший в районе села Миньковка, смело напал на охрану моста и уничтожил…

Треск помех.

Житомирская область, значит. Там, где мы сейчас находимся, по словам КИРа.

Получается, запись конца июля-начала августа сорок первого года. Тысяча девятьсот. Точнее не вспомню, потому что не знаю. Потом нужно уточнить у КИРа. Но кому это нужно, пускать запись в радиоэфир? Более глупую шутку трудно себе представить.

Ага, сказал он себе. А голос на немецком, приказывающий взять деревню до заката солнца — тоже шутка?

— … одном из сёл партизаны расстреляли кулака Лесовского, оставленного фашистами в качестве сельского старосты, и собрали ряд ценных сведений о расположении…. — чистым и ясным голосом сообщил Левитан.

К-ххх-р…

— Ты издеваешься? — спросил он.

— Делаю, что могу, — ответил КИР бесстрастно. — Так же ставлю в известность, что мы медленно погружаемся в ил.

— Этого ещё не хватало. Расчётное время полного погружения?

— Тридцать две минуты. После этого корабль уйдёт под воду.

— На какую глубину?

— Ещё на три метра. Потом твёрдое дно.

Первоначально мы опустились на три метра двадцать четыре сантиметра, быстро прикинул в уме.

Теперь ещё на три метра ила. Итого: шесть метров двадцать четыре сантиметра. Высота корабля в миделе — четыре шестьдесят. Получается метр шестьдесят четыре от поверхности воды до верхнего люка. Ерунда. И снаружи ничего не заметно. Болото же, вода мутная… Стоп, опять не об этом думаю. У тебя тридцать две минуты. Даже меньше.

— КИР, запускай диагностику всех систем корабля, — скомандовал он.

— Уже.

— Докладывай.

— Внутренние повреждения сверхпроводящих контуров электромагнитов, смещение точки воспламенения плазмы, выход из строя двенадцати лазеров из четырнадцати, отказ генераторов гравитационного и силового поля. Отказ двух из четырёх вспомогательных двигателей. Запас топлива — сорок процентов. Системы управления — норма. Корпус — норма. Нуль-привод — норма. Аккумуляторы — норма, заряд — восемьдесят четыре процента. Корабль способен пополнять заряд аккумуляторов за счёт солнечной энергии и температуры окружающей среды. В данном случае — воды. Ремонтные наноботы способны устранить неполадки. По предварительным подсчётам, с учётом времени, необходимого на пополнение заряда аккумуляторов и последующий расход энергии, полное восстановление корабля займёт от трёх до шести месяцев.

— Сколько⁈ — переспросил Максим.

— От трёх до шести месяцев, — повторил КИР. — Плюс минус неделя.

— Охренеть… — пробормотал Максим. — Ещё раз, сколько у нас времени до полного погружения?

— Теперь тридцать минут и двадцать восемь секунд.

— Запускай наноботов, мы уходим.

— Мы?

— Да, мы с тобой. Я не знаю, куда мы влипли. В широком смысле слова. Поэтому оставляй на корабле свою копию, пойдёшь со мной.

— Напоминаю, что на создание полной копии требуется тридцать восемь минут сорок одна секунда.

— Значит, оставляй не полную. Такую, чтобы смогла проконтролировать наноботов.

— Есть. Подготовить чип-имплант?

Максим на секунду задумался. Как и многие, он терпеть не мог чип-импланты и старался ими не пользоваться. Только в самом крайнем случае. Очень похоже, что этот случай настал.

— Да. Всё, работаем.

Не раздумывая больше ни секунды, он принялся собираться.

Быстро, но без суеты.

За те тридцать минут, что у него оставались, можно успеть многое. Да что там — всё можно успеть. Голому собраться — только подпоясаться, как говаривала его прабабушка Дарья Никитична, от которой он и нахватался ещё в детстве русских пословиц и поговорок.

Прототип нуль-звездолёта «Пионер Валя Котик» не был рассчитан на долгий полёт.

Неделя на разгон от Луны за орбиту Юпитера. Вход в нуль-пространство. Выход. Осмотрелся, зафиксировал результат и — домой. Снова неделю на разгон, прыжок и ещё неделя до Земли. Итого три недели. С двойным запасом — полтора месяца.

На корабле имелся почти годовой запас продуктов и воды, но всё не утащить. Да и зачем? Он же на Земле, в конце концов. Даже с учётом самых невероятных обстоятельств, за бортом имеется вода, воздух и какая-нибудь еда. Поэтому только самое необходимое, что неоднократно проходил на тренировках.

Универсальный термо и ударно-защитный комбинезон — на нём.

Лёгкие, удобные, термо-защитные и влагонепроницаемые ботинки космонавта — обул.

Защитные перчатки — надел.

НАЗ — носимый аварийный запас космонавта в ранце — надел.

На всё про всё — две минуты. Теперь засечь время и ждать, когда КИР продублирует себя.

Двадцать восемь минут в запасе.

Как раз успею спокойно вылезти и оглядеться.

Он поднялся в шлюз, дождался, когда откроется верхний люк, выбрался наружу.

Корабль сидел в болоте по самую макушку, — чёрная вода, покрытая зелёными разводами ряски, плескалась сантиметрах в сорока от среза люка.

Вот он, — поросший осокой и камышом, с двумя кривыми осинами, островок рядом.

А вон и обещанный берег в тридцати четырёх метрах. Вижу берёзы, ясени, дубы, ели. Всё верно, смешанный лес.

Он вдохнул полной грудью чистый, летний, сладкий воздух. Поднял голову к ясному голубому небу, в котором заблудилась парочка клочковатых пухлых облачков.

Теплынь…

Раздался нарастающий гул моторов. В небо, прямо над ним, ворвались из-за кромки леса четыре самолёта.

Винтовых, одномоторных.

У трёх — вытянутых, хищных очертаний, чёрные кресты с белой окантовкой на бортах, крыльях и хвосте.

У одного, тупоносого, меньше размером, — алые звёзды.

Те, что с крестами — «мессершмитты» или Ме-109, услужливо подсказала память, немецкие истребители времён Второй мировой войны. А четвёртый — наш, советский.

И-16, он же «ишачок». Советский истребитель начала войны.

Плохо дело, однако. Не выстоять ему одному портив трёх таких противников. На горизонталях — ещё ладно, покрутится. А вот на вертикалях…

И тут его прошиб холодный пот. Хорошо так пошиб, качественно.

Так это что же получается, он действительно влетел в тысяча девятьсот сорок первый год⁈

[1] 149 597 870 км — расстояние от Земли до Солнца.

[2] «Первая колонна марширует» (пер. с немецкого). Знаменитая фраза из романа Л. Толстог

о «Война и мир».

Глава вторая

Четыре самолёта сцепились в воздушной схватке не на жизнь, а на смерть. Сквозь завывание моторов прорвались звуки первых очередей.

Мимо. Мимо. Мимо.

Вот «мессер» заходит в хвост «ишачку». Кажется, это конец. Но советский пилот резко сбрасывает скорость, немец проскакивает над ним, и вот уже он сам не охотник, а жертва — четыре очереди из авиационных пулемётов ШКАС калибром 7,62 мм впиваются в корпус «худого» [1]

— Что ж ты делаешь, родной, — шепчет Максим, глядя в небо из-под руки. — Время, время, уходи!

Поздно.

Да, первый «мессер» отваливает в сторону со снижением. Видно, как пламя лижет мотор. Потом самолёт словно спотыкается в воздухе, клюёт носом, падает и пропадает за кромкой леса.

Через пару секунд до Максима доносится звук отдалённого взрыва.

Но два других зажимают «ишачок» в клещи — не вырваться. Всё правильно, у них было достаточно времени, пока наш ловил противника в прицел.

Пилот, однако, делает попытку, стараясь уйти «мёртвой петлёй».

Ещё не догадываясь, что там, в высшей точке петли его поджидает третий.

А может быть, и догадываясь….

Третий «мессер» не промахивается.

И-16 сваливается в штопор.

— Прыгай!

Куда там… В последний момент самолёт выходит из штопора, но это всё, что удаётся пилоту. Оставляя за собой шлейф чёрного дыма, «ишачок» летит в сторону Максима и валится в лес. Где-то неподалёку, он слышит треск ломаемых деревьев.

Взрыва, однако, нет.

Три «мессера» разворачиваются и уходят.

Звук их моторов постепенно стихает вдали.

Снова вокруг прекрасный летний день. Как не было ничего.

Пилот, подумал Максим. Пилот «ишачка». Взрыва не было, и с парашютом он тоже не выпрыгнул.

А вдруг ещё жив? Сколько у меня времени?

Он посмотрел на часы. Оказалось, прошло всего две минуты. Значит, осталось двадцать шесть. Успею.

Вытащенная из ранца НАЗ лодка, плюхнулась в воду, надулась, на глазах приобретая законченную форму. Максим нацепил на пояс нож, опустил ранец, чтобы не мешал, в открытый люк; ловко перебрался в лодку, запустил маленький, но мощный и почти бесшумный электромотор, направил лодку к берегу.

Немецкие пилоты могли тебя заметить, пока ты торчал посреди болота, словно телепень на юру, как прабабушка говаривала, мелькнула мысль.

Нет, вряд ли. Не до этого им было. Да и высоко, метрах на девятистах — тысяче бой шёл, к тому же — чуть в стороне. Не увидеть человека с такой высоты и ракурса. А если и увидеть, то не разглядеть как следует. Мало ли кто там. Не зенитное же орудие посреди болота.

Но место падения советского истребителя засекли наверняка. Для подтверждения победы и вообще для порядка. Немцы порядок любят. Сам такой.

Лодка зашуршала носом по осоке, остановилась.

Двадцать восемь секунд.

Максим выскочил на берег, подтянул лодку выше, прикинул направление.

Туда.

Побежал, на ходу уклоняясь от ветвей и перепрыгивая через валежник и стараясь поменьше шуметь. Это не трудно, когда умеешь. Максим умел. Сказывались годы тренировок. Сначала в ШВСЧ [2], потом в институте, потом на войне и, наконец, в отряде космонавтов.

Полторы минуты.

Вот он, самолёт.

И-16 рухнул в лес, сломав несколько осин и парочку берёз. Винт и капот покорёжены. Правое крыло задрано под неестественным углом (да, Максим знал, что у самолёта, если только он не биплан, одно крыло, но так было проще) и всё в рваных дырах от пуль и снарядов. Левое тоже пробито в нескольких местах. Передний фонарь расколот. Под кабиной, на корпусе, алой краской по трафарету набиты две пятиконечные звёздочки.

Ага, значит, не первый бой у парня, двоих уже завалил. Это был третий враг.

В открытой кабине — запрокинутое бледное лицо в кожаном шлеме и древних лётных очках. Глаза закрыты.

Максим вскочил на крыло, пощупал пульс на шее.

Есть, живой!

Ощупал руки-ноги.

Вот оно, пулевое ранение в ногу. Правая голень перебита выше сапога, штанина лётного хлопчатобумажного комбинезона залита кровью, и она продолжает сочиться.

Максим вытащил нож, перерезал ремни, освободил лётчика от парашюта. Под комбинезоном виднелась гимнастёрка с алым «кубарём» в голубой петлице. Младший лейтенант.

Он потянул на себя лётчика.

Правая ладонь ощутила мокрое и липкое.

Кровь.

Значит, ещё одно ранение. В спину.

На то, чтобы донести на руках потерявшего сознание младшего лейтенанта до лодки и доплыть до корабля ушло шесть минут.

Опустить в шлюз, достать и свернуть лодку (она сама всё сделала, только кнопку нажать), закрыть люк, уложить раненого на постель в жилом отсеке — четыре минуты.

До полного погружения корабля в болото оставалось четырнадцать минут.

Максим снял с головы лётчика шлем с очками, вгляделся в лицо.

Чёрные брови вразлёт.

Тонко очерченный нос, волевой, гладковыбритый подбородок.

Высокий лоб, на который падает чуб густых почти чёрных волос.

Максим бросил взгляд в зеркало. Оттуда на него глянуло смутно знакомое лицо. Чёрные брови вразлёт, тонко очерченный нос, волевой подбородок. Внимательные карие глаза.

Где-то он это лицо уже видел…

Где-где, в зеркале, ежедневно!

Похож? Похож, чёрт возьми.

Разве что губы у Максима чуть тоньше, не такие чувственные и по-юношески припухлые, как у этого незнакомого парня. Лоб, пожалуй, чуть выше. Но в остальном — похож.

Даже телосложение и рост примерно одинаковые. Если ещё и глаза окажутся того же цвета, то и вовсе братья. Близнецы — не близнецы, но рядом.

Ну надо же, сказал он себе. Пролететь миллиарды километров, попасть в прошлое и тут же встретить человека, почти неотличимого внешне от тебя самого? Что, так бывает, серьёзно?

Значит, бывает. Всякое бывает в жизни, тебе ли не знать. Помнишь, как однажды в Таганроге ты встретил свою одноклассницу Лильку Гришину? Которая оказалась вовсе не Лилькой, а просто похожей на неё один в один. Буквально, как две капли воды. И вообще, этот парень ранен, шевелись, потом будешь удивляться совпадению.

Сначала нога.

Разрезал комбинезон и синие галифе под ним, прижал рядом с раной капсулу с обезболивающим, дождался, когда лекарство всосётся под кожу.

Остановил кровь. Промыл рану. Наложил универсальный заживляющий пластырь.

Вот что значит война — хорошо учили первую помощь раненым оказывать, руки сами всё помнят.

А ведь хотели установить полноценный медотсек на корабле. Хотели. Передумали. Посчитали нерациональным. Как бы сейчас пригодился! Но чего нет — того нет.

Теперь медсканер.

Так, что тут у нас. Ага. Пуля перебила большую берцовую кость, разорвала икроножную мышцу.

Совместил место перелома, глядя на чёткую картинку, которую показывал медсканер и зная, что лётчику не больно, — обезболивающее уже сделало своё дело и будет действовать ещё долго. Наложил на голую ногу в месте перелома самофиксирующийся биоортез.

Есть, пополз, обнял ногу, зафиксировал.

Затем он стянул с незнакомца сапоги. Размотал и снял портянки. Расстегнул ремень с кобурой (пистолет, кажется ТТ, на месте), стянул с рук краги, разрезал и снял комбинезон, галифе и гимнастёрку с нижней рубахой. Перевернул лётчика на живот.

Вот она, рана. Бронебойная пуля, выпущенная из немецкого авиационного пулемёта (калибр 7,92 мм, услужливо подсказала память) прошила корпус истребителя (берёзовый шпон и ткань — не препятствие), бронеспинку кресла и вошла в тело на уровне сердца.

Собственно, бронеспинка и спасла, иначе лётчик был бы уже мёртв.

А так — дышит, и даже рана кровит не слишком сильно. Но всё же кровит.

Быстро промыл и обработал рану, наложил всё тот же пластырь, подумал о второй капсуле обезболивающего, но решил, что не стоит. Одной пока достаточно.

Снова медсканер.

Ну-ка, что там у нас… Ого. Однако.

Медсканер показал, что пуля застряла…в сердце. В правом предсердии. При этом раненый до сих пор дышал.

Невероятно? Ну, в какой-то мере. Помнится, читал он о похожих случаях. Люди, бывало, десятилетиями пули в сердце носили. Потом, правда, их всё-таки доставали операционным путём.

Почему он об этом подумал? Потому что сейчас ему эту пулю не достать. Никак. Он не хирург. Он даже не врач.

Да, что-то он умеет помимо оказания первой медицинской помощи.

Затянуть порез или неглубокую рану.

Уменьшить или даже вовсе убрать нестерпимую головную, зубную или любую другую боль. Помочь высвободить скрытыесилы организма, дать им возможность бороться с недугом или травмой самостоятельно.

Вот и всё.

Достать пулю, засевшую в сердце, — это не к нему. Даже, если бы были соответствующие инструменты. Гарантия только одна — пациент умрёт на месте.

Или посоветоваться?

— КИР, — позвал он.

— Самокопирование не закончено, — недовольно сообщил Корабельный искусственный разум.

— Прервись на минуту, нужен твой совет.

— Хотите спросить, можно ли достать пулю? — догадался КИР.

— Да.

— Попробовать можно.

— Без нужных инструментов?

— Использовать подручные. Технология подобной операции мне известна.

— И что, есть шанс?

— Примерно один на сто пятьдесят тысяч.

— Чёрт. Другими словами, шансов нет.

— Правду?

— Разумеется.

— Единственный относительно приемлемый вариант — ввести в вену наномедботов. Они дойдут до сердца, остановят внутреннее кровотечение и с большой вероятностью сумеют закапсулировать посторонний предмет. В данном случае — пулю. Даже повреждённую мышечную ткань восстановят. Если повезёт.

— Что значит, если повезёт?

— То и значит. Шансы — пятьдесят на пятьдесят. Пуля в любой момент может самопроизвольно сдвинуться и закончить своё чёрное дело.

— Это плохо.

— Да уж, хорошего мало. К тому же, если даже повезёт, — это временное решение. Потом всё равно нужно доставать пулю хирургическим путём.

— То есть, необходим квалифицированный хирург, — утвердительно сказал Макс. Больше для себя, чем для КИРа.

— Бригада хирургов. И хорошо оборудованная операционная.

— Понял, спасибо. Продолжай самокопирование.

— Слушаюсь и повинуюсь.

— Смешно. И ещё. Можешь обращаться ко мне на «ты». Чувствую, нам теперь долго общаться.

— Хорошо, Максим.

Не раздумывая больше ни минуты, он прижал к сгибу локтя раненого капсулу со специализированными наномедботами. Запрограммированный на восстановление повреждённых тканей, рой невидимых медботов быстро распространился вместе с кровью по всему телу и приступил к работе.

Заодно и регенерацию сломанной кости ускорят, подумал Максим. Посмотрел на лицо парня. Ему кажется или оно действительно чуть порозовело?

Сон. Парню нужен глубокий сон. Не обморок, вызванный болевым шоком и потерей крови, а настоящий сон. Потому что сон — это здоровье. Любой врач скажет. И не только врач.

Снотворное? Не стоит. Да, безвредно. Как и практически все современные лекарственные препараты. Но всё равно не стоит, — лишняя нагрузка на печень ему сейчас ни к чему. Попробую сам.

Он взял младшего лейтенанта за руку, закрыл глаза и сосредоточился, стараясь попасть в чужой ритм дыхания и биенияраненного сердца.

Раз… два… три-четыре. Раз… два… три-четыре. Тук-тукткук-тук… туктуктук… тук-тук….

Есть, получилось.

Теперь послать волну тепла и покоя. Тепла и покоя. Всё хорошо. Спи. Ты устал, надо поспать. Здесь безопасно и тебе помогут, вылечат. Всё хорошо. Спи… спи… спи…

Максим тряхнул головой, открыл глаза. Надо же, чуть сам не уснул. Не время спать, дружище, дел ещё полно. Что там у нас за бортом?

КИР ошибся.

Корабль погрузился, но не на два метра, а только на восемьдесят сантиметров — так, что между люком и воздухом оставалось чуть больше сорока сантиметров воды.

Весьма удобно. Гораздо лучше, чем расчётные первоначальные метр шестьдесят. И с берега всё равно не разглядеть — чай не Байкал. А воду из шлюза насосы откачают, отфильтруют и пустят в дело. Ибо вода — это энергия.

Выбираться из корабля всё равно придётся, но не прямо сейчас. У него раненый гость, и что с ним дальше делать пока не очень понятно. Точнее — совсем не понятно.

— Закончил самокопирование, — сообщил КИР.

— Отлично. Копию пока не активируй. Запусти микродрон-разведчик. Нам нужно знать, что делается снаружи.

— Уже.

— А чего молчишь? Давай картинку на обзорный экран. И следи за раненым.

— Конечно.

Максим прошёл в рубку, уселся в кресло.

Засветился обзорный экран, показывая местность вокруг затонувшего корабля.

Уже знакомое болото и лес по берегу. Где-то там, в глубине, лежит сбитый советский истребитель, но отсюда не видно.

Хорошо бы оглядеться получше. Хотя бы примерно размеры леса определить, где тут ближайшие дороги, какие населённые пункты и вообще.

— КИР! — позвал он. — Ты в курсе, что мы попали в одна тысяча девятьсот сорок первый год?

— Вы… прости, ты в этом уверен?

Максим встал, прошёл в жилой отсек, взял гимнастёрку незнакомца, ощупал нагрудные карманы.

Ага, что-то есть.

Расстегнул зелёную металлическую пуговицу с пятиконечной звездой и знаком серпа и молота посередине, достал плотную тонкую книжицу красноватого цвета, уже слегка потёртую по краям.

Сверху черными буквами надпись: НКО СССР. Между НКО и СССР — пятиконечная звезда всё с тем же серпом и молотом.

Ниже крупными чёрными буквами: УДОСТОВЕРЕНИЕ ЛИЧНОСТИ.

Раскрыл.

Слева чёрно-белая фотография незнакомца. Цвет глаз не разобрать, но в остальном — как будто его, Максима, снимали в форме лётчика РККА. Очень похож. Даже слегка не по себе.

Так. Предъявитель сего: Свят Николай Иванович. Состоит на действительной военной службе. 254-й истребительный полк в составе 36-й ИАД ПВО [3]

Что тут ещё слева возле фото? Ага, должность, звание и подпись командира (начальника) части. Командир полка: майор Петров Пётр Михайлович. Синяя печать с наименованием части по окружности и гербом первого Советского Союза.

Дальше — графы о наградах. Отметок пока нет. А вот и год: 1941.

Конечно, всё можно подделать. Раз плюнуть. Вообще не проблема. Но только не в совокупности имеющихся обстоятельств.

— Да, уверен, — сказал он. — Не знаю, каким образом, но нас с тобой, друг КИР, занесло в август сорок первого года. В самое, можно сказать, пекло. Будут какие-то соображения по этому поводу?

— Уточни вопрос.

— Что нам делать?

— Мало информации. Давай сначала посмотрим, что дрон передаст.

На обзорном экране картинка изменилась.

Микродрон-разведчик поднялся над лесом на высоту двести пятьдесят метров и теперь передавал изображение на корабль. Размером и видом дрон напоминал какого-нибудь жука, так что беспокоиться о специальной маскировке не стоило.

Лес. Лес. Лес. Сплошным зелёным ковром. Дорог не видать.

— Ну-ка, подними ещё на сто метров.

— Слушаюсь.

Лес ушёл вниз. На юге блеснул речной изгиб. Дрон направился к нему.

Неширокая речка с пологими берегами. С левого берега лес подступает к воде вплотную. На правом берегу — группа выветренных гранитных скал и валунов, торчащих среди травы. Самая высокая, похожая на источенный тысячелетиями гигантский клык, — метра три с половиной.

Дальше — поле. За полем, на юге, виднеются чёрные крыши изб. Там живут люди — из двух труб поднимается дымок.

На юго-западе, чуть ближе к реке, — двухэтажный дом грязно-жёлтого цвета. Центральный вход, обрамлённый колоннами. Два крыла. Черепичная крыша. Похоже на ещё дореволюционный помещичий особняк. Вокруг какие-то деревянные строения — то ли бараки, то ли сараи. Высокие старые ели. Две крупные рощи. Ручей с тремя прудами, вытянутыми друг за другом.

А вот и дорога, мощёная камнем. И по ней что-то едет…

— КИР, видишь движение?

— Вижу.

— Пусть дрон подлетит ближе и даст увеличение.

— Есть.

На экране промелькнуло поле, какие-то сараи, еловая аллея, ручей. Вот оно. Покрытый камуфляжными разводами немецкий бронетранспортёр с отделением солдат в открытом кузове и мотоцикл с коляской впереди. На мотоцикле двое: один за рулём, второй в коляске. Все в узнаваемой немецкой летней полевой форме времён Второй мировой войны и с оружием. У водителя за спиной винтовка, у того, что в коляске, на груди хорошо знакомый MP 40. Пистолет-пулемёт.

— Можешь опознать? — спросил Максим.

— Судя по всему, пехотное отделение вермахта, — сообщил КИР. — Бронетранспортёр Sd.Kfz. 251 он же «Ганомаг». Полугусеничный. Запас хода — до трёхсот километров. Скорость по шоссе — до пятидесяти километров в час. Вооружение…

— Стоп, не надо подробностей. Пока. В мотоцикле кто, командир?

— Видимо, да. Унтер-офицер.

Мотоциклист свернул с основной дороги на прилегающую грунтовку. Бронетраспортёр — за ним.

Немцы явно направлялись к помещичьей усадьбе, и что-то подсказывало Максиму, что они там не остановятся.

Сбитый и упавший в лес советский истребитель вместе с лётчиком — вот, что им нужно. Скорее всего. Но, может быть, и нет. Посмотрим.

— Ты уже определился с точным местом, где мы находимся? — спросил он.

— Да, — ответил КИР. — Это Украина, Житомирская область, Коростенский район. Речка — Жерев. Вон те избы — это село Лугинки. Немцы, полагаю, едут, из более крупного села, оно в трёх километрах от Лугинок. Называется Лугины. Если сейчас, действительно, тринадцатое августа тысяча девятьсот сорок первого года, а по всем данным очень похоже, что так и есть, то этот район уже занят немцами. Что мы и наблюдаем. Коростень сдали седьмого августа сорок первого года. Тысяча девятьсот.

КИР умолк. Молчал и Максим, обдумывая услышанное. На экране было видно, как по дороге, приближаясь к помещичьей усадьбе, пылят немецкий мотоцикл и бронетранспортёр.

— Всё правильно, — раздался слабый, но хорошо различимый голос из жилого отсека. — Сегодня тринадцатое августа сорок первого года. Одного не могу понять. Где я, и с кем ты разговариваешь, друг?

[1] Ещё одно прозвище Me-109

[2] Школа воспитания советского человека

[3] Истребительная авиационная дивизия

Глава третья

Максим поднялся с кресла, шагнул к открытой двери, ведущей в жилой отсек.

Экспериментальный космолёт «Пионер Валя Котик» был маленьким кораблём, рассчитанным, максимум, на двоих. Поэтому всё здесь было маленькое и располагалось близко, впритык, друг за другом — два шага из рубки, и ты уже в жилом отсеке. Ещё три — и вот он, реакторный. Делать там сейчас нечего, но факт остаётся фактом.

Следующий корабль, после полёта Максима, собирались строить гораздо больших размеров. Настоящий звездолёт. С грузовым трюмом, каютами для экипажа и членов экспедиции и много чем ещё.

Интересно, подумал он, построят теперь или нет? Я же пропал вместе с кораблём. Пока разберутся, что произошло… Да и разберутся ли?

Максим шагнул в жилой отсек, присел на кровать.

— Как вы себя чувствуете?

— Хреновато, если честно. Болит. Вот здесь, — он приложил руку к груди напротив сердца. И нога, правая… Что со мной, доктор? Я в госпитале? Странный какой госпиталь, — он заворочал глазами, осматриваясь, попытался приподняться на локтях.

— Тихо, тихо, — остановил его Максим. — Лежите, вам нельзя вставать ни в коем случае. И говорить тоже, желательно, поменьше. А лучше вообще не говорить.

— Голову-то можно приподнять? Хоть немного. И хорошо бы водички мне. Пить хочется.

— Сейчас.

Максим подложил раненому ещё одну подушку под голову. Напоил чистой холодной водой.

— Спасибо, — поблагодарил лётчик. — Какой интересный стакан, никогда такого не видел. Стекло?

— Биопластик.

— Не понял, — нахмурил брови раненый. — Что это?

— Материал такой. Вас Николай зовут? Николай Иванович Свят? Младший лейтенант?

— Да, — брови нахмурились ещё больше.

— Я — Максим, — протянул руку Максим. — Максим Седых. Можно просто Макс. Советский космонавт. Будем знакомы.

— Будем… — неуверенно сказал Николай, пожимая руку Максима. — Что значит космонавт?

— Человек, который летает в космос, если коротко. Слушай, Коля, давай на «ты»? Тебе сколько лет?

— Двадцать один. Я двадцатого года.

— Ну вот, а мне двадцать четыре. Считай, ровесники.

— На «ты» так на «ты», — сказал лётчик. — Но я всё равно ничего не понимаю. Разве мы уже летаем в космос? Никогда об этом не слышал. Или это какой-то сверхсекретный проект?

— Сам не очень понимаю, — вздохнул Максим. — Видишь ли, Коля. Я сейчас должен быть в миллиардах километрах от Земли вот в этом самом космическом корабле, который ты наблюдаешь вокруг себя. И на календаре должно быть тринадцатое августа. Только не тысяча девятьсот сорок первого года, а две тысячи девяносто пятого. На сто пятьдесят четыре года вперёд.

— Разыгрываешь?

— Честное комсомольское. Могу перекреститься, если хочешь.

— Комсомольцы в бога не верят.

— У нас, в будущем, верят. Кто хочет. Свобода вероисповедания, брат. Великая вещь. Позволяет никому не ссориться и спокойно всем вместе строить коммунизм.

— Угу. Сколько лет вперёд, говоришь?

— Сто пятьдесят четыре. Я из две тысячи девяносто пятого года.

Лётчик протянул руку и пощупал ткань универсального комбинезона на Максиме.

— Странный материал. Никогда такого не видел. И что, у вас в две тысячи девяносто пятом до сих пор коммунизм строят?

— Строят, Коля, строят. Создают. Светлое будущее или, как вы его называете, «коммунизм» — не цель, а процесс. Прекрасный идеал, к которому можно и нужно стремиться. Но быстро его достичь не получится. Если вообще получится.

— Как это?

— Как в известной поговорке про идеал.

— Не знаю такой.

— Идеал потому и прекрасен, что недостижим, — сказал Максим.

— Гипербола игрек равен единице, делённой на икс, — продемонстрировал знание математики Николай. — Стремится к осям координат, но никогда их не достигает.

— Похоже, — кивнул Максим.

— Ты сказал: космический корабль.

— Да.

— Я помню про замедление времени при субсветовых скоростях, читал про теорию относительности. Ты должен был попасть в будущее, а не прошлое.

— Коля, я не врач, но тебе точно лучше помолчать. Ранение очень серьёзное.

— Какое? Куда меня ранили?

Максим молчал.

— Давай, кореш, колись. Я бывший беспризорник, правды не боюсь. Наоборот, только она мне и нужна. Какой бы ни была горькой.

— Уверен?

— Что ты тянешь кота хвост, как баба? Уверен, не уверен… Уверен.

— В сердце тебя ранили, Коля. Если честно, не понимаю, как ты вообще жив до сих пор. Пуля застряла в правом предсердии.

Теперь замолчал Николай, обдумывая слова Максима.

— Ясно-понятно, — произнёс, наконец. — То-то я чую, что жить мне недолго осталось. Смерть в изголовье стоит, — он поднял глаза и сказал, обращаясь к кому-то невидимому:

— Погоди, сестричка, немного. Дай хоть узнаю как там, в будущем.

— Эй! — воскликнул Максим. — А ну отставить пораженческие разговорчики. Приказываю, как старший по званию.

— О как, — улыбнулся лётчик. — Так ты что, военный?

— Был. В запасе сейчас. Звание — старший лейтенант.

— Неужто летун?

— Пехота, — покачал головой Максим. — Разведка.

— Тоже нехреново. Так у вас там, в будущем, что, воюют?

— А ты как думал? До полной победы коммунизма ещё далеко, а капиталисты с империалистами как были жадными неуёмными сволочами по своей природе, так ими и остались. Приходится ставить их на место, когда совсем берега теряют. В том числе с помощью военной силы.

— Ясно-понятно, — повторил Николай, и Максим подумал, что это, вероятно, его любимая присказка. — Но всё равно, товарищ старший лейтенант, приказывать ты мне не можешь. Расскажи лучше, как ты всё-таки умудрился попасть в прошлое.

Максим рассказал. Про нуль-пространство, в котором можно передвигаться со скоростью, намного превышающей световую. Про нуль-привод, который позволяет в это пространство «нырнуть». Про три удачных запуска: два «Вишенки-1» и один «Вишенки-2» с собаками Елкой и Гайкой. Старался говорить коротко и просто, не вдаваясь в технические подробности.

— Мой полёт был четвёртым, — закончил он. — Должен был за орбитой Юпитера прыгнуть на двадцать астрономических единиц за границы Солнечной системы, развернуться, разогнаться и прыгнуть назад. Результат — сам видишь. Аварийная посадка в болото. Хорошо хоть два вспомогательных двигателя работали, сумел сесть. А то бы сгорел, к чёртовой матери, в атмосфере.

— А с кем ты разговаривал?

— Это КИР — Корабельный искусственный разум. Незаменимый помощник во всех делах, без него вообще никакого полёта бы не случилось.

— Искусственный разум… Робот, что ли?

— Ты знаешь это слово? — удивился Максим.

— Я вообще-то читать люблю, — сказал Николай. — Пьесу Карела Чапека «ВУР» [1] читал, там у него про роботов, интересно.

— Ясно-понятно, — сказал Максим, улыбнулся и подмигнул. — В какой-то мере — да, робот. Только без тела.

— Как это может быть?

— КИР, — позвал Максим. — Поговори с нашим гостем.

— Ему вредно разговаривать, — подал голос КИР. — Но вижу, что он всё равно будет говорить, характер такой.Здравия желаю, товарищ младший лейтенант. Я — КИР. Корабельный искусственный разум. Живу в компьютере корабля. Компьютер — это такая счётно-вычислительная машина, в которой хранится и обрабатывается информация.

— Ух ты, — восхищённо сказал лётчик. — А какая информация?

— Любая.

— Так-таки и любая? — недоверчиво прищурился младший лейтенант.

— Задай мне любой вопрос, — сказал КИР.

— Хм. Ладно. Столица Франции?

Максим не выдержал, засмеялся.

— Ты меня обижаешь, — сказал КИР. — Париж. Посложнее ничего не можешь придумать?

— Посложнее? Ладно. Тактико-технические характеристики немецкого истребителя «Ме-109».

— Хорошо. Вот некоторые тактико-технические характеристики немецкого истребителя «Ме-109». Он же «мессер», он же «худой»

Экипаж: один человек.

Вооружение: в плоскостях две 20-мм пушки MG FF с боезапасом по 60 выстрелов на ствол, в фюзеляже два 7,9-мм пулемёта MG 17 с боезапасом на 1000 выстрелов на ствол (или с 600 выстрелами при условии установки MG FF/M).

Дальность полёта: 700 км.

Вес: собственный — 1900 кг, полётный — 2665 кг.

Силовая установка: один 876-кВт (1175 л. с.) 12-цилиндровый V-образный поршневой двигатель Даймлер-Бенц DB 601.

Габариты: размах крыльев — 9,86 м, длина — 8,74 м, высота — 3,4 м, площадь плоскостей — 16,16 м².

Лётные характеристики: скорость — 560 км/ч на высоте 4438 м, практический потолок — 10 500 м.

Николай слушал КИРа, приоткрыв рот.

— Охренеть, — сказал он, когда тот умолк. — Просто охренеть.

— Могу дать информацию по любому самолёту любого времени и любой страны, начиная с первого самолёта братьев Райт и заканчивая самолётами две тысячи девяносто пятого года, — сообщил КИР.

— И не только по самолётам, — добавил Максим. — Ты представить себе не можешь, каким количеством информации оперирует КИР. Ленинская библиотека в Москве отдыхает. Вместе с другими крупнейшими библиотеками мира.

— Как это — отдыхает? — не понял Николай.

— В смысле, в них информации меньше, чем у КИРа. У всех вместе взятых.

— Даже так? — хитро прищурился Николай. — Ну-ка, КИР, скажи, какое боевое задание получил 234-й истребительный полк ПВО тринадцатого августа 1941 года?

— Нет такой информации, — ответил КИР.

— Попался, — улыбнулся Николай.

— Твоё задание? — спросил Максим.

— Ну да… Ты думаешь, как я здесь оказался? Нас придали бомбёрам. СБ-2 машины. Те должны были по житомирской железнодорожной станции ударить. А там зенитки и «мессеры». Моего ведомого сбили, я стал уводить «худых» от бомбёров, они были главнее. Крутился, как мог, и сам не заметил, что за линий фронта уже. Не так чтоб далеко, но всё-таки… Дальше ты видел, наверное. Пришлось драться. Одного завалил, а потом… — он побледнел, его лицо исказилось.

— Погоди, Коля, -сказал Максим. — Давай так сделаем. Ты пока полежишь спокойно и помолчишь, а мы с КИРом покажем тебе кино. Любишь кино?

— Кто ж не любит! Мой любимый фильм — «Чапаев»! Пять раз на него ходил. «Весёлые ребята» тоже ничего, «Трактористы». Как там Крючков пляшет, а? Вот как надо, милая моя, — процитировал он, смеясь. — А ты растерялся!

— Потом можем и «Чапаева» показать и «Трактористов», и всё, что захочешь. Но пока… КИР, что у нас есть такое, общеобразовательное, по новейшей истории? СССР, России и вообще мира. Начиная с сорок первого года и до нашего две тысячи девяносто пятого. Конспективно. На полчаса — сорок минут.

— Готового ничего, но конспективно я могу смонтировать такой фильм за минуту.

— Давай. И выведи нам немцев пока сюда на экран. Где они там?

Засветился экран на пустой стене жилого отсека.

Камера дрона показала с высоты лес, речку, к которой через ровное поле по колее двигался мотоцикл и бронетранспортёр.

— Немцы, — сказал лётчик с непередаваемой интонацией.

— Они, — подтвердил Максим. — Наш дрон-разведчик за ними следит с высоты.

— Дрон-разведчик?

— Вот такой маленький летающий робот, — показал пальцами Максим.

— Охренеть, — повторил Николай. — Слушай, повыше как-то можно лечь? Неудобно.

— КИР, сделай повыше кровать, — скомандовал Максим. — Чтобы полулёжа можно было смотреть.

Кровать сдвинулась, меняя конфигурацию. Половина приподнялась, половина осталась на месте.

— Ух ты, — сказал лётчик. — С каждой минутой всё больше верю, что вы и впрямь из будущего.

— То ли ещё будет, — сказал Максим. — Ты, главное, держись. Есть хочешь, кстати?

— Нет, спасибо, пока не хочу.

— В туалет? Не стесняйся.

— Тоже пока не хочу. Давай за немцами последим.

Немцы, действительно, выдвинулись на поиски сбитого советского истребителя.

Ниже гранитных скал оказался брод, к которому вела едва заметная колея. Сразу за рекой она брала вправо, шла по берегу и потом, примерно через километр, сворачивала в лес, превращаясь в заросшую лесную дорогу.

Однако немцы туда не поехали. Перебрались на другой берег, остановились. Унтер-офицер сверился с картой, отдал неслышный приказ, махнул рукой, показывая направление.

Отделение рассредоточилось, солдаты взяли винтовки наизготовку и скрылись в лесу. За ними последовал унтер-офицер.

На берегу остались только двое водителей — бронетранспортёра и мотоцикла.

Теперь немцев было не видно, их хорошо скрывала листва деревьев.

— Меня ищут, суки, — сказал лётчик. — И к бабке не ходи.

— Самолёт найдут быстро, — сказал Максим. — А вот нас — вряд ли. Мы уже под водой.

— То есть?

Максим объяснил, что корабль успел погрузиться в воду полностью:

— Вода чёрная, болотная, мутная. Плюс ряска. Сейчас август, вода зацвела уже. Ничего в ней не разглядеть.

— Хорошо, коли так, — сказал Николай. — А если всё-таки найдут, что делать будем? Оружие какое-нибудь есть у тебя, товарищ старший лейтенант?

— Нет оружия, — сказал Максим. — У меня же исследовательский корабль, зачем оно?

— Оружие — такая вещь, которая всегда может пригодиться, — поучительно заметил лётчик. — Сам видишь.

— Да, — согласился Максим.

Он представил, что будет, если немцы и впрямь обнаружат «Пионер Валя Котик» и похолодел. Уже второй раз за сегодняшний день. Технологии конца двадцать первого века, попавшие в руки немецких фашистов из тысяча девятьсот сорок первого года могли натворить неописуемых бед.

Конечно, в них ещё предстояло разобраться, но уж кого-кого, а проницательных учёных и инженеров у немцев хватало. Разберутся, в конце концов. Не сразу, но разберутся. И тогда… Нет, допустить этого нельзя ни в коем случае.

— КИР, — позвал он.

— Здесь.

— Скажи мне, пожалуйста, друг мой. В самом крайнем случае, если потребуется, мы можем уничтожить корабль?

— Смотря что ты имеешь в виду под словом «уничтожить». Полностью уничтожить, без следа, нет, не можем. Но можем превратить его в бессмысленный кусок металла.

— Конкретнее.

— Можно запрограммировать критический перегрев реактора таким образом, что он самоуничтожится и уничтожит весь корабль. Биопластик просто испарится, углерит распадётся на составляющие, металлы сплавятся. Десять тысяч градусов по Цельсию достаточно, чтобы расплавить печь в аду, не то что корабль

— Радиация? Хотя какая радиация у кваркового реактора, что это я… Болото, лес вокруг?

— Болото, разумеется, закипит и испарится. Лес может загореться. А может и не загореться. Как карта ляжет.

— Ясно-понятно, — Максим и сам не заметил, как подхватил выражение Николая. — Это можно сделать в любую минуту?

— Да. Управление реактором нарушено, ремонтные наноботы восстанавливают, но критический перегрев можно устроить и без этого. Достаточно запустить напрямую и бежать.

— Хм. А можно сделать так, что критический перегрев реактора запустится при попытке проникновения на корабль кого-то чужого?

— Нет ничего проще. К слову, фильм готов.

— Отлично. Но пока за немцами проследим. Опусти дрон ниже, пусть найдёт их.

— Слушаюсь.

Кроны деревьев прыгнули навстречу. Дрон запетлял на высоте метров сорока над землёй, выискивая отделение солдат.

Наконец, обнаружил.

Вероятно, немецкие пилоты весьма точно засекли и передали координаты упавшего И-16, потому что нашли его довольно быстро.

Нашли, обследовали и, убедившись, что лётчика в кабине нет, оставили двоих снимать вооружение — пулемёты, а остальные принялись обыскивать лес вокруг и, в конце концов, вышли к болоту.

Теперь дрон-разведчик держался гораздо ниже. Сначала он успешно притворялся жуком, а затем и вовсе уселся на ветку ближайшего дерева и замер, наблюдая и слушая.

Один из немецких солдат явно был охотником, потому что разбирался в следах. Собственно это он привёл отделение к берегу болота по тем следам, что оставил Максим, когда тащил на себе Николая.

— Вот здесь он зашёл в воду, господин фельдфебель, — переводил Максим немецкую речь.

— Это же болото. Зачем он полез в болото?

— Не могу знать. Возможно, хотел таким образом сбить со следа собак-ищеек.

— У нас нет собак-ищеек.

— Но он-то этого не знал.

— Он же ранен, ты сам говорил.

— Так точно, ранен. Кровь в кабине и следы крови на траве. Думаю, он не мог далеко уйти.

— Что ты предлагаешь?

— Нужно поискать на другой стороне болота. Если там есть следы, то пойти по ним и догнать русского. Он теряет силы от потери крови, как раненый кабан, это будет недолго.

— А если следов не будет?

— Значит, он утонул. Болото — коварная вещь. Его могло затянуть, когда он перебирался на другую сторону.

— Внимание, отделение, — скомандовал мордатый фельдфебель. — Обходим болото с двух сторон, ищем следы русского лётчика. Лично от меня пачка сигарет и полбутылки шнапса тому, кто первый найдёт, — он свистнул в свисток.- Вперёд! Точка встречи вон там, у сухого дерева.

Немцы снова разделились, солдаты принялись обходить болото по берегу.

— Умные, гады, — прокомментировал Николай. — А ты, смотрю, немецкий хорошо знаешь. Специально учил?

— У меня мама немка, — сказал Максим. — Так что язык с детства знаю, как родной.

— Из поволжских немцев?

— Нет, из самой Германии. Из Дрездена, это столица Саксонии.

— Ясно-понятно, — промолвил Николай нейтральным тоном.

— Коля, у нас границы открыты, и каждый сам волен выбирать место и образ жительства. Отец познакомился с мамой, когда был в Германии в командировке. Они полюбили друг друга. Мама переехала за отцом в Советский Союз, приняла наше гражданство. Потом я родился. Нормально всё, не переживай.

— Я не переживаю, — сказал Николай. — Ты мне только скажи, мы выиграем эту войну?

Максим улыбнулся.

— Конечно, выиграем, Коля. Победа будет за нами.

— А когда? — жадно спросил лётчик.

— Немцы подпишут капитуляцию девятого мая тысяча девятьсот сорок пятого года. После того, как падёт Берлин.

— Ох… Так долго?

— Да, Коля, так долго, — сказал Максим. — И цена Победы будет немалой. Уж можешь мне поверить.

[1] Известная пьеса К. Чапека «R. U. R.» была переведена на русский язык и вышла в 1924-м году отдельным изданием в Госиздате под названием «ВУР». Верстандовы униве

рсальные работари'.

Глава четвертая

Фильм младший лейтенант Николай Свят смотрел с широко открытыми глазами (немцы к этому времени ушли, забрав авиационные пулемёты и посчитав, что русский лётчик утонул в болоте).

Максим, сидя рядом с ним, тоже смотрел это кино.

Многие документальные кадры он видел неоднократно, но некоторые — впервые. События, о которых рассказывал фильм, были Максиму хорошо известны, но КИР сумел смонтировать хороший фильм, увлекательный, и Максим даже подумал, что по возвращении неплохо запустить его в Сеть, пусть другие увидят.

По возвращении, да… Эк легко он сейчас подумал о возвращении. А как это сделать? То-то и оно. Он не учёный, не физик, не математик, не космолог. Он — советский лётчик-космонавт. Первый человек, попытавшийся прыгнуть через нуль-пространство и в результате оказавшийся в прошлом. Сто пятьдесят четыре года. Не световых, обычных. Хороший прыжок вышел, качественный, спасибо вам, товарищи учёные.

Доценты с кандидатами, — вспомнил он строчку из шутливой песни Высоцкого. — Замучились вы с иксами, запутались в нулях.

Ты опять оказался прав, Владимир Семёнович. Запутались. Да так, что мама не горюй.

Вернуться. Как, спрашивается? Как⁈

Единственное, что приходит в голову — дождаться, когда ремонтные боты полностью восстановят корабль, взлететь, выйти за орбиту Юпитера и снова прыгнуть. Программа полёта никуда не делась, тупо её повторить и посмотреть, что получится.

Ага, и оказаться в тысяча семьсот восемьдесят седьмом году. Почему там? Потому что, если из тысяча девятьсот сорок одного вычесть сто пятьдесят четыре, получится тысяча семьсот восемьдесят семь.

Что там у нас, в этом году? Даже КИРа спрашивать не надо, и так помню. На троне Екатерина Вторая, она же Великая. Крым — уже наш. Начало русско-турецкой войны, и создание нового русского казачьего войска из бывших запорожцев — Черноморского. Того самого, которое позже станет частью Кубанского казачьего войска.

Весёлое времечко, в общем. Как и любое на Руси.

М-да. А если всё-таки получится вернуться? Будем считать, что вероятность удачного прыжка — пятьдесят на пятьдесят. Неплохие шансы вроде бы, но на самом деле — прыжок в неизвестность. И тысяча семьсот восемьдесят седьмой год мне точно не нравится. При всём моём уважении к государыне императрице, князю Потёмкину и, в особенности, к Александру Васильевичу Суворову. Не хочу. Не люблю самодержавие и сословное общество, уж простите. Мне, потомку русских казаков, крестьян, рабочих и трудовой интеллигенции вкупе с немецкими дворянство претит. Равно, как и буржуазия. Первые кичатся своим происхождением, вторые деньгами. Как первое, так и второе глупо и недостойно настоящего человека. Так думаю. Поэтому лучше уж здесь, в сорок первом. Да, страшная война, но вокруг свои советские люди. Пусть из первого СССР, но всё равно свои. И я могу им помочь. Есть, правда, немалые шансы, что меня здесь элементарно убьют, но тут уже ничего не поделаешь. Убьют — значит, убьют. Погибну, защищая Родину, как и миллионы советских людей. В конце концов, я советский офицер и давал присягу. Но лучше, конечно, остаться в живых. Пусть немцы гибнут. Вот чёрт, я же немец наполовину. Что ж это теперь получается — своих убивать?

«Они тебе не свои, — ответил он сам себе. — Они пришли на твою землю и у них приказ — убивать славян, евреев и цыган. Евреев и цыган — всех, под корень. Русских, украинцев и белорусов — не менее тридцати миллионов в первый год войны. Оставшихся — за Урал и в рабы для нации господ. То бишь, немцев. План „Ост“. Абсолютно нечеловеческий. Помни о нём, когда возьмёшь в руки оружие. А ты возьмёшь, потому что ничего другого не остаётся».

Scheisse [1], как говорит в таких случаях моя мама, зачем вообще я согласился лететь на этом долбанном пепелаце? Ежу ведь было ясно, что он не доведён до ума!

Давай-давай, накручивай себя. Ежи здесь совершенно ни при чём. Ни ежи, ни кони, ни любые иные представители животного и растительного мира. Как раз ясно было, что всё идёт нормально и самое время лететь человеку. Потому что без участия человека все эти исследования космоса, в конечном счете, бессмысленны. Знание ради знания. Нет, только присутствие человека привносит смысл во Вселенную. Потому что человек и есть смысл.

Фильм кончился.

— Да… — произнёс Николай через некоторое время. — Победа, атомная энергия, Гагарин, космос… Потрясающе. Но как вы допустили, что СССР развалился? А потом война с Украиной… Это же в самом страшном сне не приснится!

— А как вы допустили, что Германия, якобы неожиданно напала на Советский Союз, бьёт нас на всех фронтах и осенью немцы будут уже под Москвой?

— Но мы победили!

— Какой ценой?

— Двадцать семь миллионов человек, — повторил данные из фильма Николай. — Не верится.

— Тем не менее, это так, — сказал Максим. — Мы тоже заплатили немалую цену за новый Советский Союз. Одни демографические потери в девяностых годах двадцатого и начале двадцать первого века чего стоят. Потом украинская война… Но всё же, надеюсь, ошибки прошлого были учтены, и СССР 2.0, как мы его называем, будет жить долго. Очень долго.

— Почему долго? Всегда!

— Нет ничего вечного, Коля, — вздохнул Максим. — Судьба первого Советского Союза тому хорошее доказательство. Даже Земля когда-нибудь прекратит своё существование, это неизбежно.

— Но люди будут уже далеко, ведь так? — улыбнулся какой-то детской улыбкой младший лейтенант. — На других планетах…

Его речь замедлилась, глаза закрылись.

— Спит, — сообщил КИР.

— Пусть спит, — сказал Максим, поднимаясь. — Сообрази-ка пожрать что-нибудь. Что-то я проголодался.

Так прошёл день и ночь, и наступил следующий день — четырнадцатое августа.

Николай с утра почувствовал себя гораздо лучше. Даже поднялся, с помощью Максима доковылял до туалета, принял душ и с аппетитом позавтракал. Обследование показало, что пуля никуда не делась, сидит там же, где сидела — в сердце. Медицинские наноботы продолжали работать, но их возможности были ограничены.

— Каковы наши действия? — осведомился Николай, когда обследование завершилось.

— КИР, — позвал Максим. — Ждём от тебя вердикта. Ты у нас тут главный врач.

— Со вчерашнего дня ничего не изменилось, и вердикт тоже не изменился, — ответил КИР. — Нужна операция. Чем скорее, тем лучше. В имеющихся условиях она невозможна.

— Другими словами нужно уходить, — прокомментировал Николай. — К нашим, через линию фронта.

— Или искать хирурга здесь, — сказал Максим.

— Немецкого? — криво ухмыльнулся лётчик.

— Зачем сразу немецкого. Нашего, гражданского. Не все же успели эвакуироваться, кто-то должен был остаться.

— Нереально, — покачал головой младший лейтенант. — Все больницы по эту сторону фронта, уверен, отданы под немецкие госпитали. А наши хирурги — те, кто не успел или не захотел эвакуироваться, или сидят по домам или служат оккупантам. Кто по принуждению, а кто и добровольно. Говорю же, выход только один — к нашим, через линию фронта.

