Дарья Бобылева

Наш двор

Сборник

Была у нас во дворе девочка Лида. Всегда приходила, если в классики прыгать начинали. Рассказывала, что нет у нее ни мамы, ни папы, а живет она в подвале. Там хорошо и тепло, темные ходы из подвала идут глубоко-глубоко под город, и по ним приползают к Лиде всякие забавные зверюшки. И кормят ее, приносят кто яблоко, кто сыра кусочек. Много всего приносят, иногда даже и мясо тащат, свеженькое, красное. Лида только не знает, чье.

— Сырое? — ужасались другие дети.

— Сырое, — кротко кивала Лида.

В нашем дворе все знали, что сырое мясо есть нельзя ни в коем случае, от этого заводятся внутри бычьи цепни и печеночные сосальщики. И горе тому ребенку, который украдкой попробует накрученный для котлет фарш.

Поэтому никого не беспокоило то, что Лида сильно пахла болотной тиной, а еще у нее почему-то не было лица. Только обтянутый глянцевитой кожей слепой овал, который обрамляла завязанная под подбородком шапочка.

Но это была такая мелочь по сравнению с тем, что девочке разрешают есть сырое мясо.

Наш двор был довольно большим и располагался как бы на нескольких ярусах: земля в старом центре Москвы от начала времен не лежала спокойно, и всё тут бежит то под горку, то в горку. Вверху была булочная, внизу — река, а срединные земли населяли автолюбители, которые настроили там гаражей из проржавевшего листового железа. Двор окружали расположенные буквой «П» удивительно разномастные дома. Тут был и величественный дом с мозаикой на фасаде, и уютная сливочно-желтая «сталинка», и здания помоложе — скучные, просто кирпичные, — и спрятавшийся в самой сердцевине двора старинный особнячок, занятый ЖЭКом, и то, что звалось «бараком»: неведомо когда возведенная четырехэтажка, остроугольная и несимметричная, похожая на изъеденный мышами кусок сыра. В бараке были дощатые полы, и люди обитали там в коммуналках с бесконечными гулкими коридорами и общей кухней, где в клубах супового пара скандалили плохо различимые женщины. Барак считался неблагополучной территорией, и детям запрещали туда ходить — особенно с тех пор, как там нашли человеческий торс.

Владлена Яковлевна, легчайшая пергаментная старушка, жившая в одной из барачных коммуналок, отправилась однажды ночью «в уборную», как она деликатно выражалась. И обнаружила там, в желтом свете единственной лампочки, восседающее на унитазе мужское тело. Точнее, один торс — без рук, ног и головы, прекрасно развитый, гладкокожий, словно высеченный из молочного мрамора — и ярко-алые, влажно поблескивающие раны на месте утраченных частей тела оттеняли его матовую белизну. Торс был так безупречно прекрасен, что Владлена Яковлевна до самого рассвета просидела напротив, застыв в благоговейном созерцании, и только ранним утром, когда к санузлу потянулись остальные обитатели коммуналки, поднялся крик и вызвали милицию.

Милиция увезла торс, и дальнейшая его судьба осталась нам неизвестной. Обсуждая шепотом эту историю, дети из нашего двора нет-нет да и вспоминали рассказы девочки Лиды о том, что крысы кормят ее свеженьким красным мясом…

Соль земли

На третьем этаже кирпичного углового дома, который одним боком примыкал к дому с мозаикой на фасаде, а другим — к дому с аркой, жил одинокий Лев Вениаминович. Казалось, что всегда он был немолод, и всегда заворачивал длинные жидковатые волосы в «гульку» на затылке, и всегда носил шерстяной берет. Мы из года в год не могли понять, чем же он зарабатывает себе на жизнь: Лев Вениаминович то строчил ночами в тетрадях, а потом их выбрасывал, то уезжал на конференцию в Пермь, то целыми неделями не выходил из дома, все время, очевидно, посвящая размышлениям. Поэтому решено было считать его философом. В холодильнике у него обычно хранились огурец, несколько сморщенных сосисок и крутое яйцо, оставшееся после поездки в Пермь, но Льву Вениаминовичу хватало. Был он, как многие ему подобные созерцатели с «гулькой» под беретом, бессребреником и аскетом и питаться мог буквально святым духом, заедая его огурцом.

Лев Вениаминович в своей трехкомнатной квартире-«распашонке» (торцевая, высокие потолки, плесень в ванной) всегда жил один. Мы даже не были уверены, переехал ли он туда или отпочковался от обитавшего там ранее, ныне ушедшего семейства. Он как будто завелся там самостоятельно, как плесень в ванной, и постепенно оброс холостяцким имуществом, завидной библиотекой и огромным количеством бумаг. Холостяком Лев Вениаминович тоже был всегда и перспективу совместного бытия с другим существом, будь то женщина или, скажем, волнистый попугай, всерьез не рассматривал. В одном подъезде с ним, на седьмом этаже, жило многочисленное, исключительно женское семейство: бабушки, тети, сестры. Подсчитать точное количество было трудно — а еще было трудно понять, как они все умещаются в своей «трешке». Все они были друг на друга похожи, особенно глазами — удлиненными, прохладно-зеленоватыми, — все обладали на редкость звонким смехом и все гадали на картах. А еще ходили слухи, что они умеют всякое делать — след вынимать, на ветер шептать, зубы заговаривать. И имена у гадалок были странные — к примеру, старшую, вроде как главную у них, звали Авигея, а внучек ее, которые тогда еще в школу бегали, — Пистимея и Алфея. Учителя все время переспрашивали и недоуменно пожимали плечами — разве так сейчас называют? Во дворе гадалок недолюбливали, но отбоя от желающих узнать — а если слухи верны, то и подправить, — свою судьбу не было. Причем эти шарлатанки так задурили соседям головы, что к ним приходили с дарами, а иногда и с деньгами в конверте. Гадалки не бедствовали и врали так умело, что их предсказания регулярно сбывались.

Так вот, гадалки пытались в свое время взять Льва Вениаминовича в оборот, но ничего не вышло. Он как будто не понял, чего они от него хотят, зачем хихикают при встрече, стреляют русалочьими глазами и угощают эклерами на 23 февраля. Философ с «гулькой» оказался так девственно наивен, что впечатленное семейство перестало обхаживать его как перспективного мужчину, но продолжило по-дружески опекать, подкармливать по праздникам и интересоваться его здоровьем. Здоровье Льва Вениаминовича, как и положено, с годами сдавало. Возможно, теперь-то он уже и не был бы против деятельного присутствия в доме какой-нибудь из гадалок, потому что с хозяйством он не справлялся, а слабеющее тело требовало комфорта. Только вот гадалками он был давно взвешен, измерен и признан ни на что не годным.

Тем временем Лев Вениаминович вышел на пенсию. Он старел и паршивел, «гулька» под беретом превратилась в совсем уж жалкий узелок, а дыхание от постоянного употребления в пищу сосисок и прочей дряни стало несвежим. Плесень разъела стены в ванной и выползла в коридор. Заваленная бумагами квартира пропахла табаком и пылью, к тараканам, которые в нашем дворе водились у всех без исключения, добавились мельчайшие домашние муравьи и пауки, в ванной уже безо всякого стеснения ползали сегментированные мокрицы. В бессонные ночи Лев Вениаминович слышал, как шуршат за книжными шкафами мыши. Он тщетно расставлял мышеловки, которые при утренних проверках хлопали его по пальцам. После очередной попытки поквитаться с грызунами Лев Вениаминович всякий раз ходил с синими ногтями, а мыши, будто в отместку, забирались на полки и усердно грызли книги.

Сил остановить этот медленный распад, привести дом в порядок у Льва Вениаминовича не было. В теплое время года он подолгу сидел на лавочке у подъезда, как будто не хотел возвращаться домой. Гадалки проходили мимо, здоровались и перешучивались с ним по привычке. Позже они жалели о том, что ни одной не пришло в голову присмотреться и задуматься.

И вот однажды утром в подъезде появился запах, исходивший из-за двери в холостяцкую нору Льва Вениаминовича. В ожидании скрипучего лифта, отказывавшегося перевозить детей и слишком легких женщин, жильцы поводили носами и удивлялись. Так крепко здесь не пахло никогда, даже после того, как сто тринадцатая квартира выгорела изнутри за одну ночь, а пожарные обнаружили среди углей два комплекта человеческих костей — и ни одного черепа.

Наконец соседка из квартиры напротив не выдержала и под благовидным предлогом — собралась варить суп, а в доме не оказалось лука, — позвонила в дверь одинокого философа. Заскрежетал замок, звякнула цепочка, и в щелку выглянуло лицо незнакомой старушки в зеленом платке. Лицо это, казалось, состояло из одних морщин, но многолетний деревенский загар и хитрые прозрачные глазки — такие еще называют лучистыми — делали его миловидным и каким-то неуловимо своим, родным. А от запаха, который густо разлился по лестничной клетке, сосало под ложечкой и слюна закипала во рту — из квартиры отчаянно тянуло свежей сдобой, мясом, чесноком, наваристыми щами, даже кислый, в нос шибающий дух домашнего кваса с хреном в этом невыносимо аппетитном полотне ароматов присутствовал.

— Кого Бог послал? — не снимая цепочку, спросила старушка.

Изумленная соседка залепетала что-то про луковицу, и тут в прихожей появился сам Лев Вениаминович, порозовевший и округлившийся, с лоснящимися после трапезы губами. Он открыл соседке дверь, пригласил ее, невзирая на вежливые отнекивания, в гостиную — именно так он назвал одну из комнат, — и даже попытался развлечь разговором на общие темы, пока старушка хлопотала на кухне. Говорил он длинно, витиевато и скучно, как все начитанные, но не избалованные общением люди. Соседка кивала, особенно не вникая — а то еще голова разболится, — и смотрела по сторонам. В комнате был порядок, на чисто подметенном полу — пестрый коврик, на столе — самовязаная кружевная скатерка, на подоконнике — герань. Все казалось не просто убранным и вычищенным, а словно отскобленным от грязи, побелевшим в тех местах, которые скоблили особенно рьяно. К запаху еды примешивался запах хозяйственного мыла, и в голове соседки откуда-то возникло и завертелось самое емкое определение, которым можно было бы сейчас описать квартиру Льва Вениаминовича: «бедненько, но чистенько».

Одинокий философ тем временем рассказывал, как ему повезло найти Агафью Трифоновну, ту самую старушку, дробно топотавшую сейчас на кухне. Ее сосватал ему в домоправительницы один из бывших коллег, хорошо осведомленный о неприспособленности Льва Вениаминовича к быту. Коллега нанял ее сиделкой к своей матушке, а та, едва Агафья Трифоновна заступила на работу, возьми да и умри. Не ехать же теперь пожилой женщине обратно в деревню, тем более что она гений, просто гений, и умеет абсолютно все — стирать, клеить обои, квасить капусту, разделывать мясо, а какие она печет пироги!

— Вот такие люди — они настоящие, — говорил Лев Вениаминович, и голос его подрагивал от восторга. — На них все держится. Мы-то что, не пашем, не сеем, к корове не знаем, с какого конца подойти. Зачем мы и нужны-то вообще? Вот вы, я вижу, женщина культурная, интеллигентная. Вас, извините, если в деревню отправить, в глушь куда-нибудь, — вы же пропадете. Вы же ничего не умеете, чтобы сама, чтобы руками. А они на земле спокон века, нутром ее чуют, это вот народ, понимаете? Простой, настоящий народ…

Тут вернулась Агафья Трифоновна. Она несла блюдо, накрытое тканой салфеткой, под салфеткой угадывался пышущий сдобным теплом пирог, а сверху лежала блестящая коричневая луковица.

— Ой, что вы, не надо, — засмущалась, как полагается культурной женщине, соседка и быстро взяла луковицу.

— От нашего стола вашему, — с притворной строгостью ответила Агафья Трифоновна, поставила блюдо на стол и сдернула салфетку. Пирог оказался уже разрезанным, обильная начинка источала сытный мясной дух.

Соседка была из располневших красавиц и всю жизнь сидела на диетах, питаясь то гречкой, то капустным листом. Она и суп-то собиралась с этой луковицей варить овощной, перетертый в пюре по совету из журнала «Здоровье».

— С сольцой вкуснее. — Агафья Трифоновна сунула сухую крохотную ручку в карман передника, достала пузырек и от души сыпанула на пирог что-то неожиданно черное.

— Четверговая? — решила блеснуть знаниями о народной кулинарии соседка. Она смутно помнила, что и впрямь существует на свете черная соль, которую готовят как-то на редкость по-народному — запекают по четвергам в лапте с ржаным хлебом или вроде того.

— Земляная. От землицы все родится.

Соседка послушно откусила под внимательным взглядом Агафьи Трифоновны большой кусок пирога. Черная соль имела странный, как будто слегка затхлый, органический привкус и хрустела на зубах. И такое блаженное тепло сразу разлилось по телу, что соседке уже не хотелось никуда идти, не хотелось варить постный суп-пюре, еду для обмана желудка, а не для радости и насыщения, а хотелось сидеть тут, чувствовать, как тает во рту пирог, в котором тесто как облако, а мясо как первая дичь, что убил Адам для своей Евы, и слушать мудрые присказки настоящей Агафьи Трифоновны… Заставив себя вернуться домой — ведь нужно было все-таки приготовить ужин — она долго еще улыбалась какой-то тайной радости внутри, а дареный пирог съела целиком, не оставила супругу ни кусочка.

За зиму Агафья Трифоновна обжила неуютную квартиру одинокого философа, потихоньку вытеснив даже книги — они переехали в третью, необитаемую комнату, которая теперь звалась кабинетом. Повсюду появились занавесочки, скатерки, разноцветные горки подушек и лоскутные одеяла. Вместо табака в квартире едко пахло геранью, а курить Лев Вениаминович безропотно отправлялся на лестницу.

К весне Агафья Трифоновна выбралась на улицу и начала творить невиданное. Невиданное с тех времен, когда в окрестностях нашего двора еще торчали деревянные домики, а возле них возились в пыли куры. Трудясь в поте лица и не обращая внимания на любопытных, она вскопала в палисаднике у подъезда несколько грядок и устроила там небольшой огород — зелень, картошка, морковь. Некоторые в нашем дворе никогда прежде не видели, как еда растет из земли, поэтому огород стал местом паломничества. Тех, кто хватал растения руками, бдительная Агафья Трифоновна пугала разбойничьим свистом или обливала водой из окна. Смотреть не возбранялось, а от помощи в прополке и рыхлении старушка неизменно отказывалась:

— Сама управлюсь. Земля труд любит.

Многие во дворе считали, что даже если Агафье Трифоновне удастся взрастить на городском суглинке хоть какой-нибудь урожай, есть плоды ее трудов все равно будет невозможно. Ведь наш двор со всех сторон окружен автомобильными дорогами, а окна приходится мыть дважды в год, потому что стекла быстро чернеют от выхлопов. Ниже по реке — ТЭЦ, а чуть подальше — завод, машиностроительный или металлургический, мы точно так и не поняли. И картошка, укроп и прочее впитают в себя, точно губка, всю отраву, что носится в воздухе и содержится в почве, все соли тяжелых металлов, радиацию и пары фенола. В разговорах встречались и другие неясные и угрожающие сочетания слов, но мы запомнили только эти. И нам ужасно хотелось попробовать овощи Агафьи Трифоновны — проверить, засияют ли они ядовито-зеленым светом, если их надкусить, и запахнет ли гуашью. Именно гуашью, как утверждали взрослые и осторожные обитатели нашего двора, пахнет тихо убивающий человека фенол.

Но нам оставалось только мечтать, потому что Агафья Трифоновна ревностно охраняла свою делянку. Жильцы замечали ее в огороде даже по ночам — под рыжим светом уличного фонаря старушка посыпала чем-то землю, замахиваясь сухой натруженной ручкой далеко, точно сеятель на знаменитой картине.

Лев Вениаминович еще выходил по старой памяти посидеть на лавочке у подъезда и узнать от соседей последние дворовые новости, но делал это всё реже. Он заметно растолстел и страдал одышкой, на лоснящемся лице от любого движения выступал пот, и Лев Вениаминович, утирая его шерстяным беретом, бормотал: «Грехи наши тяжкие», — научился, как видно, от домоправительницы.

Всем, кто останавливался у лавочки, Лев Вениаминович рассказывал теперь об одном — о настоящем человеке, на котором земля держится, об Агафье Трифоновне. По двору даже ходили слухи, что девственный философ влюбился, но те, кто их распускал, поняли всё не так. Конечно, Лев Вениаминович любил Агафью Трифоновну, но платонически, преданно и бескорыстно, как верный пес — за еду.

— Драчены, калья, крупеня, шанежки, покачаники, трясенец, талалуй, — полуприкрыв глаза, перечислял он. — Мы и названия-то забыли. Консервы магазинные едим, синтетику носим, бензином дышим. Все искусственное. И сами мы искусственные, оторвались от земли, все забыли. Рассуждать горазды, а слова все пустые. А Агафья Трифоновна два слова скажет, и оба нужные, главные. Хлеб. Корова. Вот на чем все держится. Соль земли. — И Лев Вениаминович жадно сглатывал.

Без черной соли он уже ничего не ел, даже в чай порывался ее добавить. А потом перестал пить чай и перешел на домашний, ядреный квас Агафьи Трифоновны, который можно было солить сколько душе угодно. Вкусная, с земляным привкусом соль хрустела на зубах, напротив сидела Агафья Трифоновна, умостив подбородок на умильно сложенные кулачки. И по всему телу разливалось спокойное счастье. Лев Вениаминович наконец-то был уверен, что живет правильно, не впустую, и для этого ему больше не нужны были ни книги, ни бесплодные умствования. Только ощущался бы во рту привкус черной соли и хлопотала бы где-то рядом Агафья Трифоновна, кормилица.

— Вовек с ней не расплачусь, — вздыхал он потом на лавочке. — Стыдно. И в городе жить стыдно. Деревня нас кормит, трудится, землей живет. А мы только небо коптим и лишнее выдумываем. Машины, рестораны, женщины раскрашенные… Для жизни-то малое нужно. У нас вон — ребятишки не знают, как хлеб растет, не видели никогда. Огород им и то в диковинку. А настоящий человек — он труженик. И пашет, и сеет, и свинью заколет, и теленка у коровы примет. Вот это — человек. А мы кто? Стыдно…

И случайному собеседнику действительно становилось стыдно за то, что он горожанин, за то, что ему в целом нравится все городское и лишнее, что он даже, наверное, любит эти многоэтажные человечьи ульи и пыльные тополя, гул метро и звон трамваев, хочет принимать горячий душ в кафельной ванной и гулять по праздникам по улице Горького. А справную избу и корову, а лучше двух, которыми жаждет снабдить каждого праздного горожанина Лев Вениаминович, не хочет вовсе. И при мысли о деревенской жизни ему первым делом представляется крепкий дух разнообразного навоза. Но всякий горожанин привык безропотно отступать перед признанной сельской правдой, поэтому собеседник не возражал Льву Вениаминовичу и только поглядывал по сторонам, надеясь побыстрее ускользнуть.

Здоровье Льва Вениаминовича продолжало сдавать. То ли от изобилия драчен с шанежками, то ли от возраста на него начало накатывать странное состояние. Чаще всего это случалось после обеда, когда он ложился на часок подремать и переварить яства Агафьи Трифоновны.

Он как будто застревал на границе сна и бодрствования: понимал, что он у себя в спальне, что лежит на диване, ощущал чуть шероховатую ткань наволочки на своих руках, сложенных по детской еще привычке под подушкой. Но вместе с ним в спальне как будто был кто-то еще, смутные тени скользили вокруг, склонялись над диваном, что-то неразборчиво шептали. Лев Вениаминович чувствовал, что надо как-то отреагировать, ответить им, но тело отказывалось ему повиноваться. Он не мог ни поднять голову, ни взглянуть на тех, кто ходит по комнате, даже голосовые связки, казалось, крепко спали. Наконец, после долгих отчаянных усилий, Льву Вениаминовичу удавалось издать свистящий бессловесный шепот — и он просыпался. В комнате никого не было, на кухне гремела посудой Агафья Трифоновна, в онемевших во сне ногах кололись первые иголочки судорожной щекотки.

Лев Вениаминович полистал зеленый том «Популярной медицинской энциклопедии», но ничего похожего по симптомам не нашел. Потом позвонил знакомому врачу, выдающемуся специалисту по урологии. Тот успокоил, что это называется состояние полусна или сонный паралич, а по его комнате бродят самые обыкновенные галлюцинации. Состояние малоизученное, но всякие шаманы, гипнотизеры и прочие шарлатаны описывают именно его, когда рассказывают о своих выходах из тела и путешествиях в страну духов. А чтобы пореже выходить из тела, надо его щадить: есть меньше тяжелой пищи, исключить жареное и острое, гулять на свежем воздухе и обтираться холодной водой.

Лев Вениаминович слушал его рекомендации, держа в одной руке телефонную трубку, а в другой — крепко присоленный кусок курника. Задумался, глядя на курник и предвкушая хруст черных крупинок на зубах. Откусил, поблагодарил с полным ртом выдающегося специалиста и, пыхтя, побрел в ванную делать полезные обтирания.

В последний раз Лев Вениаминович спустился на лавочку в начале августа, чтобы понаблюдать, как Агафья Трифоновна снимает со своего огорода первый небольшой урожай. Одинокого философа трудно было узнать. Свое бочкообразное тело он нес с усилием, шумно выдыхая и поддерживая рукой спину, как женщина на сносях. Красное лицо лоснилось от пота, губы блестели, словно он только что поел жирного. Даже шерстяной беретик, который Лев Вениаминович носил круглогодично, теперь был ему как будто мал.

Мимо как раз шла Авигея, бабушка из семейства гадалок, сухая и прямая, вся, в противоположность уютно округлой Агафье Трифоновне, состоявшая из костей и пергаментной тонкой кожи. Она носила столько тяжелых серебряных перстней — с какими-то змеями, орнаментами, звериными головами, — что пальцы не смыкались. Увидев отдувающегося Льва Вениаминовича, Авигея всплеснула руками, зазвенела кольцами и от дежурных «сколько лет, сколько зим» быстро и бесцеремонно перешла к советам, как снизить давление, уровень холестерина и вообще поправить здоровье.

— В таблетках отрава одна, — сказал Лев Вениаминович и недовольно икнул. — Всегда травами лечились. Даже собака, если болеет, травку нужную жует. А нас таблетками с детства пичкали, и глядите…

Он не справился с одышкой и откинулся на спинку лавочки, с умилением глядя на Агафью Трифоновну.

— Да вы хоть… вы… — Авигея, при всех ее странностях, была женщиной городской, обремененной знанием общедворового этикета, и советовать чужому человеку поменьше есть ей было неловко. — Вы и ешьте травки полезные, салат вот хорошо, морковку…

— Я разве баран, чтоб сено есть? Человеку надо есть плотно. Силы должны быть для работы. Это вы в городе диеты придумали от безделья. А в деревне мужик встанет затемно, трудится не покладая рук, всё на нем. И потом салат жевать?

— Так вы же не в деревне! — звякнула кольцами немного обиженная гадалка.

— А может, это пока только. Может, скоро перееду.

Агафья Трифоновна возилась на грядках, поглядывала на них лучистым глазом. Тощая городская ведьма зыркнула в ее сторону, сплюнула — быстро и тихо, чтобы Лев Вениаминович не заметил, — и, кивнув на прощание, зашла в подъезд.

Поднявшись к себе на седьмой этаж, Авигея первым делом, не снимая туфель, раскинула на Льва Вениаминовича карты. Раз, другой. Выходило что-то смутное и, кажется, нехорошее. Пиковый валет, незваные гости, черный сон, сердце в чужих руках и польза для всех. Польза для всех немного успокаивала. И как он с ней разговаривал, как смотрел, грубиян. Я вам не баран, говорит. Даже не улыбнулся ни разу.

И Авигея решительно смешала карты — будь что будет.

Сонный паралич продолжал одолевать Льва Вениаминовича, и он, уже не боясь этого странного состояния и не выбиваясь из сил в попытках разбудить спящее тело, начал приглядываться к тому, чем наполнял комнату его наполовину бодрствующий мозг. Для этого он старался ложиться на спину, головой на горку заботливо взбитых Агафьей Трифоновной подушек, чтобы обеспечить себе наилучший обзор.

Сначала он стал замечать посторонние запахи. То вдруг веяло откуда-то, хотя окно было закрыто, скошенной травой. То лицо обволакивал запах застоявшейся воды, грязи, ряски, болота, и даже воздух как будто сгущался, становился влажным. Или остро пахло грибами — не сушеными, которых у Агафьи Трифоновны был целый мешок, а свежими, млечными груздями, рыжиками и волнушками. В холодную засолку бы их, томился Лев Вениаминович и пытался разлепить губы, чтобы позвать Агафью Трифоновну. Пусть она срочно соберет эти грибы, засыплет черной земляной солью и под гнет, где-то в шкафу есть оставшийся от матери чугунный утюжок… Шепчущие тени продолжали сновать вокруг, но они ничем не пахли и уже вызывали не страх, а досаду, как настырные комары или слепни.

А потом Лев Вениаминович увидел поле. Стены комнаты растворились, и остался паркет, который переходил в комковатую голую землю. Почему здесь ничего не растет, безмолвно возмутился Лев Вениаминович, неужели забросили?..

Вороны падали с неба на пустую пашню и выклевывали что-то из земли. Накрапывал дождь, но Льва Вениаминовича защищал парящий над диваном прямоугольник городского потолка. А потом, еще чуточку приподняв тяжелые веки — в полусне это всегда было необычайно трудно, и он даже задумывался, не был ли сонным паралитиком пресловутый Вий, — одинокий философ разглядел ползающую по мокрой земле человеческую фигуру. Коренастая, замотанная в тряпки, она вместе с птицами выискивала что-то в земле и ела.

Льву Вениаминовичу стало не по себе — телефонный знакомый, выдающийся врач-уролог, рассказывал, что в полусне к людям часто являются их худшие кошмары: разлагающиеся мертвецы, пляшущие черти, ведьмы и домовые, которые садятся на грудь и душат. Пока Морфей Льва Вениаминовича миловал, но ползающий в грязи и жадно что-то жрущий человек выглядел жутковато. Пора было возвращаться в безопасную явь. Лев Вениаминович напряг голосовые связки, разлепил губы и издал еле слышный сип. Это требовало такого усилия, словно глубоко внутри он на самом деле кричал во весь голос. Обычно от этого он сразу же просыпался.

Фигура выпрямилась и обернулась, как будто услышала этот внутренний крик. Паника тугим ледяным клубком прокатилась по животу Льва Вениаминовича и ткнулась в ребра. Фигура оказалась бабой в сером изношенном платье с высоко задранным и подоткнутым подолом. Лев Вениаминович отчетливо видел наплывы дикого мяса у нее на ляжках. Баба зачем-то вытерла руки о раздутый живот и пошла прямо к нелепо застывшему посреди поля дивану. От нее так и разило крепким потом и какой-то бессмысленно враждебной, животной силищей. Суматошно каркали вороны. У бабы было круглое большое лицо, похожее на картофелину, низкий лоб прятался под туго повязанным платком, а тонкогубый, но широкий, как у лягушки, рот был перемазан в земле. Черные пузыри слюны ползли по подбородку, маленькие глазки бабы смотрели тускло и неподвижно, как будто ей не было до Льва Вениаминовича никакого дела, но она уверенно шла прямо на него, все быстрее и быстрее. И, продолжая работать челюстями, жевала на ходу с размеренным хрустом.

Лев Вениаминович распахнул глаза и закричал изо всех сил — голос оказался ломкий, тонкий, как у подростка. Но спальня вернулась на место, стены схлопнулись, и не было больше ни поля, ни птиц, ни феноменально уродливой бабы, которая, кажется, жрала землю. Похолодевший и дрожащий после кошмара, Лев Вениаминович перевернулся на бок и схватил первую попавшуюся книгу. «Мировоззрение Эрнста Маха». Боже, как хорошо…

И тут он услышал голоса с кухни. Голосов было определенно два. Ворвались, просочились, выломились из страшного пространства полусна, где даже шаманы бродят с опаской… Иррациональный ужас вновь обуял Льва Вениаминовича, он отбросил Эрнста Маха, поспешно накинул халат и бросился на кухню. То есть это ему показалось, что бросился — он медленно и старательно нес свое раскормленное тело, держась за стены и одышливо пыхтя.

На кухне за столом действительно сидели двое — спиной к двери расположилась уютная Агафья Трифоновна, она пила цикориевый кофе, «грешок» свой. А напротив сидела… та самая бабища с круглым лицом, похожим на картофелину, в которой худо-бедно проковыряли темные глазки и ноздри. Она по-прежнему жевала, тускло и враждебно глядя на Льва Вениаминовича в упор. Полусон не заканчивался.

Боль вгрызлась Льву Вениаминовичу в левую половину груди, нашла в обильных телесах лопатку и звонко щелкнула по ней. Одинокий философ начал шумно оседать на пол.

— Ой! Ой! — засуетилась Агафья Трифоновна, которую он чуть случайно не придавил.

— Не гомозись, — хмуро ответила бабища и ухватила Льва Вениаминовича под мышки. — Под гузно его примай.

С этого для Лев Вениаминович слег. «Скорую» сам велел не вызывать — хотя Агафья Трифоновна с незнакомой бабищей вроде и не предлагали. Раздышался потихоньку, отоспался, всякий раз чувствуя после пробуждения, что подушка и край пододеяльника пропитались болезненной кислой испариной. Потом позвонил своему выдающемуся урологу, тот спросил, как с мочеиспусканием, и утешил: нервы всё и психосоматика, боль в груди от сильных переживаний даже опытные врачи иногда принимают за симптом сердечного приступа, а пациент здоров и бодр, просто нервы ни к черту. Свежий воздух, исключить соленое, острое и алкоголь, принимать пустырник, обтираться холодной водой…

Лев Вениаминович с тоской посмотрел на вздымавшуюся под лоскутным одеялом гору собственного тела.

Бабища оказалась самая обыкновенная, из плоти и крови. Агафья Трифоновна звала ее Дунькой или Дунищей.

— А племяшка моя, по хозяйству шуршать, — спокойно объяснила она появление Дунищи в квартире. — Я уж старая стала.

По хозяйству Дунища и впрямь шуршала отменно — подметала, мыла, выбивала, просушивала, полола и поливала огород. Даже счета за квартиру научилась оплачивать в сберкассе, а еще менять лампочки и чинить пробки, когда вылетали. Разговаривала Дунища мало и по существу, только Лев Вениаминович ее почти не понимал.

— Дыли подыми, — говорила она, когда мыла пол в его спальне, и Лев Вениаминович покорно убирал тумбообразные ноги.

А если он начинал протестовать — что ему надо в туалет, к телефону, на моцион, ему велели гулять на свежем воздухе, так можно хотя бы у окна посидеть, — Дунища добавляла:

— Не телепайся.

Ему вообще поначалу очень тревожно было находиться рядом с Дунищей. Слишком много сильных, будоражащих запахов принесла она с поля, по которому гуляла в его полусне. От Дунищи пахло мокрой землей, навозом, ядреным потом, и еще шел от нее тот крепкий телесный дух, который Лев Вениаминович стыдливо называл про себя «запахом немытого естества».

Обеды и ужины одинокому философу теперь подавали в спальню. Дунища вносила поднос, а Агафья Трифоновна вкатывалась следом с кувшином кваса-горлодера, при каждом глотке которого Лев Вениаминович восторженно всхлипывал. И каждый раз он решал: сегодня съест половину, только, к примеру, трясенец и кулебяку, и еще, может, кулеша немного. Ведь прав был доктор, и ведьма эта ехидная с седьмого этажа тоже права. Он действительно сильно располнел, уже и одышка мучает, и пульс, чуть что, грохочет в голове, а самостоятельно подняться с дивана для него — практически подвиг… Но тут Агафья Трифоновна воздевала к потолку сухую лапку с зажатым в пальцах пузырьком, черные крупинки сыпались на кулеш, и на лопуны, и на трясенец, и на ботвинью — из своей, у подъезда выращенной молодой свеклы. И Лев Вениаминович не успевал опомниться, как в погоне за этим землянистым, до дрожи ярким привкусом съедал всё, и по жилам его растекались спокойствие и радость. Он откидывался на подушки и закрывал глаза в тихом блаженстве, чувствуя, что всё не зря. Он, городская образованная бестолочь, становился через эту еду, словно причастившись, настоящим человеком, хлебопашцем, скотоводом, тружеником… И Агафья Трифоновна, щуря лучистые глаза, безмолвно принимала его в свою деревенскую общину подлинных, близких к земле, вне которой жизни не было. И Дунища вызывала восхищение: своим мощным, пахучим и обширным телом, готовым выживать, своим разумом, таким же тугим, как тело, разумом, от которого осталась одна острая природная чуйка, потому что все прочее — лишнее баловство. Падет мир городов, и Лувр падет, и Тадж-Махал, и собор Парижской Богоматери, и спутники посыплются с небес вместе с самолетами, а крепкотелая Дунища выживет и закрепится в новом мире ребятишками, чтобы и они тоже выживали.

Наконец Лев Вениаминович совсем перестал выходить из комнаты. Раньше в относительной физической исправности огромного тела его убеждали самостоятельные походы в туалет, где он даже сам управлял стульчаком, с трудом ворочаясь в узком кафельном мешке. Но теперь сил не хватало и на это. Агафья Трифоновна принесла три эмалированных горшка, загнала их ногой под диван. Лев Вениаминович вспомнил глубокое детство, тонкие мамины пальцы, с беспомощной брезгливостью берущиеся за крышку… Унося горшок, мама всегда посматривала на него как будто с мягким укором, и он довольно быстро и убедительно научился кричать: «Я сам, я сам!» — переваливаться через высокий бортик детской кроватки и протягивать руки, чтобы мама отдала поганую посудину.

Лев Вениаминович твердо решил худеть и попытался объяснить домоправительницам, что готовить для него отныне надо поменьше. Он разделял поднос мановением руки надвое, показывал: вот столько приносите, а остальное — оно лишнее. Но выяснилось, что ни Агафья Трифоновна, ни тем более Дунища совершенно не понимают слов «поменьше», «чуть-чуть» и «лишнее». Слово «диета» и вовсе закономерно представлялось им иностранным. Накладывая Льву Вениаминовичу полную миску, Агафья Трифоновна заботливо приговаривала:

— Ты не блажи, ты ешь. Ешь больше, проживешь дольше.

Оставлять часть еды нетронутой тоже не получалось — Агафья Трифоновна, увидев недоеденное, принималась горестно и сумбурно причитать: да как же это, не понравилось, ни на что я не гожусь, а дитями-то мы все очистки подъедали, последние дни настают, когда печеное на землю бросают — войну сеют… Сердце кровью обливалось, и философ, сгорая от стыда, доедал все.

Пришлось собрать всю волю в кулак и пойти на хитрость. Лев Вениаминович делал вид, что с особенным наслаждением смакует Агафьины яства, спрашивал, что она туда подмешивает, уж не любовное ли зелье для ненасытности, — а потом в изнеможении откидывался на подушки и просил оставить еду у него, он, мол, сам доест и позовет, когда надо будет забрать поднос. Простодушные бабы отправлялись на свою делянку под окнами, а Лев Вениаминович, слушая, как они там перекрикиваются под стук тяпок, ползал по комнате неповоротливой жабой и прятал еду.

Сперва он пробовал прятать ее под подушкой и под матрасом, но вскоре Агафья Трифоновна с ласковой улыбкой протянула ему закатившуюся под одеяло перепечу, а в другой раз он сам не выдержал и съел все, на чем лежал три дня.

Поэтому выбор пал на книжные шкафы. Всю жизнь, до благословенной встречи с Агафьей Трифоновной, одинокий философ искал ответы на проклятые вопросы — для чего нужен человек, как жить человеку, чтобы ощущать, что он нужен, — в книгах. Стоял за ними в очередях, оформлял подписки в надежде, что многотомного розового Вальтера Скотта можно будет обменять потом на что-то хорошее, знал всех букинистов на Кузнецком мосту. И добыл много достойного, редкого, но ответов так и не нашел и слишком поздно понял, что книги — тоже пустое и лишнее…

А теперь он, кряхтя, распихивал шанежки и коврижки по шкафам, за книги, в щели, так, чтобы не было видно. Книги быстро промаслились, пропахли сдобой, но мышей Лев Вениаминович больше не боялся — наоборот, пусть приходят и пируют, пусть съедят все улики.

На диете Льву Вениаминовичу стало хуже. От одышки, мучительной нехватки воздуха он просыпался даже по ночам. Садился в постели, стирал пот со лба, смотрел в темноту в безмолвном ужасе. Темнота была живая, липкая, она тянулась к нему, хватала за отекшие ноги, выкручивала их до горячих судорог в икрах. Темнота была смертью, смерть пахла сдобой, землей и немытой Дунищей. Болели мучительно сведенные мышцы, и Лев Вениаминович плыл во тьме, среди простых крепких запахов, плыл со своими ненужными мыслями и чувствами, со своим городским страхом. И вдруг вздрагивал — а что если домоправительницам просто нужна прописка, они захватят квартиру, уже захватывают, нельзя было их пускать, это же трехкомнатная квартира в центре, недавно за такую сельские родственники растворили старушку в кислоте, кто-то рассказывал…

Еще Лев Вениаминович слышал по ночам стук. Размеренный стук, словно колотили чем-то железным не то по тонким дощечкам, не то по глиняным черепкам. Хрустело, дробилось, а стук продолжался, и все сильнее пахло землей, и иногда Льву Вениаминовичу чудилось карканье и клекот.

А потом, одним не самым лучшим утром, он проснулся от новой тяжести и новой боли. И оторопел, сраженный нелепостью происходящего и еще не уверенный, что все это ему не снится.

Сверху на Льва Вениаминовича тускло глядела Дунища. Она восседала у него на груди, широко раскинув сильные ноги поверх одеяла. На тумбочке у изголовья стояло блюдо с заплесневелыми ватрушками, ковригами и кулебяками, которые он так старательно прятал на книжных полках. Агафья Трифоновна притулилась рядом, горестно подперев подбородок кулачком.

— Нешто плохо стряпаю? — вздохнула она, заглядывая лучистыми глазами в побагровевшее лицо придавленного философа. — Мож сухо или пересолено? Ты б сказал, облаял, как заведено. Недосол на столе, а пересол-то на спине.

И Агафья Трифоновна, встав, повернулась к нему спиной, точно ждала, что он и впрямь сейчас ударит ее по выступающим позвонкам, по застиранному ситцу. Мучительный вековой стыд ошпарил сердце Льва Вениаминовича, и он придушенно замычал.

Дунища повернула его лицо к себе, впилась твердыми пальцами в щеки, как будто хотела голыми руками разорвать философу лицо. Тот вскрикнул, а Дунища кратко приказала:

— Базло открой.

— Что… — Лев Вениаминович вякнул кратко, но этого было достаточно. Дунища втиснула пальцы в его приоткрывшийся рот и, как крючьями, разжала ими челюсти. Рот распахнулся широко, как на приеме у зубного. Агафья Трифоновна аккуратно отправила туда первый кусок залежавшегося купеческого пирога, посыпанного черной земляной солью. У Льва Вениаминовича на глазах выступили слезы.

— Есть надо, а то испортится, — мягко сказала Агафья Трифоновна. — Для тебя земля рожала, для тебя пахали-сеяли. Стыдно не есть.

И соль земли вновь сотворила чудо: дальше Лев Вениаминович ел уже сам. Пирог с картошкой, пирог с грибами, пряники, леваши, копытки — он пожирал всё, хныча от восторга и боли в челюстях. Желудок, казалось, занимал все его нутро, еще одна шанежка — и он лопнет. Лев Вениаминович икал, стонал и плакал. Агафья Трифоновна улыбалась.

А потом на него, распираемого едой и чувством вины, навалился сонный паралич. Отрыжка бурчала в пищеводе, но Лев Вениаминович был не в силах разлепить почерневшие от соли земли губы и выпустить ее на волю. Стены комнаты растворились в холодной дымке, требовательно закаркали вороны, и он вновь увидел поле. Только теперь поле было многолюдно — множество мужиков и баб с привязанными у бока младенцами трудились на нем, колотя по комковатой земле какими-то инструментами, точных названий которых Лев Вениаминович, к стыду своему, не знал. Он знал столько ненужных слов — «эмпириокритицизм», «обертон», «палеография» — но не был уверен, что именно в руках у этих людей: вилы, мотыги, цепы? Наверное, все-таки мотыги.