— КИР, какой твой прогноз, Николай выдержит такую физическую нагрузку? — спросил Максим.

— Он-то выдержит, — ответил КИР. — А вот его сердце — не знаю. Там всё на ниточке висит. В любом случае идти прямо сейчас нельзя, нужно подождать, пока наноботы хотя бы рану затянут на спине и на ноге и малую бедренную кость срастят.

— Это понятно, — сказал Николай, — со сломанной ногой много не находишь. Сколько ждать? Месяц?

— Ну что ты, — сказал Максим. — Гораздо меньше. Думаю, ещё три-четыре дня. Так, КИР?

— Примерно так, — подтвердил Корабельный искусственный разум. — Буду наблюдать.

— Три-четыре дня — куда ни шло, — сказал лётчик. — Поразительные у вас, в будущем, достижения медицинские. Залечить такие огнестрельные раны за три-четыре дня, да ещё и ногу сломанную починить — это прямо чудеса. Сказка! Вот бы нам такую медицину — раненых бойцов и командиров на ноги ставить быстро. И не только медицину, — он обвёл глазами жилой отсек. — Я забыл спросить, эта штука, корабль твой космический, в атмосфере летать может? Как самолёт.

— Нет, — ответил Максим. — Только взлетать и садиться. А летает он в космосе. Я знаю, о чём ты подумал. Загрузить в него несколько тонн бомб и сбросить на Берлин, да?

— Как ты догадался? — белозубо улыбнулся лётчик.

— Это было нетрудно. Вынужден разочаровать.

— Да ясно-понятно всё, — нетерпеливо махнул рукой младший лейтенант. — Сейчас это невозможно. Но потом, когда Красная Армия сюда вернётся и освободит Украину? Уверен, такой корабль лишним не будет. Слушай, — воодушевился он. — Зачем ждать освобождения? Перейдём линию фронта, расскажем всё. Уверен, командование ради такого случая организует мощный контрудар на этом участке фронта. Отбросим немцев, вытащим корабль из болота, оттранспортируем в тыл… КИР твой расскажет, что и как. Да ты и сам многое знаешь. Представляешь, как мощно и резко можно советскую науку и технику вперёд двинуть! Да мы с такими знаниями за год немцев задавим. А потом и всех капиталистов-империалистов вот здесь зажмём, — он показал кулак. — А⁈

Максим молчал, думал.

Путешествия во времени в 2095-м году по-прежнему оставались чистой теорией. Причём не одной. Насколько Максим помнил, кто-то из учёных консервативного толка считал, что путешествия в прошлое невозможны из-за пресловутого «эффекта бабочки» [2] Американский писатель-фантаст Рэй Бредбери в рассказе «И грянул гром» впервые описал действие этого эффекта применительно к путешествиям во времени. Нельзя менять прошлое, дабы не изменилось настоящее.

С этой точки зрения появление в 1941 году космолёта «Пионер Валя Котик», набитого сверхтехнологиями из будущего, включая КИРа, это не раздавленная бабочка из рассказа Брэдбери. Это гораздо страшнее. Дай эти технологии нынешнему Советскому Союзу, и вся история непоправимо изменится.

Но есть и другая теория, согласно которой форма бытия материи, пространственно-временной континуум, настолько устойчивая штука, что подобные парадоксы попросту невозможны.

Другими словами, незначительные изменения, которые совершает условный путешественник во времени в прошлом (та же раздавленная бабочка) как бы гасятся, и всё возвращается на круги своя. А вот серьёзные изменения, такие, к примеру, как передача СССР сверхтехнологий из будущего, не могут произойти. Что-то обязательно помешает — или корабль засосёт в болото так, что не найти, или он взорвётся, или сам Максим погибнет. Сама судьба вмешается. Или Бог для верующего человека.

Мало того. Есть третья теория, согласно которой человек, попадая в прошлое, уже самим этим фактом не менял существующую реальность, а создавал новую, параллельную. Эта новая реальность точно также жёстко детерминирована, как и прежняя, и все изменения, которые наш путешественник лихо вносит в прошлое, как бы заранее предопределены и естественны. Новая же реальность, другая. И таких новых реальностей, согласно теории, может возникать бесчисленное множество…

Надо ли говорить, что ни одна из теорий не была проверена практике? И становиться тем, кто впервые это сделает, Максиму совершенно не хотелось. Потому что, как в первом, так и во втором случае ничего хорошего его не ждало.

Вкратце, стараясь подбирать простые слова, Максим донёс до Коли свои сомнения.

— То есть, ты против? — осведомился Николай.

— Категорически.

— А если, когда мы уйдём, корабль найдут немцы?

— Будет большой «бум». Мы с КИРом перед уходом запрограммируем корабль на самоуничтожение.

— Ясно-понятно, — сказал Николай. — Надо подумать.

— Думай. Придумаешь другой ход, буду благодарен. Только вот ещё о чём подумай. Если даже нам удастся перейти линию фронта и попасть к своим, нас обоих будут проверять. Ты — ладно, у тебя и документы имеются и вообще довольно легко узнать в части, когда тебя сбили.

— Пропал без вести, — сказал Николай. — Напишут, что пропал без вести. Вряд ли кто-то из наших с земли видел, а потом передал. Я ведь дрался уже над территорией, которую заняли немцы.

— А радиосвязь? Ты по радио разве не передал, что вступаешь в бой с превосходящими силами противника?

— Радиосвязь… — криво ухмыльнулся младший лейтенант. — Эх, дорогой ты мой товарищ из будущего, о хорошей радиосвязи да ещё и в каждом самолёте мы пока только мечтаем. Так что — пропал без вести. А это значит, что проверять будут особенно тщательно. Вдруг меня немцы завербовали. Но ты прав. Тебе без документов трудно будет… О! Можешь наконтузию сослаться. Скажешь, контузило, не помню ничего.

— Угу. А форма хотя бы? Кто я — рядовой, офицер?

— Командир, — поправил Николай. — Офицеры у нас только в царской армии были, золотопогонники, беляки.

— В начале сорок третьего года погоны вернут, — пообещал Максим. — Как и офицерские звания, и само слово «офицер» реабилитируют.

— Не может быть.

— Может и будет. Вот я и спрашиваю, кто я — рядовой боец или командир? — он вздохнул. — Не поверят мне. Кончится тем, что или в лагерь отправят или в психиатрическую лечебницу, если попытаюсь правду рассказать. А в худшем так и вовсе расстреляют. Как шпиона. По законам военного времени.

— Почему как шпиона?

— Ну как… Видно же сразу, что я какой-то странный, не похожий на обычного советского человека. Плюс мой немецкий.

— Так у нас многие немецкий учат, в школе и потом. Я сам его учил. Шпрехаю, конечно, не так, как ты, но основы знаю. Короче, фигня это, — махнул рукой Николай. — Наоборот, хорошо. Переводчики нужны фронту. Что до странный… Мало ли чудиков на свете? На контузию можно всё списать. Ну не помнит человек, кто он!

— Нет, Коля, — покачал головой Максим. — Достоверную, убедительную и надёжную легенду мы с тобой вряд ли придумаем. Где-нибудь да проколемся. Или нас расколют. И тогда обоих к стенке.

— Чего сразу к стенке-то! — возмутился лётчик. — Я, между прочим, комсомолец, сирота, из рабочих и крестьян, у меня три сбитых фашиста на счету!

— И что? Ещё не таких к стенке ставили. Да ты и сам знаешь, что я тебе говорю.

— Так что же делать? — несколько растерянно осведомился Николай. — Ты можешь попробовать перейти линию фронта, когда встанешь на ноги, — ответил Максим. — Но один, без меня.

— А ты?

— А я попробую найти партизан и буду бить врага здесь. В крайнем случае, сам организую отряд. Я, вот, думаю. Может быть, тебе тоже остаться? Найдём хирурга как-нибудь, достанем твою пулю. Будем вместе воевать.

— Нет, Макс, — подумав, ответил Николай. — Ты делай, как знаешь, а я всё-таки попытаюсь добраться к нашим. Я — лётчик, — он выпрямился. — А пехотинец из меня, как из дерьма пуля. Я и стрелять-то толком не умею.

— Как это? — удивился Максим. — Разве вас не учили?

— Учили, конечно. Всех учат. Но как? Я, например, стрелял только на стрельбище. Из пистолета ТТ, нагана и СВТ.

— Что такое СВТ? — спросил Максим.

— Самозарядная винтовка Токарева, — ответил КИР, решив, что обращаются к нему. — Десять патронов калибра 7,62 мм в магазине. Прицельная дальность — четыреста метров.

— Она самая, — подтвердил лётчик. — Причём стрелял из всего этого я ещё до войны и по паре раз, не больше. А когда война началась, только из пулемётов. Авиационных.

— Да, наверное, ты прав, — сказал Максим. — Всё равно не угадать, что лучше. Поэтому нужно поступать, как подсказывает сердце.

— Так всегда нужно поступать.

— И снова ты прав, — согласился Максим.

Прошло ещё два дня.

За это время Николай успел рассказать Максиму о себе. Беспризорник, чьи родители умерли от голода в тридцать втором году (бабушки и дедушки погибли ещё в Первую мировую и Гражданскую), он сначала связался с криминалом и совсем, было, пошёл по кривой дорожке. Но однажды попал в облаву, после чего оказался под Харьковом, в детской трудовой коммуне имени Ф. Э. Дзержинского, которой руководил знаменитый педагог Антон Макаренко.

— Там из меня сделали человека, — вспоминал он с теплотой. — В коммуне я понял, что учиться и работать на благо страны, для людей, гораздо интереснее, чем шарить по чужим карманам, спать в подвалах и жрать то, что удалось сбанчить или стырить.

— Подобрать или украсть, — перевёл КИР.

— Молодчик, сечёшь базар, — с особой усмешечкой заметил бывший беспризорник.

— Эй, давайте всё-таки по-русски, — сказал Максим.

— Конечно, — согласился лётчик. — Это я так… вспомнил молодость. Но ты от фени, кстати, нос не вороти, если хочешь тут за своего сканать. Сойти, в смысле. Тут многие эту науку прошли. А кто не прошёл, тот слышал и запоминал.

— Учту, — сказал Максим. — Не волнуйся, память у меня хорошая, на лету всё хватаю. А что не ухвачу, КИР подскажет.

— Ну, КИР то не всегда с тобой будет.

— Всегда, — сказал Максим. — Я его с собой возьму, когда пойдём. Здесь не оставлю.

— Ух ты, — восхитился младший лейтенант. — А так можно?

— Можно, — сказал Максим.

В тридцать шестом году Николай Иванович Свят покинул стены коммуны с аттестатом о среднем образовании и дипломом токаря третьего разряда.

Работал токарем на Харьковском тракторном заводе, жил в рабочем общежитии, ходил в аэроклуб Осоавиахима [3] и, в конце концов, поступил в только что организованную Чугуевскую военную авиационную школу лётчиков, окончил её с отличием в этом году, получил на петлицы «кубарь» младшего лейтенанта и был направлен служить в 254-й истребительный авиационный полк в составе 36-й авиадивизии ПВО.

А уже 22 июня принял свой первый бой.

[1] Дерьмо (пер. с нем.)

[2] Термин из теории хаоса, означающий чувствительную зависимость от начальных условий, при которой небольшое изменение в одном состоянии детерминированной нелинейной системы может привести к большим различиям в последующем состоянии (взмах крыла бабочки в результате может вызвать торнадо).

[3] Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству.

Глава пятая

Николай за эти два дня много узнал о будущем и даже перестал бурно на всё реагировать, как это было в начале.

А то ведь до откровенного горя и ярости доходило.

Максим лично видел слёзы на глазах лётчика, когда он узнал о смерти товарища Сталина в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году. И успел отнять пистолет, когда тот услышал новость о том, что в СССР 2.0 нет Коммунистической партии.

— Брешешь! — яростно воскликнул младший лейтенант и потянулся к кобуре (к этому времени КИР отстирал и восстановил форму лётчика, и теперь она — чистая и отглаженная вместе с пистолетом в кобуре, ремнём, портупеей, лётным шлемом и очками лежала на стуле). — Брешешь, гад! Да я тебя пристрелю за такие слова! Избавлю наши советские органы от грязной работы!

Однако с неизбежным пришлось смириться. В СССР 2.0 действительно не было Коммунистической партии.

— Комсомол есть, а партии нет? — недоверчиво спросил Николай, немного успокоившись. — Как такое может быть?

— Комсомола тоже нет, — сказал Максим. — В том виде, который существует у вас. Есть ССМ — социалистический союз молодёжи. Добровольная общественная организация по типу творческих союзов. Писателей, там, или художников. Хочешь — вступаешь. Не хочешь — не вступаешь. Никто тебе и слова не скажет.

— Но ты же мне честное комсомольское слово давал!

— Это для убедительности. Я не комсомолец и не мог бы им стать при всём желании.

— Погоди, а в этом вашем ССМ состоишь?

— Состоял. Уже нет.

— Почему?

— Вырос, — пожал плечами Максим. — ССМ хорош, когда тебе пятнадцать-восемнадцать. Ладно, двадцать. Девчонки, походы, волонтёрство, романтика. Потом наступает взрослая жизнь.

— То есть, ты мне соврал.

— Ага. Извини. Но слово всё равно осталось честным.

— А пионерия? — хмуро осведомился Николай.

— Есть пионеры, даже красные галстуки носят. Но вступление тоже абсолютно добровольное, никакой обязаловки. Понимаешь, Коля, как бы тебе помягче объяснить… Именно партия во многом стала причиной того, что первый Советский Союз развалился. Второй раз мы на эти грабли решили не наступать. Уж больно накладно выходит.

— Всё равно не понимаю, — младший лейтенант был очень расстроен. — Как можно строить коммунизм без Коммунистической партии?

— Можно. Если назвать его социализмом, вернуть частную собственность в определённой мере и принять тот факт, что заставлять человека безоговорочно следовать той или иной идеологии — большая ошибка. Наша идеология — честный труд, справедливость и защита для всех. А наша партия — все советские люди, которые просто знают, что живут в лучшей стране на свете. Потому что это факт.

— И никто на свете не умеет лучше нас смеяться и любить? [1]– процитировал лётчик.

— Именно.

— Ты сказал — вернуть частную собственность. Это что получается, у вас буржуи себя хорошо чувствуют и жируют?

— Напомни, какого ты года рождения, двадцатого?

— Двадцатого, — подтвердил Николай.

— НЭП помнишь? По идее должен был застать краешком.

— Так и есть. Краешком помню. Отец рассказывал, если бы продразвёрстку продналогом не заменили, совсем худо бы пришлось сразу после Гражданской войны. Он в Первой Конной у Будённого Семёна Михайловича воевал. Подо Львовом был ранен, комиссовали. Домой в деревню вернулся, а тут продразвёрстка. Три четверти урожая, считай, отдать надо… — взгляд Николая затуманился, лётчик вспоминал непростые дни.

«А когда они были простые?» — подумал Максим, а вслух сказал:

— Видишь. А теперь представь, что НЭП не свернули бы в двадцать девятом. Умерли бы твои родители от голода в тридцать третьем?

Николай задумался, потёр нижнюю губу характерным жестом.

— Трудный вопрос, — признался он. — С одной стороны… с другой стороны… Может, и не умерли бы.

— Наверняка бы не умерли, — сказал Максим. — Долго рассказывать, но у нас своего рода НЭП. И он прекрасно уживается с социализмом, уж поверь. Главное, не давать ему много воли, в узде держать. Понимаешь, почему?

— Что ж тут не понять. Дай жадному волю, он тут же в мироеда превратится, будет жрать в три горла и всё под себя подгребёт, до чего дотянется… К слову, как вы боретесь с врагами народа? И вообще, с нарушителями социалистической законности? С теми же ворами? И кто стоит во главе государства, если нет партии?

— Ого, сколько вопросов сразу, — засмеялся Максим. — Для борьбы с нарушителями социалистической законности, ворьём и прочим криминалом у нас имеется прокуратура, милиция, независимые суды. Совершил преступление? Отвечай. Сиди в тюрьме или работай в исправительно-трудовой колонии. А врагов народа у нас нет. Точнее, есть, но все они живут за границей. Не согласен с нашими порядками и законами? Уезжай. Вот Бог — вот порог. Или сам уезжай, или тебя выпроводят. Границы открыты. Относительно, конечно.

— И что, многие сами уезжают?

— Меньше, чем приезжают, — засмеялся Максим. — Советские люди хорошо живут. Хорошо и свободно. Бедных у нас нет. Богатых тоже. Обеспеченные — да, сколько хочешь. Если заработал деньги своим трудом — почёт тебе и уважение. Многие хотят жить в Советском Союзе. Вот и приезжают.

— Что, всех принимаете?

— Всех, кроме шпионов. Конечно, принимаем. Пусть едут, место много. Широка страна моя родная, — продолжил он цитату. — А кто во главе… Президент во главе.

— Президент? Как у буржуев?

— Название такое же, а суть разная. Буржуйские президенты — это ставленники капитала. Финансового или торгово-промышленного — неважно. Наш, социалистический президент, выбирается лучшими людьми Советского Союза. Героями войны и труда, ветеранами, многодетными матерями, заслуженными деятелями искусства, выдающимися учёными и предпринимателями. Избирательная система довольно сложная, долго объяснять, но суть такова, что лучшие выбирают лучшего.

— Голова кругом, — признался Николай. — Значит, не весь народ выбирает?

— Не весь. Как доверить такой серьёзный выбор, к примеру, мужчине, который не служил в армии или женщине, которая отказывается иметь детей по идейным соображениям? Молодому тунеядцу, живущему за счёт обеспеченных родителей? Алкоголику и наркоману, в конце концов?

— Что, у вас тоже бухарики и марафетчики имеются?

— Имеются, увы. Эта братия неистребима. Не так уж много, но есть. Вот я и спрашиваю. Как им всем доверить серьёзный выбор? Президент у нас на шесть лет избирается, у него большая власть, но ещё больше его ответственность перед страной и народом. Поэтому только так: лучшие — лучшего.

— И это работает?

— Отлично работает. В связке с Советами трудящихся, исполкомами, независимыми судами и прочими властными структурами — просто отлично. Не жалуемся.

— Ясно-понятно… А кто такие волонтёры?

Приходилось объяснять. Как и многое, многое другое.

— Знаешь, о чём я подумал? — заявил Николай на исходе второго дня за ужином. — Умирать не страшно, когда знаешь, что всё было не зря. Да, не так просто и быстро всё оказалось, но мы боролись не зря.

— Конечно, не зря! — с искренним энтузиазмом поддержал его Максим. — Только что это ты о смерти заговорил? Помирать нам рановато, есть у нас ещё дома дела [2]

— Мы на войне. Здесь костлявая в любую минуту может за тобой явиться и фамилию не спросить. Погоди, — выставил он ладонь, видя, что Максим собирается возразить. — Дай договорю. Я вот что подумал. Ежели помру до того, как мы уйдём… Смешно сказал. Умру до того, как мы уйдём. Ха-ха. Ладно, ты понял. Так вот. Похорони меня здесь, в лесу. Только место отметь как-нибудь, чтобы после войны вернуться… Или, не отмечай, бог с ним. Просто помни. Ты выживешь, я знаю. И вот ещё что. Забери мою одежду и документы. Пистолет тоже возьми. Пригодится.

— Я…

— Подожди, не перебивай, я ещё не закончил. Мы с тобой похожи, как братья. Думаешь, я не заметил? Сразу заметил. У меня был старший брат, между прочим. Тоже умер, как и мамка с батей… Вот. Заберёшь мои документы и станешь Николаем Ивановичем Святом. Младшим лейтенантом Рабоче-крестьянской Красной Армии. Лётчиком. Комсомольцем. Это тебя сильно выручит, в случае чего. Легенда та же — контузия. Ты очнулся в разбитом «ишачке», на земле уже, в лесу. Поначалу вообще ничего не помнил, даже имени своего. Потом, что-то вспомнил, что-то нет. Смекаешь?

— Я не умею управлять истребителем этого времени, тем более драться в воздухе! Я — пехота!

— Ты же говорил, что ты лётчик-космонавт?

— Ну да. Я прошёл общую лётную подготовку, летал на учебных самолётах, но…

— Взлететь и сесть сможешь?

— Э… наверное, смогу, — вынужден был признать Максим. — Если предварительно управление изучу.

— На И-16 всё просто. Смотри. Опускаешь элероны, разгоняешься до ста пятидесяти-ста шестидесяти километров в час — за скоростью по приборам следишь — тянешь ручку на себя и взлетаешь. Угол подъёма — шестьдесят градусов. Как скорость до двухсот семидесяти кэмэ в час дошла, — по приборам смотришь! — так ручку от себя плавно и переходишь в горизонталь. Ну, или уходишь в разворот, — он показал ладонью. — С креном пятнадцать-двадцать градусов в нужную сторону. Вот так. Понял? Просто всё. Садиться тоже. Снижаешься по глиссаде, выпускаешь элероны аккуратненько, гасишь скорость и садишься. Разберёшься, если на учебных летал. Суть одна и та же.

«Тем более, у меня есть КИР, который всё знает, — подумал Максим. — Подскажет, если что».

— Да, наверное, разберусь, если придётся, — сказал он. — Но ты давай живи. Понял? Приказываю, как старший по званию.

— Есть жить, товарищ старший лейтенант, — улыбнулся Николай и облизал ложку, с помощью которой прикончил ужин. — Ну что, чайку?

Младший лейтенант Рабоче-крестьянской Красной Армии Николай Иванович Свят умер шестнадцатого августа тысяча девятьсот сорок первого года, под утро.

Тревогу поднял КИР.

Максим проснулся мгновенно, бросился к Николаю. Тот уже не дышал. Лежал с закрытыми глазами и лёгкой улыбкой на лице и, казалось, спал.

Но не спал.

— Когда это случилось? — отрывисто бросил Максим.

— Три минуты назад.

— Мозг еще жив… Что можно сделать? Ну⁈

— Ничего.

— Так не бывает! Он должен жить!

— Максим, пуля сдвинулась, прошла сквозь сердечную стенку в правый желудочек, и сердце остановилось. Всё, его обратно не завести. Никак. Оно разрушено.

Максим сел на кровать к Николаю, взял его за руку. Рука была ещё тёплой, но Максим чувствовал, как тепло уходит, и тело начинает понемногу остывать.

— Эх, Коля, друг, — побормотал он. — Как же так. Мы же договаривались…

Захотелось плакать.

Он знал, каково это — терять товарищей на войне. Но смерть этого советского, лётчика, о существовании которого ещё не так давно Максим даже не подозревал, зацепила его почему-то особенно сильно.

Хотя на самом деле понятно, почему: он просто убедил себя, что младшему лейтенанту невероятно повезло, и он будет жить. Даже с пулей в сердце.

Вышло иначе.

— Получается, он жил ровно столько, чтобы узнать, что жил не зря, — пробормотал он, вытирая набежавшие слёзы.

— Коньяка налить? — спросил КИР, и в его голосе Максиму почудилось участие. — Пятьдесят грамм. Самое время.

Могилу Максим выкопал в приметном месте, на пригорке, под высокой красивой сосной.

Завернул тело в плотную искусственную непромокаемую ткань, служащую обивкой для жилого отсека и рубки, некоторый запас которой имелся на корабле.

Опустил в могилу.

Зарыл.

Прочёл молитву.

Замаскировал могилу сосновыми иголками и сухими ветками так, чтобы постороннему не бросалось в глаза, что здесь что-то копали.

Сказал КИРу отметить координаты, запомнил место сам и вернулся на корабль.

Пора было решать, что делать дальше.

Он примерил на себя форму Николая. Даже сапоги надел, предварительно узнав у КИРа, как наматывать портянки. Сапоги подошли идеально. А вот лётный шлем оказался чуть маловат. Ну да ничего, ему в нём не летать.

Встал перед зеркалом, в которое превращалась часть стены в жилом отсеке, когда это было нужно.

Из зеркала на него смотрел младший лейтенант Красной армии. Лётчик. Бравый вид, мужественное лицо, пистолет ТТ в кобуре на боку. В карманах гимнастёрки — командирское удостоверение и комсомольский билет. С фотографиями, по которым даже придирчивый и профессиональный взгляд контрразведчика из особого отдела не заметит ничего подозрительного. Он на фото, никаких сомнений. Свят Николай Иванович. Имя-фамилию помню. Отчество тоже. Но этого мало. Ох, мало…

— Младший лейтенант Свят по вашему приказанию явился! — чётко отрапортовал он зеркалу, отдавая честь своему отражению.

Уж что-то, а здесь он вряд ли проколется — «под козырёк» в русской и советской армии одинаково брали и берут, начиная с артиллерийского поручика Льва Толстого, участника Крымской войны тысяча восемьсот пятьдесят шестого года.

— КИР, — позвал он.

— Здесь.

— Нужно провести репетицию допроса. Я буду выдавать себя за лётчика-истребителя, младшего лейтенанта Николая Ивановича Свята, который частично потерял память. Ты — советский особист, контрразведчик из лета тысяча девятьсот сорок первого года. Скажем, начальник Особого отдела дивизии. Кем они были по званию?

— Большой разброс. Он капитана до подполковника. Но допрос вряд ли будет вести сам начальник. Поручит кому-то из подчинённых.

— Тоже верно. У нас-то особых отделов не было, не сообразил сразу… Хорошо, значит подчинённый. Кто?

— Старшие следователи и следователи Особого отдела НКВД, к примеру, в стрелковых дивизиях имели звания от младшего лейтенанта до капитана.

— Вот, будешь капитаном. Этим самым старшим следователем. Твоя задача — проверить меня и убедиться, что я тот, за кого себя выдаю. Но не только. Что я не шпион, что меня не перевербовали немцы. Сможешь?

— Не уверен, что получится адекватно. У меня мало информации по методам допроса, которые применяли в НКВД.

— Постарайся сделать максимально адекватно. Начали.

— Имя, фамилия? — обычно бодрый и приятный голос КИРа стал тусклым и равнодушным.

— Николай, — ответил Максим. Николай Свят. Иванович, — добавил он.

— Я не спрашивал отчества. Год рождения?

— Одна тысяча девятьсот двадцатый.

— Место рождения?

— Не помню.

— Не помните, где родились?

— Так точно, товарищ капитан, не помню. Я вообще мало что помню о себе…

Инсценировка допроса продолжалась чуть меньше пятнадцати минут. Выяснилось, что шансы быть расстрелянным своими же у Максима велики.

— Слишком много провалов в памяти, и они весьма удобные, если можно так выразиться. Удобные для того, кто хочет выдать себя за другого, — пояснил КИР.

— Ну да, — согласился Максим. — Тут помню, тут не помню. Прямо как в старом советском фильме «Джентльмены удачи».

— Именно. Только мы не в кино. Сейчас, в самом начале войны, немцы засылают в тыл советских войск диверсионно-разведывательные группы пачками. И все они выдают себя за красноармейцев. Хаос, паника, Красная армия отступает… И тут ты такой объявляешься, в форме и с документами. Живой, здоровый, только память местами потерял. Вся информация, которой я обладаю, говорит о том, что вряд ли тебя отправят на медицинское освидетельствование. Скорее всего, поставят к стенке. Особенно после того, как твои сослуживцы тебя не опознают со стопроцентной гарантией.

— Почему не опознают? Похож ведь! Один в один практически. К тому же эти дни я внимательно наблюдал за Николаем. Словечки его запоминал любимые, вот это вот «ясно-понятно», как он нижнюю губу трёт в задумчивости. Даже походку. О чуть косолапит, вот так… — Максим показал.

— Да, это поможет, — сказал КИР. — Но ты забыл про обертона. Голос. Ваши голоса тоже похожи, баритоны, но всё же немного разные. Тот, кто очень хорошо знал настоящего Николая, может заметить эту разницу.

— Чёрт, ты прав. Про обертона я как-то не подумал.

— Там кроме обертонов хватает несовпадений. Ты заметил, к примеру, что у Николая было мягкое «г», фрикативное? Так говорят на Украине, на Дону, вообще на юге России. А ты выговариваешь «г» твёрдо, как настоящий москвич.

— Потому что я и есть москвич, — сказал Максим.

— Вот. А Николай наш с Украины. Хоть и русский. Мы, кстати, если не забыл, тоже сейчас на Украине находимся. Скажіть, будь ласка, котра година?

— Что? — растерялся Максим.

— Я спросил, который час. По-украински. Николай наверняка бы понял и ответил.

— Н-да. Об этом я тоже как-то не подумал. А вот о чём подумал сейчас — это о бане.

— О бане? — не понял КИР. — Ты же вчера мылся.

— Я имею в виду, что мы с покойным младшим лейтенантом хоть внешне и похожи, но тот, кто видел Николай Свята в бане, заметит разницу.

— Мускулатура, — догадался КИР. — Ты заметно лучше развит. Это сразу видно. Он наверняка ходил со своими сослуживцами в баню.

— Или на пляж.

— Или у него была любовница. Возможно, не одна. Они тоже разницу заметят.

— Любовницы — это серьёзно, — вздохнул Максим. — Женский взгляд такие вещи подмечает мгновенно. Что ж, значит, первоначальный план был правильным. Остаёмся здесь и начинаем партизанить. Бить немцев тылу. А там посмотрим. Но легенду, что я Николай Свят, лётчик, сбитый в этих краях и частично потерявший память, я всё же возьму на вооружение. Здесь она для своих вполне подойдёт.

— Возражать не стану, — сказал КИР.

[1] «Песня о Родине», слова В. Лебедев-Кумач, музыка. И. Дунаевский. Впервые прозвучала в кинофильме «Цирк» (1936 год).

[2] Максим цитирует «Песенку фронтового шофёра» на слова Бориса Ласкина и Наума Лабковского. Музыка Бориса Мокроусова. 1947 год.

Глава шестая

— Давно хотел спросить. Откуда у тебя такая любовь к старому советскому кино?

— Интересный вопрос. Особенно от искусственного разума.

— Причём здесь искусственный разум? Я видел все фильмы всех времён и народов, которые только имеются в цифровом доступе. Включая фильмы, сгенерированные искусственным разумом. И помню их все от первого кадра до последнего. В отличие от тебя.

— Но я умею любить, в том числе и фильмы, а ты — нет.

— Иногда мне кажется, что я тоже умею. Во всяком случае, некоторые фильмы мне нравится пересматривать.

— Например?

— «Скромное обаяние буржуазии» Луиса Бунюэля. «Корпорация 'Святые моторы» Алекса Кристофа Дюпона. «Сталкер» Андрея Тарковского. Это навскидку.

— Интересный выбор. А ты не прост, КИР.

— Это дубли у нас простые. Цитата. [1]

— Узнал. А что насчёт фильмов, сгенерированных… э-э…твоими коллегами, пересматриваешь их?

— Нет, они мне малоинтересны.

— Почему?

— Слишком предсказуемые. Впрочем, как и большинство фильмов, созданных людьми. Но ты так и не ответил на мой вопрос.

— Прочему я так люблю старое советское кино? Даже не знаю. Во-первых, не так уж я его и люблю, только классику, выдержавшую проверку временем. А во-вторых, наверное, потому, что она — классика. Я и голливудскую классику люблю. А также французскую, итальянскую и немного польскую.

— Понял, спасибо. Классика, проверенная временем. Логично.Я тоже пересматриваю классику.

— Только учти, что любовь часто вне логики. Люблю, потому что люблю. И точка. Понимаешь? Но мы отвлекаемся, давай продолжим.

— Давай. Пять минут первого?

— П’ять хвилин першого. Чi п’ять по дванадцятой, якщо ми на львівщині. Але ми не на львівщині [2].

— Добре. Скажи паляниця [3].

— Паляниця.

— Хватаешь на лету. «Л» чуть мягче.

— Пальяниця.

— Теперь слишком мягко. Там нет выраженного мягкого знака. Просто чуть-чуть мягче.

— Ты мене втомив.

— Головне, щоб тебе ОУН не втомила. До самої смерті [4].

— Це ми ще подивимося, хто кого втомить [5].

Максим учил украинский.

Если придётся, людям он будет представляться Николаем. Николаем Ивановичем Святом. Так решил.

Но для себя и КИРа оставался Максимом.

Что до украинского — это было необходимо. На Житомирщине тысяча девятьсот сорок первого года, где они оказались, русский язык знали и понимали все. Но украинский был в ходу всё-таки больше.

— Будь тридцать девятый или хотя бы сороковой год, можно было и не учить, — объяснял КИР. — Мало ли, в командировку человек приехал из Москвы, Ленинграда или даже Иркутска. Обычное дело. Но сейчас, в августе сорок первого, не обойтись.

— Почему?

— Потому что мы, считай, в глубоком тылу. Немецком. А немцы сейчас заигрывают с ОУН и кормят их надеждами на создание собственного украинского националистического государства. Так что здесь, на Житомирщине, и вообще по всей Украине, которая под немцами, оуновцы вовсю хозяйничают. Особенно мельниковцы.

Максим, конечно, знал историю свой Родины, включая историю украинского национализма, принесшую столько бед и крови. Однако без подробностей.

— Напомни, кто такие мельниковцы?

— Такие же украинские нацисты, антисемиты и русофобы, как и бандеровцы. Только вид сбоку. ОУН расколото на две фракции, которые враждуют друг с другом. У одной лидер Степан Бандера, у другой — Андрей Мельников. Сейчас здесь хозяйничают мельниковцы. Но им недолго панувати [6]. Уже к концу года немцы возьмут их за жабры и отстранят от любой власти. Оставят только полицейские силы.

— Слишком много воли захотят?

— Да. Господин должен быть один. И этот господин — немец, ариец. Как бы то ни было, русский язык сейчас на этой территории не приветствуется. В органах власти так и вовсе запрещён. Газеты и всякие листовки и воззвания тоже только на украинском. Газет, правда, совсем мало. Но они есть.

— Учту. Что с линией фронта?

— Группа немецких армий «Юг» вышла к Днепру на всём течении от Херсона до Киева. Показать карту?

— Давай.

На обзорном экране возникла карта с линией фронта и стрелами направлений ударов. Синими — немецкими, красными — нашими. Синие довлели.

— Группа армий «Центр», наступая севернее припятских болот, продвинулась до Смоленска, — вещал КИР, используя яркий белый курсор вместо указки. — Передовые части 1-й танковой армии под командованием генерал-полковника Эвальда фон Клейста перешли Днепр у Запорожья. После упорных боёв была также захвачена понтонная переправа в Днепропетровске. Одновременно 17-й армии вермахта удалось форсировать Днепр у Кременчуга и создать плацдарм на левом берегу реки до Черкасс. Вот здесь. 6-я армия вплотную подошла к Киеву.

— Кошмар, — сказал Максим-Николай. — Давненько я не заглядывал в эти карты. Успел уже подзабыть, как хреново шли у нас дела летом сорок первого.

— То ли ещё будет, — пообещал КИР. — В сентябре в окружении, а затем и в плену окажется 5-я, 21-я, 26-я и 37-я советские армии вместе со всем управлением Юго-Западного фронта. Всего более шестисот тысяч человек. После этого падут Крым и Донбасс. Киев, само собой, падёт ещё раньше — девятнадцатого сентября.

— Эх, вот бы этому помешать. А, КИР?

— Невозможно, и тебе это прекрасно известно.

— Разве что у нас имелся бы не прототип нуль-звездолёта в неисправном состоянии, а какой-нибудь боевой фантастический крейсер, — мечтательно сказал Максим. — С полным вооружением и боезапасом.

— Угу, — ответил КИР. — А также командой и штурмовым бронедесантом на борту человек, эдак, в пятьсот. С лучемётами, гравигенераторами и ракетными ранцами. Мечтать не вредно, как говорят люди. Сентенция, с которой можно поспорить. На мой взгляд, беспочвенные мечты вредны.

— Тебе, железяка бездушная, не понять.

— Во-первых, я не железяка, и тебе это отлично известно. Мой разум точно так же не имеет ярко-выраженного материального воплощения, как и твой. Ведь ты не ставишь знак равенства между своим мозгом и разумом. Мозг — это только орган, который…

— Задолбал.

— Ты первый начал. И я требую извинений на «бездушную железяку». Я же говорил, что мне нравятся некоторые фильмы. Не только фильмы, между прочим. Книги тоже. И картины. А также произведения скульптуры и архитектуры. Правда, танцы, балет, оперу и прочую эстраду я не очень понимаю, как и музыку вообще, но зато понимаю, чем красивый человек отличается от некрасивого, а хорошее стихотворение от плохого.

— Извини.

— Принято. Продолжим?

— Давай.

Изучение украинского языка, а также оперативной и политической обстановки шло успешно. Даже очень успешно. Память Максима не могла сравниться с памятью КИРа, но всё равно была великолепной, почти абсолютной — нужные сведения он запоминал с первого раза и надолго.

Но не только блестящей памятью он мог похвастаться.

Максим превосходил абсолютное большинство людей начала сороковых годов двадцатого века.

Когда во второй половине пятидесятых годов двадцать первого века (точнее, в две тысячи пятьдесят седьмом году) на большей части территории бывшей Российской империи и первого Советского Союза возродился СССР 2.0, одним из архиважных вопросов, который необходимо было срочно решать, встал вопрос развития человека.

От воспитания нового человека, в том смысле, как это понималось в первом Советском Союзе, решили отказаться.

Какой может быть новый человек, если люди, какими были по своей сути сто тысяч лет назад, такими и остались?

Не переделка, не переплавка, не ломка через колено.

Никакой тупой пропаганды, агитации и лозунгов на каждом шагу.

Никакого принуждения.

Только неуклонное развитие.

Как движение бронепоезда под названием «Социализм» по рельсам истории.

Но каким образом?

Ладно, так называемый моральный облик можно было хотя бы относительно улучшить путём удовлетворения основных материальных потребностей. Это было не так уж трудно: научно-технический прогресс, а также развитие производительных сил России, которая, как и всегда, стала ядром нового государства, уже позволяли это сделать.

Добавим к этому неукоснительное соблюдение всех, записанных в Конституции прав и свобод человека, а также неотвратимости наказания за нарушение закона.

Здесь многое решил искусственный интеллект. Он же искусственный разум. Который видит, помнит и знает всё и который невозможно подкупить.

Ну и, разумеется, общее желание нового советского народа стать лучше. Ибо сколько можно? Хочешь жить при социализме — исправляйся в первую очередь сам, а уж за соблюдением твоих прав и свобод мы проследим. Мы — это власть, вооружённая ИИ и ИР [7]

Наконец, искусство и культура. Советская классика и так не теряла актуальности все эти десятилетия, начиная от развала первого СССР в 1991 году, но при создании СССР 2.0 художественная интеллигенция — поэты, писатели, музыканты, режиссёры и художники всех мастей словно хлебнули из какого-то молодильного источника вдохновения и принялись выдавать «нагора» шедевры один за другим.

Свежие, оригинальные, привлекательные.

Полные новых блистательных смыслов.

Примерно так, как это уже было однажды на заре первой советской власти в двадцатых годах прошлого века.

Народ, которого в массе своей изрядно задолбала «художественная» жвачка, создаваемая при помощи ИИ, живо откликнулся и потянулся к новому искусству, словно человек, измученный жаждой, к графину с водой.

Так что с моральным обликом советского человека худо-бедно утряслось.

Но этого оказалось мало.

Что ещё?

Духовное развитие, как и положено, оставили на откуп религиям. В первую очередь, разумеется, христианской, православной, поскольку абсолютное большинство населения СССР 2.0 относили себя к православным людям и были, как минимум, крещены.

И, надо сказать, церковь прекрасно справилась с этой ролью. Она по-прежнему была отделена от государства законодательно, однако сумела найти новые формы взаимодействия с людьми помимо, собственно, церковных служб.

Самое главное — ей удалось привлечь на свою сторону молодёжь, сделав многодетность не просто модным увлечением, а вернув этому явлению настоящую привлекательность и даже некую философскую глубину, благодаря чему население СССР 2.0 снова начало устойчиво расти.

Хотя и без лозунгов в этом деле не обошлось. «Счастье — это дети, а всё остальное приложится» — гласил один из них, и стал настолько популярным, что превратился чуть ли не жизненную программу для изрядной доли молодых людей.

А какими должны быть дети СССР 2.0?

Правильно. Здоровыми, умными, талантливыми, любящими семью, Родину и учиться.

Потому что вырасти из них должны не бездумные потребители материальных благ, а работящие творческие люди, для которых интересное дело, семья и верные друзья и товарищи гораздо важнее денег и всего, что с ними связано.

Хотя и от денег отказываться никто не станет.

Здоровье не зря стоит на первом месте в этом перечне. Без здоровья ум и талант мало значат (есть исключения, но они, как и любые исключения, только подчёркивают правила).

Не говоря уже о том, что здоровые дети сегодня — это здоровые взрослые завтра. Которые, в свою очередь, родят уже своих здоровых детей.

Поэтому на укрепление здоровья советского человека был сделан особый упор.

Достигалось оно, в основном, за счёт того, что были открыты и внедрены методы, раскрывающие и усиливающие внутренние, скрытые, резервы человеческого организма.

Раскрывать эти резервы учили с детства, начиная с детских садов. Массово.

Не забывая при этом массовые же физкультуру и спорт (последний снова стал, в основном, любительским, а на профессиональных спортсменов смотрели, как на редких чудаков).

Ну и, конечно, пропаганда здорового образа жизни вышла на первый план и достигла невиданного размаха. Употреблять крепкие спиртные напитки и пиво стало немодно, и молодёжь массово отказывалась от них, отдавая предпочтению хорошему вину в умеренных количествах.

Табак никто не запрещал, но курильщики табака вызывали откровенную жалость, и с каждым годом их становилось всё меньше и меньше.

А уголовное наказание за распространение наркотиков ужесточили настолько (вплоть до смертной казни, которую вернули), что желающих на этом заработать стало резко меньше.

Самих наркоманов, как и алкоголиков, отправляли на принудительное лечение — благо медикаментозные и другие методы лечения зависимостей уже приносили отличные результаты.

Уже через каких-то десять-пятнадцать лет, к началу семидесятых годов двадцать первого века, в стране появились миллионы юношей и девушек, чьё здоровье было изначально крепче здоровья их родителей.

Помимо просто крепкого здоровья и великолепного иммунитета, они обладали умением затянуть на себе небольшую рану за несколько минут.

Убрать или значительно ослабить любую боль без всяких лекарств.

Ускорить сращивание сломанной кости или даже регенерацию повреждённого внутреннего органа.

Они умели видеть почти в полной темноте и слышали, как тридцати-сорока метрах от них в траве бежит мышь-полёвка.

Легко переносили холод и жару.

Их реакция, при необходимости, была быстрее обычной человеческой в два-три раза.

То же самое касалось физической силы и скорости движения.

Да, в этом сверхрежиме человек не мог находиться длительное время, а затем ему требовался полноценный отдых и много калорийной еды, чтобы восстановить потраченные силы.

Но это было вполне приемлемой платой. К тому же, как показали медицинские исследования, сам переход в сверхрежим и обратно содействовал общему укреплению иммунитета, делая организм невосприимчивым к болезням.

Не всем, но многим (остальными занималась медицина, прогрессирующая семимильными шагами).

Таким образом, Максим Седых, родившийся в две тысячи семьдесят первом году, был уже из второго поколения таких советских людей.

А служба в армии, в военной разведке, добавили ему новых полезных навыков.

Осталось разобраться с материально-технической базой, оснащением и оружием.

С последним дела были плохи. Универсальный нож и мачете из НАЗа — вот и всё, что имелось на корабле.

Ещё был ТТ младшего лейтенанта Николая Свята с двумя магазинами патронов. По восемь патронов в каждом, итого — шестнадцать.

Прямо скажем, негусто.

Да не в патронах дело. Как бывший военный, пехотинец, к тому же принимавший участие в боевых действиях, Максим отлично понимал, что пистолет — слабое оружие. Нужно было что-то посерьёзнее. Гораздо серьёзнее.

Мысль соорудить из подручных материалов что-то из его времени — к примеру, штурмовой плазмотрон, пришлось оставить. В-первых, не из чего. Не было на корабле нужных компонентов. А во-вторых, убивать фашистских захватчиков, прожигая в них дыры из боевого плазмотрона, — плохая идея. По той же самой причине, которую Максим уже неоднократно обдумывал: само существование здесь, в этом времени, космического корабля из будущего, несло риски, которые невозможно было просчитать.

Что уж говорить о плазмотроне?

— Простейшая ситуация, — пробормотал он вслух. — Тебя убивают, а плазмотрон попадает в руки немцев. И что тогда?

— Ничего хорошего, — подтвердил КИР, с которым Максим плотно консультировался. — Так что меч придётся добывать самому.

— Меч? Какой меч.

— И кто из нас искусственный разум? — с долей ехидства осведомился КИР. — Это я так иносказательно называю оружие. Но вот со щитом помочь могу.

— Бронежилет из поляризованного углерита? — догадался Максим.

— Он. У нас есть запас. Как раз хватит и ещё останется.

Максим задумался. Поляризованный углерит — лёгкий, сверхпрочный и гибкий материал, к тому же прекрасно экранирующий от космического излучения, был изобретён буквально год назад и впервые применён при строительстве прототипа нуль-звездолёта «Пионер Валя Котик».

Никто и никогда не делал из него бронежилетов.

Но попробовать стоило.

[1] КИР цитирует «Понедельник начинается в субботу» братьев Стругацких.

[2] Пять минут первого. Или пять минут первого, если мы на львовщине. Но мы не на львовщине (укр.)

[3] Хорошо. Скажи паляныця (особый хлеб) (укр.)

[4] Главное, чтобы тебя ОУН (Организация украинских националистов) не утомила. До самой смерти (укр.)

[5] Это мы ещё посмотрим, кто кого утомит (укр.)

[6] Царить (укр.)

[7] Искусственный разум. Аббревиатура, появившаяся только в СССР 2.0 в качестве синонима ИИ. В англоязычных странах было в ходу одно прежнее сокращение — AI (artificial intelligence).

Глава седьмая

Но самое главное — база.

Лежащий в лесу на дне болота и невидимый постороннему глазу космический корабль с хорошим запасом еды, воды, медикаментов и много чего ещё, был отличной базой. Лучше и придумать невозможно.

По крайней мере, до зимы, пока лёд не встанет.

А там поглядим.

Разумеется, в этом случае действовать можно было только в одиночку.

Собственно, после долгих размышлений и консультаций с КИРом Максим пришёл к выводу, что одиночные действия — самый приемлемый вариант сейчас.

Размышления были не только долгими, но и трудными. Еще несколько дней назад, на эмоциях, когда был жив Николай, и когда он сам ещё не совсем осознал, в каком положении оказался, он думал одно.

Теперь, когда пришло настоящее понимание, уже немного иначе. Ведь что такое настоящее понимание? Это когда доходит не только до ума и даже не только до сердца, а до самых печёнок, как издревле говорили на Руси. Когда понимаешь всем своим существом, до холода, ползущего по спине, до мурашек, что — вот оно, только так, другого выхода нет.

Вот именно такое понимание к Максиму, в конце концов, и пришло. Чему немало поспособствовал и КИР.

— Я тут посчитал, — заявил он как-то. — Если всё-таки поднять корабль и повторить прыжок, соблюдая в точности все параметры первого, то шансы вернуться домой есть. Не слишком большие, но — есть.

— Не слишком большие — это сколько? — спросил Максим.

— Скажем, двадцать процентов.

— Один к пяти, — уточнил Максим.

— Да.

— Не так уж плохо.

— И я говорю.

— А ещё какие варианты?

— Двадцать процентов на то, что мы прыгнем ещё на сто пятьдесят четыре года назад и окажемся во временах Екатерины Второй.

— Так. А остальные три из пяти?

— Войдём в нуль-пространство, прыгнем на запланированные пятнадцать астрономических единиц. Выйдем. Развернёмся, разгонимся, прыгнем обратно. Подойдём к Земле. И обнаружим, что здесь по-прежнему тысяча девятьсот сорок первый год. Нет, извини. Уже будет сорок второй. Только не три из пяти. Меньше. Пятьдесят процентов.

— А ещё десять на что?

— Десять процентов на то, что мы не выйдем из нуль-пространства.

— То есть, погибнем?

— Да. Корабль не рассчитан на длительную эксплуатацию. Он сделан с запасом прочности и ресурса, но никто не рассчитывал, что придётся прыгать второй раз.

— Вот же ёлки. Десять процентов на гибель — это много. Но знаешь, я думаю, что рискнуть всё равно надо. Погибнуть мы и здесь можем в любой момент, но двадцать процентов — это двадцать процентов. Как там дела у ремонтных ботов? Сколько им осталось?

— Они, фактически, только начали. По-прежнему от трёх до шести месяцев. Скорее шесть, чем три, сразу предупреждаю.

— Кто бы сомневался, — пробормотал Максим. — Бутерброд всегда падает маслом вниз.

Итак, он решил. Как только корабль восстановится, взлетать и попытаться вернуться в своё время. Ну а там, как получится.

Однако предстоящие полгода нужно было как-то прожить.

В какой-то момент, когда схлынули эмоции первых дней, он даже всерьёз обдумывал мысль сидеть всё это время в корабле и не высовываться. Разве что выходить на короткие прогулки по лесу, чтобы совсем уж не закиснуть в тесном пространстве.

Кстати, не такое уж оно тесное. Вполне достаточное, чтобы жить и нормально себя чувствовать. Проверено в полёте.

А что?

Убедить себя, что это не его война — очень легко. Он совершенно точно знает, кто победит. Так что один человек ничего не решает. Наши всё равно возьмут Берлин, и девятого мая сорок пятого года наступит День Победы.

Он — из будущего.

Будущего, в котором не только эта война, но и две другие, случившиеся уже в двадцать первом веке, позади.

Трусом его никто не назовёт, он уже доказал свою храбрость в стычках с британцами два года назад.

Он убивал и терял боевых товарищей.

Орден Мужества просто так не дают, в конце концов.

Так что сиди на заднице ровно, не суйся в эту кровавую заваруху и жди, когда ремонтные боты дадут тебе вожделенный шанс вернуться домой. Там ждут и с ума сходят мама с папой и старший брат. Друзья, товарищи и коллеги. Невеста, правда, не ждёт, с последней девушкой, которая могла бы таковой стать, ты расстался почти год назад, но кто сказал, что на этом всё закончено? Наоборот, всё только начинается, и у молодого симпатичного советского космонавта, с честью выполнившего труднейшее задание Родины и вернувшегося на Землю, возможностей найти себе хорошую невесту будет хоть отбавляй.

Какое-то время он помечтал о том, как это будет.

А потом почувствовал себя последним козлом.

Просто вспомнил, что его прапрапрадеды не вернулись с войны. Обо всех он не знал, но те, о которых знал, не вернулись.

Командир стрелковой роты, лейтенант Седых Василий Степанович пал смертью храбрых на Волховском фронте в апреле тысяча девятьсот сорок второго года, поднимая бойцов в контратаку.

После него осталось двое сыновей, которые выжили, выросли и продолжили род Седых.

Тесть Василия Степановича, Пётр Ильич Ковалёв, солдат ещё Первой мировой войны, сельский тракторист, был призван осенью сорок второго года, дрался на танке Т-34 мехводом, трижды горел (один раз на Курской дуге) и погиб уже при взятии Кенигсберга.

Ещё один предок по матери — Фриц Губер, обычный немецкий фермер и невероятно сильный от природы человек, был женат на еврейке по имени Рахиль Левинштейн, которая родила ему двоих детей — мальчика и девочку. Когда в тридцать девятом году, незадолго до начала войны, по доносу соседей за ними пришло гестапо, Фриц топором зарубил двоих рядовых гестаповцев; их командира, шарфюрера, обезоружил, раздел, связал и с кляпом во рту бросил в погреб с двумя трупами его подчинённых. Переодевшись в форму шарфюрера и забрав его оружие, он погрузил семью в машину, на которой приехали гестаповцы, и рванул к швейцарской границе. Прикрывая отход семьи, вступил в бой с немецкими пограничниками и героически погиб.

Но Рахиль с детьми сумела перейти границу и спаслась. После войны она вернулась в Германию. Её сын, Гюнтер Губер, был прямым предком мамы Максима Марты Седых, в девичестве Губер. А значит, и мужественный человек Фриц Губер был прямым предком самого Максима.

Так что нет, дорогой, Максим. Не получится у тебя отсидеться в корабле. Потому что это будет предательством тех, кто дал тебе жизнь.

Между прочим, Василий Седых и Пётр Ковалёв ещё живы, и кто знает, не столкнёт ли их с Максимом судьба?

Было бы интересно посмотреть на этих людей. Какие они?

Не о том думаешь, сказал он себе. Думай о том, что ты можешь сделать для своей Родины и своих предков здесь и сейчас. Они сделали всё, что могли. Твоя очередь.

Утром восемнадцатого августа Максим проснулся, сделал усиленную сорокаминутную зарядку, включающую разминку, силовые упражнения и бой с тенью и тренировку перехода в сверхрежим и обратно.

Затем умылся и позавтракал.

Бриться не стал. Ещё вчера они с КИРом решили, что двух-трёхдневная щетина больше подходит для маскировки под местного жителя, нежели гладко выбритые щёки и подбородок.

— Я бы даже посоветовал усы отпустить, — сказал КИР.

— Ага, ещё и кончики вверх закрутить, да? — недовольно буркнул Максим, который не любил себя с усами.

— Ты путаешь время, местность и сословия. Кончики вверх — это начало двадцатого века, Российская империя, дворянство, казачество или мещанство. А ты — обычный советский обыватель, украинец, хохол, попросту говоря. Поэтому кончики усов должны быть опущены вниз.

— Посмотрим, — сказал Максим. — Но учти, я не обещаю.

— А я и не заставляю, — парировал КИР. — Но так будет лучше.

После завтрака Максим облачился в универсальный комбинезон, обулся, и запустил дрон-разведчик.

Малютка дрон вылетел из-под воды и притворяясь самым обычным жуком, сделал круг над болотом. Затем поднялся выше.

— Чисто, — сообщил КИР. — Людей нет. Наблюдаю трёх ежей и зайца. Это всё.

— Заяц мне, надеюсь, не помешает.

Комбинезон Максима ещё и не пропускал воду, так что в лодку он забрался фактически сухим. Даже волосы не намокли, спрятанные под лётным шлемом Николая, который Максим натянул на голову после того, как КИР в корабельном молекулярном синтезаторе сумел его слегка изменить под размер головы Максима (этот же синтезатор привёл в полный порядок окровавленную и порванную форму младшего лейтенанта).

Экспериментальный молекулярный синтезатор оказался в имеющихся обстоятельствах едва ли не самым полезным устройством на корабле. Не считая КИРа, естественно.

Синтезатор мог изготовить или изменить, согласно заложенной программе, какую-нибудь простую вещь из подходящих материалов. Тот же штурмовой плазмотрон не мог. А, к примеру, молоток, нож, ложку или, допустим, золотую монету, мог. Была бы программа, энергия и подходящие материалы.

То же золото в синтезаторе получалось не из чего угодно, а только из металлов платиновой группы, а также ртути и меди.

Для железа лучше всего подходили кобальт, никель, хром и марганец.

И так далее. То бишь, для превращения одного химического элемента в другой, нужно было, чтобы они стояли близко друг к другу в Периодической таблице Менделеева.

То же было и с относительно сложными материалами.

Для бумаги нужна была та же бумага или хотя бы целлюлоза, дерево, хлопок, лён и ли пенька.

Для хлопковой ткани — хлопковые волокна.

Для кожи — кожа.

Для пластмассы — каучук, смола, бакелит, этилен, бензин или хотя бы нефть.

И так далее, и тому подобное.

Энергии синтезатор жрал немерено, часто давал сбои в работе и стоил как небольшой город. Но, как надеялся Максим, должен был оправдать себя полностью.

Утро выдалось тёплым и ясным. Над болотной водой, подёрнутой ряской, носились стрекозы. Пели птицы. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, радовали глаз вместе с листвой. Пахло водой и травой. В синем небе неторопливо плыли пухлые белые облака.

— Тишь да гладь, божья благодать, — побормотал Максим, причаливая к берегу. — И не скажешь, что совсем рядом война. Война и враг.

Он не поленился упаковать лодку и спрятать её в рюкзак.

Медленно огляделся. Прислушался. Определился с направлением и бесшумно зашагал по лесу.

Вскоре впереди, среди деревьев, в пятнах света и тени показался силуэт И-16.

Максим остановился за мощным высоким и раскидистым буком. Положил руку на его гладкую кору. Расслабился. Постарался слиться с деревом, услышать, почуять, как корни тянут из земли влагу, как она поднимается вверх по стволу, расходится по ветвям. — Тук-тук-тук, — медленно билось сердце Максима.

— Шхуд-шхуд-шхуд, — толчками растекалась по дереву жизненная сила.

Даже листья, казалось, шелестят, подчиняясь не ветерку, а некому ритму, идущему откуда-то из самого древесного нутра.

— Хороший, хороший, — пошептал одними губами Максим, поглаживая пальцами кору. — Я — свой. Не бойся. Я — свой.

Он знал: чтобы раствориться на местности, стать невидимым и неслышимым, мало уметь бесшумно передвигаться и умело использовать средства маскировки. Нужно стать этой местностью.

В лесу — деревом.

В степи — травой.

В горах — камнем.

В пустыне — сыпучим песком.

В городе — абсолютно блеклой, ничем не примечательной фигурой, чуть шаркающей походкой направляющейся по каким-то своим ничего не значащим делам. Без ярких мыслей и чувств.

Всё в природе обладает своим внутренним ритмом и, если уловить этот ритм, подчиниться ему, влиться в него, тебя пропустят взглядом человеческие существа — те, кто из ритма выпадает.

Разве что звери учуют, нюх не обманешь, но со зверем всегда можно договориться. Или напугать.

Говорят, так умели древние охотники — те, кто не брал от природы лишнего, но всегда приносил своей семье добычу.

Теперь так умеют русские военные разведчики. Не все, но многие.

Максим умел.

Конечно, можно было положиться на дрон-разведчик.

Но Максиму хотелось потренироваться в умении исчезать. Он давно этим не занимался, требовалось освежить навык.

Что ж, вроде бы всё тихо и мирно. Он никого не видит и его тоже не видит никто.

Максим подошёл к упавшему самолёту, запрыгнул на подломившееся крыло, обследовал кабину.

Пулемёты и оставшиеся патроны к ним, как Максиму уже было известно, немцы забрали. Что ж, разумно. Сам не заберёшь — достанется другим. К примеру, партизанам.

А вот парашютом, испачканным в крови русского лётчика, побрезговали.

Максим сбросил парашют вниз на траву, стянул с сиденья чехол из овчины, тоже сбросил. Пошарил в кабине, ничего полезного больше не нашёл, спрыгнул.

Жалко пулемёты, могли бы пригодиться после соответствующей переделки. Однако на нет, как говорится, и суда нет.

Он вернулся на корабль, стараясь не оставлять следов, дал задание КИРу, а сам уселся в рубке перед обзорным экраном. Пора было узнать местность получше.

Он направил дрон-разведчик к речке. Потом, через поле, к селу Лугинки. Это было совсем небольшое и бедное село. Невысокие, потемневшие от времени, бревенчатые хаты, крытые соломой или дранкой.Плетни вокруг огородов с надетыми на вертикальные колья глиняными горшками.

— Плетень по-украински тын, — не преминул заметить КИР, который, естественно, вместе с Максимом следил за тем дроном-разведчиком.

— Помню. А горшок — глечик. Крыша — дах. Погоди с языком. Почему я не вижу столбов с электрическими проводами? Здесь нет электричества?

— Не нашёл сведений, — сообщил КИР. — Значит, нет. Это сорок первый год всё-таки, не всюду электричество дотянули. В таких маленьких сёлах, как это, вполне может не быть.

— Трудно себе представить, — сказал Максим. — Но приходится.

Дрон-разведчик поднялся чуть выше.Село Лугинки ушло куда-то вправо, на экране проплыл уже знакомый двухэтажный грязно-жёлтый помещичий особняк с черепичной крышей, какие-то сараи.

Максим повёл дрон над грунтовой дорогой, которая огибала рощу и устремлялась вверх по пологому склону. Сбоку от дороги, между берёз, бежала утоптанная тропинка.

Надо же, подумал Максим, проезжая часть и тротуар. Всё, как положено.

Он представил себе, в какое месиво эта дорога с тропинкой превращаются в период осенне-весенней распутицы и усмехнулся. Вот оно, стратегическое оружие России, которое выручало её при нашествии врагов во все времена наряду с мужеством, отвагой и упрямством русского народа. Дороги. Непроходимые осенью и весной. С липкой пылью до небес летом. С метелями, глубокими снегами и смертельными морозами зимой. Сколько вражеских костей лежит по их обочинам, и не сосчитать. А сколько ещё ляжет…

Разве что татаро-монголы смогли в своё время противостоять этому «оружию». Но лишь потому, что с рождения были в седле, а их кони и они сами с одинаковым терпением переносили и жару, и метели с морозами, и любое бездорожье. Это вам не Европа, где ещё древние римляне предпочитали перемещать свои непобедимые легионы по отменным дорогам, которые сами же и строили.

Над деревянным мостом, переброшенном через ручей, дрон обогнал телегу, в которую была запряжена неказистая гнедая лошадка. В телеге лежало несколько мешков, при виде которых в голове Максима всплыло полузабытое слово «дерюга».

На передке телеги с вожжами в руках сидел, заросший чёрной щетиной, мужик неопределённого возраста с дымящейся самокруткой в зубах. На мужике были надеты какие-то серые штаны, заправленные в пыльные разбитые сапоги, и совершенно ветхий, лоснящийся на локтях, коричневый пиджак поверх зеленоватой рубахи. На голове — кепка-восьмиклинка. По сравнению с остальной одеждой выглядела относительно новой и даже чуть ли не модной.

— Зависни над ним, — попросил КИР. — Хочу одежду скопировать получше.

— Эй, ты меня собрался в это одевать?

— Не совсем. Но похоже. Если ты думаешь, что в моей памяти полно примеров одежды этого времени и этой местности, то ошибаешься. Что-то есть, конечно, но крайне мало. А Сеть здесь отсутствует и появится не раньше, чем лет через шестьдесят. Ты вот дал мне задание одежду скроить из тех материалов, что у нас имеются, в это не так просто.

— Извини, не подумал, — сказал Максим. — Ты прав, нам нужна полная идентичность.

— Именно, — подтвердил КИР. — Всё, срисовал, полетели дальше.

Дрон обогнал телегу и поднялся ещё выше. Впереди показался перекрёсток.

Вот и дорога, мощёная камнем. Теперь налево — туда, где в паре километров уже виднеется другое село — Лугины.

Глава восьмая

Здесь движение было оживлённее.

Удачно прикидывающийся жуком дрон-разведчик, летел не быстро, как и положено жуку. По дороге он обогнал немецкую конную повозку с установленными на неё двумя спаренными зенитными пулемётами и запылённый пехотный взвод вермахта под командованием уставшего белобрысого лейтенанта, на вид совсем мальчишки.

Его самого обогнал движущийся в сторону Лугин крытый легковой «опель»; двое немецких солдат на мотоциклах, и видавшая виды советская полуторка ГАЗ-АА, в деревянном кузове которой смирно сидели какие-то бабы и мужики с мешками и узлами в обнимку.

Максим прибавил скорости.

Дрон проскользнул над крышами домов (редкие из них были даже покрыты шифером), завис над центральной площадью.

Напротив охристого двухэтажного здания с фронтоном и двумя флагами над входом — красном с чёрной свастикой в белом круге и жёлто-голубым — высилась на постаменте белая скульптурная фигура Владимира Ильича Ленина с протянутой в будущее рукой.

Эту фигуру сейчас готовился стаскивать с постамента гусеничный трактор с открытой кабиной, на радиаторе которого можно было различить облупленную надпись «Сталинец» красными буквами.

— Трактор С-65, — сообщил КИР. — Дизель, шестьдесят пять лошадиных сил. Выпускался на Челябинском тракторном заводе.

Скульптуру уже обмотали тросом. Тракторист за рычагами ждал команды.

Щекастый полицай с белой повязкой на рукаве, на которой чернела надпись Politsei, и винтовкой за плечом, вальяжно обошёл скульптуру против часовой стрелки, подёргал трос, проверяя натяжение, отошёл в сторону и махнул рукой:

— Пiшов! [1]

Трактор взревел, выпустил клуб чёрного дыма, дёрнулся.

Лязгнули гусеницы.

Трос натянулся. Скульптура покачнулась, упала вперёд на булыжную мостовую и разбилась на несколько кусков.

Теперь стало видно, что сделана онабыла из дерева и гипса.

— Добре! — удовлетворённо сказал полицай, достал из кармана портсигар, оттуда папиросу, закурил.

Максим направил дрон-разведчик к деревянному щиту перед зданием сельской администрации, на котором белели три объявления.

Дрон завис перед доской, сделал несколько чётких снимков, поднялся вверх, спрятался на козырьке за флагом Третьего рейха.

Первая листовка на русском языке гласила:

ГРАЖДАНЕ!

Большевики изгнаны!

Немцы пришли к Вам!

24 года советского режима прошли и больше никогда не возвратятся: 24 года невероятных обещаний и громко звучащих фраз, и столько же лет разочарования, возрастающей нищеты, беспрерывного надзора, террора, нужды и слез!

Ужасное наследие оставили интернациональные жидо-коммунистические преступники — Сталин и его приспешики! Хозяйственная жизнь замерла, земля опустошена, города разрушены.

Немцы пришли к Вам не как покорители, а как освободители от большевистского ига. Везде, где только возможно, германские военные учреждения будут помогать всем, кто с верой и надеждой относятся к нам.

ГРАЖДАНЕ и ГРАЖДАНКИ!

Смело помогайте залечивать раны, нанесенные войной. Работайте на строительство новой лучшей жизни без жидов, коммунистов и НКВД, без коллективов, без каторги и без стахановской системы, без колхозов и без помещиков!

Вторая на немецком, русском и украинском языках требовала сдать всё имеющееся огнестрельное оружие, а также гранаты и взрывчатку в ближайшую комендатуру или немецкую воинскую часть. За неподчинение — расстрел.

Наконец, третье, написанное по-русски и украински печатными буквами чёрной тушью на белом листе плотной бумаги, сообщало, что завтра, 18 августа 1941 года к 9 часам утра, всё еврейское население Лугин, включая женщин, стариков и детей, должно явиться с вещами к зданию школы. При себе иметь запас еды на три дня. Явка обязательна. За неподчинение — расстрел.

— Видишь это объявление? — спросил Максим и КИРа.

— Слепой не увидит.

— Это то, что я думаю? Их собираются увезти в Германию и поместить в какой-нибудь концлагерь?

— Много чести. Расстреляют где-нибудь неподалёку. Расстреляют и закопают.

— Даже так?

— По моим сведениям — только так. Напомню, что в Киеве, в Бабьем Яру, чуть больше чем через месяц, двадцать девятого и тридцатого сентября, немцы и украинские нацисты расстреляют около тридцати пяти тысяч евреев, включая стариков, женщин и детей. А затем до сорок третьего года включительно ещё от ста до ста пятидесяти тысяч, точно никто не знает. Без всяких концлагерей.

— Верно. Подзабыл я историю и кто такие украинские нацисты. Они же, в основном, евреев и расстреливали на Украине, так?

— Так. И не только евреев. Через два года, с февраля по август сорок третьего, ОУНовцы уничтожат до шестидесяти тысяч поляков на Волыни, в Полесье, Галиции и Холмщине. Так называемая Волынская резня.

— Вспомнил.

— Плюс русское население, коммунистов и сочувствующих, советских военнопленных. Не щадили никого.

— Да.

— Могу также напомнить, что, начиная с две тысячи четырнадцатого года и вплоть до начала Специальной военной операции России, на Донбассе украинскими нацистами было убито около пятнадцати тысяч человек мирного населения. Среди них — две с половиной тысячи детей.

— Я был на Аллее ангелов в Донецке, — сказал Максим. — Туда возят всех молодых офицеров, кто только получил погоны. Чтобы знали помнили, за что их деды воевали. Что ж, спасибо. Найди мне пока, где здесь школа.

— Есть найти школу.

Лугины были довольно крупным селом, но всё же не городом, и кирпичных строений здесь имелось — раз-два и обчёлся. Поэтому школа отыскалась довольно быстро. Двухэтажное здание красного кирпича с новенькой шиферной крышей, стоящее на пригорке сразу за речкой. Перешёл мост и — вот она. Минут десять пешком от центральной площади.

Сразу за школой, уже на самом краю села, среди лип, располагалась церковь, а потом начинались поля, через которые вилась грунтовка.

Максим дал КИРу команду вернуть дрон-разведчик на корабль и приступил к подготовке.

Утро вторника девятнадцатого августа тысяча девятьсот сорок первого года выдалось пасмурным. Но без дождя.

Максим выбрался с корабля, доплыл до берега, достал из водонепроницаемого вещевого мешка одежду и сапоги и разделся, оставшись только в трусах и тонком, облегающем тело, бронежилете из поляризованного углерита поверх майки.

Бронежилет, как и одежду с сапогами, а также водонепроницаемым вещевым мешком сделал в молекулярном синтезаторе КИР из имеющихся материалов.

Поначалу Максим раздумывал, стоит ли надевать бронежилет. Всё-таки вещь, явно выбивающаяся из нынешнего времени. Но потом подумал: какого чёрта? Он собирается воевать, а бронежилет спокойно держит винтовочную пулю на пятидесяти метрах (об автоматной и осколках и речи нет). Допустим, попадёт он в руки врага. Это возможно, например, если Максим погибнет. И что? Поляризованный углерит — это такой материал, который никому в этом мире воспроизвести не удастся ещё очень и очень долго. Со структурой, возможно, и разберутся, поймут, что сделано на основе углерода. Но это всё. Дальше нужно создавать специальное оборудование, а как его создать, если только для камеры сверхвысокого давления требуются такие сплавы, которых даже в теории ещё нет?

Так что будем носить. Жизнь и здоровье дороже.

Комбинезон, ботинки и лодку спрятал в кустах, хорошенько замаскировав.

Переоделся.

Он знал, как выглядит — вчера смотрелся в зеркало.

Молодой черноволосый и кареглазый парень с двухдневной щетиной в стареньком чёрном пиджаке поверх некогда белой рубахи.

Засаленная чёрная же кепка на голове.

Тёмно-серые поношенные штаны поверх нечищеных сапог с узким кожаным ремнём, потрескавшимся от времени.

Невзрачный серый вещевой мешок через плечо. В мешке — кобура с ТТ и запасной обоймой, универсальный нож, десять плиток пищевого концентрата (на одной такой плитке взрослый человек мог продержаться три-четыре дня) и три литра энергетика в лёгких металлических флягах с завинчивающимися крышками. Последние тоже были изготовлены в синтезаторе и напоминали одновременно немецкие и советские фляги этого времени.

Готов?

Готов.

— КИР, время?

— Семь часов сорок минут, — раздалось в его голове.

— Семь сорок? — усмехнувшись, переспросил Максим. — Символично.

— Мне кажется, ты сейчас пошутил.

— Правильно кажется.

— Объяснишь?

— КИР, — вздохнул Максим. — Вся соль шутки в том, что объяснять её не надо. Подумай сам. Допрёшь — хорошо. Не допрёшь — вечером объясню. Если живы будем.

Вчера вечером Максим вживил себе имплант с копией КИРа и теперь имел с ним постоянную прямую связь и даже мог общаться мысленно.

Он не любил импланты с искусственным интеллектом и был в этом не одинок.

Когда в пятидесятых годах двадцать первого века технологии вживления таких имплантов достигли больших высот, многие, в особенности молодёжь на Западе, принялись активно их использовать, хвастаясь мгновенным доступом в Сеть и новыми небывалыми возможностями.

Мода, как это часто бывает с модой, очень быстро охватила десятки и даже сотни миллионов людей. Благо, для вживления не требовалось дорогостоящей операции, а производители имплантов давали стопроцентную гарантию безопасности.

Средства массовой информации наряду с популярными блогерами, мнящими себя великим футурологами, трубили о наступлении новой эры в истории человечества. Эры прямого слияния человеческого разума с ИИ.

Ошиблись.

Никто даже специально не противостоял нейролюдям (так их метко прозвали в прессе, и словечко прижилось). Нет, конечно, высказывались мнения, и довольно авторитетные, что не надо торопиться, поскольку всё это радостное слияние может привести к необратимым последствиям, характер которых мы пока и представить не можем, но которые просто могут уничтожить расу хомо сапиенс, как таковую.

Но мнения — это мнения.

Каждый может высказать, у нас свободная планета. Законодательно никто не противостоял (хотя голоса о том, что законы, запрещающие «Три И» [2] необходимо принять как можно скорее, раздавались довольно громко).

Увлечение само кончилось.

Не прижилась мода.

Более того, как-то постепенно выяснилось, что обычному гражданину, чья профессия не связана с постоянными экстремальными ситуациями, неприлично вживлять себе «Три И» и становиться нейрочеловеком. Это всё равно, что жить, извините, с глистом. Только разумным.

Тем не менее, нейролюди остались (как и термин). Но было их теперь относительно немного и делились они на тех, кому это было необходимо в силу профессии (тот же Максим вживлял себе «Три И», когда был военным разведчиком), и тех, кому это просто нравилось.

К последним окружающие относились как безобидным чудакам, но на всякий случай старались держаться от них подальше. Благо словечко «толерантность» вместе с тем, что оно означало, давно приобрело негативный смысл, а затем и вовсе отправилось на языковую свалку, где догнивало вместе с «консенсусом», «супервайзером» и другими, не прижившимися в русском языке терминами.

Вместо него вернулось старое доброе «терпимость», которое означало следующее: ты можешь считать себя кем угодно и вести себя, как угодно, но лишь до тех пор, пока твои «особенности» не мешают жить другим и не становятся предметом торга.

— Если живы будем, — повторил КИР. — Мне не нравится это «если».

— Не ссать, КИР, — сказал Максим. — Мы их сделаем.

Он уже шагал по лесу, держа направление к броду.

Максим шёл быстро и бесшумно, специальным походным шагом разведчика, скользя между деревьями, перепрыгивая через валёжник, пригибаясь под низкими ветвями и обходя густые кусты.

Вот и речка.

Он быстро снял сапоги с портянками и штаны, перешёл на другую сторону по колено в воде.

Плеснула хвостом рыба, и Максим подумал, что хорошо бы сейчас посидеть на берегу этой речки под названием Жерев с удочкой. Наловить окуньков, сварить уху, заночевать в палатке… Интересно, в его времени речка Жерев сохранилась? А село Лугины?

Если вернусь, обязательно съезжу.

Если вернусь, да… Вернусь ли? Будем честны, шансов на это очень мало. Однако думать об этом долго — только зря расстраиваться. Делай, что должно, и будь, что будет.

На другом берегу он оделся, обулся и неторопливо зашагал через поле. Отсюда до школы в Лугинах было ровно три с половиной километра, а до девяти часов утра оставался ещё целый час. Вагон времени.

Не доходя до Лугинок, Максим свернул налево, срезая путь. Миновал какие-то сараи, оставил по правую руку тот самый двухэтажный грязно-жёлтый помещичий особняк, который уже наблюдал на обзорном экране, а по левую — двойной ряд высоких елей на краю футбольного поля.

Ни одного жителя.

Только в окне особняка на втором этаже шевельнулась занавеска.

Грунтовая дорога обогнула рощу, свернула направо, перепрыгнула по деревянному мосту через ручей, пошла вверх.

Здесь Максим перепрыгнул на хорошо утоптанную тропинку, бегущую среди берёз. По ней идти было как-то веселее. Вскоре тропинка повернула налево, к Лугинам, и побежала уже вдоль мощёной дороги. Сегодня на ней было пустынно: за всё время проехала только одна машина — открытый армейский Volkswagen Typ 82 защитного цвета с водителем и тремя офицерами, которые не обратили на Максима ни малейшего внимания.

Немецкий патруль попался ему уже в самих Лугинах, когда он только ступил на центральную площадь села. Обломки памятника Ленину убрали, и теперь перед зданием управы, сиротливо торчал один постамент.

Максим шёл спокойно и послушно остановился, когда услышал за спиной знакомое:

— Halt! [3]

Остановился, повернулся.

Двое немцев в пехотной форме вермахта. Каски, сапоги, винтовки Mauser 98k за спиной. Ефрейтор и рядовой — он же schütze, стрелок.

Вчера Максим с помощью КИРа прошёлся, как следует, по этой эпохе, уделив особое внимание вермахту и ОУН.

— Слушаю вас, господа военные, — сказал он по-немецки и со всем возможным смирением.

— Ого! — воскликнул ефрейтор (треугольный тёмно-зелёный шеврон на рукаве углом вниз, окантованный одной серебристой лентой по двум сторонам). — Ганс, ты слышал? Он говорит по-немецки.

Рядовой Ганс только кивнул, изобразив усмешку.

— Ausweis! [4] — протянул руку ефрейтор.

Максим достал из внутреннего кармана пиджака бумагу, отдал немцу. Он был совершенно спокоен. Удостоверение было в точности скопировано с соответствующего документа эпохи. В нём на немецком языке значилось, что обладателя аусвайса зовут Михаэль Самуилович Златопольский, год рождения 1919, место рождения — город Житомир Волынской губернии. Национальность — еврей.

— Еврей, значит, — сказал ефрейтор, поднимая на Максима светло-голубые глаза.

— Так точно, господин ефрейтор, еврей! — отрапортовал Максим.

— Почему не в армии?

— Вашей? — позволил себе вопрос Максим.

Немцы захохотали.

— Да ты шутник, еврей, — сказал ефрейтор, отсмеявшись. — У красных.

— Мне нельзя служить, — сказал Максим и дотронулся пальцем до головы.

— Псих, что ли?

— Совсем немного, — заверил Максим подобострастно. — Но служить нельзя.

— Еврей, да ещё и псих, — констатировал ефрейтор. — Наша рыбка. Куда идёшь?

— Так к школе, господин ефрейтор. Вчера прочитал объявление, — Максим кивнул на доску объявлений, — что всем евреям необходимо явиться к школе к девяти часам утра. Вот иду.

— Молодец, еврей, дисциплинированный, — сказал ефрейтор и отдал Максиму аусвайс. — Мы любим дисциплинированных, сами такие. Да, Ганс?

Ганс кивнул.

— Жаль, тебе это не поможет, — продолжил ефрейтор. — Впрочем, не жаль. Пошли, мы тебя проводим.

— Я знаю, где находится школа, — сказал Максим. — А у господ военных, наверное, много своих дел…

— Сказали проводим — значит, проводим, — отрезал ефрейтор. — Пошёл!

Ещё не было девяти, когда они подошли к школе. Здесь уже ждал автобус, внутри которого скучал водитель и двое полицаев. Еще два полицая встретили их у входа на территорию школы.

В одном из них Максим узнал вчерашнего щекастого, который руководил свержением с пьедестала памятника Ленину.

Здесь, при входе, стоял стол и стул. За столом сидел щуплая женщина лет сорока. Перед ней на столе лежала тетрадь с перьевой ручкой и стояла чернильница.

Немцы сдали Максима с рук на руки, развернулись и ушли.

— Кто таков? — спросил щекастый, брезгливо разглядывая Максима маленькими глазками неопределённого цвета.

Максим достал аусвайс.

— Убери, — сказал щекастый. — Так говори.

— Златопольский Михаэль Самуилович, — сообщил Максим. — Тысяча девятьсот девятнадцатого года рождения.

— Катерина, запиши, — скомандовал щекастый.

Женщина открыла тетрадь, макнула перо в чернильницу, записала.

Максим заметил около пятнадцати имён и фамилий, уже записанных в тетрадь.

— Где родился? — спросил щекастый.

— В Житомире.

— А сюда чего припёрся?

— Так… за продуктами. Хотел купить…

— Купить? Есть деньги?

— Есть немного.

— Покажи.

Максим полез в карман, достал мятую банкноту в десять рейхсмарок:

— Вот.

— Надо же, — засмеялся щекастый. — Да ты богатый, еврей. Это всё?

— Всё.

— Дай сюда, — щекастый забрал у Максима деньги.

— А как же…

— У меня целее будут, — ухмыльнулся щекастый и показал головой налево. — Иди туда, во двор. Там уже твои собрались. Скоро поедем.

— Куда? — спросил Максим.

— Скоро сам узнаешь, — засмеялся щекастый.

Второй полицай — небритый мужик лет пятидесяти с испитым лицом и шрамом над левой бровью — угрюмо молчал. Молчала и женщина, только глядела на Максима испуганными карими глазами.

[1] Пошёл! (укр.)

[2] ИИИ — искусственный интеллект-имплант.

[3] Стой! (нем.)

[4] Удостоверение, документы (нем.)

Глава девятая

Двенадцать человек — столько насчитал Максим во дворе школы. Совсем старых и немощных нет, все на своих ногах. Младенцев тоже не видать. Две девочки погодки лет девяти-десяти и мальчик, чуть постарше, лет одиннадцати. Черноволосые, кудрявые с выразительными карими глазами.

Мужчин трое. Двое пожилых (шестьдесят с небольшим, пожалуй) и один средних лет — до пятидесяти.

Остальные женщины. Две молодые, три пожилые и одна лет сорока.

Конечно же, все — евреи. С заплечными мешками, в дорожной одежде и крепкой обуви.

— Здравствуйте, — поздоровался Максим.

— Здравствуйте, молодой человек, — звучным голосом ответил пожилой тучный мужчина с крупным носом. Остальные — кто кивнул, кто пробормотал негромко «здрасьте». Настроение у собравшихся было явно нерадостное.

— Как вас зовут? — продолжил звучноголосый. — Вы не местный, иначе я бы вас знал.

— Михаэль, — сказал Максим. — Михаэль Златопольский. Я из Житомира.

— Михаэль Златопольский из Житомира. Не припомню в Житомире Златопольских. Во Львове — да, знаю.

— Знаете всех евреев в Житомире? — улыбнулся Максим. — Я, вот, например, вас не знаю.

— Меня зовут Моисей Яковлевич, — представился тот. — Меня тут все знают. Учитель истории вот в этой самой школе. Был. А теперь сам не знаю, кто, — он вздохнул и добавил тихо. — Вы, Миша, совсем не похожи на еврея. Зачем вы сюда пришли? Но теперь, конечно, уже поздно.

— Время? — мысленно спросил у КИРа Максим.

— Девять часов две минуты, — ответил тот.

Из-за угла школы появились двое полицейских.

— Всi в автобус! — махнул рукой щекастый. — Швидко, швидко! [1]

Проследовали к автобусу, залезли, расселись.

Щекастый поднялся последним. Оглядел салон, шевеля губами, пересчитал людей. Уселся, скомандовал водителю:

— Поiхали! [2]

Автобус чихнул, завёлся, тронулся и поехал прямо, никуда не сворачивая. Миновал церковь, выехал на грунтовку, запылил по полю.

— Куда нас везут? — несмело осведомилась одна из женщин — та, лет сорока. Рядом с ней тихо, как мышки, сидели две девочки, вероятно, её дочери. — Это далеко?

— Помалкивай, Майка, — буркнул щекастый полицай, полуобернувшись. — Узнаешь.

По расчётам Максима, они проехали около девяти километров на юго-восток. Впереди показался лес. Автобус переехал по деревянному мосту на другой берег очередной неширокой речки.

— Что нам делать в этом лесу? — удивился второй пожилой мужчина, поправляя круглые очки в металлической оправе. — Грибы собирать?

— Грибы, грибы, — засмеялся щекастый полицай на переднем сиденье. — Зараз доїдемо і почнемо збирати. [3]

— Мама, я боюсь, — громко пошептала одна из девочек, прижимаясь к матери.

— Не бойся, не бойся, Диночка, — мама погладила её по голове. — Я рядом, всё хорошо.

Автобус въехал в лес, потом сбавил скорость и свернул даже не на дорогу, а на какую-то слабо наезженную колею.

Пассажиры встревоженно всматривались в окна.

— Стоп! — скомандовал щекастый. — Приiхали.

Автобус остановился на небольшой поляне рядом с грузовиком, обычной советской полуторкой ГАЗ-АА.

— Вылазьте, — махнул рукой щекастый. — Речі залиште. Вони вам не будуть потрібні.[4]

— Как это — вещи оставить? — удивился пожилой в очках. — Почему?

Остальные молчали. Оставили вещи и покорно направились к выходу.

Максим, который сидел один в самом конце, незаметно вытащил из вещмешка ТТ, нож и запасную обойму. Пистолет засунул сзади за пояс, прикрыв пиджаком. Запасную обойму сунул в карман. Нож — во внутренний карман пиджака.

Четверо.

Здесь было ещё четверо полицаев с белыми нарукавными повязками и немецкими автоматами MP-40 на груди. Эти были моложе — от восемнадцати до тридцати лет. От всех четверых отчётливо несло сивухой и салом с чесноком.

Из-за машины показался немец в полевой форме СС. Молодой, чисто выбритый, с холодным прищуром серых глаз. На боку — пистолет в кобуре. В зубах дымится сигарета.

— Звание? — мысленно обратился Максим к КИРу.

— Унтершарфюрер. Командир отделения.

Их отвели к заросшему кустами оврагу глубиной около трёх метров, поставили на краю.

Все уже догадались, что будет дальше, но никто не кричал и не рвался бежать. Только тихо плакала девочка Дина, прижавшись лицом к маминой юбке, да бормотал что-то на идише пожилой еврей в очках. Кажется, молился.

Четверо полицаев с автоматами отошли на несколько шагов. К ним присоединились ещё двое, с винтовками.

Молодой унтершарфюрер стоял сбоку, спокойно докуривая сигарету. Кобура его пистолета была застёгнута.

Не нужно быть медиумом, чтобы понять, — сейчас он докурит и отдаст приказ, подумал Максим. Но мы ждать не станем.

Одним мысленно- волевым толчком он перешёл в сверхрежим и выхватил из-за пояса ТТ.

Передёрнул затвор и открыл огонь.

Ещё на корабле он освежил в памяти особенности стрельбы из ТТ, поэтому не возникло ни малейших сложностей.

Шестеро полицаев точно перед ним метрах в пяти, не больше. У всех оружие не на боевом взводе, и нужна хотя бы секунда, чтобы понять что происходит.

За эту секунду Максим успел нажать на спусковой крючок пять раз. Мог бы и шесть, но хотелось наверняка.

Пять выстрелов, слившихся в один.

Пятеро тех, кто считал себя людьми, но таковыми на самом деле не являлся, были отброшены назад на полшага и повалились навзничь в траву с одинаковыми дырочками посреди лба. Трава под их головами окрасилась кровью.

Шестой — тот самый, щекастый, успел за эту секунду наполовину сдёрнуть с плеча винтовку и даже крикнуть:

— Курва!

Это было последнее слово в его жизни.

Максим нажал на курок в шестой раз, и щекастый упал рядом со своими товарищами с точно такой же дыркой в середине лба.

Ещё два патрона, подумал Максим и навёл пистолет на унтершарфюрера.

Эсэсовец выронил сигарету (она, не торопясь, поплыла к земле, похожая на отработанную ступень ракеты) и сглотнул слюну. Максим увидел, как медленно дёрнулся его кадык, и вышел из сверхрежима.

— Bitte nicht schießen [5], — сказал унтершарфюрер и снова судорожно сглотнул. Теперь в его глазах плескался неприкрытый страх.

— Медленно расстегни кобуру и брось мне пистолет, — скомандовал Максим по-немецки. — Держи его двумя пальцами за рукоятку так, чтобы я видел. Тебе всё ясно?

— Да, — ответил немец.

— Выполняй.

— Товарищи евреи, — Максим чуть повернул голову, продолжая следить за эсэсовцем боковым зрением. — Заберите оружие, патроны и деньги.

Хлопнула дверца полуторки. Шофёр — обычный парень, которого Максим даже не рассмотрел, как следует, выскочил из машины.

Второй продолжал сидеть в автобусе, не шевелясь.

— Стоять! — крикнул Максим.

Парень замер.

— Иди сюда.

Шофер показался из-за машины с поднятыми руками. Молодое испуганное лицо. Русый чуб выбивается из-под кепки.

— Куда собрался?

— Дык, это… до ветру. Прижало, сил нет, — он опустил одну руку, взялся за живот, сморщился, переступил с ноги за ногу.

Немец вытащил пистолет (девятимиллиметровый люгер, отметил про себя Максим, один из лучших пистолетов этого времени) и теперь держал его перед собой двумя пальцами за рукоятку.

— Бросай ко мне, — скомандовал Максим.

Люгер шлёпнулся в траву.

— Запасную обойму тоже.

Обойма упала рядом.

— Товарищи, кто умеет обращаться с оружием? — спросил Максим.

— Вы не поверите, но я умею, — подошёл к Максиму Моисей Яковлевич, за плечами которого уже висела винтовка. — Это сейчас я постарел, а в гражданскую был у товарища Будённого.

— О как, — сказал Максим. — Что, прямо в Первой Конной?

— Писарем, — признался Моисей Яковлевич. — Но на лошади сидеть умею, и стрелять тоже приходилось.

— Отлично, — сказал Максим. — Сопроводите этого… — он кивнул на молодого шофёра, — в кусты по нужде. Попробует бежать — стреляйте.

— Есть! — молодцевато ответил учитель истории и снял винтовку с плеча.

— Меня Василий зовут, — сказал шофёр чуть обиженно. — И я не сбегу. Вы что думаете, я тут добровольно? Меня заставили.

— Верю, — сказал Максим. — Но с охраной будет надёжнее. Давайте быстро, нам тут задерживаться не резон.

Подошёл, хромая на левую ногу, водитель автобуса — мужик лет сорока.

— Я Петро, — представился он. — Не знаю, что ты задумал, хлопче, но хочу сказать.

— Говори, — разрешил Максим.

— Полицаи — ладно. Собакам и смерть собачья. Но если ты прикончишь немца, — он покачал головой. — Нам не жить. Расстреляют нас с Васькой. Я-то один, не жалко, да и пожил уже. А у него мать и две сестры мелкие. Их тоже к стенке поставят. У немца закон: за одного своего — десять наших, без разбора. Женщин, детей, всех. Тем более, отец Васьки в Красной Армии.

— А он почему не там? — спросил Максим.

— Так я ж говорю — мать и две сетры-малявки. Кто кормить будет? Отсрочка у него была. А отца мобилизовали, когда война началась. Мы с его отцом, Иваном, с гражданской ещё знакомцы, в одном отряде были.

— В каком отряде?

— Так… это… у батьки, — кривовато усмехнулся хромой. — У Нестора Иваныча.

— У Махно, что ли?

— У него. Врать не буду. И белых били, и красных, бывало. Но белых чаще, — он поднял палец. — Меня осколком снаряда в ногу ранило летом девятнадцатого, — он похлопал по левой ноге. — Кость перебило… Остался хромым на всю жизнь, левая короче правой на полвершка. А Иван целым и здоровым вернулся. Его месяц тому забрали на фронт.

— Понятно, — сказал Максим. — Есть предложения, Петро? С немцем я сам решу, убивать не стану, обещаю. С вами всеми что делать?

— Нам нельзя в Лугины возвращаться, — сказала Майя. Все евреи уже подошли ближе, слушая разговор. — Убьют нас.

— Обязательно убьют, — кивнул Петро. — И вас, и нас заодно. Уходить надо.

— Куда? — тоскливо осведомилась Майя. — Гестапо везде достанет. А где не гестапо, так мельниковцы подсуетятся. Они евреев ещё больше, чем немцы, ненавидят. Им сейчас немцы волю дали, вот они и радуются, лютуют, — она плюнула в сторону трупов.

— К партизанам, — сказал Петро. — К партизанам надо уходить. Пока ещё лето.

— К партизанам? — переспросила пожилая еврейка. — Нам всем?

— Всем, Роза, — подтвердила её ровесница и, возможно, подруга. — Будем кашу варить, раны перевязывать. Ты же хорошая повариха, а я сестрой милосердия ещё в ту войну была.

— А дети? — спросила Майя?

— Я могу в партизаны! — твёрдо заявил мальчик. — Хочу убивать немцев и ОУНовцев. Я их ненавижу.

Еврейка Роза только вздохнула.

— Хорошая мысль, — сказал Моисей Яковлевич, подходя вместе с Василием. — Даже я смог бы пригодиться. Наверное. Только где они, те партизаны?

Шофёр Петро посмотрел на унтершарфюрера. Тот продолжал стоять на месте. Только нервно моргал, да утирал пот со лба (к этому времени выглянуло солнце, и стало жарковато).

Максим подошёл к немцу.

— Имя? — спросил отрывисто.

— Клаус Ланге! — вытянулся тот.

— Извини, Клаус, — сказал Максим и ударил унтершарфюрера рукоятью пистолета по голове.

Быстро, сильно, точно.

Не издав ни звука, эсесовец рухнул в траву.

Максим снял с него форму и сапоги. Перешёл в сверхрежим, нажал на две точки заушами, настроился на биоритм немца.

Спать. Спать. Спать.

Спать и видеть сны.

Отпустил, вышел из сверхрежима. Теперь Клаус Ланге будет спать до самого вечера. И совсем не обрадуется, когда проснётся. Босой, в трусах и майке. Без оружия и документов.

Зато живой.

— Так что насчёт партизан? — спросил Максим.

Петро почесал в затылке.

— Точно не знаю, — сказал он. — Но слышал, что есть уже партизанский отряд в местных лесах.

— От кого слышал?

— Так… это… — замялся Петро.

— Говори, говори, — поощрил Максим. — Или ты думаешь, что я сначала всё это устроил, а потом сдам всех немцам?

— Не думаю, — вздохнул Петро. — Знакомец мой к партизанам ушёл. У него немцы жену снасильничали, а та на следующий день повесилась. Он жену похоронил, три дня пил, а потом ушёл. Знал, где они. Сказал, мстить буду гадам, пока жив.

— Так где именно?

— За Липниками, — он махнул рукой на север.

— Далеко это?

— От Лугин до Липников двенадцать километров ровно. Знаю, потому что ездил не раз.

— Дорогу знаешь? — Максим мог попросить КИРа показать карту, но пока не стал. Потом, когда будет проверять слова Петра.

— Знаю. Там одна дорога.

— Можно на неё выехать, минуя Лугины?

— Разве что через брод на Жереве, ниже Лугин по течению, а потом просёлочной выскочить… — рука шофёра снова потянулась к затылку. — Можно попробовать. Я там проезжал один раз. Сейчас август, дождей давно не было, Жерев обмелел. Должны проехать.

— А Липники эти, — спросил Максим. — Есть там немцы?

— Нет их там, — сказал Моисей Яковлевич, внимательно слушавший разговор. — Липники село небольшое, дворов двадцать, двадцать пять. Там и школы нет, в Лугины детей возят, я их учу, знаю. Ну… возили. И евреев там тоже нет.

— Хорошо, — сказал Максим. — Едем в Липники.

Максим переоделся в форму унтершарфюрера. Она оказалась чуть маловата, зато сидела на Максиме, как влитая. А вот сапоги пришлись в самый раз.

Удачно, подумал он. Ходить в жмущих сапогах — удовольствие ниже среднего. Вообще, пока всё складывается удачно. Дай Бог, чтобы и дальше так было. Свою одежду и сапоги, а также ТТ он сложил в вещмешок. Поправил ремень с немецким пистолетом. Повесил на грудь автомат.

— Аж страшно, — сказал Моисей Яковлевич. — Я же сразу сказал, вы не похожи на еврея, Миша.

Водители нацепили повязки полицаев. Оружие и патроны, рассовали под сиденьями автобуса, прикрыли мешками и узлами. Кажется, всё.

— Не всё, — шепнул голос в голове Максима. — Ты — унтершарфюрер, понятно, едешь в кабине грузовика. А в автобусе кто сопровождающим? Должен быть полицай с повязкой и оружием в автобусе. Иначе подозрительно.

— Верно, — сказал Максим негромко.

— Что вы сказали? — спросил Моисей Яковлевич. Учитель истории словно помолодел и даже, казалось, сбросил несколько лишних килограмм. Плечи развёрнуты, взгляд орлиный.

— Не обращайте внимания, — сказал Максим. — Иногда я разговариваю сам с собой. Есть у меня такая дурацкая привычка.

Склонив голову на бок, он оглядел всех троих евреев-мужчин. Тот, что в очках (он уже знал, что его зовут Изя, и он сапожник) не подходит. Нет в нём нужной харизмы. Тот, что помоложе, Лев, Лёва (завскладом потребкооператива), мог бы, наверное, если б не внешность. Как говорится, уж такой еврей — всем евреям еврей. Печать негде ставить. Один взгляд карих глаз, в котором светится вся тысячелетняя печаль еврейского народа, говорит сам за себе. Ещё и картавит характерно.

А вот Моисей Яковлевич…

Глаза — голубые. Крупный нос? Так у щекастого полицая, который лежит сейчас мёртвой тушкой рядом с такими же, как он, предателями свое страны и народа, нос не меньше.

Хм.

— Моисей Яковлевич? — обратился он к учителю. — Придётся вам временно сыграть местного полицая. Другой кандидатуры я не вижу. Сможете?

— Если надо для дела, смогу, — ответил тот. — Вы не поверите, но в молодости я блистал на сцене любительского еврейского театра в самом Киеве, — он мечтательно закатил глаза. — Ах, какое время! Мне было двадцать лет и…

— Потом, Моисей Яковлевич, хорошо? Времени у нас мало.

Трупы полицаев сбросили в овраг, забросали землёй (лопаты оказались в кузове грузовика).

Евреи с Моисеем Яковлевичем в роли полицая сели в автобус. Максим в форме унтершарфюрера СС — в кабину грузовика. Водители поменялись местами. Петро, который знал дорогу, сел за руль полуторки, а Василий — автобуса.

Тронулись.

Первой — полуторка, за ней автобус.

Вернулись назад по колее, миновали лес, проехали по грунтовке и свернули направо, на север.

Максим сверился с картой местности, которая имелась у КИРа, и теперь был спокоен. Они, действительно, ехали так, как сказал Петро.

Впереди показалась пойма Жерева с берегами, поросшими ивняком.

Сначала полуторка, а за ней и автобус, сбавив скорость до пешеходных пяти километров в час, перебрались по броду на другой берег и вскоре выехали на мощёную дорогу, ведущую в Липники.

Лугины остались левее. А правее, в сотне с лишним метров по дороге, виднелся полосатый шлагбаум и будка.

Немецкий солдат с карабином за плечами, расставив ноги, стоял прямо на дороге, перед шлагбаумом и смотрел в их сторону. Второй сидел в будке.

— Вот же курва, — выругался Петро. — Ещё три дня назад здесь было всё чисто. Что делать будем?

— Вперёд, — скомандовал Максим. — Вперёд, Петя. Перед шлагбаумом затормози.

[1] Все в автобус. Быстро, быстро! (укр.)

[2] Поехали! (укр.)

[3] Сейчас доедем и начнём собирать (укр.)

[4] Вещи оставьте. Они вам не потребуются (укр.)

[5] Пожалуйста, не стреляйте (нем.)

Глава десятая

Машина остановилась перед шлагбаумом.

Подошёл солдат. Увидев форму Максима, вскинул правую руку в нацистском приветствии:

— Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер, — с ленцой ответил Максим. — Открывай.

— Куда направляетесь, герр унтершарфюрер?

— В Липники.

— Кто в автобусе?

— Евреи.

— Ага, — глубокомысленно произнёс солдат. — Так железная дорога, вроде, в другой стороне?

— Ты думаешь, я их в Берлин собираюсь отправлять? В подарок господину рейхсфюреру? [1] — ухмыльнулся Максим. — Мысль интересная, доложу начальству.

— Простите, герр унтершарфюрер.

— Рейхсфюрер простит.

— Я загляну в автобус?

— Делай, что должен. Только быстрее, я тороплюсь.

Солдат подошёл к автобусу, открыл дверь, поднялся на ступеньку, оглядел салон. Спрыгнул, захлопнул дверь, махнул второму, в будке.

Шлагбаум открылся.

— Вперёд, — сказал Максим по-немецки и махнул рукой.

В сами Липники въезжать не стали. Свернули на грунтовку, которая шла через неширокие поля, огибая село справа.

— Ты знаешь, куда мы едем? — спросил Максим, когда полуторка снова нырнула в лес и двинулась вперёд, переваливаясь на ухабах. Автобус не отставал.

— Через пару километров будет пасека, — сообщил Петро. — Пасечник, Аким, мой вуй.

— Вуй? — переспросил Максим.

— Старший брат матери, — подсказал КИР. — Дядька.

— Ага, — подтвердил шофёр. — Сын моего двоюродного деда. Ему шестьдесят два, но крепкий.

— Он нам нужен?

— Он может знать, где партизаны. Я даже уверен, что знает точно.

— Почему?

— Как сказать… — шофёр замялся. — Он всё знает. И обо всех.

— Так уж и всё, — усомнился Максим.

— Всё, — твёрдо сказал Петро. — Всё, что ему нужно.

— И откуда знает? Пойми, я не просто так спрашиваю. Мне нужно знать, можно ему доверять или нет.

— Ну… люди доверяют. Побаиваются его, правда, но доверяют.

— Почему побаиваются?

— Его колдуном считают, — помолчав, сообщил Петро. — Он животных лечит, людей. Травами, мёдом, заговорами. У нас тут, чтобы к доктору попасть, надо в Коростень ехать. Это сорок два километра в одну сторону. Не шутка. Идут к вуйко Акиму. Больной зуб или, там, если голова болит, он в два счёта заговаривает. Лично могу подтвердить.

— Понятно, — сказал Максим. — Ну-ка, притормози. Переодеться надо. Не являться же к твоему дядьке в немецкой форме.

Они остановились. Пока Максим переодевался обратно в штатское, люди, кому было нужно, сходили в кусты. Вернулись, расселись по местам. Поехали.

Пасека размещалась на расчищенной от леса поляне, огороженной тыном. Не слишком большая — ульев на двадцать пять. Для жилья — крепкая бревенчатая изба, крытая дранкой. Сарай, омшаник, погреб.

Петро остановил машину в сторонке, метрах в сорока от пасеки.

— Пчёлы не любят бензина, — пояснил. — И вообще… Давай, сначала мы вдвоём сходим, остальные пусть здесь побудут.

— Пусть, — согласился Максим.

Они вышли из полуторки. Максим поднялся в автобус, отдал нужные распоряжения. Подумал, не прихватить ли оружие и решил, что не нужно, — он не чувствовал опасности.

Вуйко Аким сидел на крыльце и курил самокрутку. Был он в тёмно-серой холщёвой рубахе-косоворотке, таких же штанах и галошах на босу ногу. В распахнутом вороте рубахи виднелась жилистая загорелая шея. Худой, подтянутый, седой. Только кое-где пробиваются тёмно-русые пряди. Усы и недлинная клочковатая борода совсем седые, кончики усов пожелтели от никотина. Взгляд тёмно-карих, почти чёрных глаз из-под нависших бровей внимательный, трезвый, ясный. При виде гостей не поднялся, продолжал сидеть, покуривая. Молчал.

— Здорово, вуйко Аким, — поздоровался шофёр. — Это я, Петро.

— Да бачу, шо не хрен с бугра, — усмехнулся Аким. Рот у него был чуть скошен справа налево. — Давно тэбэ не було. Кто это с тобой?

Максим уже несколько секунд был в сверхрежиме и рассматривал пасечника.

Старался его почувствовать. Не в мысли проникнуть, нет, люди не умеют читать мысли, только угадывать иногда. Почувствовать. Настроение. Намерения. Отношение.

Самое главное, есть ли страх. Чужой страх всегда можно почувствовать. Иногда даже кажется, что у страха есть запах. Хотя почему — кажется? Есть запах. Собаки, например, его чуют сразу. А люди в сверхрежиме просто чувствуют. Иногда и без сверхрежима, если страх сильный. Но каким бы ни был страх — сильным или слабым, и чем бы ни был он вызван, это всегда свидетельствует только об одном: его носителю не стоит доверять свою жизнь. Страх возьмёт своё, и человек подведёт. Отступит, не прикроет, предаст.