И вдруг работа замерла, все головы повернулись в одну сторону, до Льва Вениаминовича долетел взволнованный шепот. А потом и он увидел, как идет к труженикам через поле неправдоподобно высокий и худой человек в черном. Его одежда напоминала рясу, только покороче. У человека были длинные черные волосы, такие прямые, что казались прилипшими к черепу, острая черная борода и узкий, как ноготок на мизинце, бледный лик. Человек приближался быстро, точно грозовая туча, казалось, что он летит над полем. Труженики истово кланялись ему в пояс.

Неожиданно, будто наткнувшись на невидимое препятствие, он остановился рядом с низкорослым мужичком, тот отбросил мотыгу и замер, запрокинув сияющее преданным восторгом курносое лицо. Человек в черном навис над ним, тремя клевками поцеловал в заросшие щеки, а потом распахнул рот, оказавшийся совершенно каким-то резиновым, неправдоподобной ширины — Лев Вениаминович охнул от ужаса, он никогда не видел, чтобы рот был шире самого лица. Этой огромной пастью человек в черном наделся мужичку на голову и стал, змеино подергиваясь всем телом, наползать на него, как удав. Мужичок покорно стоял на месте, слабо подергивая руками — он исчез в черной пасти по самые плечи. Люди, что трудились поблизости, поспешили к нему, шлепая по земле грязными твердыми пятками, и сгрудились вокруг черного и его жертвы. Сначала Лев Вениаминович решил, что они бегут на помощь, но люди хлопали в ладоши и приплясывали. В воздухе задрожала неузнаваемая, стонущая народная песня.

Наконец черный наделся на мужичка до самой земли, босые ноги исчезли в пасти. Черный выпрямился — теперь он казался еще выше и тоньше и еще меньше походил на настоящего человека. Наступила тишина. Какая-то женщина сняла с бока тощего младенца и с поклоном передала черному. Тот пощекотал младенца под шейкой, поцеловал в пуп и проглотил целиком.

Безуспешно пытаясь проснуться, Лев Вениаминович разразился полным ужаса сипением, но его заглушила громоподобная отрыжка, вырвавшаяся из горла черного людоеда. Тот запрокинул голову, и из его растянутой пасти хлынул фонтан костей — потемневших, как будто обожженных. Кости дождем посыпались на поле, люди замахали мотыгами, измельчая их и вбивая в землю, тщательно перемешивая с ней. И прямо на глазах земля утучнялась, жирнела, из-под мотыг, как в ускоренной съемке, полезли первые зеленые иглы ростков.

— Родит земля, — глухо приговаривали люди. — Наелась, кормилица…

Черный поднял голову и вдруг посмотрел на Льва Вениаминовича в упор, не мигая. И парализованный философ отчетливо разглядел, какие у него дикие водянистые глаза — не человеческие и даже не звериные, а как у птицы, круглые и без единой понятной мысли. И что одежда его черная — это не ряса, а что-то человечьими руками не тканое, то ли волосы, то ли перья. Человек вскинул руки над головой и резко опустил их, точно крылья, вытянул вперед узкое лицо с длинным носом-клювом… И поскакал по пашне к Льву Вениаминовичу, быстро перебирая длинными голенастыми ногами.

Лев Вениаминович заорал, и вновь вокруг выросли стены родной комнаты, закрывая его от страшного поля, которое удобряли костями. Но он по-прежнему не мог пошевелиться. Лопуны и трясенец, драчены и талалуй, суточные щи и петровская каша свинцом лежали внутри, Лев Вениаминович чувствовал, что он нафарширован всем съеденным от макушки до пяток, как молочный поросенок. Все, что он мог — это таращить глаза.

По комнате сновали две деловитые тени. Одна, повыше, снимала с полок книги и уносила куда-то. Лев Вениаминович, силясь приподнять голову, чуть не заплакал. Всю жизнь он прожил с этими книгами, знал, у какой отходит корешок, у какой надорван титульный лист, а где самые досадные опечатки исправлены карандашом. Самые любимые хранили на страницах сияюще-желтые пятна от апельсинов, которые поедал над ними увлекшийся чтением философ. А теперь пришлые захватчики грубо их уносили — и, судя по грохоту в коридоре, бесцеремонно сваливали там прямо на пол.

Вторая фигура расстилала на полу что-то тонкое и шуршащее. Приминала ногами, ныряла под диван, чтобы постелить и там. Краем глаза Лев Вениаминович заметил сухую бурую лапку, цепляющую краешек шуршащей ткани за плинтус, и опознал Агафью Трифоновну.

Дунища зашла за очередной порцией книг, оглядела комнату:

— Веревкой сповьём? Лязнет еще. Баба в том годе Матвею ум туфлёй отшибла.

— Так снимать туфли-то надо. Он тихенький, — мягко ответила Агафья Трифоновна. — Гля, горло налитое, проведешь — и не заметит.

— Струмент нести?

— Пойдем, знаю, чем сподручней будет.

Обе вышли, а Лев Вениаминович заметался внутри собственного грузного тела. С трудом поднял одну руку, коснулся невольно своего налитого горла и начал изо всех сил отталкиваться локтем от стены, помогая себе затекшими ногами. Диван был узкий, не рассчитанный на огромную тушу, в которую успел превратиться одинокий философ. Агафья Трифоновна и Дунища шумели и звенели на кухне, подыскивая «струмент». Лев Вениаминович, пыхтя, наконец съехал с дивана на тонкое и шуршащее — оказалось, что это полиэтиленовая пленка. Агафья Трифоновна недавно купила целый рулон — сказала, на парник под огурцы.

Лев Вениаминович оглядел комнату, казавшуюся с пола огромной и неуютной, и заметил на письменном столе сувенирного орла из города Минеральные Воды. Большую деревянную птицу с раскинутыми крыльями привезли с юга еще родители философа. В те давние черно-белые времена каждый, видевший увитые тяжелой южной листвой горы и пивший соленую минералку в специальных павильонах, привозил с собой такого орла. Годами орел собирал пыль, падал и оббивал свои гордые крылья, но Лев Вениаминович не мог его выбросить — ведь это было единственное материальное доказательство того, что на свете существуют горы и целебная невкусная вода, а мама с папой жили и даже были молодыми.

Он подполз к краю стола, качнул орла пальцами — и верная птица спикировала к нему. Лев Вениаминович ухватился за край подоконника и стал подниматься на ноги.

Ему удалось встать на колени. Цепляясь за нижнюю оконную ручку, он размахнулся и несколько раз ударил деревянным орлом по стеклу. Осколки жадно впились в руку, прохладный ночной воздух ворвался в комнату, зашумели, став вдруг близкими и родными, немногочисленные в этот час автомобили на Садовом кольце. Кто-то шел по двору, беспечно постукивая каблуками, остановился, послышалось отчетливое женское «ой».

— Помогите! Убивают! Пожар! — завопил Лев Вениаминович…

И услышал вместо крика свистящий шепот, означавший, что он снова в сонном параличе. Ну конечно, деревянный орел, обреченно подумал Лев Вениаминович, я же выкинул этого орла лет пять назад.

Он с усилием приоткрыл глаза и обнаружил, что все еще лежит на диване. Целое и закрытое окно было недостижимо далеко, за ним серел рассвет, а над диваном стояла Дунища с топориком для костей в расплющенных многолетним трудом руках. Лицо ее, похожее на картофелину, было непроницаемо.

— Это ничего, ничего, — услышал одинокий философ уютный шепот Агафьи Трифоновны и зажмурился, потому что на его веки посыпалась черная соль земли.

На седьмом этаже вдруг проснулась Авигея, отодвинула атласную подушку, потерла виски костлявыми пальцами. В квартире было тихо, легко дышали во сне дочери, внучки и незамужние сестры, но в голове гадалки, угасая, еще перекатывался чей-то истошный крик.

Она запахнула халат, на цыпочках подошла к столу и машинально, еще толком не проснувшись, раскинула карты. Вышли бубновый король на виселице и черт в ступе. Раскинула снова — вышла черная птица, клюющая глаза королю, а если заветную карту добавить — то ведьмина смерть. Потом опять черная птица и виселица. А потом три раза подряд ведьмина смерть. Хотела перемешать карты получше — ссыпались со стола. Не желали идти в руки, прятались, да еще и пугали. Ей за всю жизнь ведьмина смерть три раза подряд всего однажды выпадала, и тогда она сразу, в чем была, из города уехала. На следующий день тогдашнего ее поклонника арестовали, пикнуть не успел. Но тогда и времена другие были, хищные…

Авигея достала забившегося под угол ковра бубнового короля — толстого, с грустными глазами. И, сняв с безымянного пальца кольцо со змеей, положила на карту.

Кольцо потемнело моментально, будто подернулось черной изморозью.

Всю оставшуюся ночь Авигея ворочалась, а утром явилась проведать Льва Вениаминовича. Открыла Дунища, а из глубины квартиры вместе с привычной волной сдобного тепла донесся голос Агафьи Трифоновны, как будто она давно дорогую гостью ждала:

— Заходите, заходите!

Авигея уселась за стол, поблагодарила, получив чашку чая на блюдечке, замотала головой, заметив, как Агафья Трифоновна снимает полотенце с пышного пирога, но и его на блюдечке тоже получила.

— А хозяин где?

— Ох, — Агафья Трифоновна сразу обмякла, села напротив и подперла щеки кулачками. — Ох, беда. Это чего мы пережили. Ночью-то слышали?

Гадалка решила, что слышала она не совсем то, о чем говорит Агафья Трифоновна, и вопросительно приподняла выщипанные дугами брови.

— Такие криксы на него напали, как на младенчика. Плакал, метался, тошнился. Доктор сказал — от переедания. А как за ним уследишь? Все просит: Агафья Трифоновна, пирожок. Агафья Трифоновна, трясенца, кашки. Агафья Трифоновна…

— Так и где он, у себя? Проведать хотела по-соседски.

От чая внутри разлилось приятное тепло. Лицо Агафьи Трифоновны выражало искреннее беспокойство, губы были поджаты горестной гузкой, на лучистые глаза набегали слезы.

— В гошпиталь забрали. Вроде как родимчик с ним приключился. Вот, ждем, — Агафья Трифоновна кивнула на зеленый телефон. — Да вы ешьте, ешьте. Вместе и подождем, всё лучше…

Гадалка поднесла к губам пирог и встретилась взглядом с Дунищей. Маленькие глазки глядели цепко и тяжело, а пальцем Дунища пробовала на остроту лезвие маленького топорика для костей.

— Трясенец заливать будем, — кивнула на топорик Агафья Трифоновна. — Все лучше, когда руки заняты…

На столе горкой лежали перемазанные в земле овощи — как видно, с приподъездного огорода. Авигея откусила кусочек пирога, тщательно прожевала, откусила другой. Пирог был с мясом, и чувствовались там травки, луковая сладость, чеснок. Похрустывала на зубах черная соль — четверговая, наверное, — и давала чуть подкопченное, разжигающее аппетит послевкусие. Гадалка и не помнила, когда последний раз ела так вкусно и сытно.

— А зубы-то у вас вставные? — продолжала застольную беседу Агафья Трифоновна. — Ишь, белые какие. Вот бы и мне.

Тут Авигея поморщилась, поднесла ладонь ко рту, деликатно кашлянула. И почему-то побледнела.

— Руки помыть забыла, — сказала она, приподнимаясь.

Дунища с топориком молча встала в дверном проеме, перегородив его своим коренастым телом. А еще Авигея заметила, что зеленый телефон не включен в розетку.

— Вы ешьте, ешьте. Мыть ноги надо, а руки и сами чистые, — ласково улыбнулась Агафья Трифоновна.

Гадалка пристально посмотрела на Агафью Трифоновну. Сытая нега медленно, по капле уходила из ее сухого тела. А добродушное лицо Агафьи Трифоновны неуловимо змеилось, изменяясь — заострился нос, выперлась на нем бородавка с жестким волоском, лучистые светлые глаза остыли, стали внимательными и без единой понятной мысли, как у птицы.

— Я пойду, — сказала Авигея.

— Не пойдешь, — глухо ответила Дунища.

— Пойду. А вечерком вернусь, вы мне новости расскажете. Ладно?

Агафья Трифоновна медленно кивнула. В ее птичьих глазах на долю секунды мелькнуло удивление. Она шевельнулась, будто хотела тоже встать с табурета, но осталась сидеть на месте.

Гадалка неторопливо прошла — точнее, протиснулась мимо Дунищи, — а та продолжала стоять, одну руку уперев в бок, а другой сжимая топорик для костей.

— Поточить бы, затупился, — посоветовала Авигея.

Дунища мыкнула что-то и дико покосилась на Агафью Трифоновну. И тут фарфоровая чашка, из которой пила чай гадалка, подпрыгнула и разлетелась на мелкие кусочки, забрызгав чаем и скатерть, и половики.

— Ой, ой, — запричитала Агафья Трифоновна и, словно очнувшись, бросилась собирать осколки.

Авигея выскочила на лестницу, сбежала вниз и остановилась только на крыльце подъезда, у которого девчонки прыгали в «классики». Она побелела так, что чей-то голосок отчетливо сказал: «Бабуле плохо». Авигея шумно выдохнула, разжала кулак и посмотрела на то, что попалось ей в умопомрачительном мясном пироге.

Это была полупрозрачная роговая пластинка. Человеческий ноготь с застарелой трещиной и темным пятнышком, которые остались со времен неравных боев с посягавшими на домашнюю библиотеку мышами. Ни одна мышь не попалась тогда в стратегически расставленные мышеловки, зато пружинные рычаги постоянно прихлопывали пальцы хозяина. Это был ноготь одинокого философа Льва Вениаминовича.

Милиция, которую вызвали гадалки, нашла у Агафьи Трифоновны семь свежевыпеченных пирогов с человечиной, а в холодильнике — требуху, фарш и порцию готового трясенца. И в большой кастрюле на плите варилось что-то такое, что одного милиционера стошнило. Но вот чего не нашли ни кусочка — это костей. Куда они делись, Агафья Трифоновна и Дунища говорить отказывались, только улыбались благостно:

— Весь в дело пошел.

Зато под кроватью у Дунищи обнаружился резной деревянный сундук, доверху забитый пузырьками с черной солью. Один пузырек отправили на экспертизу и нашли в нем соль, ржаную муку, землю, а еще — пережженные и истолченные в порошок человеческие кости. Вот только непонятно было, в чем деревенские гостьи их жгли и как управились за такое короткое время. А гостьи только улыбались.

Агафью Трифоновну и Дунищу забрали, и что с ними потом было — мы не знаем. Огород их у подъезда перекопали и засеяли цветком «золотой шар». Он очень красиво цветет осенью.

Еще год ходили по двору слухи, что ту деревню, из которой Агафья Трифоновна и Дунища по документам происходили, милиция так и не нашла. То есть по документам она была, а по факту — чистое поле.

А кое-кто утверждал, что деревню-то как раз нашли, самую настоящую, а вот следователи, туда поехавшие — пропали с концами.

Лишай

На южной стороне нашего двора, у самой реки, стояла сливочно-желтая девятиэтажная «сталинка». Скромная, без лепнины и колонн, она, по слухам, была построена с серьезными нарушениями и потихоньку сползала в реку, за что даже расстреляли кого-то из проектировщиков. Впрочем, если это была правда, то расстреляли зря, потому что сползала она уже несколько десятков лет, однако же до сих пор не рухнула. Только жильцы жаловались на все новые трещины в стенах и на беспокойные скрипы по ночам — как удачно выразился один военный в отставке, звуки такие, словно не у себя дома спишь, а в корабельной каюте. Но жильцы на то и жильцы — всегда жалуются.

Одной из главных достопримечательностей «сталинки» был подвал — глубокий, длиной едва ли не во весь дом, со множеством входов, обвитый трубами отопления и вечно залитый водой. Из подвала пахло теплой гнилью, там даже зимой выводились комары, мухи и, как утверждали некоторые, самые настоящие пиявки. Практически каждый год в подвале находили трупы, имевшие из-за пребывания в теплой воде плачевный вид. И часто у этих трупов то головы не было, то еще что-нибудь важное отсутствовало, а у некоторых — наоборот, присутствовало лишнее. Но, возможно, все объяснялось тем, что разбухших покойников вытаскивали из подвала весьма неаккуратно, а иногда и вовсе по кускам.

Разумеется, в подвал постоянно лазали дети. У мальчишек даже было нечто среднее между игрой и проверкой на храбрость: втолкнуть кого-нибудь из компании в подвал, захлопнуть дверь и дружно на нее навалиться — пусть выбирается как хочет. Если проверяемый пойдет по подвалу дальше и найдет другую дверь — молодец. А если побоится бродить один по подернутому паром царству комаров и трупов, будет стучать и ныть, чтобы его выпустили, — значит, трус и слизняк. Но его, конечно, выпустят, только подержат дверь еще немного для острастки.

Вот в такую игру и сыграли однажды старшие пацаны с Лешей Маркиным, который жил в «сталинке» на первом этаже, в квартире номер два. Было это в те времена, когда дети еще носили пламенеющие галстуки и звезды на груди. Леша Маркин, оказавшись в полутьме подвала и ничего после яркого дневного света не видя, боялся упасть и испачкать галстук — он получил его недавно и очень в него верил. За дверью приглушенно гоготали и покрикивали. Леша проморгался и разглядел ведущие вниз ступеньки, редкие лампы на низком потолке и хитросплетение труб. На облупленных стенах капельками выступала вода.

Леша был из тех меленьких тонкошеих мальчиков, которых в классе никто не замечает до самого выпускного. Впрочем, и на выпускном их замечают редко и, разглядывая потом школьные фотографии, только плечами пожмут: «А это тот, как его…» — и тут же забудут снова. Учился Леша на «четверки» и «тройки», сидел за предпоследней партой и очень хотел влиться в какой-нибудь коллектив, как всем советовала классная руководительница. Чтобы его тоже звали играть в футбол — Леша млел от сильного тугого звука, с которым мяч отскакивал от сетки, окружавшей спортплощадку. Чтобы хлопали по плечу, погоняло ему придумали, чтобы, в общем, приняли за своего.

Но коллектив до этого всего раз обратил на Лешу внимание, побив его в первом классе, — очень по-дурацки вышло, из-за того, что у него хотели отобрать в столовой стакан с компотом, а он с перепугу заартачился и не отдал. А теперь вот коллектив подкараулил его, когда Леша шел из школы домой, и втолкнул в подвал. Еще и ранец надо было куда-то деть, чтобы не потерять и не намочить, а то бабушка убьет. Острая Лешина мордочка страдальчески дернулась, когда он представил, как бабушка будет убивать его за порчу ценного имущества.

Конечно, о том, чтобы плакать и орать «выпустите», и речи быть не могло. Хотя очень тянуло. Но на самом деле Леша был смелый, как пионеры прерий, геологи и космонавты из разноцветных книг с золотым узором на обложке, которые он очень любил. У Леши была сила воли. Чтобы ее испытать, он даже слезал иногда ночью с дивана и спал на твердом холодном полу. А когда в классе показывали диафильмы про ядерную войну, Леше очень хотелось зажмуриться и не видеть покрытых язвами людей, и уши хотелось зажать, чтобы не слушать про лучевую болезнь, но он сидел прямо и смотрел.

Леша представил, что его замуровало в пещере после обвала, — с отважными искателями приключений такое случалось сплошь и рядом. И теперь ему просто нужно найти другой выход. Искатели приключений всегда его находили, только индеец Джо не смог и умер в пещере, но это потому что он был плохой. Леша осторожно положил ранец у двери и под возбужденный гогот с той стороны спустился вниз, на разбухший деревянный настил. Под настилом хлюпала мутная вода.

Он прошел несколько десятков метров, разглядывая влажные, покрытые плесенью и матерными надписями стены, трубы и потолок, весь в черных пятнах копоти от набросанных умельцами спичек. Леша тоже умел кидать горящие спички в потолок так, чтобы они прилипали. Для этого нужно было послюнявить тот кончик, где нет серы, наскрести им немного побелки со стены и аккуратненько, чтобы не погасла, пульнуть горящую спичку в потолок огоньком вниз… Из закутков и проемов, ведущих в катакомбы под домом, тянуло влажной землей. Рассказывали, что несколько раз там терялись люди, что система ходов, в которую можно попасть из подвала под «сталинкой», ведет то ли в метро, то ли в подземелья под разрушенным монастырем, откуда по ночам слышится церковное пение… А скорее всего — и в метро, и в подземелья, и в туннели под рекой, по которым правительство в войну должно было эвакуироваться из Кремля, и в карстовые пещеры, куда еще не ступала нога человека. Бесчисленное множество ходов, бог знает кем проложенных и где заканчивающихся, пронизывает всю толщу земли под центром города, и постепенно он проседает, потому и возникают в асфальте то тут, то там зияющие провалы. Пустоты растут, подтачивают почву, и когда-нибудь вся Москва уйдет под землю, как град Китеж под воду. И небывалое событие — московское землетрясение, которое было еще свежо в памяти дворовых пенсионерок, подтверждало близость катаклизма.

— Первый звоночек! — говорили на лавочках у подъездов.

Сливочно-желтая «сталинка» была всего лишь незначительным внешним проявлением этого огромного подземного мира, плодовым телом, порожденным многокилометровой грибницей ходов. По крайней мере, некоторые обитатели нашего двора считали именно так.

В одном из подвальных закутков Леша заметил что-то темное и большое, наполовину погруженное в воду. Видно было плохо, но оно походило на лежащего человека — вытянутое, веретенообразное. Труп, мелькнула в Лешиной голове обжигающая мысль. Сердце подпрыгнуло, но не столько от страха, сколько от азартного любопытства. Леша представил, как сам вызовет милицию, станет героем двора, тем мальчиком, который нашел труп. Пацаны, которые втолкнули его сюда, умрут от зависти, а он потом всем в классе будет рассказывать, что видел всамделишного мертвеца. Вот тогда он точно вольется в коллектив, про мертвеца в подвале все захотят узнать. Только надо сначала проверить, действительно ли это мертвый человек. Будет очень обидно, если приедут милиционеры, — а там просто мешок с мусором или дохлая собака…

Леша постоял немного на краю настила — в закуток доски проложены не были, и ему предстояло идти по щиколотку в воде. Но соблазн был слишком велик. Леша никогда в жизни не видел покойников, и ему было до ужаса интересно. Он снял ботинки, сунул в них скомканные носки, поставил ботинки на доски и опустил ноги в мутную воду — ничего, тепленькая. Отодвинул обувь подальше от края — вдруг упадут и намокнут, тогда бабушка точно убьет, — и побрел к тому темному, загребая ногами воду.

В закутке было сумрачно, пахло, как из мусоропровода. Да и наполовину погруженная в воду темная груда все больше напоминала кучу мусора. Вода плескалась и хлюпала, выложенное кафелем дно, когда-то бывшее полом, оказалось жутко скользким. Держась за стену, чтобы не упасть, Леша приблизился к своей находке.

Тут темная груда шевельнулась и подняла из воды длинное рыло, измазанное черными хлопьями грязи. На конце рыла мерно смыкалась и размыкалась вертикальная щель рта с острыми желтыми зубами, издавая мерзкий сосущий звук. В очертаниях существа угадывалось что-то дельфинье, но Леше, любившему разглядывать картинки с морской фауной в «Детской энциклопедии», в этом сходстве почудилась скорее злая пародия, перекроившая знакомые формы в нечто противоестественно уродливое. А глаза, отчаянно пискнуло у него внутри, где у этого вообще глаза?!

Леша в ужасе заорал, поскользнулся и упал в воду. Проехал по инерции вперед по скользкому, как мыло, кафелю и, барахтаясь в вонючей взвеси, случайно задел неведомую тварь левой рукой. Ладонь погрузилась в мягкое и склизкое, тварь забулькала, заклекотала, вздыбившись над водой и раздуваясь в пульсирующий пузырь… Леше наконец удалось подняться на ноги, и он побежал — продолжая орать, ничего не видя. Он поскальзывался, падал, разбивал колени и локти, но ничего не чувствовал, вообще ничего, даже страха, и ни о чем не думал, ему просто было жизненно необходимо убраться подальше от этой твари, как угодно, хоть на четвереньках, хоть ползком…

Его привело в чувство дуновение ветра. Свежий, невозможный в этом затхлом подземелье ветер нес запах дождя, мокрого асфальта, сладковатый тленный дух недавно опавших листьев. Леша жадно вдохнул его и остановился, хрипя и сглатывая тягучую слюну. Сильно кололо в правом боку. Тусклый свет редких ламп заливал коридор. Леша стоял на деревянном настиле, а в нескольких метрах от него взбегали вверх, к распахнутой двери, обшарпанные ступени. Возле двери валялся школьный ранец.

Старшим пацанам давно надоело ждать Лешу, и они пошли искать себе другие развлечения. Во дворе стемнело, и казалось, что желтые осенние листья светятся вместе с фонарями. Леша, хромая, поднялся по лестнице, взял ранец и вышел из подвала.

Бабушка его, конечно, убила. Убивала долго: трясла, шлепала, голосила, вертела туда-сюда, несколько раз бегала на кухню, к иконкам в углу, плакала там скороговоркой: «Прости, Господи, прости, Господи», — и снова возвращалась убивать Лешу. Ободранный и мокрый Леша молчал. От бабушки пахло корвалолом. Потом, так и не добившись ответа на вопрос, куда он подевал ботинки, совсем новые ботинки, за которыми она полдня стояла в очереди, бабушка погнала его в ванную:

— Пока не отмоешься — не выпущу!

У них в квартире на всех дверях были задвижки — и изнутри, и снаружи, — а дверь бабушкиной комнаты закрывалась на ключ. Однажды, еще до Леши, бабушку ограбили, вынесли все — и золотые коронки, спрятанные в морозилке, и семейные жемчуга с янтарями, укрытые среди белья. С тех пор бабушка очень боялась воров. А еще задвижки помогали ей воспитывать Лешу: если он, к примеру, плохо ел суп, бабушка могла запереть его на кухне, пока не доест, потому что стыдно не доедать, в войну люди голодали.

Леша покорно зашел в ванную, и бабушка щелкнула задвижкой.

Раздеваясь, Леша заметил, что левая ладонь у него вся в какой-то темной слизи. Он поскорее смыл ее — слизь длинным плевком ушла в сливное отверстие. Кожа на ладони покраснела, а в самом центре, там, где пересекаются линии, появилось шелушащееся пятно с неровными краями. Хорошо, что бабушка не увидела, подумал Леша. Она всегда беспокоилась о его здоровье и очень ругала за всякие болячки.

Леша залез под душ и долго мылся с мылом, тер за ушами и в паху, выковыривал грязь из-под ногтей. А шелушащееся пятно на ладони тер пемзой, пока не стало совсем уж больно, и вроде оттер.

Потом они сидели в бабушкиной комнате, под зеленой настольной лампой. Бабушка щурила влажные, всегда как будто заплаканные глаза за стеклами очков и мазала Лешу йодом. Мазала щедро, несколько раз проводя ваткой по каждой ссадине. Тоненькие волокна ваты цеплялись за обрывки кожи, Леша, стиснув зубы, тихо выл. А бабушка размеренно приговаривала, что он мальчик, пионер, солдат, солдатам нельзя плакать.

— Вот если пулей в тебя на войне попадут, тоже плакать будешь?

— Не попаду-ут, — корчился Леша. — Всех сразу бомбой атомной убьют. Нам в школе говори-или…

— Типун тебе на язык! Кто это нас бомбой убьет, кто? — заморгала бабушка.

Об этом Леша никогда не думал, да и на уроках не уточняли, кто убьет, когда показывали диафильмы про бомбу.

— Дурак. — Бабушка приложила ватку к пузырьку, перевернула его и энергично потрясла.

На следующее утро левая ладонь начала чесаться. Леша посмотрел на нее, и в голове вдруг стало горячо, словно он увидел двойку на листе со своей контрольной или понял, что проспал на целый час. Пятно было на прежнем месте, оно стало больше и подползало к пальцам.

Леша прокрался в ванную и опять долго тер руку мылом и пемзой. А потом, когда бабушка вышла в туалет, встал на колени перед ее иконками в кухонном углу и прошептал, воровато оглядываясь: «Хоть бы не лишай, хоть бы не лишай, аминь!»

Леша был храбрым и с силой воли, но больше всего на свете боялся трех вещей: глистов, вшей и лишая. Про глистов бабушка ему часто рассказывала: как они грызут печень и разрастаются на много метров в кишках у тех, кто не моет руки и подбирает всякое с земли. И как однажды у бабушкиной знакомой пошел ртом длинный-длинный червь-солитер, и она наматывала его на карандаш, потому что если оборвется и хотя бы маленькая частичка останется внутри — червь вырастет заново.

Вшей у них регулярно искали в школе. Медсестра приходила прямо в класс, копалась в головах у всех по очереди, и если находила — это был страшный позор для завшивленного. От него потом шарахались, говорили, что он вшивый, не моется, спит под забором и наверняка обчищает карманы в раздевалке, как все неблагополучные. Леша даже представлять себе боялся, что с ним сделает бабушка, если узнает, что у него вши. Ее передергивало от одного этого слова, и она тут же принималась вспоминать, как у нее в детстве были вши, и у всех ее братьев и сестер были вши, потому что жили бедно, не то что Леша сейчас, а когда вшей вычесывали на тряпку, тряпка шевелилась…

Но хуже всего был лишай. От него лысели и покрывались зудящей коростой, и волосы больше никогда не отрастали назад, потому что лишай был стригущий. Так, по крайней мере, говорила бабушка, когда запрещала Леше трогать дворовых кошек. Кошки и правда были с проплешинами, в каких-то болячках, у многих текло из глаз и носа. Дотронешься до такой — и заразишься, будешь чесаться до умопомрачения, кожа потрескается, и волосы полезут клочьями. А начинается лишай с шелушащегося пятна, это Леша прочел в бабушкиной «Медицинской энциклопедии» и запомнил намертво.

В том, что от неведомой твари из подвала запросто можно подцепить лишай, Леша не сомневался. И было даже страшно подумать о том, чем могут болеть такие, как она. Может, от ее подземного лишая крошатся кости, или вытекают глаза, или все тело покрывается гниющими наростами, или отваливаются нос, уши, потом пальцы… Леша читал в бабушкиной страшной энциклопедии, что при какой-то болезни они точно отваливаются.

Несколько дней Леше удавалось прятать расползающееся по руке пятно от бабушки. В школе он заматывал кисть носовым платком, натягивал рукав до самых пальцев. Все надеялся, что само как-нибудь пройдет.

Но перед очередным обедом бабушка преградила ему путь на кухню:

— Руки вымыл? Покажи!

Наивно упорствуя перед лицом катастрофы, Леша показал только правую, а левую спрятал за спину. Бабушка ухватила его за локоть, ткнув сухим острым пальцем прямо в ту чувствительную точку, где проходит нерв. Леша ойкнул и подчинился. Бабушкины брови взлетели выше очков, а подбородок с четырьмя — Леша считал, — седыми волосками мелко затрясся.

— Это что? Это как? Ты почему не сказал?!

Шелушащаяся красноватая корка уже перешла на предплечье.

Пришла тетенька-врач из поликлиники — бабушка наврала по телефону, что у Леши вдобавок к корке температура поднялась. То есть не наврала, а сочинила, взрослые не врут. Леша терпеливо держал под мышкой градусник, пока врачиха, надев очки и вывернув колпак настольной лампе, изучала его левую руку. Потом она посмотрела на градусник, покачала головой и сказала, что у Леши, скорее всего, чесотка.

— А не лишай? Вот тут, смотрите, похоже. — Бабушка положила на стол растрепанную «Медицинскую энциклопедию». — Точно не лишай у него?

— Вы бы лучше псориаза боялись, — процедила тетенька-врач, и Леша подпрыгнул — не хватало, чтобы они с бабушкой еще и псориаза начали бояться. — Скорее всего, чесотка.

Бабушка облегченно выдохнула.

— Ну, чесотка — это не страшно. У Светочки моей тоже была в детстве, мазями вылечили. Слава Богу, слава Богу… Я ему все время напоминаю: помой руки с мылом. Не моет! Он у меня вообще страшный грязнуля. Вы ему скажите, что чесотка — это болезнь грязных рук!

— Угу, — кивнула тетенька-врач и ушла в ванную.

— Ба, а мама что, тоже грязнуля была? — беспечно спросил Леша.

Бабушка ахнула и ударила его по губам:

— Не смей!.. Не смей никогда так о матери покойной говорить!

Леша молча облизал губы и шумно втянул соленую слюну с кровью. Бабушка опять ахнула, сунула ему платок, а сама подошла к иконе на полочке и шепотом попросила у нее прощения за то, что сироту нечаянно обидела.

Вернулась врачиха, отдала бабушке рецепт и стала одеваться. Велела больше ее не вызывать, самим приходить через две недели в поликлинику, если мазь не поможет. И обязательно всю Лешину одежду, постельное белье постирать и прокипятить. Бабушка кивала и благодарила своим специальным голосом для чужих, таким тоненьким и ласковым, и вынесла врачихе кусок пирога с вареньем. Потом закрыла дверь и хмыкнула:

— Ишь, цаца…

На самом деле бабушка врачей ненавидела, а больницы-поликлиники и подавно, и вызвала тетеньку только потому, что уж очень боялась заразного лишая. Эти самые врачи в больнице погубили Лешину маму Свету, совсем молодую, и она теперь смотрела с фотографий с той потаенной печалью в глазах, которая бывает только у мертвых. Леша тоже чувствовал к врачам неприязнь — если бы они не погубили маму, ему не пришлось бы жить вдвоем с бабушкой.

Бабушка сначала мазала Лешу мазью сама, потому что он ничего не умел делать как надо, потом сказала, что он уже взрослый оболтус и как-нибудь один справится. Шелушащаяся корка переползла на грудь, а ладонь, с которой все началось, стала покрываться трещинами. Бабушка нашла в старых записных книжках номер телефона единственного врача, которому доверяла, — уролога, когда-то вылечившего дедушку, человека во всех отношениях замечательного. Тот выслушал очень внимательно. Сказал, что у Леши однозначно не лишай, но и не факт, что чесотка, скорее обыкновенная экзема на фоне полового созревания, такое часто встречается. А мазь прописали дрянную, лучше сделать самостоятельно смесь из серной и цинковой мазей, тертого картофеля и топленого масла. И, конечно, ванночки с солью. В первую неделю может быть ухудшение, это совершенно нормально.

Бабушка повесила трубку и вздохнула с облегчением — вот какой же человек замечательный, врач от Бога, сразу надо было ему звонить, а не дуру эту звать из поликлиники. И пошла на кухню тереть картофель.

В школе корку давно заметили и дразнили Лешу беспощадно. Получил он наконец собственное погоняло, только очень обидное — Леша-Лишай. Даже двоечница Скворцова, которую саму обзывали слабоумной, отсела от него за другую парту — а вдруг он заразный? И заявила, что от Леши плохо пахнет. Вот ее бы мазали всеми мазями сразу и топленым маслом впридачу — еще бы не так завоняла…

Леша стал чаще просыпать уроки, жаловался, что у него болит голова. Вдобавок — видимо, от всех этих неприятностей, — у него совершенно пропал аппетит. Даже хуже, он чувствовал голод, но от бабушкиных супов и каш его буквально тошнило. Бабушка и любимые макароны с сыром ему готовила, и сладкий молочный суп — все равно невкусно было до омерзения.

Бабушка запирала его на кухне, пока не съест, и кричала через дверь, что он неблагодарный, бабушка целыми днями у плиты корячится, чтобы его вкусненьким накормить, а он плюется, вот завтра бабушка вообще ничего готовить не будет, чтоб он поголодал, сам-то яйца сварить не умеет. Избаловала его бабушка, есть грех, избаловала, хотела, чтобы все у него было, чтобы голода не знал, вот он и капризничает, бесстыжий, в войну люди мякину ели, а у него хочешь — варенье, хочешь — печенье, и плюется еще, физиономию кривит…

Леша дожидался, когда бабушке надоест и она уйдет к себе, а потом тихо выбрасывал всю еду с тарелки в окно. Дворовые кошки уже постоянно дежурили под ним.

Как-то, сидя взаперти на кухне, он полез в холодильник и увидел там заплесневелый кусочек сыра. Бабушка ничего не выкидывала, она всегда обрезала испорченные участки, сушила, перетапливала, замораживала — в общем, не давала еде пропасть… От сыра шел очень приятный запах. Леша взял кусочек, чтобы понюхать, и как-то незаметно положил в рот. Это оказалось невыносимо, до дрожи вкусно, и Леша долго не глотал сыр — перекатывал во рту, рассасывал, надкусывал и снова рассасывал, чтобы продлить удовольствие.

А потом, уже не смакуя, а давясь и зажевывая куски упаковки, он сожрал полоску прогорклого масла, наполовину сгнившее яблоко, пахучую склизкую сосиску, еще что-то, покрытое слоем нежнейшей плесени, и завершил свой пир оставшимися на донышке банки с Нового года грибами в мутном холодце рассола. Впервые за несколько дней он наелся досыта.

Вечером, размазывая по телу прописанную урологом смесь, Леша обратил внимание, как углубились трещины на левой ладони. Будто руку обмазали глиной, а потом глина высохла. Леша осторожно поддел ногтем краешек одной из трещин — мы не знаем человека, который бы не предавался сладостному расковыриванию болячек, — и неожиданно снял довольно большой и плотный лоскут кожи. Причем ему совершенно не было больно — разве что неприятно самую малость. В голове стало горячо, Леша испуганно запыхтел, но потом успокоился, увлеченный изучением себя. Под лоскутом оказался слой другой кожи, красно-бурой, мягкой, покрытой темной слизью. Леша тронул слизь пальцем, она сразу прилипла к подушечке и поднялась вместе с ней полупрозрачным столбиком.

Тут Леша увидел, что у него отошел ноготь. Тот самый, которым он только что поддевал трещину. Полупрозрачная тонкая пластинка приподнялась и съехала немного вбок. Леша попытался приладить ноготь на место, а тот совсем отвалился. Стало немножко больно, словно Леша не очень удачно сорвал заусенец. И прошло. На том месте, где был ноготь, тоже поблескивала другая кожа, покрытая слизью.

Леша лег в постель, исполненный ледяного спокойствия. Теперь он точно знал, что с ним происходит. Он распадался, как тела тех беспечных дурачков из диафильма, которые не спрятались от ядерного взрыва. Он умирал от лучевой болезни. Хоть бабушка и запрещала злым врачам делать ему рентген, и телевизора у них не было, и к отравленным водам реки он даже близко не подходил, его все-таки зацепили невидимые смертоносные лучи. Бабушка говорила, что и молоко бывает радиоактивное, и хлеб, и даже дождь — вдруг тучу из Чернобыля принесло.

Но, скорее всего, радиоактивной была та подвальная тварь. Она ведь запросто могла оказаться мутантом, радиоактивным мутантом, выползшим из какого-нибудь могильника ядерных отходов. Зря бабушка боялась, что «сталинку» рано или поздно расселят, и им придется переезжать в спальный район, где каждый второй дом — тут бабушка обычно делала паузу и показывала два пальца, — построен на таком могильнике. Радиация сама к ним пришла…

И раз Леша умирал, то все стало ненужным. Больше не надо хорошо учиться, чтобы поступить потом в институт, а не в ПТУ на дворника, как пугала бабушка. И бабушку тоже не надо больше бояться. Можно даже сейчас не спать до самого утра, включить свет и читать книжку, или вообще клеить кораблики. Можно делать что хочешь, и пусть бабушка ругается, все равно это скоро кончится, и она будет плакать и всем расхваливать Лешу, а он умрет и встретится в раю с мамой, которую погубили врачи. Бабушка говорила, что все дети попадают в рай, и это весомый аргумент в пользу того, чтобы умереть до восемнадцати.

Как раз наступили выходные, и два дня Леша пролежал у себя в комнате на диване, морально готовясь к тому, как скажет бабушке, что ему больше не надо в школу. За окном шуршал дождь, стучали по карнизу капли, и бабушка не гнала Лешу, как обычно, «дышать воздухом». Под диваном доходили до кондиции утащенные с кухни помидор с подкисшим бочком и несколько кусков зеленоватой колбасы.

Утром понедельника бабушка, как обычно, вошла в его комнату одновременно со звоном будильника. Она отдернула занавеску, и холодный свет осеннего солнца хлестнул Лешу по лицу. Леша вскрикнул и закрылся одеялом. Больно было не только глазам, кожу тоже словно ошпарило.

— А ну вылазь! Чего это ты… — бабушка осеклась, глядя на послушно опустившего одеяло Лешу, и прижала руку ко рту. Потом быстро задернула занавески и сказала: — Вот что… Давай сегодня ленивый день устроим. Помнишь, как в садике?