У пасечника Акима страха не было. Ни тени.

Максим вышел из сверхрежима.

— Меня зовут Николай, — сказал он. — Николай Свят.

— Николай, значит, — сказал Аким и поднялся. — Микола. Шо ж, Микола так Микола. Головне, шоб людина була добра. А кто там у вас ще? Кличте сюда.

Через пятнадцать минут все сидели на лавках за дощатым столом, крепко врытым посреди двора. На столе расположились глиняные миски с мёдом, глиняные же чашки, кувшин и блюдо. В кувшине — молоко. На блюде — нарезанная ломтями краюха ржаного хлеба.

Дети — обе девочки и мальчик макали хлеб в мёд и уплетали угощение за обе щёки, запивая молоком. Взрослые были сдержанней, но не отказался никто. Даже Максим.

— Самогонку не предлагаю, — сказал Аким. — Чай, не свято [2].

— Шо не свято, то не свято, — вздохнул Петро. — Допомога твоя потрiбна, вуйко Аким. [3]

— До партiзан зiбрались? [4]

— По нам так заметно? — спросил Максим.

— А куда вам ещё? — переходя на русский спросил в ответ вуйко Аким. — Евреи в автобусе. Грузовик. И порохом от тебя пахнет, хлопче, на пять шагов. Значит что? Правильно. Стрелял и совсем недавно. Кого убили, немцев или полицаев?

— Полицаев, — признался Максим. — Другого выхода не было. Или мы их, или они нас.

— Не дурак, понимаю, — сказал Аким. — Что за полицаи?

Максим рассказал.

— Щекастого знаю, — кивнул Аким. — Грицько Стасюк. Та ещё жаба. За гроши мать родную продаст. Потом купит и снова продаст. Но уже дороже. Где вы их, далеко?

— Овраг в лесу, сразу за Лугинами, мимо церкви, через поля, потом налево.

— Примерно знаю. Что, и немцев не было никого?

Максим рассказал про молодого эсэсовца, которого оставили в живых. И про двоих солдат у шлагбаума при выезде из Лугин.

— Значит, будут шукать, — сказал Аким. — Шо так будут, шо эдак. Але час трохи е. Петро, дубраву пам’ятаешь у Мощаницы? Ми там гриби збирали колись. [5]

— Пам’ятаю, [6] — кивнул шофёр. — На пригорке, у самой реки. Отсюда на полночь километра три по лесу.

— Она. Знайдешь дорогу?

— Знайду.

— Тодi роби так…[7]

Они сели в полуторку и автобус, вернулись обратно на мощёную дорогу, повернули к Липникам. Село было и впрямь небольшое, проехали его быстро. Максим никого не видел, но чувствовал, что за ними наблюдают. Это хорошо. Значит, кого спросят с пристрастием, расскажут. Видели, мол, полуторку и автобус с людьми. По виду — евреи. Миновали село и повернули направо, на Повч и Игнатполь.

Повч, совсем маленькое село, протянувшееся десятком домов вдоль единственной улицы, уходящей влево и вправо от дороги, проехали не останавливаясь и через километр свернули налево, на лесную дорогу.

Километра полтора дорога закончилась вырубкой.

— Здесь, — сказал Петро. — Выходим.

Полуторку и автобус забросали хворостом, облили бензином из канистр, подожгли.

На краю вырубки Максим, шедший последним, обернулся.

Два костра полыхали посреди вырубки, чёрный дым поднимался к синему, летнему, но уже не мирному небу.

Найдут, конечно. Но не сразу. А когда найдут, то обнаружат лишь сгоревшие остовы, пользы от которых никакой.

Было два часа дня.

Шли так. Впереди Петро, который знал дорогу. За ним Моисей Яковлевич и женщины с детьми. Потом Василий, Лёва, Изя и замыкающим Максим.

Все мужчины были вооружены. Петро, Василий, Лёва и Максим — автоматами. Изя и Моисей Яковлевич — винтовками. Кроме этого, Максим отдал Майе ТТ (женщина настаивала, и Максим уступил, показав, как пользоваться оружием), а сам остался с люгером на поясе и двумя обоймами к нему.

В целом, неплохо, думал Максим. Не с пустыми руками идём. Ещё не известно, что там у партизан с оружием и всем прочим.

К дубраве на берегу речки Мощаницы вышли через час с минутами. Оно и понятно — лесные тропки не асфальт и даже не грунтовка. Хотя надо отдать должное, шёл отряд довольно бодро. Никто не отставал, не ныл, и даже не натёр ноги.

Вуйко Аким уже ждал. Вышел навстречу, встал на тропинке. Только что никого не было и — вот он стоит. В серо-зелёном плаще и сапогах, которые сменили галоши. На плече «берданка» — охотничий дробовик, переделанный из винтовки Бердана. На голове видавший виды треух. За спиной — вещмешок.

— Все живы-здоровы? — спросил он, снова переходя на русский.

— Все, — доложил Максим.

— Значит, слушайте сюда. Идти далеко, вёрст сорок, и всё по лесу. За сегодня не дойдём. Сейчас всем отдохнуть десять минут, покурить, в кусты по маленькому и большому сходить, кому надо, водички попить, и быть готовым.

Он присел на поваленное дерево, вытащил из кармана плаща кисет и пачку папиросной бумаги (видимо, довоенные запасы, подумал Максим), ловко свернул самокрутку, прикурил от спички.

Рядом с ним присел Петро, тоже закурил, достав из кармана потёртый портсигар. Протянул Василию:

— Кури, Вася. На том свете не дадут.

Молодой шофёр поблагодарил, взял папиросу, закурил, тоже уселся на бревно.

Максим стоял неподалёку, всматриваясь и прислушиваясь.

Лес как лес. Тихо журчит речка Мощаница, заросшая по берегам кустами да осинником и больше похожая на крупный ручей. Перекликаются птицы. Где-то деловито стучит клювом дятел, выискивая себе еду под древесной корой. Жужжит овод. Мелькнула и пропала в солнечном луче стрекоза. Чистая благодать и ляпота.

Если не знать, что на востоке горит земля, и тысячами умирают советские солдаты, сдерживая безжалостную немецкую военную машину.

А там, где эта машина, уже прошла, в немецком тылу, убивают уже гражданских: евреев, коммунистов, красноармейцев, партизан и их помощников.

Смерть везде. Смерть, предательство, насилие, кровь и слёзы. И так будет на этой земле ещё долго — до начала сорок четвёртого года, пока не освободит её наступающая Красная Армия.

А сейчас у нас ещё только август сорок первого, подумал он. Два с половиной года, считай. Вечность.

Подошёл Моисей Яковлевич.

— Вижу, вы не курите, молодой человек?

— Правильно видите, — улыбнулся Максим. — Не курю.

— Бросили или как?

— Или как.

— Большая редкость, — сказал Моисей Яковлевич. — Почти все ваши ровесники курят. Да и не только ровесники.

— Вы тоже не курите, — заметил Максим.

— Мне нельзя, сердце, — учитель потёр рукой грудь. — Врачи запретили. Пришлось бросить.

— А сейчас как? — спросил Максим с беспокойством. — Не болит, идти сможете?

— Смогу, смогу, — ответил Моисей Яковлевич. — Оно редко прихватывает. Если что, нитроглицерин у меня всегда с собой. Не волнуйтесь. Скажите лучше, вы с нами?

— В смысле? Конечно, с вами. Почему вы спрашиваете?

— Потому что чувствую, что вы не обычный человек. С вами надёжно и не страшно. Мне бы хотелось чувствовать себя так и дальше. Что поделаешь, все мы эгоисты. В большей или меньшей степени.

Максим улыбнулся.

— Спасибо на добром слове, Моисей Яковлевич, — ответил он. — Но ничего вам пока обещать не могу.

— Так я и думал, — вздохнул Моисей Яковлевич. — Да и какие могут быть обещания в такое страшное время, правда?

— Могут, — сказал Максим. — Могут быть обещания. Например, я обещаю, что не брошу вас и доведу до партизан.

— Это очень хорошо, — сказал Моисей Яковлевич. — Спасибо вам. Я не спросил… Как ваша фамилия, можно узнать?

— Можно. Свят моя фамилия. Николай Свят.

— Свят, — повторил Моисей. — Святой, значит. Да, Бог знал, кого нам послать.

— Ну-ну, — сказал Максим.- Бог здесь совершенно ни при чём.

— Нам, евреям, лучше знать, — наставительно заметил Моисей Яковлевич. — Поверьте, мы с Ним, — он указал пальцем вверх, — тысячи лет дело имеем.

Сначала шли вверх по течению речки, с полкилометра, чтобы сбить со следа собак. Потом вышли на сухое, две минуты передохнули и пошли дальше.

Теперь первым шёл пасечник. В руке — крепкая палка, на которую он опирался при ходьбе. Остальные, включая детей, тоже были с палками. Максим подумал и выбрал палку себе.

Он был сильнее, ловчее и выносливее любого из их небольшого отряда, но выделяться не хотел. С палкой — значит, с палкой. К тому же оказалось, что с ней и впрямь удобнее. Можно не только опереться в топком или скользком месте, но и прощупать дорогу, буде возникнет такая нужда. Опять же, гадюки. Было их не много, но — были. Пока шли по речке, а потом вдоль по довольно топкому берегу, Максим дважды замечал этих змей, поспешно уползавших с пути человека.

Максим не был лесным жителем. Ходил по лесу, конечно, но так — больше для отдыха и развлечения и не часто. Пустыня и выжженные солнцем туркменские сопки — это да, там он чувствовал себя, как дома. Здесь же было не стыдно поучиться у тех, кто вырос, фактически, среди леса.

Гадюк он, конечно, не боялся. Ни гадюк, ни любых других змей. А также каракуртов, скорпионов, полосатых гиен и даже кавказских барсов, с которыми пару раз встречался всё там же, в южной Туркмении, во время службы. Змея никогда не нападёт первой на человека. Не наступай на неё, не тревожь, не дразни, и всё будет в порядке. То же касается ядовитых пауков и скорпионов. А против гиен и леопардов всегда есть огнестрельное оружие. На самый крайний случай.

— Интересно, медведи тут есть, КИР?

— Нет здесь медведей, — ответил КИР. — В Карпатах встречаются иногда, но где мы и где Карпаты. То же и с волками — там они, в основном. Опасных животных в этих лесах, считай, нет. Кабаны, разве что, но дикого кабана встретить — это сильно постараться надо. Хотя леса тут густые и обширные. Иногда на десятки километров тянутся. Не тайга сибирская, конечно, но партизанскому отряду укрыться найдётся где. И не одному.

Здесь не было космических спутников. Поэтому ориентация — только по картам и компасу. Тем картам, что имелись в памяти КИРа. Парочка общих, ещё довоенных и несколько из других времён, включая самые последние, конца двадцать первого века. Сравнивая их, можно было увидеть, как уменьшалась с годами площадь лесов, расползались города и сёла, прокладывались новые дороги. Однако сравнительный анализ был в данном случае Максиму ни к чему — так, для общего развития. Ему нужно было знать, где они находятся и куда направляются. Это знание КИР ему обеспечивал. Не с той точностью, к которой Максим привык у себя в будущем, но, тем не менее, достаточной для ориентации.

Вдоль реки шли два часа. Перебрались через железнодорожное полотно, убедившись сначала, что здесь нет немецких патрулей, и никто их не видит. Снова углубились в лес, держась северо-западного направления. Неутомимый вуйко Аким шёл, выбирая только ему известные малоприметные тропинки. Идти по ним было относительно удобно, но всё время приходилось вилять, менять направление, что увеличивало путь. Однако всё равно это было лучше, чем ломиться по лесу напролом сквозь кусты, овраги и валёжник. Особенно, не зная, куда нужно идти.

К шести часам вечера люди начали уставать.

Первыми — дети, которые уже начали спрашивать, далеко ли ещё идти. За ними — пожилые. Моисей Яковлевич всё чаще останавливался, чтобы передохнуть, а однажды сунул под язык крупинку нитроглицерина, стараясь, чтобы никто не увидел. Однако Максим увидел. Увидел, подошёл к проводнику, обогнав остальных.

— Люди устали, дядя Аким, — сообщил негромко. — Да и вечереет. Предлагаю найти место для ночлега и остановиться. Отдохнём, а завтра с рассветом двинемся дальше.

— Вижу, что устали, — ответил тот. — Ничего, пусть потерпят ещё немного. Скоро будет старый охотничий домик, где-то через версту примерно. Там ручей рядом и вообще место удобное. Скажи людям, что недолго осталось. Это их приободрит.

— Скажу. А можно ещё вопрос, дядя Аким?

— Хочешь спросить, почему я то так говорю, то эдак? То по-украински, то по-русски, то по-крестьянски, то по-городскому? — усмехнулся Аким, не прекращая идти.

— Ага, — сказал Максим. — Как вы догадались?

— Это не очень трудно, Коля. Поживёшь с моё, научишься. Только ты ведь не Коля, верно? Ты вообще не отсюда. Вот только откуда, понять я пока не могу.

— А вы и не старайтесь, — тихо сказал Максим. — всё равно не угадаете. Так что ни к чему это. Самое главное — я свой. Остальное неважно.

— То, что свой, я вижу, — сказал Аким. — Будь иначе, и связываться с вами со всеми не стал бы. Ладно, захочешь — сам расскажешь. А не захочешь — как хочешь. Что до манеры разговора, привычка у меня такая. Я даже по-китайски умею. Немного, но умею. Веришь?

— Верю, — сказал Максим. — Отчего ж не верить. Но даже спрашивать не буду, где научились. Захотите — сами расскажете, — он повторил недавние слова пасечника с теми же интонациями. — А не захотите — как хотите.

Аким засмеялся.

Максим остановился и, пропуская остальных, сообщал каждому, что уже совсем скоро конец дневного пути. Хорошая новость и впрямь прибавила сил, люди зашагали бодрее, и вскоре отряд вышел на лесную поляну, освещённую косыми лучами заходящего солнца.

— Пришли, — сообщил Аким. — Здесь и заночуем.

[1] Высшее звание и должность СС. В это время её занимал Генрих Гиммлер.

[2] Праздник (укр.)

[3] Помощь твоя нужна, дядя Аким (укр.)

[4] К партизанам собрались? (укр.)

[5] Но времени немного есть. Петро, дубраву помнишь у Мощаницы? Мы там грибы собирали когда-то (укр.)

[6] Помню (укр.)

[7] Тогда делай так (укр.)

Глава одиннадцатая

Посреди поляны стояла, уже слегка вросшая в землю и покрытая мхом, небольшая бревенчатая избушка. Вероятно тот самый старый охотничий домик, о котором говорил Аким.

— А где у неё ножки? — спросила самая маленькая девочка по имени Хая.

— Это другая избушка, — сказал Аким. — Здесь нет Бабы Яги. Не бойся.

— Я и не боюсь, — заявила Хая. — Только устала. И кушать очень хочется.

Детей разместили в домике — на полу и лавке. Остальные расположились снаружи. Нарезали лапника для постелей, развели два костра, поели из тех запасов, что прихватили с собой. В домике нашёлся закопченный чайник и пара алюминиевых кружек, а у Акима в вещмешке — чай и сотовый мёд.

— Шикарный ужин, — заметил по этому поводу Моисей Яковлевич, прихлёбывая из своей кружки. — Чай с мёдом — полезен для сердца.

— Ничего, Моисей Яковлевич, — сказал Максим. — Сбросите в партизанах лишние килограммы, и сразу вашему сердцу станет гораздо легче.

— Думаете?

— Уверен.

— Говорите как доктор.

— Я не доктор. В смысле не врач. Но кое-что в медицине понимаю. Точнее, в человеческом организме. Ему, главное, не мешать, и тогда он способен на многое.

— Например?

— Например, вылечить себя сам.

— Пока ты молод, так и есть, — согласился Моисей Яковлевич. — А как перевалит за пятьдесят, уже немножечко не так.

— А когда за шестьдесят, то и совсем не так, — улыбнулся сапожник Изя, поправляя очки. — Я, к примеру, стал с возрастом хуже видеть. Давление скачет. И почему-то мой организм ничего с этим делать не хочет. Наотрез отказывается самоизлечиваться.

— И мой, — подтвердил Моисей Яковлевич. — Вот прямо сейчас чувствую, что давление сильно повысилось. Что с этим бороться без лекарств?

— Попробуйте подышать особым образом.

— Каким?

— Глубоко вдохнули сначала животом, потом грудью. Задержали дыхание на пять-шесть секунд. Выдохнули до конца сначала грудью, потом животом. Снова задержали дыхание на те жепять-шесть секунд. Потом нормально подышали с минуту и еще дважды повторили [1], — показал Максим. — Давление понизится в девяти случаях из десяти.

Моисей Яковлевич попробовал. Остальные с интересом за ним наблюдали.

— И правда, — с удивлением сообщил учитель истории минут через десять. — Легче стало.

— А зрение? — спросил Изя.

— Тоже упражнения. Закройте глаза и водите ими справа-налево десять раз, вверх-вниз десять раз и по диагонали столько же, — Максим показал пальцем как. — Каждый день. Очень полезно для глаз. Укрепляет. Всё дело в движении, — объяснил он, оглядывая слушателей (а слушали его внимательно все). — Движение — это жизнь. Тут нет никакой загадки. От движения кровь бодрее бежит по артериям и венам, лучше снабжает наши органы кислородом, а значит, улучшает их работу. В результате мы лучше себя чувствуем. Поэтому зарядку делать полезно. А не делать — наоборот. Но и перетруждаться не надо, особенно в возрасте. Всё должно быть по силам и в удовольствие.

Распределили ночное дежурство.

Спать легли рано, когда солнце только-только скрылось за горизонтом. Взамен поднялась луна, идущая на убыль, но ещё достаточно яркая, чтобы залить поляну и лес своим призрачным светом.

Максим лежал на подстилке из лапника, смотрел на луну и думал о том, что она ничем не отличается от той, которая осталась в его мире. Такая же щербатая, вечная и ясная. С теми же самыми пятнами «морей» и светлыми участками «суши».

Хотя нет, не такая же. На его Луне уже построено аж три постоянные базы (одна международная, одна китайская и одна советская), а здесь ещё никто даже не мечтает по-настоящему об этом. И только он совершенно точно знает, что через каких-то двадцать лет первый человек полетит в космос, а через двадцать восемь ступит на Луну. Рассказать сейчас кому-то — не поверят. Что такое двадцать лет? Мгновение. Это для молодых много, а спроси того же Моисея Яковлевича, и он скажет, что двадцать лет назад для него, как вчера. Ладно, позавчера. Хотя, Коля Свят, поверил. Но там другое, он ему показал. Эх, Коля, Коля, спасибо тебе за то, что дал мне имя. Как там Моисей Яковлевич сказал сегодня — Святой? Ещё не хватало, — прицепится прозвище… Да и пусть цепляется, неважно это…

Максим уснул.

Он спал без сновидений до трёх часов ночи, когда его, тронув за плечо, разбудил Василий.

— Ага, — сказал Максим, мгновенно проснувшись. — Встаю, спасибо. Всё в порядке?

— Без происшествий, — ответил молодой шофёр. — Я ложусь.

— Давай.

Максим сходил в кусты, размялся, подогрел на костре остатки вчерашнего чая, позавтракал частью плитки пищевого концентрата.

Луна давно зашла. Светало. Проснулись птицы. Клочья ночного тумана цеплялись за траву, но не могли удержаться — постепенно поднимались выше, уступая место первым солнечным лучам. Пора было будить людей и двигаться дальше.

Было двенадцать часов дня, когда Максим понял, что за ними следят. Видимо, понял это и Аким — остановился, поднял руку и громко сказал:

— Кто там? Выходи. Это я, Аким.

— Вижу, что ты, дядя Аким, — раздался голос откуда-то справа. — А вот кто с тобой, не знаю.

— Чужих бы не привёл, — сказал Аким. — Выходи, давай, Стёпка, я знаю, где ты. Вон, за сосной ховаешься. Только плохо ховаешься, рубаха торчит. Тоже мне, лазутчик.

— И ничего не торчит, — из-за сосны вышел на тропинку совсем молодой белобрысый хлопец, почти мальчишка. В руках он держал такую же берданку, как у Акима. — Здравствуй, дядя Аким.

— Здравствуй, Стёпка. Давай, веди к командиру.

— Не, не могу. Ждите здесь. Я схожу, доложу.

— Я с тобой, — сказал Аким.

— Я тоже, — сказал Максим, выходя вперёд. — Это мои люди, я за них ответственный.

— А вы кто? — нахмурился Стёпка.

— Меня зовут Николай Свят, — представился Максим. — Младший лейтенант Красной Армии. Остальное расскажу твоему командиру. Если ты, конечно, не против, — добавил он с усмешкой.

Они обогнули болото, перевалили через пригорок, нырнули на дно старого, умело заваленного валёжником, оврага, который через сотню метров сошёл на нет, и, миновав густой осинник, вышли в сосновом бору, потянувшемся с запада на восток.

Здесь их остановили двое часовых, вооружённых трёхлинейками:

— Стой, кто такие?

— Это я, Стёпка, — сообщил Стёпка. — Со мной дядька Аким и командир Красной Армии. Младший лейтенант.

— А документы якiсь у командира е? — осведомился бородатый партизан лет тридцати, с подозрением глядя на Максима.

— Целых два, — усмехнулся тот. — И оба настоящие.

— Покаж.

Максим показал ему аусвайс Михаэля Самуиловича Златопольского, еврея и удостоверение унтершарфюрера СС Клауса Ланге.

— Первое для немцев, — сообщил он. — Второе тоже для немцев. Имеется также немецкая форма и вот это, — он похлопал по кобуре с люгером. — С эсэсовца снял. Плюс четыре автомата, две винтовки и патроны к ним. Но не здесь. Веди к командиру, боец, дело важное.

Бородатый хмыкнул, вернул документы:

— Проводи, Стёпка.Командир в штабе мае бути.

Они прошли дальше, углубились в бор.

Запахло дымом от костров и впереди, между сосен, Максим разглядел несколько основательных землянок — бревенчатых срубов, врытых в землю с двускатными крышами, покрытыми дёрном.

Миновали, сложенную из камней, печь под навесом. Здесь же имелся большой, грубо сколоченный стол с лавками по бокам и пара столов с самодельными табуретками поменьше. На печи булькал чугунный котёл, в который повариха — молодая девчонка лет семнадцати-восемнадцати в ситцевом летнем платье и таким же платком на голове сыпала почищенную и нарезанную картошку. Максим уловил запах мясной похлёбки.

Штаб отряда был побольше жилых землянок и не так утоплен в землю.

Степан спустился на три ступени, постучал в дощатую дверь.

— Войдите!

Вошли.

Военный разведчик должен запоминать и оценивать новую обстановку с одного взгляда. Космонавту, в особенности космонавту-испытателю, это умение тоже не повредит.

Максим таковым умением обладал.

Вот и сейчас он сразу увидел и запомнил всё: деревянный — а какой же ещё? — стол с расстеленной картой местности, парой карандашей, керосиновой лампой, двумя жестяными кружками и пустой консервной банкой, служащей пепельницей.

Деревянные нары с двух сторон. Четыре табурета. Пол из грубых некрашеных досок. Над столом, на торцевой стене — чёрно-белый портрет И. В. Сталина на странице, вырезанной из какого-то журнала. Сквозь небольшое окошко падает солнечный свет.

За столом — двое мужчин примерно одного возраста, лет сорока пяти, но абсолютно разные.

Первый — худощавый, черноволосый, усатый, остроносый с синими пронзительными глазами на смуглом лице был одет в выгоревшую гимнастёрку без знаков различия, галифе и сапоги. На кожаном ремне — кобура. Судя по форме, для нагана.

Второй — полноватый, лысеющий, гладко выбритый, в сорочке, коричневой паре, запылённых сапогах и дымящейся папиросой в углу длинного рта. Правый глаз прищурен.

— Вот, — сказал Стёпка. — Привёл. Шли к нам.

— Здорово, дядька Аким, — произнёс черноволосый, не спуская глаз с Максима.

— И ты будь здоров, Сергеич, — сказал Аким.

— Здравствуйте, — поздоровался Максим. — Я — младший лейтенант Красной Армии Николай Свят. Пока это всё, что могу вам о себе сообщить. Удостоверение личности имеется, но с собой не брал. Во избежание.

— Мы должны поверить на слово? — спросил черноволосый.

Полноватый помалкивал. Курил свою папиросу, поглядывал на Максима серо-зелёными глазами: прищуренным правым и нормальным левым.

— Можете не верить, — сказал Максим. Шагнул вперёд, пододвинул к себе табурет, уселся. — Путь к вам был неблизкий, — пояснил. — А в ногах, как известно, правды нет.

— Садись, дядька Аким, — предложил черноволосый. — Слышал, что твой знакомец сказал? В ногах правды нет.

Аким сел на нары и сказал:

— Я ему верю. Он в одиночку отправил на тот свет шестерых полицаев и спас от смерти лугинских евреев.

— Погоди, — сказал полноватый. — Каких лугинских евреев? Тех, что вчера должны были расстрелять?

— Вы знали, что их должны расстрелять? — посмотрел на полноватого Максим.

— Знали, — сказал полноватый, отводя глаза.

— И ничего не сделали?

— А ты кто такой, чтобы нам такие вопросы задавать? — в голосе черноволосого прорезались жёсткие нотки.

— Вам уже сказали. Я тот, кто в одиночку убил шестерых полицаев и спас евреев. Двенадцать человек, включая троих детей. Вам этого мало?

— Среди полицаев Грицько Стасюк был, — добавил Аким.

— Известная гнида, — сказал полноватый.

— Ты трупы видел? — спросил черноволосый.

— Нет, — ответил Аким. — Но я ему верю, ещё раз скажу. Он правду говорит. Когда говорит.

— Могу рассказать, где они лежат, — сказал Максим. — Пошлите людей, проверьте.

— Пошлите людей, — передразнил черноволосый. — Ты думаешь, мать честная курица лесная, у меня много свободных людей? Ладно, твоё счастье, что дядька Аким за тебя слово говорит. Акиму мы доверяем. Давай, излагай, чего тебе надо. Я прямо-таки чую, что тебе что-то надо. И это что-то нам вряд ли понравится.

— Давайте сначала всё-таки познакомимся, — сказал Максим. — Хотелось бы знать, с кем я имею дело.

Черноволосый и полноватый переглянулись. Полноватый едва заметно пожал плечами. Мол, не знаю, решай сам.

— Справедливо, — кивнул черноволосый. — Меня зовут Иван Сергеевич, фамилия Нечипоренко. Командир этого партизанского отряда. До войны был председателем колхоза. А это, — он показал на полноватого. — Остап Богданович Сердюк. Мой заместитель по всем вопросам и комиссар. До войны был главным бухгалтером того же колхоза. Ещё вопросы?

— Пока нет, — сказал Максим. — Этого достаточно. Как я уже говорил, к сожалению, не могу рассказать вам всего о себе. Считайте, что я послан командованием за линию фронта с особым заданием. Спасение советских людей входит в это задание.

— Советских людей — это евреев? — уточнил Сердюк.

— Евреи такие же люди, как и все остальные, — спокойно сказал Максим. — Надеюсь, мне не нужно это объяснять? И я намеренно опустил сейчас определение «советские». Потому что немецкие фашисты уничтожают сейчас евреев во всех странах, которые захватывают. Но советских они уничтожают с особым рвением. Впрочем, вам это и самим отлично известно.

— Жиды и большевики, — сказал Ничипоренко.

— Именно, — подтвердил Максим. — Двойная ненависть. Ещё и славяне на самом деле, но об этом они на всех углах не распространяются. С теми же ОУН и даже УПА даже заигрывают. Делают вид, что те им нужны.

— А разве не так? — спросил Ничипоренко.

— Пока так. До поры до времени. Немцам выгодно, чтобы славяне сами убивали славян, а заодно и большевиков с евреями. Меньше возни. Но ОУН зря надеется, что немцы на Украине позволят им создать своё украинское нацистское государство. Никогда этого не будет. Высшим политическим руководством Германии уже разработан тайный план «Ост», по которому на оккупированных советских и не только советских территориях должно остаться всего несколько миллионов славян — русских, украинцев и белорусов. Остальные десятки и десятки миллионов будут частью уничтожены, а частью переселены.

— Куда? — спросил комиссар отряда Сердюк.

— Северный Кавказ, Западная Сибирь и даже Южная Америка. Да, евреи по этому плану должны быть уничтожены все до единого человека.

— А коммунисты? — поинтересовался командир отряда.

— Коммунисты приравниваются к евреям и подлежат стопроцентному уничтожению, — сказал Максим. — Я хочу, чтобы вы поняли. ОУНовцы, которые сейчас хозяйничают на Житомирщине, такие же враги советской власти, как и немцы. И даже хуже. Немцев мы, в конце концов, выбросим с нашей территории, дойдём до Берлина и водрузим советский флаг над Рейхстагом. Победа будет за нами. Это так же неизбежно, как восход солнца. А вот местных нацистов так просто не победить.

— Почему? — нахмурился Нечипоренко. — Самых рьяных, у кого руки по локоть в крови, к стенке. Остальных — в лагеря, на перевоспитание.

— Эх, — вздохнул Максим, — если бы это было так просто… Но мы отвлеклись, товарищи. Речь сейчас о людях, которых я привёл. Двенадцать человек. Трое мужчин, трое детей и шесть женщин. Нужно, чтобы вы их приняли. Им больше некуда идти.

— Слушай, младший лейтенант, — сказал Нечипоренко. — Я всё понимаю, людей надо спасать. Но…

— Советских людей, — перебил Максим.

— Да, конечно, советских, но…

— Вы коммунист, товарищ командир отряда? — спросил Максим.

— Коммунист, — подтвердил Нечипоренко. — Член партии с тысяча девятьсот девятнадцатого.

— А вы, товарищ комиссар? — Максим посмотрел на Сердюка.

— Я с двадцать четвёртого. Сразу после смерти Владимира Ильича Ленина вступил, — сказал тот.

— Значит, вы здесь советская власть. Другой нет.

— Да какая мы власть, — вздохнул Нечипоренко. — Оружия нет, патронов нет, взрывчатки — кот наплакал. Людей мало. Жратвы и той нет. Чем я твоих евреев кормить буду, лейтенант? Сами едва выживаем. А тут ещё двенадцать ртов.

— Я бочку мёда дам, — подал голос Аким. — Двадцать литров, этого года мёд. Липовый.

— Спасибо тебе, дядька Аким, — сказал Нечипоренко. — Мёд — это хорошо. Но одним мёдом жив не будешь.

— Сколько времени вы можете кормить двенадцать человек на имеющихся запасах? — спросил Максим.

Нечипоренко посмотрел на своего комиссара.

— Неделю точно сможем, — сказал тот. — Если пояса затянуть — две. Потом на крапиву и лебеду переходить придётся. Напомню, что осень не за горами, а там и зима.

— А если я скажу, что в течение недели обеспечу вас продовольствием? — спросил Максим. — Причём надолго, с хорошим запасом?

— Сказать мало, — усмехнулся в усы командир отряда. — Сказать я и сам могу. Вот если обеспечишь — другое дело.

— Обеспечу. Даю слово. Но, разумеется, с неба оно само не упадёт. Может потребоваться ваша помощь.

— Оружия мало, — повторил Нечипоренко. — Но чем можем, поможем.

— Тогда принимайте людей, оружие и ждите меня. Сегодня у нас двадцатое августа, среда?

— С утра было двадцатое, — подтвердил Сердюк.

— Значит, ждите меня завтра или послезавтра.

— С продовольствием? — недоверчиво осведомился Нечипоренко.

— Это вряд ли. Не так быстро. К тому же, одному мне не справится. Вернусь с реальным планом как его в ближайшее время добыть. А пока — вот, — Максим развязал вещмешок и выложил на стол девять плиток пищевого концентрата в обычной бумажной упаковке (родную, с маркировкой Роскосмоса, пришлось снять). — Одной такой плитки хватит троим на день. Или одному на три-четыре дня. Кусаешь, жуешь, глотаешь, запиваешь водой, кипятком или чаем. Или вовсе не запиваешь.

Нечипоренко взял плитку, осмотрел со всех сторон, понюхал.

— Это где ж такое делают? — поинтересовался. — Никогда не видел.

— Секретная разработка, — подмигнул Максим. — Ешьте смело, не отравитесь. Отвечаю.

[1] Упражнение по снижению давления доктора Евдокименко.

Глава двенадцатая

Bahnhofskommandant [1] обер-лейтенант Густав Вебер скучал.

В такую дыру, как это русское село Luginy судьба его ещё не забрасывала.

Да, да, он знал, что виноват сам. Намекали умные люди, кому и сколько дать, чтобы остаться в Польше, не послушал. Пожадничал. Решил, что и так обойдётся. Он, мол, специалист, на хорошем счету, имеет письменную благодарность от самого генерала Рудольфа Герке — начальника военно-транспортной службы вермахта. И что теперь? Можно подтереться этой благодарностью, больше она ни на что не годится.

Рейхсмарки!

Пять тёмно-зелёных сотенных банкнот в плотном бумажном конверте решили бы его проблемы.

Нет, Густав, сказал он себе. Пять уже не решат. Тогда, в Польше, три месяца назад, когда доблестные немецкие войска только готовились перейти границу с Советской Россией, решили бы, а сейчас нужно, минимум, восемь. А лучше — десять. Чтобы наверняка. Тысяча рейхсмарок. Это большие деньги. Очень большие.

И где их взять?

Негде.

Значит, так и торчать в этой русской дыре, где нет даже приличного борделя (что там приличного, никакого нет, ближайший в Коростыне, а более менее нормальный аж в Житомире) и от скуки можно натурально подохнуть?

Даже партизан — и тех нет.

Что за мысли, Густав? Партизан нам точно не надо. К тому же, ходят слухи, что они уже есть. Позавчера кто-то убил шестерых украинских полицейских, а также обезоружил и раздел до белья унтершарфюрера СС Клауса Ланге, который командовал акцией по уничтожению местных евреев. При этом угнали, а потом сожгли один автобус и один грузовой автомобиль. Евреев же и след простыл. Двенадцать человек словно растворились.

Тьфу, каких ещё «человек», Густав, не люди они. Евреи. Как и русские и эти, как их, украинцы, которые на самом деле те же русские, тоже не люди. Славяне, цыгане, евреи… Недочеловеки. Прав фюрер. Все они должны быть уничтожены, чтобы освободить место настоящим людям — немцам, истинным арийцам. Таким, как он, Густав Вебер.

К чёрту партизан.

Уж лучше скука.

Потерпи. Сегодня четверг, двадцать первое августа. До воскресенья осталось два дня. Три, если считать сегодняшний. В воскресенье можно будет съездить в Коростень, развеяться. Или, всё-таки, в Житомир? Нет, лучше Коростень. Чем больше город, тем больше соблазнов и трат.

Густав посмотрел в открытое окно. Над железнодорожным полотном дрожал нагретый воздух. Конец августа, а жара, как в июле.

Комендант налил себе воды из графина, поднёс к губам стакан, и тут краем глаза заметил в окне какое-то движение.

— Господин комендант? — раздался голос.

Гюнтер повернул голову.

Под окном стоял молодой, высокий и широкоплечий парень с короткой стрижкой тёмных, почти чёрных, жёстких волос.

Он выглядел… странно.

Да, вот самое точное слово. Странно.

Ему бы наверняка пошла военная форма. Немецкая, разумеется. Но формы на нём не было. Отсюда, из комнаты, Гюнтер видел только старый коричневый пиджак надетый поверх белой сорочки.

Русский?

Какого чёрта ему надо?

— Разрешите войти, господин комендант? — незнакомец улыбнулся, блеснув крепкими безупречными зубами. — У меня к вам дело, — он понизил голос, оглянулся по сторонам. — Весьма для вас выгодное, хочу заметить.

Нет, какой русский, не может русский так безупречно говорить по-немецки. Гласные тянет… Саксонец, что ли?

— Так я войду?

Черноволосый опёрся о подоконник и одним прыжком очутился в кабинете.

— Спасибо. Нет-нет, вставать не надо, — остановил он Густава.

— Карл! — рявкнул комендант. — Сюда!

— Охрану зовёте? — поинтересовался незнакомец. — Напрасно. Ваш Карл крепко спит и проснётся не раньше, чем через двадцать минут. Много — тридцать. Мы как раз завершим наши дела. Кстати, если у вас возникла мысль, что вы успеете вытащить пистолет раньше, чем я воспользуюсь вот этим, — в руке черноволосого, словно по волшебству, появился нож, — то напрасно. Оставьте её. Не успеете. Знаете, этот нож такой острый, что я сам поражаюсь иногда. Смотрите, — он взял со стола лист пищей бумаги и располосовал его на две неравные части так быстро, что комендант едва успел моргнуть. — Видите? Бриться можно. Сам его побаиваюсь. Как бы не порезаться… Давайте поговорим, и, гарантирую, все будут довольны.

У незнакомца был какой-то текучий, неуловимый и в то же время смертельно опасный взгляд. Встречаться с ним глазами не хотелось.

— Кто вы такой? — спросил Гюнтер.

— Хм. Вы уверены, что хотите знать моё имя? Впрочем, почему бы и нет. Возможно, нам ещё не раз придётся вести дела. Извольте. Меня зовут Макс. Макс Губер, коммерсант. А вы…?

— Вебер, — облизнул внезапно пересохшие губы комендант. — Густав Вебер.

— Фирма Губер и Вебер, — весело произнёс черноволосый. — Работаем до последнего клиента. Прекрасно! Сама судьба свела нас. Скажите, Густав, хотите денег заработать?

— Э…

— Вижу, что хотите. Да и кто не хочет? Смотрите, — он полез в боковой карман и выложил на стол перед комендантом пять золотых монет по двадцать марок каждая. Тех, старых, настоящих, выпущенных ещё до Великой войны четырнадцатого года. — Они могут стать вашими прямо сейчас. Но в обмен мне нужны кое-какие сведения.

— Сведения? — Гюнтер снова облизал губы. Его глаза постоянно возвращались к сияющим в солнечном луче пяти золотым кругляшкам на столе.

— Попейте водички, не стесняйтесь, — продолжил человек, представившийся Максом. — Да, сведения. К слову, это, — он кивнул на монеты, — только аванс. Если ваши сведения будут мне полезны, получите ещё столько же.

— Что вы хотите знать? — Гюнтер заставил себя взять стакан и выпить воды. Пять монет по-прежнему притягивали его взор. Но мысленно он видел уже не пять, а десять. А в перспективе…

— Меня интересуют ближайшие составы с продовольствием и армейским снаряжением, которые проследуют по железнодорожной ветке Белокоровичи — Овруч. Точное время, груз, охрана, количество вагонов. Всё, что известно.

— Это секретные сведения, — понизил голос комендант. — Если гестапо станет известно, что я их кому-то передал, меня ждёт концлагерь. Это в лучшем случае.

— Никто не говорил, что будет легко, — сказал Максим. — Гестапо ничего не узнает. Ваш Карл, как я уже говорил, дрыхнет. Меня он не видел. Других свидетелей нет. Карлу влепите взыскание за сон на посту… Хотя нет, лучше не надо, сделайте вид, что вы ничего не заметили. Ну?

Комендант решился. Его руки сами забрали монеты и спрятали их в карман, а затем выложили на стол служебный журнал и открыли на нужной странице.

Он думал, что Макс перепишет сведения, но ничего такого тот делать не стал. Только посмотрел внимательно на записи о составах на ближайшие дни и недели. Потратил на это секунды три-четыре, не больше. После чего закрыл журнал.

— Благодарю, — сказал коротко. — Фирма Губер и Вебер начинает работу. Ещё вопрос, чтобы два раза не вставать. Состав нашего гарнизона в Лугинах?

— Нашего? — не понял комендант.

— Ну не русского же, — засмеялся Макс. — Его тут быть не может. Или вы думаете, что я русский?

— Э… — потряс головой Гюнтер, который уже ничего не понимал.

— Не тупите, компаньон, — похлопал его по плечу Макс. — Гарнизон в Лугинах. Я могу другим путём узнать, но так быстрее. К тому же, мы доверяем друг другу. Ведь доверяем?

— Доверяем, — сказал комендант. — Стрелковая рота. Командир — капитан Оскар Хубер.

— Баварец?

— Да, из Розенхайма.

— А вы-то сами откуда родом, Гюнтер?

— Франкфурт.

— Красивый город, бывал там. Значит, рота? Полная?

— Полная. Как раз недавно пополнение прибыло, — начав говорить, комендант уже не мог остановиться. — Сто восемьдесят третий пехотный полк, шестьдесят второй пехотной дивизии. Полк расположен в Коростене, дивизия в Житомире, а они здесь. Ходят слухи, что скоро им всем опять на фронт, сюда других пришлют, но пока так.

— Семнадцатый армейский корпус, — подсказал КИР. — Шестая армия. Та самая, которая потерпит сокрушительное поражение под Сталинградом. Сейчас ей командует генерал Вальтер фон Райхенау. В январе 1942 года он погибнет в авиакатастрофе, и на его место придёт его начальник штаба, Фридрих Паулюс.

— Спасибо, — мысленно поблагодарил Максим.

— Всегда пожалуйста.

Гюнтеру Веберу показалось, что его новый знакомый на несколько мгновений выпал из разговора, словно прислушивался к чему-то, неслышному Веберу.

Впрочем, удивиться он не успел.

— Отлично, — сказал Макс, возвращаясь к теме. — С вами приятно иметь дело, Гюнтер. Всё, я пошёл. Вы же в Лугинах на Виктория штрассе живёте, бывшей Советской? Дом семнадцать?

— Да, — сглотнул слюну комендант.

— Будьте дома вечером в воскресенье. Занесу оставшееся золото. И учтите. Если возникнет мысль обратиться в гестапо самому, советую задавить её в самом зародыше. Знаете почему?

— Потому что я взял золото, и вы можете теперь меня этим шантажировать? — попробовал догадаться комендант.

— Нет. Это всё ерунда и детский сад. Какой шантаж? Наши игры гораздо серьёзнее. Вы даже представить себе не можете, насколько они серьёзны. Побежите в гестапо — я узнаю об этом и просто вас убью. Вот так.

Макс вдруг оказался совсем рядом с комендантом, и тот ощутил у своего горла лезвие ножа. Отточенного до бритвенной остроты.

— Вы всё поняли?

— Да, — прошептал одними губами комендант. Ещё ни разу в жизни ему не было так страшно.

— Хорошо поняли, всем сердцем?

— Да.

— Отлично, — Макс убрал нож. — Смотрите, что это у вас на мундире, воду пролили?

Комендант опустил голову. А когда поднял, никого, кроме него, в комнате уже не было. Человек, представившийся Максом Губером, исчез.

Так не бывает, подумал комендант. Он подошёл к окну, выглянул. Никого.

Закрыл окно, вышел из комнаты, прошёл по коридору в пустой зал ожидания. На деревянной лавке у стены, спал, обняв винтовку, Карл. Сладко посапывая.

Подумав, Густав решил его не будить. Его новый знакомый прав, лучше сделать вид, что он, Густав, ничего не заметил. Нет нарушения дисциплины — нет и наказания. Вообще ничего нет. Никто ничего не видел и не слышал.

Он подошёл к дверям, открыл тихонько, выглянул.

Жарко, тихо, никого.

Только русский серый полосатый кот, оглядываясь, быстро перебежал через дорогу и скрылся в кустах.

Так же стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Карла, комендант вернулся к себе. Открыл сейф, достал початую бутылку шнапса, щедро плеснул в стакан. Выпил.

Сел, вытащил из кармана монеты, взвесил на ладони, полюбовался, опять спрятал. Закурил.

Ф-фух, кажется слегка отпустило. Теперь можно и подумать. Ни в какое гестапо он, конечно, не пойдёт. Золото настоящее, в этом нет никаких сомнений. Значит, появляется реальный шанс снова перебраться в Польшу. Или даже в Германию. Этот Макс, кажется, очень уверен в себе, с ним можно иметь дело. К тому же — опасен. Пожалуй, за всю свою жизнь Гюнтер не встречал более опасного человека. Риск? Есть, и немалый. Но кто не рискует, тот не выигрывает. Тут, главное, что? Правильно, не быть дураком. А он, Гюнтер Вебер, уж точно не дурак.

Комендант плеснул себе ещё, спрятал бутылку в сейф, выпил и захрустел яблоком, которое достал из ящика стола.

Жизнь налаживалась.

На территории партизанского отряда Максим появился вечером того же дня.

Благодаря дронам-разведчикам, картам местности и собственному опыту, он уже неплохо ориентировался в окружающей обстановке и понимал: если не соваться в сами Лугины, можно передвигаться довольно свободно. Основная трудность — густые леса, которые начинались за речкой Жерев, но Максим уже приспособился и чувствовал себя в них, если и не как дома, то близко. Во всяком случае, двадцать пять километров, которые отделяли его базу от лагеря партизан, он преодолел всего за четыре часа. Ещё четыре у него ушло, чтобы добраться до железнодорожной станции, где он так продуктивно побеседовал с комендантом, от своего корабля и вернуться обратно. Итого: десять. Общее пройденное расстояние — почти семьдесят километров. Неплохо.

Командира отряда Максим нашёл в импровизированной столовой, под навесом, рядом с печью. Доблестный Иван Сергеевич Нечипоренко снимал пробу с ужина. Повариха — всё та же молодая девушка, почти девчонка, которую Максим уже видел, стояла рядом.

Максим неслышно ступил под навес.

Командир отряда поднёс ко рту ложку.

Повариха заметила Максима. Её зелёные глаза слегка расширились.

Максим приложил палец к губам и улыбнулся.

Девушка тоже улыбнулась и едва заметно кивнула — поняла, мол, и Максиму показалось, что между ними протянулась невидимая ниточка.

— Неплохо, — сообщил командир, проглотив содержимое ложки и причмокнув. — Очень неплохо. Перчику бы добавить чуток, да где ж его взять.

— Я принёс, — сказал Максим. — И перца, и соли, и чай с сахаром.

Командир обернулся.

— Коля, — констатировал он. — Как ты здесь оказался?

— Пришёл. По лесу, — Максим показал двумя пальцами идущего человечка.

— Я понимаю, что по лесу. Как ты прошёл мимо наших постов?

— Это было не слишком трудно. Вы их не наказывайте, товарищ командир, они не спали на посту. Просто не заметили. Я могу быть незаметным, когда хочу.

— Это правда, — сказала повариха. Голос у неё был молодой, звонкий, приятного тембра. — Я его увидела, только когда он уже здесь оказался, под навесом. Почти вплотную подошёл. Вы тот самый Николай? — спросила она, смело глядя на Максима.

— Наверное, — засмеялся Николай. — А тот самый — это какой?

— О котором все говорят. Кто Моисея Яковлевича спас и всех остальных.

— Да, — признался Максим. — Это я.

— А я — Людмила, — девушка протянула руку. — Можно просто Люда.

«Максим», — чуть было не сорвалось с губ Максима.

— Коля, — он протянул свою. Рука у Людмилы была маленькой, но крепкой.

— По прозвищу Святой, — сказала Людмила. — Ой, извините. Это вас так наши евреи зовут. А вы на ужин останетесь?

— Людмила, — сказал Иван Сергеевич, кашлянув. — Не приставай к человеку.

— А я и не пристаю. Мне же нужно знать, сколько тарелок на стол ставить.

— Останусь, — сказал Максим. — Если никто не против. Товарищ командир, где нам поговорить? Есть информация.

— Пошли ко мне, — ответил Иван Сергеевич и посмотрел на часы. — До ужина ещё двадцать минут.

Максим выложил из вещмешка и передал Людмиле соль, перец, чай и сахар, которые прихватил с корабля и пошёл за Иваном Сергеевичем.

В землянке было полутемно, и командир зажёг керосиновую лампу.

— Керосина мало, — вздохнул он. — Заканчивается уже. А где брать, чёрт его знает. Да что керосин — всего мало. Людей, жратвы, оружия, патронов… Эх, мать честная курица лесная, тяжела ты, жизнь партизанская. Ну, так что у тебя?

— План, как вашу партизанскую жизнь облегчить, — Максим присел к столу.

— Вашу, в смысле нашу? — прищурился командир отряда.

— Пока я не член отряда «Червоный партизан» — вашу. Будем точны в формулировках. Опять же, лично мне ничего не нужно.

— Хм, ладно, оставим пока. Излагай.

— Состав с продовольствием, снаряжением и разной медициной. Для шестьдесят второй пехотной дивизии вермахта. Шесть вагонов и платформа с охраной. Проследует по ветке Белокоровичи-Овруч в субботу на рассвете.

— Та-ак. Откуда сведения?

— От военного коменданта станции Лугины обер-лейтенанта Густава Вебера. Знаете такого?

— Слыхал. Что, прямо-таки от него самого.

Открылась дверь, вошёл, пригнувшись, товарищ Сердюк.

— Ага, — сказал командир, — Остап. Хорошо, что зашёл, хотел уже посылать за тобой.

— Мне доложили, что Коля здесь, я сразу понял, что не просто так, — сказал комиссар, здороваясь с Максимом за руку. — Есть новости.

Максим повторил сказанное и добавил:

— Состав выйдет из Белокоровичей в пять часов шесть минут. Утра. От Белокоровичей до Возляково двадцать два километра. Следующий полустанок — Мощаницы, через пять километров. Думаю, самое удобное место для засады — перед Возляково, в паре километров. Там как раз речка Ветка протекает, есть мост, но он не охраняется. Если дадите карту, я покажу.

— Знаю это место, — сказал Нечипоренко. — И впрямь удобное. Но откуда ты его знаешь, ты же не местный, вроде?

— Я много чего знаю, товарищ командир отряда, — сказал Максим. —

Жаль, не всё могу рассказать.

Командир и комиссар переглянулись.

Сердюк медленно закрыл и открыл глаза.

Нечипоренко достал с полки карту, развернул на столе, подкрутил фитиль в лампе, прибавив света:

— Показывай.

[1] Военный комендант железнодорожной станции (нем.)

Глава тринадцатая

Солнце ещё не взошло, но небо посветлело, и птицы в лесу щебетали на разные голоса, встречая новый день.

Максим лежал за кустами на попоне, чтобы не испачкать форму, и ждал. Слева журчала под мостом речка Ветка — приток Жерева. Жерев тоже был невеликой речкой, а Ветку и вовсе можно было перейти вброд в три-четыре шага в любом месте, не замочив мужского достоинства.

Тем не менее, мост через неё имелся. Не каменный — деревянный, крепко и надёжно срубленный из дубовых стволов. Такой, пожалуй, и бронепоезд выдержит, не то что обычный товарняк из паровоза и шести вагонов.

Но главное — мост не охранялся.

— Непуганый немец, — заметил по этому поводу Нечипоренко. — Нам на руку.

На разработку и подготовку к операции ушёл весь вчерашний день. Дисциплина в отряде была пока ещё не на самом высоком уровне и для того, чтобы все участники выучили свою задачу назубок, пришлось очень и очень постараться.

Началось с того, что шестеро бойцов, которых командир отряда назначил в подчинение Максиму, подчиняться… отказались. Заводилой у них был нагловатый парень лет двадцати пяти по имени Валерий Бойко. Но все звали его Шило.

Этого Шило Максим приметил ещё накануне, во время ужина, — поймал его неприязненный взгляд, когда шутил с поварихой Людмилой, а та охотно смеялась. Ревность? Может быть. Но кроме ревности было ещё что-то. Этот Шило вёл себя развязно и уверенно, как человек, который имеет на это право. Эдакий неформальный лидер, авторитет. Тут появляется Максим. Примерно того же возраста. Выше ростом, шире в плечах и явно сильнее физически. Мало этого. Он умнее, и умнее намного. А уж уверенности в себе столько, что может любому отсыпать, сколько надо, и ещё останется достаточно, чтобы приказывать.

— Слышь, Святой, — заявил Шило сразу же, как только Максим начал с утра в пятницу объяснять партизанам задачу. — Или кактам тебя. Ты тут особо не командуй, не в армии. Дело-то простое. Рельсы рванём взрывчаткой, паровоз встанет, охрану перебьём из засады. И ваши не пляшут.

Максим оглянулся по сторонам. Нечипоренко вместе с заместителем и комиссаром Сердюком, представив Максима бойцам, ушли по другим делам. Шестеро партизан, среди которых были уже знакомые ему водители Пётр и Василий, а также молодой партизан Стёпка, сидели за столом под навесом в импровизированной столовой, и ждали, что будет дальше. Один из них — Шило — откровенно ухмылялся, демонстрируя железную фиксу.

— Валерий, кажется? — спросил Максим.

— Валерий, Валерий.

— Меня зовут Николай. Фамилия — Свят. Прошу обращаться ко мне по имени или по званию — товарищ младший лейтенант. А так же на «вы». Мы с вами на брудершафт не пили и спину друг другу в бою не прикрывали. Это ясно?

— Просишь?

— Пока — да.

— Пока — это как?

— До вашего, Валерий, полного согласия на вышеуказанные условия. Кроме этого, вы должны признать во мне своего командира на предстоящую операцию, а значит беспрекословно подчиняться моим приказам и говорить только в том случае, если вам разрешат.

— А то что? — Шило продолжал нагло ухмыляться.

— В случае неподчинения я отстраню вас от участия в завтрашней операции. Сидите здесь, с женщинами, стариками и детьми. Помогайте Людмиле обед готовить. Тоже дело нужное.

Партизаны обидно рассмеялись.

Максим встретился с Шилом глазами.

Секунда, вторая, третья.

Шило отвёл взгляд.

— Ладно, согласен, — пробормотал он. — Ты командир.

— Вы, — сказал Масим.

— Что?

— Обращение на «вы», повторите.

— Хорошо… вы командир.

— Правильное решение, — сказал Максим и оглядел присутствующих. — Это ко всем относится, товарищи бойцы. Валерий правильно заметил, мы не в армии. Но партизанский отряд тоже боевое подразделение. И задачи у него такие же, как у любого боевого подразделения нашей Рабоче- крестьянской Красной армии. А именно: нанести врагу наибольший урон при минимальных потерях с нашей стороны. А для этого нужно — что?

— Боевой дух? — предположил Стёпка.

— Нужная вещь, но не первостатейная, — сказал Максим.

— Дисциплина нужна, — сказал шофёр Петро. — Железная. В бою особенно. Батька Махно Нестор Иванович это понимал, как никто. Потому и бил, кого хотел.

— Правильно, Петро, — кивнул Максим. — Самое главное — дисциплина. Поэтому, кто не готов мне беспрекословно подчиняться, лучше сейчас скажите, пока на берегу. Завтра будет поздно заднюю давать.

Бойцы промолчали. Кто-то бросил короткий взгляд на Шило, но в основном все смотрели на Максима.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Не сомневался в вас. Продолжим.

Паровозный дым они заметили издалека.

Вскоре показался и сам паровоз. Железнодорожный путь здесь шёл прямо на протяжении нескольких километров, и высокая толстая сосна, упавшая на рельсы перед самым мостом, была заметна издалека.

Сосну уронили ещё с вечера. Она и так вот-вот готова была рухнуть, подмытая водами Ветки. Партизанам осталось только обвязать ствол верёвками, чуть подкопать корни сбоку и направить падение в нужное место так, что создавалось полное впечатление случайности происшедшего. Сама упала, бывает. Лес же кругом.

Паровоз замедлил ход, чухнул паром и остановился метрах в сорока от преграды.

Уже совсем рассвело, и хорошо был виден пожилой машинист с обвисшими усами и в засаленной кепке, выглядывающий из будки.

А также открытая платформа, прицепленная между третьим и четвёртым вагоном. На платформе, из-за мешков с песком, торчал ствол пулемёта и виднелись каски немецких солдат.

Максим насчитал восемь.

Неполное пехотное отделение.

Примерно на это он и рассчитывал.

Пора.

Максим перешёл в свехрежим, метнулся из кустов к составу. Чтобы не стеснять движений, он был вооружён только пистолетом люгер и универсальным ножом из НАЗа.

Две секунды, и вот он уже на крыше третьего от платформы вагона.

Короткая пробежка в сверхрежиме, прыжок. Мягкое бесшумное приземление, ещё пробежка, прыжок. Теперь пригнуться, несколько быстрых шагов, лечь. Лежим, слушаем.

Со стороны казалось, что по крышам вагона мелькнула тень, едва уловимая для глаза. Вот она замедлилась, проявилась, превратилась в человека, легла на крышу, практически слившись с ней.

— Как он это делает? — шёпотом спросил Василий. Он лежал вместе с Петром в засаде. Их задачей было открыть огонь по немцам и прикрыть Святого в случае необходимости. И только по его команде.

— Тсс, — шикнул на него более опытный Петро. — Нишкни.

Ещё двое партизан — Шило и Стёпка — лежали в такой же засаде по другую сторону железнодорожного полотна. Третья и четвёртая пары располагалась ближе к мосту.

Больше всего Максим опасался, что кто-то из партизан не выдержит и откроет огонь без команды. Однако пока всё шло по плану.

— Что там случилось? — послышалось снизу, с платформы. Говорили, разумеется, по-немецки. Голоса были искажены, растянуты, как в замедленной звукозаписи.

— Стоим, господин фельдфебель.

— Вижу, что стоим. Почему?

— Не могу знать, господин фельдфебель. Отсюда не видно.

— Дерьмо, как же я это всё ненавижу. Ран, Майер, узнать и доложить. Шварценбек и Кёппель — обойдите состав, проверьте, всё ли в порядке. Ран и Кёппель за старших. Да внимательно мне!

— Яволь, господин фельдфебель!

— Яволь, господин фельдфебель!

Шум. Четыре человека спрыгивают с платформы. Удаляющиеся шаги.

Сорок секунд, больше не нужно.

Отсчёт пошёл.

За минуту взрослый человек, мужчина, делает в среднем от девяносто до ста двадцати шагов. Берём сто. Сорок секунд — шестьдесят шесть — шестьдесят семь шагов. Или пятьдесят два метра. Чуть больше половины футбольного поля. Нормально.

Как всегда в сверхрежиме время тянулось медленно. Привычное щебетание птиц в утреннем лесу превратилось в какие-то фантастические звуки, издаваемые неведомыми и, возможно, опасными существами.

Резко обогатились и усилились запахи.

Стали ярче цвета.

Максим знал, что кому-то это нравится, но сам не особо любил состояние сверхрежима, понимая, что организм платит за повышенную скорость реакции, передвижения и обострённые чувства повышенным же износом.

Ладно, куда деваться. Вся жизнь — сплошной износ. Хочешь не изнашиваться — лежи на печи и плюй в потолок (хе-хе, каждому времени свои словесные обороты). Да и это не поможет. Явятся какие-нибудь калики перехожие и поднимут молодца на дела трудные, опасные. А не явятся, так ещё хуже — пройдёт жизнь без интереса, огонька и пользы. Словно и не было. Нет, уж лучше повышенный износ. Aliis inserviendo consumor, как говорили древние римляне. Светя другим, сгораю сам.

Какие только мысли не лезут в голову, когда лежишь вот так в сверхрежиме на крыше древнего вагона в августе одна тысяча девятьсот сорок первого года…

Семь… шесть…пять… четыре… три… две… одна…ноль.

Пора.

Одним прыжком из положения лёжа Максим перелетел на платформу.

Приземлился мягко, по-кошачьи, выпрямился. Ещё в полёте успел оценить обстановку.

Четверо немцев.

Один за пулемётом.

Второй — фельдфебель — стоит к нему спиной. Чиркнул спичкой, прикуривая.

Третий рядом с первым оперся спиной об мешки с песком, смотрит в сторону леса.

Четвёртый чуть дальше, стоит лицом к Максиму и пока ещё ничего не понял.

Хочешь убить — бей в горло, учил когда-то Максима инструктор по рукопашному бою. Хочешь вырубить — бей точно в подбородок. Но лучше тоже в горло. Потому что подбородок — это кость, и можно повредить пальцы, а горло мягкое. Главное — регулировать силу удара.

Первый — тому немцу, который стоял лицом к Максиму. Левой.

Второй — фельдфебелю (прикурить он так и не успел). Правой.

Затем шаг назад и удар в горло пулемётчику. Снова левой.

Четвёртый немец только начал поворачивать голову, почуяв что-то неладное, и тут же свалился на пол платформы. Правой в горло.

На всё про всё чуть меньше двух секунд. А главное, всё прошло почти беззвучно. Хрип. Мягкий звук падения тела. Всё.

Максим прислушался.

Звук шагов Шварцебека и Кёппеля, которые пошли в обход состава, отдалился. А вот шаги Рана и Майера, посланных к голове поезда, приближались.

Вот уже совсем близко.

Остановились.

— Господин фельдфебель? Там сосна упала поперёк путей, надо…

Максим перемахнул через мешки с песком, лежащие по краям платформы.

Оба солдата так и не поняли, что случилось. Мелькнула какая-то размытая тень, а затем резкой парализующей болью перехватило горло — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Только что двое крепких немецких парней, вооружённых, прошедших с победами половину Европы и готовых по приказу фюрера идти хоть на край света, стояли на своих ногах, обутых в добротные солдатские сапоги из крепкой коровьей кожи на двойной подошве (сорок гвоздей в каждой, мать его!), и вот уже оба валяются бездвижными тушками под откосом Богом забытой русской лесной железной дороги, и встанут ли снова никто пока не знает.

Кажется, не убил, подумал Максим. Но очнутся не скоро. Теперь…

Грохнул выстрел.

— Ах ты, курва! — раздался крик где-то за вагонами, по другую сторону путей.

Снова выстрел, и снова крик. На этот раз — боли. Топот ног. Звуки ударов. Чьё-то сопение. Густой мат. Третий выстрел. Ещё один звук удара.

— Хенде хох! Хенде хох, гад! Вот так, молодец.

Стихло.

Максим запрыгнул на платформу, выглянул.

Двое солдат — Шварценбек и Кёппель сидели на земле. Один тянул вверх обе руки. Второй одну. Над ними с нависли Шило и Стёпка, готовые открыть огонь в любой момент.

— Что там? — крикнул Максим.

— Один ранен! — крикнул в ответ Шило.

— Тащите их сюда!

— Встать! — скомандовал по-русски Шило и недвусмысленно повёл стволом автомата.

Немцы поднялись.

— Лос! — скомандовал Шило по-немецки.

Вчера, когда разрабатывали план нападения на состав, Максим дал партизанам небольшой урок немецкого, заставив выучить простейшие слова и команды.

Немцы подошли. Оба выглядели не столько испуганными, сколько обескураженными и растерянными.

— Стойте здесь, — сказал Максим по-немецки. — Руки можете опустить.

Немцы подчинились. Один из них тут же обхватил здоровой рукой раненую.

Максим заложил два пальца в рот и пронзительно свистнул.

Из кустов вылезли оставшиеся партизаны, подошли.

— Петро, — отдавал приказания Максим. — Тащи сюда машиниста и помощника с кочегаром. Всех, кто в паровозе. Моисей Яковлевич, подгоняй подводы и начинайте разгрузку. Вася, Стёпка, Валера. Немцев разоружить, сгрузить на землю в одну кучу. На той стороне двое лежат — к ним. Стёпка, охраняй их, пока не очнулись. Как начнут шевелиться, зови меня. Всё оружие, патроны, гранаты — на подводы. Эти двое, — он кивнул на стоящих перед ним солдат. — Пока останутся здесь. Всё ясно? Выполнять.

Он обернулся к немцам. Один из них, раненый, был бледен, на любу выступил пот. Рукав его кителя выше локтя намок от крови.

— Ты, — кивнул ему Максим. — Можешь сесть.

Раненый сел, морщась от боли.

Ничего, потерпит.

— Имя? Звание? Часть? — обратился Максим к здоровому солдату.

— Ефрейтор Хорст Кёппель! — вытянулся тот, щёлкнув каблуками. — Третья рота второго батальона сто шестьдесят четвёртого стрелкового полка шестьдесят второй пехотной дивизии!

— Задание?

— Сопроводить состав с продовольствием и снаряжением до Овруча! Обеспечить охрану.

— Состав груза?

— Я точно не знаю…

— То, что знаешь.

— Мука, макароны, крупы, сало, — начал перечислять ефрейтор. — Колбаса, масло и маргарин. Консервы: мясные, рыбные и овощные. Картофель, бобы, яблоки, овощи. Сыр. Какао, кофе, чай, сахар и соль. Шнапс и вино. Сигары и сигареты. Спички. Керосин. Там много всего. Медикаменты ещё. Бинты, лекарства, спирт. Обмундирование.

— Ясно. Теперь садись рядом со своим товарищем.

Ефрейтор сел.

Максим достал нож.

Раненый побледнел ещё сильнее, в глазах ефрейтора мелькнул неприкрытый страх.

— Спокойно, — усмехнулся Максим. — Мы не звери. В отличие от вас.

— Мы — вермахт, — быстро сказал ефрейтор. — Солдаты. С мирным населением не воюем. Это всё СС и местные… как их… оуновцы.

— Не суетись, Хорст, — сказал Максим. — Я тебя пока ни в чём не обвиняю. Хотя нет, обвиняю. Какого дьявола ты припёрся на мою землю с оружием в руках? Можешь не отвечать, я знаю. У тебя был приказ. Что ж, могу сказать тебе чистую правду. Есть очень большая вероятность, что из-за преступных приказов ваших, выживших из ума и человеческой совести лидеров, ты останешься в нашей земле навсегда. Два квадратных метра я тебе обещаю.

Ефрейтор Хорст Кёппель угрюмо молчал.

Максим присел, располосовал рукав раненого солдата ножом, осмотрел рану. Пуля пропахала мышцы насквозь, но кость и серьёзных артерий не задела.

— Повезло, — сказал Максим. — Как звать?

— Ханс-Георг Шварценбек, господин, — ответил раненый.

— Я не господин. Товарищ. Но не тебе. Твой товарищ вот, рядом сидит. Хорст, — обратился он к ефрейтору. — Первую помощь оказывать умеешь?

— Так точно, нас учили.

— Окажи своему товарищу помощь. Индивидуальные пакеты есть?

— Так точно, — ефрейтор достал из бокового кармана кителя индивидуальный перевязочный пакет.

— Рану не забудь промыть, — посоветовал Максим, поднимаясь. — Можно обычной водой из фляги.

— Слушаюсь, — ответил ефрейтор. — Потерпи, Ханс, я быстро.

Прихромал Петро, ведя троих с паровоза.

— Здравствуйте, товарищи, — поздоровался Максим.

— Видали и поздоровее, — буркнул самый старший по возрасту, с обвисшими седыми усами. Максим уже видел его в окне паровоза, когда состав подходил к мосту.

— Что так? — участливо поинтересовался Максим. — Нешто болеете?

— Пока бог миловал, — сказал седоусый. — Да как бы не заболеть до смерти. А у нас дети. Их кормить надо.

— У меня детей нет, Михалыч, — сказал молодой парень. Видимо, помощник. — За себя говори.

Третий — худой жилистый мужик под сорок, весь перепачканный угольной пылью, помалкивал.

Ясно. Седоусый, он же Михалыч, — машинист. Молодой — помощник. Угольный — кочегар.

— Спокойно, товарищи, — сказал Максим. — Мы — советские партизаны, и опасаться вам совершенно нечего. Это даже не ограбление. Всё по законам военного времени. Мы забираем у врага продовольствие, обмундирование и другие припасы. Возражений, надеюсь, нет?

— Ты главный, тебе решать, — сказал кочегар.

Ага, не такой и молчаливый, значит.

— Это правда, — сказал Максим. — Поэтому моё решение будет такое. Когда мы закончим, те, кто захочет, могут вернуться домой. В Белокоровичи или откуда вы.

— А кто не захочет? — спросил молодой помощник машиниста.

— Кто не захочет, может присоединиться к нашему партизанскому отряду, — сказал Максим. — Голодать и мёрзнуть точно не будете, — он посмотрел на выезжающие из леса первые подводы. — А главное — получите оружие и сможете бить врага. Что ещё нужно мужчине, чтобы чувствовать себя мужчиной?

Глава четырнадцатая

Семерых немцев — всех, кроме раненого — Максим поставил на разгрузку вагонов. Их командир, фельдфебель, попытался, было, артачиться, но Максим достал люгер, приставил его к голове немца и сказал:

— Свобода выбора — священное и неотъемлемое право каждого человека. Поэтому выбирай. Или ты сейчас же становишься на разгрузку и будешь работать очень хорошо, или я пущу тебе пулю в лоб. Даю на раздумье пять секунд. Пять, четыре, три…

— Согласен, — быстро сказал фельдфебель. — Буду работать.

— Правильный выбор, — кивнул Максим. — Всех касается. Приступайте. Чем быстрее закончите, тем быстрее освободитесь.

— Вы сказали — освободитесь? — спросил ефрейтор Хорст Кёппель.

— Да. Я намерен освободить тех, кто будет работать хорошо. Уйдёте живыми. Без оружия, разумеется, но — живыми. Определять, кто работает хорошо, а кто только делает вид, буду я. И учтите, бежать бесполезно. Во-первых, вокруг лес на много километров. Русский лес, дремучий и беспощадный. А во-вторых, пуля быстрее любого из вас. Всё ясно?

— Яволь, — нестройным хором ответили немцы.

К двум часам дня вагоны опустели.

Семеро немцев работали, как черти в аду — чётко, слажено, быстро, без перекуров. В какой-то момент к ним присоединился даже раненый Ханс Шварценбек, перетаскивая не слишком тяжёлые и объёмные грузы одной рукой.

Подвод, которые собрали по окрестным сёлам (каждому, кто согласился, было обещан щедрый продовольственный паёк), не хватило. То, что не поместилось на подводы, сгрузили на поляне, чтобы забрать позже.

Улов оказался богатый. Вагоны с немецкой тщательностью и аккуратностью были загружены под завязку. Ни комендант, ни ефрейтор не соврали: мешки с мукой, крупами, картошкой, сахаром и яблоками. Пятилитровые бутыли с растительным маслом. Коробки с консервами, колбасой, шоколадом, чаем, кофе, какао, сигаретами и сигарами. Бочки и канистры с керосином и бензином. Ящики с вином и шнапсом. Обмундирование, включая сапоги, ботинки и шинели.

Да, всё немецкое, но кому какое дело? Впереди осенние холода и дожди. Следом — зима. Русская, между прочим. Конечно, хилая немецкая шинель от морозов не спасёт, но это лучше, чем ничего.

Максим, работая вместе со всеми, думал о том, как быстро человек привыкает к новым обстоятельствам. Ещё несколько дней назад он, житель конца двадцать первого века, не знал ни в чём недостатка.

Потому что общество, в котором он жил, обладало мощной материально-технической базой, способной быстро, качественно и сравнительно недорого произвести всё необходимое.

Начиная от продуктов питания и заканчивая жильём.

Причём с избытком.

Любой советский человек мог всё это приобрести за те деньги, которые зарабатывал своим трудом. Без кредитной банковской кабалы или долгих лет суровой экономии ради накопления необходимой суммы.

И вот теперь он с радостью бедняка, на которого свалилось неожиданное богатство, таскает мешки с коробками и мысленно подсчитывает, на сколько этого хватит его товарищам-партизанам. Да, здесь, в 1941-м году, во время войны, под немецкой оккупацией, продукты питания, одежда и всё остальное были самым настоящим богатством. Единственным, что имело ценность. Потому что от их наличия или отсутствия напрямую зависела жизнь и смерть человека.

Порадовали и медикаменты. Кроме бинтов, марли в разной упаковке и жгутов, здесь были коробки с аспирином в алюминиевых футлярчиках; мазь от ожогов и обморожения; глазная мазь; настойка валерианы в стеклянных флаконах; таблетки под названием Cardiazol, которые Максим определил, как сердечные (тоже в алюминиевых футлярчиках); йод; салициловая мазь; слабительное; чистый медицинский спирт. А также мазь от комаров, пластырь и булавки. Нашлась даже коробка с ампулами морфия и шприцы.

Оружия и боеприпасов в вагонах не было. Зато обнаружился неожиданный подарок — два ящика 200 граммовых тротиловых шашек Sprengkoerper 28 и капсюли-детонаторы к ним.

Кроме того партизанам досталось семь винтовок маузер, один автомат MP-40, один пулемёт MG-34, один пистолет Walther P38, патроны к ним, шестнадцать ручных гранат и несколько ножей в ножнах.

Когда всё было закончено, Максим приказал облить вагоны и паровоз бензином и поджечь.

— Да как же… — растерянно сказал машинист Михалыч. — Я на этом паровозе пятнадцать лет считай, он мне как родной!

— Он сейчас немцам служит, Михалыч, — напомнил ему помощник.

— Да знаю я, — вздохнул машинист, стащил с головы засаленную кепку и швырнул её на землю. — Эх, сгорел сарай — гори и хата. Поджигай!

Обезоруженных немцев Максим отправил обратно в Белокоровичи:

— Меньше двадцати километров. К вечеру дойдёте.

— Нас отдадут под трибунал, — буркнул фельдфебель. — За то, что не оказали сопротивления.

— Надеюсь, вы не думаете, что я по этому поводу буду сильно грустить? — сказал Максим. — Хотя, подождите, вы подали мне мысль.

Он достал блокнот и, используя ящики с продовольствием в качестве стола и стульев, набросал по-русски записку: «Сообщаю, что продовольствие, снаряжение и медикаменты, направлявшиеся в распоряжение 62-й пехотной дивизии вермахта, были захвачены группой советских партизан. Охрана — отделение немецких солдат — оставлена в живых из гуманных соображений. Не пытайтесь нас искать — в русских лесах вы найдёте только свою гибель. Без уважения, младший лейтенант Рабоче-крестьянской Красной Армии Николай Свят».

— По прозвищу Святой, — сказал Моисей Яковлевич, который как-то незаметно оказался рядом.

— Что?

— Раз уж вы решили играть в Робин Гуда, то следует записку подписать не только именем, но и прозвищем. Немцы сентиментальны и любят всякую мистику. Прозвище Святой должно их впечатлить.

— А что, — подумав, согласился Максим. — Так и сделаем.

«По прозвищу Святой» — добавил он, сложил записку и отдал фельдфебелю:

— Вот, передайте вашему начальству. А на словах добавьте, что я рассчитываю на их благоразумие, и никто из гражданского населения не пострадает. В противном случае обещаю большие проблемы.

— Яволь, — ответил фельдфебель и спрятал записку в нагрудный карман.

Когда немцы скрылись за дымом от горящих вагонов, к Максиму, сидевшему в задумчивости на ящике, подошёл Шило. Огляделся по сторонам, присел рядом.

— Есть предложение, — сказал тихо.

— Слушаю.

— Давай я их догоню через пару километров и прикончу, — он похлопал по немецкому автомату у себя на груди. — Пара очередей, и ваши не пляшут. Всё будет шито-крыто, обещаю.

— Зачем? — просил Максим.

— Что — зачем?

— Зачем их убивать?

— Как… Это же немчура, враги.

— Если бы я хотел их убить, я сделал бы это сразу.

— Ну… я думал, ты оставил их в живых, чтобы они помогли вагоны разгрузить.

— Нет, не только поэтому. Слушай, Валера, я ценю твою инициативу, но пусть идут. И пусть доберутся живыми. Так надо.

— Почему? — нахмурился Шило.

— Потому что, как правильно заметил Моисей Яковлевич, я с немцами играю. И хочу посмотреть, каков будет ответный ход. Надеюсь, ты понимаешь, что я не обязан тебя посвящать во все планы и подробности?

— Понимаю, — буркнул Шило, отводя глаза.

Шило ушёл. Максим уже было поднялся, чтобы заняться другими делами, но тут подошла локомотивная бригада в полном составе и выразила желание присоединиться к отряду.

— А как же семьи? — спросил Максим. — Михалыч, ты, помнится, упоминал, что тебе семью кормить надо?

— Так-то оно так, — вздохнул Михалыч. — Да только кто ж её кормить будет, ежели меня в расход пустят?

— Кто, немцы?

— Може, и они. А коли не они, так мельниковцы. В Белокоровичах и по всей округе — их влада [1]. Целый отряд стоит, человек двести с лишним. Есть и местные, но бiльша часть с Западной Украины, с Тернополя, Станислава [2], Стрыя. Со Львова есть. Зброя [3] вся немецкая, немцы их снабжают. Полицаи — вси они. Коммунистов и сочувствующих вбили. Раненых красноармейцев троих и тех, кто их укрывал — тоже. Две семьи жидiв, пожилые уже люди, пять человек — двух мужчин и троих жинок [4] — вбили в лесу за селом. Спасу от них нема никому, и управы також нема. Что хотят, то и роблют [5]. И что им в голову взбредёт — никто не знает. Головный у них — Тарас Гайдук, со Станислава. Чисто бешеный пёс, инакше [6] не скажешь. Ходит с нагайкой весь час [7]. Я с ним поцапался однажды, так чуть нагайкой по морде не получил.

— Но не получил? — поинтересовался Максим.

— Я сказал, что военному коменданту в Лугинах пожалуюсь, Густаву Веберу. Може, знаете такого?

— Знаю. А комендант тебя ценит?

— Коменданту надо, чтобы паровозы по рельсам ходили. С вагонами. Кто буде их вести, не мельниковцы же.

— Ясно. Так что этот Тарас?

— Он зло на меня затаил. Мстительный, як всi они, западенцы. Опасаюсь, если вернусь, не жить мне. Прикопают где-нибудь в лесу, и нiякий [8] комендант не защитит. Дети уже не маленькие, жена работящая, всё знает-умеет, проживут как-нибудь. А я краще [9] с вами. Хоть помру, як людина [10], если придётся.

— Хорошо, — сказал Максим. — Сведения о мельниковцах ценные, спасибо, Михалыч, — он перевёл взгляд на помощника машиниста и кочегара. — А вы?

— У меня детей нет, молод ещё, — сказал помощник. — Отец без вести пропал в первые дни войны, а мать… — он пожал плечами. — Пусть ждёт.

— У меня никого нет, — коротко сообщил молчаливый кочегар. — Хочу бить гадов вместе с вами.

Возвращение партизан в лагерь было триумфальным. Шутка ли! Десять подвод с продовольствием, обмундированием, снаряжением и всем прочим. Настоящее богатство.

— Мать честная, курица лесная, какие же вы молодцы, хлопцы! — командир отряда Нечипоренко не мог сдержать эмоций.- Остап, ты бачишь? Ну, теперь точно зиму переживём!

— Бачу, — отвечал комиссар, окидывая хозяйственным взглядом подводы. — Что молодцы, то молодцы. Это всё?

— А тебе мало? — изумился Нечипоренко.

— Не всё, — ответил Максим. — Там ещё два раза по столько, минимум. Надо быстро разгрузиться и опять туда.

— Сделаем, — кивнул Нечипоренко и рефлекторно потёр руки. — Хлопцы, а ну все сюда, кто свободен!

Солнце уже зашло, когда Максим, Нечипоренко, и Сердюк сели в землянке командира отмечать победу и посовещаться.

Ещё за ужином всем бойцам, участвовавшим в операции, выдали по сто грамм шнапса, а теперь на столе, помимо ярко горящей керосиновой лампы, красовалась бутылка французского коньяка Martell, небольшой запас которого оказался среди трофеев. Здесь же имелся нарезанный тонкими ломтиками сыр на тарелке, шоколад и яблоки. Вместо стаканов — новенькие белые фарфоровые чашки с блюдцами.

Максим с интересом взял в руки чашку, перевернул. На донце виднелось клеймо: немецкий орёл со свастикой в лапах, буква «W», увенчанная короной, надпись Bavaria и год изготовления — 1940.

— Людмила нашла в одной из коробок, — пояснил Нечипоренко. — Хорошие чашки, у нас таких нет. Я подумал, из них и коньяк будет лучше пить, чем из наших железных кружек.

— Если по всем правилам, — сказал Максим, — то коньяк, в особенности настоящий французский, нужно даже не пить, а так — смаковать маленькими глоточками. Наслаждаясь вкусом и ароматом. Из специальных коньячных бокалов, — он показал руками. — Пузатеньких таких, грамм на двести каждый. Называются снифтер. От английского sniff, что значит нюхать.

— Ну ни хрена себе, — сказал Нечипоренко. — Откуда ты всё это знаешь?

— Не помню уже, — нашёлся Максим. — Читал где-то. Но сойдут и чашки, командир, не переживай.

— Ещё не хватало, чтобы я по этому поводу переживал, — хмыкнул Нечипоренко, открыл бутылку и ловко разлил напиток по чашкам. — Ну, товарищи дорогие, за победу. Пусть и дальше нам фартит, а врагу, наоборот. Смерть немецким оккупантам и всем предателям — полицаям, мельниковцам и бандеровцам!

— Чтоб они уже скорее поубивали друг друга, — добавил Сердюк. — А мы поможем.

Чокнулись, выпили.

Коньяк и впрямь оказался хорошим, настоящим. В прошлой жизни Максим не особо жаловал спиртное — так, по большим праздникам мог выпить рюмку-другую крепкого или пару бокалов вина. Но из крепкого как раз предпочитал коньяк.

Максим протянул руку, взял пластинку сыра, положил в рот. Он был сыт, но, как и всякий русский человек, пить без закуски не любил.

Сыр тоже оказался отличный, вкусный.

Нечипоренко разлил по второй, кивнул своему комиссару:

— Давай, Остап.

Сердюк поднялся.

— Второй тост я предлагаю выпить за товарища Сталина, — произнёс он торжественно. — Сейчас всем трудно, но ему труднее всех. Потому что он отвечает за всех нас, за всю страну. Не спит ночами, думает, решает, — он бросил взгляд на портрет из журнала, пришпиленный к стене, поднял чашку выше. — За здоровье Верховного главнокомандующего и вдохновителя всех наших побед товарища Сталина!

Нечипоренко и Максим поднялись.

Чокнулись, выпили.

На этот раз Максим выбрал яблоко. Откусил, похрустел. Кисловато, едали и получше, но под коньяк сойдёт.

Третий тост предоставили Максиму.

— Скажи, Коля, — предложил Нечипоренко.

Максим взял чашку, встал.

— Третий тост — за погибших, — сказал он. — За всех, кто отдал свои жизни за свободу нашей Родины. Вечная им память и слава.

Нечипоренко и Сердюк поднялись.

Выпили, не чокаясь.

После третьей Нечипоренко и Сердюк закурили трофейные сигары. Предложили Максиму.

— Не курю, — отказался тот.

— Загадочный ты всё-таки хлопец, Коля, — сказал Нечипоренко, прищурившись от табачного дыма. — Приходишь, незнамо откуда, уходишь, незнамо куда. Не куришь, опять же. Ладно хоть пьёшь, а то бы совсем никуда.

— Курить вредно, — сказал Максим. — Очень. Это пока не слишком афишируется, но придёт время, и об этом будут громко и открыто говорить все врачи. И не только врачи.

Нечипоренко вынул изо рта сигару, осмотрел её со всех сторон, сунул обратно, пыхнул.

— Да брось, — добродушно сказал он. — Вредно, тоже мне. Все курят!

— А почему, не задумывались?

— Что — почему?

— Почему люди курят?

— Ну… Нервы успокаивает, и вообще, — ответил Нечипоренко.

— Научными исследованиями доказано, что вещество никотин, входящее в состав табака обладает не успокаивающим, а, наоборот, возбуждающим действием. Так что не успокаивает он нервы, не обманывайтесебя.

— Так почему тогда? — спросил Сердюк. — Привычка?

— Хуже, — ответил Максим. — Дело в том, что никотин — это наркотик. Причём один из сильнейших. Да, он не вызывает изменение сознания, как алкоголь или, допустим, морфий… Кстати, я бы советовал держать ампулы с морфием, которые мы сегодня взяли, под особым контролем. А то мало ли. Но это я отвлёкся. Так вот, никотин — наркотик, который вызывает мгновенное привыкание. Курильщику хочется курить не потому, что он собирается успокоить нервы или, как многие думают, просто отдохнуть или подумать над чем-то важным. Нет. Организм, отравленный никотином и попавший в зависимость от него, требует очередной дозы.

— Какой жах [11], — сказал Нечипоренко. — Так мы что же, выходит, наркоманы?

— Увы, — развёл руками Максим. — Получается, так.

Помолчали.

— Да и хрен с ним, — высказался Нечипоренко. — Кто не курит и не пьёт, тот здоровеньким помрёт.

— Наливай, командир, — усмехнулся Максим. — Самое время выпить за наше здоровье.

Разлили, выпили.

— И всё-таки, Коля, — сказал упрямый Нечипоренко. — Хлопец ты лихой, спору нет, и пользу отряду уже принёс немалую. Но хотелось бы знать о тебе побольше.

— Зачем? — спросил Максим.

— Как это — зачем? — нахмурился Нечипоренко. — Ты же с нами или как?

— С вами. Но давай начистоту, Иван Сергеевич, — Максим перешёл на «ты». — Ни тебе, ни товарищу комиссару, — он посмотрел на Сердюка, — я не подчиняюсь.

— То есть, не с нами? — продолжал упорствовать Нечипоренко.

— Тебе обязательно хочется иметь меня в подчинении? Повторяю. У меня особое задание от советского командования, о котором я не могу вам рассказать. Это задание требует свободы действий. Поэтому я прихожу, когда хочу и ухожу, когда хочу. Связаться со мной по своему желанию вы не можете. Во всяком случае, до тех пор, пока у вас нет рации. Рации нет у отряда, я правильно понимаю?

— Пока нет, — хмуро ответил Нечипоренко.

— Кстати, это плохо, — сказал Максим. — Связь должна быть. И со мной и с Большой землёй.

— С Большой землёй? — не понял Нечипоренко.

— С нашим командованием по ту сторону фронта, — пояснил Максим. — Это важно. Ладно, попробую достать вам рацию. А пока будет так, как я сказал. Согласны?

— Согласны, — вздохнул Сердюк.

— Как скажешь, — буркнул Нечипоренко и потянулся к бутылке.

— Погоди, Иван Сергеевич, — остановил его Максим. — Давай наши ближайшие планы обсудим. Пока трезвые.

[1] Власть (укр.)

[2] Нынешний Ивано-Франковск

[3] Оружие (укр.)

[4] Женщин (укр.)

[5] Делают (укр.)

[6] Иначе (укр.)

[7] Всё время (укр.)

[8] Никакой (укр.)

[9] Лучше (укр.)

[10] Человек

[11] Ужас

Глава пятнадцатая

Нечипоренко и Сердюк накурили в землянке так, что дышать стало решительно нечем. Открытое окно мало помогало.

— Даже мне плохо, — сообщил КИР. — Концентрация опасных веществ в атмосфере зашкаливает. Как ты выдерживаешь?

— Ты не можешь определить концентрацию опасных веществ, — мысленно возразил Максим. — Нечем.

— Я догадываюсь, — сказал КИР. — Если серьёзно, не рекомендую здесь ночевать. Вредно для здоровья.

— Может, ты и прав, — согласился Максим.

— Эй, Коля, — услышал он голос Нечипоренко. — Ты где? Всё в порядке?

— Нормально всё, — ответил Максим. — Так, задумался.

— О чём?

— Как раз о планах. У меня имеются соображения по данному поводу, но хотелось бы выслушать ваши. Есть мысли?

— Выбить немцев из Лугин, — пристукнул кулаком по столу Нечипоренко. Французский коньяк явно подействовал — глаза командира горели праведным огнём, усы топорщились, как у кота. — Пусть земля горит у них под ногами!

— Правильно, — поддержал комиссар. — Лугины наши. Райком, уверен, поддержит. Напасть ночью, пока спят, и всех, — он провёл пальцем по горлу. — Часовых предварительно снять, конечно.

— Райком? — переспросил Максим.

— Ну да, подпольный лугинский райком. А ты думал, мы сами по себе? Руководящую роль партии никто не отменял. Даже в оккупации.

— Спасибо, учту, — сказал Максим. — Райком — это хорошо. Но вернёмся к нашим наполеоновским планам. Есть ловкие ребята, которые умеют снимать часовых?

Командир и комиссар переглянулись.

— Ну… — сказал Нечипоренко. — Если что, я и сам могу. Вспомню молодость.

— Один?

— Зачем один? Петра возьму с собой. Он у батьки Махно лихо воевал.

— Тебе сколько лет, Иван Сергеевич? — спросил Максим.

— Сорок пять. А что?

— И Петру нашему примерно столько же. Ещё и хромает, у него одна нога короче другой. А Гражданская война закончилась двадцать лет назад. Мне продолжать? Не говоря уже о том, что командиру партизанского отряда самому снимать немецких часовых — так себе идея. Случись что, кто отрядом командовать будет? Фильм «Чапаев» все смотрели? Где должен быть командир?

— Впереди, на лихом коне, — почесал в затылке Нечипоренко. — Но не всегда.

— Именно, — сказал Максим. — Я мог бы и сам снять часовых. Один. Но это не выход.

— Один? — не поверил Нечипоренко. — Да ладно брехать-то.

Максим пожал плечами.

— Тебе не рассказывали? — спросил командира Сердюк. — Восемь человек охраны сегодня было на паровозе. Шестерых из них снял Коля. Один. При этом заметь — все остались живы.

— Правда что ли? — Нечипоренко посмотрел на Максима другими глазами.

— Правда. Брехать не в моих привычках.

— Однако, — крякнул Нечипоренко. — Ну, допустим. А почему не выход?

— Потому что в Лугинах стоит полнокровная рота вермахта. — Сто восемьдесят третий пехотный полк шестьдесят второй стрелковой дивизии. Той самой, снабжение которой мы сегодня подрезали. Это двести с лишним солдат, офицеров и унтер-офицеров. Полностью вооружённых и хорошо обученных. Регулярные войска. Против нашего партизанского отряда, где всего-то бойцов тридцать-сорок, половина из которых вообще пороха не нюхала и не знает толком, с какого конца за винтовку браться. И всего один пулемёт, который сегодня добыли. Так?

— Допустим, так, — мрачно сказал Нечипоренко.

— Вот и ответ. Связываться сейчас с немцами в Лугинах — это заведомо обречь себя на поражение. Только зря людей положим.

— Без потерь на войне не бывает, — сказал Нечипоренко. Взял бутылку, потряс. — О, выпили. Надо за второй сходить. Коля, сгоняешь?

— Хватит нам, Николай Сергеевич, — сказал Максим. — То есть, мне точно хватит. Завтра вставать рано.

— Куда тебе вставать?

— Завтра же воскресенье?

— Воскресенье.

— Ну вот. У меня встреча с Густавом Вебером. Я ему кое-что должен передать, а он мне в ответ, надеюсь, кое-что нужное шепнёт. Это к нашему разговору. Поймите, товарищи, у нас сил маловато пока с немцами напрямую воевать. К тому же за каждого убитого нами немца, они возьмут десяток жизней гражданского населения. Жизней наших матерей, жён, детей. Вы этого хотите?

— Не хотим, — сказал Нечипоренко. — А как тогда предлагаешь быть?

— Очень просто. Грабим и пускаем под откос поезда. Для начала. Взрывчатка, слава богу, у нас уже есть. Наносим врагу материальный урон. Вооружаемся немецким оружием. Убиваем полицаев и ОУНовцев. Всех — и мельниковцев, и бандеровцев. Без пощады. За них, уверен, немцы мстить не станут. Пусть оуновцы боятся нас, как огня. До дрожи в коленях. До поноса. Сейчас они считают, что в районе и даже области их власть. А нужно сделать так, чтобы власть была наша. Неявная, незримая, без красных флагов над райкомами, но — наша. Далее — устанавливаем связь с Большой землей, с командованием Красной Армией, я уже об этом говорил. Действуем в плотном взаимодействии с ним. Немцы сейчас наступают, но ближе к зиме их остановят и начнут бить уже по-настоящему. Вот тут мы и поможем, — Максим помолчал и добавил. — Чайку бы сейчас, а? Горячего, крепкого и сладкого. Самое время.

Чай направились пить в столовую, где имелась нормальная печка, чайник и всё остальное. Уже на подходе услышали гитарные аккорды, а затем мужской голос, явно подражая Леониду Утёсову, и сильно фальшивя, запел:

С Одесского кичмана

Бежали два уркана,

Бежали два уркана тай на волю.

В Вапняровской малине

Они остановились.

Они остановились отдыхнуть.

Товарищ, товарищ,

Болят мои раны.

Болят мои раны в глыбоке.

Одна же заживает,

Другая нарывает,

А третия застряла у в боке.

Подошли. Свет керосиновой лампы освещал стол, за которым расположились несколько партизан. Максим узнал хромого Петра, Моисея Яковлевича, Стёпку, Людмилу и Валеру Бойко. Последний восседал во главе стола с гитарой и тщательно выводил:

Товарищ, товарищ,

Скажи моей ты маме,

Что сын её погибнул на посте.

И с шашкою в рукою,

С винтовкою в другою

И с песнею весёлой на губе.

Нет, всё-таки фальшивил Шило неимоверно. Максим не выдержал и подхватил следующий куплет:

Товарищ малохольный,

Зароют моё тело,

Зароют моё тело в глыбоке.

И с шашкою в рукою,

С винтовкою в другою

И с песнею весёлой на губе. [1]

Гитара смолкла. Валерка, который сидел к ним спиной, обернулся.

— Что пьём? — осведомился Нечипоренко.

— Присаживайтесь, товарищ командир, — предложила Людмила, вставая. — И вы, товарищи. Мы тут отдыхаем, песни слушаем.

— И как песни? — спросил Максим, садясь кстолу, на котором заметил стаканы и немудрёную закуску. А вот бутылки не было.

Спрятали, догадался он. Правильно, начальству лучше не знать.

— Чаю нам организуй, Людочка, — сказал Нечипоренко.

Людмила упорхнула к плите. Через пару секунд, словно по мановению волшебной палочки, вспыхнул огонь, и большой медный чайник запыхтел тихонько, нагреваясь. А ещё через несколько перед каждым новоприбывшим стояла чистая трофейная чашка с блюдцем и чайной ложечкой.

Максим поймал себя на том, что любуется Людмилой. Девушки его времени тоже умели двигаться быстро и красиво, их учили этому с детства и учили хорошо. Но у Людмилы всё равно получалось быстрее, красивее и точнее.

— А шо? — спросил Шило, щурясь. — Знаешь, лучше?

— Пой, пой, — показал рукой Максим. — Извини, что помешал. Это я так.

— Что-то расхотелось, — буркнул Валерка, отставляя гитару в сторону.

— Дай-ка, — попросил Максим.

Валерка передал ему гитару.

Семиструнка, конечно же.

Во второй половине двадцать первого века в Россию вернулась мода на семиструнные гитары, и Максим, как и многие молодые люди, играть на ней умел. Не профессионально, но для любителя вполне прилично.

Он тронул струны, подстроил звук. Гитара была простенькая, пожившая, но рабочая. Играть можно. Пока подкручивал колки, обратился мысленно к КИРу:

— КИР, у тебя, надеюсь, в памяти песня «Махнём не глядя» имеется?

— Это которая из кинофильма «Щит и меч»?

— Она.

— Обязательно.

— Подскажешь, если слова забуду?

— Без проблем. Только я бы на твоём месте там пару слов заменил.

— Каких?

— «Солдат» на «боец» и «гвардейский» на «армейский» или «ударный».

— Да, точно, сейчас же август сорок первого, гвардия ещё не появилась, и бойцы Красной Армии, а не солдаты… Понял тебя, спасибо.

— Обращайся.

Он начал сразу, без вступления.

Прожектор шарит осторожно по пригорку,

И ночь от этого нам кажется темней…

Который месяц не снимал я гимнастерку,

Который месяц не расстегивал ремней!

Есть у меня в запасе гильза от снаряда,

В кисете вышитом — душистый самосад. —

Солдату лишнего имущества не надо,

Махнем, не глядя, как на фронте говорят…

Слушали внимательно, затаив дыхание. Было видно, что песня нравится. К тому же пел Максим хорошо. С душой пел.

Боец хранит в кармане выцветшей шинели

Письмо от матери да горсть родной земли.

Мы для победы ничего не пожалели,

Мы даже сердце, как «энзе», не берегли.

Что пожелать тебе сегодня перед боем?

Ведь мы в огонь и дым идем не для наград.

Давай с тобою поменяемся судьбою.

Махнем не глядя, как на фронте говорят…

Кто-то тихонько вздохнул. Глубокий негромкий голос Максима, поддержанный гитарой, звучал в вечернем украинском лесу, как надежда на победу. Как обещание. Друг и собеседник, — он рассказывал, успокаивал, вёл за собой.

Мы научились под огнем ходить не горбясь,

С жильем случайным расставаться не скорбя.

Вот потому-то, наш родной ударный корпус,

Сто грамм «с прицепом» надо выпить за тебя.

Покуда тучи над землей еще теснятся,

Для нас покоя нет, и нет пути назад.

Так чем с тобой мне на прощанье обменяться?

Махнем не глядя, как на фронте говорят… [2]

Максим умолк, огляделся.

Людмила украдкой вытирала слёзы. Мужчины, кроме Моисея Яковлевича и молодого Стёпки, закурили.

Все молчали.

— Какая необычная песня, — сказал, наконец, Моисей Яковлевич. — Необычная и… хорошая. Кто её написал?

— Не знаю, — ответил Максим честно. — Видать, кто-то из пехоты. Но у нас в полку её тоже пели.

— Талантливые люди писали, — сказал Моисей Яковлевич. — Сразу чувствуется. И слова, и музыка… Такая песня вполне могла быть написана к какому-нибудь спектаклю. Или кинофильму.

— Вполне возможно, — улыбнулся Максим, в очередной раз поражаясь про себя проницательности пожилого учителя.

Закипел чайник.

— Всё это прекрасно, товарищи, — сказал Нечипоренко. — Пьесы, кинофильмы и прочее искусство. Но хотелось бы знать, чаю нам сегодня дадут?

Чай — тоже трофейный — оказался весьма неплох. Крепкий, ароматный. Все пили его вприкуску, наливая предварительно в блюдечко. И только Максим и Моисей Яковлевич — из чашек.

— Вы из интеллигентной семьи, Николай? — неожиданно спросил учитель истории.

Да что ж ты такой наблюдательный и любопытный, подумал Максим, а вслух сказал:

— Я вообще беспризорник. А так — из крестьянской.

— Надо же. По виду не скажешь.

— Советская власть — отличный воспитатель, — сказал Максим и посмотрел ему прямо в глаза. — Поверьте, Моисей Яковлевич, я знаю, о чем говорю.

— Да, да, конечно, — пробормотал Моисей Яковлевич, отвёл глаза и уткнулся в свою чашку.

— Коля, а можете ещё что-нибудь спеть? — попросила Людмила. — Только не про войну. Она и так кругом.

— Про любовь?

Девушка улыбнулась и едва заметно кивнула.

— Хорошо, — согласился Максим. — Ещё одну и — спать.

Взял гитару, задумался…

— КИР, вот теперь точно твоя помощь нужна.

— Что петь будем? — деловито осведомился КИР

— «Нiч яка мiсячна».

— Отличный выбор. Помогу, начинай.

Максим выдал красивый проигрыш и запел. Сильно, открыто, во весь голос:

Нiч яка мiсячна, зоряна, ясная!

Видно, хоч голки збирай.

Вийди, коханая, працею зморена,

Хоч на хвилиночку в гай.

Сядемо вкупочцi тут пiд калиною —

I над панами я пан!

Глянь, моя рибонько, — срiбною хвилею

Стелеться полем туман.

Это была очень красивая песня, Максим её любил, но боялся, что не вспомнит слова — давно не пел. К тому же, она была на украинском языке, который Максим хоть и учил последнее время, но всё-таки знал не слишком хорошо. Однако, благодаря КИРу, который вовремя подсказывал слова, справился.

Ти не лякайся, що нiженьки босiї

Вмочиш в холодну росу:

Я тебе, вiрная, аж до хатиноньки

Сам на руках однесу.

Ти не лякайся, що змерзнеш, лебедонько,

Тепло — нi вiтру, нi хмар…

Я пригорну тебе до свого серденька,

А воно палке, як жар. [3]

Закончил.

Народ зааплодировал.

Максим подмигнул Людмиле, которая смотрела на него восторженными глазами, отложил гитару, поднялся.

— Всё, товарищи, спасибо за компанию, но лично я пошёл спать. Завтра рано вставать.

Он лежал на конской попоне, брошенной поверх сена. Сеновал, устроенный для партизанских лошадей и прочих нужд, на краю лагеря, показался Максиму отличным местом для ночлега. Во-первых, ночи ещё тёплые. Во-вторых, никто не храпит рядом, а он давно привык спать один. В-третьих, свежий лесной воздух. Давненько он не спал в лесу. Со времён туристических походов ранней юности. Что до комаров, коих тут было в достатке, то достаточно слегка перенастроить химические связи в организме, чтобы эти кровососущие назойливые твари держались подальше. Это не так сложно, если умеешь. Максим умел.

Он думал, что заснёт сразу же, как только примет горизонтальное положение. Но сон не шёл. Прошедший день не отпускал. Или это коньяк с крепким чаем виноват? Может и так. Но выводить алкоголь из организма и лишать себя лёгкого приятного опьянения, Максиму не хотелось. Зачем? И так хорошо.

Вот сейчас ещё немножко полежу, помечтаю, подумаю, а там и сон незаметно подкрадётся.

Послышались тихие крадущиеся шаги. Тихие и лёгкие.

Максим неслышно повернулся на бок. Пистолет в кобуре он оставил в штабной землянке — неудобно спать с оружием. Да и зачем? Вокруг свои, а в случае опасности КИР разбудит. Да он и сам, без всякого КИРа почует.

В этих шагах опасности не было.

Шаги приблизились вплотную к сеновалу и остановились.

Что-то было в них знакомое.

— Людмила? — негромко спросил Максим.

— Я — ответила шёпотом девушка. — Как вы меня узнали?

— По походке, — честно ответил Максим.

— Не может быть. Я умею очень тихо ходить.

— А я умею очень хорошо слышать.

— И даже различаете людей по походке?

— Ага, — Максим сел на попоне. — Сейчас, подожди.

Он сполз с сеновала и очутился рядом с девушкой.

Ночь выдалась безлунной, к тому же небо заволокли облака, и было совсем темно. Только светилась тускло пара окошек в землянках, где ещё не легли и жгли свечи или керосиновый лампы. Однако ночным зрением Максим хорошо различал белое точёное лицо девушки с распахнутыми ему навстречу глазами.

Он снял пиджак, набросил ей на плечи.

— Спасибо, — прошептала она.

— Так зачем ты пришла?

— Узнать.

— Что?

— Вы же завтра рано утром уйдёте?

— Да.

— А когда вернётесь?

— Скоро. Соскучиться не успеешь.

— Я уже скучаю.

Максим стоял рядом с Людмилой и слушал, как замирает его сердце. Там, откуда он пришёл, у него не было ни жены, ни девушки. Единственная любовь, невеста, не дождалась и вышла замуж за другого, пока он воевал на южных рубежах Родины. С тех пор любовей с ним не случалось. Так и жил. Даже уже привыкать начал. А тут… Эта девушка волновала его. Он обратил на неё внимание сразу же, как только впервые увидел. На её звонкий голос, зелёные глаза, смеющиеся полные губы, стройные крепкие ноги, тонкий стан. Красавица? Встречал он и покрасивей. А вот привлекательнее не встречал. Ей хотелось любоваться, от неё исходила чистая свежая радость. Как от подснежника, распустившегося на первой весенней прогалине после долгой холодной зимы.

— Я тоже, — сказал он неожиданно для самого себя. — Я тоже по тебе уже скучаю.

— Правда?

— Правда. Или я думаю, что это правда.

— Как странно ты говоришь, — она перешла на «ты». — Разве так бывает? Ты или знаешь правду, или нет.

— Третьего не дано? — улыбнулся он.

— Не дано, — твёрдо сказала она. — Или «да» или «нет».

— Да, — сказал он, привлёк её к себе и поцеловал в тёплые сладкие податливые губы.

[1] Песня «С Одесского кичмана». Слова: Б. Тимофеев. Музыка: Ф. Кельман, написана в 1928 году.