— Как мама устраивала? — настороженно прошепелявил Леша. Язык как будто распух и ворочался с трудом.

— Как мама, как мама… Полежи сегодня, выспись…

Стукнула дверь, потом Леша услышал, как бабушка говорит с кем-то за стенкой. Собеседника слышно не было — значит, по телефону. Телефон стоял в коридоре, на тумбочке, но когда бабушка не хотела, чтобы Леша подслушивал, она уносила его на кухню — длины шнура хватало. Хотя все равно было слышно.

Бабушка долго говорила, потом долго молчала — слушала, — потом, кажется, начала спорить. До Леши долетали возмущенные возгласы: «Как это не бывает, как это не бывает? А я вам говорю…» Потом что-то грохнуло, звякнуло, бабушка закричала: «Жулик! Все вы жулики! Шарлатаны! Убийцы!» И стало тихо.

Леша перевернулся на живот и сразу провалился в сон. В последнее время ему постоянно хотелось спать.

Так, на грани сна и яви, прошло сколько-то дней. Леша лежал у себя в комнате на диване, в приятной полутьме. Иногда выползал на кухню, отыскивал в холодильнике прокисшее молоко или гнилую картофелину и быстро, пока бабушка не увидела, съедал. Потом снова спал. Слышал сквозь сон, как бабушка монотонно бормочет молитвы. Во время одного из путешествий на кухню Леша заметил, что куда-то пропало овальное зеркало, висевшее в коридоре над тумбочкой с телефоном. Во время другого — что постельное белье покрылось темной слизью и липнет к телу. Хотя так было даже приятнее. Только мешались какие-то очень крупные и твердые крошки, впивавшиеся в бока. Одну он нашел и долго рассматривал. Кажется, это был человеческий зуб.

Наконец ему стало лучше, и чесаться все стало меньше, и почти прошла неодолимая сонливость. Леша проснулся вполне бодрым и сразу учуял восхитительный запах влаги, мокрой земли, прелых листьев, дождевых червей и гниющего дерева. И мусоропровода. И размокшей штукатурки и плесени — где-то совсем рядом был открытый вход в подвал. Леша вспомнил пар над водой, тянущиеся вдоль стен жаркие трубы, уютные темные закутки и ходы, в которых всегда можно было спрятаться. И ему вдруг так остро захотелось на улицу, под дождь, в подвал, словно он просидел взаперти целый год, а то и больше. Леша скатился с дивана, просочился в коридор и тихонько, чтобы бабушка не услышала, направился в прихожую.

Бабушка услышала. Она проскочила у него под боком и загородила собой дверь:

— Ты куда? Нельзя, Лешенька!

Леша недовольно забурчал.

— Никак нельзя, Лешенька. Люди-то что скажут, а? — Бабушка подняла на него жалобный взгляд, всхлипнула. — Люди что скажут?

Леша забурчал громче и вплотную надвинулся на нее. Он хотел выйти отсюда во что бы то ни стало. Бабушка прятала взгляд, отворачивалась, а потом вдруг достала что-то из кармана фартука и заговорила ласково, заискивающе, дрожащим от нежности голосом — так, как никогда прежде с Лешей не разговаривала:

— А вот что у меня есть? Что у меня есть? Нравится такое, да? Знаю, нравится…

В руке у нее был большой кусок заплесневелого хлеба. Круглые белые пятна плесени с зеленой сердцевиной — такую Леша любил больше всего.

Шумно сглотнув, Леша потянулся за хлебом. Но бабушка снова проскочила у него под боком и оказалась у двери в ванную. Протянула кусок, будто дразня:

— Проголодался? Ты ж моя лакомка. Иди, иди сюда…

Леша приблизился, потянулся за хлебом и уже почти взял его, но тут бабушка повела себя совсем странно. Она распахнула дверь ванной и швырнула хлеб туда, в темноту. Голодный Леша с обиженным ревом ринулся за ним, а бабушка втолкнула его в ванную и заперла дверь на задвижку.

Леша долго бушевал в темной ванной, бился о стены, о бортики, сорвал с крючков все полотенца, сшиб висевший над раковиной шкафчик. Потом устал и вспомнил, что еще не завтракал. Долго шарил в темноте, наконец нашел закатившийся под ванну кусок хлеба и проглотил его в один присест, успев, правда, вспомнить о каких-то там особых героических людях, которые, оказавшись в безвыходном положении, прямо как он сейчас, делили еду на маленькие порции, растягивали… что-то там они точно растягивали.

Бабушка за стеной говорила со своими иконами, молилась требовательно и отчаянно. Нет чтобы хоть раз в жизни поговорить вот таким настоящим, не воспитательным голосом с Лешей…

В темноте на твердом кафеле он просидел довольно долго. Сначала, конечно, надеялся, что бабушка вот-вот его выпустит — ведь он все понял, подумал над своим поведением, он может даже попросить прощения. Ладно, нельзя на улицу — значит, нельзя. Он все ждал, что бабушка подойдет к двери, спросит: все ли, мол, он понял, и он ответит, что все. Но бабушка разговаривала только с иконами. А к двери подходила всего пару раз, молча, и мазала ее чем-то, что ли — потом дробно капало на пол. Леша ревел, кидался на дверь, но она не поддавалась.

Потом зазвонил телефон. Звонил долго — сначала десять трескучих трелей, и умолк. Потом еще десять… двенадцать… и бабушка наконец сняла трубку. Поздоровалась ласковым голосом, предназначенным для чужих. Поугукала, сказала, что Леша в школу пока не может ходить, он болеет. Сильно болеет, да. И врача вызывали, врач сказал дома лежать. Это, наверное, классная руководительница звонила, вспомнила наконец, что в классе кого-то не хватает.

Есть хотелось ужасно. Леша вполз под ванну и стал слизывать влажную, землистую на вкус грязь, забившуюся в щели между кафельными плитками. На стене было немного плесени, но плесень он пока оставил про запас, как какие-то там особые люди, про которых он откуда-то знал.

Снова поползло тягучее время — не то часы, не то дни. Леша устал биться о дверь, да и болело уже все, и понятно стало, что бабушка его не выпустит. Она все молилась, переходя с шепота на низкий пугающий крик. Из-под двери тянуло корвалолом и чем-то церковным, приторным. В ванной было темно, холодно и тесно, Леша с трудом находил более-менее удобное положение, чтобы поспать. Бабушка сошла с ума, понял он, и хочет его здесь уморить. Ну и пусть, у него все равно какая-то там страшная болезнь, от которой выпадают волосы и зубы.

Опять звонил телефон. И бабушка уже не таким ласковым голосом опять объясняла, что нет, Леша не может прийти в школу, он очень сильно болеет. До конца четверти он не сможет прийти совершенно точно. Нет, помощь не нужна. Что значит — как-то решить вопрос? Они учителя, пусть они и решают, пусть сами разбираются, это их работа!..

Леша слушал разговор, приникнув к щели под дверью. Когда в коридоре включали свет, в щель было видно паркет и полоску синих обоев. И еще какую-то черную веревку… нет, не веревку, это был провод. Длинный телефонный провод, который волочился за бабушкой, когда она таскала телефон на кухню для всяких секретных разговоров. Леша отчетливо вспомнил лакированную, с тускло-золотистой фурнитурой тумбочку, на которой стоял телефон. От двери ванной до тумбочки было всего ничего, рукой подать.

Он дождался, пока в квартире все стихнет, а бабушка перед сном повернет ключ в своей двери, и начал осторожно расширять щель. С нижней части двери давно сошла краска, дерево стало рыхлым, пористым… и вкусным. Леша отламывал щепку за щепкой, потом стал грызть — оказалось, так даже удобнее. Иногда он слышал скрип пружин, шарканье тапочек по паркету — и замирал, вжавшись в холодный пол. Но ключ больше не поворачивался, бабушка оставалась у себя в комнате. До утра она обычно не выходила, а для срамных целей у нее под кроватью стоял бывший Лешин ночной горшок с синим цветочком на боку.

Наконец Леше удалось просунуть под дверь конечность и с третьей попытки ухватить телефонный провод. Леша сразу же, чтобы не успеть испугаться или засомневаться, потащил его к себе. Просунул в щель, ухватился покрепче и начал тянуть. Пыльный тонкий провод всасывался под дверь ванной стремительно, как макаронина в рот — и что только Леша находил вкусного в этих разваренных трубочках, склеенных бледной сырной массой…

Раздался грохот и звон — это телефон упал с тумбочки. В бабушкиной комнате заворочалось и заскрипело. Отголоски звона никак не хотели умолкать, они как будто повисли в неподвижном темном воздухе. Леша распластался на кафеле и затаил дыхание. Он почти видел сквозь стены, как бабушка сидит в постели и всматривается в темноту широко раскрытыми слезящимися глазами…

Ключ не повернулся. Леша ждал. Звон растревоженных чашек-колокольчиков внутри телефона наконец затих. Щелкнуло что-то в паркетных досках — оно часто так щелкало ночью, само по себе. Загудел на кухне холодильник. Машина проехала под окном — и снова Леша почти увидел, как ползут по занавескам полосы света от фар. Он выдохнул и начал подтягивать телефон к двери ванной. Телефон ехал по половицам невыносимо шумно и медленно. Леше казалось, что он уже слышит скрежет ключа в замке, но теперь отступать было поздно. Бабушка все равно заметит телефон на полу, все равно сразу поймет, что к чему, и все равно Лешу убьет. Он тянул за провод и мысленно повторял одно и то же: пожалуйста пожалуйста пожалуйста пожалуйста…

Леша подтащил дребезжащий аппарат к двери, не веря в свою удачу. Нащупал трубку, притиснул ее к щели вплотную. Нашел рычаги и нажал на них. Из щели донесся спокойный, чуть потрескивающий длинный гудок. Телефон как будто говорил: вот он я, чем могу служить, чего изволите? Леша нащупал диск, отыскал металлическую полоску стопора — «ноль» сразу под ней, это он знал точно. И набрал «02».

— Дежурный слушает, — писклявым, немного игрушечным голосом ответила трубка.

Леша страшно обрадовался. Он давно уже придумал, что скажет, подобрал нужные слова и много раз проговорил про себя: это звонит Леша Маркин из второй квартиры, бабушка сошла с ума и заперла меня в ванной, тут темно, у меня лишай или лучевая болезнь, я точно не знаю, а бабушка все время молится и не хочет меня выпускать, я сижу тут уже много дней…

Но вместо всего этого целый залп булькающих и хлюпающих звуков вырвался у него изо рта. Леша изумленно умолк, попробовал снова — и снова получился какой-то мокрый клекот.

— Что? Дежурный слушает! Что у вас?

Ключ в бабушкиной двери повернулся, и вспыхнул свет в коридоре. Бабушка подошла к щели — Леша увидел ее ноги в красных клетчатых тапочках — и забрала телефон, со стуком положив трубку на рычаги. Потом хрипло сказала:

— Тварь, — и еще раз, откашлявшись: — Тварь.

Леша мог бы схватить ее за голую щиколотку, но не стал. Теперь, глядя на освещенную щель под дверью, он понимал, что никак не смог бы просунуть туда руку, свою человеческую руку. А если бы смог, не дотянулся бы до провода — Леша вспомнил, какой широкий и длинный у них в квартире коридор, он катался по нему на трехколесном велосипеде, когда был маленьким. Человеческие руки не растягиваются, как щупальца. И вертикальная щель его рта уже давно не умела воспроизводить понятные людям звуки. На протяжении всех дней, проведенных здесь, в сырой темноте, он необратимо менялся, сам того не замечая.

Леша вскинул к потолку длинное рыло и заревел…

И ему ответили десятки голосов — скрипучих, шелестящих, стрекочущих. Леша не знал языка, на котором они говорили, но голоса казались давно знакомыми. Он почти видел их обладателей сквозь стены… Что-то щелкнуло — не то в старом паркете, не то у Леши внутри, — и он действительно увидел. Сливочно-желтая «сталинка» стала прозрачной, и Леша увидел, как в ее кирпичных стенах, и в трухлявых перекрытиях, и под ней, во влажном чреве подвала — везде копошатся всякие-разные твари, тлеют огоньки глаз. И как робко и жадно тянутся чудные морды, усики, щупики к людям, к их теплу и довольству, к их мягким телам, занимающим так много места в доме, который на самом деле наш…

— Наш, наш, наш… — забулькал Леша.

Подвальная тварь, до которой он когда-то случайно дотронулся, учуяла его и тоже вскинула морду. Она сочувствовала Леше и хотела быть ему другом. Она звала его вместе пастись на тучных подвальных пастбищах и путешествовать по хитросплетениям ходов, звала туда, где переливаются зеленоватым светом нити грибниц и тянет вечную анафему всем, кто наверху, подземный игумен.

Леша бросился на дверь, и она со звонким щелчком треснула посередине. За дверью маячил блеклый силуэт бабушки, она обхватила свое рыхлое тумбообразное тельце рябыми руками, и из глаз у нее капала вода. Все Лешино нутро закипело и вспенилось от ярости. Вот и стал он наконец большим — почти всю ванную уже занимает, — стал сильным, и пусть теперь бабушка сама его боится!

Дверь подалась еще немного, и Леша буквально выдавил ее, налегая всей своей огромной тушей. Распрямившись, он уперся в потолок и навис над бабушкой. Бабушка истошно закричала, прикрывая голову руками. Настоящим своим голосом кричала, не воспитательным. И даже Бога не пыталась ни о чем просить всякими старинными словами, просто кричала, как есть:

— Ой-й! А-а-а мамочка-а-а!..

Бабушка была такая маленькая, беспомощная, от нее пахло вареным луком и близкой смертью. Леша отпрянул от нее и всем телом метнулся в прихожую. Налетел с размаху на входную дверь, оставляя на ней пятна темной слизи… А потом бабушка услышала знакомое позвякивание. Так Леша обычно уходил гулять — медленно снимал цепочку, открывал замок потихоньку, чтобы выскользнуть из квартиры незаметно. Она, конечно, все равно замечала…

Бабушка посидела на полу в коридоре еще секунд десять, прислушиваясь к своему больно колотящемуся сердцу. Томная слабость сковала тело, будто на солнцепеке в жару. Ночная сорочка прилипла к вспотевшей коже, а ляжки, кажется, были мокрыми вовсе не от пота — как гнусно, как стыдно, Господи прости… Но нечего о себе беспокоиться, чай не барыня, надо взять себя в руки, как всегда делала, и выяснить, что там с тварью. И с Лешенькой.

Держась за стену, с трудом переставляя трясущиеся ноги, бабушка вышла в прихожую.

— Лешенька?

Дверь на лестничную клетку была распахнута настежь. Из темного проема тянуло холодом. Опять лампочку вывинтили. И еще, кажется, грохотало что-то в подъезде, внизу, там, где был ход в подвал.

Из квартиры напротив высунулся сонный сосед, молодой мужчина в больших очках и с бородкой. Удивленно посмотрел на перепачканный темной слизью пол, на застывшую на пороге бабушку в одной сорочке. Спросил, не случилось ли чего.

— Нет, — медленно покачала головой бабушка. — Ничего не случилось.

Внизу в последний раз грохнуло, прошуршало и стихло. Сосед прислушался:

— Хулиганят, что ли? Слышите шум?

— Нет, — снова покачала головой бабушка. — Не слышу.

А через неделю после всего этого в вечно затопленном подвале «сталинки» утонул второклашка. Никто так и не понял, как он умудрился утонуть в воде глубиной чуть выше щиколотки. Он плавал в каком-то техническом закутке, лицом вниз, руки по швам, будто даже барахтаться не пытался. Рот, говорят, был распахнут так широко, что порвался в уголках, а глаза вытекли.

Был большой скандал, начальника ЖЭКа уволили по статье, все входы в подвал забрали решетками и заперли, а некоторые даже замуровали. Больше дети в подвал не лазают.

Но трупы там находят по-прежнему.

Великий Умръ

В нашем дворе было целых две помойки — роскошь по меркам старого центра. Но это не мешало жильцам выкидывать свой хлам куда придется и даже жечь его по старинке в кострах возле гаражей. Мусоровоз, с грохотом опрокидывавший по утрам заполненные баки себе в кузов, тоже многое оставлял на земле. Недовольные пенсионерки называли наш двор замусоренным, а дети увлеченно копались в свежих культурных слоях и чего только там не находили. Как видно, к мусору тут во все времена относились легкомысленно — самые удачливые кладоискатели находили кованые гвозди, глиняные черепки и даже старинные монеты. Другим везунчикам доставались монеты уже советские, но тоже каких-нибудь до мурашек далеких годов, прозрачные стеклянные шарики неизвестного предназначения, пуговицы и крышечки. Иногда попадались крупные и почти целые предметы — книги, грампластинки, посуда. Под кирпичной оградой, у которой девочки помладше пышно хоронили голубей, нашли целый пузатый чемодан с вещами — там и одежда была, и очки, и щетка зубная. Набор путешественника, только курицы в фольге не хватало. Позвали чьего-то папу, он сказал, что вещи очень старые, такими еще до революции пользовались, и непонятно, как они сохранились в идеальном состоянии. А потом чемодан исчез, то ли растащили его, то ли он сам скрылся так же внезапно, как и появился.

Ценители таинственного тащили домой и совсем непонятные предметы: какие-то металлические цилиндры, черные тяжелые кубики, стеклянные пластины, миниатюрные капсулы с буковками. Один черный кубик проверили в лаборатории, и оказалось, что от него идет сильная радиация. По крайней мере, так говорили, а еще говорили, что эти кубики светятся в темноте, но только в кромешной, абсолютной темноте — чтобы не было ни единой щели, в которую просачивается свет. Многие экспериментаторы пытались добиться таинственного свечения, но ни у кого не вышло. Возможно, и радиации не было, а кубики были какой-нибудь безобидной деталью от телевизора, но и их, и цилиндры, и пластины нужно было тщательно прятать от родителей. Прятать нужно было вообще все найденное, потому что родители могли выкинуть любую драгоценность только из-за того, что она «с помойки», будь она хоть трижды вымыта с мылом и протерта спиртом.

Взрослые обитатели нашего двора опасались любых вещей, уже бывших в употреблении, купленных с рук или, того хуже, найденных. Причем боялись они не столько заразы, сколько каких-то более тонких субстанций, невидимых глазу спор человеческих бед и проклятий, которые могли оставить на предметах прежние владельцы. И даже подозревали злой умысел со стороны самой вещи, которая лежит себе на видном месте и манит ничего не подозревающих прохожих.

Мало ли, что может случиться, всякое же бывает.

Рассказывали про женщину, которая нашла на тротуаре колечко с красным камушком и через неделю почернела и истаяла на глазах у врачей, которые так и не смогли поставить диагноз. А когда с мертвой попытались снять колечко — оказалось, что оно буквально приросло к пальцу, выпустило шипы, которые проткнули кожу и впились в кость.

И была еще одна история, которая приучила благоразумных жителей нашего двора не трогать старые вещи, особенно неизвестно кому принадлежавшие. Случилась она в те времена, когда на доме с мозаикой еще был цел герб с золотыми колосьями вокруг придавленного серпом и молотом упругого земного шарика.

Сейчас уже никто точно не скажет, где Люся Волкова нашла ту газету. Возможно, газета обнаружилась в знаменитом чемодане со старинными вещами, который возник неведомо откуда среди птичьих могил. Голубиное кладбище было одной из дворовых достопримечательностей — ряды аккуратных холмиков, украшенных цветами, камушками и миниатюрными крестами из палочек от эскимо. Там часто играла Люсина младшая сестра Алька, и сама Люся тоже иногда приходила. Отчего-то возились с пернатыми покойниками в основном девочки — находили, клали в коробочку, закапывали и любовно декорировали могилку. Иногда удавалось раздобыть мертвого хомячка или, если совсем повезет, целую кошку. Взрослым подобные игры не очень нравились, но разорять кладбище они не решались. А философ Лев Вениаминович из углового дома, всегда ходивший в шерстяном берете, говорил, что это совершенно нормально, должны же дети как-то привыкать к смерти.

И вот то ли с голубиного кладбища, то ли еще откуда-то Люся Волкова притащила в свою квартиру в доме с аркой, который стоял у реки рядом со «сталинкой», невероятное сокровище — пожелтевший газетный лист с картинками, на котором все было напечатано вроде бы по-русски, но как-то не очень понятно. Странные лишние буквы делали знакомые слова чопорно-медлительными, мешали читать. Люся не знала, как произносятся эти буквы, поэтому вставляла вместо них универсальный звук собственного изобретения — что-то среднее между икотой и коротеньким «ы». «Лучший магазин-ы в-ы город-ы… — шепотом читала она, водя пальцем по строчкам. — Роскошный выбор-ы шляп-ы, шапок-ы, фуражек-ы…»

Папа объяснил Люсе, что газета дореволюционная, и тогда писали вот так, со странными буквами, которые назывались ерами и ятями. Люсе это показалось логичным — при царе же все было шиворот-навыворот. Детей били розгами и морили голодом, все нужно было отдавать богачам, чтобы они жирели, а на хороших людей охотились жандармы: если видели, что человек хороший, добрый — сразу ловили и в ссылку. Неудивительно, что и в слова вставляли лишние буквы, чтобы труднее было прочитать.

Еще папа сказал, что Люсе достался не просто газетный лист, а страница объявлений. На таких страницах все могли за деньги разместить, что пожелают: вот, например, реклама отбеливающего крема «Лилейный», вот обувной склад сообщает о новом поступлении сапог из Варшавы, а вот столбик частных объявлений. Кому-то нужно пианино, кто-то желает вступить в переписку…

— Куда вступить? — удивилась Люся.

Папа объяснил, что так люди делали, если им было скучно и одиноко, — давали в газету объявление со своим адресом, на который присылали письма другие люди, которым тоже было скучно и одиноко.

— Так и вступали в переписку, и люди становились… — Папа почему-то заулыбался. — Становились… гм… друзьями.

— И им больше не было скучно?

— Конечно, не было. Личная переписка — это очень весело. Надо покупать конверты, марки, бегать к почтовому ящику. А иногда вдобавок приходится держать все в тайне, это же личное. Жизнь сразу начинает играть новыми красками, — сказал папа и посоветовал спрятать страницу объявлений, чтобы мама не нашла и не выкинула.

Люсин папа вообще был крайне легкомысленным человеком.

Люся хранила газетный лист под кроватью, в шкатулке со сломанным замком, где лежали все прочие ее сокровища. И часто доставала, чтобы полюбоваться картинками. Больше всего ей нравился большой, почти в четверть страницы, резной шкаф, вроде того что стоял в родительской комнате, только к нему были приделаны какие-то трубки и клавиатура, как у пианино. Называлось это устройство торжественно — «оркестрион». Рядом дама восхищалась кремом «Лилейный», обещающим необыкновенную белизну. Дама тоже была необыкновенная — шея длиннющая, как у гуся, талия с пальчик, а плечи голые, огромные, лезут из платья, как взошедшая опара…

Но самым интересным оказалось объявление в нижнем углу, под величественным оркестрионом, который обещал заменить собой «целый бальный оркестр». Изучив его хорошенько, Люся решила, что это никакое не объявление, а картинка-загадка, как в журнале «Мурзилка». Там был изображен солидно одетый человек в шляпе, с немного странным лицом и буржуйским моноклем в глазу. Вроде картинка как картинка, но стоило вглядеться в нее повнимательнее, как человек буквально рассыпался на множество самых неожиданных предметов: его шляпа оказывалась состоящей из мотка веревки и блюдца, торчащий из кармана платок оборачивался пучком птичьих перьев, вместо носа была катушка, а вместо рта — разъятый на две половинки изогнутый стручок с горошинами внутри, само треугольное лицо оказывалось соломенным веником, а шея — его рукоятью. Монокль заменяла вставленная в глазницу зубчатая шестеренка, а в роли второго глаза выступала складная лупа, ручка от которой заодно изображала приподнятую бровь. Рядом с удивительным человеком был нарисован большой, чем-то плотно набитый мешок.

Под этим замысловатым рисунком, неизменно приводившим Люсю в восторг, было написано: «Великій УМРЪ ждетъ твоего письма». И дальше — полный московский адрес с улицей и домом, только без индекса.

Люся считала предметы на картинке, выписывала их названия в столбик и отнимала буквы, как в ребусах, смотрела на картинку вверх ногами и с другой стороны листа. Потом спросила за обедом у родителей, что такое УМР. Папа подмигнул и сказал, что это, наверное, Управление Международного Розыска, которое прослушивает телефоны, роется в вещах и находит что угодно, даже то, чего не существует. Мама почему-то покраснела, бросила половник в борщ и ушла, хлопнув дверью. А картинка-загадка понятнее не стала.

Может, там просто опечатка, задумалась как-то Люся на уроке русского. Может, на самом деле это никакой не УМРЪ, а, например, УМЪ. Великий ум нужен для того, чтобы разгадать этот ребус, вот на что намекает картинка. А почему тогда этот ум ждет письма? Или там тоже опечатка, точку, например, пропустили, и ждет не он? А кто тогда ждет? Люся задумалась так крепко, что не услышала, как ее вызывают к доске, и учительница отчитала ее за рассеянность перед всем классом. Было неприятно, но чувство стыда, от которого у Люси мгновенно вспыхивали уши и наливались слезами глаза, оказалось не таким острым, как обычно. Люся думала не о том, что ее ругают, а о загадочной картинке.

Люся показывала объявление младшей сестре Альке, надеясь на свежий взгляд, но глупая Алька сразу потянулась к драгоценному листу вымазанными в акварели руками. Люся ее оттолкнула, совсем легонько, Алька незамедлительно заревела — за басовитый, звучащий по любому поводу рев соседи прозвали ее «иерихонской трубой». Прибежала мама, опять красная и, кажется, заплаканная — хотя это, наверное, померещилось, ведь мамы никогда не плачут, взрослым это неприлично, — и Люсе опять влетело. Впрочем, через полчаса они с Алькой помирились, и Алька доверительно сообщила ей, что на картинке — дед Бабай, который забирает в мешок всех непослушных детей.

— Ну ты голова. — Люся щелкнула сестренку по лбу. — Какой же это Бабай, если тут написано — Великий Умр?

— А мешок — вот он, — насупилась Алька.

Взгляд у нее, конечно, был свежий, но в решении загадки не помог.

Потом это решение стало Люсе сниться. Она, выбиваясь из сил, плыла в водной толще или продиралась сквозь густые заросли, а разгадка сверкала где-то впереди, бросалась в нее катушками и горошинами, дразнилась и не давалась в руки, как рыбка-голомянка. Люся беспокойно ворочалась, вскрикивала во сне, и мама стала поить ее на ночь пустырником.

— Конечно, она нервная, вся в тебя, — как-то услышала она из-за двери сердитый папин голос. Хотя, может быть, он говорил про Альку.

А под ребусом чернели буквы, которые Люся теперь знала лучше, чем узор на обоях в изголовье своей кровати, знала до последней непропечатанной перекладинки: «Великій УМРЪ ждетъ твоего письма». И адрес. Что же должно быть в письме, думала Люся, решение загадки? Или Великий Умр готов помочь тем, кто отчаялся ее разгадать? Может быть, надо просто спросить?..

В конце концов она не выдержала и спросила. Прямо так и написала на листе в клетку красивым почерком:

«Уважаемый великий Умръ! Пишет вам пионерка Люся Волкова. Как решается ваш ребус? Спасибо».

Подумала и дописала:

«Желаю вступить в переписку».

И еще более красивым, округлым почерком вывела на конверте подробный обратный адрес.

Люся несла письмо к почтовому ящику торжественно, представляя себя дамой с голыми пышными плечами из рекламы крема «Лилейный». Она почти чувствовала, как подпрыгивают у нее на лбу ровные кудельки, почти слышала, как вокруг цокают лошади, везущие других дам и их кавалеров в каретах, похожих на огромные тыквы. Чур, я буду графиней, думала Люся, нет, баронессой. Это было невыносимо роскошное слово, в котором сверкал хрусталь и шуршала тафта. Я буду баронессой, которая желает вступить в переписку, чтобы жизнь заиграла новыми красками…

Письмо скользнуло в щель, Люся опустила закрывавшую ее металлическую створку и вдруг вспомнила, что не написала индекс, потому что его не было в объявлении. А мама говорила, что письма без индекса не доходят. Да и вообще, какую глупую игру она себе придумала, как маленькая, честное слово! Объявлению лет пятьдесят, а то и все сто — для Люси эти числа были одинаково, катастрофически огромными. Давным-давно некому ей отвечать, и она прекрасно это знает, а игра — глупая. Может, кто-то даже видел, как она шествует к почтовому ящику, неся перед собой письмо, будто на бархатной подушке, и откинув назад голову с воображаемой высокой прической. Видел и смеялся.

Люся быстро огляделась и убежала обратно в арку.

Через несколько дней дома грянул скандал. Все сидели на кухне и ели, Алька вылавливала из бульона с домашней лапшой укропинки и выкладывала на край тарелки — она терпеть не могла зелень.

— Тех, кто не ест нормально, — сказала мама, — дед Бабай в мешке уносит.

— Нет никакого Бабая, мама шутит, — подмигнул папа.

Алька зачерпнула суп ложкой и шумно втянула в рот свисающую лапшу.

— Перестань! — мама вскрикнула так резко и тоненько, будто ей вдруг стало больно, и стукнула ладонью по столу. Звякнула посуда, Люся от неожиданности выронила хлеб.

— Да что ты… — начал было папа, но мама вскочила, чуть не опрокинув табурет, и нацелила на него дрожащий палец с розовым, как лепесток, ногтем:

— Вон!

— Тома, ну не при детях…

— Выметайся!

Родители вылетели в коридор, шипя друг на друга, как дерущиеся коты. Люся и Алька застыли, ничего не понимая, потом глупая Алька захныкала — она решила, что это все из-за ее нелюбви к укропу. Люся шикнула на нее и подошла к кухонной двери, чтобы посмотреть в щелочку.

Мама выволокла в прихожую клетчатый чемодан, из которого торчал мятый галстук, и уронила его на ботинки:

— А вот и вещички твои! Трусов побольше положила. Она небось и стирать не умеет.

— Дети же слышат!

— А как вы по телефону воркуете — не слышат?

— Тома! — взмолился папа, и родители перешли на шепот.

Папа действительно очень много говорил по телефону в последние месяцы. Да и телефон стал звонить чаще, и много было странных звонков — мама, если подходила, бросала трубку и говорила, что ошиблись номером. А Люсе на ее вежливое «слушаю вас, алло» вообще не отвечали, только слышно было, как на том конце провода кто-то дышит — а потом гудки…

Папа надел куртку, взял чемодан, и Люся поняла, что он, кажется, действительно выметается, как велела мама. Люся бросилась в коридор, но дверь за папой уже закрылась. Красная, как свекла, мама очень спокойным голосом сказала, что папу срочно вызвали на работу, а оттуда он уедет в командировку. Люся, разумеется, сразу поняла, что мама врет, да еще так нелепо — в такое даже Алька бы не поверила. Ей стало стыдно за маму, и за папу тоже стало стыдно, потому что мама врала из-за него, из-за какого-то папиного проступка, такого гадкого, что про него даже нельзя говорить, вот и приходится врать. И, чтобы помочь изнемогающей под грузом стыда маме, Люся решила подыграть.

— А когда папа вернется? — спросила она безмятежным и звонким, как на пионерской линейке, голосом.

Мама приоткрыла рот, но вместо ее голоса раздалась захлебывающаяся трель дверного звонка. Люся кинулась открывать и увидела папу, держащего в руках ворох газет и писем. И застыла, не зная, за кого ей сейчас быть, что делать…

— Вот, почту принес. У тебя ключ-то от почтового ящика есть? — спросил папа у мамы поверх Люсиной головы.

— Нет. У тебя единственный.

Папа вытащил маленький, будто игрушечный, ключ из связки и передал его маме вместе с газетами. Постоял еще немного на придверном коврике, какими-то жалкими глазами глядя то на маму, то на Люсю. У мамы на виске выступила жилка, а губы сжались в ниточку. Когда Люся это заметила, у нее тоже зубы как-то сами собой стиснулись. Папа сильно обидел маму, он точно натворил что-то ужасное и отвратительное и сам был виноват в том, что выметается.

— Ну, до свидания, — тихо сказал папа и снова взялся за ручку чемодана. А мама просто взяла и закрыла дверь.

Из газетного вороха, который она прижимала к груди, выскользнул конверт. Необычно крупный, из грубой желтой бумаги и без марок. На нем вместо адреса была одна-единственная строчка: «Люсе Волковой».

Люся молниеносно подобрала конверт и бросилась в их с Алькой комнату.

В конверте оказались перья. Обыкновенные птичьи перья, длинные, как будто недавно выдернутые у вороны или у курицы, — Люся в птицах не разбиралась. На стержнях осталась засохшая кровь. Люся долго трясла конверт, заглядывала в него, потом разрезала по швам перочинным ножом, но больше там ничего не было.

Потом случилась контрольная по математике, и Люся, которую часто ставили одноклассникам в пример как прилежную хорошистку, получила за нее первую в своей жизни «тройку». Контрольную объявили без предупреждения, и предпоследняя задача оказалась очень сложной, так что «троек» и «двоек» в классе было полно, и учительница даже пригрозила оставить на второй год всех поголовно, если так и дальше пойдет. Многие поверили.

Люся пыталась объяснить маме, что контрольную провалили все, но мама сердито постучала по жирной красной «тройке» ногтем:

— Ну ты-то девочка умная, могла бы и постараться!

Люся молча забрала дневник и хотела уйти к себе, но мама ее окликнула:

— Там письмо на твое имя, на тумбочке лежит. Кто это тебе пишет?

Голос у мамы по-прежнему был такой недовольный, что у Люси похолодели щеки. Она замерла на мгновение и тут вспомнила, как в сентябре школьная пионервожатая предлагала всем поучаствовать в переписке с пионерами Венгрии. Люся тогда оставила свой адрес, но из Венгрии так ничего и не пришло.

— Это по пионерской линии! — выпалила Люся и бросилась к тумбочке.

Конверт был точно такой же, желтый, с одной-единственной строчкой: «Люсе Волковой». В нем перекатывалось и вспучивало бумагу что-то твердое и округлое. Люся аккуратно вскрыла конверт, и на стол выкатилась деревянная катушка с толстой черной ниткой.

В комнату заглянула мама, недовольным голосом велела Люсе доесть котлету и сказала, что пойдет за Алькой в садик, сегодня короткий день.

Как только дверь захлопнулась, Люся достала из своей потайной шкатулки свернутую страницу объявлений и пучок перьев, которые прислали раньше. Перья были очень похожи на те, что торчали у человека на картинке-загадке из нагрудного кармана. Катушка тоже ничем не отличалась от той, которая заменяла ему нос. Таинственный ребус как будто потихоньку, предмет за предметом, переползал с газетной страницы в реальность.

И конверты, и надписи на них были одинаковыми. Писали перьевой ручкой, лиловыми чернилами, так ровно, что буквы казались выведенными по линейке. Ни разу не дрогнула рука, перо не царапнуло бумагу, слишком грубое волоконце не оплыло крошечной кляксой.

После первого письма Люсю распирал тревожный восторг — старинное объявление заговорило с ней, это было чудо, приключение, тайна. Сейчас тревоги стало больше, чем радости. Объявление не разговаривало на человеческом языке, оно изъяснялось непонятными знаками и, кажется, проявляло некую странную настойчивость…

Тут раздался пронзительный телефонный звонок, и Люся чуть под потолок не взвилась от неожиданности. Вышла в коридор, подняла трубку, громко сказала:

— Слушаю вас, алло.

В трубке была тишина. Ни вздоха, ни шороха, ни привычного телефонного потрескивания.

— Алло!

Люся прижала трубку к уху поплотнее и уловила далекий, еле различимый звук. Как будто на том конце провода ворковал голубь.

Следующее письмо пришло через три дня. В нем был моток бельевой веревки. Люся положила его в шкатулку и села сочинять ответ.

«Уважаемый Умръ! — писала она. — Я получила ваши письма, спасибо. Только все равно непонятно. Объясните мне, пожалуйста»…

Зазвонил телефон, у Люси от резкого звука дернулась рука и увела хвостик от буквы «а» вверх и вбок. В последнее время звонок стал особенно пронзительным, и от него становилось не по себе. Кто-то снова начал звонить и молчать в трубку, как тогда, когда папа еще жил дома, но они с мамой уже ругались. Мама запретила Люсе и Альке брать трубку, сказала, что это бандиты прозванивают квартиры, и если услышат детский голос — то это им сигнал, что взрослых дома нет, можно приходить и грабить.

— Алло, — донесся из коридора мамин голос. — Алло, ничего не слышно!

Трубка со стуком легла на рычаги, мама недовольно вздохнула и пошла на кухню. Запахло кофе и черным бальзамом, который мама обычно доливала себе в кофейную чашку из красивой бутылочки.

«Уважаемый Умръ! — написала Люся на новом листке. — Не надо мне больше ничего присылать. Скажите словами»…

Телефон снова издал призывный дребезжащий треск. С кухни послышался рассерженный возглас. В этот раз мама подошла не сразу, на девятом или десятом звонке — и только потому, что звонивший упорствовал, а звонок был уж очень противный.

— Алло! Говорите! — Мама подождала и вдруг крикнула в трубку, срываясь на визг: — Не звони сюда больше! Никогда сюда больше не звони!..

Люся недоуменно прислушивалась, занеся ручку над письмом, а потом ее осенило — это же, наверное, папа звонит. Ну конечно, мама сильно обиделась и не пускает его к ним, вот он и пытается связаться, как может. А мама запрещает брать трубку и придумывает глупости про бандитов — как маленькая, честное слово! Люся отчетливо вспомнила запах папиного одеколона, резковатый и какой-то добрый, уютный — и в груди вдруг стало горячо.

Но больше телефон, как назло, не звонил. Люся покрутилась вокруг столика, на котором он стоял, поизучала себя в зеркале, пролистала телефонную книжку в засаленной голубой обложке, нарисовала в ней еще одну рожицу с волосами-пружинками. Потом ей стало скучно, она вернулась в комнату и стала там примериваться, как вылетит в коридор и перехватит трубку раньше мамы. Даже вставала в «высокий старт», как на физкультуре, — одну ногу вперед, локти согнуты. Телефон молчал.

Стало темнеть. Мама привела из садика Альку. Люся наконец вспомнила об оставленном на столе письме — у Альки руки загребущие, от нее все прятать надо. Пробежала письмо глазами, нахмурилась, вырвала из тетради третий листок и решительно вывела:

«Уважаемый Умръ! Не пишите мне больше».

Телефонный звонок ударил по барабанным перепонкам. Люся вскочила, запнулась о ковер, потом об Альку. Алька залилась хохотом и стала хватать Люсю за руки, оттеснять от двери — из незамутненной детской вредности, она решила, что это такая игра. Пыхтя и повизгивая, они клубком выкатились в коридор, Люся рванулась к столику, сбила с телефона и сжала в кулаке трубку, но Алька повисла у сестры на плечах. Люся грохнулась на пол, трубка выскользнула из рук. Алька схватила ее и с торжествующим видом прижала к уху — она все еще не совсем понимала, за что они боролись, но была крайне горда победой. Люся растерянно смотрела на нее снизу вверх, потирая ушибленное плечо.

— Что тут… — начала вышедшая на шум из комнаты мама. — Вы нормальные вообще?

Алька озадаченно нахмурилась и протянула ей трубку:

— Шумит.

Люся отобрала трубку и прислушалась. Звук, доносившийся оттуда, был похож не то на утробное голубиное воркование, не то на шум стиральной машины «Эврика», которую мама раз в неделю выкатывала на середину ванной комнаты, и Люся с Алькой должны были по очереди следить, чтобы не слетел сливной шланг… В трубке размеренно, низко урчало:

— Умр-умр-умр-умр…

Тем вечером Люся долго не могла заснуть. Ворочалась с боку на бок, вспоминала странное монотонное урчание. И еще — дрожащий от ярости мамин голос. Мама разозлилась на них всерьез, как на больших, как злилась на папу. Накричала, обозвала дурами и забрала телефон к себе в комнату. А если подумать — что они вообще такого сделали, чтобы так на них ругаться?..

Что-то шевельнулось в сумрачной, освещаемой только уличным фонарем комнате. Люся приподнялась на локтях, посмотрела на стул со своей аккуратно сложенной одеждой, в смутных контурах которой ей и почудилось движение, потом перевела взгляд на Алькину постель у противоположной стены. Алька действительно шевелилась, на фоне светлых обоев было видно, что она подняла руку и мягко водит ею в воздухе, будто гладя что-то невидимое.