[2] Песня «Махнём не глядя» из кинофильма «Щит и меч». Слова М. Матусовского, музыка В. Баснера, 1967 год.

[3] Украинская песня «Нiч яка мiсячна». Слова М. Старицкий, музыка Н. Лысенко, 1870 год.

Глава шестнадцатая

Такого разноса от начальства штурмбанфюрер Георг Дитер Йегер не получал со времён учёбы в юнкерской школе СС в уже кажущемся бесконечно далёком 1934 году. Но тогда он был юнкером, а теперь целый штурмбанфюрер, отвечающий за серьёзный участок работы. Почувствуйте, как говорится, разницу. Не говоря уже о том, что в тридцать четвёртом Германия ещё не воевала, а сейчас он находился в паре десятков километров от фронта, что повышало ответственность в разы.

Нет, фронта Йегер не боялся, он не был трусом и не раз стоял под пулями, испытывая к смерти презрение, достойное истинного арийца.

Но вот позор… Это было действительно серьёзно.

— Вы совсем рехнулись, господин фельдполицайдиректор? — выговаривал ему непосредственный начальник, шеф армейской полиции шестой армии штандартенфюрер Пауль Кифер. — Четыре MP-40 отдать в руки этих свиней-украинцев? Как вам такое в голову могло взбрести?

То, что господин начальник армейской полиции обращался к нему по второму, полицейскому, званию, говорило, что господин штандартенфюрер взбешён. Иначе Йегер остался бы в его глазах штурмбанфюрером. То есть, почти равным.

— Виноват, господин штандартенфюрер! — рявкнул он, стоя по стойке «смирно» и вытягивая руки по швам.

— Я и без вас знаю, что виноваты, — голос начальства немного смягчился (начальство любит признание вины своим подчинённым). — Я спросил, как вам такое могло взбрести в голову?

— Разрешите объяснить?

— Разрешаю.

— Французские винтовки Лебеля, которые изначально выдали этим полицаям, оказались, прошу прощения, полным дерьмом. Я опасался, что из-за этого сорвётся акция, и договорился о пистолетах-пулемётах с генерал-лейтенантом Вальтером Кайнером, командующим 62-й пехотной дивизией. У него как раз имелся небольшой запас.

— Ещё и Вальтера втянули, — буркнул Пауль Кифер. — Да вы просто мастер интриги, штурмбанфюрер.

Ага, подумал Йегер, я снова штурмбанфюрер. Кажется, буря проходит стороной.

— Виноват, господин штандартенфюрер! — снова вытянулся он.

— Да хватит уже, — поморщился Кифер. — Вот что. Я не требую, чтобы вы нашли и вернули эти четыре MP-40. Спишем на материальные потери. Но расследовать это дело вы обязаны. Я хочу в точности знать, что произошло, кто виноват и какие меры приняты, чтобы этого не повторилось.

— Разрешите доложить, господин штандартенфюрер, — осмелел Йегер, почуяв, что начальство остывает, — кое-что нам ужеизвестно.

— А именно?

— Если верить словам унтершарфюрера Клауса Ланге, во всём виноват какой-то молодой еврей, бывший среди ликвидируемых. Это он выхватил пистолет, который оказался у него сзади под пиджаком, и открыл огонь. Шесть выстрелов — шесть трупов. Причём, как рассказывает Ланге, всё произошло так быстро, что он даже не успел вытащить свой пистолет. Буквально за какую-то секунду. Он говорит, что человек так не может. Но этот еврей смог.

— У страха глаза большие, так, кажется, говорят русские?

— Не слышал, господин штандартенфюрер.

— Так, так. Ваш Ланге просто обосрался от страха, и ему померещилось невесть что. Шесть трупов за секунду… Вы уверены, что он вам нужен, Ланге этот? Я бы отправил его на фронт, в штрафбат. Там ему самое место. Как вообще еврей с оружием смог оказаться в группе ликвидируемых? Откуда он его взял, этот пистолет?

— Полностью с вами согласен, господин штандартенфюрер. Однако Ланге единственный, кто может с уверенностью узнать этого еврея в лицо.

— Хм. Это верная мысль. Что ж, Йегер, действуйте. Найдите мне этого еврея. Мне не жалко свиней-украинцев, они слишком много о себе мнят. Ничего, скоро мы объясним, где их настоящее место… — он задумался, вскинул голову. — Так о чём я? Да. Еврея найдите. Живого или мёртвого. Но лучше живого. Если он обладает хотя бы долей той ловкости, о которой вы рассказываете, то может нам пригодиться. Всё, свободны.

Георг Дитер Йегер вышел от начальства, сделал один звонок, уселся в служебный «опель».

— В Лугины, — скомандовал шофёру.

Машина тронулась. Йегер закурил, размышляя. Этот непонятный еврей, сам того не подозревая, бросил ему вызов. Двадцативосьмилетний Йегер никогда не отступал. Любую цель в своей жизни, будь-то очередная ступень в карьере, сложное задание или даже красивую желанную женщину он воспринимал так, как хороший охотник воспринимает свою жертву. Это было в его характере, и даже фамилия, которая, собственно, и означала «охотник» говорила о том же самом.

Самолюбие Йегера было уязвлено. Требовалось восстановить статус-кво.

Итак, еврей. Наглый, молодой, сильный. Даже, пожалуй, слишком сильный для еврея. Хотя, почему бы еврею не быть сильным?

Йегер вспомнил венгерского борца Кароя Карпати (он же Карой Кёльнер), двукратного чемпиона Европы и чемпиона Олимпийских игр тридцать шестого года в Берлине. Одно время Георг и сам увлекался вольной борьбой и восхищался этим евреем и его «взрывной» манерой борьбы. Карпати умел обмануть соперника, заставить его поверить, что победа близка, а затем одним мощным рывком припечатать к ковру.

Но Карпати — олимпийский чемпион, а этот еврей, кто таков? Что ж выясним.

Сто с небольшим километров, разделяющие Житомир и Лугины «опель» начальника полиции 62-й пехотной дивизии преодолел меньше, чем за два часа. Дорога была рокадной, фронт лежал восточней (там иногда погромыхивало, словно ворочалась гроза, но Йегер знал, что это не гроза), а потому на дороге было относительно свободно.

Конечно, русские дороги не шли ни в какое сравнение с германскими автобанами — ровными, как стрела, широкими, гладкими. В Германии он покрыл бы это расстояние за час. Здесь пришлось трястись почти два.

Стрелковая рота сто восемьдесят третьего пехотного полка, шестьдесят второй стрелковой дивизии под командованием капитана Оскара Хубера располагалась примерно в двух километрах от Лугин, на территории бывшей советской воинской части. Это было весьма удобно. Здесь имелись кирпичные казармы, электричество, телефонная связь и пресная вода — в колодцах и трёх небольших прудах, идущих цепочкой один за другим.

Шофёр остановил машину возле штаба — двухэтажного здания из тёмного кирпича.

— Можешь размять ноги и покурить, — разрешил Йегер и вышел из машины.

Часовой на посту у входа в штаб при виде целого штурмбанфюрера, вытянулся по стойке «смирно» и вскинул правую руку:

— Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер, — ответил Йегер, вошёл в здание и взбежал по ступеням на второй этаж.

Командир роты Оскар Хубер, которого Йегер предупредил о своём прибытии по телефону ещё из Житомира, был на месте.

Они обменялись приветствиями, сели друг напротив друга за столом, на котором, как отметил про себя Йегер, царил образцовый порядок.

— Слушаю вас, господин штурмбанфюрер, — сказал капитан. Тон его был вежлив, но без подобострастия. Это понравилось Йегеру.

— Без чинов, капитан. Просто Георг.

— Тогда я — просто Оскар, — улыбнулсякапитан. На вид они были ровесниками. Правда, капитан был выше ростом, и, в отличие от Йегера, мог похвастаться отчётливым шрамом, рассекающим верхнюю губу. Шрам придавал ещё больше мужественности его и без того мужественному лицу.

— Тогда, может быть, по рюмке коньяка, Георг? Время почти обеденное. У меня и салями имеется.

— А давай, — махнул рукой Георг. — Он по опыту знал, что нет лучшего способа вызвать доверие, чем выпить с человеком по рюмке хорошего коньяка. Или даже по две.

Из древнего советского обшарпанно сейфа капитан извлёк бутылку французского коньяка, тарелку, небольшую разделочную доску, салями и две рюмки. Быстро нарезал салями, разлил коньяк.

— Прозит.

— Прозит.

Выпили, закусили салями. Закурили.

— Так что привело тебя в эту дыру, Георг? — осведомился капитан.

— Ищу одного человека, — ответил Йегер. — Твои люди могли его видеть…

Через пять минут в кабинет явились двое солдат — стрелок и ефрейтор, доложились по форме.

— Вольно, — скомандовал капитан. — Винц и Ганс. Помнится, вы докладывали мне о еврее, которого встретили во время патрулирования восемнадцатого августа?

— Так точно, господин капитан, — щёлкнул каблуками ефрейтор.

— Вольно, Винц, расслабься. Расскажите об этом господину штурмбанфюреру.

— Что именно рассказать?

— Всё, что сможете вспомнить, — сказал Йегер. — Где вы его встретили, когда, как выглядит, во что был одет. Любые подробности.

Ефрейтор пару секунд подумал, хмуря брови.

— Встретили мы его утром восемнадцатого августа в самом центре села, на Гитлерплац. Со спины заметили. Он шёл не торопясь впереди нас, и я сразу насторожился.

— Почему?

— Он шёл… Слишком свободно, что ли. Так ходят люди, которые ничего не боятся. Шёл, поглядывал по сторонам. Чуть ли не насвистывал.

— Так. Дальше.

— Дальше мы его остановили. Я остановил. Он спокойно остановился, обернулся. Мы подошли. Довольно высокий, сто восемьдесят, не меньше. Плечи широкие, осанка… — он задумался. — А знаете, господин штурмбанфюрер, я только сейчас понял. Военная осанка у него была. Во всяком случае, похожая. Или как у спортсмена. У меня брат лёгкой атлетикой занимается, у него похожая осанка.

— Ясно. Дальше.

— Волосы густые, тёмные, коротко стрижен. Глаза — карие. Лицо… Ну, симпатичное лицо, молодое, открытое. И вот ещё что. Не был он похож на еврея. Хотя те тоже, конечно, разные бывают…

— Почему же вы решили, что он еврей?

— Документы. Златопольский Михаэль Самуилович, как сейчас помню. — Еврей. Год рождения тысяча девятьсот девятнадцатый. Место рождения — город Житомир.

— У вас хорошая память, ефрейтор, — похвалил Йегер.

— Стараюсь, господин штурмбанфюрер! — рявкнул тот, вытягиваясь.

— Вольно. Дальше что было?

— Дальше мы сопроводили его к месту сбора, к школе и сдали с рук на руки.

— Во что он был одет?

— Обычная одежда, — пожал плечами ефрейтор. — Коричневатый старый пиджак, рубашка, штаны, сапоги, мешок через плечо.

— Кепка была, — добавил Ганс. — Такая… местная. И ещё взгляд…

— Что — взгляд?

— Взгляд у него был какой-то странный, господин штурмбанфюрер. Такой, неуловимый. Вроде в глаза тебе смотрит, а на самом деле нет. Непонятный взгляд. И всё время как бы улыбается. Но не улыбается, — он вздохнул. — Простите, не могу лучше сказать.

После того, как солдаты были отпущены и покинули кабинет, Оскар разлил по второй:

— Какой интересный еврей. Что он натворил?

— Или не еврей, — сказал Йегер. — Документы можно и подделать… Что натворил, говоришь? Всего-навсего освободил двенадцать лугинских евреев, собранных для ликвидации, и при этом убил шестерых местных полицаев.

— Ликвидацию должны были они проводить?

— Разумеется.

— Вот, что бывает, когда доверяешь местным серьёзную работу, — сказал капитан. — Это, конечно, совершенно не моё дело, Георг, но скажи, какого чёрта мы заигрываем с местными националистами? Они же все продажные шкуры, кого ни возьми.

— Выпьем, — сказал Йегер.

Выпили, закусили салями, закурили.

— Я отвечу, — сказал штурмбанфюрер. — Ты предлагаешь в следующий раз поручить эту, как ты говоришь серьёзную работу, тебе и твоей роте? Я учту.

— Эй! — воскликнул капитан. — Мы солдаты, а не убийцы. Я вовсе не это имел в виду…

— А что ты имел в виду, Оскар? — Йегер наклонился к нему через стол. — Серьёзной и грязной работы на занятых нами территориях столько, что без местных не обойтись никак. Поэтому они её выполняют. Как могут. Но ты прав, скоро это должно…

— Зазвонил телефон.

— Прости, Георг, — капитан снял трубку. — Капитан Оскар Хубер слушает. Кто? Да, здесь. Передаю. Тебя, — он протянул трубку Йегеру.

— Штурмбанфюрер Георг Йегер у телефона, — сказал Йегер.

Звонил помощник Йегера из штаб-квартиры в Житомире. Только что им поступил звонок из Белокоровичей. Оказывается, сегодня утром, на рассвете, на железнодорожном перегоне Белокоровичи — Овруч было совершено дерзкое нападение на железнодорожный состав, перевозивший продукты и снаряжение для 62-й пехотной дивизии. Их дивизии. В результате состав полностью разграблен.

— Там что, охраны не было? — спросил Йегер.

— Была. Целое пехотное отделение. Неполное, но всё-таки. Восемь человек с пулемётом.

— И где они? Убиты?

— Все живы, — господин штурмбанфюрер. Один ранен в руку. Звонил ефрейтор Хорст Кёппель.

— Командир отделения?

— Нет. Командир, фельдфебель, как я понял, полностью деморализован и не способен предпринимать какие-либо действия.

— Ясно. Где они, говоришь?

— В Белокоровичах, на железнодорожной станции.

— Минуту, — Йегер прикрыл микрофон трубки ладонью, посмотрел на капитана. — Далеко отсюда Белокоровичи?

— Рядом, — ответил тот. — Меньше тридцати километров.

— Какая дорога?

— Нормальная, мощёная.

— Спасибо, — сказал Йегер в трубку. — Еду в Белокоровичи, оттуда позвоню.

Он положил трубку:

— Извини, Оскар, — мне пора.

— Что-то случилось?

— Кажется, партизаны. Надо разбираться. Так что еду в Белокоровичи.

— Понятно. Слушай, Георг, я докладывал по начальству, но не знаю, дошло ли до тебя…

— Что именно?

Коротко, по-военному, Оскар рассказал, как недавно солдаты его роты искали сбитый русский истребитель и лётчика.

— Нашли?

— Истребитель нашли, но лётчика там не было. Хотя мы нашли следы крови…

— Да, вспомнил, — сказал Йегер. — Мне докладывали. Лётчик утонул в болоте. Так что, какие-то новые данные появились?

— Никаких новых данных. Просто безумная мысль, извини, если лезу не в своё дело.

— Давай уже, выкладывай. Мне, возможно, безумных мыслей как раз и не хватает.

— Я просто подумал… А вдруг этот лётчик не утонул?

— Всё может быть, — сказал Йегер. — В таком случае, он или где-то прячется или у партизан. Или ты думаешь, что он и есть наш еврей? Да ну, брось, это и впрямь безумная мысль. Там, думаю, дело сложнее. Ладно, разберёмся. Спасибо, я поехал. А, подожди, — он на мгновение задумался. — У тебя свободные машины есть?

— Есть один Opel Blitz [1] А что?

— Можешь выделить его и пару солдат?

— Отделение охраны из Белокоровичей хочешь перевезти, — догадался Оскар. — Хорошо, я распоряжусь. Ганс и Винценц подойдут? Ты с ними только что говорил.

— Вполне. Спасибо, Оскар. С тобой приятно иметь дело.

— Брось, Георг, дело у нас одно — победа Великой Германии над всеми врагами.

Двадцать восемь километров по мощёной дороге два «опеля» — легковой и грузовой — пролетели за полчаса.

Злосчастное отделение дисциплинировано ожидало начальство в здании станции, как и было договорено.

Йегер расположился в кабинете начальника станции и принялся одного за другим вызывать солдат на допрос.

Все они показали примерно одно и то же. Как на перегоне Возляково — Мощаницы состав остановился перед мостом через речку Ветку из-за упавшего дерева.

Как господин фельдфебель послал два патруля по два человека в каждом: один в голову поезда, второй в хвост.

Как потом никто и глазом моргнуть не успел, как все оказались разоружены и уже разгружали вагоны вместе с партизанами.

— Так это были партизаны?

— Партизаны, господин штурмбанфюрер, — отвечал ефрейтор Хорс Кёппель, который оказался самым сообразительным из всех и успел заметить многое. — Кто ж ещё? Только командовал ими самый настоящий дьявол, по другому не скажешь.

— Бросьте, ефрейтор, что вы несёте? Стыдно говорить подобное немецкому солдату.

— Вы сами просили говорить всё, что замечу. Вот я и говорю. Дьявол самый настоящий. Человек не может двигаться с такой скоростью! Его же не видно! Только что он здесь и через секунду уже на другой стороне состава. А дерётся как? Голыми руками обезоружил и обездвижил господина фельдфебеля и с ним троих. В две секунды! Потом ещё двоих… А взгляд? Не смотрят так люди. Неуловимые глаза. По-немецки, кстати, говорит, как мы с вами. Но записку по-русски написал.

— Записку?

— Да, вот, — ефрейтор выложил на стол записку.

С лета прошлого года Йегер учил русский, понимая, что без знания языка врага многого не добьёшься, а с Советами рано или поздно воевать придётся. Говорил пока плохо, понимал на слух ещё хуже, но прочесть написанное мог. Если не слишком сложно.

'«Сообщаю, что продовольствие, снаряжение и медикаменты, направлявшиеся в распоряжение 62-й пехотной дивизии вермахта были захвачены группой советских партизан, — прочитал он слова, написанные чётким разборчивым почерком. — Охрана — отделение немецких солдат — оставлена в живых из гуманных соображений. Не пытайтесь нас искать — в русских лесах вы найдёте только свою гибель. Без уважения, младший лейтенант Рабоче-крестьянской Красной Армии Николай Свят по прозвищу Святой».

[1] Немецкий грузовик времён ВОВ.

Глава семнадцатая

Солнце только что зашло, и над Лугинами растеклись долгие сумерки. Пока ещё летние, но уже совсем скоро в эти края придёт осень, и всё изменится.

Вот она, Виктория штрассе, бывшая Советская. Дом семнадцать, в котором живёт комендант Густав Вебер должен быть чуть дальше.

Не доходя до дома с десяток шагов, Максим остановился под раскидистым тополем, прислушался.

Тихо.

Где-то вдалеке брешут собаки, да погромыхивают на булыжнике колёса одинокой телеги.

Не торопясь, он обогнул квартал, держась настороже.

Никого. Только на соседней улице припаркован одинокий легковой «опель», а из распахнутых окон рядом стоящей избы несутся звуки патефона, весёлый женский смех, звон стаканов и гортанный немецкий говор.

Ага, кто-то из господ офицеров отдыхает. Что ж, правильно, сам бог велел воскресным-то вечером.

Он вернулся назад, к дому коменданта. Снова прислушался, перейдя в сверхрежим.

Нет, всё тихо. Показалось.

Вошёл во двор, постаравшись не скрипнуть калиткой.

На крыльце умывался большой серый кот с подранным ухом. Увидев Максима, прервался, внимательно посмотрел на гостя жёлтыми глазами, зевнул беззвучно.

Максим наклонился, протянул руку, спросил шёпотом:

— Что, серенький, есть тут посторонние?

Кот обнюхал пальцы Максима, позволил себя погладить, бесшумно спрыгнул с крыльца и канул в ближайшие лопухи.

Максим ещё раз оглядел улицу (никого), постучал.

Дверь открыл комендант Густав Вебер. Был он облачён в галифе, белую майку и надраенные до блеска сапоги. Выпирающий живот поддерживали подтяжки. От коменданта густо пахло шнапсом и салом с чесноком.

— А, это вы, Макс, — сказал он. — Входите.

Максим вошёл, огляделся, прислушался. Было тихо. Только тикали где-то в комнате часы-ходики.

— Вы одни, Вебер?

— Конечно, один, — буркнул тот. — Мы же договаривались. Проходите в комнату.

— Я посмотрю, с вашего позволения, — сказал Макс.

— Конечно.

Слева — кухня с дровяной плитой, простым деревянным столом, буфетом и парой табуреток.

Прямо — небольшая комната. Металлическая кровать, застеленная серым шерстяным одеялом, шкаф, стул, низкое окно с ситцевой занавеской.

Направо ещё две комнаты одна за другой. В первой накрыт немудрёный стол: консервы, нарезанный чёрный хлеб, варёная картошка, сало, квашеная капуста, початая бутылка шнапса. Одна тарелка чистая, с другой ели. Пара рюмок, приборы. Под потолком горит неяркая электрическая лампочка.

Во второй — спальня.

Вроде, всё чисто.

Максим присел за стол. Вебер уселся напротив:

— Принесли?

Максим медлил. Что-то было не так. Комендант не смотрел в глаза. Да, он был выпивши и довольно крепко. В таком состоянии взгляд у людей теряет фокусировку, «плавает». Но здесь что-то другое.

— Всё в порядке, Вебер? — спросил Максим.

Комендант взялся за бутылку:

— Будете?

Максим отрицательно покачал головой.

— А я выпью.

Он налил полную рюмку, махом опрокинул в рот. Ухватил пальцами капусту, отправил следом. Вытер руку о майку.

— Да, всё в порядке, — ответил, всё так же не глядя в глаза. — Если, конечно, всё это, — последовал неопределённый жест рукой, — можно назвать хоть каким-то порядком. — Вы деньги принесли?

И тут Максим услышал шаги. Кто-то легко и быстро вбежал на крыльцо, без стука отворил дверь, вошёл.

Максим встал, подошёл к окну, одёрнул занавеску. В сгущающихся сумерках различил фигуры двух солдат с автоматами на груди.

— Им приказано стрелять на поражение при малейшей попытке бежать, — раздался сзади весёлый мужской голос. — Дом окружён моими людьми, так что я бы не советовал.

Говорили по-немецки.

Максим обернулся.

При входе в комнату стоял подтянутый молодой штурмбанфюрер с люгером в правой руке и насмешливой улыбкой на тонких губах. За спиной штурмбанфюрера маячил солдат с карабином за плечами. Светло-серые глаза штурмбанфюрера смотрели твёрдо, уверенно, холодно.

Стоял он, вроде бы, расслаблено, но Максим видел, как плавно движется ствол пистолета, сопровождая каждое его движение. Обученный, волчара. Настоящий охотник. Ну ладно.

— Кто вы такой? — спросил он по-немецки. — Я обычный немецкий коммерсант Макс Губер. Законопослушный.

— Что вы говорите? — изумился штурмбанфюрер. — А я — der Weihnachtsmann [1] Поднимите руки, господин коммерсант. Медленно. Ну⁈

Максим поднял руки.

— Ганс, обыщи его, — приказал эсесовец.

Солдат с карабином обошёл начальство и двинулся к Максиму. Максим его узнал. Тот самый Ганс из патруля в Лугинах.

Ну, извини.

В тот момент, когда Ганс перекрыл собой директрису выстрела, Максим перешёл в сверхрежим и начал двигаться. Солдату Гансу показалось, что человек с поднятыми руками просто исчез и в туже секунду оказался вплотную к нему. Что-то острое и холодное полоснуло по горлу, в следующее мгновение всё существо Ганса заполнила горячая боль. Он схватился руками за горло, пытаясь остановить кровь, потоком хлынувшую на мундир, зашатался, рухнул на колени, повалился на бок и затих на дощатом полу.

Грянул выстрел.

Стрелял штурмбанфюрер.

Девятимиллиметровая пуля разбила окно и вылетела наружу.

Но Максима там уже небыло. Он спрятал нож, одним плавным и быстрым, отточенным на тренировках движением, отобрал у противника люгер и вышел из сверхрежима.

Штурмбанфюрер моргнул и посмотрел на свою пустую руку.

Только что в ней был пистолет, и вот уже он смотрит ему в грудь, находясь совсем в другой руке.

— Спокойно, господин штурмбанфюрер, — сказал тот, кто называл себя коммерсантом Максом Губером. — Без паники. Ведите себя правильно, и никто не пострадает. Кроме этого мальчишки Ганса, он кивнул на солдата на полу, который уже затих в луже крови. — Но вы сами виноваты. Я не люблю, когда меня обыскивают. Значит, будет так. Сейчас мы с вами под руку выйдем отсюда, и вы отдадите солдатам снаружи приказ не стрелять. Всё понятно?

— Я убью тебя, Макс Губер, — процедил сквозь зубы эсесовец. — Или кто ты там. Клянусь. Поймаю и убью.

— Ну, это мы посмотрим, — сказал Макс. — Пока я точно могу сказать, что на волосок от смерти ты, а не я. Но шанс выжить, повторю, у тебя есть. Итак, мы выходим, и ты отдаёшь приказ не стрелять и всем оставаться на месте. Это понятно?

— Понятно, — неохотно буркнул эсесовец.

— Тот легковой серый «опель» на соседней улице. Он твой, верно?

Штурмбанфюрер промолчал, играя желваками.

— Поздравляю, засада почти удалась. Но только почти. Ключи, надеюсь, у тебя?

Штурмбанфюрер молчал.

Ствол пистолета упёрся ему в лоб.

— Советую говорить. Моя доброта не бесконечна.

— Ключи в замке.

— Отлично. Мы выходим, идём к машине, ты садишься за руль, и мы уезжаем. Пошли.

— А…я? — хрипло осведомился Вебер.

— Сиди, пей, — сказал Максим. — Это всё, что я могу тебе предложить.

Первым на крыльцо вышел штурмбанфюрер. Было уже почти совсем темно.

— Это я! — громко сообщил он. — Штурмбанфюрер Георг Йегер. Приказываю опустить оружие и не стрелять! Ещё раз. Приказываю опустить оружие и не стрелять!

Рука об руку Йегер и Максим спустились с крыльца. Правым боком Йегер чувствовал ствол люгера. Его люгера.

Они вышли за калитку и проследовали пустынной улицей к машине. Окно избы напротив было уже закрыто, и звуки импровизированной гулянки утихли.

Сели в машину (оба с правой стороны, Максим заставил Йегера протиснуться на место водителя).

— Заводи, поехали, — скомандовал Максим.

— Куда?

— Я покажу.

Они выехали из Лугин, проехали три километра по пустынной мощёной камнем дороге в сторону Белокоровичей. За селом Лугинки Максим велел остановить машину.

— Здесь выйду, — сказал он и приставил люгер к голове штурмбанфюрера.

— Ты же обещал, — сквозь зубы выдавил Йегер. Он не боялся смерти. Но было обидно. Чертовски обидно. Этот человек переиграл его по всем пунктам.

— Не ссы, — по-русски сказал коммерсант Макс Губер. — Русское слово дороже немецкого. Запомни это.

Он нажал на спусковой крючок.

Грохнул выстрел. Пуля обожгла голову Йегеру, и штурмбанфюрер сполз на сиденье, потеряв сознание. Кровь потекла вниз, заползая под воротник мундира.

Максим забрал из кобуры Йегера запасную обойму, вышел из машины и через мгновение исчез в темноте.

Тарас Гайдук обедал. Только что он выпил стопку отличной свекольной самогонки и теперь заедал её огненным борщом, время от времени откусывая от ломтя ржаного хлеба и бросая в рот целые дольки ядрёного чеснока. Борщ был отличный — такой, как надо. Наваристый, со сметаной и мозговой костью.

В открытое окно хаты залетал лёгкий тёплый ветерок.

Хорошо!

Тарас налил вторую стопку, выпил, крякнул, утёр пот со лба.

Он всегда потел, когда работал, вкусно ел или не менее вкусно развлекался с какой-нибудь сговорчивой бабёнкой. Сейчас, когда началась война, сговорчивых стало гораздо больше. Выбирай на любой вкус. Что ж, понятно, жить все хотят. А хорошо жить — ещё лучше. Тарас не жадный, и всегда готов за сладкие любовные утехи заплатить едой, а то и деньгами. Не жадный, и не злой. Он нём говорят — бешеный, мол. Знает он про эти разговоры. Ничего не бешеный. Просто не любит, когда ему перечат. А что? Имеет право. Он — командир. Под его началом почти двести весёлых чубатых хлопцев, готовых по его слову на всё. Особенно, если дело касается уничтожения жидов и краснопузых всех мастей. Ещё — москалей, поляков и бандеровцев, но последние могут и подождать немного. Сначала с первыми надо разобраться.

Без стука вошёл его помощник Богдан Король.

Среднего роста, румяный, улыбчивый, с покатыми плечами и широкими бабьими бёдрами. Ходили слухи, что Бодя при случае не против предоставить свой толстый зад тому, кто на него позарится, но Тарасу было плевать. Среди тех, кто посвятил свою жизнь освобождению Украины от жидов, большевиков и всей остальной сволочи, такие, как Бодя, были не редкость. Руководство смотрело на подобные забавы своих подчинённых сквозь пальцы, значит, и Тарасу не стоило лазать в чужие постели. Во всех смыслах. Своих, слава Богу, хватает.

Бодя выглядел довольным. Глаза смеются, рот до ушей.

— Ну, — спросил Тарас, наливая себе третью стопку. — Чего?

— Смачного [2], Тарас Григорьевич, — сказал Богдан.

— Дякую, аж пiдскакую [3], — ответил Тарас.

Кроме всего прочего, Гайдук страшно гордился, что по имени-отчеству является полным тёзкой великого Тараса Шевченко.

— Анекдот розповiли. Смiшний, аж не можу. [4]

— Розповiдай. Я ж бачу, ты зараз лопнешь. [5]

— Зустрiчаются кум Iван та кум Степан. Кум Iван каже:

— Пiшов я вчора на рiчку лапати рибу. Тiльки сiв, бачу, по берегу йде жид. Я йому ногою — гуп! Вiн в волу скочив, та втопився. Сижу далi, лапаю рибу, бачу по берегу йде два жида. Я ногою — гуп, гуп! Вони оба два в воду поскакали та втопилися. Сижу далi, лапаю рибу, бачу по берегу йде вже три жида. Я iм ногою — гуп! гуп! гуп! Вони всi в воду поскакали, та втопилися. Сижу дали, лапаю рибу, нiкого не чiпаю. Бачу по берегу йде велика-велика купа жидiв!..

— Брешешь, кум Iван.

— Брешу, кум Степан. Але, якшо б ти знав, як я iх ненавиджу! [6]

Тарас поставил на стол стопку с самогоном и захохотал.

Бодя, довольный произведенным эффектом, засмеялся вместе с ним.

Ух, — сказал Тарас, отсмеявшись. — Добре! Але як я iх ненавиджу! — повторил с удовольствием. Выпил самогонки, заел хлебом, отправил в рот ложку борща.

Дверь без стука отворилась, и в горницу вошёл немец. Да какой! Чёрная эсесовская форма сидит, как влитая. Сапоги сияют. На животе, на ремне — кобура с пистолетом. Руки затянуты в чёрные тонкие лайковые перчатки. Голова под фуражкой перевязана белоснежным бинтом. Гладко выбрит. Лицо, словно вырублено из холодного северного камня. Тонкие губы. Светло-серые глаза, под взглядом которых хочется немедленно вытянуться по стойке «смирно», выбросить вперёд и вверх правую руку и гаркнуть: «Хайль Гитлер!»

Однако Тарас сдержался. Этот немец сам к нему пришёл. Значит, ему что-то надо. Значит, можно поторговаться.

— Добрий день, пан офiцер, — вежливо поздоровался он. — Прошу ciдати. [7] Шнапсу? — он кивнул на бутылку самогона.

— Ньет, — сказал немец по-русски с сильным акцентом. — Ты Тарас Гайдук?

— Я, — ответил Тарас и неожиданно для самого себя добавил по-русски, — К вашим услугам.

— Правильно, — кивнул немец. — Мнье будет нужно твой услуга.

Он сделал два шага вперёд, остановился перед стулом, придвинутым к столу, покосился на Богдана, сидящего на лавке, едва заметно повёл глазами.

Бодя вскочил, отодвинул стул:

— Прошу, господин.

Эсесовец сел, уставился на Тараса. Некоторое время тот выдерживал его холодный изучающий взгляд. Потом не выдержал, отвёл глаза. Взялся за бутылку, налил себе самогонки.

— Я — штурмбанфюрер СС Георг Йегер, — представился немец. — Слышал?

— Никак нет, — ответил почтительно Тарас. Он не слишком любил немцев, нутром ощущая их презрительное отношении не только к москалям, но и к «справжнiм украiнцям» [7] Однако нелюбовь эту прятал подальше, понимая, кто сейчас настоящий хозяин на украинской земле. Подчиняться же хозяину было у него в крови. Поколения его предков подчинялись, и он подчинялся. Хотя никогда бы не признался в этом даже сам себе.

— Значит, услышишь, — немец улыбнулся. Тарасу неожиданно стало холодно.

— Деньги хочешь работать? — осведомился немец.

— Э… заработать?

— За-работать, йа. Хочешь?

— Кто ж не хочет.

— Партизанен. Мнье нужен партизанен, — он вытащил из внутреннего кармана листовку, бросил на стол. — Этот.

Тарас взял лист бумаги. На нём неизвестным художником был изображён молодой черноволосый симпатичный парень. Тарасу дажее показалось, что он похож на какого-то киноактёра, но вот на какого припомнить не смог.

«Разыскивается опасный бандит!» — было напечатано на листовке. «Может называться Максом Губером или Михаилом Златопольским. Хорошо говорит по-русски и по-немецки. За сведения о местонахождении награда 10 000 ₽ и две свиньи».

Десять тысяч были неплохими деньгами. Очень неплохими. Однако Тарас предпочитал рейхсмарки.

— Я его не знаю, — сообщил. — Впервые вижу. Это партизан?

— Бандит. Партизан. Преступник, — пояснил штурмбанфюрер. — Он мнье нужен. Есть сведений, что он скрываться в лес. Лес за речка Жерев, — штурмбанфюрер махнул рукой в сторону, где, по его мнению, протекала речка Жерев. — Знать этот лес?

— Знать, — кивнул Тарас. — Сколько?

— Деньег?

— Да, денег. Сколько вы хотите за его голову и головы партизан. Всех, кого найду.

— Если привести его ко мне живой — получить двадцать тысяч. Мьёртвый — десять и пять тысяч.

— Пятнадцать, значит.

— Так, пятнад-цать.

— Нет, — покачал головой Тарас. — По десять тысяч рублей за каждого партизана и пятнадцать тысяч за этого Макса, если найду. Не рублей. Рехсмарок.

— Ого, — засмеялся немец. — Как у вас говорить… Губа не дура?

— Какая есть, — сказал Тарас. — Вам решать.

— Десять тысяч рейхсмарок, — сказал немец.

— Четырнадцать. И ни маркой меньше. Мне с хлопцами делиться.

Немец подумал.

— Гут, — кивнул. — Четырнадцать и по десять тысяч рублей за каждый живой партизанен. За мёртвый — пять.

— По рукам, — сказал Тарас. — И ещё мне потребуется зброя. Оружие.

— Оружие?

— У моих хлопцев есть оружие, но для таких операций его мало, и оно… как сказать… не очень хорошее. Старое. Хорошо бы ваше оружие, немецкое. Винтовки, автоматы. Пулемёт бы не помешал. Ручной. А лучше два.

— Немецкое — нет, — покачал головой немец. — Советское могу обещать. Трофеи.

— Сойдёт и советское. Если целое. И патронов к нему…

Они обсуждали условия сделки, торговались, и никто из них, включая Бодю Короля, который внимательно и почтительно слушал начальство, не замечали иссиня-чёрного матового жука с длинными усиками-антеннами. Жук сидел за открытым окном на карнизе, грелся на солнышке, а когда разговор закончился, снялся, набрал высоту, превратился в едва заметную точку и пропал.

[1] Дед Мороз

[2] Приятного аппетита (укр.)

[3] Спасибо, аж подпрыгиваю (укр.)

[4] Анекдот рассказали. Смешной, аж не могу (укр.)

[5] Рассказывай. Я ж вижу, ты сейчас лопнешь (укр.)

[6] Встречаются кум Иван и кум Степан. Кум Иван говорит:

— Пошёл я вчера на речку ловить рыбу. Только сел, вижу, по берегу идёт жид. Я ему ногой — гуп! Он в воду прыгнул и утопился. Сижу дальше, ловлю рыбу, вижу по берегу идёт два жида. Я им ногой — гуп! гуп! Они оба в воду прыгнули и утопились. Сижу дальше, ловлю рыбу, вижу по берегу идёт уже три жида. Я им ногою — гуп! гуп! гуп! Они все в воду попрыгали и утопились. Сижу дальше, ловлю рыбу, никого не трогаю. Вижу, по берегу идёт большая-большая куча жидов!..

— Врёшь, кум Иван.

— Вру, кум Степан. Но если б ты знал, как я их ненавижу! (укр.)

[6] Добрый день, господин офицер. Прошу садиться (укр.)

[7] Настоящим украинцам (укр.)

Глава восемнадцатая

Не доходя до дома старого пасечника, Максим уже привычно замедлил шаг. Затем и вовсе остановился, перешёл в сверхрежим. Чувства обострились. Мир заиграл тысячами красок, звуков и запахов. Пахло свежескошенным сеном из стожка неподалёку, тянуло болотной водой (ручей за домом, как уже знал Максим, впадал в небольшое болотце), нагретыми на солнце деревянными ульями и дымом. Громко и недовольно жужжали пчёлы. Недавно прошёл дождь, и теперь солнце сияло миллионами маленьких радуг в каплях воды на листве и стеблях травы.

Всё в порядке.

Он вернулся в обычное состояние, вошёл в калику, обогнул дом.

Старый пасечник, орудуя дымарём, отгонял пчёл от улья. Его руки защищали брезентовые рукавицы, а голову — причудливая сетка-маска.

— Добрый день, дядя Аким. Бог в помощь.

Пасечник поднял руку — слышу, мол. Поставил дымарь на землю, достал рамку с сотами, счистил ножом пчёл, закрыл улей и пошёл к дому, махнув Максиму.

У стола, вкопанного в землю, дядька Аким снял маску-накомарник, рукавицы, вырезал из рамки кусок, сочащихся мёдом, сотов положил на тарелку.

— Угощайся, — предложил.

— Не откажусь.

Максим присел к столу, откусил, пожевал. Свежий пахучий сладкий мёд был настолько вкусен, что, казалось, ничего вкуснее в жизни и быть не может.

— Молочка? — осведомился дядька Аким, улыбаясь. — Свеженького, а? Утром доил.

— Угу, — кивнул Максим.

Аким налил молока из стоявшего здесь же на столе кувшина, присел напротив.

— М-мм… волшебно, — сообщил Максим, запивая мёд холодным молоком. — Вы волшебник, дядя Аким.

— Волшебник у нас ты, — сказал пасечник. — А я простой деревенский колдун.

— Да какой же я волшебник. Так, учусь.

— Где учился, хотелось бы мне знать? Ты подошёл — я не услышал. А у меня слух, как у собаки, хоть я и старый уже. Да и рассказывают о тебе всякое разное, во что и поверить-то трудно. Мол, двигаться так умеешь, что куда там зверю. Тут исчез — там появился. Видишь в темноте, словно кот. Ну и прочее в том же духе.

— Брешут люди, — сказал Максим. — Кое-что умею, это правда, но ничего сверх того, что смог бы каждый человек.

— Каждый да не каждый, — покачал головой пасечник. — Я в молодости, до революции ещё, женьшень собирал в Приамурье. Золотишко мыл по ручьям… Но то так, понемногу, на табачок, выпивку да бабам на булавки. В Китай ходил, как к себе домой. Так вот, знавал одного китайца, вместе промышляли. Он тоже умел, как ты. Птицу мухоловку знаешь?

— Ну.

— Маленькая, быстрая. Однажды при мне на лету её поймал. Рука так быстро двигалась, что, казалось, исчезала в воздухе. Р-раз, и птица в кулаке.

— И что он с ней сделал?

— Ничего. Поднёс к уху, шепнул что-то по-китайски и отпустил. Это я к чему? Он рассказывал, что учился много лет в каком-то китайском монастыре. Специальные упражнения делал, постился, дзен постигал. Слыхал, что такое дзен?

— Слыхал, — кивнул Максим.

— Вот то-то и удивительно, — сказал пасечник. — Никто не слыхал, а ты слыхал.

— Ты же слыхал, дядька Аким, — улыбнулся Максим.

— Так то я. Я много чего слыхал и видал. Жизнь длинная… Ладно. Ты чего пришёл-то?

— Дело есть, дядя Аким. По моим сведениям к тебе не сегодня завтра заявится Тарас Гайдук со своими хлопцами. Знаешь такого?

— Кто ж не знает… Тот ещё гад. Ублюдок мельниковский.

— Явится и потребует показать, где партизаны.

— О как, — глубокомысленно произнёс пасечник. — Ну да, верно, к кому же ещё ему идти… Интересно, какая курва проболталась? Хотя, тут и болтать не надо. Кто больше всех по лесам местным шляется? Знамо кто, пасечник вуйко Аким. Был раньше ещё лесник Трофим, несколько охотников, да все на фронте сейчас.

— Всё так. Догадываешься, что нужно сделать или рассказать?

— Тут и гадать нечего, Коля. Скажи, куда их отвести, я отведу. Шаг в шаг.

— Прямо к нам и отведи. Как нас вёл, помнишь? Сразу за болотом и через овраг. В овраге мы их и встретим. Только вот что, дядя Аким. Не геройствуй, ладно? Как услышишь первый выстрел, так сразу ложись. В ту же секунду, понял меня?

— Да понял, понял, чай не дурак. Когда, говоришь, Тараска должен заявиться?

— Может быть, уже сегодня. В самом крайнем случае — завтра.

— А ты как узнаешь, что я их повёл?

— То моя забота, не думай об этом.

— Как скажешь.

Николай оказался прав. Не прошло и двух часов после его визита, как раздался шум моторов, и к пасеке подъехали три разномастных грузовика. Из открытых кузовов на землю посыпались вооружённые советскими трехлинейками хлопцы с вещмешками за плечами. Сотня, не меньше. Кое у кого висели на груди автоматы, а у двоих хозяин пасеки, наблюдая за незваными гостями со двора, заметил даже ручные пулемёты. Он не особо разбирался в современном стрелковом оружии, но понял, что и пулемёты советские. Николай об этом тоже предупреждал — мол, немцы вооружат мельниковцев советским трофейным оружием.

Выше среднего роста, чуть сутулый широкоплечий мельниковец с густым русым чубом выбивающимся из-под козырька плотно надвинутой кепки, поправил ремень, которым был перетянут поверх телогрейки (ишь, и не жарко ему, подумал Аким), перебросил на грудь автомат, отдал короткую команду и в сопровождении, похожего на бабу толстобёдрого и румяного мельниковца, направился к дому.

Пасечник ждал. Сидел за чистым пустым столом, курил самокрутку.

Незваные гости вошли.

— Ты вуйко Аким? — спросил сутуловатый, подойдя к Акиму.

— Ну я. А ты кто?

— Здорово.

— И тебе не хворать.

— Я — Тарас Гайдук. Слыхал о таком?

— Слыхал, как не слыхать. А это кто с тобой?

— Помощник мой, Богдан. Дiло до тебе е, вуйко Акiм. Допоможешь? [1]

— Дивлячись, яке дiло. Мiст треба пiдiрвати? [2]

— Якiй мiст? Жартуешь, вуйко? [3]

— Жартую, хлопче, жартую. Так шо за дiло? [4]

— Партiзани менi потрiбни. Говорят, ти знаешь, де вони. [5]

— Хм… — Аким глубокомысленно пыхнул табачным дымом, поднял глаза к небу.

— Може, i знаю, — уронил.

— Вiдведешь? [6]

— Хм… То грошi коштуе.[7]

— Скiльки?

— Двадцать пьять тысяч рублiв.

— Пьятнадцать.

— Двадцать.

— Домовились. Коли вiдведешь? [8]

— Да хоть зараз. Тiльки половину грошей поперед. [9]

— Добре.

Тарас вытащил из внутреннего кармана пачку денег, отсчитал десять тысяч, положил на стол:

— Тримай. Решта, коли дiло зробим.[10]

Вышли через двадцать минут. Пасечник Аким только переоделся, переобулся, взял дорожный мешок и крепкую палку.

Хлопцы Тараса вытянулись за ним в змею-колонну, но не растягивались, держались довольно плотно.

Шли ходко. Заметно было, что все хлопцы в лесу не впервые. Опять же, молодость и сила — это молодость и сила. Что такое для крепкого молодого человека двадцать километров по лесу? Ерунда. Даже с оружием.

Когда дошли до охотничьей заимки, Аким устроил привал.

Подошёл Тарас.

— Ну шо?

Аким объяснил, что до лагеря партизан остаётся около десяти километров.

— Години двi ходу? [11] — спросил мальниковец.

— Може трохи бiльше [12], — ответил Аким.

— В темрявi проведешь? [13]

— Проведу. Нiчь мiсячна повинна бути. Вiдпочиваемо. Як сонце зiйде, двигаемось [14].

Когда стемнело, и взошла луна, освещая лес призрачным светом, Тарас поднял хлопцев.

Ещё на привале разработали план, по которому сразу за длинным оврагом следовало рассыпаться в разные стороны, бесшумно окружить партизанский лагерь и по сигналу красной ракеты, который должен был дать Тарас, пойти в атаку.

Этот овраг Тарасу не понравился, но Аким объяснил, что другого пути нет — слева и справа болото, которое и до утра не обойти.

— А часовые? — спросил Тарас.

— Часовые за яром, — пояснил Аким. — Там ще пройти треба з кiлометр, потiм сосновий бiр, потiм вже табiр. [15]

— Ну дивись, вуйко Акiм. Коли брешешь… [16]

— Собака в тебе на селi бреше, а я правду говорю. [17]

Тарас велел хлопцам повязать на левый рукав белые повязки, чтобы в темноте отличать своих от чужих, и они пошли. Через два с половиной часа, когда вокруг царила уже глубокая ночь, вышли к оврагу.

— Ось вiн, [18] — шёпотом сообщил Аким Тарасу, который шёл рядом с ним.

— Добре. Бодя! — позвал он Богдана.

— Слухаю, Тарас Григорьевич.

— Пiдешь зразу за Акiмом. Тримай його на мушцi. Зрозумiв? [19]

— Зрозумiв, Тарас Григорьевич. Якшо рыпнеться — куля в голову.[20]

— Так. Але чекай. Спочатку розвiдка. Орест, де Орест? [21]

Подошёл вперевалку молодой губастый хлопец с винтовкой за плечами.

— Звали, Тарас Григорьевич?

— Звал. Розвiдай шлях по яру. Тихо та швидко, як ти вмiешь. Подивись, шо да як. Ми тут зачекаемо. [22]

— Слухаю, Тарас Григорьевич.

Орест бесшумно канул в темноту.

Потянулись минуты.

Наконец, Орест вернулся.

— Ну шо?

— Тихо все, Тарас Григорьевич.

— Ну, з Богом тодi. Пiшли.[23]

Отряд втянулся в овраг.

Три тени вышли из-за деревьев и залегли в траве, перекрывая пути отступления.

Максим лежал с другой стороны оврага в зарослях боярышника, словно растворившись в ночной тишине. Ему не нужен был прибор ночного видения. Оптический прицел на винтовке тоже был не нужен. И так всё прекрасно видно.

На выходе из оврага появился дядька Аким. Шёл не торопясь, опираясь на крепкую палку. Сразу за ним с пистолетом в руке — женообразный помощник Тараса Богдан.

Ага, «бабу» вместо себя послал. Молодец. Ладно, разницы нет.

Максим поймал в прицел грудь Боди в районе сердца и плавно нажал на спусковой крючок.

Хлестнул выстрел.

«Маузер» толкнулся в плечо.

Максим передёрнул затвор. Блестящая гильза вылетела в траву. Запахло сгоревшим порохом.

Тоненько и жалобно вскрикнув, Богдан Король выронил пистолет, схватился за грудь и повалился в траву.

И тут же ночь загрохотала взрывами гранат и выстрелами, осветилась вспышками винтовочного, автоматного и пулемётного огня.

Дядька Аким упал, откатился вбок, а по оврагу уже били со всех сторон.

Взрывы гранат слились в один долгий грохот, и туда, в мат и крики раненых и умирающих летели и летели пули.

Спасения не было.

Те, кто пытался бежать вперёд, натыкались на тела убитых товарищей и падали, сражённые пулями.

Тех, кто попытался бежать назад, встретила выстрелами в упор партизанская засада.

А у тех, кто надеялся вскарабкаться по склонам оврага, и вовсе не было ни единого шанса.

Через пять минут всё было кончено.

С люгером в руке Максим подошёл к оврагу. Навстречу ему, кряхтя, поднялся дядька Аким.

— Ты, как дядька Аким?

— Я уже слишком старый для этой херни, — ответил тот, потирая поясницу.

— Ничего, ничего, — хлопнул его по плечу Максим. — Ты ещё крепкий старик, Розенбом! [24]

— Пожалуй, — ответил дядька Аким. — А почему Розенбом?

— Так, не обращай внимания. Отдыхай, дядя Аким, и спасибо тебе. Я сейчас.

Максим пошёл по оврагу, добивая раненых. С другой стороны шёл Валерка Шило, делая то же самое.

Засветилось в лунном свете бледное губастое лицо с большими испуганными глазами (луна к этому времени поднялась довольно высоко, и её лучи заглядывали в овраг, освещая то, что ещё недавно было живыми людьми)

— Пощадите, — на чистом русском языке произнёс разведчик Орест. Одну руку он прижимал к животу, другую старательно тянул вверх. — Пощадите меня, пожалуйста. У меня мама и сестра, в Золочеве…

— Бог пощадит, — ответил Максим. — Ты знал, на что шёл. Мы пленных не берём.

— Пощадите! — глаза паренька расширились от страха.

Максим выстрелил. Голова Ореста дёрнулась, он завалился на спину.

Максим шёл дальше, внимательно глядя по сторонам.

Ага, вот и Тараска.

Командир мельниковцев лежал ничком в траве и старательно притворялся мёртвым. При этом, как заметил Максим, он даже не был ранен.

Может, этого взять?

А зачем он нам? Корми его, охраняй…

Даже на обмен не годится, для немцев он расходный материал.

Максим присел рядом с Тарасом и тихо спросил:

— Ну шо, Тараска, заробив грошей? [25]

Веки Гайдука дрогнули.

Максим приставил к его виску люгер и нажал на спуск.

Грянул выстрел.

Тело Тараса выгнулось дугой, опало. Пальцы заскребли по траве, ноги задёргались. Наконец, затих, уставившись остекленевшим мёртвым взглядом в небо, где сияла луна.

Максим склонился над трупом.

— КИР, сделай-ка мне снимок этого мертвяка. Лицо покрупнее и почётче. Чтоб страшно было.

— Да он и так уже страшный, дальше некуда.

— Вот и сделай.

— Готово.

Партизаны в этом бою (вернее сказать избиении) не потеряли ни одного человека. Двоих зацепило шальными пулями, но ничего серьёзного, царапины.

Это был разгром. Это была полная и безоговорочная победа, которая подняла партизанский дух на небывалую высоту.

До этого они только мечтали о том, как будут бить врага, а теперь ударили по-настоящему. Да так, что «мама не горюй», как высказался по этому поводу Валерка Шило. Пусть это были не немцы, но они, если подумать были даже хуже немцев. О чем и сказал в речи на могилах мельниковцев комиссар отряда Остап Сердюк.

Это была тяжёлая и грязная работа.

Девяносто восемь окровавленных, нашпигованных свинцом трупов — именно столько насчитали партизаны. Каждый нужно было выволочь из оврага и дотащить до поляны неподалёку, которую выбрали для захоронения.

— Нас тридцать человек, — сказал Нечипоренко, который, как и комиссар Сердюк, участвовал в операции на равных со всеми. — Половина копает могилы, половина таскает. Лопаты взяли?

— Взяли, товарищ командир, — солидно произнёс Стёпка. — Лопат хватит.

Это была уже вторая операция, в которой участвовал молодой партизан. И, если первая — экспроприация железнодорожного состава с продовольствием и снаряжением — прошла фактически без крови, то теперь Стёпке пришлось убивать. Он справился с этой нелёгкой задачей и теперь страшно гордился собой, хотя его и потряхивало от пережитого.

Вообще, для многих партизан этот бой был первым в жизни. Даже те, кто воевал в Гражданскую, уже подзабыли, что это значит — убивать врагов. Ничего, оказалось, что руки и сердце всё помнят.

Восток едва окрасился розоватым светом спешащего начать новый день солнца, когда последний труп мельниковца сбросили в могилу и засыпали землей.

— Такую хорошую поляну испоганили, — сказал комиссар, не снимая кепки. — Но деваться некуда, хоронить надо. Мы же люди. В отличие от них, — он показал на кучи свежевырытой земли. — Кто их сюда звал? Почему они решили, что наша Украина должна быть такой, как им хочется? Украиной без советской власти. Украиной без русских братьев. Украиной без евреев и поляков. Даже Украиной без истинного православия, хоть я и коммунист. Украиной, где все говорят на мове, а русский язык под запретом. Нам такая Украина не нужна. Мы выбирали другую Украину — советскую. Украину, где все люди братья. Но они решили, что могут заставить нас силой. Больше того, они предали Украину, встав на сторону врага, немецкого фашизма, который явился на нашу землю, чтобы забрать её себе, а нас превратить в рабов. Но этому не бывать. Все они найдут в нашей земле только могилы, как уже нашли их эти предатели. А ведь у всех у них есть матери, жёны, дети… Нет, мы не будет их жалеть. Не за что их жалеть. Ни сейчас не будем жалеть, ни потом, после победы. И знаете почему? Потому что они нас не пожалеют. Никогда и ни за что. Поэтому поклянёмся, товарищи, давить этих и других фашистских гадов до тех пор, пока руки сжимают оружие. До полной и окончательной нашей победы. Клянёмся!

— Клянёмся, — ответил нестройный хор партизан.

Через десять минут только кучи свежевыкопанной земли, истоптанная трава да следы крови там и сям свидетельствовали о том, что недавно здесь убили и похоронили около сотни человек. Скоро пойдут дожди, они смоют кровь. Потом глубокие снега занесут могилы до весны, а русские метели пропоют над ними долгие и унылые погребальные песни — те песни, которые уже тысячу лет поют они над могилами врагов Русской земли и будут петь ещё столько, сколько будет стоять Русь.

Весной земля осядет, покроется новой травой и цветами, а через десяток-полтора лет уже никто и не догадается, что под этой цветущей лесной поляной лежит около сотни тех, кто продал и предал свою Родину. Лежит без памяти, без чести, без славы.

Туда им всем и дорога.

— Два ручных пулемёта Дегтярёва, по три запасных диска к каждому, — через полтора часа в штабной землянке комиссар Остап Сердюк перечислял взятые трофеи. — Восемь автоматов ППД, то есть, пистолетов-пулемётов того же Дегтярёва и по пять рожков патронов к каждому. По сто двадцать пять патронов, значит. Некоторые рожки неполные, но потом точно посчитаем. Восемьдесят восемь винтовок Мосина, трёхлинеек. По пятьдесят патронов к каждой. Два пистолета ТТ и два револьвера Наган. Патроны к ним. Наконец, тридцать восемь гранат Ф-1 и два бинокля.

— Неплохо, — сказал Нечипоренко, подкручивая усы. — Весьма неплохо. С этим можно воевать. А, как считаешь, Коля?

— Не можно, а нужно, — сказал Максим. — Теперь, когда мы доказали сами себе нашу силу, и у нас появилось оружие, нужно планировать и более серьёзные операции.

[1] Дело к тебе есть, дядька Аким. Поможешь? (укр.)

[2] Смотря какое дело. Мост нужно подорвать? (укр.)

[3] Какой мост? Шутишь, дядя? (укр.)

[4] Шучу, хлопец, шучу. Так какое дело? (укр.)

[5] Партизаны мне нужны. Говорят, ты знаешь, где они. (укр.)

[6] Отведёшь? (укр.)

[7] Это денег стоит (укр.)

[8] Договорились. Когда отведёшь? (укр.)

[9] Да хоть сейчас. Только половину денег вперёд. (укр.)

[10] Держи. Остальные, когда дело сделаем. (укр.)

[11] Часа два ходу? (укр.)

[12] Может, немного больше (укр.)

[13] В темноте проведёшь? (укр.)

[14] Ночь лунной должна быть. Отдыхаем. Как солнце зайдёт, выдвигаемся. (укр.)

[15] Часовые за оврагом. Там ещё пройти нужно с километр, потом сосновый бор, потом уже лагерь. (укр.)

[16] Ну смотри, дядька Аким. Если врёшь… (укр.)

[17] Собака у тебя на селе брешет, а я правду говорю (укр.)

[18] Вот он (укр.)

[19] Пойдёшь сразу за Акимом. Держи его на мушке. Понял? (укр.)

[20] Понял, Тарас Григорьевич. Если дёрнется — пуля в голову. (укр.)

[21] Да. Но подожди. Сначала разведка. Оскар, где Оскар? (укр.)

[22] Разведай путь по оврагу. Тихо и быстро, как ты умеешь. Посмотри что да как. Мы тут подождём. (укр.)

[23] Ну, с Богом тогда. Пошли (укр.)

[24] Цитата из советского мультфильма «Заколдованный мальчик», 1955 год.

[25] Ну что, Тараска, заработал денег? (укр.)

Глава девятнадцатая

В понедельник двадцать пятого августа, в обед, на штаб мельниковцев в Белокоровичах, где ещё оставалось порядка восьми десятков человек, расквартированных в здании бывшей школы, было совершено дерзкое нападение.

Свидетели и немногие выжившие мельниковцы потом рассказывали, что к школе подъехали три грузовика, про которые все знали, что они принадлежат отряду Тараса Гайдука, и оттуда, как горох, посыпались вооружённые люди с красными повязками на рукавах. Руководил ими высокий крепкий молодой человек в немецкой форме. Какая именно форма? Так это… унтершарфюрера СС. Сидела, как влитая. И выправка у этого унтершарфюрера, надо сказать, отменная. Сразу видно человека военного. К тому же по-немецки говорит как настоящий немец. Это и смутило. Пока часовые раздумывали, кричать «хайль Гитлер» или стрелять, этот унтершарфюрер открыл огонь первым. Из люгера, да. Стреляет он, надо сказать, так, что такого и в кино не увидишь: пистолет держит у бедра и не целится. Бах! Бах! Бах! Каждый выстрел — труп. А его люди, ну, которые с красными повязками, ворвались в школу. Как раз обед, все в столовой были… Там всех и кончили. Сначала гранатами закидали, а после из автоматов и пулемётов… Троим-четверым удалось в окна выскочить и дать дёру, не больше. Потому что окна тоже на прицеле были, — многие выскакивали да не многие убежали. Этот немец, ну, который унтершарфюрер, говорят, потом самолично всех раненых добил. Кто говорит? Люди говорят. Люди, они всё знают.

Разумеется, всё оружие и боеприпасы, которые имелись в школе, погрузили на грузовики и отбыли в неизвестном направлении.

А утром двадцать шестого августа, во вторник, жители Коростыня, Лугин, Белокоровичей и других сёл района обнаружили на площадях и перекрёстках листовки следующего содержания:

'ВНИМАНИЕ! УВАГА! ACHTUNG!

24 и 25 августа 1941 года была ликвидирована банда ОУНовца Тараса Гайдука во главе с ним самим. Так будет с каждым предателем Родины и убийцей. Смерть мельниковцам, бандеровцам и немецким оккупантам! Да здравствует советская власть! От имени и по поручению руководства отряда «Червоный партизан» младший лейтенант Рабоче-крестьянской Красной Армии Николай Свят по прозвищу Святой. p.s. За срыв листовки — смерть'.

Эти же слова были повторены на украинском и немецком. Обращение сверху — крупно. Потом чёткое чёрно-белое фото мёртвого Тараса Гайдука, затем фото, заваленной трупами школьной столовой в Белокоровичах и уже под ними — основной текст.

Два полицая в Лугинах, из новых, которые были наняты уже после катастрофического фиаско с ликвидацией двенадцати евреев, были найдены зарезанными на северо-западной окраине села тем же утром во вторник. К груди одного из них была пришпилена ножом упомянутая листовка. К груди второго — лист бумаги, на котором кровью убитых было начертано: «Я предупреждал. Святой».

Надо ли говорить, что оба полицая лишились оружия?

Слухи распространились по окрестностям со скоростью кругов по воде от брошенного камня. Только круги исчезают, а слухи только ширились, росли и приобретали совершенно фантастические очертания.

— Как хотите, господин штурмбанфюрер, а не могут так люди, — рассказывал на допросе Георгу Йегеру один из выживших мельниковцев. — Его же пули не берут!

— Хочешь сказать, что в него трудно попасть? — через переводчика спросил Йегер. — Это я уже знаю.

Говорили по-русски.

— Нет, — покачал головой мельниковец. По-русски он говорил вполне нормально, хоть и вставлял иногда украинские слова. — Хочу сказать то, что говорю. Пули не берут. Он быстро двигается, це правда, но попасть в него можно. Я попал. Да тiльки толку ниякого — не берут его пули.

— Расскажи.

— Ну, стрелять я умею, не хуже чем он, — хвастливо заявил мельниковец, — отец ещё вчив, из обреза, не целясь… Тут, головне шо? Целиться не треба. Направление поймал — жми на спуск. Сердцем нужно стрелять, — он похлопал себя ладонью по левой стороне груди. — Обрез всегда со мной. Отец ещё учил, что зброя завжди…э-э… всегда должна быть под рукой…

— Короче, — поторопил Йегер.

— Короче, я притворился мёртвым. Там, в столовой. Лежал, обрез подо мной. А когда он подошёл ближе, выстрелил почти в упор. Выстрелил и попал. Точно в грудь.

Мельниковец умолк, вспоминая.

— И что?

— И ничего. Выстрел его отбросил на шаг, он споткнулся о ноги трупа, повалился на спину. Я вскочил и — в окно рыбкой, головой вперёд. Тiльки, коли на ногах вже був, — мельниковец от волнения перешёл на украинский. — Бачiв, як вiн встае. Живий та здоровий [1].

— Пуля из обреза?

— Так.

— Обрез из какой винтовки?

— Мосина, трёхлинейка. Я, господин штурмбанфюрер, из этого обреза кабана валил с одного выстрела, — мельниковец снова вспомнил русский язык. — Отец ещё делал в Гражданскую, сносу этому обрезу не было… Нет, как хотите, а не человек это. Срiбними [2] пулями треба в него стрелять. Срiбними!

За последние двое суток штурмбанфюрер почти не спал. Бесследное исчезновение в лугинских лесах отряда Тараса Гайдука, а затем дерзкое нападение на школу в Белокоровичах и окончательный разгром мельниковцев подстегнули его нервную систему не хуже таблетки первитина[3], запитой ста граммами коньяка. Собственно на первитине он всё это время и держался. Сказывалось ещё и ранение в голову, нужно было как-то снимать боль, а лучше первитина немецкая фармацевтическая промышленность ничего не могла ему предложить. Разве что морфий, но эйфория от него была слишком сильной, мешала думать, поэтому морфий штурмбанфюрер не любил.

Телефонный разговор с начальством — шефом армейской полиции шестой армии штандартенфюрером Паулем Кифером добавил головной боли. В прямом и переносном смысле.

На этот раз начальство изволило не орать, говорило спокойно и даже участливо, и это напрягало Йегера ещё больше.

— У вас там целая пехотная рота расквартирована, в Лугинах этих, — проявило осведомлённость начальство. — Двести человек! Вам этого мало, чтобы уничтожить каких-то партизан?

— Жизни немецких солдат бесценны, господин штандартенфюрер, — отвечал Йегер. — Рота капитана Оскара Хубера — это на крайний случай. Я исходил из того, что справлюсь сам.

— И как, справились? — насмешливо осведомился Кифер?

— Задача оказалась сложнее, чем можно было изначально предположить. Этот человек… Николай Свят, как он представляется. Младший лейтенант Красной армии. Как хотите, господин штандартенфюрер, но не верю я в то, что это обычный русский младший лейтенант. Он прошёл серьёзную диверсионную подготовку. Очень серьёзную. Судя по тому, как он действует… Обычный армейский офицер так не умеет. Я ведь его, считай, взял. Он не должен был уйти ни при каких обстоятельствах.

— Но ушёл.

— Да.

— И при этом оставил вас в живых. Как думаете, почему?

— Он со мной играет, господин штандартенфюрер. Показывает, что сильнее меня во всём. Давит на психику. Но он ошибается. Я его поймаю и убью.

— Вы это уже обещали… Думаете, он заслан к нам в тыл?

— Уверен в этом.

— Значит так, Йегер. По имеющимся данным, ваша шестьдесят вторая дивизия скоро выдвигается на фронт. Поэтому разберитесь уже с этими партизанами и этим вашим Святом, пока я сам с ними не разобрался. Оставлять за собой хвосты мы не имеем права. И вообще. Что получается, вы видите? Сегодня партизаны грабят состав с продовольствием для нашей армии, спасают евреев, уничтожают подчистую целый отряд местных националистов, этих, как их, мельниковцев, а завтра? Они же наглеют на глазах. А почему? Потому что безнаказанность порождает наглость, неужели я должен вам объяснять столь азбучные истины? В общем, действуйте. Партизаны должны быть уничтожены. А этот ваш русский младший лейтенант… диверсант этот, или кто он там… Не можете взять живым — убейте, так и быть. Но повторю — взять живым предпочтительней. Если он и впрямь прошёл такую подготовку, неплохо бы знать, где именно. Всё, действуйте. Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — ответил Йегер и повесил трубку. После чего подумал, выкурил сигарету и снова снял трубку. Назвал кодовое слово, и телефонистка соединила его со штабом роты капитана Оскара Хубера.

— Капитан Хубер слушает, — раздалось на другом конце провода.

— Хайль Гитлер, Оскар, это Георг.

— Хайль Гитлер, Георг. Слышал, партизаны активизировались? Мой патруль принёс мне листовку сегодня. Впечатляет. А двоих полицаев нашли мёртвыми здесь, в Лугинах. Закололи, как свиней. Как хочешь, Георг, а мне и моим людям всё это не нравится. Как-то неуютно мы начинаем себя чувствовать, если понимаешь, о чём я.

— Понимаю, Оскар. Не отлучайся никуда, минут через сорок подъеду.

— Жду.

Скоро я буду знать эту грёбаную местность наизусть, думал Йегер, глядя в окно «опеля» на убегающие назад поля, тополя вдоль дороги, и сплошные леса, встающие сразу за полями.

Хотя нет, это невозможно. Можно выучить дороги между всеми этими житомирами, коростенями, лугинами, овручами и прочими белокоровичами. Но сразу за дорогами (плохими, узкими и разбитыми) и не столь уж обширными колхозными полями начинаются знаменитые русские леса.

Леса, мать их!

Таких лесов нет больше нигде. Говорят, когда объединённые германские племена наголову разбили три римских легиона, Тевтобурский лес, где произошла битва, напоминал эти. Но с тех пор прошло без малого две тысячи лет, и, если Тевтобурский лес жив до сих пор, хоть и изрядно поредел и уменьшился в размерах, то от остальных обширных европейских лесов осталось одно воспоминание.

А здесь, в России, они практически такие же, как были во все времена — бесконечные, дремучие и непроходимые. Немудрено, что партизанам есть где укрыться и откуда нападать. К тому же все они, по сути, варвары, для которых лесная жизнь привычна. Грубые, неприхотливые, а самое главное, знающие эти леса, как свои пять пальцев. Ещё бы! Они здесь родились и ходят по ним с самого детства. Вот и попробуй их поймай…

Он сам не заметил, как задремал и открыл глаза только тогда, когда «опель» остановился возле уже знакомого двухэтажного штаба роты Оскара Хубера.

— Так что, — осведомился капитан. — Ты понял, наконец, что военное дело должны делать профессионалы?

— Я это знал с самого начала, — буркнул Йегер. — Просто берёг жизни твоих солдат.

— И что в результате? Хорошо, сам жив остался.

— Да, — согласился Йегер. — Вот что, Оскар. У меня прямой приказ от начальства разобраться с партизанами в ближайшие дни. Скажу по секрету, скоро наша шестьдесят вторая дивизия опять отправляется на фронт, и мы должны зачистить все хвосты. Так сказано. Здесь, в нашем тылу партизан быть не должно. Справишься силами своей роты или нужна помощь?

— Сколько у партизан действующих бойцов, есть сведения?

— Человек пятьдесят. Много — шестьдесят.

— Ну, так это ерунда. У меня в роте двести прекрасно обученных солдат, офицеров и унтер-офицеров. Из них больше половины — ветераны. Мы уничтожим этот партизанский сброд. Главное, знать, где они находятся.

— Примерно я догадываюсь, но можно узнать и поточнее.

— Как? Есть проводник?

— Кажется, да.

— Кажется?

— Ну, если допросить как следует… Вот что, можешь выделить прямо сейчас взвод? Надо провести небольшой разведывательный рейд. Только пусть это будет взвод, отделение которого обнаружило сбитый русский истребитель. Заедем по дороге, хочу на него посмотреть.

— Нет проблем. Я даже с тобой отправлюсь, засиделся что-то.

— Тогда пошли.

Через десять минут грузовой Opel Blitz с солдатами в сопровождении бронетранспортёра «Ганомаг» выехал по направлению к Лугинкам.

Как всегда, никто не замечал маленького чёрного жука, неотступно следующего за ними на высоте в сотню метров.

Миновали желтоватый помещичий особняк по левую руку и за двойным рядом елей свернули направо, к речке Жерев. Преодолели брод, остановились.

— Дальше пешком, — сообщил капитан. — Машины по лесу не пройдут.

Они выпрыгнули из кузова бронетранспортёра на землю, поросшую густой короткой травой. Рядом тихо журчала речка. Вода в ней была коричневатого цвета.

Лёсс, подумал Йегер. Хорошо бы искупаться, пока лето не кончилось. Ладно, может быть, позже.

— Ты здесь был? — спросил он у Хубера.

— Один раз, когда мы только прибыли. Рекогносцировку проводил. Фельдфебель Грабовски! — крикнул он.

— Здесь! — подбежал мордатый фельдфебель, придерживая автомат на груди.

— Бери своё отделение и показывай, где вы нашли русский истребитель. Далеко отсюда?

— Никак нет, господин капитан. Километра два, два с половиной.

— Отлично, веди. Остальным выставить охранение и отдыхать, — приказал он.

— Разрешите искупаться, господин капитан? — спросил юный белобрысый лейтенант, командир взвода.

— Разрешаю, — кивнул Хубер. — Но особо не расслабляйтесь, мы не на пикнике.

— Слушаюсь, господин капитан! — рот лейтенанта расплылся в улыбке.

Они углубились в лес. Шли колонной, по едва заметной тропинке, ведомые тем самым солдатом, который нашёл самолёт, а потом вывел отделение к болоту, в котором, предположительно, утонул русский лётчик.

Дошли.

— Вот он, — сообщил солдат, останавливаясь.

Йегер подошёл к истребителю, вскочил на крыло, осмотрел кабину. Сразу обратил внимание на то, что сиденье пробито насквозь. Ржавые потёки крови на полу кабины, ещё не смытые окончательно дождями, указывали на то, что лётчик был ранен.

Йегер обернулся, ткнул пальцем в солдата, который привёл их сюда:

— Ты, как тебя?

— Стрелок Берти Хётгерс, господин штурмбанфюрер, — вытянулся тот.

— Разбираешься в следах?

— Немного, господин штурмбанфюрер. Отец охотник, я ему помогал.

— Отлично. Загляни сюда и скажи, изменилось ли что-нибудь с тех пор, когда ты был здесь в последний раз.

Он уступил место солдату.

Юркий быстрый стрелок вскочил на крыло, осмотрел кабину.

— Так точно, изменилось, — доложил он. — Пропал парашют, мы его не забирали в прошлый раз. И ещё чехол на сиденье из овчины.

— Всё?

— Вроде, всё.

— Как думаешь, — обратился Йегер к капитану. — Кому мог понадобиться парашют и чехол? Кому-нибудь из местных?

— Скорее всего, — пожал плечами капитан. — Парашют — это шёлк, ценность для местных. Они же нищие все. Чехол из овчины тоже может пригодиться. Я ещё удивляюсь, как они весь самолёт по винтику до сих пор не растащили.

Подошли к болоту.

— Вот здесь, — показал стрелок. — Здесь были следы. Странно… — он присел, вгляделся, потрогал рукой примятую траву.

— Что? — спросил Йегер.

— Я, конечно, могу ошибаться, но такое впечатление, что здесь кто-то проходил буквально вчера-позавчера.

— Проходил в болото?

— Ну да. Или выходил из него. В смысле переплыл на лодке, например, и потом ушёл. На резиновой лодке.

— Почему на резиновой?

— Потому что деревянную с собой не утащить. И следы бы она оставила на берегу. А резиновую — запросто. Воздух выпустил, свернул, забрал и пошёл.

Йегер оглядел болото. Тишина, густая ряска, осока. Стрекозы. Какой-то жук промелькнул над головой, скрылся в листве ближайших деревьев.

Очень странно. Кому, даже из местных, может потребоваться переплывать это болото? Да ещё на резиновой лодке? Хотя это, конечно, одно предположение. Кто-нибудь из местных, хотя бы тот, кто забрал парашют и чехол, мог здесь проходить. Подошёл к берегу и… Дальше что? Любовался видом? Поссал в воду и ушёл? Что?

— Интересно, рыба в таком болоте может водиться? — спросил он вслух.

— Может, — ответил стрелок Берти Хётгерс. — Вода здесь относительно чистая. — Окунь может запросто водиться. Или карась. Думаете, рыбак?

— Очень может быть, — сказал Йегер. — Ладно, пошли отсюда. Хотя болото неплохо бы обыскать.

— В смысле? — спросил капитан.

— В смысле пошарить баграми по дну. Вдруг труп русского лётчика обнаружится? Мне тогда легче станет. А так я всё время думаю, что он мог и выжить…

— Хм, — сказал капитан. — В принципе, я могу достать резиновую лодку, попрошу у сапёров.

— Займись, — кивнул Йегер. — Но не прямо сейчас. Сейчас мы отправимся в Липники.

— Что нам там делать?

— Надо навестить одного старого пасечника. Задать ему парочку вопросов…

Чёрный жук снялся с ветки, поднялся над деревьями и всё такой же невидимый и неслышимый, последовал за солдатами.

[1] Только, когда на ногах уже был, видел, как он встаёт. Живой и здоровый (укр.)

[2] Серебряными (укр.)

[3] Немецкий «боевой» наркотик, широко использовался в вермахте, люфтваффе и гестапо.

Глава двадцатая

Максим бежал по лесу напрямую, не выбирая тропинок. Перепрыгивал через ручьи и поваленные деревья, нырял под ветки, норовящие хлестнуть по лицу, продирался напрямую через заросли малины. Дышал ровно, ритмично, как учили: раз-два-три-четыре — вдох через нос, раз-два-три — выдох через рот.

Главное — держать направление. Это не трудно, когда ты его умеешь чувствовать не хуже компаса, да ещё тебе помогает КИР и дрон-разведчик, озирающий окрестности над твоей головой. Второй дрон следует за немцами, посылая информацию об их передвижении в реальном времени.

Напрямую от болота, где засел его корабль, до пасеки дядьки Акима — девять километров.

Немцам, чтобы добраться до неё, нужно вернуться к машинам (это два с половиной километра), потом доехать до Лугин (ещё три), затем по относительно хорошей дороге двенадцать километров до Липников и ещё четыре по грунтовке уже до самой пасеки. Итого: двадцать один километр с половиной.

Считаем по самому удачному для немцев раскладу. Сорок минут — дойти до машин, занять свои места и переехать через брод на правый берег Жерева. Затем пятнадцать километров по относительно хорошим дорогам до Липников. При средней скорости пятьдесят километров в час — это восемнадцать минут. Полюс пять минут, чтобы проехать четыре километра по грунтовке до пасеки. Итого: ровно час. Это, напомним, при самом удачном раскладе. На самом деле больше, час десять где-то. Но будем считать час. Я бегу со скоростью почти двадцать километров в час. Девятнадцать с половиной, если быть точным. Значит, чтобы преодолеть девять километров, мне нужно полчаса. Плюс минус. Полчаса в запасе. Хорошо.

Дядька Аким пил чай с мёдом. Сидел за своим деревянным столом во дворе, макал хлеб в миску с мёдом, ел, прихлёбывал из жестяной кружки, не торопясь. Рядом с ним, у лавки, стоял вещмешок с притороченным к нему на манер шинельной скатки овчинным тулупом и лежала его крепкая походная палка.

Увидев Максима, приветственно махнул рукой.

— Здравствуй, дядя Аким, — выдохнул Максим, подбежав.

— И ты здравствуй, Коля. Чайку?

— Пожалуй, откажусь. Времени мало.

— Так уж и мало? — хитро прищурился Аким.

— Через полчаса здесь будут немцы. Точнее, через тридцать пять минут.

— За тридцать пять минут можно пообедать хорошо, а не то что чаю попить. Садись, отдохни. На вот, хоть ломоть хлеба с мёдом съешь, никогда не помешает подкрепиться. Долго бежал? — спросил он с самым невинным видом.

— Всё тебе расскажи, дядя Аким, — усмехнулся Максим, присаживаясь. — Сколько надо, столько и бежал. Главное, успел. Ладно, посижу пять минут, — он взял хлеб, макнул в мёд, отправил кусок в рот. — М-м… Изумительный всё-таки у тебя мёд, дядя Аким. А ты, гляжу, уже собран?

— Ага, — сказал Аким. — Бурёнку хорошим людям в Липники отвёл. Кота им же передал. Собаки у меня нет. А пчёлы… Разроятся, разлетятся, одичают. Так тому и быть. Ничего, Бог даст, снова заведу, когда немца выгоним.

— Как ты догадался, что пора уходить?

— Чуйка. Поживешь с моё, тоже будешь такие вещи знать заранее. Хотя тут и без всякой чуйки понятно. Кто хлопцев Тараски и его самого в лес увёл, где они все и сгинули? Пасечник Аким. Значит, надо его брать.

— Да, верно, — сказал Максим. — Всё хотел спросить. Сколько тебе лет, дядька Аким?

— Шестьдесят два. Поживу ещё. Дед мой в девяносто пять мог и стакан горилки выпить, и песню спеть, и по тайге с десяток-другой верст отмахать. А я, говорят, на него похож. Ну что, пошли?

— Пошли.

Аким поднялся, одел на плечи вещмешок, взял палку, поклонился дому:

— Прощай, дом. Извини, что не смог тебя защитить. И ты, дедушка, прости. Уходи в лес, к родне. Ну, или сам знаешь, куда.

После чего перекрестился, повернулся и пошёл со двора, не оборачиваясь.

— Какой дедушка? — не понял Максим.

— Так домовой, какой же ещё. Мы с ним душа в душу столько лет прожили. А теперь — вон как.

— Ты же, вроде, в Христа веришь, дядя Аким?

— И что? Верю. Христос — это одно, а домовой и вся эта чумазая братия навроде лешего, банника или, скажем, русалок с нявками — другое. Обижать никого не надо.

Немцы подъехали через двадцать минут. Солдаты повыпрыгивали из кузова «опеля» и бронетранспортёра, рассыпались по двору, забарабанили в двери дома.

— Здесь открыто! — крикнул один из них.

— Обыскать всё! — приказал капитан. — Нам нужен хозяин.

Десяти минут хватило, чтобы понять — здесь никого нет. Дом пуст.

— Ну, что делать будем? — осведомился капитан Оскар Хубер.

Штурмбанфюрер Йегер задумался. Скорее всего, пасечник ушёл к партизанам. Догадался, что его будут искать. Не так уж это было и сложно. Что ж, если так… Пора всем показать, что шутить он не намерен. И начать прямо сейчас.

— Канистра другая бензина найдётся?

— Конечно.

— Прикажи солдатам сжечь здесь всё. Дотла.

— Хм, — сказал капитан. — Может, и правильно. Пусть знают.

— Пусть, — ответил Йегер. — И это только начало.

Когда над лесом, застилая солнце, поднялся дым от горящей пасеки и дома, Максим с дядькой Акимом как раз пересекали довольно широкую поляну. Остановились, обернулись.

— Дом твой жгут, дядя Аким, — сказал Максим.

Аким молчал. Смотрел, как поднимается над лесом столб чёрного дыма, щурился, сжимал губы.

— Пчёл жалко, — произнёс, наконец. — Если они пожгли ульи…

— Не рви сердце, дядя Аким, — сказал Максим. — Они за это ответят, обещаю.

— Ответят, говоришь? — пасечник остро глянул на Максима. — Хорошо, коли так. Пора бы им уже и ответить. За всё, что они на нашей земле творят.

До партизанского лагеря дошли к вечеру того же дня. Максим сразу же направился в штабную землянку, где и застал Нечипоренко с Сердюком. Командир отряда и комиссар, по обыкновению нещадно дымя, обсуждали дальнейшие планы.

— А вот и Коля, — обрадовался Нечипоренко. — Заходи, Коля. Ты откуда такой красивый?

Максим поздоровался, рассказал вкратце, что случилось.

— Значит, дядька Аким теперь тоже с нами постоянно будет, — констатировал Нечипоренко. — Что ж, это хорошо. Хотя то, что сожгли его дом и пасеку, конечно, плохо, — глубокомысленно добавил он.

— Дом и пасека — ладно, — сказал Максим. — Хуже другое. Немцы всерьёз решили по нам ударить. Им не понравилось, что мы уничтожили отряд Гайдука.

— Этого следовало ожидать, — заметил Сердюк. — Мы ещё и состав с продовольствием обчистили, а ты евреев наших спас и шестерых полицаев положил. Немцы почуяли угрозу.

— Да, — подтвердил Максим. — И решили её устранить, пока мы, по их мнению, не набрали большую силу и не превратились уже в настоящую проблему. Они хотели взять дядьку Акима, чтобы точно выяснить, где мы находимся. Не вышло. Но это, думаю, их ненадолго задержит. Куча народа знает наше местоположение. Тех же крестьян взять, которые подводы предоставляли. Да мало ли. Начнут трясти по-настоящему — вытрясут. И тогда заявятся.

— Заявятся — встретим, — сказал Нечипоренко уверенно. — Один такой уже заявился. И где он теперь?

Комиссар помалкивал.

— Шапками закидаем, Иван Сергеевич? — осведомился Максим.

— Зачем шапками? Гранаты имеются. И не только гранаты.

— Гранат мало. Вы это и без меня знаете. Давайте считать. Сколько у нас человек, способных держать оружие? Шесть десятков, не больше. Это два взвода. А если говорить о тех, кто умеет его не только держать, но ещё и знает, с какого конца, да стрелять худо-бедно умеет, то и вовсе человек сорок. Это те, с которыми мы в рейд на Белокоровичи ходили.

— Рейд? — переспросил Нечипоренко. — Это же что-то морское. Корабли на рейде стоят обычно.

— Не только, — сказал Максим. — Рейдом ещё называются стремительные продвижения и неожиданные удары по противнику. В том числе и в его тылах. От английского raid — набег, налёт.

— Мы это так всегда и называли в Гражданскую — кавалерийским набегом, — сказал Нечипоренко.

— Можно и набег, — согласился Максим. — Хотя кавалерии у нас нет. Рейд пока редкое слово, но уже употребляется в Красной армии. Не отвлекаемся, Иван Сергеевич. Против нас будет пехотная рота вермахта. Три взвода, больше сорока человек в каждом. Отделение управления. Противотанковое отделение. В каждом взводе — по миномётному отделению. Все хорошо обучены и подготовлены, большая часть — ветераны, принимавшие участие в боях. Только ручных пулемётов двенадцать штук. Три пятидесятимиллиметровых миномёта. Шестнадцать автоматов MP-40. Сто тридцать винтовок «маузер», сорок четыре пистолета Парабеллум. Патроны и мины ко всему этому оружию в количестве достаточном, чтобы вести многочасовой бой. Вишенка на торте — полугусеничный броневик «Ганомаг». По штату обычной пехотной роте не положен, но у этой имеется, я его лично видел. Знаете такой?

— Что-то слышал, — пробормотал Нечипоренко.

— Бронированные борта, корма и морда. Два пулемёта. Наши пули его не возьмут, а пушек у нас нет. Противотанковых гранат тоже нет. Это, конечно, не танк, но тоже сила.

— И как он до нас доберётся? — командир отряда сдаваться просто так не собирался. Мы в глухом лесу, болотами окружены, бурелом опять же.

— Если сильно захотеть, проехать по лесу на нём можно, — сказал Максим. — Будь дожди — другое дело. Но пока, как назло, сухо. Земля твёрдая, пройдёт. Да не только в броневике дело! — воскликнул он. — Они нас и без броневика уделают, как бог черепаху. Закидают минами, выкосят пулемётным огнём. Это Гайдука подловить удалось, в засаду заманить. Этих — не получится. Повторяю, это хорошо обученные солдаты, а не сброд мельниковский или бандеровский, неважно. Самое главное — их больше, считай, в три раза.

— По-твоему, выходит, что мы тоже сброд? — насупился Нечипоренко.

— Конечно, — сказал Максим. — Партизаны — это всегда сброд. Нерегулярные разномастные отряды. Они могут быть относительно обученными, дисциплинированными и даже неплохо вооружёнными, но против хорошо обученных воинских подразделений не потянут. То есть, могут при определённых обстоятельствах. Но эти обстоятельства нужно ловить или создавать самому.

— Предлагаешь ударить первым? — догадался комиссар.

— В точку, Остап Богданович. Наш единственный шанс победить — ударить первыми. Пока они не ждут.

— А что, хорошая мысль, — оживился Нечипоренко. — Я всегда говорил, что немца нужно выбивать из Лугин. И вообще — бить. Сколько можно?

— Тогда, когда ты это говорил, Иван Сергеевич, было ещё не время. Опять же дело было после коньяка, — Максим подмигнул. — А сейчас мы трезвые.

После ужина приступили к детальной разработке плана, а утром, сразу после завтрака, Нечипоренко выстроил отряд на импровизированном плацу — хорошо утоптанному прямоугольнику земли размером с половину футбольного поля. Весь отряд.

— Товарищи! — обратился он к людям. — До сих пор у нас всё складывалось удачно. Но теперь нам стало известно, что немцы в самое ближайшее время собираются ударить по нашему лагерю силами пехотной роты, расквартированной под Лугинами.

— Это там, где до войны наша танковая часть стояла? — подал голос Валерка Шило.

— Там, — подтвердил Нечипоренко. — Ты, Валера, помолчи, когда командир говорит. Слова тебе пока не давали. Взял моду, понимаешь, перебивать…

— Как скажешь, начальник, — ухмыльнулся Шило.

— Я тебе не начальник, я тебе командир, — в голосе Нечипоренко прорезался металл. — Так что брось свои блатные замашки и веди себя, как положено. Иначе, клянусь богом, отправишься под замок. С позором. Посидишь, подумаешь, может, и поумнеешь. А не поумнеешь — другие меры примем. Мы не сброд уголовный, не банда ОУНовцев. Мы — советский партизанский отряд «Червонный партизан»! Прошу об этом помнить и никогда не забывать.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

Партизаны тоже молчали. Многие бросали на Валерку осуждающие взгляды.

— Да я что, я ничего, — пробормотал тот едва слышно. — Как все, так и я…

— Продолжаю, — сказал Нечипоренко. — Мы решили не ждать, а нанести упреждающий удар. Для этого опаснейшего дела нужны добровольцы. Мужчины. Женщины пусть не обижаются, сразу говорю, дело очень опасное, мужское. Кто готов рискнуть жизнью, шаг вперёд.

Ряды партизан качнулись, мужчины шагнули вперёд. Все, как один. Включая дядьку Акима, Моисея Яковлевича и двенадцатилетнего мальчика Яшу.

— Спасибо, — дрогнувшим голосом произнёс командир отряда. — Я в вас не сомневался. Вот теперь я вижу перед собой настоящий партизанский отряд! Готовый на бой и на смерть. Но все для этого дела не нужны. Товарищ младший лейтенант Николай Свят, которого вы все хорошо знаете, будет руководить этой операцией и он же отберёт тех, кто подходит лучше всего. Остальных тоже попрошу не обижаться — война нам предстоит долгая, и каждый ещё успеет проявить себя.

Максим отобрал сорок человек. Двадцать для непосредственного участия в рейде и ещё двадцать тех, кто обеспечит отход и поможет в транспортировке раненных и, возможно, убитых. Во вторую двадцатку он взял и двоих женщин, которые умели оказывать первую помощь. Одна из них еврейка Майя, которая, как оказалось, одно время работала медсестрой широкого профиля. А вторая Людмила.

— Я не только повариха хорошая, я курсы по оказанию первой помощи закончила перед самой войной, — заявила она. — Была лучшей. Не веришь — проверь.

— Обязательно проверю, — пообещал Максим. — Всех проверю, не только тебя.

На проверку и подготовку к операции он отвёл два дня. Этого было мало, но это был максимум, который он мог себе позволить. Тратить больше времени — значит очень сильно рисковать. Он и так постоянно мониторил обстановку с помощью дронов-разведчиков и знал, что штурмбанфюрер Георг Йегер начал с «пряников», и в Лугинах, Липниках, Белокоровичах, других селах и даже в Коростыне появились листовки с обещанием награды в десять тысяч рублей за любые сведения о местонахождении партизан.

Это были очень хорошие деньги, и Максим отдавал себе отчёт, что рано или поздно, кто-нибудь на них позарится. Не сегодня, так завтра. Или послезавтра. Так что время поджимало.

При этом листовки Максима, которые он напечатал в корабле, были, разумеется, сорваны.

Капитан Оскар Хубер тоже не сидел на месте — его рота активно готовилась к предстоящей операции по уничтожению партизанского отряда и проводила время в марш-бросках и стрельбах.

Благодаря дронам-разведчикам, Максим из подручных материалов с помощью двенадцатилетнего Яши, который оказалсяна удивление сообразительным и рукастым мальчишкой, соорудил наскоро макет советской воинской части, где теперь стояла пехотная рота вермахта.

На этом макете двадцать бойцов и отрабатывали теоретическую часть предстоящего рейда.

— Смотрите, — показывал Максим на макете. — Вокруг части кирпичный или бетонный забор. Но он невысокий — метр семьдесят. Через такой перелезть — раз плюнуть. А со стороны трёх прудов, вот здесь, и вовсе никакого забора. Даже колючей проволоки нет. Но тут, между вторым и третьим прудом, где проходит вторая грунтовая дорога, ведущая через поля в Лугины, немцы поставили шлагбаум и будку с часовым. Часовой, вернее, дежурный, имеется также на КПП. Ещё один часовой возле штаба и один у боксов с техникой: тремя грузовыми «опелями», бронетранспортёром «Ганомаг», двумя мотоциклами и велосипедами. Там же рядом и конюшня с лошадьми. Всего тринадцать лошадей, одна верховая. Наконец, последний часовой — у склада боеприпасов. Вот тут, за казармой. Оружие и часть боеприпасов немцы хранят в здании казармы, на первом этаже, чтобы не распылять силы и средства. Это вот здесь, недалеко от штаба. Сама рота — на втором этаже. Офицеры и унтер-офицеры ночуют за пределами части. Вот здесь, в жилом бараке, в котором до войны жили красные командиры с семьями. А командир роты со своим ординарцем и вовсе в отдельном доме, в котором раньше, я думаю, жил командир нашего танкового полка. Вот он этот домик, в сосновом бору, возле самого забора, недалеко от КПП.

— Всё правильно, — подтвердил молодой партизан Стёпка. — Командир полка там жил. Его дочка в нашем классе училась, Оля Кравченко. Красивая девчонка была, — он вздохнул. — Не знаю, где она сейчас. Может, в эвакуации…

— Значит, я прав, — сказал Максим. — Замечу, что подобное разделение нам на руку. Немцы расслабились и чувствуют себя здесь, за линий фронта, в безопасности. Ни у барака, ни у дома командира роты часовых нет. Этим мы и воспользуемся. Действовать будем следующим образом…

Глава двадцать первая

Ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое августа выдалась тёмная. С северо-запада потянуло холодным осенним ветром. Небо сплошняком затянули облака, откуда время от времени срывался дождь.

Отряд в сорок партизан вышел на левый берег речки Жерев со стороны леса в начале первого ночи. Здесь они разделились. Двадцать человек с носилками (стандартные немецкие разборные носилки были среди снаряжения, которое досталось партизанам после нападения на поезд) остались на опушке. Остальные через брод перебрались на другой берег и пошли к воинской части. Дождь, который к этому времени уже вовсю шелестел по траве и листьям деревьев, заглушал их шаги. Впрочем, старались идти бесшумно, плавно, как учил младший лейтенант Николай Свят по прозвищу Святой.

Надо сказать, что авторитет Максима в отряде к этому времени поднялся на неимоверную высоту. Все видели и понимали, что этот человек не похож на остальных. Даже самые лучшие — сильные, ловкие, сообразительные и умелые отставали от него, как инвалид отстаёт от здорового, а старый от молодого. При этом Максим всячески подчёркивал, что командиром отряда остаётся Иван Сергеевич Нечипоренко, а комиссаром Остап Богданович Сердюк. У него — особое задание, он появляется в отряде, когда захочет, уходит тоже, когда захочет и ни перед кем не отчитывается. Приказывать другим может. Но только тогда, когда его на это уполномочивают командир и комиссар.

После нападения на поезд, когда Максим практически в одиночку справился с охраной, Нечипоренко с Сердюком попытались выяснить, откуда у него такие умения. Но ничего не вышло. Максим отговорился военной тайной. Единственное, в чём он признался — это в том, что прошёл специальную подготовку.

— Существуют специальные методы тренировок, — объяснял он, — которые позволяют человеку достичь невероятных результатов. То есть, другим людям эти результаты будут казаться невероятными, а для тренированного человека они будут в порядке вещей.

— Например, — настаивал Нечипоренко. — Какие методы? Мы тоже хотим, нам с немцами воевать.

— Ну хорошо, — соглашался Максим. — Про обязательную зарядку по утрам и физические упражнения рассказывать или сами понимаете, насколько это укрепляет здоровье и делает человека крепче и сильнее? Зарядка по утрам для всех в обязательном порядке — это первое. Соорудите турник, это просто, пусть мужчины подтягиваются. Да и женщины тоже, кто сможет и захочет. Можно сделать простейшую штангу для укрепления мускулатуры, упражнения с ней я покажу. Далее, для тех, кто ходит в рейды, разведчиков, да и остальным пригодится. Дышать при ходьбе и беге нужно ритмично, на счёт, носом. Курить лучше бросить или очень сильно ограничить, потому что курево не только вредно для здоровья, но ещё может легко выдать человека. Ночное зрение. Ночью, особенно безлунной, не пялься в упор на предмет, краем глаза смотри, боковым зрением, тогда разглядишь. Слух. Дай-ка твои часы, Иван Сергеевич.

Нечипоренко снял с руки часы, протянул Максиму.

Максим поднёс часы к его уху:

— Слышишь тиканье?

— Слышу.

— А так, — Максим отвел часы примерно на полметра.

— Э… слышу. Но слабо.

— А так? — теперь рука Максима с часами была в метре от Нечипоренко.

— Уже нет, не слышу.

Максим вернул часы.

— Каждый день делай это упражнение с каждым разом понемногу отодвигая часы и через месяц будешь слышать, как собака. Ну, почти. То же самое с реакцией, памятью, вниманием. Я покажу простейшие упражнения по развитию всего этого. Но, повторю, делать нужно каждый день, без пропусков. Тогда будет результат.

Конечно, за то недолгое время, которое Максим находился в отряде, больших результатов в тренировках добиться было нереально. Но кое-что всё-таки сделать удалось. В первую очередь за счёт того, что люди, с которыми работал Максим, были, в основном, молодые. А молодости свойственен азарт и соревновательность. Если Николай может, думали они, то и мы сможем.

Так что в этот ночной рейд пошли хоть немного, но подготовленные партизаны. Во всяком случае, порядок действий Максим постарался вбить в них намертво.

Неподалёку от воинской части отряд снова разделился. Четверо окружили барак, в котором спали офицеры и унтер-офицеры. Залегли в зарослях боярышника, взяли на прицел вход и окна.

Ещё двое легли в засаду возле дома капитана.

Остальные двинулись вдоль забора к северной его части. Их задача была сидеть за забором тихо и ждать сигнала командира. То есть, Николая. На случай, если что-то пойдёт не по плану, они должны были помочь товарищам уничтожить командира роты, офицеров и унтер-офицеров, а затем, не вступая в бой с основными силами, отходить к реке и далее — в лес, прихватив с собой остальных.

— А как же ты? — спросил Стёпка, когда Максим излагал свой план. — То есть, если что-то пойдёт не так, мы должны тебя бросить?

— Да. Вас двадцать против двухсот. Даже, если немцы потеряют командный состав, они всё равно вас задавят, без вариантов. Я тоже уйду, не беспокойтесь. Уйду и уведу за собой немцев. Но это в самом крайнем случае. Уверен, что у нас всё получится.

Чтобы попасть к КПП, нужно было пройти по тропинке, вьющейся между сосен около ста метров.

Максим, одетый в форму унтершарфюрера СС, преодолел эти сто метров бегом, не скрываясь потянул на себя дверь КПП, уверенно вошёл внутрь. Дежурный — обычный пехотный ефрейтор при виде унтершаршарфюрера, прищурился, его рука потянулась к кобуре на поясе.

Ага, значит, номер уже непрокатывает, подумал Максим.

— Хайль Гитлер, — сказал он, шагнул вперёд и ударил ефрейтора ножом в сердце. Быстро, сильно и точно.

— Х-ххх… — сказал ефрейтор и осел на стуле, уронив голову на грудь.

Максим выдернул нож, вытер его о форму ефрейтора, перерезал телефонный провод. Затем быстро, пока не успела натечь на пол кровь, подхватил ефрейтора под мышки, выволок наружу, спрятал в близлежащих кустах. Туда же, в кусты, сунул «маузер», который обнаружился в помещения. Не мог ефрейтор покинуть КПП, к примеру, по малой нужде, и оставить внутри оружие. А вот с оружием — мог. Ненадолго. Правда, перерезанный телефонный провод как бы намекает, но пока его заметят… Да и кто? Не успеют по любому. Кстати, надо спешить.

Максим перебежал дорогу, перешёл в сверхрежим, нашёл тропинку, которую приметил, когда изучал местность с помощью дрона-разведчика. Тропинка шла вдоль забора, сворачивала к прудам и затем сливалась с грунтовой дорогой, проходящей между вторым и третьим прудом.

Здесь был шлагбаум и будка с часовым. Часовой, однако, в будке не сидел, а, накинув плащ-палатку в камуфляжных разводах, стоял возле шлагбаума, курил, пряча сигарету в кулаке от дождя. На груди — MP-40.

Это хорошо, подумал Максим, лишний автомат нам всегда пригодится. Всё также, в сверхрежиме, он тенью метнулся по дороге прямо к часовому.

Примерно сорок метров. Две с половиной секунды.

Часовой заметил движение, но понять, что это, не успел. Единственное, что он успел — бросить сигарету, вскинуть автомат и громко сказать:

— Halt! [1]

Ну как громко… Для Максима громко. Для любого другого, окажись он рядом, — не очень. К тому же дождь. К тому же никого другого рядом нет. Максим бы заметил.

Передёрнуть затвор солдат не успел.

Левой рукой Максим рванул автомат вверх, выворачивая оружие из пальцев, а правой одновременно нанёс удар ножом. Точно так же — в сердце.

Немецкий солдат как-то по-детски всхлипнул и повалился на мокрую землю. Автомат остался в руках Максима.

Он забрал у мёртвого немца подсумки с магазинами, снял и накинул на себя плащ-палатку (всё-таки защита от дождя), столкнул тело под откос, к воде.

Заглянул в будку. Здесь тоже стоял полевой телефон. Р-раз, концы провода болтаются, связи нет, и — дальше.

Часовому у парка с техникой и конюшней Максим перерезал горло. Крови много, но так было удобнее — удалось подобраться сзади. Оружие — «маузер» — забирать не стал. Тело бросил в ближайшем боксе с грузовым «опелем».

Теперь последний — у штаба. На хрена они вообще его здесь поставили? Лучше бы у казармы, — там, где люди и оружейка. Впрочем, там наверняка тоже есть дежурные, только внутри.

«Штабного» удалось снять совсем просто — он вышагивал вдоль здания штаба взад-вперёд, поэтому Максим просто дождался, когда тот дойдёт до угла и повернётся, прыгнул сзади, перерезал горло и оттащил тело за угол.

Оставался последний часовой — у склада с боеприпасами.

Сам склад был обнесён высоким забором из колючей проволоки. Бесшумно перелезть не получится даже со способностями Максима. Перерезать? Тоже долго. Значит, внаглую.

— Стой, кто идёт! — часовой в плащ-палатке и тоже с автоматом на груди, шагнул вперёд, отделившись от стены склада, который представлял собой утопленную в землю и накрытую шифером одноэтажную бетонную коробку.

— Начальник караула, — спокойно ответил Максим, входя в проём между двумя столбами. Ворот здесь, на счастье, не было. Видимо, немцы не захотели возиться, посчитали, что достаточно и часового для контроля за проходом.

— Начальник караула? — переспросил часовой. — Стойте на месте и осветите своё лицо.

— Ты охренел, солдат? — спросил Макс. — Это я, фельдфебель Грабовски!

— Господин фельдфебель? — снова переспросил часовой, но уверенности в его голосе поубавилось. — Но вы же…

Договорить он не успел. Максим уже был рядом, левой рукой зажал часовому рот, сильно толкнул, прижимая к стене, а правой нанёс три молниеносных удара ножом — в живот и два в горло.

Кровь из пробитой сонной артерии брызнула во все стороны, горячие её капли попали на лицо Максиму.

— Тихо, тихо, — прошептал он, придерживая тело, чтобы оно бесшумно опустилось на землю. — Тихо, уже всё.

Через двадцать секунд он стоял возле северной части забора. Прислушался. Молодцы, тихо сидят, даже он не слышит.

Максим негромко мяукнул два раза. Тут же послышался ответный «мяв», а в следующую секунду из-за забора полезли партизаны.

— Всё по плану, — шепнул Максим. — Вперёд.

Двухэтажная кирпичная казарма, в которой располагалась пехотная немецкая рота, была окружена за три минуты.

Максим первым вытащил из мешка две бутылки с заранее приготовленным «коктейлем Молотова», немецкой трофейной зажигалкой поджёг фитили и швырнул бутылки — одну за другой — в окна первого этажа.

Тоже самое сделали остальные бойцы и тут же отбежали назад и залегли, приготовив оружие.

Первый этаж казармы вспыхнул за несколько секунд, подожжённый со всех концов.

Послышались крики, на втором этаже зажёгся свет.

— Сейчас они кинутся в оружейку, — сообщил Максим лежащему рядом с ним Валерке Шило. — По моей команде. Пошли!

Они подбежали к окнам оружейки, за которыми уже полыхало пламя, и швырнули внутрь четыре гранаты — по две на каждого.

Загрохотало. Крики боли, паники, невнятные команды.

За территорией части послышались автоматные очереди и винтовочные выстрелы — это партизанские засады уничтожали офицеров и унтер-офицеров роты.

Немцы оказались не трусливого десятка и впрямь подготовленными. Даже без офицеров они действовали грамотно и без паники. Что-то из пылающей оружейки им всё-таки удалось захватить. Но, когда они попытались выскочить наружу через два входа в казарму — основной и запасной, чёрный — то нарвались на пулемётный огонь в упор. MG-34, захваченный ещё во время нападения на поезд, и три пулемёта Дегтярёва били длинными очередями с расстояния двадцати метров, и проскочить мимо этого свинцового ливня смерти живым не было ни единого шанса. Потеряв два с лишним десятка убитыми и ранеными, немцы прекратили попытки вырваться через двери и отступили.