Люся перевернулась на другой бок, лицом к стене. Сложила руки под подушкой и закрыла глаза, изо всех сил пытаясь уснуть…

Что-то упало и покатилось по полу у нее за спиной. Ручка, наверное. Люся медленно натянула одеяло на голову. Зажмурилась и лежала в пододеяльной духоте, слушая шум в ушах вместо всяких странных ночных звуков, пока не стало совсем уже нечем дышать. Люся высунула наружу нос и жадно втянула воздух.

А вместе с ним — отвратительный запах слежавшихся нестираных тряпок и гнили. Примерно так пахла бабушкина постель еще, наверное, целый год после ее смерти. Да и до ее смерти — тоже… Люсе почудилось, как что-то тяжелое опустилось на кровать у нее за спиной, продавило матрас, и в нем явственно щелкнула пружина.

Больше всего она сейчас боялась услышать тот самый звук — «умр-умр-умр». Но вместо него услышала другой — приглушенное стенами, отдаленное, но различимое стрекотание. Тоже размеренное и механическое…

Люся готова была поклясться, что это в пустой бабушкиной комнате, которую мама закрывала от Альки на крючок, стучит швейная машинка.

Она снова нырнула под одеяло, сжалась в комочек и обняла свои колени, из последних сил сдерживаясь, чтобы не позвать маму. Представляла себе, как мама входит, включает свет, показывает, что нигде ничего нет, ей померещилось, маме завтра рано вставать — а она как маленькая, честное слово!..

Наконец перед глазами от нехватки воздуха поплыли зеленые круги. Люся осторожно отвернула краешек одеяла и прислушалась. Машинка больше не стучала. Затхлый, мертвый запах тоже пропал — а может, ей и правда померещилось, или это с улицы потянуло помойкой. Тело ослабело от пережитого страха, веки слипались. Люся перевернула подушку прохладной стороной кверху и моментально уснула.

Алька, тихо сопя, продолжала водить рукой в воздухе, будто гладила что-то.

Наутро Люся даже не сразу вспомнила, что есть какой-то повод для тревоги. Потягивалась, взбивала одеяло пяткой, чтобы оно расправилось в пододеяльнике, радовалась тому, что выходной и в школу не надо, а из форточки тянет весенним черемуховым холодом. И только потом вспомнила и про затхлую вонь старых тряпок, и про стук из бабушкиной комнаты, и про механическое воркование в телефонной трубке, но главное, конечно, — про назойливые письма…

Алька спала, свернувшись в клубок, мама, судя по тишине в квартире, тоже еще не вставала. Люся выдвинула из-под кровати шкатулку, достала злополучную страницу объявлений, свернула из нее кулек и бросила в него все присланное — катушку, перья, моток веревки. Потом потихоньку оделась, сунула кулек под мышку и вышла из квартиры, забрав с тумбочки в прихожей мамины ключи.

В почтовом ящике притаилось еще одно письмо с ее именем на конверте. Люся торопливо, роняя газеты, достала его и побежала к ближайшей помойке — сразу за голубиным кладбищем. И там, уже занеся кулек и письмо над контейнером, остановилась. Какое-то древнее чутье подсказывало ей, что просто выбросить в данном случае — недостаточно.

Рядом, у гаражей, курили старшеклассники. Люся всегда их побаивалась — ей казалось, они смотрят так, будто хотят не то ударить, не то юбку задрать. Но в этот раз она пересилила себя, подошла и попросила спички.

— Ишь, — хрипло сказали у нее над головой, сочно харкнули, и на асфальт шлепнулся зеленоватый плевок. Но спички дали.

Сначала кулек долго не загорался, а потом огненная полупрозрачная пелена вдруг окутала его почти целиком, припекла Люсе пальцы. Люся ойкнула и швырнула горящий сверток наотмашь в мусорный контейнер. Оттуда закурился темный дымок, запахло мерзкой помойной гарью. Люся подпрыгнула, пытаясь заглянуть в контейнер, но ничего не увидела, только вдохнула полной грудью вонючий дым. Пришлось позорно спасаться бегством, пока никто не увидел, что она натворила.

Дома Люся заглянула в бабушкину комнату. Там было сумрачно — плотные шторы на окне уже давно никто не раздвигал. Комната была очень маленькая, в нее помещались только кровать, стул, круглый столик и швейная машинка с ножным приводом. Машинка была очень старая, с ажурными чугунными ножками и золотой надписью Singer внизу, над педалью. Эту педаль Люся под бабушкиным руководством изо всех сил качала обеими ногами, чтобы иголка с пугающей резвостью — только успевай отдергивать пальцы — простучала по ткани строчку.

Машинка стояла у окна, укрытая мятым лиловым покрывалом. И все в комнате вроде бы было на своих местах.

Вечером мама выдала Люсе и Альке по стакану ряженки с вишневым вареньем, потом всплеснула руками — чуть не забыла, — и протянула Люсе конверт. Большой желтоватый конверт с одной-единственной надписью: «Люсе Волковой».

Ряженка сразу стала безвкусной и очень холодной.

— Это откуда? — шепотом спросила Люся.

— Прямо под дверь принесли, — пожала плечами мама. — На коврик. По пионерской линии?

В Люсиной голове молниеносно пронеслось: вот она говорит маме, что написала письмо неизвестно кому, дала свой адрес, и теперь этот неизвестно кто шлет ей странные предметы. А вот мама ругает ее за неосмотрительность и одновременно не верит ей, говорит, что все это глупости, качает головой: как маленькая, честное слово!

Люсе молча кивнула и унесла конверт к себе в комнату.

Из конверта на стол выскользнули: пучок перьев с засохшей кровью на стержнях, деревянная катушка, моток веревки. И еще большой высушенный стручок с ровными плоскими зернами внутри, похожими на передние зубы. Он был очень похож на улыбку, существующую отдельно от ее обладателя, как у Чеширского кота.

За стеной зазвонил телефон — теперь он стоял в маминой комнате. Трубку подняла мама, помолчала, потом сказала мягким голосом:

— Хватит хулиганить, ты же не мальчишка. Давай уже как люди поговорим.

Но на том конце провода никто не собирался говорить с ней «как люди». Люся знала, что сейчас слышит мама — размеренное негромкое урчание: «умр-умр-умр-умр…»

— Я номер сменю! — прикрикнула мама и бросила трубку.

А еще в конверте лежала сложенная вчетверо страница объявлений из старинной газеты, с ятями, рекламой крема «Лилейный», оркестрионом… И картинкой-загадкой с составленным из подручных предметов господином, под которой призывно темнела надпись «Великій УМРЪ ждетъ твоего письма». Та самая страница, которую Люся утром сожгла.

Контейнер, кстати, выгорел полностью, и во дворе еще несколько дней воняло жженым мусором.

Люсе очень хотелось кому-нибудь рассказать о том, что происходит, но она не знала, кому. Мама ни за что не поймет, только ругаться будет, она никогда ничего не понимает. Алька еще глупая, а папа далеко. Да и слов подходящих у Люси не было, чтобы все описать и объяснить, чего же она так боится. Просто она всем своим беспокойно ноющим нутром чувствовала, как с помощью этих безобидных на первый взгляд писем и звонков что-то приближается к ней, примеряется с деловитым хищным вниманием, сужает круги. И деваться некуда, и непонятно, за что ей все это, и договориться не получится. Примерно так же Люся чувствовала себя полтора года назад, когда полузнакомые ребята из коммунального барака решили, что это она разграбила их тайник в стене, за вынимающимся кирпичом. А Люся даже не знала, что там было, и возле тайника оказалась случайно — она залезла в темную щель между бараком и особняком, чтобы пописать, но признаваться в этом было стыдно, поэтому ее растерянные объяснения звучали особенно нелепо. Ребята из барака стали караулить ее во дворе, оставляли на двери подъезда гадкие надписи, свистели под окнами. Вроде ничего такого они не делали, даже почти не подходили, но от их неотвязного преследования, от ощущения, что деваться некуда, а договориться не получится, Люсе было очень страшно.

Тогда все решил папа — причем Люся даже не поняла, как. Сам каким-то образом догадался, хотя вот мама не понимала, отчего Люся перестала ходить гулять, а на все ее объяснения недоуменно хмурилась: что за ерунда, о чем ты, опять как маленькая. Папа сказал только, что поговорил с барачными хулиганами по душам. И они отстали, рассеялись, как дым.

Люсе вдруг ужасно, до дрожи захотелось, чтобы папа поговорил по душам с Умром — кем бы и чем бы он ни был. Чтобы папа поговорил, и все это прекратилось, отменилось, не приходили больше по почте странные вещи, не курлыкало в телефонной трубке… Папа, конечно, натворил что-то отвратительное, сбежал и забыл про них, но, может быть, он вспомнит?

— Когда папа вернется? — спросила Люся у мамы за ужином.

— А папа не вернется, — очень спокойно ответила мама и отделила вилкой кусочек пухлого сырника. — У папы теперь новая семья.

— А мы как же? — изумленно заморгала Алька.

— А мы старые, — развела руками мама.

У Люси защипало в носу, но она все-таки спросила, какой у папы новый номер телефона. Мама опять развела руками и сказала, что не знает, а папа, если бы хотел, давно бы сам позвонил и поговорил с ними по-человечески.

— По душам… — шепотом поправила Люся.

— По душам, — легко согласилась мама.

Перед сном Люся поплакала. Отвернулась к стене, прижала колени к животу, обняла себя за плечи и тихонько, чтобы не разбудить Альку, хлюпала носом. У папы новая семья, а Умр никогда от них не отстанет…

Приоткрылась с легким щелчком дверь, скрипнул паркет, мама села на кровать рядом с Люсей и положила руку ей на плечо. Люся, конечно, не видела маму, но кто еще мог прийти? Рука была очень мягкая, мама, наверное, переоделась перед сном в байковый халат и гладила Люсю через него. Халат был очень красивый, синий в белый цветочек, и от него всегда почему-то пахло сладкой пудрой.

Люся втянула воздух, надеясь уловить знакомый утешительный аромат, но вместо него полной грудью вдохнула вонь слежавшихся старых тряпок. Что-то мягкое навалилось на нее, зажало плотным комком затхло пахнущей ткани рот и нос, придавило руки. Люся билась и визжала, но не слышала собственного голоса, его заглушали тряпки, заполнившие, казалось, всю комнату…

Люся проснулась и долго глотала прохладный воздух. Во рту у нее пересохло, и шершавый язык прилипал к небу. Стакан с водой стоял на краю стола возле Алькиной кровати. Все еще тяжело дыша и тщетно пытаясь смочить рот слюной, Люся встала и побрела за стаканом.

И вдруг увидела, что Алька стоит на постели столбиком, протягивая руки к потолку, будто решила среди ночи заняться гимнастикой. Люся метнулась к окну, отдернула край шторы, пуская в комнату свет уличного фонаря над аркой. Ей не показалось — Алька действительно тянулась вверх, напряженная и оцепеневшая. На перекошенных губах пузырилась слюна, а глаза закатились, и видно было только неестественно яркие в полумраке белки.

Люсе на мгновение почудилось, что Алька мертвая, и только какая-то сила удерживает ее в вертикальном положении. Вот отпустит — и Алька бревнышком упадет на кровать.

Алька, не шевелясь, почавкала обслюнявленными губами и монотонно закурлыкала:

— Умр-умр-умр-умр…

Люся схватила Альку за плечи и начала трясти, Алькина голова моталась туда-сюда на тонкой шее, словно вот-вот оторвется. Алька хрипела, тело у нее было твердое, как у большой куклы. И между хрипами все равно прорывалось:

— Умр-умр-умр…

Потом Алька раскашлялась, обмякла и заплакала. И Люся наконец явственно расслышала, как за стеной, в бабушкиной комнате, деловито стрекочет швейная машинка.

Люся проснулась на рассвете у Альки на кровати и пару минут лежала, недоуменно глядя в серый потолок — она не могла понять, когда и как умудрилась уснуть. Сестра спала, уткнувшись лицом в подушку. Люся перевернула ее, всмотрелась — вроде все снова как обычно, ни закатившихся глаз, ни пены на губах. Алька закряхтела во сне и попыталась отмахнуться от Люси рукой, как от мухи.

Натыкаясь на стены, Люся отправилась в бабушкину комнату. И сразу поняла, что там что-то изменилось. Лиловое покрывало на швейной машинке «Зингер» лежало вроде бы по-другому. Люся опасливо, как котенок лапой, потрогала его, но это была обычная ткань, прохладная и гладкая, а еще, как оказалось, простроченная на машинке в самых разных местах. Наверное, бабушка проверяла на покрывале, как ляжет нитка. Осторожно поставив ногу на чугунную узорчатую педаль, Люся качнула ее, и ожившая машинка издала то самое стрекотание…

На улице шуршал метлой дворник, в квартире было тихо-тихо, словно ее обложили ватой. Люся, сама не очень понимая, что и зачем делает, оделась и спустилась на лифте на первый этаж.

В дверцах почтовых ящиков были одинаковые круглые дырочки. Люся нашла номер своей квартиры и сразу увидела сквозь дырочки знакомую желтую бумагу.

Она сунула пальцы в щель над дверцей, нащупала краешек свежей газеты и стала вытягивать его наружу. Вытянув на треть, подцепила следующую и потянула опять, и опять, пока ногти не начали скрести по пустому железу внутри ящика. Мятые и рваные газетные листы топорщились пышным султаном. Люся достала из кармана спички и поднесла синеватый огонек к ордену Ленина на газетной «шапке».

Давно уже было замечено — если с человеком творится всякое такое, о чем обычному уму знать не полагается, если испортить его хотят или, скажем, приворожить, или с той стороны кто-то на него нацелился, то на человеке появляется особая метка. Ее не видят, а чувствуют, да и то не все. С таким человеком не хочется рядом находиться, сбежать тянет, и за него боязно, и за себя, и нутро холодеет, будто из открытого окна на высоком этаже свешиваешься. Женщины, особенно которые в возрасте, хорошо эту метку чуют, но вместо того чтобы бежать, часто начинают спасать, гложет их бестолковая материнская жалость.

Такую метку на Люсе Волковой и заметила Авигея, старшая из гадалок, которые жили в угловом доме. Она шла мимо по самым прозаическим делам — в гастроном за сосисками и кефиром, — но увидела на лавочке у подъезда чумазую, хнычущую Люсю и остановилась. Была Авигея тогда уже совсем не молода, но в теле, не высушенная до костей и темной пергаментной кожи.

Гадалка села рядом с Люсей на лавку, предложила яблоко, попробовала расспросить, но Люся молча мотала головой. И мама не разрешала ей разговаривать с чужими, и среди детей в нашем дворе ходил тогда слух, что гадалки — особенно вот эта, старая, с руками, унизанными кольцами, — ловят кошек и щенков и делают себе молодильную мазь из их крови.

— Дай посмотрю хоть, — Авигея заглянула в Люсины голубые глаза и вздохнула. — Холодный гость к тебе идет. Дверь сегодня никому не открывай. Поняла?

Люся ошарашенно закивала.

— Не откроешь — может, и обойдется. А тут не сиди, тут дверей нет, подступиться к тебе легко. И дождь сейчас будет, простудишься.

Когда Люся вошла в подъезд, по козырьку ударили первые дождевые капли.

Почтовый ящик покрылся слоем копоти. Люся сначала расстроилась, что огонь так быстро угас и все осталось цело, но потом ее осенило: ведь почтальон не будет бросать газеты и письма в такой черный, грязный ящик. Она бы точно на его месте не стала — испачкаются же. Почтальон поднимется к ним и позвонит в дверь, чтобы все передать из рук в руки, — вот тут-то, помня о предсказании, Люся ему дверь и не откроет! И все обойдется, точно обойдется, ведь так напророчила гадалка из углового дома…

Не дожидаясь лифта, Люся взлетела по лестнице к себе на шестой этаж.

Мама сидела у Алькиной кровати, размешивала что-то в чашке звенящей ложечкой и щупала Альке лоб. Пахло медом. Встревоженная Люся подошла посмотреть на Альку, но та была вроде вполне обычная, только вялая и бледноватая. По крайней мере, она больше не курлыкала «умр-умр-умр».

— У меня тоже голова болит, — соврала Люся. — Я с уроков отпросилась.

Мама выудила из-под одеяла градусник и рассеянно махнула на нее рукой. А если она врача вызовет, забеспокоилась Люся. Как же врачу-то дверь не открыть…

Одна Авигея сумела тогда разглядеть, что с Люсей что-то нехорошо, и Люся всем сердцем поверила ей — шарлатанке, дворовой сумасшедшей, которая, вполне возможно, делала из котят молодильную мазь. Люся подтащила к входной двери стул и вскарабкалась на него, преисполненная решимости никого сегодня в квартиру не впускать.

Врача мама не вызвала, только обсудила Алькину болезнь по телефону с кем-то из своих знакомых. И отправилась, успокоенная, пить кофе на кухню — ей сказали, что ничего страшного, сейчас простуда ходит, вот девочки и подцепили — старшая тоже ведь жалуется. А Люся потихоньку скользнула в мамину комнату и выдернула телефон из розетки — на всякий случай. И еще захватила с полки книгу, а то сидеть у двери уже становилось скучно. На название она не посмотрела, и только когда раскрыла, поняла, что ей достались сказки Гофмана.

— Ты чего тут торчишь? — удивилась мама, пройдя мимо нее в третий или в четвертый раз. — У тебя же голова болит.

— Я таблетку выпила, — буркнула Люся и уткнулась в книжку. Мама только пожала плечами.

В дверь позвонили вечером, когда мама звенела на кухне посудой, собирая ужин. Люся так и подпрыгнула на стуле, прижимая сказки Гофмана к груди.

— Кто там? — крикнула из кухни мама.

— Это… это ошиблись! — ответила Люся, защелкнула старый, нижний замок на двери, которым давно не пользовались, и цепочку набросила.

В дверь позвонили снова. И покашляли — таким знакомым, деликатным кашлем, что у Люси похолодело под ложечкой. Она придвинула стул к двери, забралась на него и заглянула в глазок.

На лестничной клетке, превращенной линзами глазка в кафельный аквариум, стоял и смущенно улыбался русобородый человек в очках и шляпе.

— Папа?.. — выдохнула Люся.

— Ну а кто ж еще, Люсёк? — послышался с той стороны двери гулкий папин голос. — Открывай давай.

Дальше Люся, кажется, опрокинула стул и содрала кожу на пальце, торопливо снимая цепочку. Прохладный воздух с запахом табака хлынул с лестничной клетки в прихожую. Люся вылетела из квартиры, зарылась лицом в папино колючее пальто. И завертелась вокруг него счастливым ластящимся щенком — так они и вошли вместе в квартиру.

Что-то твердое ткнулось Люсе в бок, и только тогда она заметила у папы в руках небольшой фанерный ящик.

— Папа?..

Желтый фанерный ящик с одной-единственной чернильной строчкой на боку: «Люсе Волковой».

— Папа, выбрось! — истошно заревела Люся, пытаясь вырвать проклятую посылку из папиных рук, но папа держал крепко. — Пожалуйста, папочка!..

— Да отстань ты! — папа смотрел на нее холодно и непонимающе.

— Бро-о-ось!.. — И Люся неожиданно для себя самой укусила папу, впилась в его белую, как тесто, кисть зубами, с отвращением ощущая на языке короткие жесткие волоски.

Папа взвыл и отшвырнул от себя Люсю вместе с посылкой. Вскрикнула мама, выбежавшая на шум из кухни. У фанерного ящика от удара отлетела крышка, и по паркету покатились два маленьких тяжелых предмета. Большая тускло-золотистая шестеренка и складная лупа с изогнутой ручкой, приподнятой над круглым стеклом, словно бровь.

— Это его глаза! — Люсе не хватало воздуха, прихожая поплыла перед глазами, папа стал размазанной тенью, мама — шумом за спиной, на фоне полосатых обоев замельтешили какие-то зеленые квадратики. — Глаза!.. — И все окончательно пропало, стало легко, и спокойно, и зелено, и вызванивала где-то далеко хрустальными колокольчиками мелодия из «Спокойной ночи, малыши».

В себя Люся приходила долго, выплывая к поверхности яви и снова погружаясь в забытье. Она уже видела над собой белые плафоны люстры, похожие на многократно увеличенные чашечки ландыша, — и тут же люстра разрасталась и падала с потолка цветущей лианой, из дрожащего марева выскакивал Великий Умр и бросался на Люсю, рассыпаясь в прыжке на безобидные старые предметы: катушка, веревка, лупа, соломенный веник, пустой клетчатый пиджак… В ушах, назойливо стрекоча, стучала бабушкина швейная машинка. И вот уже Люсе казалось, что она видит острый хоботок иголки, пробивающий ткань. Игла становится огромной, в человеческий рост, стучит по доскам паркета и приближается к ней, вот-вот проткнет…

Наконец Люся открыла глаза и увидела обыкновенную комнату, беленый потолок, люстру с плафонами-ландышами и папино лицо. В квартире было тихо, только на кухне звякала посуда. Мама, наверное, готовила праздничный ужин на радостях, что папа вернулся. Теперь все будет как раньше, больше ничего не надо бояться, только папа, кажется, принес домой что-то нехорошее, вспомнить бы только, что.

Папа склонился над Люсей, подмигнул и, не отрывая от нее взгляда, негромко зарокотал:

— Умр-умр-умр-умр…

В его левую глазницу была вставлена тускло-золотистая шестеренка. Она впилась зубцами в кожу, и по щеке в русую курчавую бороду сползали кровавые капли.

Резким жестом, словно демонстрируя спрятанный до поры до времени сюрприз, папа выдернул из-за спины большой мешок. Он был сшит из лиловой ткани, и Люся сразу узнала покрывало, под которым дремала в бабушкиной комнате машинка «Зингер». А еще она вспомнила Алькины слова про то, что Великий Умр на самом деле — дед Бабай, который забирает непослушных в мешок.

По-прежнему улыбаясь, папа попытался набросить на нее лиловую ткань. Но Люся увернулась и взлетела, как обезьянка, на спинку дивана. Воркуя басом «умр-умр-умр», папа двинулся на нее. Люся отпрыгнула вбок, перевернула журнальный столик и кубарем покатилась по полу. Папа догнал ее, придавил коленом и расправил мешок. Глядя в темное тканевое нутро, затхло воняющее старыми тряпками, Люся хрипела, хватая ртом воздух и пытаясь издать полноценный крик.

В комнату вошла мама с дымящейся чашкой в руках. Несколько секунд она оторопело смотрела на происходящее, потом чашка полетела на пол, забрызгав все вокруг горячим отваром пустырника, а мама молча бросилась на папу. Кажется, она наконец-то поняла Люсю правильно.

Мама колотила папу своими маленькими кулачками, пинала по ноге, придавившей Люсю к полу, и в какой-то момент его хватка ослабла. Люся высвободилась, и мама крикнула ей:

— Хватай Алю, запритесь в ванной!

Люся выкатилась в коридор и влетела в их с Алькой комнату. И замерла на мгновение, оглушенная сонной тишиной, — Альку, оказывается, уже уложили. Спотыкаясь в потемках обо все подряд, она кинулась к кровати и принялась трясти недовольно кряхтящую сестру, одновременно пытаясь подхватить ее, тяжелую и неудобную, на руки:

— Вставай! Вставай, пошли!

И тут за дверью раздался дикий мамин крик. Мама не кричала так страшно ни разу в Люсиной жизни, даже когда опрокинула на себя таз, в котором кипятилось белье. Люся отпустила Альку, выбежала из комнаты — и тоже закричала.

Мама стояла в дверном проеме, укутанная сверху в лиловый мешок, точно зимующая яблонька в саду у рачительного дачника. Гладкая ткань плотно облепила ее тело с головы до бедер и стягивалась все туже, облегая каждую выпуклость и не давая шевельнуться. Мама дергалась и кричала, а на ткани, появляясь сами по себе, проступали кровавые пятна. Мешок как будто пожирал ее, разъедая кожу и впиваясь в мясо.

Люся бросилась к маме и стала, ломая ногти, срывать с нее плотоядную ткань. Мама забилась сильнее, вместе они сбросили мешок и отшвырнули его в сторону — отяжелевший от крови, он сполз по стене, оставляя на обоях красные разводы. Такие же разводы были на мамином лице — Люся успела заметить, что кожа на носу и на скулах стесана до мяса. А потом откуда-то выбежал папа с сонной Алькой на руках. Он подхватил свой мешок, бросил в него Альку и вылетел из квартиры, с треском захлопнув за собой входную дверь.

Все произошло так быстро и бесповоротно, что Люсю словно оглушило. Ей казалось, что она целую вечность сидит на полу, вытаращив глаза, и смотрит, как окровавленная мама ползет к двери, подвывая: «Аля-а-а-а, Аля-а-а-а…»

Но на самом деле это продолжалось всего несколько секунд. Люся распахнула дверь, бросилась на лестничную клетку…

И чуть не споткнулась об Альку, целую и, если не считать ссадин, практически невредимую. Рядом валялся изодранный лилово-бурый мешок, а у лифта кто-то дрался с папой.

Люся не сразу признала старшую гадалку из углового дома, Авигею — уж ее-то она ожидала увидеть в последнюю очередь. Ухватив папу одной рукой за бороду, другой она тыкала ему в лицо каким-то беленьким узелком, или, может, тряпичной куколкой, и цедила сквозь оскаленные зубы:

— Пришлое-холодное, нам совсем не годное,

завертись, закрутись, в темный вихорь превратись…

Папа пытался освободиться и, не разжимая губ, издавал какой-то странный тоненький звук, бесконечно тянущееся «и-и-и-и». Его правый глаз вращался во все стороны и иногда становился белым, будто зрачок закатывался внутрь.

— …облетай людей, обминай зверей,

по степям прокатись, в омутах утопись…

Они оказались у самых ступенек, папа приблизил свое лицо к лицу Авигеи и, распахнув рот, шумно выдохнул. Авигея отпрянула, замотала головой, потом они замерли на мгновение, покачиваясь на самом краю, — и ухнули вниз. Люся перегнувшись через перила, видела, как они, сцепившись, катятся по лестнице. Через несколько этажей они с грохотом врезались в чью-то дверь, и клубок рассыпался.

Люся выждала немного, а когда поняла, что все вроде бы стихло, — скатилась, дробно топоча, следом. На лестничной клетке внизу она обнаружила одну Авигею. Рядом с ней лежало папино пальто, на нем поблескивали шестеренка и лупа, и все прочие предметы там были. Авигея собирала их в кучку и поглядывала на дверь — потревоженные жильцы уже скрежетали замком. Она подняла взгляд на Люсю и строго сказала:

— Что стоишь? Веник принеси и совок, гостя твоего собрать надо.

Некоторые у нас во дворе, кто в курсе, поговаривают, что это именно Умр вдохнул тогда в Авигею костоломную болезнь, которая ее потом десять с лишним лет грызла и в гроб загнала. А была б она обыкновенный человек — умерла бы прямо там, в подъезде. Долго еще после этого, много лет Авигея сама себя с того света вытаскивала, бодалась с болезнью, а все-таки болезнь ее съела к тому времени, когда открыла у нас во дворе девочка Роза свой царский подарок. Как, впрочем, и всех что-нибудь да съедает в конце.

Все предметы, которые собрали тогда на лестничной клетке, гадалки из углового дома сожгли. И мешок тоже. А что не сгорело — побили на мелкие кусочки и выбросили в реку. Река у нас такая — все проглотит, а то, что течет в ней вместо воды, говорят, разъедает не хуже лилового мешка. Старшая гадалка действительно болела несколько месяцев, но потом совсем, как нам казалось, вылечилась, только похудела сильно и так тело обратно и не нагуляла. Стала совсем сухая и худющая, но красивая необыкновенно, как бывают красивы змеи или мумии египетских цариц.

А семья Люси Волковой из дома с аркой вскоре съехала, и никто так и не узнал, куда — они ни единой живой душе не оставили адреса. Мама еще вся забинтованная на лавочке сидела, грузчиками командовала, когда они вещи из подъезда выносили. А Люсиного папу никто больше никогда не видел — ни живого, ни мертвого.

Насквозь

К востоку от нашего двора лежали заросшие крапивой и бузиной земли старого необитаемого монастыря. Рассказывали, что последний тамошний игумен видел людей насквозь, со всеми их мыслями, тайнами и судьбой. Поэтому он держал особый обет — открывал глаза только тогда, когда рядом никого не было, а все остальное время ходил с черной тряпицей на лице и в сопровождении поводырей из послушников. Может, искушения боялся, а может, просто устал заглядывать в одинаковые человечьи души, затянутые болью и стыдом, будто серой паутиной. А когда власть сменилась и уполномоченные пришли упразднять монастырь, игумен сдернул повязку и все про них сразу увидел. Был он нрава крутого, и монахи решили, что вот сейчас он кощунников обличит, погонит, как торговцев из храма, те обозлятся, и вся братия примет муки за веру. Но игумен только времени попросил до вечера, чтобы монахи пожитки собрали и отслужили последнюю службу. Уполномоченные подивились — мол, сознательный какой мракобес попался, — да и разрешили.

А вечером, когда монастырь опустел, игумен с несколькими стариками, которым идти все равно было некуда, спустился в монастырское подземелье и лестницу деревянную за собой вниз утянул. Так и пропал с концами. Ходов подземных под тем монастырем было великое множество, своды каменные, а кладка такая, что сразу видно — они тут гораздо раньше самого монастыря появились. Монахи и сами туда спускаться боялись, перешептывались, что один ход под реку ведет, другой — к самому Кремлю, а есть еще особый, самый древний, который вниз куда-то тянется, под таким уклоном, что волей-неволей не идти — бежать начинаешь, а куда бежишь — неведомо, может, к самому черту в пекло.

Явились комсомольцы монастырь для новой жизни обустраивать — а из-под земли шум слышится, звон колокольный, голоса… И поют. Причем не что-нибудь, а анафему, и каждому, кто прислушивался, казалось, что именно его имя выпевают. И такая тоска от этого пения людей брала, такая тревога мучила, что никто в монастыре дольше недели не выдерживал. Спускались в подземелья целыми отрядами искать вредителей, и дымом выкуривать пытались, и гранаты бросали. Наконец замуровали все ходы, что на поверхность вели, — и все равно без толку. Как ночь наступит — поют. Кому-то даже огоньки, прямо из-под ног вылетающие, чудились, а кому-то — смех подземный, басовитый, точь-в-точь как у игумена.

Так монастырь и остался стоять необитаемый. В войну только склад там продовольственный сделали — так все плесневело, сохло и тухло прямо на глазах. А баба одна шебутная, как узнала, что тут, мол, место проклятое, мертвые монахи из-под земли анафему поют, — решила их позвать. Так при всех и объявила: покажитесь, мол, кавалеры подземные, у нас-то тут нехватка, да и вам небось несладко. Уж неизвестно, показался ей кто или нет, а только на следующее утро нашли ее на складе в обнимку с мешком — простоволосая сидела, чумазая, глаза пустые и ни словечка сказать не может. Увезли ее куда-то быстренько, и дело с концом.

Впрочем, сам полуобвалившийся монастырь детей из нашего двора интересовал мало, хоть поклонники мистики и бегали туда иногда «игумена слушать». Напротив монастырских развалин было место куда более любопытное — особняк с чугунной оградой, в черном кружеве которой запутались пятиконечные звезды. Рядом с особняком в незапамятные времена выкопали пруд, в котором дети целыми артелями ловили нежнопузых головастиков. К концу весны у нас во дворе почти в каждой квартире, к негодованию бабушки и ужасу мамы, появлялась банка с этими недоступными пониманию взрослых созданиями. Рано или поздно кто-нибудь из азартных ловцов падал в пруд и барахтался там в бархатистом иле, теряя ботинки и шапочку. Вновь негодовали мамы и бабушки, и на посещение пруда налагался строгий запрет, а содержимое банок выливалось куда придется. Весь двор оплакивал своих питомцев и родительскую жестокость. Но проходила неделя-другая — и охота на водяных жителей как-то сама собой возобновлялась.

А в самом особняке с чугунной оградой был интернат для умственно отсталых детей, с обитателями которого ребята из нашего двора до всей этой истории дружили. Особо отважные даже пробирались за ограду играть с ними в салки и воровать из сада при особняке кислые яблочки. Их, дворовых, гоняли, особенно усердствовала нянечка по прозвищу Коса — детям она казалась старушкой, но было ей всего лет пятьдесят. У нее, маленькой и сухой, были необыкновенно густые и длинные волосы почти без проседи, которые она заплетала во всякие сложные конструкции. Косу все побаивались. Она была немногословна, но смотреть умела так, что внутри леденело. И еще у Косы была странность — она иногда ни с того ни с сего принималась выкрикивать разные числа, причем таким тоном, будто это были самые распоследние ругательства. К примеру, заметив кого-нибудь из дворовых в саду на яблоне, она наставляла на него палец и гневно сообщала:

— Семьдесят три!

А другого хватала за шкирку и тащила к воротам, шипя:

— Сорок девять!

Ходили слухи, что это она каждому открывает, во сколько лет он умрет. Будто бы одному мальчику она крикнула «восемь», а ему и было восемь. И через неделю этот мальчик попал под машину.

А если бы дворовые знали, что Коса — внучатая племянница того самого прозорливого игумена, который под землю ушел, то боялись бы ее еще сильнее. Только об этом даже сама Коса не ведала — родителей ее унесло неизвестно куда на очередном повороте истории, и выросла она в детдоме. Может, потому ее к интернату как к месту давно привычному в итоге и притянуло.

Не одна Коса препятствовала дружбе дворовых с интернатовскими, родители тоже относились к ней как-то странно, хотя сами же не разрешали называть особняк «школой для дураков». Как будто эта самая умственная отсталость была чем-то вроде ветрянки и могла перекинуться на тех, кто живет по другую сторону чугунной ограды, могла испортить удачных «домашних» детей. А ведь интернатовские умели такое, что дворовым и не снилось. Большелобая Танюша, к примеру, чирикала по-птичьи так хорошо и внятно, что приманивала трясогузок. Митька плел из веревочек всякие штуки и раздаривал тем, кто ему нравился, штуки эти он называл почему-то «бебёшками». А бессловесный Конопухин всех обнимал, особенно у кого настроение плохое или «двойка» за контрольную, — прямо как чуял.

Еще особо нервные родители боялись, что интернатовские озабоченные и научат наших ругаться матом, но в этом отношении они вряд ли могли научить наших чему-то новому.

В общем, все шло себе потихоньку, и было хорошо, пока в интернате не сменился директор. Прежний, белоголовый дедушка, решил уйти на пенсию после того, как однажды вечером, гуляя вдоль ограды, явственно услышал из-под земли церковное пение. А его место занял кругленький и деятельный Андрей Иванович, который нам, если честно, сразу не понравился. Шустрый такой толстячок, все катался, как ртутная капелька, не давал толком себя разглядеть. Только и оставалось от него в памяти, что блестящие очки, бисеринки пота, проступившего на бледно-розовой плеши под зализанными набок волосами, и черный портфель, крепко зажатый под мышкой. С этим портфелем новый директор не расставался ни на секунду.

Все головы повернулись к профессору Лотосову, по комнате прокатилась волна потрясенного шепота:

— Не может быть…

— Мы и не надеялись…

— Я не верю своим ушам…

В профессора вперил мглистый взгляд черноволосый мужчина лет сорока девяти, с безвольным подбородком, заостренными ушами и продолговатым холеным лицом, одетый в темно-синий, безупречно сидящий костюм. Длинные ноги коленями назад и фиолетовый цвет радужной оболочки глаз выдавали в нем уроженца Сириуса.

— Вы же не станете спорить, профессор Лотосов, что человеку решение данной проблемы не под силу, — сказал он и лукаво улыбнулся тонкими губам.

— Теперь под силу, — спокойно ответил профессор.

Едва заступив на должность, Андрей Иванович сделал то, что прежде никому из руководства в голову не приходило, — собрал персонал в актовом зале и зачитал им речь.

— Наша цель, товарищи, важна и ясна, — говорил Андрей Иванович, размахивая свободной от портфеля рукой и все больше воодушевляясь, очки дрожали у него на вспотевшей переносице. — Главная прогрессивная задача нашего общества на данный момент — строительство будущего. И мы вместе с народом, вместе с партией, с этими вот нашими детишками строим прямо сейчас светлый будущий коммунизм! — Несколько нянечек машинально зааплодировали, но потом огляделись и стихли. — И в этом нашем будущем не останется места, товарищи, для любого социального зла! Не будет бедных, не будет немощных, слабоумных и больных. Прямо сейчас, когда мы стоим тут с вами, прогрессивные ученые всего мира работают над новейшими специальными методиками по искоренению этих ужасных человеческих язв! И мы обязаны эти методики осваивать и внедрять. Вы вот думаете, наверное, что будущее — это еще нескоро, это когда-нибудь в следующем веке? — В голосе директора послышалось добродушное лукавство. — А ведь не за горами двухтысячный год, товарищи. Еще каких-нибудь два десятилетия — и мы сами, вот этими вот ногами вступим в будущее. Так что наша с вами цель — вырастить для этого нового прекрасного времени новых прекрасных людей. Воспитать под чутким руководством граждан будущего, в полной мере осуществляя заветы революции!

Тут уже все зааплодировали, и хлопали долго и старательно, пока директор не сошел со сцены.

— Идейный, паразит. Три шкуры сдерет, — вздохнула повариха Клавдия.

На том и разошлись.

И точно: спокойные дни в особняке закончились. Вспыхнул ремонт, затрещали старые стены. Несколько комнат строители ободрали до кирпичей и полностью переоборудовали. Там поставили высокие больничные кушетки и всякие непонятные приборы, а пожелтевшие от пыли и солнца занавески заменили на глухие рулонные шторы, как в поезде.

В этих комнатах вскоре и начались специальные занятия для интернатовских ребят по, как поняли нянечки, одной из тех самых новейших методик, о которых Андрей Иванович так зажигательно рассказывал в актовом зале. Детей отводили туда по одному, закрывали двери, опускали шторы. А что там потом происходило и в чем эти занятия заключаются — никто из персонала толком сказать не мог. На занятия нянечек не допускали, а проводил их лично Андрей Иванович — впрочем, все теперь в интернате происходило под его личным руководством. Ртутной капелькой он катался по особняку, зажав под мышкой портфель, всем интересовался, во все вникал. И еще манера у него была такая — ловить интернатовских, шнырявших по коридорам, и всматриваться каждому в лицо так долго и внимательно, что некоторые пугались и убегали с ревом. Поговаривали, что так он решал, кого следующим брать на свои специальные занятия по новейшей методике.

А потом — как видно, в рамках дальнейшего обновления интерната, — Андрей Иванович распорядился вырубить во дворе старые яблони и уволил Косу. Танюша, которая умела чирикать по-птичьи, видела, как накануне они столкнулись в коридоре. Спешившая гонять чаи с другими нянечками Коса, выскочив неудачно из-за угла, врезалась директору прямо в портфель, уронила чашку и сказала:

— Пятьдесят четыре.

Андрей Иванович всмотрелся в ее лицо, нахмурился и покатился дальше. А на следующий день — уволил Косу.

Деятельный Андрей Иванович в буквальном смысле этого слова поселился в интернате — он заехал в директорский кабинет со своими спартанскими пожитками и первым делом, словно помечая территорию, разложил бритвенные принадлежности на раковине за ширмой. Вдобавок он, казалось, вообще не спал — днем занимался с воспитанниками, а по ночам сидел за столом и быстро-быстро писал что-то в большой синей тетради. И только по четвергам нянечки могли отдохнуть от неусыпного надзора нового директора и перемыть ему за чаем кости: что ж за труженик такой беспокойный да неприкаянный, где это видано, чтоб человек на работе жил, и откуда только он свалился, и зачем возня вся эта с особой методикой. И медкарты всех детей сразу затребовал, будто так не видно, что безнадежные они, других сюда не отправляют…

Потому что ближе к вечеру четверга Андрей Иванович собирался, одевался, запирал свой кабинет и куда-то исчезал. Появлялся он только на следующее утро, розовый, бодрый, и нянечки перешептывались, что пахнет от него приятно — чистым, свежестью, как после грозы. И портфель, с которым Андрей Иванович не расставался ни на минуту, тоже лоснился, словно его начистили ваксой.

На девушке была тонкая красная майка, обтягивающая высокую грудь и черные узкие брюки. Как все альфанцы, она носила на голове чалму из переливающейся золотистой ткани, скрывающей изящные изгибы рогов. У девушки были огромные черные глаза, тонкий носик и пухлые алые губы. Она была очень красива.

— Откройте мне ваш секрет, профессор Лотосов, — нежным голоском прошептала она, будто ненароком прильнув к нему полным бедром.

— Никогда, — звучным голосом ответил профессор и величаво выпрямился. — Я вижу вас насквозь. Мое открытие я доверю только Коммунистической партии Земли, и оно будет поставлено на службу человечеству.

Где-то с месяц в интернате было тихо. Андрей Иванович днем проводил специальные занятия, по ночам работал у себя в кабинете, и ночные нянечки, которых он иногда просил принести ему чая без сахара, видели, как он строчит что-то в толстой тетради — азартно строчит, быстро-быстро, и сна у него ни в одном глазу, хоть час ночи за окном, хоть четыре часа утра. Впрочем, чай он пил такой крепкий, что нянечки решили, будто разгадали тайну неукротимой бессонной бодрости Андрея Ивановича, и все дело в горьком столовском чифире. Решили — да на том и успокоились.

Тем более что специальные занятия по новейшей методике, кажется, начали действовать на безнадежных воспитанников. Буйные утихомирились, у эпилептиков припадки стали реже, а олигофрен Мякишев перестал с диким ревом носиться по двору на каждой прогулке. Теперь он гулял вместе со всеми по дорожкам и изредка шумно сглатывал сопли.

Вот только с ребятами из нашего двора интернатовские отчего-то перестали сначала играть, а потом даже и разговаривать. Те висли на ограде, звали — гонять-то после увольнения Косы их было некому, — потом стали от обиды дразниться. Все, все слова припомнили, какими родители им не разрешали интернатовских называть, и даже новым друг у друга научились.

Как-то пришли три подружки, сначала играли у ограды в мячик, потом закинули его на ту сторону. Покричали интернатовским, чтобы те вернули, рассердились, что на них внимания не обращают, и принялись прыгать у ограды, распевая:

— Им-бе-ци-лы, им-бе-ци-лы! — И заканчивали ликующим речитативом: — Кретины вонючие!

Митька — тот самый, который плел когда-то для этих девчонок «бебёшки» и который из обзывательств мог понять разве что слово «вонючие» — слушал-слушал, а потом вдруг сошел с дорожки и направился к ограде. Он шел быстро, размахивая длинными руками и впившись в обидчиц неподвижным взглядом. Подружки разбежались со смехом и визгом — еще кинет камнем или плюнет, — и только одна, самая храбрая, повисла на чугунных прутьях, высунув язык. Митька подошел почти вплотную и уставился на нее исподлобья. Долго таращился, даже кожа зачесалась в тех местах, куда он смотрел, и стало совсем уже не смешно. А потом вдруг пробормотал скороговоркой:

— Бабушку рак внутри ест, — И, схватившись за прутья, надвинувшись, повторил громко и отчетливо: — Бабушку рак внутри ест!

Митькина обидчица отскочила от забора, поскользнулась и с размаху села прямо в грязь. А перед глазами у нее так и вспыхнуло воспоминание о самом жутком, что она видела в жизни: бабушка, мыча и воя, бьется в папиных руках, а изо рта у нее ползет густая темная кровь. Папа потом сказал, что бабушка умерла от рака, а раков они ели в первый и последний раз за полгода до этого, когда приехали родственники с Волги. И все спуталось, склеилось в главный страх, неутешимый, всегда тлеющий под ребрами: что где-то там, в кишках, заведется потихоньку скользкий рак, и вопьется клешнями, и съест изнутри, как бабушку…

— Что ты, я не знаю, — ворчала нянечка, торопливо уводя Митьку от забора и озираясь — еще сбегутся на басовитый девчачий рев люди, или, того хуже, родители этой малахольной, устроят скандал: не следите, мол, за этими вашими, а как за всеми уследишь… — Ты зачем девочку напугал?

Кто бы Митьке враз, одним легким подзатыльником втолковал, что нечего пугать посторонних девочек, — так это Коса. Но Коса в это время жарила куриную ногу у себя на шестиметровой кухне и не знала, чем бы еще занять время после того, как она эту ногу дожарит, и съест, и обгрызет тягучие хрящики, и вымоет посуду. На новую работу она так и не устроилась, жила на небольшие сбережения и целыми днями грезила наяву об интернате. Она и сама удивилась, поняв через пару недель после увольнения, что интернат для нее родной, и помнит она каждую шпатлевочную заплатку на его стенах, каждый горшок с хлорофитумом на подоконниках. Сосредоточенные неразумные лица интернатовских подопечных то и дело всплывали в цепкой, но непонятно теперь зачем работающей памяти, и хотелось тому сопли вытереть, этому шнурки завязать…

Давным-давно, когда Коса лежала в больнице с язвой — а куда без язвы на такой работе, — соседка по палате научила ее бороться с бессонницей, представляя себе какое-нибудь хорошее место — лес, домик на берегу реки. Мол, представишь, расслабишься, да так в сон потихоньку и уплывешь. И теперь, сунув кулак под подушку и закрыв глаза, Коса как-то незаметно для себя вместо леса оказывалась в интернате и поливала хлорофитумы, протирала столы, обходила спальни по привычному маршруту — сначала в правое крыло особняка, к девочкам, потом в левое, к мальчикам.

Вот только в спальнях стояла странная тишина, все лежали неподвижно, укрывшись одеялами с головой и не издавая ни звука. Коса сначала даже радовалась, что хотя бы в ее снах воспитанники стали паиньками, но потом насторожилась — не должны дети, тем более ее дети вести себя так подозрительно примерно. И в одном из снов она не выдержала, присела на ближайшую кровать и подняла одеяло. Под ним оказалась большелобая Танюша, любимица Косы, — уткнувшись лицом в подушку, она беззвучно плакала.

— Кто тебя обидел? — спросила Коса.

Танюша схватила Косу за руку, приложила ее к своим мокрым, крепко зажмуренным глазам и прохныкала:

— Дилектор…

Коса почувствовала жжение в ладони и увидела, как вспыхнули под ней два красноватых огонька, пробиваясь сквозь плоть, высвечивая, словно рентгеном, связки, кости и сосуды. Она отдернула руку, и Танюша рывком села в постели, распахнув лишенные зрачков, полыхающие багровым огнем глаза и вопя так, что жилы вздувались на ее большом выпуклом лбу:

— Дилектор! Дилектор!

— Шестьдесят семь! — вскрикнула Коса и проснулась.

А персонал интерната тем временем дивился тому, как благотворно действуют на детишек специальные занятия по особой методике. Даже те воспитанники, которые умели только под себя ходить и слюни пускать, начали худо-бедно разговаривать: «есть», «дай», «пипи». Остальные прекратили бесконечные попытки засунуть шарик в треугольную дырку на известном развивающем тренажере и каждый день демонстрировали маленькие достижения — кто стал пользоваться ложкой, кто начал различать нянечек и даже выучил их имена, кто распознал в улыбающихся зверях на стенах игровой зайцев и белок, а кто и вовсе наизусть запомнил стишок. Только вот спокойствие, так радовавшее нянечек поначалу, куда-то улетучилось. Наоборот, дети стали чаще плакать, капризничать — видно, с трудом укладывались новые знания в их маленьких умах. Чудеса, качали головами нянечки, чудеса, да и только. И смотрели на Андрея Ивановича, уводящего очередного воспитанника в комнату с глухими шторами, уже не как на энтузиаста-баламута, который сам спокойно не сидит и другим не дает, а как на эксцентричное светило науки.

А потом повариха Клавдия застала большелобую Танюшу за странным занятием: она сидела в углу с очень сосредоточенным лицом, опустив голову и глядя на что-то, лежавшее у нее на коленях. Что-то было в ее позе, в размеренно скользящем слева направо взгляде знакомое, но с самой Танюшей решительно не совместимое. Вот она подняла руку, послюнявила указательный палец — и ошарашенная Клавдия наконец сообразила, что Танюша читает. Причем читает ее, Клавдии, книгу, оставленную на подоконнике, библиотечную «Анжелику» — для взрослых, про всякую неприличную французскую любовь!

Клавдия подскочила к столу, выдернула из Танюшиных рук зачитанный томик, а Танюша, подавшись вперед, за книгой, мягко уткнулась поварихе в живот. Замерла на секунду — и вдруг разревелась, заголосила на всю столовую:

— Разорвали! Больно! Бо-ольно!

— Что тебе разорвали? — испугалась Клавдия. — Где? Покажи!

— Птенчика разорвали! — Танюша ткнула пальцем в обширный живот Клавдии пониже пупа. — Там гнездышко было! Бо-ольно!

Тут уже настала очередь голосить Клавдии, которая и впрямь аборт недавно сделала, потому что куда ей, сорокапятилетней, безмужней, младенец непонятно от кого? Повариха и рассердилась, и испугалась, и в сердце ее Танюшины слова так и ужалили — малолетка слабоумная, а туда же, грехи человеку припоминать…

— Да я тебя, дебилища! — взревела Клавдия, схватила Танюшу за шиворот и выволокла в проход между столами.

Танюша тоненько вскрикнула — и над головой у Клавдии загрохотало так громко, что она поспешно пригнулась, закрываясь руками. Это взрывались потолком столовой лампы дневного света. Матовые белые трубки лопались, и мелкие осколки сыпались на Клавдию сухим колючим дождем. Война началась, в ужасе решила повариха, заползая под стол, это нас американцы бомбят…

Но все быстро стихло. В столовую вкатился бодрый и розовый Андрей Иванович, подошел, хрустя осколками, к Клавдии, помог ей выбраться из-под стола. Танюши уже нигде не было, сбежала, мерзавка.

Андрей Иванович сказал, что это все перепад напряжения и волноваться не надо. А лицо у него было такое довольное, будто он югославские ботинки без очереди отхватил.

— Вы же понимаете, что человечество на данном этапе развития не готово к той силе, которую вы собираетесь ему дать, — сама тьма шипела и дышала в лицо Лотосову из-под низко надвинутого капюшона.

— Я верю в людей! — ответил профессор.

— Вы принесете им хаос!

— Я принесу им великое будущее! Прямо сейчас я смотрю сквозь время и вижу его.

— Вы безумны. Ни один человек не способен смотреть сквозь время!

— Я способен! А скоро это смогут делать все.

А уволенная Коса тем временем каждую ночь блуждала по интернату в поисках кабинета директора. Она прекрасно помнила, как до него дойти — от входной двери направо по коридору, потом еще раз направо, и вот он, а рядом окно, и на окне фикус. Но в ее снах выходило совершенно иначе, странно и мучительно: коридор категорически отказывался поворачивать направо, вместо проходов вырастали стены, откуда-то брались лестницы, уводившие ее то на крышу, то в подвал. Фикусы и хлорофитумы тянули друг к другу длинные листья, сплетались и срастались, превращая коридор в непроходимые джунгли, а любая дверь вышвыривала Косу обратно, в вестибюль особняка. По нему беззвучными тенями бродили, держась за стены, дети, и глаза у всех были закрыты. Коса пыталась спросить у детей, где директор и как его найти, но они только мотали головами и плакали, не разлепляя век.

Андрей Иванович занимался с детьми по своей новейшей методике с утра до поздней ночи, да и по ночам тоже иногда занимался, но никто в особняке по-прежнему не знал, в чем же заключается ее суть. Одна любопытная нянечка заглянула в комнату во время занятия как бы ненароком, но успела увидеть только грязноватые пятки лежавшего на кушетке мальчика — мгновенно подскочивший Андрей Иванович захлопнул дверь с такой силой, что прищемил ей палец. А потом самолично оказывал первую помощь в медпункте, нежно смывал перекисью проступившую из-под сине-багрового ногтя кровь и объяснял, что эту новейшую методику разработали американские ученые на основе практик тибетских монахов, и заниматься по ней можно только в полной тишине, без посторонних, иначе не то что никакого эффекта не будет, а даже и наоборот — регресс может случиться.

— Нам же не нужен регресс? — ворковал Андрей Иванович, наматывая бинт на палец нянечки немного туже, чем хотелось бы. — Такие успехи, такие ребята замечательные. Полноправные граждане будущего. Можете, конечно, смеяться над стариком…

— Ну какой же вы старик, — скривилась нянечка, пытаясь высвободить руку, но Андрей Иванович держал крепко.

— Называйте меня мечтателем, голубушка, смейтесь. Но я уверен — лет через пятнадцать мы победим умственную отсталость. В двадцать первом веке все дети станут вундеркиндами. О слабоумии забудут, как мы забыли об оспе, чуме!..

И только тут нянечка заметила, что глаза у директора льдисто-голубые, прозрачные, какие бывают у революционеров и мучеников. В этих глазах не было ничего, кроме лихорадочно сверкающего энтузиазма. Он же совсем не спит, подумала нянечка, а вдруг он и сам уже болен?

— Вы бы отдохнули, нельзя же так… — Она наконец отдернула руку и поспешно, пятясь, выскользнула за дверь.

Дети все поголовно уже разговаривали и худо-бедно себя обслуживали. Но спали плохо, как будто таинственная бессонница Андрея Ивановича оказалась заразной. Обходя спальни, нянечки часто замечали, что постели пусты, а дети забились в дальний угол и сидят, прижавшись друг к другу. А когда их пытались оттуда вытащить и уложить как следует, они хныкали, отбрыкивались и хватались друг за друга еще крепче. Днем дети тоже старались держаться гуртом, настороженно озираясь и синхронно отворачиваясь от каждого проходившего мимо взрослого. А если взрослый направлялся к ним, стайка смыкала ряды и дружно опускала глаза. Нянечки обо всем докладывали Андрею Ивановичу: и что не спят, и что отказываются идти на зрительный контакт, и что даже самые прежде общительные стали нелюдимыми. Но директор отвечал, что это ничего, скоро пройдет. Специальные занятия по особой методике продолжались, только теперь дети, которых вели в комнаты с глухими шторами, упирались и плакали.

И еще продолжала шалить проводка. Лампочки перегорали так часто, что запасных в кладовой уже почти не осталось. А в комнате отдыха для нянечек в один прекрасный вечер загорелся телевизор. Там отмечали чей-то день рождения, ели шарлотку и смотрели «Семнадцать мгновений весны», когда бледное лицо Штирлица пошло рябью, в кинескопе затрещало, пыльный корпус задымился и неожиданно выплюнул сноп искр. Перепуганные нянечки окатили телевизор водой из вазы, и он умолк навсегда.

А через несколько дней, около полудня, по коридорам особняка прокатился долгий вопль, истошный и удивленный, взлетевший от утробных низов к таким режущим ухо верхам, что после него еще долго висел в тишине неслышимый, но отчетливый звон. Кричали из комнаты с глухими шторами, той, что напротив кабинета директора. Нянечки кинулись на вопль, и навстречу им из комнаты вылетел взъерошенный Конопухин — тот, который обниматься любил. Его попытались схватить, но Конопухин буквально расшвырял нянечек в стороны и умчался, выкрикивая одно и то же слово:

— Насквозь! Насквозь!

Нянечки заглянули в открытую дверь и обомлели. Не то чтобы в обстановке комнаты им привиделось что-то особенное — кушетка, прибор какой-то с ручками и проводами — для ЭЭГ, наверное, — возле прибора стул, на стуле — бесценный черный портфель, с которым Андрей Иванович никогда не расставался… А рядом со стулом стоял сам Андрей Иванович, и правая рука его чуть ли не по локоть была погружена в стену. В твердую, выкрашенную в больничный зеленый цвет стену особняка.

— Грибок, — объяснил Андрей Иванович и улыбнулся своей обычной официальной улыбкой. — Плесень совсем разъела стены, кирпич стал как гу-убка… — Он напрягся — очевидно, пытаясь вытащить руку из стены, — но ничего не вышло.

Нянечки еще с минуту стояли, как громом пораженные, — они-то видели, что стена прочная, без единой трещинки. А директор журил их — в подвале, значит, опять потоп, откуда еще мог грибок по особняку поползти, почему не следите, почему не сообщили… И все пытался освободиться, не подавая виду, только плешь багровела от напряжения. Наконец нянечки опомнились, позвали сторожа, и тот выдолбил руку Андрея Ивановича из стены — ободранную, всю в кирпичной крошке, но, слава богу, целую. Потом явились рабочие — те самые, которые перестраивали комнаты, — и заделали дыру.

Как всегда, когда становилось невыносимо плохо, бесшумно вошла и легла рядом Ия, прильнув изящным бедром. Ее атласная кожа была такой же влажной и гладкой, как тогда, на Медузе, когда он впервые познал ее.

— Ты победишь, — тихим мелодичным голосом сказала Ия, прикрыв огромные фосфоресцирующие глаза. — Ты дашь им великий дар.

— Но они ненавидят меня.

— Они просто пока не понимают, что ты пришел спасти их всех. Так ненавидят каждого мессию.

— Нашего сына я уже не спасу…

— Он просит, чтобы ты не сдавался и продолжал. Я говорю с ним во сне каждую ночь. Ты же знаешь, у нас на Медузе верят, что ушедшие продолжают жить в сновидениях.

— Ия… — задохнувшись от нежности, он прижал ее к себе. Ее гладкая влажная кожа пахла цветами.

А следующей ночью Коса, несмотря на отчаянные попытки вообразить поляну с незабудками, вновь очутилась в интернате. Он к тому времени стал в ее сновидениях совсем странным и даже жутковатым: свет в коридорах почти не горел, только кое-где мигали одинокие лампы, от которых становилось только хуже. Краска со стен облезла, появились трещины и мокрые черные разводы, нарисованные зайчики и белочки растеклись кляксами. Обычно во время сновидческих блужданий по интернату у Косы в руках оказывался фонарик, но иногда он пропадал или гас, и тогда становилось особенно жутко. Выставив перед собой руки, Коса брела вперед, искала свет, но его слабые пятна обманывали ее, растворялись во тьме, становились призрачными бликами на сетчатке. Густая темнота, пахнущая сыростью, гнилью, болезнью, облепляла ее, лезла в ноздри и давила на глазные яблоки.

Коса просыпалась, облизывала пересохшие губы — во сне она распахивала рот в беззвучном крике, и все пересыхало до самой гортани, — пила из поставленного загодя на тумбочку стакана и отдувалась, чувствуя почти физическое удовольствие от возвращения в безопасную реальность. Сон блекнул и стирался из памяти, оставалось лишь понимание, что ей опять снился кошмар про интернат, вот что значит тридцать лет на нервной работе. И Коса еще долго не могла заснуть, боясь, что ей снова привидится этот кошмар, от которого осталось только ощущение саднящего страха…

Интернат из снов Косы выглядел заброшенным, но дети по-прежнему были здесь. Они проскальзывали мимо юркими тенями, убегали от луча фонарика и никогда не поворачивались лицом. А еще они плакали. Коса уже не спрашивала, кто их обидел, — она и так знала, кто, но по-прежнему не могла до него добраться, теряясь в лабиринтах коридоров.

В этот раз дети сидели кружком в вестибюле, прямо на полусгнившем неровном полу. Закрыв глаза, они держались за руки, раскачивались и что-то тихонько напевали себе под нос.

Она подошла поближе, пытаясь разобрать слова. И тут Митька, который плел «бебёшки», выпростал руку из пальцев соседа и бросил Косе под ноги кривую веревочную куколку. Коса наклонилась, а куколка вдруг задергалась, растопырила многочисленные лапки из обтрепанных веревочных кончиков и, ловко ими перебирая, ускользнула в сырую темноту.

— Семнадцать! — вскрикнула Коса и побежала следом.

«Бебёшка», цепляясь за щели между половицами, шустрой мышью катилась все дальше и дальше. И попискивала по-мышиному — каждый раз, когда Коса решала, что чертова штука убежала и пропала навсегда, из темноты доносилось ехидное попискивание. Потом «бебёшка» как будто стала уставать, Коса поднажала из последних сил и почти схватила ее — но тут куколка, пища, ввинтилась в щель под неведомо откуда возникшей дверью. Коса, отдышавшись, провела по двери лучом фонарика, увидела табличку и сначала не поверила своим глазам. Это был неуловимый кабинет директора.

Из-под двери струился свет, и было слышно, как кто-то всхлипывает. Коса сложила деликатный кулачок, набрала в грудь воздуха, чтобы постучаться и позвать мелодичным рабочим голосом: «Андрейваныч!» — но в последний момент отдернула руку и изо всех сил пнула дверь.

В белоснежной светлой комнате одиноко стояла больничная кушетка, кривобокая и какая-то нечистая на фоне сияющей пустоты. А на кушетке лежал Мякишев, имя которого Коса вспомнила не сразу, потому что все, и она тоже, звали его исключительно по фамилии. Как будто он, сутулый мальчик с бровастым лицом, насупленным в тщетных попытках понять хоть что-нибудь из происходящего вокруг, не дорос до человеческого имени, не заслужил, но ведь его звали Петя.

Петя Мякишев лежал на кушетке и хныкал, а над ним нависал директор Андрей Иванович и сверкающей ножовкой пилил его узкий лоб.

— Что вы делаете?! — взвизгнула Коса.

Директор почесал щеку о плечо и бодро улыбнулся:

— Как всем известно, воспитание человека будущего иногда требует хирургических мер. Феноменально развившийся мозг Петра Анатольевича давит на череп. Достижения новейшей методики!

Ножовка все глубже впивалась в побелевший лоб Мякишева с будничным звуком, от которого у Косы свело челюсти, — вжик-вжик, сегодня на уроке трудового воспитания мы будем выпиливать по фанере, туда-сюда, вжик-вжик… Темная кровь заполняла надрез и стекала на пол.

— Голубушка, а вы знали, что работать во сне ножовкой — к заслуженному успеху? Вы согласны, Петр Анатольевич? Он теперь все понимает, все видит…

Мякишев басовито заревел, выгнулся на кушетке дугой, распахнул глаза, и лучи багрового света вырвались из-под его лохматых бровей. Они были такими ослепительно яркими, что Коса невольно зажмурилась.

— Насквозь! — выкрикнул Мякишев.

— Смотрите, смотрите, это свет разума! — отозвался ликующий голос директора. — Он проникает везде!

— Наскво-о-о-озь!

Коса проснулась, но еще почти минуту не могла открыть глаза — во сне она зажмурилась так крепко, что мышцы век свело судорогой. Кое-как она дотянулась до тумбочки, взяла стакан и, еще плохо понимая, на каком она свете, вылила его на себя, вместо того чтобы поднести ко рту.

Зато теперь она помнила свой сон.

А Петя Мякишев той ночью действительно лежал на кушетке в комнате с глухими шторами. В этот раз он «поплыл» сразу, в самом начале занятия, но директор не оставлял его в покое:

— Семью шесть?

— Сорок… — ныл Мякишев.

— Врешь, сорок два! Семью семь?

— Сорок… семь?

— Девять. Молодец, голубчик, молодец! Вот он, миг ясности, ощущаешь?

Петя ощущал. Как будто прежде он был отделен от всего остального мира стеклом, покрытым морозным узором, а сейчас подышал на него и постепенно начал различать контуры. Точнее, не он подышал, а Андрей Иванович, великий человек, — а Петя был маленьким, незначительным, и ему оставалось только повиноваться…

— Пятью три?

— Пятнадцать!

Но к горлу уже подкатывала знакомая тошнота. Ясность длилась недолго — как если бы вслед за слоем инея начало таять и само стекло. Таблица умножения, бесконечно делясь и множась, расползлась до размеров Вселенной. Мир вокруг Пети Мякишева, только-только ставший понятным, начал рассыпаться на неисчислимое множество деталей и подробностей. Все, за что он мысленно пытался ухватиться в тщетных поисках опоры, распадалось на составляющие, переставало быть похожим на себя. Не осталось ничего цельного, привычного, надежного. Он видел и ощущал, как пульсируют кишки внутри нянечки, которая подслушивала за дверью, как ускоряется танец частиц в горячей трубке лампы у него над головой, как бегут внутри стен особняка мыши, а внутри мышей по ниточкам сосудов бежит кровь…

Петя повернул голову и уставился на директора, стиснув от напряжения зубы (твердая скорлупа, уходящие в кость корешки, мягкое месиво внутри). Под окном на ветке снежноягодника (раздутые ягоды, хлопающие под ногами, брожение яда в суховатой пышной мякоти) качнулся утренний воробей (клещи на розовой коже под перьями, вибрирующие хрящики в горле, недозревшее яйцо, медленно ползущее наружу). И только Андрей Иванович оставался серым и непрозрачным.

Петины глаза потемнели, в уголках рта выступили пузырьки слюны. Лампа над кушеткой замигала, полыхнула оранжевым светом и с тихим хлопком погасла.

— Арсюша обкакался, — вдруг сказалось у Пети самой собой.

— Что? — метнулся к нему Андрей Иванович. Навис сверху, и Петя видел его белое возбужденное лицо перевернутым. — Как ты сказал?

Петя уставился на Андрея Ивановича, и снова мелькнуло бесформенное воспоминание о воспоминании — так бывает, когда звук, запах или вкус напоминают о чем-то давно и прочно забытом, но не могут поднять образ из глубин памяти, и остается только слабая рябь в сознании.

— Арсюша… обкакался…

— Ишь ты, смотреть научился! — Андрей Иванович склонился над Петей так низко, что тот почувствовал слабый гнилостный запах у него изо рта. — А можно, голубчик, не только смотреть, можно показывать. Учись!

Дыры его зрачков расширились, превращаясь в воронки, втягивая в себя маленькое существо, прятавшееся где-то в глубине разросшегося, до боли чуткого Петиного разума, — существо, которое, собственно говоря, и было Петей. Освободившись от неудобного тела, существо ускользнуло из поля притяжения Андрея Ивановича и рванулось вверх, сквозь потолок, обрадовалось терпкому рассветному холоду и хотело бежать еще выше, к птицам, в горле которых бьется хрящевая певчая трубочка. Но другое существо, большое и непрозрачное, бывшее, вероятно, Андреем Ивановичем, сбило его, схватило и потащило в другом направлении.

Они пролетели над нашим двором, и над рекой (серебристая уклейка, мазутные пятна, многовековой мусор слоями на дне), и над высоткой, едва не уколовшись о звезду. А потом все спуталось, город внизу спрятался за туманом, и только быстро-быстро мелькали облака, птицы, блики фонарей и разноцветные пучки салютов, а воздух становился то теплым, то ледяным. Когда пелена вновь разорвалась, Петя увидел внизу Красную площадь — он опознал ее по брусчатке и маленькой пирамиде мавзолея. А вот все остальное было совсем не так, как на картинках. На месте красно-рыже-зеленого, похожего на винегрет храма светился искусственный пруд, а ГУМ заменила огромная статуя солдата в шинели и с мечом. Вокруг статуи в воздухе прозрачными пузырями висели неведомые летательные аппараты. Трибуну мавзолея облепили диковинные твари — кто зеленый, кто со щупальцами. А в центре стоял лысый полумеханический человек с железной рукой. Этой рукой он неутомимо махал идущим мимо мавзолея праздничным колоннам. Люди шагали с цветами и транспарантами, как на первомайской демонстрации, и все были очень красивые, мощные, высокие, только немного одинаковые.

— Идут нескончаемые колонны будущего! — загремел над площадью голос Андрея Ивановича. — В будущем нет дураков, все умные! В будущем никто не какается!

Грохнула праздничная музыка, загудели двигатели. Полумеханический человек, выбросив из подошв сноп искр, взлетел над трибуной и завис в десятке метров над землей, а вокруг него затрещали фейерверки. К мавзолею побежали пионеры с букетами, чудная лиловая тварь раскинула щупальца, ухватила их и закружила, сама себя превратив в ликующую карусель.

От всего этого визга, треска, блеска Пете Мякишеву казалось, что он заболел, ему снится жаркий высокотемпературный кошмар, и сейчас он либо проснется, если постарается, — либо просто не выдержит и лопнет, разлетится над площадью еще одним салютом. И всех в этом шумном карнавальном будущем, кроме непрозрачного Андрея Ивановича, он видел насквозь, видел, как переваривается в их желудках легкоусвояемая пища и кубиками укладываются в головах мысли. Пете хотелось зажмуриться, закрыть глаза ладонями, но у него не было ни век, ни рук…

Мякишев выгнулся на кушетке дугой и закричал. Андрей Иванович привычным жестом сунул марлевый кляп в разинутый рот. Но эхо этого крика еще долго звенело и перекатывалось в голове Косы, которая именно в это мгновение проснулась и наконец запомнила свой сон. А еще именно в это мгновение открыли глаза интернатовские девочки, которые сидели кружком в дальнем углу своей спальни.

— Мы ей показали? — спросила толстая Рита, которая до занятий по специальной методике Андрея Ивановича считалась глухонемой.

Танюша неуверенно кивнула. Она не знала наверняка, но ведь они так старались все эти недели.

А наутро Коса явилась в интернат. И сразу же поскандалила с дежурной нянечкой, не пускавшей ее как человека, теперь постороннего, к директору. Но скандалила как-то без огонька, не то что в прежние времена — а сама с жадной нежностью разглядывала стены и потолок, точно гладила взглядом свежую краску. Все-таки цел родной интернат, думала Коса, не сгнил и не рассыпался, только засел в его сердце плешивый злодей Андрей Иванович, неведомо откуда со своим портфельчиком взявшийся…

Точно услышав ее мысли, в вестибюле бесшумно возник улыбающийся директор:

— Доброе утро, голубушка! Вы проходите, проходите, направо по коридору. Вы ведь дорогу помните?

И, начальственно воркуя, завел несколько ошеломленную Косу в свой кабинет, усадил на диван — где, судя по скомканному покрывалу, брошенным очкам и синей тетради, сам только что работал. Коса заглянула в тетрадь, исписанную мельчайшим бисерным почерком — такой бывает у престарелых артисток, но никак не у солидных ученых мужей. Разобрать она успела только слово «человечество», и Андрей Иванович захлопнул тетрадку прямо у нее перед носом.

— Так о чем вы хотите поговорить?

Тут Коса ему все и выпалила, стараясь выглядеть по возможности спокойной, — что на него, мол, жалобы поступают, и серьезные жалобы, будто он опыты на детях ставит. И она уже поставила в известность милицию, заявление написала, но если Андрей Иванович объяснит, в чем его методика заключается, и в ней ничего страшного не обнаружится, — она это заявление заберет.

— И как же вам эти жалобы поступают? — мягко спросил Андрей Иванович, не сводя с нее глаз. — Уж не во сне ли?

И взгляд у него был такой, что Коса будто голой себя под ним чувствовала — ничем не прикроешься, ничего не спрячешь.

— Сирот мучаете! В голову им лезете!.. Тридцать девять! — Лицо Косы скривилось на долю секунды и тут же расправилось.

— Любопытный у вас тик. Сами-то давно были у специалиста?

— Я в милицию пойду!

— Так вы же там были уже, разве нет? Заявление написали…

Коса в смятении вскочила было с дивана, но под спокойным и каким-то давящим взглядом Андрея Ивановича села обратно.

— Прежде чем вы куда-то пойдете, голубушка, давайте я объясню, в чем заключаются мои… — Андрей Иванович кашлянул, — опыты. Тут нет никакой тайны, вы просто могли спросить.

Он поставил на столик перед Косой свой знаменитый черный портфель, открыл его и показал ампулы с прозрачной жидкостью, немаркированные и неподписанные. Коса постучала по одной ногтем и вопросительно посмотрела на Андрея Ивановича.

— Да, — развел руками тот. — Новейший импортный препарат для развития мозга. Инъекции. Вот и все.

Увлеченно жестикулируя, директор принялся рассказывать, что, согласно последним исследованиям, люди используют свой мозг всего на двадцать процентов, а воспитанники интерната — и того меньше. Если полностью раскрыть потенциал мозга нормального человека, он может начать предметы взглядом двигать или мысли читать — в научных журналах все чаще описываются подобные случаи. Иностранные ученые, которые разработали этот препарат, рассказывали на симпозиуме удивительные вещи о том, что делали после инъекций участники экспериментов, но это не подлежит разглашению. А для интернатовских детей говорить, понимать, думать — это как для прочих видеть будущее или вступать в контакт с высшим разумом, это чудеса. И, получая инъекции препарата, они сначала сравняются в развитии с обычными детьми, а потом, возможно, некоторые из них пойдут дальше и станут интеллектуалами, гениями, а кто-то начнет гнуть взглядом ложки или освоит телепатию, как знаменитый экстрасенс Вольф Мессинг. Да, кто-то из них, из детей, которые не откликались на свое имя и не могли в туалет сходить без посторонней помощи…

У Косы, убаюканной этими речами, вдруг встала перед глазами смутная картинка, воспоминание о давно забытом сне. Большелобая Танюша сидит на своей кровати, закрыв глаза, и плачет, повторяя, что ее обидел директор, директор, директор… А под плотно сомкнутыми веками тлеют, высвечивая сосудистую сетку, багровые огоньки.

— А если дети не хотят? Если они жалуются?

— Как же они жалуются? Вы разве с ними говорили? — Андрей Иванович прищурился.

— А вот приходят и жалуются! — Коса снова взяла себя в руки и ринулась в бой. — Откуда ваш препарат, как он называется? Документы на него есть? Что он безопасен, что его людям давать можно? Кто вам указание дал его тут испытывать?..

— Препарат абсолютно безвреден, проверено на себе. — Андрей Иванович закатал рукав, и Коса увидела у него на руке свежие следы от уколов. Не просто один-два синячка — рука у директора была исколота вдоль и поперек, как у наркомана, под кожей разливались сине-зеленые пятна, над ними вспучивались воспаленные бугорки. Он, как видно, давно уже вводил препарат даже не в вены, а куда придется, не заботясь о дезинфекции.

— Результаты блестящие! — Директор воодушевленно размахивал своей ужасной рукой. — Если у вас не было мига ясности, вы никогда не мыслили! Мне как человеку нормальному требуется, конечно, минимальная доза…

— Да вы же сумасшедший! — опомнилась наконец Коса, и ее опять дернуло числовым тиком: — Семнадцать!

— Это вы нездоровы, голубушка. Препарат и вам был бы крайне полезен!

В этот момент в руках Андрея Ивановича неведомо откуда возник шприц с прозрачным раствором. Коса охнула и вскочила с дивана, но Андрей Иванович молниеносно подкатился к ней, толкнул обратно и придавил к скользкой обивке своим круглым телом, повторяя, что препарат изумительный, революционный, эффект превзошел все ожидания, сейчас он все покажет. Коса взвизгнула и ударила его по лицу — то ли сопротивляясь, то ли надеясь привести в чувство. В прозрачных глазах Андрея Ивановича, глазах мученика за идею, не щадящего ни себя, ни других, полыхнуло чистейшее безумие, он всадил шприц Косе в бок и с силой нажал на поршень:

— Препарат крайне полезен!

Лампа над диваном хлопнула и погасла.

Летели навстречу звезды галактики вздымались в небо рушились цивилизации восставали вскормленные молитвами боги исчезали всеми забытые. Сверкающей прямой линией яркой безупречной проходила через бесконечную историю Вселенной счастливая судьба человечества.

Это ваша заслуга профессор пели звезды

Это наша общая заслуга прошептал он теперь я вижу вижу я все вижу

В кабинете было очень тихо. Андрей Иванович и Коса полулежали на диване, тяжело дыша, доверчиво соприкасаясь телами, словно любовники, и ошалело смотрели друг на друга. Наконец Коса, чувствуя уже, как растекается по ее живому мясу неведомый раствор, пискнула, трепыхнулась. А Андрей Иванович стиснул ее запястья, прижал к дивану и ласково зашептал, что сейчас надо полежать, нельзя никуда идти, сейчас мозг под воздействием чудесного лекарства начнет переходить в особое состояние, раскрываться, как цветок, восприятие расширится. Коса увидит, как этот мир на самом деле устроен, прикоснется к его связующим нитям и поймет, что Андрей Иванович хочет своим дефективным воспитанником только добра, хочет вытянуть их из безмозглого, под себя ходящего прошлого в сияющее будущее, куда они выберутся абсолютно новыми сознательными людьми. И Коса скоро тоже обновится, а пока лучше прилечь, вот сюда, на подушечку, закрыть глаза и не сопротивляться благотворным изменениям в сознании, границы которого раздвинутся, как тазовые кости роженицы, и это, вероятно, будет очень больно, но недолго…

Потому что сразу после этого Андрей Иванович ее убьет.

Тут Коса наконец заметила, что губы директора не шевелятся, в комнате по-прежнему тихо-тихо, а доверительный шепот звучит прямо у нее в голове. И еще она заметила, что воздух стал как будто хрустальным, в нем застыли блестящими точками пылинки — хотя нет, вовсе не пылинки, а сухие кусочки эпителия, крохотные частицы кожи Андрея Ивановича, и Косы, и детей, и всех, живых и мертвых, кто когда-либо бывал в особняке-интернате. И сверкают они завораживающе ярко, но еще ярче блестит скальпель, который Андрей Иванович хранит в карандашнице. Да, именно его я сейчас возьму, раздался внутри ее головы вкрадчивый, почти ласковый шепот, возьму и воткну вам в левый глаз, рядом с вот этой милой родинкой у вас под бровью, мне нравятся женщины с родинками на лице, это так естественно и уязвимо…

Коса хрипло, негромко вскрикнула — и в тот же миг поняла, как работают ее голосовые связки. Андрей Иванович хотел зажать ей рот, но она укусила его потную руку и, отбиваясь, закричала уже в полную силу. Разорвалась прозрачная пелена застывшего воздуха, а секунду спустя под воздействием неведомой силы разлетелись вдребезги все стеклянные предметы в кабинете. Взорвались лампы, оконные стекла осыпались, очки на носу Андрея Ивановича лопнули и тончайшими осколками впились в кожу. Директор охнул и невольно потянулся к лицу руками, отпустив Косу. Она встала с дивана, вперив невидящий взгляд в какую-то запредельно далекую, но очень, наверное, важную точку. Отпихнула стонущего Андрея Ивановича, нетвердыми шагами подошла к окну, перевалилась через подоконник и исчезла в прохладном утреннем саду.

Потом ее видели еще дважды. Первым очевидцем стал собачник, около полудня гулявший возле развалин монастыря с эрдельтерьером. Внезапно он услышал звук, напоминающий тот тихий свист, который иногда издают телевизоры после выключения, и ощутил необъяснимый страх. Эрдельтерьер заскулил и лег на землю, тоже явно напуганный. Затем очевидец испытал очень странное чувство: как будто некий мысленный луч или щуп проник в его сознание, обшарил его без видимой цели и отправился дальше. Больше всего это походило на ощущения человека, выхваченного на миг из темноты ослепительным лучом мечущегося прожектора. Одновременно с этим очевидец почувствовал ужас и отчаяние, которые принадлежали не ему, а как будто транслировались извне. Он огляделся по сторонам и увидел растрепанную женщину, которая медленно брела по тротуару. Он принял ее за сумасшедшую: женщина дергала головой и невнятно разговаривала сама с собой. Странные же ощущения, испытанные на этой прогулке, собачник посчитал предвестниками пищевого отравления, от которого слег тем же вечером.

А во второй раз Косу увидела во сне задремавшая после ужина старая гадалка Авигея из нашего двора. И вздрогнула, замотала неверяще головой, поняв, что и Коса видит ее — безо всякого дара, одной силой вывернутого наизнанку разума. Она видела все — не хотела, но видела, и царапала свое перекошенное лицо, подбираясь к глазам. Под слепящим взглядом Косы Авигея почувствовала себя голой и беспомощной, даже не голой, а разъятой на составляющие, препарированной. Гадалка собрала все силы и проснулась, а потом долго еще не могла отдышаться, пила корвалол и ругалась на всполошившихся дочерей. Сон свой она забыла, осталось только смутное воспоминание о страшной женщине в монастырских руинах.

Коса и впрямь бродила среди развалин, не чувствуя ни укусов крапивы, ни битого стекла под босыми ногами. Она видела тварей земных, и подземных, и воздушных, и водяных, и тех, кто живет по другую сторону трепещущей стены, отделяющей человеческий мир от всех остальных… И мертвого игумена, своего двоюродного деда, навеки скрывшегося в монастырских подземельях, она увидела тоже.

То, во что превратился за долгие годы под землей игумен, почуяло ее взгляд, запрокинуло кверху прикрытые истлевшей черной тканью глазницы и позвало ее. Иди сюда, я дарую тебе покой, обещало оно. Глубоко под землей ты ничего не будешь видеть и слышать, я замажу твои воспаленные глаза влажной глиной, я заткну твои уши мягким мхом. Здесь темно и тихо, и никто нас не потревожит. Золотое сияние разливалось вокруг зыбкой, высокой фигуры игумена, и глухие голоса утешительно выпевали «Господи помилуй».

Коса неуклюже сползла в канаву, на дне которой, под слоем кирпичей и земли, был узкий лаз, оставшийся от одного из некогда замурованных подземных ходов. То ли почва просела, то ли твари из подземелий прорыли его, чтобы выходить по ночам на поверхность. Срывая ногти, Коса выкорчевала кирпичи, раскопала лаз и ввинтилась в землю головой вперед, как крыса.