Теперь у них оставался только один путь — через окна. Однако первый этаж хорошо занялся и пылал уже вовсю. Казарма былакирпичная, но полы и перекрытия — деревянные, из хорошо просушенного за годы дерева. Теперь это дерево вовсю пылало, отрезая немцам путь наружу.

Второй?

Около четырёх метров высота от земли до подоконника. Высоковато. С трёх метров подготовленный пехотинец может спрыгнуть, гарантированно не сломав себе ноги. С трёх с половиной, пожалуй, тоже, но уже без гарантии. С четырёх — шансы сильно уменьшаются. Правда, можно уцепиться руками за подоконник, повиснуть и потом уже прыгать. Это значительно уменьшит высоту падения. Но когда снизу по тебе стреляют, аттракцион становится смертельным.

Тем не менее, немцы попытались использовать все шансы — и окна первого этажа, и второго.

Прорывались сквозь пламя, замотав лица мокрыми тряпками, прыгали вниз со второго этажа на бетонную отмостку внизу.

Однако четыре пулемёта, восемь автоматов и три винтовки работали чётко и слаженно. Да, ночь была тёмной, но огонь, весело пожиравший первый этаж (в оружейке уже начали рваться патроны и мины) давал достаточно света, чтобы не стрелять наугад.

Большинство немцев были убиты и ранены еще в казарме. Остальные уже на земле.

Единицам, самым опытным и везучим, удавалось, избежав пули в окне и на земле, перекатиться и броситься в сторону, в надежде где-нибудь укрыться. Но казарма была окружена со всех сторон, а партизаны стреляли, не жалея патронов.

Через десять минут этого избиения подоспели ещё пять человек — те, кто расправлялись с офицерами и унтер-офицерами. Там уже всё было кончено, и пора было помочь товарищам. Впрочем, и товарищи уже заканчивали свою кровавую работу.

Ещё через пять минут всё было кончено.

Последние, оставшиеся в живых немцы, сообразив, что шансов на спасение нет, соорудили из простыни белый флаг, высунули его из окна второго этажа и закричали:

— Wir geben auf! [2]

— Не стрелять, — скомандовал партизанам Максим и крикнул. — Gehen Sie mit erhobenen Händen aus! [3]

Флаг исчез из окна.

— Приготовиться, — негромко сказал Максим.

С поднятыми руками и без оружия немцы один за другим начали выходить из казармы.

Максим насчитал двенадцать.

— Alles? [4] — спросил он.

— Ja [5] — ответили ему.

— Огонь! — скомандовал Максим.

Ударили пулемётные и автоматные очереди. Двенадцать человек задёргались под пулями, упали, затихли.

— Вот теперь alles, — сказал Максим. — Валера, Шило, возьми двоих и добейте тех, кто ещё жив. Нам пленные не нужны.

Из сейфа штаба Максим забрал имеющиеся бумаги (ключи нашлись у мёртвого командира роты). Технику — все три грузовика, бронетраспортёр и мотоциклы — сожгли. Несколько лошадей, нагрузив их боеприпасами и продовольствием со складов (рядом с оружейным складом оказался и продовольственный) забрали с собой. Остальных выпустили — местные крестьяне разберут.

Были ещё велосипеды, несколько штук, но их решили не брать — по лесу на них не особо поездишь, а вне леса слишком заметные, немецкого производства.

Подобрали всё имеющееся оружие, подожгли здание штаба, и ушли, бросив трупы немцев там, где они лежали.

Через двадцать минут вышли к броду через Жерев, перешли на левый берег.

Максим свистнул.

Из леса выскользули несколько партизан с носилками.

— Раненые есть? — Максим узнал голос Людмилы.

— Вы не поверите, ни одного, — сказал он. — Один руку о ветку боярышника расцарапал, другой слегка ногу подвернул, когда с забора прыгал. На этом всё.

— А всё почему? — весело добавил Валерка Шило. — Потому что мы — фартовые ребята. Милка, иди сюда, дай я тебя поцелую на радостях!

— Кобылу, вон, целуй, — ответила Людмила. — Как раз для тебя. Целовальщик нашёлся.

Партизаны засмеялись. Напряжение постепенно отпускало. Хотелось шутить, смеяться, рассказывать друг другу, какие они молодцы и герои.

— Внимание, товарищи, — сказал Максим. — Расслабляться будем потом. Ради победы попрошу у командира всем выделить по сто пятьдесят. А сейчас нужно уходить. Чем быстрее доберёмся до лагеря, тем лучше. Кто хочет курить, курите на ходу. Я иду первый, остальные за мной. Шило и Стёпка замыкающие. Вперёд.

Через две минуты группа партизан, ведя в поводу гружёных лошадей и подсвечивая себе дорогу трофейными фонариками, скрылась в лесу. Всё так же шумел дождь. Полыхало над воинской частью зарево пожара. Было половина третьего ночи.

[1] Стой! (нем.)

[2] Мы сдаёмся! (нем.)

[3] Выходите с поднятыми руками.

[4] Все? (нем.)

[5] Да. (нем.)

Глава двадцать вторая

Телефонный звонок разбудил штурмбанфюрера Георга Дитера Йегера в половине шестого утра.

— Йегер у телефона, — буркнул он в трубку хриплым со сна голосом.

— Это Генрих Кляйн. Просыпайтесь, штурмбанфюрер, и давайте ко мне.

Оберст Генрих Кляйн командовал сто восемьдесят третьим пехотным полком, входящим в состав шестьдесят второй моторизованной пехотной дивизии вермахта. Формально, по званию, он был выше Йегера (звание штурмбанфюрера соответствовало майору вермахта), но Йегер, как начальник военной полиции дивизии, ему не подчинялся.

— Какого чёрта, Генрих? — недовольно спросил он. — У меня ещё законных полчаса сна.

— Рота Оскара Хубера уничтожена, — сообщил Кляйн. — Насколько я понимаю, это ваши партизаны, больше некому.

— Как — уничтожена?

— Вот и мне интересно — как. Давайте ко мне, будем разбираться.

— Через пятнадцать минут буду.

Сон слетел с Йегера, как осенний листок, сорванный ветром с дерева. Он вскочил с койки. Туалет, умывание, бритьё — пять минут. Одеться — две. Завтракать некогда, но без завтрака он никакой, знает себя. Поэтому — выпить два сырых яйца, заесть куском хлеба и запить несколькими глотками вчерашнего холодного чая. Ординарец, он же шофёр Йохан Заммер высунулся из соседней комнаты.

— Что случилось, господин штурмбанфюрер? Сейчас я, одну минуту…

— Некогда, Йохан. Умывайся, одевайся и бегом к штабу сто восемьдесят третьего. Жди меня там, в машине. Да, приготовь термос кофе и бутерброды в дорогу, мало ли. Сам тоже можешь перекусить. Только быстро, быстро.

Йегер выскочил из дома, бухнулся на водительское место «опеля», завёл машину и рванул с места. Пролетел по пустынным улочкам Коростеня до территории советской воинской части, где сейчас был расквартирован сто восемьдесят третий пехотный полк. Дежурный на КПП, узнав «опель» штурмбанфюрера, открыл ворота. Ещё минута, и он у штаба.

Махнул рукой часовому, взбежал на второй этаж, постучал в дверь штаба полка.

— Войдите, — раздался голос Генриха Кляйна.

Йегер вошёл. В помещении, кроме командира полка, находился начальник штаба оберст-лейтенант Лотар Меркель и какой-то солдат. Приглядевшись, Йегер узнал в нём того самого стрелка, который прочитал следы у болота под Лугинами, когда они осматривали место падения русского истребителя, а затем болото. Как же его… Берти Хётгерс. Точно. Стрелок Берти Хётгерс. Он ещё говорил, что его отец — охотник.

После взаимных приветствий, Йегер уселся на предложенный стул, посмотрел на Хётгерса.

— Что случилось, Берти? — спросил почти ласково.

— Мы уже знаем, что случилось, — сказал Кляйн. — Роты капитана Хубера больше не существует. Но пусть стрелок Хётгерс расскажет ещё раз. Насколько я понимаю, он — единственный, кто выжил. Специально для вас, Йегер, вы же у нас полиция.

В голосе командира полка слышался неприкрытый сарказм, но огрызаться Йегер не стал. Он не чувствовал за собой ни малейшей вины. Да, они с Хубером планировали операцию по уничтожению партизан, и оберст Генрих Кляйн, разумеется, был в курсе. Более того, он одобрил эту операцию, уверенный в своём капитане и его людях. А оно вон как вышло. Ладно, узнаем, как именно.

— Говорите, Хётгерс, — сказал он, закуривая. — Всё по порядку. Подробно, не торопясь.

Стрелок помолчал собираясь с мыслями. Был он молод, но, как раньше уже заметил Йегер, отнюдь не дурак. К тому же наблюдательный и умеющий видеть то, что не видят другие.

Берти Хётгерс приступил к рассказу.

О том, как посреди ночи рота проснулась от истошного крика дежурного: «Рота, подъём! Тревога! Пожар!». Как, одевшись, бросились вниз, на первый этаж, где уже полыхал огонь. Как часть солдат попыталась прорваться через оба входа, но была встречена пулемётным огнём, и все погибли.

— В котором часу это случилось? — спросил Йегер.

— Дежурный поднял роту в час двадцать ночи. Я посмотрел на часы сразу же, как соскочил с койки.

— Похвальная внимательность. Дальше.

— Дальше люди начали спасаться, кто как мог. Кто-то заматывал мокрой тряпкой лицо и старался прорваться через окна первого этажа. Кто-то прыгал из окон второго. Там около четырех метров высоты, так что идея плохая. К тому же снизу летели пули. Партизаны окружили казарму и стреляли в каждого, кто только возникал в окне. Тех, кто успевал выпрыгнуть, добивали на земле. Это был капкан, не вырваться.

— Но ты как-то вырвался.

— Только потому, что не потерял головы, господин штурмбанфюрер. Меня отец учил никогда не терять головы, при любой опасности, при любых, самых неожиданных и неприятных известиях. Никогда. Сначала думай, потом делай, так он говорил. Но сначала досчитай до десяти и успокойся.

— Иногда нет времени — досчитать до десяти, — сказал Йегер.

— Прошу прощения, господин штурмбанфюрер, но на это время есть всегда. Разумеется, кроме тех случаев, когда тебя накрывает артобстрел или бомбы. Тогда нужно просто вжиматься в землю и лежать.

— Считая до десяти, — усмехнулся оберст Кляйн.

— Это кому как, — философски заметил стрелок. — Я в таких случаях молюсь.

— Хорошо, дальше, — сказал Йегер.

— Я прихватил несколько простыней и поднялся на чердак. Туда пламя пока не добралось. Связал их вместе и наблюдал из чердачного окна. Те, кто ещё оставались в казарме, решили сдаться. Сделали белый флаг, махали им из окна, кричали, что сдаются. Им приказали выходить с поднятыми руками. На чистом немецком языке.

— Так, — сказал Йегер. — Дальше.

— Дальше они вышли, и их всех расстреляли. Из пулемётов.

В штабе повисло тяжёлое молчание.

— Русские свиньи, — отчётливо произнёс оберст Кляйн. — Ни чести, ни достоинства. Убивать пленных… Варвары. Клянусь, они за это дорого заплатят.

— Что было потом? — спросил Йегер.

— Потому русские забрали оружие и боеприпасы со склада, нагрузили ими лошадей, подожгли машины в гараже и штаб и ушли. По-моему, они из штаба забрали ещё и документы, но тут я не уверен — с чердака много не разглядишь. К тому же меня уже ощутимо поджаривало. Так что я дождался, когда они уйдут и спустился вниз. Только простыни мне не понадобились.

— По пожарной лестнице? — догадался начальник штаба Лотар Меркель.

— Да. Уже было можно. Спустился, побежал в гараж, нашёл целый велосипед и рванул в полк. Меньше чем за два часа доехал.

— Ты сказал, что кто-то из партизан свободно говорил по-немецки…

— Да, я его разглядел. Высокий такой, плечи широкие, военная выправка. Он говорил. И он же отдал приказ стрелять, когда наши вышли из казармы с поднятыми руками.

— Уверен?

— Абсолютно.

— Опять он… — пробормотал Йегер.

— Знаете его? — спросил командир полка.

— Да. Это тот же, кто спас от уничтожения евреев в Лугинах, убил шестерых местных полицейских, ограбил поезд с продуктами и снаряжением для нашей дивизии, уничтожил отряд Гайдука и чуть не убил меня.

— Да, помню эту историю, — кивнул оберст. — Кстати, почему он вас не убил, штурмбанфюрер, не думали об этом?

— Единственное, что мне приходит в голову — это игра. Этот человек… Он играет со мной, показывает, что он умнее и сильнее, что мне никогда его не победить.

— Играет на нервах, — подсказал начальник штаба. — Ждёт, что вы начнёте злиться и допускать ошибки.

— Именно так, — сказал Йегер. — Господа, я думаю Хётгерса можно отпустить, я узнал всё, что хотел.

— Идите Хётгерс, — кивнул оберст. — Будет нужно, мы вас вызовем.

— Хайль Гитлер! — вскочил со стула стрелок. Повернулся через плечо и вышел из комнаты.

— Так что будем делать? — спросил начальник штаба.

— Что делать? — переспросил оберст. — По-моему, всё ясно, как день. Нужно поднимать полк по тревоге и выжечь это осиное гнездо раз и навсегда. Штурмбанфюрер, вам известно хотя бы приблизительно, где базируются партизаны?

— Примерно известно. Где-то здесь, — он подошёл в висящей на стене карте района, показал.

— Километров семьдесят по прямой, — прикинул оберст Кляйн. — Если сейчас поднять полк по тревоге, то уже завтра утром мы будем там.

— Лес, — напомнил начальник штаба. — Болота. Техника не пройдёт.

— Немецкая пехота пройдёт везде, — возразил оберст. — Окружим район, сожмём кольцо и уничтожим там всё живое.

— Если там кто-нибудь к этому времени окажется, — сказал Йегер. — Но скорее всего мы сожмём пустоту.

— Что вы хотите этим сказать, штурмбанфюрер?

— Я хочу сказать, что каким-то образом наши планы становятся известны противнику заранее. Как иначе объяснить их упреждающий удар по роте Оскара Хубера?

— В наших рядах предатель? — задрал брови оберст.

— Не знаю, — покачал головой Йегер. — Я знаю одно. Противник нас постоянно опережает. Меня опережает. Опять же, знаю, что вы скажете. Ты здесь военная полиция, и найти предателя — твоя прямая обязанность. Вот и ищи. Но я не могу его найти сию секунду. Если он и есть, то глубоко и хорошо законспирирован, хотя я и не понимаю, как это может быть. Но — допустим. Как бы то ни было, мы не можем вот так, без подготовки, поднять полк и ринуться в местные леса в погоне за партизанами. Потому что девять из десяти, что нас ждёт неудача. Повторяю. Мы имеем дело не просто с партизанами. Против нас действует человек с весьма необычными способностями и возможностями.

— То есть? — нахмурился Генрих Кляйн.

— То есть, он движется быстрее любого самого быстрого нашего солдата. Настолько быстрее, что рассказывая об этом рискуешь прослыть безответственным фантазёром. Однако я собственными глазами это наблюдал и знаю, о чём говорю. Он видит в темноте, как кошка и слышит, как собака… — Йегер подошёл к окну и закрыл его.

— Зачем? — спросил оберст. — Мы курим, а на улице пока тепло.

— На всякий случай, — сказал штурмбанфюрер.

— Уж не думаете ли вы, что нас подслушивают? — рассмеялся командир полка.- Здесь? Сейчас?

— Я уже не знаю, что думать, — ответил Йегер. — Но взгляните на это, — он вытащил из наружного кармана сложенную вчетверо листовку, расправил, положил на стол. — Ничего не удивляет?

Оберст взял в руки листовку, отодвинул от себя, чтобы было лучше видно (у него уже развивалась возрастная дальнозоркость). Прочитал вслух:

— Внимание! 24 и 25 августа 1941 года была ликвидирована банда ОУНовца Тараса Гайдука во главе с ним самим. Так будет с каждым предателем Родины и убийцей. Смерть мельниковцам, бандеровцам и немецким оккупантам! Да здравствует советская власть! От имени и по поручению руководства отряда «Червоный партизан» младший лейтенант Рабоче-крестьянской Красной Армии Николай Свят по прозвищу Святой. p.s. За срыв листовки — смерть'.

— И что? — спросил. — Обычная пропаганда. Правда, не очень понятно, где они это напечатали. Подпольная типография?

— Как это напечатано, вот что важно, — сказал Йегер. — Хотя и где — тоже. Вы посмотрите на качество бумаги, печати, на фото. Наши эксперты говорят, что не во всякой берлинской типографии возможно такое качество.

— Качество, да, — повторил оберст и бросил листовку на стол. — Ну, в этом я не специалист. Зато я совершенно точно знаю, что любого человека, каким бы сильным, быстрым и ловким он ни был, можно убить. Пуля догонит любого, от неё не увернёшься.

— Я бы поспорил, — сказал Йегер. — Но не стану. Скажу одно. Нам нужен надёжный чёткий умный план. И это план, кажется, у меня есть.

— Так поделитесь, — сказал командир полка.

— Пока не могу. Помните, что я говорил об осведомлённости нашего противника?

— Нас здесь только трое, — сказал оберст. — Уж не думаете ли вы, что кто-то из нас…

— Я ничего не думаю, — ответил Йегер. — Я лишь точно знаю, что с этой минуты начинаю действовать иначе. Вы узнаете о моём плане, герр оберст. Обещаю. Но не сегодня. А сейчас разрешите вас покинуть. Срочные дела.

Он поднялся, щёлкнул каблуками, наклонил голову и, повернувшись, вышел из кабинета.

Когда Максим подошёл к болоту, уже давно рассвело. Дождь кончился, но небо по-прежнему было затянуто низкими облаками, и с северо-запада задувал холодный ветер, срывая с деревьев первые пожелтевшие листья.

Он покинул отряд ночью, на привале возле охотничьей заимки, передав командование Петру — сорокалетнему хромому шофёру из Лугин. Хромота не мешала последнему выдерживать многокилометровыемарши по лесам (а если и мешала, то он не жаловался), а военный опыт, приобретённый в Гражданскую, и личные качества за короткое время снискали ему уважение среди партизан. К его мнению прислушивались. Но самое главное, Максим ему доверял. В этом человеке не было примитивной хитрости, свойственной, как уже успел заметить Максим, многим жителям Украины. Хитрости, которую можно было исчерпывающе описать двумя русскими выражениями: «ни нашим, ни вашим» и «моя хата с краю».

— А ты куда? — спросил Петро.

— Нужно отлучиться, кое-что доделать. Я вас догоню. Или приду уже в лагерь.

Петро только головой покачал, давая понять, что он, конечно, возражать не может, но всё это ему сильно не нравится.

— Обещай, что вернёшься, — сказала Людмила. — Обещай, слышишь?

— Эй, ты чего? — улыбнулся Максим. — Я всегда возвращаюсь, ты же знаешь.

— Знаю, — ответила девушка. — Но сейчас мне особенно тревожно.

— Это всё осень виновата, — ответил Максим. — Осенью у людей тревожность повышается. Доказано наукой.

— Да ну тебя.

— Правда. Спроси у любого врача-психиатра.

— Николай Свят! Я тебя сейчас стукну! Больно.

— Ухожу, ухожу, — он быстро поцеловал Людмилу и, подхватив автомат, скрылся в лесу.

Лёгкий аварийный скафандр, который Максим приспособил для входа-выхода в корабль, был надёжно спрятан в лесной чаще, среди бурелома, в сотне метров от болота. Там Максим оборудовал самый настоящий схрон, в котором, как он сам себе говорил, можно было спрятать слона. Ну, слона не слона, а лося точно. Ещё и место останется.

Под схрон он приспособил три пустых водяных бака объёмом на триста литров каждый. Демонтировать их и вытащить из корабля было непростой задачей, но он справился. Особо прочная пластмасса не боялась ни высоких температур, ни мороза, и могла пролежать в земле сотню лет без структурных нарушений.

Но самое главное, люди уже изобрели пластмассу, и баки не вызвали бы особой сенсации, найди их кто-нибудь случайно. Вот то, что там уже лежало, и что он собирался туда ещё спрятать — другое дело…

Оттащить в сторону замшелые лесины, чтобы можно было пройти в центр бурелома.

Расчистить землю.

Отвинтить пластмассовую крышку.

Достать скафандр и лодку.

Положить в схрон автомат, пистолет и патроны.

Закрутить крышку, засыпать все землей и ветками, сдвинуть на место лесины.

Всё. Не быстро, зато надёжно.

Через десять минут он был уже в шлюзе. Насосы откачали воду. Мысленным приказом Максим отключил чип-имплант, чтобы не возникало путаницы, и перешагнул комингс люка.

— Ну, здравствуй, «Пионер Валя Котик»!

— Здравствуй, Максим, — поздоровался КИР. — Как твои дела?

— Даже не знаю, что ответить, — сказал Максим. — Давай так. Сначала сон — устал я, ночь выдалась трудной. Потом горячий душ и еда, а потом уже будем думать. И запусти дронов-разведчиков. Пусть следят за дорогой из Лугин и вообще следят. Если появится немецкая военная колонна от роты и больше, идущая в нашу сторону, поднимай меня немедленно.

— Будет сделано.

Максим разделся, повалился на кровать и мгновенно заснул.

Спал без сновидений и проснулся, когда часы показывали два часа дня. Поднялся, принял душ, побрился и поел.

— КИР, — позвал.

— Я здесь, — раздался голос из динамиков.

— Доложи о техническом состоянии корабля.

— Готовность — сорок процентов. Всё идёт по плану.

— Скажи, ты по-прежнему уверен, что критический перегрев реактора возможен в любой момент?

— Да.

— А взрыв?

— Вы хотите превратить реактор в кварковую бомбу?

— Допустим.

— Это будет сложнее.

— Но можно?

— Не сию секунду. Перегрев — да, хоть сейчас. Как я уже говорил, десяти тысячи градусов по Цельсию достаточно, чтобы биопластик испарился, углерит распался, металлы сплавились. Корабль превратится в бессмысленный оплавленный кусок непонятно чего. Ну, вы поняли.

— Понял. А при взрыве?

— Взрыв кваркового реактора нашего типа эквивалентен взрыву ядерной бомбы в десять килотонн. Это не много, учитывая что мощность бомбы «Малыш», которую американцы сбросили на Хиросиму, равнялась пятнадцати килотоннам, а «Толстяк», которая уничтожила Нагасаки, имела двадцать одну килотонну.

— Последствия какие будут?

— Болото, в котором мы сидим, просто испарится. На его месте возникнет воронка диаметром в десятки метров. Всё живое в радиусе полутора километров погибнет. Лес будет испепелён. Корабль… От корабля, как ты понимаешь, ничего не останется. Одно хорошо — никакой радиации, поскольку реактор кварковый. Могу я задать вопрос?

— Конечно.

— Ты хочешь уничтожить корабль?

— Пока не знаю. Но что-то мнеподсказывает, что это, возможно, придётся сделать. Сколько, говоришь, нужно ещё времени, чтобы быть уверенным?

— Я пока не говорил. Сорок восемь часов. Плюс минус час. Через двое суток я смогу взорвать реактор.

— Понял, спасибо. А теперь давай-ка подумаем, что полезного можно вынести из корабля и спрятать так, чтобы никто не нашёл…

Новый схрон Максим устроил глубоко в лесу, примерно в трёх километрах от болота. Перенёс туда все три пластиковые ёмкости, вкопал в землю, замаскировал.

Оказалось, что забрать из корабля он может не так много, как думал вначале. К примеру, тот же, незаменимый молекулярный синтезатор остался на корабле. Просто потому, что его использование требовало слишком много энергии, а сам он был слишком невероятной и опасной вещью, чтобы допустить его попадание в руки людей этого времени хотя бы теоретически. То же касалось почти всех устройств и материалов на корабле.

Поэтому Максим ограничился некоторыми инструментами, продуктами и медикаментами, шестью с половиной килограммами золота в монетах, которые сотворил молекулярный синтезатор (немецкие марки и николаевские золотые червонцы), бумажными деньгами (рейхсмарки и советские рубли — тоже работа синтезатора), а так же НАЗом, в который, кроме прочего, входила компактная радиостанция.

Был большой соблазн использовать её у партизан для связи с советским командованием, выдав за секретную разработку, но он не поддался соблазну. Какая, к чёрту, секретная разработка! Любому мало-мальски сведущему в радиоделе человеку с первого взгляда стало бы понятно, что таких радиостанций просто не бывает. Однако вот она — есть и работает. Нет, на фиг. Радиостанцию он оставил на корабле. Как и многое, многое другое.

На всю эту работу у него ушла оставшаяся часть дня до самой темноты.

Переночевал Максим неподалёку от нового схрона, возле костра, нарезав себе на постель еловых веток. Утром, как только поднялось солнце, проснулся, позавтракал, выпил чаю и, уничтожив следы стоянки, ушёл. На сердце было тревожно. Он чувствовал, что надвигается большая опасность, но что это за опасность и как ей противостоять, пока не знал.

Глава двадцать третья

Совещание у генерал-лейтенанта Вальтера Кайнера, командира шестьдесят второй пехотной дивизии вермахта, было коротким.

По сути это было не совещанием, а доведением до командиров полков и подразделений, начальников штабов и других старших офицеров дивизии, приказа командира шестой армии генерала-фельдмаршала Вальтера фон Рейхенау о выдвижении дивизии на фронт.

— Прямо сейчас, — вещал командир дивизии, водя указкой по большой карте Украины, которая висела на стене, — вторая армия генерала-фельдмаршала фон Вейхса наступает на Чернигов, тесня пятую армию противника. В это же время вторая танковая группа Гудериана обошла с востока двадцать первую армию русских и рвётся к Конотопу. Задача нашей дивизии в составе шестой армии завершить окружение и полный разгром частей Юго-Западного фронта противника. Финалом станет падение Киева — древней столицы русских, после чего у нас открывается прямая дорога на Москву [1]. Сроки — одиннадцатое сентября. К этому времени всё должно быть готово. Вопросы?

Офицеры молчали, тихо перешёптываясь.

— Нет вопросов, — констатировал Кейнер. — Тогда все свободны. Командира сто восемьдесят третьего полка оберста Генриха Кляйна и штурмбанфюрера Георга Йегера прошу задержаться.

Когда помещение штаба дивизии опустело, Кейнер, Кляйн и Йегер перебрались за стол. Ординарец принёс кофе. Закурили.

— Докладывайте, — сказал командир дивизии.

— План такой, — начал Йегер. — Вместо того, чтобы гоняться за партизанами по лесам, где у них явное преимущество, нужно выманить их на открытое пространство. Но не просто выманить, а заставить поверить, что они сильнее и вообще уже чуть ли не хозяева во всей округе. Для этого выдвижение дивизии на фронт подходит как нельзя лучше…

В корчме «Бочка козака» было шумно и дымно.

После того, как почти месяц назад, седьмого августа, немцы взяли Коростень, жизнь в городе, притихшая было в первые несколько дней оккупации, вновь оживилась. Заработали рестораны и питейные заведения. Открылся кинотеатр, и даже публичный дом. Последний обслуживал, в основном, офицеров и солдат немецкой армии, но в последние дни августа у него появился небольшой филиал для удовлетворения нужд ОУНовцев. Украинские националисты, представленные на востоке Украины мельниковцами, за последнее время понесли существенные потери. Мало того, что был фактически уничтожен отряд Тараса Гайдука, в который входило до двухсот вооружённых боевиков — членов Буковинского куреня [2], так ещё в предпоследний день лета в Житомире убили влиятельных мельниковцев Емельяна Сенника и Николая Сциборского.

Все члены мельниковской ОУН были абсолютно уверены в том, кто это сделал. Бандеровцы. Чёртовы бандеровцы. Больше некому. Напряжение росло, рядовые бойцы были готовы рвать всех подряд, начиная с коммунистов и партизан и заканчивая бандеровцами и евреями.

— Чому мы тут сидимо, не розумiю? [3], — громогласно вещал чубатый, пьяный расхристанный мельниковец в порванной на груди и заляпанной жирными и винными пятнами вышиванке. — Хлопцiв Тараса Гайдука вбили партизани — комунякi та клятi москалi. Це всiм вiдомо. Сеннiка та Сциборского — бандеровци. Це також всi знають. А мы тут сидимо, горiлку пьемо та баб деремо. Ганьба! [4]

Он схватил стоящую перед ним кружку с пивом и буквально всосал её в себя. Вытер усы, грохнул кулаком по столу и заорал:

— Ганьба! Смерть москалям, жидам та бандеровцам! Але спочатку — жидам! Нiчого, нiчого, десятого вересня буде дiло. Недовго чекати залишилось [5].

— Так, — обернулся, сидящий за соседним столом неприметный человек в костюме поверх вышиванки. — Андрiю вже досить. Хлопцi, хтось, вiдведить його до хати [6].

Хлопцы вокруг сделали вид, что не слышат. Видать, Андрея хорошо знали, и связываться с пьяным дураком никому не хотелось.

Максим, который уже некоторое время за кружкой пива присматривался и приглядывался к происходящему, встал, подошёл.

— Я можу його вiдвести, пан атаман. Тiльки скажить куда.

— Я не атаман, — сказал приметный человек, разглядывая Максима.

Он видел перед собой высокого широкоплечего светловолосого хлопца с пронзительными синими глазами (набор цветных контактных линз и краску для волос Максим заранее создал на молекулярном синтезаторе, предвидя, что они пригодятся).

Одет парень был неброско, но чисто — штаны, заправленные в сапоги, рубаха (обычная, не вышиванка), овчинная безрукавка поверх рубахи. На голове — потёртая кепка-восьмиклинка.

— Пробачте, — улыбнулся парень. — Буду знати [7].

— Ты хто, хлопче? Шось я тебе тут не бачiв ранiше. [8]

— Олекса, — представился Максим. — Олекса Дорошкевич.

— Звiдки ты, Олекса?

— С Каменец-Подольского. Хочу до вас, але не знаю, як це зробити.[9]

— До нас — це до кого? [10]

— До ОУН пана Мельника.

— Хм. Ну добре. Вiдведешь Андрiя до хати i вертайся. Поговоримо. Вулиця Германа Герiнга, дом пьять. Знаешь, де це?[11]

— Знаю.

Хлопец Андрей к этому времени потребовал ещё стопку горилки, запил её пивом и рухнул чубатой головой на стол в лучших традициях славного запорожского казачества.

Максим подошёл к телу, наклонился, перекинул правую руку пьяного себе через плечо, поднял его со стула, повёл к выходу, поддерживая.

— К-куда? — очнулся хлопец. — Не хочу! Вертаемось! Ще пива! [12]

— Iдем, iдем, — шепнул ему на ухо Максим. — Дiвчата чекают. [13]

— Дiвчата?

— Дiвчата, дiвчата. Казали без тебе не приходить. В мене и горiлка е.

— Горiлка? Це добре. Тодi пiшли.

Поддерживать и направлять Андрея всё ещё приходилось, но походка его стала твёрже. Мысль и горилке и девчатах явно придала ему сил.

На улице уже стемнело. Максим повёл Андрея через старый парк на берегу речки Уж. Нашёл местечко поукромнее, усадил на лавочку, почти скрытую ветвями плакучей ивы.

— А де дiвчата i горiлка? — осведомился Андрей.

— Горiка в мене, а дiвчата зараз будут. Слухай, що ти говорив про десятое вересня? Шось я забув. Шо тодi буде? [14]

— Горiлку давай.

— Спочатку скажи, потiм горiлка.

— Да то всi знают! — захохотал Андрей. — Знайшов велику таемницю! Жидiв будемо вбивати. [15]

— Богато жидiв? [16]

— Богато. Тысячу, не менше.

— А де?

— А тебе навiщо? [17]

— Також хочу.

— Це добре. Карьер знаешь де?

— Де гранiт добували? За рiчкой?

— Вiн. Горiлку давай.

— Зараз. [18]

Максим достал из внутреннего кармана бутылку, которую приобрёл в корчме, из бокового — стакан. Снял ножом сургуч, налил полстакана:

— Тримай. [19]

— Ну, будьмо! — трезвым голосом сказал Андрей и одним махом отправил содержимое стакана в рот. Втянул носом воздух. Покачнулся. Повалился на лавку и захрапел.

Максим подумал, забросил его ноги на лавочку, оставил рядом на земле початую бутылку и стакан и ушёл. Проспится — ничего не вспомнит. А уж когда обнаружит спасительную опохмелку — тем более. Если, конечно, до этого его самого не обнаружит патруль.

И снова штабная землянка отряда, и снова накурено так, что хоть топор вешай. Максим подумал, что начинает привыкать к табачному дыму.

Впрочем, не только к нему. К самому времени начинает привыкать. Грубому, опасному, военному. Кровавому. Совсем не похожему на его светлое будущее. Но какому-то… настоящему, что ли. Люди здесь точно знали, чего хотели. Жили ярко, умирали быстро, любили и ненавидели на полную катушку. Преувеличение, конечно. Большинство просто хотело выжить, приспособиться. Но с большинством он дела не имел. Он имел дело со своими, советскими людьми, и с врагами, которых следовало убивать. Для того чтобы они не убили тебя и тех, кто тебе дорог. Абсолютно ясное и понятное дело. Не без нюансов, но это уж как водится.

— Тысяча евреев, — повторил Нечипоренко. — Это много.

— Да, — согласился Максим.

— Сведения точные?

— Абсолютно. Я проверил.

— Как?

— Деньги, — Максим потёр пальцами в характерном жесте. — Деньги в нашем мире творят чудеса.

— Вот хотелось бы мне знать, товарищ Свят, откуда у простого младшего лейтенанта Красной Армии, находящемуся в немецком тылу, деньги? — осведомился Сердюк. — Да ещё столько, что ими можно подкупить, кого хочешь?

Тон у комиссара был шутливый, но Максим понимал, что тому и впрямь очень хочется знать. Оно и понятно. Сколько уж времени прошло, а партизанам о нём практически ничего не известно.

— Командование снабдило, — ответил Максим. — Такой ответ тебя устроит, Остап Богданович?

— Пока — да, — ответил комиссар. — Но только пока.

— Не спешите, детки, дайте только срок, — ответил Максим. — Будет вам и белка, будет и свисток [20]. Продолжаем. Евреев поведут на правый берег, к карьеру. Пешком поведут. Те, конечно, догадаются, куда и зачем их ведут, но пойдут покорно.

— Как всегда, — сказал Нечипоренко.

— Как всегда, — подтвердил Максим.

— Мельниковцы будут расстреливать?

— Они. Немцы уходят из Коростеня. Нафронт. Девятого числа, накануне. Остаётся вспомогательная рота охраны, но она точно в расстреле участвовать не будет.

— Значит, засада? — спросил Нечипоренко. — Прямо там, на карьере?

— Две засады, — сказал Максим. — Одна на дороге, и одна на карьере. Две, потому что мельниковцы разделятся. Одна часть, меньшая, человек тридцать, поведёт колонну евреев к карьеру. Среди них будут и немцы для контроля. Но совсем мало. Думаю, отделение, не больше. А вот вторая часть, уже отряд в пятьдесят-семьдесят бойцов, будет ждать в карьере. Наша задача — перебить мельниковцев и немцев на дороге. Там, сразу за мостом через Уж есть удобное место. Дорога по балке проходит, а сверху густые деревья, кусты, скалы и валуны — есть, где спрятаться.

— Легко сказать — перебить, — почесал в затылке Нечипоренко. — Это ж как точно стрелять надо, чтобы евреев не задеть?

— Кто-то из гражданских, вероятно, пострадает, — сказал Максим. — И даже, возможно, будет убит. Но тут ничего не поделаешь. Наша задача, повторяю, — перебить охрану, и пусть евреи разбегаются, кто куда. Мы не можем всех их привести в лагерь. Кроме тех, кто добровольно и быстро решит вступить в отряд. Молодых и сильных. Но это ещё не всё. Вторая часть мельниковцев будет ждать в карьере. С ними поступим следующим образом…

Максим лежал с винтовкой Мосина за густыми кустами бузины и с помощью двух дронов-разведчиков и КИРа сделил за окружающей местностью. На эту операцию отправился чуть ли не весь партизанский отряд во главе с командиром Нечипоренко и комиссаром Сердюком. Они, с основными силами, взяли на себя ту часть мельниковцев, которая должна была прибыть непосредственно в карьер для выполнения своей жуткой задачи — хладнокровного убийства тысячи евреев Коростыня: мужчин, женщин, стариков и детей.

Ноги решили не бить. По лесу до Жерева, конечно, пришлось идти пешком, а вот дальше рискнули воспользоваться транспортом. Благо немецкая пехотная рота в Лугинах была уничтожена, а полк, расквартированный в Коростыне, по имеющимся разведданным уже покинул его в направлении Житомира, чтобы там, соединившись с шестьдесят второй дивизией, отправиться на фронт.

А больше бояться было некого.

— Пусть нас бояться! — заявил по этому поводу Нечипоренко и для убедительности пристукнул кулаком по столу.

Максим был с ним согласен — момент для нанесения удара выпал очень удобный.

Поэтому все, участвующие в операции партизаны, разместились в пяти советских грузовиках, которые имелись у отряда (три из них ещё не так давно принадлежали отряду Гайдука, а два угнали специально для этого дела) и были до поры до времени спрятаны на опушке леса, и ночью рванули в Коростень.

Объехали город с севера и свернули на грунтовку. Неподалёку от карьера надёжно спрятали машины, оставили охранение и двинулись дальше пешком.

Максим с двадцатью лучшими стрелками залёг по склонам балки рано утром, когда облака в восточной части неба окрасились красным.

— Прольётся кровушка сегодня, — пробормотал дядька Аким, лежащий рядом с Максимом. — Ох, прольётся.

Шестидесятидвухлетний пасечник и травник убедил Максима, что вполне способен участвовать в операции наравне с молодыми.

— Я, может, так быстро бегать уже не могу, — сказал он, — но стреляю, думаю, не хуже тебя, Коля.

— Это вряд ли, — не поверил Максим.

— А ты проверь.

Они устроили испытание на поляне, отведённой под стрельбище, и Аким доказал, что говорит правду: все пять пуль, выпущенных им в положении лёжа из обычной «трёхлинейки», легли точно в десятисантиметровый центр нарисованной на куске картона мишени чуть ли не одна в одну.

— Рядовой двенадцатого Туркестанского стрелкового полка Аким Пухнатый стрельбу закончил, — отрапортовал он, поднимаясь и передавая винтовку Максиму. — Сделай получше, Коля.

— Пожалуй, лучше не сделаю, — ответил Максим, когда быстроногий Яшка притащил мишень. — Патроны поберегу. Так ты воевал, дядя Аким?

— С пятнадцатого по семнадцатый, два года. Двенадцатый Туркестанский стрелковый, говорю же. Снайпером был. Потом дизентерия, госпиталь, революция… Долго рассказывать. Так что, берёшь?

— Беру, как не взять. Такие стрелки мне нужны как воздух.

Сначала мимо них в сторону карьера проехало три грузовика, набитые вооружёнными мельниковцами. Это была основная расстрельная команда, которой должна была заняться другая часть отряда.

Затем, в расчетное время, со стороны реки и города показалась длинная колонна или, вернее сказать, длинная толпа гражданских. Люди тащили с собой чемоданы, узлы и мешки. Маленькие дети на руках. Изо всех сил старающиеся не отстать старики и старухи. Шли молча. Даже дети испуганно молчали — никто не плакал, не кричал, не разговаривал.

Впереди, сзади и по бокам толпу окружали мельниковцы и немцы.

Максим насчитал тридцать два человека. Двадцать семь мельниковцев и пять немцев — половина отделения.

Почти все мельниковцы были облачены в красноармейскую форму, попавшую к ним с захваченных советских складов. Только на воротниках виднелись жёлто-голубые петлицы, а на левых рукавах — такие же «жовто-блакитни» повязки с буквами «У. А.» посередине.

«Украинская Армия», — так расшифровал эту надпись Максим. Армия, мать его. Сборище бандитов, насильников и психопатов.

Он вспомнил относительно недавнюю историю России, русско-украинскую войну двадцатых годов, принесшую столько горя и начавшуюся вот из-за таких же ублюдков-националистов — потомков тех, кто сейчас с советским оружием в руках конвоировал на смерть толпу евреев Коростыня, и скрипнул зубами.

Какие же, всё-таки, подонки. Ведь каждый из них уверен, что идёт на святое дело — избавить «рiдну неньку» [21] от жидов. Которые, как всем известно, распяли Христа и вообще нелюди. Все до одного.

Накануне прошёл дождик. Он прибил дорожную пыль, и теперь воздух был чист и ясен.

Это хорошо, подумал Максим. Стрелять удобнее.

Прикинул длину толпы. Получалось около ста пятидесяти метров.

А длина балки — триста с лишним. Нормально, как и было рассчитано.

Пора? Пора.

Вытащил ракетницу, взвёл курок, выстрелил.

Красная ракета взвилась над балкой.

Максим убрал ракетницу, поймал в прицел голову ближайшего к нему мельниковца, и выстрелил.

Враг упал, даже не вскрикнув.

Максим передёрнул затвор и снова выстрелил.

И ещё раз. И ещё. И ещё.

Пять выстрелов — пять тел на дороге, из которых трое — немцы.

Он вставил новую обойму.

Теперь выстрелы гремели со всех сторон. Все бойцы Максима были вооружены винтовками Мосина и немецкими «маузерами» и теперь били по врагу одиночными — быстро и точно.

А вот со стороны карьера Максим различил автоматные и пулемётные очереди — это вступила в бой вторая часть отряда.

Двадцать семь мельниковцев и пятеро немцев жили несколько минут.

Кто-то из них пытался отстреливаться в белый свет, как в копеечку. Кто-то бросился бежать. Но партизанские пули, в конце концов, нашли всех.

Даже никого из евреев случайно не убили, что было уже совсем великой удачей. Правда, двое — мужчина и женщина — оказались ранены, но легко.

Когда всё было кончено, Максим поднялся и посмотрел в сторону карьера. Автоматная и пулемётная стрельба там тоже стихала.

Значит, Нечипоренко с Сердюком и остальными сумели выполнить задачу.

Зелёная ракета, взлетевшая над карьером через две минуты, подтвердила, что так и есть.

— Товарищи евреи! — зычно крикнул Максим так, что слышно было всем.

Толпа внизу притихла. Где-то плакали испуганные дети, но их быстро успокоили.

— Меня зовут Николай Свят.

«Святой, — пронёсся по толпе шелест голосов. — Это Святой!»

— Вас вели к карьеру, где собирались расстрелять. Теперь вы спасены. Но ещё ничего не кончилось. Сейчас те из вас, кто хочет сражаться в наших рядах, в рядах партизанского отряда «Червонный партизан», забирайте оружие и патроны у убитых ОУНовцев и немцев. После этого все движемся в сторону карьера. Там есть машины. Их мало, все не поместятся, но можно погрузить тех, кто не способен долго идти — пожилых, больных, женщин с маленькими детьми. За руль сядут те, кто умеет водить. Есть такие?

«Есть! Есть!» — послышались выкрики из толпы.

— Отлично. Не знаю, куда вы поедете. Я бы советовал в сторону Овруча и дальше на восток. Там, в чернобыльских лесах, можно укрыться. Пока не пришли холода, ройте землянки, делайте заготовки на зиму… Не знаю. Выживайте. Это ваша задача — спасти себя и ваших детей. Мы постараемся помочь, но на многое не рассчитывайте. Наша задача — уничтожать немецких оккупантов и предателей. Ваша задача, повторю, выжить. Всё, пошли, времени мало.

Сначала один молодой мужчина, затем второй и третий, потом ещё несколько отделились от толпы, подбирая оружие убитых.

Партизаны спустились вниз.

— Пошли, пошли! — раздались команды. — Ходу, товарищи евреи, ходу, времени нет!

Кто-то плакал, кто-то истерично смеялся, кто-то задавал вопросы, на которые не было ответов. Но, в конце концов, толпа двинулась вперёд.

До карьера им оставалось пройти чуть меньше километра, когда Максим услышал в голове голос КИРа.

— Максим, плохие новости.

— Слушаю.

— Южный дрон-разведчик только что передал информацию. Со стороны Житомира сюда движутся немцы. Быстро. Большая колонна. Грузовики, набитые пехотой, бронетранспортёры. Рота танков. Судя по всему, усиленный полк.

— Чёрт, они же ушли!

— Значит, вернулись.

— Йегер, — пробормотал Максим. — Это он. Подловил таки. Эх, надо было его убить. В следующий раз буду умнее.

— Главное, что бы он был — следующий раз, — бесстрастно заметил КИР.

— Да уж постараюсь, чтобы был. Время? Сколько им нужно, чтобы добраться до карьера?

— Самое большее — полчаса…

Это был бой на уничтожение.

Сначала пятеро добровольцев, вооруженные пулемётами, попытались задержать немецкую колонну в карьере, ударив по ней с двух сторон. Эти пятеро знали, что идут на верную смерть, но ни один не струсил и не побежал. Среди них был и Валерий Бойко по кличке Шило. Он отстреливался до последнего патрона в своём «дегтярёве», а когда немцы его окружили и предложили сдаться, крикнул:

— Хрен вам в жопу, суки позорные!

После чего швырнул две гранаты, а третьей, когда враги приблизились вплотную, взорвал под собой.

Пулемётчики дали время погрузиться на машины и рвануть в разные стороны (партизанский отряд — в сторону Лугин), часть евреев, как и было сказано, на Овруч. Остальные, кто не смог, не захотел и не поместился, разбежались и попрятались по окрестностям.

Однако нормально оторваться не удалось.

Немцы, наплевав на машины с евреями, повисли на хвосте отряда и преследовали его до самых Лугин, а потом — до Жерева.

Здесь, за бродом, двадцать стрелков Максима и ещё двое пулемётчиков приняли последний бой, давая время остальному отряду уйти в лесную чащу.

Но что они могли?

Двадцать винтовок и два ручных пулемёта против танковых пушек не пляшут.

Орудия немецких танков ударили по опушке так, что мало не показалось никому. Они ведь даже окопаться не успели…

Единственное, что оставалось, отступать в лес, отстреливаясь и заманивая немцев за собой.

В лесу танкам было не пройти, но немцев было много. Очень-очень много. Они вцепились в остатки отряда Максима (после танковых залпов он потерял сразу половину) мёртвой хваткой, наступали быстро и слаженно, стараясь окружить этих бешеных псов — партизан. И это им почти удалось.

Но только почти.

Огрызаясь, отдавая одну жизнь за другой, партизаны уходили в лес, сдерживая врага.

Вот их осталось пятеро.

Потом четверо.

Трое.

Предпоследним упал молодой Стёпка — молча повалился в траву, продолжая сжимать в руках винтовку.

Последним — дядька Аким.

— Уходи, — коротко бросил он Максиму. — Делай свой дело. Я вижу, ты что-то задумал. Вот и делай. А я прикрою. Ноги всё равно больше не держат. Уходи.

Максим отдал ему две последние гранаты и побежал.

Он к болоту, где ждал своего часа космический корабль «Пионер Валя Котик».

Силы ещё оставались, и бежал он легко, привычно перепрыгивая через поваленные лесины и подныривая под ветки.

Время от времени останавливался, припадал на колено, ловил в прицел фигуру немца в мышином мундире, жал на спусковой крючок. Звучал выстрел, немец падал. В ответ летели автоматные и винтовочные пули, сбивая ветки и листья.

Но враг не отставал.

Собаки. На этот раз немцы озаботились ищейками, и теперь лес наполнялся не только выстрелами, криками и командами, но и собачьим лаем.

Значит, на этот раз не уйти, думал Максим, приближаясь к родному болоту. Собаки пойдут по следу и выведут к партизанскому лагерю в любом случае. А немцы настроены серьёзно. Серьёзней некуда. Это надо же — бросить на партизан целый усиленный полк, который по всем данным должен был сейчас двигаться куда-нибудь в район Киева.

Ну что ж, так тому и быть.

Полтора километра радиус поражения после взрыва кваркового реактора. Максим помнил это очень хорошо.

Он хотел добраться до схрона, спрятаться под землю и только тогда взорвать корабль вместе с идущим по пятам немецким полком, но ему не дали.

— Немцы, — бесстрастно доложил КИР, когда до схрона оставалось около полутора километров. — Немцы впереди. Ждут.

— Много?

— Рота, не меньше.

— Они не могли меня обогнать!

— Значит, это засада. Больше мне нечего сказать.

Максим остановился, обернулся. За деревьями уже мелькали, успевшие стать ненавистными, немецкие мундиры.

Впереди путь пересекал небольшой овражек, по дну которого журчал ручей.

— Расстояние до корабля?

— Тысяча шестьсот двадцать два метра, — доложил КИР.

— Взрывай! — приказал Максим и прыгнул в овражек.

Упал в ручей, закрыв глаза и прикрывая голову руками.

Раз… два…

Ослепительная вспышка света, казалось, пробилась к глазным нервам с другой стороны, через руки и затылок, и заполнила собой всё.

Следом ударили нестерпимый жар и оглушительный грохот. Взрывная волна, ломая толстенные деревья, как спички, подняла Максима в воздух и швырнула вперёд с яростью сошедшего с ума великана. Последнее, что он ощутил — страшный удар обо что-то твёрдое, хруст собственных костей и боль, пронзившую его раскалённым копьём.

А затем сознание погасло, и пришла тишина.

[1] В нашей реальности 6-я армия вермахта действовала несколько иначе.

[2] Полувоенное формирование мельниковской ОУН, образовано в начале августа 1941 года.

[3] Чего мы тут сидим, не понимаю? (укр.)

[4] Хлопцев Тараса Гайдука убили партизаны — комуняки и проклятые москали. Это всем известно. Сенника и Сиборского — бандеровцы. Это тоже все знают. А мы тут сидим, горилку пьём, да баб дерём. Позор! (укр.)

[5] Позор! Смерть москалям, жидам и бандеровцам! Но сначала — жидам! Ничего, ничего, десятого сентября будет дело. Недолго ждать осталось. (укр.)

[6] Андрею уже хватит. Хлопцы, кто-нибудь, отведите его домой. (укр.)

[7] Извините. Буду знать (укр.)

[8] Ты кто, хлопец? Что-то я тебя тут не видел раньше. (укр.)

[9] Из Каменец-Подольска. Хочу к вам, но не знаю, как это сделать. (укр.)

[10] К нам — это к кому? (укр.)

[11] Ну ладно. Отведёшь Андрея домой и возвращайся. Поговорим. Улица Германа Геринга, дом пять. Знаешь, где это? (укр.)

[12] Возвращаемся! Ещё пива! (укр.)

[13] Идём, идём. Девчата ждут (укр.)

[14] Горилка у меня, а девчата сейчас будут. Слушай, что ты говорил про десятое сентября? Что-то я забыл. Что тогда будет? (укр.)

[15] Да это все знают! Нашёл великую тайну! Жидов будем убивать. (укр.)

[16] Много жидов? (укр.)

[17] А тебе зачем? (укр.)

[18] Сейчас (укр.)

[19] Держи (укр.)

[20] Изменённая цитата из стихотворения Алексея Плещеева «Старик», 1877 год.

[21] «Родная мамочка» — одно из неформальных названий Украины (укр.)

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Дорогие друзья!

Вторая книга «По прозвищу Святой» появится в середине июля 2025 года. Если вам интересно, что будет дальше с Максимом Седых (он же Николай Свят), подписывайтесь на автора. Тогда вы будете вовремя получать уведомления о выходе новых книг, и мы не потеряем друг друга. Это просто. Если читаете на компьютере, то откройте страницу автора и нажмите на кнопку «подписаться».

Если на смартфоне — то же самое, но кнопка немного другая.

Удачи всем нам и до скорых встреч!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

По прозвищу Святой. Книга первая

Content

По прозвищу Святой. Книга первая.

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Nota bene