Иди к нам, звал игумен, я знаю, каково это — когда твои глаза видят слишком многое. Поэтому у меня больше нет глаз. Иди к нам, сюда, скорее, здесь ты отдохнешь.

И Коса ползла к золотому сиянию, на его голос, стиснутая толщей плотной глинистой земли, вдыхая сырой запах плесени и сдирая кожу об острые камни. На нее сыпались потревоженные жучки и сороконожки. Лаз не становился шире — наоборот, он сужался, — но Коса не останавливалась. В конце концов, развернуться она все равно уже не могла, значит, оставалось только ползти вперед.

Еще немного, звал игумен, уже совсем близко.

Лаз стал слишком узким, Коса, отталкиваясь пальцами ног, проползла еще метр, и земля плотно обхватила ее плечи. Над головой зашуршало. Коса вывернула шею, пытаясь разглядеть, что там, и почувствовала, как струится сверху влажная холодная грязь, облепляет лицо, замазывает глаза, ноздри и уши, заполняет все оставшееся вокруг крохотное пространство и тягучим сиропом ползет в трахею вместо воздуха.

Ты пришла, сказал игумен, вот и все.

И в тот же миг оглушительный рев сотряс интернат — воспитанники расплакались в своих кроватях так горько и дружно, что дежурные нянечки, не сговариваясь, перекрестились, прежде чем бежать в спальни. А когда добежали — там уже снова было темно и тихо, только некоторые дети еще хлюпали мокрыми носами. И как будто слышалось откуда-то снизу, из-под выкрашенного в красно-коричневый цвет дощатого пола приглушенное церковное пение. То самое, про которое у нас во дворе говорили: если кто услышит, как игумен под землей поет, — быть беде. Вот только никогда не уточняли, с кем ей быть.

Через несколько часов, в самое глухое ночное время, когда черны все окна и ни одной машины не видно на улицах, шишковидная железа в глубинах мозга Танюши, которая умела чирикать по-птичьи, перестала производить мелатонин, гормон сна. Танюша проснулась и села в кровати. Лицо ее было сонным и безразличным, а сознание тем временем скользило от одного разума к другому, пробуждая братьев и сестер и погружая в еще более глубокий сон других, взрослых и простых. Благодаря тем мучительным дарам, которыми наградил интернатовских воспитанников директор, им для того, чтобы понять друг друга, больше не нужны были ни слова, ни даже обмен взглядами.

Их изначальный план провалился. Нянечка Коса — единственная, кто отозвался на сны и страхи, которые Танюша, и Конопухин, и Мякишев ночь за ночью посылали ей, — не сумела их спасти. Больше просить о помощи было некого, за стенами интерната лежал глухой и слепой, бесконечно счастливый в своей невосприимчивости мир.

Поэтому они сосредоточили внимание на том, что было внутри. На одной из комнат с глухими шторами, куда директор временно перебрался из своего кабинета, разгромленного Косой. Нянечкам и милиционеру, который приходил, он сказал, что Коса впала в буйное умопомешательство, расцарапала ему лицо, побила стекла и выпрыгнула в окно. Сами понимаете, работа нервная, у нас тут и дети специфические, и сотрудники, в общем-то, тоже, — убедительно объяснял он, и все кивали с некоторым даже облегчением…

Сейчас директор лежал на кушетке, подложив под голову свой проклятый черный портфель. Его переносица была заклеена пластырем. Директор по-прежнему был серым и непрозрачным, но интернатовским невероятно повезло — приняв для успокоения совести пару таблеток и запив их коньяком, директор крепко спал. Коньяк ему еще в прошлом месяце подарила семья, которая забрала к себе одну из девочек. Без него таблетки вряд ли подействовали бы так хорошо.

Дети сидели в кроватях и молча смотрели прямо перед собой. Лампы в коридорах взрывались с громкими хлопками, но крепко спящий персонал ничего не слышал. Тараканы и крысы, почуяв распиравшее стены интерната неведомое напряжение, спасались бегством. Мелко дребезжали стекла, за чугунной оградой мигали и гасли уличные фонари.

И под объединенным упрямым напором в спящем Андрее Ивановиче наконец забрезжили незащищенные проталины. Скованный беспамятством разум директора стал обретать прозрачность. И хотя интернатовские по-прежнему не видели его насквозь так, как всех прочих, этого оказалось достаточно.

Прильнув к проталинам, они увидели, что Андрей Иванович мысленно живет на другой планете. В незнакомом блистающем мире, выплеснувшемся далеко за пределы Земли, где разноцветные существа в мгновение ока перемещаются от звезды к звезде и все счастливы. Андрей Иванович верил в то, что пришел из этого мира и принес с собой его счастье, чтобы даровать его всем, решительно и без разбора. И каждую секунду своего трудного, лихорадочного существования он мечтал туда вернуться, тосковал по блистающему миру…

В этой серой тоске, отозвавшейся горьким привкусом в приоткрытых от напряжения ртах обитателей интерната, вдруг мелькнул понятный, здешний образ: маленький, родной, слабоумный Арсюша, Арсений Андреевич, вечно пахнущий дерьмом… А ведь запланирован он был как идеальный потомок, продолжение Андрея Ивановича, которое вместо него доберется до счастливого блистающего мира. Доживет до будущего, всесторонне прекрасных граждан которого Андрей Иванович так самоотверженно готовил. Арсюша давно куда-то делся, кажется, он умер, но Андрей Иванович набрал новых кандидатов — много, целый интернат, — и продолжал тренировать их для будущего. И теперь он уже не отступит, он будет готовить их до тех пор, пока не останутся самые сильные и самые одаренные. А одаренные дети — это главное богатство, человеческое золото, ради которого и просеивается веками весь прочий говорящий шлак. Они-то и попадут в будущее и на руках внесут туда Андрея Ивановича, своего учителя и создателя, великого алхимика разумов, первым сумевшего превратить шлак в золото. В будущем все умны, и равны, и счастливы, и посылают себя радиограммами от звезды к звезде, и, конечно, там все любят Андрея Ивановича. Но он заперт здесь, в тоске и глупости, и бьется, обернувшись к сияющему на горизонте будущему и повторяя: хочу, хочу!..

И вдруг все осыпалось: Андрей Иванович вынырнул из глубокого сна и медленно начал пробуждаться. Остались только осколки образов: блистающий мир, яростное желание туда попасть, полустертый позорный Арсюша и еще почему-то…

— Вода, — неуверенно прошептала Танюша, пробуя слово на вкус, а все остальные согласно кивнули.

Много прозрачной, голубой воды, а в ней — умиротворение, покой и чувство близости того, о чем так страстно мечтал Андрей Иванович и ради чего всех мучил. Близости будущего.

И вроде все было так зыбко и путано, как во сне, и никакой связи между выловленными из директорского сознания образами не нащупывалось. Но именно в ту ночь обитатели интерната поняли, что именно нужно дать Андрею Ивановичу для того, чтобы он наконец от них отстал.

Следующий день был четвергом. К тому, что все прочие называют и ощущают дни по-разному, группируя их зачем-то у себя в голове по семь (и представляя в виде школьного дневника, где каждый день был разлинованным прямоугольником), дети так и не сумели привыкнуть, им по-прежнему казалось очень странным то, что повариха Клавдия, к примеру, презирает понедельники и одобряет ничем от них не отличающиеся пятницы. И только один день был действительно не похож на все остальные — четверг. Потому что по четвергам Андрей Иванович уезжал из интерната в неизвестном направлении, прихватив свой неизменный портфель.

После обеда директор попрощался с нянечками до завтра, велел приглядывать за рабочими, которые вставляли у него в кабинете новые стекла, и бодро направился к автобусной остановке. Постоял там, перенося вес своего кругленького тела с пятки на носок и обратно, понаблюдал за ремонтниками, которые возились с одним из фонарей, — ночью вся улица осталась без освещения, и рабочие матерно недоумевали по этому поводу. Андрей Иванович усмехнулся, прикрыл глаза и начал грезить о воде.

И мерцающие, прохладные отблески этих грез в ту же секунду превратились в маячок для улучшенных разумов его воспитанников. Первой их заметила Танюша, самая, как видно, одаренная в недоступных человеческому пониманию областях, за ней потянулись остальные. Если бы Андрей Иванович во внешнем мире был так же осторожен, как и в интернате, он бы, возможно, заметил это и привычно захлопнулся от чуткого чужого внимания. Но сейчас все его мысли были о воде. Повиснув на поручне и покачиваясь вместе с автобусом на поворотах, он каждой своей клеткой предвкушал воду — солоноватую, теплую, как летняя ночь, когда перестаешь ощущать границы между собой и ласковой темнотой, подернутую паром прозрачную воду с отражающейся на кафельном дне сеткой ряби, в которой тело и сознание растворяются, как в первичном бульоне, и времени больше нет, есть только покой и убаюкивающий подводный гул…

Тайным местом, где Андрей Иванович каждый четверг воскресал и перезаряжался, чтобы вернуться бодрым, упругим и уверенным в неминуемом наступлении светлого завтра, был открытый бассейн «Москва». Расчерченный дорожками для плавания и усыпанный разноцветными шапочками купальщиков, он походил на циклопическую летающую тарелку, явившуюся с планеты, где жизнь так и не вышла на сушу, оставшись в соленом лоне океана. По вечерам он зыбился световыми столбами и издавал различимый больше нутром, чем ухом, вибрирующий шум, точно силился вновь взлететь и покинуть этот негостеприимный мир. Точно он знал, что существовать ему осталось недолго и скоро водяное чудо осушат, зароют и водрузят сверху нечто более привычное.

А пока кусок теплого моря в центре холодного города был магнитом для спортсменов, детей и безумцев. Андрею Ивановичу возведенный на месте отсталого храма футуристический бассейн с его огнями и подсвеченной бирюзово сияющей водой казался воплощением того единственно верного будущего, где люди стали как боги. А зимой он еще и являл собой сокрушительную победу разума над дремучей природой, которая допускает старость и смерть и родит людей безмозглыми калеками. В слякотные московские холода, когда снег сыпался прямо в жерло бассейна, по дорожкам продолжали безмятежное движение пловцы. И снег, и холод растворялись в клубах пара, не касаясь обтянутых резиновыми шапочками голов граждан будущего.

Через полтора часа после отъезда из интерната Андрей Иванович уже стоял у лесенки, по которой спускались в бассейн купальщики. Энергично помахав руками для разминки, он спустился в воду и проплыл несколько десятков метров. Потом перевернулся на спину, раскинул руки и повис между высоким небом, куда вот-вот отправятся первые космолеты с равными и счастливыми и его отражением. Ия, нежная инопланетная супруга, спустилась с небес и поцеловала своего профессора прямо в бедный безумный мозг, молчаливо благодаря за чудесное лекарство. Это лекарство спасет всю Вселенную, на него профессор Андрей Иванович Лотосов, единственный и настоящий, положил жизнь — и свою, и чужую, и положит еще столько, сколько потребуется для приближения будущего. Фосфоресцирующая Ия обняла его всем телом, он вдохнул ее нежный солоноватый запах и почувствовал, что готов к будущему как никогда.

И тут что-то неожиданно изменилось.

Исчезла Ия, стих хрустальный перезвон далеких звезд, и Андрей Иванович ощутил, как густеет вокруг него воздух. Другие пловцы пропали вслед за Ией, заплясали-задвоились огни бассейна. Андрей Иванович даже не успел испугаться, потому что с трудом осознавал происходящее. Его сознание плыло и мутилось от прикосновений множества чужих разумов. Когда-то давным-давно ему пришлось с печальным отвращением наблюдать, как Арсюша безо всякой цели мучает слизня, мусоля его нежное липкое тело грязными пальцами. Точно так же кто-то пытался сейчас ухватить самого Андрея Ивановича, ухватить грубо и неумело, а он, застывший неведомо где и когда, как муха в янтаре, был не в силах сопротивляться…

Танюша, зажав в кулаке карандаш, рисовала в альбоме будущее, в которое они отправляли директора. Там были высокие-высокие дома, и летающие автомобили, и роботы, и всякие странные, но красивые существа — всё в точности так, как в том будущем, которое они видели в сознании Андрея Ивановича, которое засело там сверкающей занозой. Нарисованный директор шел по широкой улице, зажав под мышкой свой вечный черный портфель. Он улыбался, потому что сбылась его мечта и больше никого не надо было улучшать. Все и так стали очень красивыми и умными, и в будущем больше не было интернатов, не было таких, как Танюша, и Митька, и Конопухин, и Мякишев. Директор мог наконец успокоиться и никого больше не мучить…

В следующий миг Андрей Иванович подвергся внешнему воздействию непреодолимой силы. То, что с ним произошло, нельзя объяснить словами, потому что в человеческом языке нет пока слов для описания подобных перемещений. Его подхватило, швырнуло, исчезла вода и весь бассейн «Москва», запахло землей и строительной пылью. Сохранив прежнее положение в пространстве, тело Андрея Ивановича перенеслось в будущее, где на месте бассейна опять стоял храм, и оказалось вмуровано в одно из бетонных перекрытий. И железные прутья арматуры проросли сквозь него.

Танюша буравила шествующего по будущему директора алым карандашом. Занесла кулак и чиркнула по шее, потом по подреберью, потом по бедру, а потом, прорывая бумагу, исчертила красными линиями весь рисунок, заливая кровью высокие-высокие дома, и летающие автомобили, и роботов.

Последний прут пробил стенки черепа и вонзился в лобную долю, после чего Андрей Иванович наконец действительно успокоился. Его мечта сбылась — вокруг бурлило будущее, а прямо над его останками была припаркована машина, ездившая на чистом электричестве.

На подземной парковке под храмом еще неделю сильно пахло мертвечиной, многие жаловались. Потом запах как-то выветрился сам собой.

Когда нянечки и сторож очнулись от тяжелого дневного сна, сморившего их прямо на рабочих местах, оба крыла особняка были пусты. Словно дети, все до единого, собрались и куда-то ушли. Танюша оставила свои рисунки, на которых корчились истекающие кровью человечки с анатомически правильными пропорциями. А Митька — множество веревочных «бебёшек», сплетенных между собой тонко и хитро в единый ковер.

Поднялся шум, вызвали милицию, но никого не нашли — ни детей, ни директора Андрея Ивановича Лотосова. Более того — не проходил нигде по бумагам никакой Андрей Иванович, и никто его в интернат не назначал. А документы, которые он сдал в отдел кадров, оказались поддельными.

В кабинете его тоже ничего, проясняющего личность директора, не нашли — только стопку синих тетрадей в ящике стола. Думали, это рабочие записи по тем самым занятиям, которые он проводил с детьми, а оказалось — фантастический безымянный роман о будущем, написанный ровным бисерным почерком, в котором весь персонал единогласно опознал директорский. Один милиционер увлекся, взял почитать, но потом сказал, что это бред какой-то, а в последней, незаконченной тетради и вовсе сначала знаки препинания пропадают, а потом и смысл.

Что за чудесное лекарство колол детям и себе сгинувший бесследно Андрей Иванович, никто так и не узнал. Черный портфель пропал вместе с ним — то ли остался запертым в одном из шкафчиков бассейна «Москва», то ли был спрятан в другом, более надежном месте. Ведь от интерната до бассейна было всего двадцать минут на автобусе, а Андрей Иванович всякий раз тратил на дорогу полтора часа.

Разумеется, самого директора первым делом и заподозрили в похищении воспитанников. Но никто из окрестных наблюдателей, собачников и пенсионерок из нашего двора не видел, чтобы по улицам куда-то вели детей. Никто даже не видел, чтобы они выходили из ворот особняка. Повариха Клавдия, большая поклонница как любовного, так и детективного жанров, плача, говорила милиционерам, что ведь следов, следов-то на дорожках в саду нет, а накануне дождик был, как дети могли уйти, не оставив следов, — не улетели же они?..

Ничего так и не выяснили, а интернат закрыли. На ажурные чугунные ворота повесили замок. Особняк стал еще одним манящим заброшенным домом, где так жутко и сладко играть, где стены исписаны непристойными словами, а под ногами хрустят шприцы. И никто больше не мешал детям из нашего двора лазать через ограду в заросший сад.

Говорят, однажды обитатели интерната вернутся. Случится это перед самым концом света, и они, дети будущего, придут не то спасти нас, не то — уничтожить окончательно.

Наверняка никто, конечно, не знает.

Роза Ада. Часть 1

В самой северной части нашего двора стоял дом с мозаикой. Другие дома, даже самые солидные, как-то терялись на его фоне, а примыкавшая к нему девятиэтажка, где прожил свою одинокую жизнь и принял нелепую смерть одинокий философ Лев Вениаминович, и вовсе казалась жалким новоделом. Девятиэтажка была «обдирная», то есть безо всяких внешних украшений, лепнины и завитушек, с голыми балконами и подслеповатыми окнами.

То ли дело дом с мозаикой. Вся верхняя часть его фасада была украшена картинами коммунистического счастья. Корзины, ломящиеся от винограда, яблок и разных неведомых фруктов, колхозницы с повернутыми в одну сторону египетскими грудями и охапками колосьев в руках, дева в белом, играющая на арфе, группа мускулистых пловцов, которая под ее аккомпанемент держала равнение налево… Над всем этим полнокровным великолепием когда-то сиял герб, но он осыпался еще при жизни бедного Льва Вениаминовича. Вся мозаика постепенно тускнела и сыпалась, а разноцветные керамические кусочки почитались у детей нашего двора большой ценностью, их хранили в тайных подкроватных сокровищницах вместе с фантиками от жвачек и прозрачными стеклянными шариками.

Раньше, когда герб был на месте, а мозаику раз в год мыли и подновляли, в дом селили всяких важных людей — не таких, конечно, важных, как в высотку в соседнем квартале, но тоже заслуженных: ученых, музыкантов, художников. Очень приличные семьи, как говорили во дворе. Одной из таких приличных семей были светловолосые и розовокожие Вейсы с пятого этажа. Их покойная бабушка некогда играла в театре и славилась красотой, а глава семейства был профессором. Он преподавал в каком-то институте, всегда имел официальный вид — его придавали строгий серый костюм и импортный портфель-дипломат — и ездил на собственной машине.

Происходили Вейсы из русских немцев, одевались красиво и жили хорошо. В самих чертах их лиц, в манере говорить, еле заметно смягчая согласные, чувствовался потускневший за десятилетия, но неубиваемый, как мозаика на фасаде, иностранный лоск. В жаркие моменты межквартирных баталий, когда кто-то кого-то заливал или шумел допоздна, Вейсов обзывали «ветчинными рылами» и обещали припомнить Сталинград, но в целом они были полноправной частью дворового добрососедского круга. А достаток и некую эфемерную заграничность им и вовсе простили после того, как они взяли девочку из детского дома.

И не просто так взяли, не потому, что не хватало в их благополучном доме непременного топота детских ножек. Топот обеспечивала их собственная упитанная дочка Ада, которая среди дворовых детей, учившихся в соседней немецкой школе, имела кличку Фройляйн. И обижалась на нее, потому что по неведомой ассоциативной прихоти ей чудилось в этом прозвище что-то лошадиное, кобылье…

Нет, не для себя они взяли девочку Розу, и история там была драматическая, которую пенсионерки, еще лишенные в те времена сериалов, очень любили по первости смаковать и перекатывать в жадной своей болтовне.

У Доры Михайловны, супруги профессора Вейса, с матерью этой Розы была в юности великая, взахлеб дружба. Учились тогда обе в балетной школе, где такие дружбы только и бывают. Потом Лилю, будущую Розину мать, забрали из школы и увезли не то в Самару, не то в Саратов. А Дора, которая только ради великой дружбы терпела адскую боль в слипшихся от крови пальцах на ногах, бросила балет и, как сейчас бы сказали, впала в депрессию. Дора целыми днями рыдала, отказывалась от еды и так исхудала, что педагоги за голову хватались и засылали к Вейсам гонцов — балетная ведь, совершенно балетная фактура пропадает, уговорите, чтобы одумалась.

Прошло несколько лет, Дора отъелась, поступила в институт и совершенно забыла о Лиле, но тут получила не то из Самары, не то из Саратова первое письмо. Лиля писала, что случайно нашла ее адрес, рассказывала, что недавно выписалась из больницы и очень скучает по балетным временам, а работает швеей. Дора радостно вступила с ней в эпистолярный роман, и длился он больше десяти лет, полный взаимных восторгов и сладких слез по утраченной юности. Дора к тому времени стала Дорой Михайловной Вейс, обзавелась дочкой Адой. Лиля несколько раз приезжала в ним в гости, они гуляли в парке Горького и плакали на «Жизели» в Большом…

А потом Лиля написала, что ее опять кладут в больницу и в этот раз уже, наверное, не вылечат. И нет у нее никого на всем белом свете, кроме дочери Розы, — вот тут, на листе в клеточку, с двумя кляксами, Роза возникла впервые, до этого ни слова о ней не было в письмах и при встречах, ни намека. И такой судьбы, писала дальше Лиля, как у нее была, по детдомам да по чужим углам, она Розе меньше всего желает… Какой еще судьбы, моргала изумленная Дора Михайловна, Лилечка же не сирота, родители приходили за ней в балетную школу и забрали ее оттуда тоже они. И какая Роза, откуда Роза?.. В память об их утраченной юности, об их чистой дружбе, о великой красоте искусства, частью которой они так и не сумели стать, Лиля заклинала Дору Михайловну пригреть, взять под крыло, спасти ее Розку. Не дай пропасть, писала она, нажимая на ручку все сильнее, прорывая бумагу, — не дай пропасть, спаси Розку, у нее нет больше никого на свете, спаси, спаси Розку…

Дора Михайловна немедленно отправила подруге паническое письмо с подробными расспросами: в чем дело, в какой ты больнице, что за диагноз, где девочка, сколько ей лет, что происходит, как помочь?

В ответ пришел конверт с адресом областной психиатрической лечебницы. Почерк казался незнакомым, угловатым и крупным, детским, с нелепой петелькой над прописной «б». Судя по содержанию, писала все-таки Лиля. Она с отрешенной непосредственностью рассказывала, что десять с лишним лет назад, вскоре после переезда не то в Саратов, не то в Самару, когда она сама очень плакала, мать отправила ее за молоком, чтоб хозяйством занималась, а не дурью. И она взяла бидон и пошла за молоком, в валенках, валенки были очень большие. А вернулась к запертой двери, под которую натекла застывающая лужица темной крови. И все в доме — мама, папа, дедушка — были мертвые. Их всех застрелили из папиного ружья, которое потом каким-то образом снова оказалось в закрытой на крючок кладовке. Вообще все в доме было закрыто — дверь изнутри на замки и цепочку, а окна на шпингалеты. Как будто они там сами заперлись, убили себя, положили ружье на место и чинно сели на диване мертвые, с развороченными лицами. Вот после этого ее и забрали в лечебницу в первый раз.

Дора Михайловна не спала всю ночь. Бедная сумасшедшая Лиля, и ведь ни словом не обмолвилась, никогда…

лужица крови застывает под аккуратно закрытой дверью.

Нет, ну конечно, она все это вообразила, не могло такого случиться, это все галлюцинация, бред, бывают, конечно, загадочные случаи, но чтобы такое… А если с ее семьей и вправду кто-то расправился, а убийцу так и не нашли, это еще ужаснее, бедная Лиля.

все двери и окна были заперты.

А если Лиля сумасшедшая, то и дочь ее непременно, непременно окажется с предрасположенностью. Это же всегда наследственное. Один дальний — слава богу, очень дальний — родственник Доры Михайловны был одержим кладами, половину своего состояния он потратил на поиск каких-то мифических атаманских сундуков — дело было еще до революции. Потом он, слава богу, умер от обычного воспаления легких.

его сын, блестящий юноша, выучившийся на дантиста, в первую брачную ночь вырвал молодой жене все зубы — он был уверен, что под одним из них спрятаны золотые монетки.

Больше всего на свете Дора Михайловна боялась безумия, малейшей его искорки — а ну как откликнется, вспыхнет от этой искорки что-то внутри у нее или, того хуже, у Ады. Ведь наследственность!.. И вдруг Лиля, и вдруг такое. Доре Михайловне даже начало казаться, что Лиля обманула ее, скрыв подобный факт своей биографии, что она, выходит, никогда не знала настоящую Лилю. Хотелось зажмуриться и забыть дружбу с сумасшедшей, как страшный сон.

Но как же Лилина девочка, как же их клятвы сделать друг ради друга что угодно, поделиться хоть кровью сердца… Надо поехать к Лиле. Навестить, понять, в каком она состоянии и что с девочкой. Ей надо помочь, возможно, забрать ее, но как, как это делается — надо куда-то идти, оформлять документы? А что скажет муж? А как же Ада? Ада не может расти в таких условиях, это вредно для неокрепшей психики. Неопытная душа и разверзающаяся рядом тлеющая бездна безумия. То ли воспоминания о горевших под Москвой торфяниках, то ли впечатления от читанных в детстве немецких романтиках в подлиннике в очередной раз довели Дору Михайловну до слез.

а если никакой девочки не существует?

Лиля никогда о ней не упоминала, Дора Михайловна была уверена, что она бездетна. Мало ли, что могла придумать бедная больная, мало ли, что могло ей причудиться — сначала таинственная гибель родных, потом неведомо откуда возникшая дочь. Надо навестить ее, надо узнать. Дора Михайловна зрелая, самостоятельная женщина и сама во всем разберется. Необязательно даже все объяснять мужу, хотя придется, конечно, попросить у него денег на железнодорожный билет…

На рассвете ей показалось, что из комнаты покойной свекрови-актрисы донесся знакомый зычный окрик:

— Бубочка!

Бубочкой свекровь звала профессора Вейса. Тот заворочался у себя на диване, доказывая кому-то, что гетерогенный катализ в данном случае нецелесообразен.

Дора Михайловна умыла опухшее от слез лицо холодной водой, выпила успокоительных капель Зеленина и пошла спать.

Проснулась она ближе к обеду, спустилась во двор подышать свежим воздухом и заодно решила проверить почту. В ящике ее ждала очаровательная старинная открытка — на ней две девы с крохотными губами и полными подбородками кормили белых голубей над надписью «Пусть наша дружба будет вечной!».

На обратной стороне кривыми печатными буквами было написано: «ЛИЛИ НЕТ».

Через несколько недель Дора Михайловна привезла в дом с мозаикой дамский чемоданчик на защелках и кресло-каталку, в котором скрючилась желтовато-смуглая девочка. Она казалась совсем маленькой, но была ровесницей Ады, уже ходившей в третий класс. Дора Михайловна вкатила кресло на крыльцо по пандусу для детских колясок, осторожно сняла длинные кожаные перчатки, положила их на чемодан, чтобы не запачкались, и разрыдалась.

Во дворе объясняли: когда Дора Михайловна примчалась не то в Саратов, не то в Самару к своей Лиле, той действительно уже не было. Кто-то говорил, что Розина мать умерла в лечебнице от истощения, кто-то — что она выбросилась из окна, а старушки Вера, Надежда и Раиса, делившие на троих коммуналку в доме у реки, рассказывали, будто одной холодной ночью — как раз стояли заморозки — Лиля просто ушла из палаты в ночной рубашке, босая. И никто в ту ночь ее не заметил — ни дежурная медсестра, ни сторож, — все двери на ее пути оказались почему-то открыты, а черные длинные следы на тонком слое пороши терялись в поле, за которым ничего не было — болото да старое кладбище.

Хотя насчет кладбища коммунальные старушки, скорее всего, привирали.

Роза обнаружилась в той же больнице, у судомойки в комнатке. И в таком плачевном состоянии, что Дора Михайловна, увидев ее, схватилась за сердце. Ее отпаивали корвалолом и уверяли, что девочка была совершенно нормальная, бойкая, все ее любили, а заболела она после смерти матери. Перестала разговаривать и вставать с постели, целыми днями лежала и смотрела в одну точку, обслуживать себя не могла… Да зачем она вам, охали добрые самаритянки, оттесняя мягкими боками Дору от Розы и ненавязчиво подталкивая к столу, где все было как положено — чай, первач, сальце, пирожки с капустой, с обеда оставшиеся. Куда ее, зачем, вы ж молодая еще женщина. Без вас разберутся, определят куда положено, вон пригрели тут пока, не звери же. Всхлипы Доры Михайловны про клятву, про то, что девочка пропадет, ее надо спасать, размахивание открыткой с какими-то бабами и голубями понимания не встретили, даже напротив — убедили самаритянок, что столичная гражданочка и сама с приветом.

— А ну как это от мужа ее девка, незаконная, — шепнул кто-то, пока курили в коридоре.

— А-а, тогда-то конечно… — закивали другие самаритянки и немедленно прониклись к Доре Михайловне сочувствием.

Безучастную Розу отмыли, собрали, водрузили на кресло-каталку и выдали Доре Михайловне.

На следующий день после возвращения в наш двор Доры Михайловны и ее безмолвной подопечной Ада и Роза впервые увидели друг друга. Новую девочку заселили в комнату покойной бабушки, где возле кровати до сих пор висел ее портрет в полный рост: платье струится, желтые волосы уложены в прическу «голливудская волна», нежная округлая рука покоится на тончайшей талии, какой у бабушки сроду не было. Ада часто приходила сюда, любовалась на портрет и изо всех сил мечтала о таких руках, и о платье, и о талии.

В этот раз она, приоткрыв дверь, сразу почувствовала тяжелый непристойный запах. От бабушки в последние годы, когда она уже не вставала, тоже так пахло. На огромной кровати лежал кто-то маленький, обложенный подушками, пеленками и клеенками.

— Привет, — шепнула Ада.

Ей не ответили. Ада была хорошо воспитана и не полезла бы к незнакомой больной девочке просто так, из любопытства. Но она была до дрожи в коленках рада, что на бабушкиной кровати снова кто-то есть, что этот пышный атласный гроб снова пахнет живым человеком — пусть запах и нехороший, подумаешь. Она осторожно отодвинула краешек бархатной шторы, чтобы луч солнца упал на зеркало в углу и мягко рассеялся по изголовью отраженными бликами, — так Ада делала, когда бабушка еще была в себе, но уже противилась яркому свету, — и присела на краешек кровати.

Роза смотрела на нее исподлобья огромными неподвижными глазами. Ада едва не задохнулась от восторга, разглядев, какая она красивая. Вообще всех, у кого не было пшеничных непослушных волос и тугих розовых щек, всех, кого нельзя было обозвать «ветчинным рылом», Ада считала ужасно красивыми. А Роза была полной ее противоположностью — чернокудрой, смуглой, с длиннейшими ресницами, с тонкой, точно солнцем иссушенной кожей, с узкими темными губами, шелушащимися как будто от нездешних горячих ветров. Словно самум принес ее из далекой жаркой страны и бросил на атласные подушки.

— Ты красавица, — прошептала Ада, пробуя на вкус это сказочное слово, и сразу поняла, почему оно ей раньше не нравилось — потому что она никогда прежде не видела настоящих красавиц.

Черные глаза Розы дрогнули в ответ, взгляд как будто оторвался на долю секунды от той неведомой точки, которую она столько дней сосредоточенно изучала.

— Привет. — Ада нашла ее узкую руку. — Я Адка. Мама говорит, я теперь твоя сестра.

Роза медленно подняла ресницы и взглянула на Аду прямо, осмысленно. И Ада, ощутив этот взгляд двумя жаркими точками на своих тугих щеках, услышала явственный сухой шепот:

— Привет…

Ада взвизгнула, скатилась с покрывала и помчалась к матери, чтобы передать невероятную весть:

— Розка заговорила! Розка заговорила!

Дора Михайловна пекла пирог с морковью — единственной подходящей начинкой, которую удалось найти в овощном магазине среди бесконечных трехлитровых банок с тыквенным и березовым соком. Она как раз готовилась капнуть уксусом на белый холмик соды. Дора Михайловна не сразу поняла, о чем кричит ей из коридора Ада, а когда до нее наконец дошло, — рука дрогнула, почти весь уксус вылился, минуя соду, прямо в тесто, и кухня наполнилась едко-кислым запахом.

Чихая и вытирая пальцы о фартук, Дора Михайловна бросилась в спальню покойной свекрови. Распахнула дверь, измазав ручку тестом и машинально отметив, что надо вытереть, пока не засохло, — и обмерла.

Желтовато-смуглая девочка в ночной рубашке шагнула, пошатываясь, ей навстречу. Темные глаза смотрели осмысленно и настороженно.

— Бубочка… — снова почудилось Доре Михайловне хорошо поставленное сопрано покойной Адиной бабушки.

Отблеск от зеркала скользнул по портрету на дальней стене, точно свекровь поежилась в своем тонком струящемся платье.

— Извините, — еле слышно прошептала Роза. — А где тут уборная?..

— Du meine Güte! [1] — перешла от неожиданности на давно и прочно забытый язык предков Дора Михайловна и прислонилась к стене.

Начались новые хлопоты. Дора Михайловна таскала Розу по врачам, оформляла документы. Таяли запасы подарков для экстренных случаев, полученных Вейсом от благодарных студентов и ждавших своего часа на верхней полке югославской «стенки». Договоренность о том, что Роза, несмотря на небольшую разницу в возрасте, будет учиться с Адой в одном классе, стоила Доре Михайловне последней коробки конфет «Грильяж» и неназываемой суммы, молча переданной директору в юбилейном почтовом конверте «20 лет советской космонавтике». Будто вторую дочь родила, только сразу школьницу, — умиленно думала Дора Михайловна, глотая вечернюю порцию капель Зеленина прямо так, из пузырька. Выдыхала, передергивалась и падала лицом в подушку.

— Это вредно, — проявлял абстрактную заботу со своей половины кровати профессор Вейс.

— Нам завтра в Кащенко, — обессиленно мямлила Дора Михайловна. — Энцефалограмму делать…

— Я же предлагал другое решение. Мы могли бы регулярно ее там навещать. Всем было бы спокойнее.

Уже спящая Дора Михайловна мотала головой, и край наволочки лез ей в рот. Муж протягивал руку и осторожно его отодвигал.

Невзирая на все попытки врачей найти в Розе некий тайный изъян, пресловутую предрасположенность, девочка по всем обследованиям выходила здоровой, только очень худой и нервной. А еще с ней время от времени случались странные припадки — Роза стискивала зубы, запрокидывала голову и не то рычала, не то выла, раскачиваясь и прижимая руки к груди. Будто что-то распирало ее изнутри, жгло, подступало к горлу и никак не могло вырваться наружу. Первый припадок настиг ее прямо в кабинете терапевта, который велел раздеться и начал пухлыми профессиональными пальцами ощупывать Розу.

— Месячные уже идут? — спросил он у Доры Михайловны так, будто Розы тут не было — и Роза, закрывшись руками, вдруг вытянулась в струнку и завыла, раскачиваясь…

Подозревали эпилепсию, опухоль мозга, но даже энцефалограмма, которую пришлось делать в Кащенко, ничего не показала.

— Обыкновенная истеричка, — сказала медсестра, торопливо выпутывая из кудрей Розы круглые резинки, к которым крепились электроды. Волосы так и трещали. — Не ойкай, не больно же. Балованная у вас девочка.

Роза опять оскалилась, дико повела глазами… Дора Михайловна сказала, что они подождут снаружи, и поспешно вывела ее в коридор. Роза тихо подвывала и царапала себе грудь.

— Видишь, нет у тебя ничего. — Дора Михайловна положила холодную ладонь ей на лоб. — Ты дыши, дыши. Просто дыши. Помнишь, нам невролог как говорил? Вдох-выдох… вот молодец. Вдох-выдох… вот умничка. Расслабься, пусть воздух сам идет. Вдох-выдох.

И то ли у Розы наконец получилось сделать все в точности так, как учил пожилой невролог, все объяснявший спазмами, то ли помог легкий приятный сквозняк, то ли спокойный голос Доры Михайловны благотворно подействовал… То, что так больно жглось и клокотало в груди, начало медленно подниматься вверх. Роза еще несколько раз глубоко вздохнула, разомкнула губы и почувствовала, как все жгучее выдувается у нее изо рта большим прозрачным пузырем, внутри которого — горячее дрожащее марево, как над костром в солнечный день.

— Выдох… — Пузырь оторвался от ее губ и взлетел к потолку, и сразу стало легко. Роза открыла глаза и потрясла головой, смущенно улыбаясь.

Через пару минут их позвали обратно в кабинет. И уже после того, как дверь за ними закрылась, лампа дневного света над лавкой, на которой они сидели, моргнула оранжевым и взорвалась с сухим хлопком.

А потом подкралась поздняя городская весна, когда еще вчера сыпалась сверху ледяная крупа, а сегодня вдруг небо подернулось белесой дымкой, и люди поднимают измятые зимой лица к солнцу, изумленные тем, что оно — греет. Начались весенние каникулы, после которых Роза по той самой договоренности, стоившей Доре Михайловне последней коробки «Грильяжа», должна была отправиться в школу. Дора Михайловна очень переживала за свою новую девочку — а если врачи что-то проглядели, а если она опять перестанет реагировать на окружающий мир, а если не поладит с одноклассниками, а если не осилит программу, а если подхватит грипп, или промочит ноги, и вот оно — воспаление легких, прямо перед школой… Но несмотря на все мелькавшие в поседевшей голове Доры Михайловны ужасы, она охотно отпускала своих девочек гулять, даже ругала, если они сидели в хорошую погоду дома, — пусть Роза дышит свежим воздухом, крепнет, находит новых друзей, пусть адаптируется. Это слово Дора Михайловна часто слышала от врачей и уверовала в него, как в мумие и пользу чайного гриба. Вот адаптируется Роза — и все волнения останутся позади.

Во время одной из таких обязательных адаптационных прогулок Ада повела Розу на монастырский пруд искать мать-и-мачеху — там она всегда расцветала раньше, чем в затененном домами дворе. За городом весну узнают по подснежникам и синим звездам пролесок, а в городе первой расцветает толстенькая, укутанная в мелкие чешуйчатые листики мать-и-мачеха. Дети из нашего двора были уверены — пока не увидишь, как она цветет, на весну можно не рассчитывать.

Роза и Ада бродили по берегу налившегося мутной буро-зеленой водой пруда и искали среди грязи и почерневших остатков снега мать-и-мачеху. Короткие пучки крепко сжатых бутонов раньше всего появлялись на уже подсохших кочках и были почти неразличимы на фоне прелой прошлогодней листвы. Роза щурилась и сосредоточенно хлюпала носом. Она искала мать-и-мачеху впервые и очень боялась проворонить долгожданный желтый кружочек. Но увидела сразу — солнечный, пушистый, а вокруг — еще закрытые, пригнувшиеся к земле бутоны. А вон еще один, и еще…

— Адка!

Неожиданно Роза поняла, что, пока она скакала в азарте с кочки на кочку, Ада куда-то делась. Она глянула по сторонам и увидела Адино клетчатое пальто на той стороне пруда, у чугунной ограды, за которой притаился старинный особняк.

В тот год интернат еще работал, и в нем как раз появился новый директор Андрей Иванович.

— Адка!

Напротив Ады, по ту сторону забора, стоял мальчик с очень густыми бровями и отвисшей нижней губой. Ада стояла неподвижно, опустив голову, и неотрывно смотрела на него исподлобья, и из уголка рта у нее ползла ниточка слюны. В длинных подрагивающих пальцах мальчик вертел плетеную веревочную куклу. Он медленно поднял правую «руку» куклы — и Ада подняла правую руку. Опустил «руку» — и Ада опустила.

— Попрыгай, — сказал мальчик и шумно втянул слюни.

Ада послушно, сосредоточенно подпрыгнула, будто играла в «резиночки». Раз, другой. Из кармана выпала варежка, Ада при следующем прыжке втоптала ее в грязь. Невидимую резинку подняли выше — только что были «первые», на уровне щиколоток, а теперь Аду заставляли прыгать «вторые», те, что до колена…

Кто-то схватил ее сзади за плечи, и «резиночки» пропали, развеялась серая муть в голове, все стало как обычно. Ада обернулась и увидела запыхавшуюся Розу с мятым цветком мать-и-мачехи в руке.

— Прыгайте, — сказал мальчик.

Роза подняла на него черные нездешние глаза, мальчик выронил свою куклу, попятился, замахал руками, упал на мокрые прелые листья и разревелся. Потом, оскальзываясь, с трудом поднялся на ноги и бросился бежать в сторону особняка.

— С ним что-то сделали, — сказала Роза. Она побледнела, на смуглом лице пролегли тени.

— Там школа для дураков. — Ада показала на особняк. — Интернат для всяких… — Она скосила глаза к переносице и шепотом добавила: — Папа тебя туда отдать хотел. Только чур никому не говори, что я сказала! Обещаешь?

— Никому. — Роза подцепила ее мизинец своим и легонько потрясла. Во дворе у нас никто так не делал, но Ада сразу же поняла, что это какой-то клятвенный ритуал. — Обещаю.

Ада сунула в карман промокшую варежку, поправила пальто и как ни в чем не бывало направилась обратно к пруду. А Роза долго стояла на месте, глядя то на Аду, то на особняк и задумчиво растирая в кулаке цветок мать-и-мачехи.

За ужином профессор Вейс был мрачен и вместо обычной своей стопки смородиновки, которую Дора Михайловна делала сама, выпил две с половиной. Точнее, он думал, что три, но Дора Михайловна сохраняла бдительность и с каждым разом подливала все меньше. Потрясая вилкой, Вейс говорил что-то про грядущие смутные времена, про то, что непонятно, как оно вообще дальше будет, ходят слухи, что их институт могут просто-напросто закрыть, а никто и не заметит, кому до них дело, когда в стране такое творится… Ада и Роза не очень понимали, что творится в стране, одно только знали твердо — в стране регулярно происходят очереди, и иногда их приходится отстаивать вместе с Дорой Михайловной, потому что в шесть рук дают больше, чем в две, даже если дополнительные руки детские и много в них все равно не поместится.

— Одного бы ребенка на ноги поставить, — раскис после второй стопки Вейс. — Я же предлагал разумное решение…

— А к чаю — банановый мусс! — громко объявила Дора Михайловна. За ярко-зелеными бананами отстояли длинную очередь, а потом бананы почти две недели зрели в духовке. Без изысков к чаю Дора Михайловна никак не могла — и конфеты готовила из сухого молока, и пироги пекла, теперь вот сделала мусс по умопомрачительному рецепту соседки из дома напротив.

— Есть очень хорошие учреждения…

— Мусс! — воскликнула Дора Михайловна и вылетела из комнаты, хлопнув дверью. Дрогнул на столе увядший пучок мать-и-мачехи в стаканчике.

У Розы опять вспыхнуло под ребрами. Она была уверена, что Вейс говорит о ней и об интернате. Что-то больно заскреблось внутри, распирая грудную клетку, Роза опустила голову и задышала, как учил невролог. Вдох. Выдох…

— Что такое? Опять припадки? — раздраженно спросил Вейс.

Роза посмотрела на него через стол, набрала в грудь побольше воздуха и выдохнула, представляя, как летит прямо в Вейса прозрачный пузырь, наполненный ее жгучей болью.

— Что еще…

Вейс поперхнулся словами и застыл на месте с окаменевшим лицом. Потом медленно открыл рот и высунул во всю длину язык с белесым гастритным налетом. Ошалело глядя прямо перед собой, взял с тарелки ножом немного горчицы и аккуратно размазал ее по языку. Глаза его покраснели и набухли слезами.

— Па-апа? — пролепетала Ада.

Вейс оскалился и с силой сомкнул зубы, прикусив свой язык посередине. По белесо-розовому, намазанному горчицей куску живого мяса побежала быстрая темная кровь, закапала в картофельное пюре. Толкнув дверь локтем, в комнату вошла Дора Михайловна со своим банановым шедевром, и тут Вейс наконец мучительно и хрипло закричал. Дора Михайловна тоже вскрикнула, завизжала Ада…

— Аптечку! Розочка, неси аптечку! Ада, звони «ноль три»!

Роза со всех ног бросилась на кухню, где в аккуратной жестяной коробочке хранилось все необходимое — бинты, йод, перекись… Ей было легко и немножко страшно, и она тоже не понимала, что случилось. Но самое главное — в груди уже не пекло, и ей больше не казалось, будто что-то распирает ее изнутри и вот-вот разорвет на части.

Профессор Вейс не помнил, что произошло. У него заподозрили микроинсульт и сказали, что он легко отделался. На язык пришлось накладывать швы, но спустя пару недель Вейс снова преподавал, по возможности заменяя устную речь формулами и пояснениями на доске. Дикция, конечно, пострадала, и студенты дали ему кличку Шепелявый. И немедленно родилась легенда: мол, Вейс с женой съездили в ГДР, на историческую родину, и там впервые в жизни попробовали знаменитую немецкую свиную рульку. Румяная, истекающая мясным соком, замаринованная в пиве, с печеными яблоками, с хреном — чем голоднее был студент, тем детальнее становилось описание — в общем, рулька была настолько прекрасна, что Вейс в гастрономическом экстазе буквально откусил себе язык, и его пришлось пришивать обратно.

В год, когда Вейсы удочерили Розу, в нашем дворе начали болеть деревья. До того, как начальственные люди вздумали рубить живые деревья и сажать пластмассовые, в старом центре было зелено. Главенствовали тополя, цветущие весной восхитительными алыми сережками-гусеницами, которыми дворовые девчонки украшали косы и пугали друг друга, подкидывая тяжелую гусеницу за шиворот. В изобилии росли темные липы, с которых по велению бабушек обирали сладкий летний цвет на чай — хотя в чае ни сладости, ни медового аромата потом не чувствовалось, только еле уловимый привкус пыльного городского июля. Клены, которые ценны осенью и очень начитанны, — в каждой домашней библиотеке нашего двора, в тяжелых словарях и энциклопедиях, хранились старательно расправленные для вечности кленовые листья — красные, желтые, оранжевые, с лихорадочной прозеленью… И еще, конечно, росло у нас то дерево, которое городские любители природы обычно называют ясенем, только на самом деле это не ясень, а клен ясенелистный, дерево невзрачное, неприхотливое и, говорят, сорное.

Ясенелистные клены заболели первыми. На их стволах стали появляться уродливые наросты, похожие на огромные бородавки. Потом наростами покрылись и липы, и тополя.

А в семействе гадалок из углового дома заболела старая Авигея. Прихварывала она давно — поговаривали, что началось все с того ужасного случая семилетней, кажется, давности: в доме с аркой человек сошел с ума и напал на собственную жену с ребенком. Авигея, как это часто бывало в подобных историях, проходила мимо и в стороне остаться не смогла. Бросилась на помощь, а сумасшедший спустил ее с лестницы — вот с тех пор здоровье у старшей гадалки и испортилось, а потом и вовсе какая-то тяжкая болезнь начала грызть ее изнутри…

Удивительная была эта Авигея, вечно во что-то впутывалась. И жутких бабок из какого-то далекого села, которые убили в угловом доме одинокого философа Льва Вениаминовича, тоже она милиции сдала. Хотя когда это было, еще до того, как мужик в угловом доме с ума сошел, никто уже про философа не вспоминал… И на гадание к Авигее очередь была на две недели вперед расписана. И лет ей было уже, наверное, под восемьдесят, но она так разительно отличалась от обычных дворовых пенсионерок, что ее язык не поворачивался назвать старухой — тонкая, сухая, прямая, на пальцах кольца, на голове — хитро закрученный тюрбан.

И слухи про Авигею ходили тоже удивительные. Рассказывали, к примеру, что она родилась еще до революции, училась в институте благородных девиц, и видела царя, и даже гадала царице по высочайшей просьбе, но Распутин заглянул в карты и велел выгнать юную гадалку. Хотя это всё, наверное, врали, не настолько же древней она была.

Болезнь Авигеи подкосила ее шумное семейство, гадалки очень переживали. Когда потеплело, ее стали вывозить во двор в кресле-каталке, чтобы старая Авигея хотя бы понюхала весну. Но она все хмурилась, смотрела на покрытые наростами деревья и цокала языком. А однажды потребовала подвезти ее к липе, достала из рукава длинную булавку и ткнула в нарост. Потом вытерла булавку носовым платком и показала своей внучке, молоденькой Пистимее. Та недоуменно вытаращила глаза.

На платке была кроваво-красная полоска.

— Видишь, откуда ветер дует? — строго спросила Авигея.

— С ю-юга?.. — промямлила внучка.

Авигея только рукой махнула.

Назавтра ей стало хуже, она никого не узнавала, металась на постели и все бормотала, что гость, гость с подарком пришел, и надо смотреть, откуда дует ветер.

— Откуда ветер дует… — шептала Авигея вызванной фельдшерице, уютной, с прохладными серыми глазами.

— Тс-с-с, — набирая раствор в шприц, успокаивала ее фельдшерица.

После весенних каникул Роза пошла в школу, в которой училась большая часть детей из нашего двора. Школа была старая, из красного кирпича узорчатой кладки, с небольшой спортплощадкой. Роза на эту площадку, впрочем, не ходила, от физкультуры ей добыли на всякий случай освобождение. Школа считалась специальной, с немецким уклоном. Языку предков Доры Михайловны здесь учили так основательно, что даже все надписи на дверях кабинетов были на немецком: «Lehrerzimmer», «Biologie», «Speiseraum» [2]. Роза поначалу очень боялась заблудиться среди непонятных слов и незнакомых детей. На переменах она отсиживалась в классе, вперив жгучий взгляд в выемку на парте, куда полагалось класть ручку, чтобы не скатывалась. Боялась, что если выйдет в коридор, то класса своего среди всех этих шпайзераумов уже не найдет. Классная руководительница умилялась — дикарка, настоящая дикая Роза, тогда как раз шел такой сериал. В нем женщина средних лет, с тугими кудрями, похожими на Розины, играла юную девочку, и классной руководительнице это казалось страшной глупостью, но она, конечно, все равно смотрела.

А потом школьная рутина затянула и успокоила тревожную новенькую. К радости Доры Михайловны, Роза на удивление быстро адаптировалась и стала на уроках немецкого распевать вместе со всеми: «Guten Tag! Ich heiße Uta. Uta heißt auch meine Mutter…» [3]

Что касается ответной реакции, то нельзя сказать, чтобы класс принял Розу с распростертыми объятиями, но ее не обижали. Не было ни дерганья за косички, ни битья портфелями, ни подножек, чтоб летела белая ворона между партами, — всего того, о чем вспоминают выросшие странные девочки, а некоторые и присочиняют, но осуждать их нельзя, не от хорошей жизни выдумывают они себе прошлое пострашнее. Розу признали странной — не без способностей, но странной — и отпустили с миром на заднюю парту. Диковатый ребенок, замкнутый, говорили Доре Михайловне на родительских собраниях. Но она же новенькая, им всегда сложно.

Ада относилась к Розе примерно так же, как одноклассники, — куда только делась ее первая наивная радость от появления дома новой девочки, да еще приемной, да еще такой красивой. Они, конечно, ходили вместе и в школу, и гулять — хоть Ада и норовила убежать с друзьями-подружками, оставив Розу где-нибудь на качелях, — но настоящей девчачьей дружбы не разлей вода, с болтовней до хрипоты и смехом до икоты, у них не получалось. Как будто стеснялись друг друга — а может, так и было. Что-то стояло между ними тонким прозрачным барьером, и каждая думала, что не нравится другой.

Все изменилось во время летних каникул, в один августовский вечер, когда бездачная дворовая компания уже набегалась, исчерпала игровой репертуар и расходилась по домам. Вейсы в тот год тоже не снимали дачу, но Аде даже нравилось, что можно все лето не расставаться с друзьями.

Ада зашла в свой подъезд в одиночестве. Она толкнула тяжелую дверь и прошлепала мимо всегда закрытого входа в подвал к лифту. Лестница закручивалась винтом вокруг обтянутой сеткой-рабицей шахты, и надо было подняться по ступенькам на площадку первого, нежилого этажа. Тугая пластмассовая кнопка зажглась под пальцами красным, и противовес, похожий на огромную стиральную доску, поехал вверх — лифт был на последних этажах.

Зашуршали торопливые шаги — кто-то спускался по лестнице. Ада отошла к почтовым ящикам и машинально скрестила руки на груди. Дора Михайловна всегда учила: нельзя заходить в подъезд с незнакомыми взрослыми, и в лифте с ними ездить тоже нельзя. Но она же и не заходила, незнакомый взрослый сам спустился — Ада уже видела, что это дядечка в белой рубашке и в шляпе, похожей на папину. Не выбегать же теперь ни с того ни с сего из подъезда — дядечка подумает, что она трусиха полоумная.

— Здрасьте, — пискнула Ада, когда дядечка проходил мимо. Тот кивнул в ответ. Вот, сейчас он пройдет мимо и спустится вниз, к двери, обычный дядечка, совсем нестрашный, кивнул же, и лифт сейчас уже приедет…

Ада не успела понять, в какой момент дядечка бросился на нее. Он навалился сзади, плотно зажал ей рот и поволок вниз, к всегда запертой двери подвала. Ада, шалея от ужаса и задыхаясь, взбрыкивала голыми ногами, а дядечка сосредоточенно пыхтел и тащил ее, точно живая и перепуганная Ада была увесистым неодушевленным предметом, бревном, мешком…

И вдруг Ада упала на пол, судорожно глотая воздух и заходясь от рева. Все вокруг превратилось в мельтешение темных и светлых пятен, хотелось бежать и орать, орать и бежать куда-нибудь, к маме, подальше. Но ноги словно затекли, она их не чувствовала, хотя только что из последних сил болтала ими в воздухе. В ушах звенело от собственных рыданий, а еще откуда-то доносился монотонный стук — звонкий поначалу, он становился все глуше, все мягче.

Когда окружающий мир чуточку прояснился, Ада увидела Розу. Та замерла у подъездной двери, вытянувшись в струнку и по-звериному оскалившись. Ноздри трепетали, Роза глубоко дышала: вдох, выдох, вдох… Будто готовилась заниматься гимнастикой. А в ее широко раскрытых остановившихся глазах горел черный огонь — вот тогда Ада увидела черный огонь впервые. Он слепил, как вольтова дуга, и Ада, заслоняясь рукой, отвернулась.

Дядечка, который напал на нее, теперь стоял у обшарпанной стены подъезда и бился о нее головой. По стене, собираясь ручейками в стыках между кирпичами, бежала кровь.

— Идем. — Роза протянула Аде руку, та поднялась и еле удержалась на ватных своих ногах. — Идем, а то увидят…

Неизвестного мужчину из третьего подъезда дома с мозаикой увезла «скорая». Когда за ним приехали, у него уже не было лица, а в стене образовалась вмятина. Потом еще неделю дворовые мальчишки соревновались в том, кто лучше воспроизведет губами и языком тот влажный арбузный звук, с которым он впечатывался в стену. Говорят, и в карете «скорой», и в приемном покое неизвестный продолжал биться головой обо что придется. Его должны были отправить в психбольницу, но не успели — он умер. И даже в последних судорогах по-прежнему колотился головой о носилки.

Роза и Ада сидели на крыше гаража до темноты, пока Дора Михайловна не вышла их искать. К тому времени обе уже успокоились. Только Ада была вся в синяках и в пятнах от зелени — она срывала с ветки над гаражом листья и упорно терла ими руки, лицо, живот — там, где хватал дядечка. Доре Михайловне она сказала, что упала с гаражей, Роза молча кивнула.

— Ужас, какой ужас, — всполошилась Дора Михайловна, но даже не стала особо их ругать. Она уже знала, что в подъезде поймали сумасшедшего, видела, как отмывали от крови стену и пол, и тихо радовалась, что девочки загулялись и не застали всего этого.

Перед ужином их отправили мыть руки, и Ада, с отвращением разглядывая в зеркале над раковиной свое покрасневшее, опухшее от слез лицо, шепнула:

— Никому не говори. Никогда. Обещаешь?

Роза, не глядя, подцепила ее мизинец своим и несколько раз качнула:

— Ты тоже. Никому и никогда.

— Клянусь! — Ада вдруг обняла ее, уткнулась лицом в шею и снова начала реветь. А Роза тщательно, словно это нисколько ей не мешало, продолжала мыть руки.

Роза Ада. Часть 2

Спустя пять лет к Розе в нашем дворе привыкли окончательно. Будто всегда были у Доры Михайловны две удивительно непохожие друг на друга дочки, одна — негатив другой. Будто не привозили Розу в кресле-каталке не то из Самары, не то из Саратова, а деревья у нас во дворе всегда были в уродливых наростах от корней до самого верха. И липовый цвет всегда горчил и не годился в чай.

Совпадение это или нет, но двор наш за эти пять лет пришел в упадок, и нам уже казалось, что так тоже было всегда. Всегда дома были грязными и обшарпанными, прорывало трубы, вышибало пробки, лифты застревали между этажами и падали в шахты, куски лепнины и целые балконы отваливались на головы случайных прохожих. Говорили, что это просто такое время, сейчас все сыплется, и то ли рушится навсегда, то ли, наоборот, обновляется, сбрасывает старую кожу. Мы верили во все варианты сразу. Мы привыкли, что обычно в итоге происходит нечто среднее.

Старая гадалка Авигея из углового дома умерла, мы узнали о этом по крышке гроба, выставленной у подъезда. Но место в их многочисленном русалочьем семействе пусто никогда не бывало — самая младшая, Пелагея, готовилась принести в подоле. Точнее, не то чтобы прямо в подоле — мальчик у нее был, аккуратный и женоподобный, тоже, кажется, еще не доучившийся в школе. Гадалки мальчика привечали, кормили пирожками, но после его ухода в квартире каждый раз начинался скандал. Как-то Пелагея изорвала и выбросила с балкона гадальные карты, внизу их подбирали и дивились — таких красивых и странных карт никто у нас во дворе сроду не видел. Помимо привычных дам, королей и валетов там была уйма еще каких-то людей, и зверей, и птиц, были даже замок, ангел с мечом и виселица.

В общем, семейство гадалок явно переживало внутренний кризис. Три племянницы Авигеи даже съехали с квартиры. Плавная толстуха Досифея поклонилась до земли увозившим комоды и фикусы грузовикам:

— Скатертью дорога.

Ее нежное, не по возрасту гладкое лицо ничего не выражало. Досифея была теперь у гадалок за главную.

А Роза с Адой к восьмому классу стали неуловимо друг на друга похожи. Жестами, взглядами, мимикой, тем, как недовольно цокали языком или постукивали кулаком по бедру, оказавшись у доски один на один со сложной задачей. Обе учились так себе, с троечки на четверочку, но Розе почему-то хорошо давался немецкий язык, куда лучше, чем Аде. Было забавно наблюдать, как розовощекая Фройляйн мучительно ищет нужное слово, к нужному слову — нужный артикль, а потом ей в назидание спрашивают смуглую сестру, и та, сверкая синеватыми белками, трещит что-то нежно-гортанное так быстро и гладко, точно рассказывает одну из сказок «Тысячи и одной ночи». Роза и немецкий язык казались настолько несочетаемыми, несовместимыми, взаимоисключающими, что у учительницы Зои Сергеевны от ее успехов мурашки по шее бежали, будто она слушала хорошее стихотворение.

К тому времени в ларьках, которые облепили наш двор, как опенки, стали продаваться сонники, книги о необъяснимом и практические пособия по прочистке кармы в домашних условиях. Дору Михайловну эти книги окончательно убедили в том, что чайный гриб лечит все болезни на свете, а школа в полном составе помешалась на толковании снов, гипнозе и биополе. На переменах все вместо того, чтобы носиться по коридору, погружали друг друга в транс, внушали мысли на расстоянии и рисовали на дверях класса тайные знаки, чтобы математичка, старая ведьма, не смогла войти и не устроила обещанную контрольную.

Роза наблюдала за всеми этими забавами скептически, изредка выразительно косясь на Аду. Та хихикала в кулак. И только однажды Роза все-таки приняла участие в школьных магических практиках — из-за Аньки Лысовой.

Как-то на большой перемене Анька затеяла проверять у всех силу биополя. Как известно, для этого нужно положить на ладонь хорошо расправленную купюру и держать — если купюра начнет загибаться по краям, а то и вовсе в рулончик скрутится — значит, у человека мощное биополе. А если не начнет — слабенькое.

Анька была громкая, общительная девчонка из тех, что назначают себя главными в любой компании. Всеми предметами гордости и зависти она умудрялась обзавестись первая в классе — и куклу Барби ей первой купили, и приставку, и компьютер потом, и в лосинах она тоже первая в школу пришла, и даже за границу уже летала, на настоящем самолете.

Над всеми, кто отказывался проверять биополе или у кого купюра не скручивалась, Анька и ее друзья-подружки уже успели посмеяться — вроде и ничего такого, а обидно, в школе почему-то всегда обидно, если над тобой смеются, это потом у человека кожа потолще нарастает.

Очередь дошла до Розы, которую обычно никто не трогал — она так и осталась для класса странной новой девочкой. Анька подошла и протянула ей купюру. Роза сжала темные губы и помотала головой. Анька не отставала, с насмешливой улыбочкой помахивая деньгами у Розы перед носом. Купюра была довольно приличного номинала.

— Ты чего? — встряла Ада.

— А мы проверить хотим. — Анька даже покраснела от предвкушения того, что сейчас выдаст — запретное, как матерный анекдот, но такое же хлесткое и разудалое. — Проверяем, чем биополе у русских и нерусских отличается.

Вышло действительно хлестко и обидно, хоть и не совсем понятно, почему. Ада сразу вспомнила, как ее однажды не взяли играть в войнушку за «наших» — тебе, сказали, нельзя, ты немка, ты Фройляйн. Она шагнула к Аньке и хмуро потребовала:

— Тогда давай на мне проверим.

В классе наступила предгрозовая тишина, только девчонки из Анькиной компании продолжали хихикать. Ада не успела взять купюру — ее молча выхватила Роза и положила себе на ладонь.

Сначала узорчатая полоска бумаги лежала неподвижно, даже края не приподнялись.

— Надо было ладони потереть, — шепнул кто-то из сочувствующих. — Чтоб нагрелись…

Роза набрала в грудь воздуха — немного, совсем немного, — и выдохнула.

Купюра начала скручиваться в тоненькую трубочку. Но не так, как у всех прочих: бумага скручивалась только с одного конца, быстро и ловко, в плотный рулончик. А когда остался один узкий белый краешек с водяными знаками, над ладонью Розы вдруг поднялось облачко дыма, и запахло так, будто кто-то курил прямо в классе.

— Горит! Горит! — восторженно закричали те, кому удалось пробиться в первые ряды.

— Отдай, не твое! — бросилась спасать деньги Анька, а Роза быстро накрыла тлеющую трубочку другой ладонью, а когда отняла ее — от купюры осталась только щепотка серого пепла.

— Фокус-покус, — медленным, низким голосом сказала Роза и хлопнула в ладоши. Пепел разлетелся в стороны, Анька чихнула.

— Верни деньги! Верни!

У Розы задрожали губы. Все подумали, что от обиды, и только Ада заметила, как сестра делает глубокий вдох, а в глазах ее вспыхивают первые искры черного огня. И Ада заголосила во всю мощь унаследованного от бабушки сопрано:

— А ну отстань! Мы не брали ничего! Отвали!

В класс вошла учительница немецкого, Ада кинулась к ней:

— Зоя Сергеевна! А Аня…

— Стукачка! — прошипела Анька и юркнула на свое место.

— Горело ведь! — восторгались за первой партой. — Правда горело!

— Она порошок всыпала!

— Сказано же вам — фокус!

— Тише! — Зоя Сергеевна постучала карандашом по столу. — Роза, тебе особое приглашение нужно?

Застывшая посреди класса Роза вздрогнула, будто очнулась, и села за свою парту. Ада тревожно оглядывалась на нее весь урок — вместе им сидеть не разрешали, чтоб не болтали, — и даже кинула записку, но она улетела под батарею, и Роза не стала за ней наклоняться.

После урока Анька поймала Розу в коридоре, оттерла к стене и сказала тоном киношного бандита:

— Слышь, коза…

Опять подскочила готовая к бою Ада, на нее надвинулся Колян из Анькиной стаи, тощий, но высокий.

— А ну цыц. Деньги чтоб вернули!

— Нет, — тихо ответила Роза. — Это плата была. За фокус.

— Я фокусы не заказывала! Проблем захотелось?

— Мне… — начала Роза, и голос у нее опять стал медленный и низкий.

— Розка, не надо! — Ада подхватила ее под локоть. — Я классной скажу!

— И я скажу, — Анька повернулась к Аде. — Что вы у меня деньги сперли. До пятницы чтоб принесли. Пока по-хорошему просят.

Из школы сестры ушли попозже, отсидевшись после последнего урока в туалете, чтобы не наткнуться опять на Лысову. У Ады даже живот разболелся от страха — вот ведь, нажили себе на ровном месте врага, да еще какого. Анька дружила с пацанами из старших классов, даже вроде как встречалась с одним из них, и хвасталась, что они за нее кого угодно в асфальт закатают. И говорили, что она ужасно злопамятная… Аде казалось, что жизнь их теперь бесповоротно погублена, все будущее, все радости и даже скорые каникулы заслонила черная тень Аньки Лысовой, которая отныне не оставит их в покое.

Таких денег у них, конечно, не было. Ада недавно поругалась с отцом, и карманные расходы им урезали. Можно было попробовать с ним помириться, но неизвестно ведь, в каком настроении и состоянии он будет… Или просто взять деньги в серванте, там на верхней полке коробочка из-под леденцов, мама в нее откладывает понемногу на ремонт. Может, никто и не заметит, купюрой больше, купюрой меньше… Но если заметят — скандал на весь дом будет, воровства им точно не простят. А еще можно больными прикинуться и не ходить в школу. Если, к примеру, Роза первая кашлять начнет, а через день и Ада сляжет, то родители ничего не заподозрят: ясен пень, заразились друг от друга.

Главное, пережить пятницу, а потом все как-нибудь само рассосется! К примеру, Лысова тоже заболеет, только по-настоящему, — кто ей мешает заболеть, говорят, грипп по городу ходит, — или им повезет, и они раздобудут деньги. Накопят, в конце концов, экономя на завтраках, и больше никаких чипсов…

Ада сумбурно высказала все это Розе, поплакала, а Роза приподняла тяжелые ресницы и покачала головой:

— Успокойся. Ничего мы ей отдавать не будем.

И Ада в самом деле немного успокоилась.

Когда выходили со школьного двора, Роза толкнула Аду в бок:

— Смотрит?

Ада осторожно обернулась, скользнула взглядом по окнам первого этажа. Ну так и есть — занавеска на окне в классе труда качнулась.

— Смотрел… Ну точно влюбился. Розка, давай на него директору нажалуемся? Маньяк какой-то. Он же учитель, ему нельзя!

Роза покачала головой.

— Ну Ро-о-зка…

— Пусть себе смотрит.

Учителя труда мальчишки называли «старорежимным». И по его виду сразу становилось понятно, что они вкладывают в это слово. Трудовик был русенький, косенький, с короткой мочалочкой бороды, приклеенной ровно к середине остренького подбородка. Говорил подростковым тенорком, будто настоящий мужской голос у него начал резаться, да так и не пробился, остался лежать где-то под грудиной, как скрытый зуб в десне. Среди учителей у трудовика была кличка «монашек» — вообще, говоря о нем, очень сложно было избежать уменьшительно-ласкательных суффиксов. А на самом деле звали его солидно, полновесно и тоже по-старорежимному: Фаддей Куприянович. При первом знакомстве по классу всегда пробегал шепоток: «Как? Как?» — и все неминуемо записывали имя и отчество учителя с ошибками.

В пятом классе, когда как раз начались уроки труда, Фаддей Куприянович остановил Розу в коридоре. Спросил, внимательно ее разглядывая с ног до головы, не интересуется ли она столярным делом. А то мальчиков в этом году ему досталось мало, и он мог бы взять нескольких девочек, две уже согласились. Работать с деревом очень интересно, можно, например, выстрогать свистульку — и трудовик достал из кармана гладкую птичку с отломленным свистком-хвостиком. Положил Розе в горсткой подставленные руки и спросил:

— Можешь починить?

Роза удивленно подняла на трудовика глаза и покачала головой. А трудовик взял птичку, покрутил в быстрых худых пальцах — и она вдруг стала целая, хвостик будто сам прирос на место, даже трещинки не осталось. Фаддей Куприянович дунул в свистульку — пронзительная трель прокатилась по коридору, некоторые ученики кинулись в классы, приняв ее за звонок.

— Приходи, — сказал Фаддей Куприянович. — Научу.

Но Роза ответила, что столярным делом она совсем не интересуется, и не пошла. С тех пор она и стала замечать, что трудовик следит за ней — издали, осторожно. Потом и Ада заметила — и сразу заявила, что трудовик в Розу влюбился. А Роза все вспоминала деревянную птичку, которая вдруг стала целая, и тоже посматривала на трудовика, но близко не подходила.

В учительской сплетничали о другой любви Фаддея Куприяновича — такой же «старорежимной», как и он. По переписке. Ведь он еженедельно, а то и чаще, ходил на почту за какой-то корреспонденцией до востребования, а на выходе сам опускал конверт в синий ящик. Один раз учительница русского и литературы столкнулась с ним прямо у этого ящика, но разглядеть адрес на конверте, как ни старалась, не успела. Фаддей Куприянович смутился, поначалу даже пытался сделать вид, что не признал коллегу. Точно любовь по переписке, решили в учительской.

Подойдя к обитой темно-вишневым дерматином двери, Роза и Ада услышали голоса. В квартире шла сдержанная перепалка: солировала Дора Михайловна, а Вейс отвечал отрывисто, будто порыкивал. Из института он уволился, потому что там совсем перестали платить, а в аудиториях отключили отопление: студенты сидели в куртках, в шарфах и дышали на кончики шариковых ручек, в которых замерзали чернила. Теперь Вейс работал у знакомого в фирме. Ада и Роза не очень понимали, чем он там занимается, да и он сам, кажется, не до конца понимал, но звучало солидно, и какие-никакие деньги в доме снова появились. Правда, Вейс теперь выпивал куда больше обычной стопки за ужином. Задерживался на работе, часто приходил ближе к ночи и навеселе, а мог и вовсе не прийти ночевать — мол, было позднее совещание, там и остался. Дора Михайловна первое время надеялась, что все само собой наладится, перемелется, как всегда бывало в их уютной добропорядочной жизни. А потом они начали ссориться.

Они старались не ругаться при дочерях, наивно полагая, что те ничего не замечают — даже когда они заставали Дору Михайловну подметающей в коридоре осколки посуды, а Вейсу ужин подавали в кабинет, точнее — ставили под запертую дверь, из-за которой не доносилось ни звука.

Ада погладила торчащий из дерматина выпуклый декоративный гвоздик. Она знала, что ждет их за дверью — мама с красными пятнами на лице и фальшивой улыбкой, хмурый папа, который тут же спрячется у себя. Когда Роза с Адой засядут за домашку, родители будут тихонько доругиваться, а потом, за ужином, который по правилам Доры Михайловны должен был проходить как полагается, за общим столом… лучше даже не думать о том, как тягостно будет за ужином, в напряженной тишине, словно пропитанной горючими парами. Одно слово — и все взорвется, полыхнет непоправимый скандал. Поэтому надо молчать, и смотреть в тарелку, и даже чай размешивать потише.

А раз родители опять поссорились, то не дадут ни копейки. Только сердиться будут, выяснять, на что и зачем, а потом скажут, что денег сейчас нет и нельзя так транжирить, они не богачи, в отличие от некоторых, и не могут позволить себе все на свете… Ада хлюпнула носом, сдерживая подступающие слезы, и посмотрела на Розу.

— В дегусташку? — предложила Роза.

Ада закивала с радостным облегчением и поспешно добавила:

— Но возьмем только чай. И даже без сахара! Будем экономить…

Роза недовольно прищелкнула языком.

Дегусташкой все звали большое кафе, расположенное через два двора от нашего. Полностью оно называлось «дегустационный зал» и представляло собой нечто среднее между рюмочной и столовой. Когда-то туда даже водили специальные экскурсии, чтобы знатоки и любители различных напитков оценили, как раскрывается букет крымских вин и армянских коньяков. С тех времен остались мраморные полы, ковровые дорожки, драцены и монстеры в кадках и даже маленький фонтанчик. При Розе и Аде экскурсий давно не было, а знатоки и любители собирались в нижнем зале, чтобы продегустировать пиво с чебуреками. Чебуреки, говорят, были восхитительны, но сестер интересовал верхний, кондитерский зал. Там подавали чай в белых надтреснутых чашках с надписью «Общепит» и дешевые, сладкие до приторности пирожные. Роза и Ада часто пересиживали родительские ссоры за столиком в углу, укрывшись за монстерой, листья которой были похожи на огромные ладони. Ада обычно заказывала и песочную полоску, и кольцо с орехами, и эклер, если карманных денег хватало. А Роза всегда брала чай и одно пирожное — песочную «корзинку». И долго ковыряла ее ложкой с боков, подбираясь к зеленоватой розочке из масляного крема.

Дорога в дегусташку шла мимо парикмахерской, и Ада любила заглядывать в ее высокие окна. Там всегда творилось удивительное: парикмахерши в белых халатах колдовали над укрытыми простынями тетеньками и изредка дяденьками, зажимали, смачивали, щелкали острыми ножницами, бестрепетно отрезая все лишнее и некрасивое. Со стен за ними одобрительно наблюдали черно-белые феи с модными прическами. Ада и сама давно мечтала о такой прическе, с упругой челкой или даже с «химией», но Дора Михайловна запрещала им обеим отрезать косы, говорила: «Пострижетесь — и будете как все». И пусть, Ада и хотела быть как все, модной, меняющейся, а вместо этого носила с первого класса гладкую белесую косу. У Розки волосы хотя бы вьются…

И тут Ада увидела в глубине зала, под низко надвинутым бело-зеленым колпаком сушуара, Аньку Лысову. Она, закинув ногу на ногу, с важным видом читала журнал. Ада ойкнула и прижалась к стене, чтобы Анька ее не заметила, а потом снова осторожно выглянула из-под карниза. Подошла Роза, тоже посмотрела в освещенное окно. Ада дернула ее за рукав, чтобы пригнулась:

— Там Анька!.. Не высовывайся ты, заметит!

Роза, не слушая, прильнула к стеклу. Анька ее не видела — она была слишком увлечена журналом. Роза вспомнила купюру, которую Анька сунула ей под нос, неодобрительное внимание со всех сторон, обжигающее чувство, что она одна против всех. И смех, и бледное от обиды лицо Ады, над которой тоже хихикали.

вдох

И как Ада плакала в туалете, причитая, что Анька не даст им теперь покоя. Запекло, заскреблось в груди, точно Роза проглотила тлеющий уголек…

выдох

Верхушка Анькиного сушуара заискрила. Ее соседка повела носом, словно учуяв неприятный запах. Потом и Анька скривилась, отложила журнал… и вдруг гримаса недовольства на ее лице сменилась гримасой боли. Сушуар задымился и как будто кивнул, опускаясь еще ниже. Анька попыталась высвободить голову, завертелась, а потом отчаянно зашлепала по огромному колпаку ладонями. От них оставались вмятины — раскаленный пластмассовый шлем, обхвативший ее голову, начал плавиться и размягчаться. Вокруг забегали тетеньки в белых халатах, они суетились, кричали, выдергивали все сушуары из розеток. Одна тетенька схватила Аньку за плечи и отпрянула, странно дернувшись — похоже, ее ударило током. Анькино лицо превратилось в один сплошной рот, орущую дыру, и Аде почудилось, что ее дикий визг слышно даже на улице…

— Розка, — Ада крепко обняла сестру и уткнулась лицом ей в шею. — Розка, не надо, ну пожалуйста. Розка, хватит, хватит, хватит, хватит, хватит…

Они медленно сползли по стене на асфальт, свернулись клубком в обнимку. Ада с облегчением чувствовала, как сухая, пышущая жаром кожа сестры постепенно остывает, как дыхание становится обычным, беззвучным. Ужасно чесалось лицо, на лбу и на щеках уже набухали болезненные прыщики. Наконец Ада разжала объятия и схватила Розу за руку:

— Вставай, вставай! Пошли!

Каждый раз, когда случалось подобное, она очень боялась, что люди заметят их и сразу поймут — это они виноваты, это они сделали. И сдадут в милицию, или на опыты, или того хуже — расскажут родителям…

Когда стонущую девочку с обожженной безволосой головой увезли в больницу, одна из парикмахерш отошла к окну перевести дух и заметила в стекле, в нижнем правом углу, аккуратную круглую дырку. Сначала решила с перепугу, что окно прострелили, потом пригляделась — ни единой трещинки, дырка была как будто… проплавлена, что ли. И вокруг нее в толще помутневшего стекла застыли мелкие пузырьки.

Тем временем Фаддей Куприянович высунул острый носик из окна своей сырой полуподвальной комнатки. Комнатку он снимал у старухи, которой каждую ночь снилось, что она гоняет по квартире огромную слепую крысу. У нас во дворе верили, что такие крысы водятся в метро, в кромешной темноте служебных ходов и тайных тоннелей, и выпрыгивают иногда на рельсы, отчего случаются аварии. Коммунальные старушки рассказывали, что та ужасная катастрофа на станции «Авиамоторная», когда людей затянуло в механизм эскалатора, случилась потому, что огромная крыса перегрызла какой-то ремень.

Фаддей Куприянович повел носом туда-сюда, потом осторожно прикрыл окно, достал из ящика стола пачку бумаги и принялся быстро-быстро строчить что-то мелким косым почерком. Час строчил, а то и больше, а потом упихнул исписанные листы в конверт и побежал к почтовому ящику.

А пока Фаддей Куприянович писал письмо, молодая гадалка Матея из углового дома, первая из всего семейства осмелившаяся на химзавивку, взглянула на разложенные поверх кухонной скатерти карты и чуть кофе не поперхнулась:

— Эт-то что еще такое?

— А что? — споласкивая тарелку, заискивающе спросила Пелагея, которая готовилась принести в подоле.

— Царский подарок открыли… — развела руками Матея.

У Пелагеи в глазах вспыхнуло жадное любопытство, она бросилась смотреть расклад, но ей с грозным видом преградила дорогу величественная Досифея, которая теперь была за главную. Вид несколько портило то, что Досифея сосредоточенно протирала себе лицо огуречной попкой — она как раз резала салат на ужин.

— Рано тебе. Иди распашонки шей! — И, захлопнув за обиженной девчонкой дверь, Досифея подсела к столу. — Кто открыл, откуда взялся?

Испуганная Матея молча показала ей черноглазую даму треф, чем-то напоминавшую актрису Джульетту Мазину.

— Чушь! — Досифея достала колоду совсем уже странных карт, вообще на игральные не похожих. — А ну по этим давай.

По странным картам вышла и впрямь какая-то несусветная чушь, причем Матея совсем потеряла страх и наседала на старшую гадалку: «По Кирхгоф, по Кирхгоф раскладывай!» Досифея только недовольно отмахивалась. В итоге гадалки поссорились и разошлись по разным комнатам, бросив на кухне и карты, и недоделанный салат.

В дегусташке Роза с Адой яростно перешептывались в углу под монстерой, прихлебывая пустой чай.

— Ты обещала, что больше так не будешь! Обещала, обещала, обещала!

У Ады была привычка, выпрашивая что-нибудь или убеждая, повторять одно и то же слово до бесконечности, но разным тоном — то жалобно, то гневно, то проникновенно. Многих это раздражало, а вот на Розу действовало. Как будто для того, чтобы до нее достучаться, действительно нужно было повторить много-много раз.

— Она заслужила. И ты тоже хотела, Адка. — Роза смотрела в чашку. — Ты хотела, я знаю…

— Ну и что, что хотела! Я же не умею, как ты!

Роза пожала плечами.

— Не делай так больше.

— Зато Лысова нас уже не тронет.

— Не делай так больше.

— И теперь она правда лысая, — Роза сдавленно хихикнула.

— Не… делай… так… — Аду тоже щекотал изнутри смех, она закрывала рот рукой, пытаясь сохранить серьезный вид, — больше!

— Ладно, — кивнула наконец Роза и подцепила под столом Адкин мизинец своим. — Обещаю.

После случая со страшным дядькой в подъезде Роза неоднократно показывала Аде, что она умеет. И каждый раз Ада, замирая от восторга перед могуществом сестры и от ужаса, все-таки упрашивала ее остановиться — когда пьяный парень, ущипнувший Аду за попу на остановке, пошел, всхлипывая и причитая, прямо под отчаянно звенящий трамвай, когда буфетчица в столовой, прикрикнувшая на Розу матом, сунула руку в чан с кипятком и, кажется, собиралась влезть туда полностью, даже начала скидывать туфли, когда двоечник Попов, довольно долго изводивший Розу безнаказанно, пригвоздил собственную ладонь ручкой к парте… Ада видела, как в остановившихся глазах Розы вспыхивает слепящий черный огонь, лицо каменеет — и вот тогда ее нужно было обнимать, трясти и повторять, повторять одно и то же. Чтобы она вернулась, опомнилась и остановилась… А потом у Ады чесалась кожа, будто она обгорела на солнце, высыпали на лбу и щеках прыщики, появлялась откуда-то крупная, как геркулесовые хлопья, перхоть, а на расческе оставалось гораздо больше волос, чем обычно.

— Как ты это делаешь? — спрашивала Ада.

Роза пожимала плечами:

— Просто дышу глубоко, как тетя Дора учила. Я когда злюсь, или когда обидно очень, меня изнутри жжет. А как дышать начинаю — вдо-ох, вы-ыдох, главное, выдохнуть хорошо — все проходит. Я как будто это вот, что болит, выдыхаю. Зато случается всякое…

— А если не дышать?

— Если не дышать, умрешь, — снисходительно улыбалась Роза.

На самом деле Ада уже давно сама во всем разобралась. Она прочла достаточно модных книг о необъяснимом, чтобы понять, что Роза самый обыкновенный экстрасенс. Но даром своим управлять не умеет, вот он ее и жжет, не находя выхода.

— Любую мышцу надо тренировать, — назидательно цитировала Ада текст из какой-то брошюрки по развитию телекинеза в домашних условиях.

И они пытались тренировать неведомую Розину мышцу. Чтобы экстрасенсорный дар не вырывался всепожирающим столбом черного огня и не калечил людей, а выходил понемножечку, под контролем, вроде как через клапан. И даже получалось. Как-то они полдня просидели на балконе, и Роза, вспоминая «двойку» по алгебре и легонько выдыхая, заставляла каждого проходившего под ним человека поскользнуться на ровном месте. Потом один дядечка закричал, что, кажется, сломал руку, и Ада поспешно утащила Розу с балкона.

— А хорошее ты выдыхать можешь?

Роза опять пожимала плечами, на этот раз удивленно.

— Нет…

— Тогда дыши, не знаю, на дерево. Вон дерево за окном, форточку открой и дыши. Или воду из-под крана набери… А еще лучше — на реку ходи дышать, там и воды нет, мазут один! Только на людей не надо.

— Так оно же само…

— А ты учись управлять, тренируй мышцу!

Роза цокала языком. Сама она считала себя колдуньей. Придумывала всякие ритуалы, магические знаки, вычитывала из тех же книжек набранные с опечатками заклинания. И, как ни странно, тоже получалось. Как-то она показала Аде в окруженном свечами зеркале вполне отчетливый пейзаж — высокая трава, дерево какое-то сбоку и на заднем плане не то горы, не то лес темными зубчиками. Впечатленная Ада спросила, где это, но Роза не знала. В другой раз пошептала над комнатным лимоном, который никогда не плодоносил, и ровно к Восьмому марта на нем появились лимончики. Дора Михайловна изумлялась, как это она прежде не замечала их в листьях, будто за одну ночь выросли. Лимончики оказались вполне съедобные, кислые.

Так Розе пришлось признать, что она умеет и хорошее, пусть и совсем немного. Вот тогда Ада и взяла с нее обещание, что Роза будет использовать свой экстрасенсорный дар — или колдовать, как ей угодно, — только понемногу, под контролем, а с людьми всякое жуткое делать больше не будет. И все шло тихо-мирно до дурацкого Розиного фокуса-покуса с купюрой и всего, что за ним последовало.

Но ничего, теперь ведь она снова пообещала…

Прошел еще год. Анька Лысова выздоровела, но училась теперь экстерном, на дому. А Вейс умер. Скоропостижно, прямо во время одного из своих ночных совещаний.

— От водки, — сказала Дора Михайловна и поставила за стекло в сервант увеличенную фотографию молодого Вейса с черной ленточкой в уголке.

Смерть мужа она восприняла спокойно, даже, как шептались во дворе, с облегчением. На самом деле ей немного завидовали, особенно ровесницы — Доре Михайловне ужасно шло вдовство, такое сдержанное, в европейском стиле. Все эти черные блузки, траурные шляпки на безукоризненно уложенных волосах…

Розе и Аде было странно видеть еще совсем недавно живого, дышавшего перегаром Вейса в серванте. Впрочем, той весной они ходили ошалевшие, и смерть отца семейства как-то даже не осознали, все их затуманенные мысли были о другом.

У них в классе появился новенький мальчик, Ваня Птицын. Высокий, щуплый херувим с длинными темными волосами и неожиданно светлыми, почти прозрачными глазищами. От густых девичьих ресниц под ними как будто лежали тени, и Птицын всегда имел томный, невыспавшийся вид. Он носил черные футболки с названиями рок-групп и рваные джинсы, играл на гитаре и держался очень независимо. Сражены наповал были и десятый класс, и девятый, и одиннадцатый, хоть выпускницы и делали вид, что всякие малолетки их не привлекают.

Даже Роза, мальчиками не интересовавшаяся совершенно, посматривала на Птицына и не знала, с какого бока к нему подойти, чтобы хоть изучить поближе. Начать курить за школой, как он, или напроситься к ним в компанию на посиделки, послушать, как он поет под гитару? А как напроситься? А что потом делать? А о чем с ними говорить?

И вот однажды Птицын сам подошел к ней на большой перемене и спросил, нет ли у нее зажигалки.

— А я и без нее могу, — сказала обомлевшая Роза и протянула к торчавшей у него изо рта сигарете указательный палец.

Ваня убрал сигарету, захохотал и спросил, как ее зовут. Роза решила, что раз он такой особенный, вся школа о нем говорит, то и представиться нужно как-нибудь необычно. Лукаво прищурилась и ответила стишком, в который они с Адой когда-то переделали навек застрявшую в памяти «Meine Familie» [4]:

— Guten Tag, ich heiße Rose und ich hab’ eine Psychose… [5]

— Прикольно, — одобрил Птицын.

И тут к ним подбежала Ада. Она урвала таки в столовой вкуснейшие булочки с корицей, которые появлялись редко и исчезали моментально, причем успела взять и себе, и сестре. Потрясая добычей, она сделала вокруг Розы и Птицына круг почета, поскользнулась на недавно вымытом полу, с беспомощным хохотом замахала руками и впечаталась в Птицына всем своим рано налившимся телом.

— Прикольно, — повторил Птицын. — А тебя как зовут?

А дальше все случилось так молниеносно, как бывает только в старших классах — Птицын взял у нее номер телефона, пригласил в свою компанию, которая тусовалась на заброшенной стройке у набережной, и там все было как в кино, как во сне, — жгли костер, пили пиво, смеялись, ходили, раскинув руки, по уцелевшим балкам. Они сбегали от остальных и целовались на чердачной лестнице дома с мозаикой — при людях она стеснялась, а там, за шахтой лифта, у заколоченного окна, в которое раньше вылезали мойщики, чтобы протереть пловцов и колхозниц на фронтоне, никто не мог их увидеть.

Тут, наверное, следует уточнить, с кем же все-таки стал гулять Птицын — с Адой. С Адой, которая считала себя блеклой и толстой, но на самом деле тоже была хороша. Просто в отличие от сестры — по-обычному, по-человечески. Светловолосая, пышная, но ладненькая, белая, свежая, мягкая — булочка с корицей, птичье молоко, пена пивная с Октоберфеста.

Влюбившись во всю мощь юной дури, Ада совсем расцвела — глаза с поволокой, румянец, губы яркие и припухшие от Ваниных поцелуев. Она часами болтала с ним по телефону, запершись, к неудовольствию Доры Михайловны, в ванной, писала записочки, жила от свидания до свидания, на уроках совсем перестала слушать — мечтала и краснела от своих мечтаний.

А для Розы настали трудные времена. Нельзя сказать, чтобы она успела влюбиться в Птицына, хоть он и был первым, кто ей понравился. Но, глядя, как счастливо порхает сестра, она становилась все мрачнее. Она тоже хотела порхать, но понятия не имела, что для этого нужно сделать. Покопавшись в себе, Роза поняла, что, похоже, ни разу в жизни не чувствовала себя счастливой. А рядом часами висело на телефоне живое доказательство того, что счастье возможно и доступно.

Роза пыталась расспросить сестру, каково это, и тут ее ждало тревожное открытие — Ада ее не понимала и даже как будто не слышала. Ада больше в ней не нуждалась, как не нуждалась ни в Доре Михайловне, ни в прежних подружках, ни в мире вокруг — его заслонил собой Ваня Птицын. Аде все теперь было некогда или неохота — болтать перед сном, гулять вдвоем, ходить в дегусташку, даже тренировать Розины экстрасенсорные способности. Да какие способности, глупости это, напридумывали себе, когда маленькие были. А теперь Ада взрослая. Вот Роза найдет свою половинку — тоже станет взрослая и поймет. Роза в ответ смотрела на Аду такими глазами, что если бы Ада замечала в окружающей реальности хоть что-нибудь помимо Вани Птицына, она бы забеспокоилась.

Роза не привыкла жить без Ады. Пока та где-то гуляла и целовалась с Птицыным на чердачной лестнице, Роза слонялась по квартире с потерянным видом. В голову лезли всякие странные, давно забытые мысли, и мама — настоящая мама, — вспомнилась. У мамы было два состояния — «плохо» и «в порядке», и Роза так и не научилась улавливать переход из одного в другое. Когда мама была в порядке, она любила Розу, говорила, что никогда ее не бросит, называла кисуней. А когда ей становилось плохо, кричала, что лучше б получилось тогда аборт сделать, что у Розы кровь дурная, а вместо души — черный дым. Мама наставляла на нее трясущийся палец и, брызжа слюной, проклинала: выйду во чисто поле, на чертово болото, там ключ костяной возьму, замкну царские врата, чтоб у тебя детей не было, чтоб на тебе закончилось. Ключ, ключ, замок!..

В последний раз, когда Роза видела маму, той было совсем плохо. Мама гналась за Розой по двору с поленом — молча, тяжело дыша, стиснув зубы, и Роза знала: догонит — убьет. Роза спряталась в сарае, а маму поймали и забрали в больницу. И Розу тоже забрали — сердобольная соседка по коммуналке была знакома с тамошней судомойкой. Решили, что девочка пока у нее поживет, а там, может, и мать оклемается. С матерью всяко лучше, чем в детдоме, да и соседка по коммуналке божилась, что с Лилей впервые такое помутнение, а так она дочь любит, из кожи вон лезет, чтобы на ноги поставить.

Мама не оклемалась, она ушла из психбольницы ночью, непонятно как, во чисто поле, на чертово болото — видно, искать костяной ключ. Там ее и обнаружили на следующий день, ключа она не нашла, но сама уже окостенела.

Роза вдруг вспомнила, что тогда пыталась уйти за ней. Потому что мама ведь обещала, что никогда ее не бросит, и Роза тоже не имела права бросить маму. Тогда у нее впервые начало жечь в груди, сильно-сильно, и она что-то сделала… Потом были одни обрывки, какие-то запахи, звуки, пятна. А потом — сумрачная комната, блик от тонкого солнечного луча в зеркале и незнакомая девочка, которая смотрела на нее круглыми от восторга голубыми глазами:

— Ты красавица…

— Это ничего, это у нее период такой, одни мальчики на уме. И у тебя так будет, взрослеете вы, — утешала ее Дора Михайловна, проявившая в отношении Адиной первой любви и такт, и неожиданную мудрость. И вздыхала: — Ой, хоть бы вы не начудили только, а? Хоть бы не начудили.

Предчувствия ее не обманывали, но Дора Михайловна и представить себе не могла, как именно и в каких масштабах начудят ее взрослеющие девочки.

Роза ходила на реку, перегибалась через парапет и выдыхала в черную воду прозрачный пузырь со своей жгучей болью внутри. Вода рябила, в ней вспыхивали зеленоватые огоньки, не похожие на отражения уличных фонарей. Розе становилось легче, и она внушала себе: Адка хорошая, Адка заслужила свое счастье, она взрослеет. Дора Михайловна сказала, что все взрослеют, и Адка тоже. А Розе нельзя обижаться на Адку и Птицына, ее обиды всегда одним и тем же заканчиваются. Потом Адка выйдет за Птицына замуж и совсем про Розу забудет, млея в своем семейном счастье. Но Адка хорошая, Адка заслужила. И надо попробовать стать счастливой за них, жить отраженным счастьем, как всякие благородные герои романов из школьной программы. Только как это сделать, если ты не в книжке, и совсем не благородная, и тлеет под ребрами мучительный огонь…

А Ваня Птицын понятия не имел, что вокруг него происходит что-то настолько серьезное. У него и в мыслях не было связывать с Адой свою только начавшуюся жизнь. Ну серьезно, не сошелся же на ней свет клином, девчонкам он нравился, и были среди тех девчонок и получше. Вот Леночка была там одна такая, например, длинноногая, на роликах катается, и вроде начало у них что-то наклевываться…

Любовь прожила ровно два месяца. Птицын даже не стал объяснять Аде причину — с его точки зрения, все и так было понятно, — просто перестал звонить и звать на свидания, а когда Ада позвонила сама — сказал, что больше не хочет встречаться.

Ада прорыдала несколько дней кряду. Дора Михайловна отпаивала ее ромашковым чаем, утешала и шептала с облегчением в сторону: ну слава богу. Только Ада ее не слушала. Ее безнадежная любовь к предателю Птицыну только крепла, и Ада была, конечно, уверена, что любовь у нее та самая, единственная, которая бывает лишь раз в жизни, да и то не у всех. По ночам Ада не спала, все копалась в памяти, допытывалась у себя — что же она сделала не так, в чем ошиблась, чем была плоха, каким именно неловким жестом разрушила свой новенький рай? А может, надоела? Но как же, им так хорошо было вместе… Почему родители, например, вон сколько лет друг друга любили, были вместе, пока смерть не разлучила, как положено, а ее самый главный в жизни человек через два месяца послал? В школе так и говорили — Ванька Адку послал. Весь класс знал, что ее бросили, что она оказалась негодной… Птицын как ни в чем не бывало улыбался и бренчал на гитаре, а Ада ходила тенью, в груди ворочалась тяжелым комком боль — и все никак не могла улечься, найти себе место. Сейчас Ада как никогда понимала Розу, но ей было хуже — свою боль она выдохнуть не могла…

С Розой в те дни Ада почти не разговаривала, сил не хватало облечь в слова и высказать все, что ее душило. А потом как-то Роза вышла ночью на кухню попить и увидела Аду, которая сидела за столом и сосредоточенно делала бритвенным лезвием на своей левой руке аккуратные насечки. Медленно выступавшая кровь собиралась в капельки и сбегала по нежной белой коже. Это было так красиво, что Роза замерла на несколько секунд и только потом спросила:

— Ты чего?

Ада не умела объяснить, что боль от порезов ее успокаивает, помогает чувствовать себя отдельной от того злого и странного мира, в который ее вдруг вышвырнуло. Что она вырезает себя из него, чтобы сохранить, как красивую картинку из журнала. Поэтому она отбросила лезвие, скривилась и заревела:

— Что я ему сделала-а-а?!

Они сидели на кухне несколько часов. Роза промыла вспухшие порезы на руке у Ады перекисью и замотала полотенцем. Ада то говорила без умолку, сама себя перебивая, то плакала, привычно уткнувшись Розе в шею.

— Надо с ним поговорить, — сказала наконец Роза. Она все поняла по-своему: Адка страдает, потому что не понимает, что она сделала Птицыну, так пусть Птицын объяснит.

— Он не ста-анет со мной говорить…

— Не с тобой. С нами.

Сама Роза тоже не очень верила в успех предприятия, но Птицына ее суровое «надо поговорить» неожиданно развеселило. Прежде его вызывали на «серьезный разговор» только другие пацаны. А тут как будто малявки из песочницы грозили разборками из-за куличиков. Глядя в Розины сумрачные глаза, Птицын вдруг подумал, что будет очень здорово немного вправить девчонкам мозги, разъяснить популярным языком, что жизнь — не розовые сопли, и отделаться наконец от вечно ноющей Адки. Хочет объяснения — будет ей объяснение. Да и Роза вдобавок Птицыну нравилась, чего уж скрывать, он просто побаивался к ней подходить — странная какая-то. Заявила вон при первом знакомстве, что психованная, а если это правда? Вот и представится случай проверить, да и вообще поразвлечься. В конце концов, не за каждый девушки так бегают, даже на «серьезные разговоры» вызывают. Главное, чтоб с компанией не явились…

— Больше никого не будет? — небрежно поинтересовался Птицын.

Роза покачала головой.

Птицын по-свойски ей улыбнулся и протянул большую теплую пятерню:

— Заметано.

Но никакого развлечения не получилось, и все сразу пошло не так.

Для беседы они выбрали то самое укромное местечко на последнем этаже дома с мозаикой, где Ада с Птицыным совсем недавно самозабвенно целовались. Птицын принес пива, но Роза сразу отказалась, а бледная, наглотавшаяся предварительно валерьянки и еще чего-то успокоительного Ада взяла бутылку, но так ни разу и не отхлебнула из нее.

Начался разговор мирно, хотя Розу коробило от заискивающего тона Адки, которая все спрашивала, что же она сделала не так, в чем провинилась — как будто это она провинилась! Птицын отвечал односложно и как-то высокомерно, что ли — что всякое бывает, люди разные, ну вот так вот вышло, ничего плохого он ей не сделал, все сказал по-честному, а водиться с его компанией Адке никто не запрещает, пусть только остынет и прекратит за ним бегать. Нельзя бегать за парнями, это смешно и стыдно, пусть Адка запомнит на будущее. Роза осторожно выдохнула через нос, спустилась на лестничную площадку и устроилась на нижних гранитных ступеньках — подальше, чтобы не злиться.

Разговор тем временем перешел на повышенные тона.

— Но я же тебя люблю-ю… — рыдала Ада. — Ты говорил, что мы… обещал, что всегда вместе… что не бросишь! Ты обещал, обещал, обещал, обещал, обещал!..

И эти бесконечные повторы, так хорошо действовавшие на Розу, произвели на Птицына прямо противоположный эффект. Он схватил Аду за плечи, приподнял над полом, хорошенько встряхнул и громко сказал ей в мокрое растерянное лицо:

— Ну не нравишься ты мне больше! Отвяжись уже!

— Не трогай ее! — крикнула Роза.

— Очень надо! — окончательно рассвирепел Птицын и толкнул захлебнувшуюся рыданиями Аду навстречу сестре.

Вот только он не подумал о том, что между Розой и Адой сейчас — пятнадцать гранитных ступеней, которые Ада почти не различала сквозь слезную муть. Непочатая бутылка выскользнула у нее из руки, густая пивная пена потекла по ступенькам. Повинуясь легкому, почти дружескому толчку, Ада взмахнула руками и шагнула в пустоту. Первую пару-тройку ступенек ей каким-то чудом, по самому краешку удалось преодолеть благополучно, но потом она поскользнулась на мокром, упала на задницу и так скатилась вниз, смешно подпрыгивая.

То есть смешно было Птицыну, который громко хохотал — еще и от облегчения, что Ада не переломала руки-ноги и не убилась. Он же не хотел, чтобы она упала, просто оттолкнул, потому что сил больше не было это слушать, и он правда успел испугаться, пока она катилась вниз. Мама всегда говорила Ване, что он очень эмоциональный и искренний мальчик — вот он и не справился с эмоциями, не выдержал. Наверное, стоит извиниться, подумал Птицын, все еще давясь смехом. А то еще родителями наябедничают…

Ада плакала, сидя на полу и уткнувшись в собственные ободранные колени — после позорного спуска она еще и неудачно приземлилась на четвереньки. Ей хотелось сгореть, провалиться через все девять этажей под землю. И еще копчик очень болел.

Роза подскочила к ней, быстро ощупала и посмотрела наверх, на Птицына, который никак не мог перестать смеяться — возможно, это было уже нервное.

— Птицын, ты гад, — сказала она чуть вопросительным тоном, будто сама еще не до конца веря в это открытие.

— Охренела, что ли?

— Га-ад! — Роза взбежала по ступенькам и прыгнула на Птицына, вцепилась ему в волосы.

Птицын сбросил ее с себя, отпихнул — Роза врезалась в стену рядом с заколоченным окном. Ада кинулась к ним, забарабанила пухлыми беспомощными кулачками по груди бывшего возлюбленного и моментально оказалась рядом с сестрой. Рассвирепевший, взъерошенный Птицын навис над ними и принялся кричать, что они дуры психические и истерички, и им лечиться надо, а к нормальным людям их вообще нельзя подпускать… Его красивые глаза остекленели, на губах выступили пузырьки слюны, и Ада, глядя на него снизу вверх, вдруг вспомнила того страшного дяденьку, который напал на нее в подъезде и потащил, словно мешок. А Роза вспомнила, как пряталась в дровяном сарае от озверевшей матери, точно так же вжавшись в стену и точно так же в любую минуту ожидая удара. Может, Птицын и не собирался их бить, может, они разошлись бы в итоге мирно — пусть и навсегда друг на друга обидевшись — этого уже никто никогда не узнает…

Роза запрокинула голову и протяжно закричала. Ада почувствовала, как раскаляется и дрожит вокруг нее воздух, как стягивает от жара кожу на лице. Крик прокатился по всему подъезду, сверху донизу, и замер в глубине лифтовой шахты.

— Больная, — сказал Птицын и испуганно ахнул, увидев, как под напором какой-то неведомой силы трещат доски на заколоченном окне.

Огромная грязно-белая рука вломилась в помещение, схватила Птицына и выволокла его, тонким голосом вопящего, на улицу, подвесив вверх ногами на тошнотворной высоте. Птицын успел заметить, как мелькают вокруг недоступно-спасительные, плотно закрытые окна. Мозаичная колхозница, свесившись с фронтона, ощупала его с вивисекторским интересом, ломая ребра, повертела в разные стороны — никогда прежде эта монументальная советская нимфа не держала в руках живого человека, — и, не удержав в гигантских пальцах, выронила. Колхозница потянулась за ускользающей добычей с огорченным ревом, но не поймала. Птицын пролетел девять этажей и ударился об асфальт с такой силой, что его тело слегка подпрыгнуло, а руки взметнулись вверх в последнем недоумевающем жесте.

Соседи колхозницы по фронтону, крупнотелые, непропорционально широкоплечие носители корзин и колосьев, тоже шевелились, вертели головами, разглядывали себя. Дева в белом, которая играла на арфе, неуверенно поднялась на колонноподобные ноги — и оказалось, что арфа растет у нее из бока, что это часть ее мозаичного тела. Группа пловцов организованно двинулась к краю фронтона и начала сползать вниз, прижимаясь уплощенными телами к стене, цепляясь за карнизы и балконы.

— Вставайте! — вопила Досифея, включая свет по всей квартире и колотя по дверям и стенам здоровенным половником. — Все вставайте! Подъем! Пожар!

И куда только девалась плавность ее, скупость в движениях — а ведь сама говорила, что она «дама в теле, а потому ленивая». Точно покойная неутомимая Авигея вселилась в свою преемницу.

Гадалки испуганно жмурились и терли глаза. Те, что помладше, пытались уползти под одеяло, а старшие, у которых уже был опыт таких побудок, торопливо одевались, отчаянно зевая и выпутывая из волос бигуди. Потом бежали на кухню и хватали там, что под руку подвернется — крышки, сковороды, ложки, скалки.

— Что горит-то? — пискнула беременная Пелагея, намереваясь проскользнуть мимо старшей гадалки в коридор.

— Всё! — очень серьезно ответила Досифея и развернула ее: — А ты дома сиди, нечего! За главную оставляю.

— Тетенька, я…

— Цыц! — Досифея вручила ей половник и выкатилась из квартиры вслед за остальным бабьим воинством.

Никто точно не знает, чем же занималось в ту ночь многочисленное семейство гадалок. Обитатели нашего двора крепко спали, а те, кто все-таки бодрствовал, отчего-то были уверены, что подходить к окнам и смотреть на улицу нельзя ни в коем случае, и вызывать милицию из-за странного шума тоже не нужно.

Но кое-кто утверждает, что гадалки окружили дом с мозаикой — то есть на тот момент без мозаики — и оглушительно гремели кухонным инвентарем, из-за чего ползавшие по дому исполинские мозаичные существа из несбывшегося будущего не могли спуститься на землю. Конечно, предположение, что огромные пловцы и колхозницы по какой-то загадочной причине боялись сковородок, не добавляет этой версии убедительности, но другой у нас нет. А Досифея якобы стояла чуть в стороне и выкрикивала странные слова, размахивая большим соломенным веником. И исполины от этих взмахов и слов с тоскливым ревом жались обратно к своему фронтону.

Хотя, может, не было ни колхозниц, ни девы с растущей из бока арфой, и Птицын выпал из окна сам, повинуясь внезапному зову смерти, который иногда захлестывает на большой высоте или при приближении поезда подростков и других лиц с неуравновешенной психикой. А гадалки гремели крышками и кастрюлями просто из мелкого хулиганства или каких-то своих суеверных соображений.

У нас во дворе часто происходило такое, что как ни пытайся объяснить — странности только множатся.

К рассвету гадалки неожиданно обнаружили в своих рядах каких-то пришлых людей, которых прежде у нас во дворе никогда не видели. Эти пришлые, в основном небольшие мужички с худосочными скорбными ликами, были одеты по-старомодному, носили бородки и в целом очень походили на учителя труда Фаддея Куприяновича. Который тоже, кстати, шастал вокруг дома, нараспев читая что-то из большой разлохмаченной книги.

На небе появились первые кумачовые отсветы солнца. Утомленные гадалки гремели все тише, пришлые брали из их слабеющих рук инвентарь, чтобы помочь. И вот наконец закукарекал по-петушиному из приоткрытого окна чей-то ранний будильник. Сверкнуло, ухнуло — и исполины из коммунистической эры устремились к своему законному месту и замерли там в чуть изменившихся позах. Самый солидный дом нашего двора теперь выглядел так, словно под ним случилось локальное землетрясение, на землю сыпались обломки кирпичей, куски лепнины и фрагменты злосчастной мозаики.

Гадалки и пришлые посидели немного на лавках у подъездов и прямо на земле, утирая пот. Племянницы Досифеи сбегали домой и вынесли бутерброды, а незваным помощникам поднесли водочку. Пришлые отказываться не стали, но чужой посудой побрезговали, достали свои складные стаканчики.

Посидели, потом переглянулись понимающе — и направились к третьему подъезду.

Ада очнулась в большой чужой квартире, какие-то тетеньки отпаивали ее ромашковым чаем, растирали виски и запястья бальзамом «звездочка». Ада помнила урывками, как все вокруг раскачивалось, и грохотало, будто дом рушится, и побелка сыпалась в волосы сухими струйками, а из шахты лифта раздавались тяжкие механические вздохи. Они сидели на полу под выбитым окном, на улице ревело и ухало, а Роза застыла, как неживая, распахнув глаза и рот тремя черными провалами, лицо у нее стало такое страшное, что на него не хотелось смотреть. Воздух мутился и дрожал, и прикасаться к Розе было больно, точно кожа ее, как лист крапивы, покрылась жгучими волосками. Но Ада все равно теребила сестру, трясла, обнимала и звала:

— Розка, не надо, хватит, Розка, перестань, перестань, перестань…

Сейчас голова у Ады была пустая и легкая, и окружающую реальность она постигала медленно, по кусочкам. В чужой квартире было полно людей, будто тут происходило какое-то важное событие, когда жилье из укромной норы превращается в перевалочный пункт — новоселье, к примеру, или похороны. Сновавшие вокруг женщины казались знакомыми — Ада не сразу, но все-таки поняла, что она, как видно, в гостях у семейства гадалок из углового дома. А еще по квартире бродили низкорослые бородатые дяденьки с волосами на прямой пробор, прямо как у «старорежимного» трудовика Фаддея Куприяновича. И что самое удивительное, Фаддей Куприянович тоже был среди них. Ада так на него и вытаращилась, не веря своим глазам, а он сдержанно кивнул.

Лицо и руки болели и чесались. Ада посмотрела на свои ладони и увидела желтовато-розовые волдыри.

А потом она заметила Розу — та полулежала в углу на диване, свесив голову набок и уставившись в одну точку. Как тогда, мелькнуло у Ады в голове. Розины спутанные кудри от побелки казались поседевшими.

Над Адой склонилась полная женщина с ласковым лицом и вгляделась в ее глаза так пристально, что у Ады даже голова немного закружилась.

— Обычная девочка. Вторая с царским подарком, а у этой точно ничего нет.

— Так уж и точно, — ехидно ответил дяденька, который стоял в дверях. — Сколько лет у вас под носом подарок открывали, а вы и не видели.

— Видели, видели! А хоть бы и нет, тебе что? Ишь, нашелся! Мы тебе нанимались, что ли, за всяким дитем следить? — дружно вскинулись гадалки.

Поднявшийся гвалт напугал Аду, она подобрала ноги и вжалась в кресло, встревоженно поглядывая на сестру.

— А ну идите все отсюда, идите! — замахала руками та гадалка, которая сказала, что Ада обычная. — Они ж вам не кутята, понимают все…

Гадалки и пришлые мужички поворчали, но из комнаты вышли. Остались только Фаддей Куприянович и вот эта полная женщина — главная у гадалок, как видно. Она присела на краешек дивана, коснулась плеча оцепеневшей Розы быстрым осторожным жестом, каким обычно проверяют остывающий утюг — можно его в шкаф убирать или еще горячий. Повернулась к хлюпающей носом Аде:

— Ты не бойся. Раньше бояться надо было. Фаддея ты знаешь, а меня Досифея зовут. Для своих — тетя Фея.

Ада невольно улыбнулась — такая толстая, обыкновенная тетенька, а Феей себя зовет.

— Ну, что помнишь? — подавшись вперед, спросил трудовик. — Что вы с мальчишкой-то сделали?

— Мы ненарочно, — выпалила Ада. — И он первый начал.

Фаддей Куприянович неожиданно согласился: конечно же, ненарочно. И начал объяснять, что у Розы есть очень редкая особенность, знающие люди зовут ее «царским подарком». Подарок этот у нее в крови, от матери, скорее всего, достался — по мужской линии такое почти никогда не передается. В голосе Фаддея Куприяновича послышалось сожаление, он даже вздохнул.

Досифея хмыкнула и перебила его: хватит, мол, вокруг да около топтаться. У Розы — ведьмин дар, она порчунья. Порчу может наводить, она у нее и во взгляде, и в дыхании, и в прикосновении.

— Жаловалась, небось, что в груди печет, жжется?

— Пока не выдохнет, — растерянно кивнула Ада.

Досифея посмотрела на Розу с жалостью — эдакую силищу девчонка в себе держит. И хорошо держит, старается — иначе весь двор наш давно бы вымер, и дома разрушились, и осталось бы тут гиблое место, которое даже собаки стороной обходят, потому что каждая песчинка порчей пропитана. Но Роза умница, справлялась, как могла.

Ада даже порозовела, будто это ее хвалили. Тут-то Досифея ее и огорошила: больше Розе в нашем дворе оставаться нельзя. И в городе нельзя оставаться, потому что с годами она только сильнее становиться будет, и рано или поздно может половину Москвы выкосить, как ходячая чума. Она и есть чума, порчунья с царским подарком, змеиная царевна, такие раньше в дремучих лесах, на болотах и островах жили, и ходили к ним люди только в случае крайней надобности.

Вот в такое специальное уединенное место ее и увезут, сказал Фаддей Куприянович. В лесную общину, где испокон веков живут знающие люди. Фаддей Куприянович и сам оттуда, и он тоже с подарком, хоть и не царским, а попроще и полегче. В общине Роза будет жить спокойно и никому не навредит, еще и пользу принесет. Это место далеко в лесах, и там долго готовились к тому, чтобы принять Розу как особенную гостью. На знающих людей ее порча не подействует, они сами много что умеют…

Досифея опять перебила его и начала с растущим раздражением выговаривать: знающие, умеющие, хватит девчонке мозги пудрить. Колдуны они, вот кто. Все эти пришлые мужички — колдуны черт знает из какой глуши, причем не рассказывают, откуда именно. А ближайшая община колдунов, ей известная — в Припяти. Да-да, это там, где атомная электростанция взорвалась. Теперь там никто, кроме колдунов, не живет. А приложили они руку к той аварии или нет — это вопрос открытый.

— На что вы намекаете! — взвился трудовик, а Досифея буркнула:

— Жди от вас добра… И где это видано, чтобы девочку одну с толпой мужиков отпускать.

— Мы же договорились… — оторопел Фаддей Куприянович.

Но Досифея совсем распалилась, точно заговорила в ней какая-то древняя неприязнь к трудовику и всем, ему подобным:

— А с чего ее вам отдавать? Вы не из той ли деревни, где мужик черный по полю ходит? А баб за солью в города отправляют?

— Позвольте на минуточку…

— Мы еще своих не обзвонили! Может, сами найдем, куда девчонку пристроить!

— Не скандальте при детях! Давайте обсудим еще раз!

И гадалка с учителем, свирепо шипя друг на друга, выскочили из комнаты.

Ада переползла на диван, обняла Розу и уткнулась носом в ее плечо.

— Розка, тебя забрать хотят. — Это было единственное, что она поняла точно.

Роза молчала. Ада стряхнула побелку с ее волос, обняла крепче.

— Розка, ты меня слышишь? Розка…

И тут Роза медленно, с видимым усилием кивнула. Слеза выкатилась у нее из левого глаза и повисла на заострившемся носу. Ада пискнула от радости и тут же поникла:

— Как же я без тебя?

Роза вздохнула.

— А вдруг ты правда… ну, всех убьешь? Ты хорошая, Розка, ты ненарочно, но вдруг ты правда всех убьешь?

Ада вскочила, подбежала к окну, постояла там, нетерпеливо стуча себя кулаком по бедру. Потом вернулась, опять внимательно вгляделась в Розино лицо — та кивнула, показывая, что она здесь, она понимает, — снова вскочила, сгрызла с пальца заусенец — и вдруг просияла.

— А мы от них сбежим! Куда-нибудь, где хорошо, где люди добрые, никого не обижают. Где тебя не станут злить. И ты никого не тронешь, Розка! На юг уедем, да? Там тепло, все добрые, ленивые… На юг уедем! В Туапсе! — Ада сама не знала, почему ей этот Туапсе в голову втемяшился и где он вообще. Но выбор казался идеальным, и мысль уже лихорадочно работала: — Деньги у мамы из коробочки возьмем, потом вернем переводом, чемодан у меня есть… Надо только отсюда выбраться как-то. Они ж так просто не выпустят… — Ада наконец прекратила нарезать круги по комнате и схватила Розу за плечи. — Розка! Ну что ты все молчишь? Язык проглотила? Или с ними хочешь? Ты только скажи, Розка! С ними или со мной, в Туапсе?..

Роза наконец разлепила побелевшие губы и глухо, с усилием выговорила:

— С тобой хочу… В Туапсе!..

— Так сделай! — взмолилась Ада. — Сделай хоть раз хорошее, Розка, ты можешь! Ты точно можешь! Сделай хорошее!..

И третье от торца окно на седьмом этаже вдруг вспыхнуло ослепительным светом, будто поймало на долю секунды отражение южного заката. Вспыхнуло и тут же погасло.

Когда Досифея и Фаддей Куприянович, отталкивая друг друга, вбежали обратно в комнату, в ней никого не было. Только сильно пахло озоном, как после грозы…

И до сих пор никто у нас во дворе не знает, куда пропали Роза с Адой. Фаддей Куприянович тоже пропал — уволился из школы и отбыл в неизвестном направлении. Следователи резонно предполагали, что он может быть причастен к исчезновению девочек, но никаких доказательств и следов так и не нашли. Трудовик как сквозь землю провалился вместе со всеми своими «старорежимными» товарищами. Эту загадочную историю весь двор обсуждал целый год, и только ленивый не предложил свою версию. Некоторые считали, что самоубийство Птицына тоже имеет какое-то отношение к исчезновению Ады, Розы и трудовика Фаддея Куприяновича.

Потом все забылось. Новые времена настали, появились новые заботы и новые истории. В подвале «сталинки» опять труп нашли.

А затихшая, усохшая Дора Михайловна так никому и не рассказала, что спустя три года после исчезновения девочек обнаружила в своем почтовом ящике полароидную фотографию. Снимок был неудачный, все смазано и пересвечено, но Дора Михайловна, стиснув дрожащими пальцами дужку очков, смогла разглядеть двух девушек, сидящих в высокой траве. Одна чернокудрая и смуглая, другая блондинка, лиц не видно — так, пятна какие-то. Сидят друг напротив друга и вроде как за руки держатся. А остальное и не разберешь: трава, дерево какое-то сбоку и на заднем плане не то горы, не то лес темными зубчиками. А на обороте фотографии надпись печатными буквами: «Пусть наша дружба будет вечной».

С тех пор и до самой смерти Дора Михайловна писала куда-то письма до востребования. Рассказывала иногда по секрету, что есть у нее две дочери, красавицы, только они очень-очень далеко, и никому нельзя говорить, где именно, это все тайна большая. Но никто ей, конечно, не верил — думали, спятила старушка.

Ряженый

Угловой дом, в котором обитало на седьмом этаже многочисленное семейство гадалок, ничем особенным не отличался. Был он не очень старым, крепким, из кирпича желто-песочного цвета, с аккуратными балкончиками. И главной его достопримечательностью было, собственно, то самое семейство, непонятно как умещавшееся в трехкомнатной квартире, которая из-за ширм, гардин, пологов и мелодично постукивающих бамбуковых занавесей напоминала уменьшенную копию какого-нибудь восточного дворца.

Может сложиться впечатление, что семейство гадалок из углового дома защищало наш двор от всех странных напастей — если только они не случались скрытно и тайно, как, к примеру, с Лешей Маркиным, коснувшимся подвальной твари. И, наверное, так оно и было, и лучшие годы мы прожили под крылом у суматошного бабьего семейства, понятия при этом не имея, кто же они и почему помогают, и даже не водя с ними особой дружбы. Но однажды гадалки сами навлекли на наш двор странную напасть, и притом неслыханную. Даже когда в районе орудовал маньяк, нападавший на женщин в красном, двор так не лихорадило. Эта история и стала первым признаком того, что звезда семейства из углового дома, если таковую можно было найти на небосводе, начинает угасать.

Младшая из семейства, Пелагея — Поля, как ее звали дома, — тогда как раз развелась. В отличие от теток и сестер, никогда не удосуживавшихся дойти с избранником до загса, не говоря уж о церкви, Пелагея замуж за своего Васеньку выходила как полагается. И платье было белое, с пышной юбкой, скрывавшей невестино пузо, и торжественная роспись под музыку, и праздничный стол, за которым Васенька и его празднично приглаженные родители смотрелись в окружении налегающих на шампанское многочисленных новых родственниц довольно жалко. Пелагея даже венчаться собралась, но тут уж старшая, Досифея, одернула племянницу — не заносись, мол.

— Хочу, чтоб всё как у людей! — приготовилась скандалить Пелагея. Была она упрямая, чуть что — темный румянец вспыхивал на узком, полудетском еще лице, и брови съезжались к переносице.

Но Досифея ответила ей очень спокойно:

— Год вам даю. Если и через год у вас всё как у людей будет — венчайтесь на здоровье.

Год они, разумеется, не продержались. Робкий Васенька сбежал, когда их с Пелагеей девочке было месяцев десять. И это он еще выносливый оказался — обычно мужчины, водившиеся с гадалками, исчезали до появления на свет дочерей. Мальчиков на нашей памяти в семействе не рождалось ни разу.

Во дворе понимающе кивали — не выдержал мальчик, не ужился со своенравными родственницами. Пелагею тоже жалели — она гуляла с коляской, напустив на себя надменный вид, а сама бледная, молоденькая, глаза опухшие… Васенька вдобавок, как поговаривали, сбежал не просто от молодой жены, а вообще из города, и еще дальше, куда-то на воюющий Кавказ, которого так боялись матери и призывники в те времена — да там и сгинул. Уж черт его знает, что ему так не по сердцу пришлось или чего он испугался. Об этом шептались проницательные любительницы таинственных драм, коммунальные старушки Вера, Надежда и Раиса из дома у реки — что Васенька именно что испугался…

Еще поговаривали, что Пелагея пыталась мужа вернуть всеми возможными способами — и невозможными тоже. Шептала на воду и ставила стакан под новую луну, карты заговаривала, ножки у стола перевязывала, ездила на особый источник, чтобы красоту намыть, — это все поначалу. Потом и следы вынимала, и пепел на перекрестке развеивала, и Досифее в слезах грозилась хомут на Васеньку надеть, чтобы он, подлец, ни с кем больше счастлив не был, раз она несчастлива. Родители Васенькины утверждали, что нашли как-то под порогом квартиры куколку и черную соль. А Павел Гаврилович, военный пенсионер, живший на пятом этаже углового дома, как-то ночью вышел на балкон покурить и увидел, что Пелагея возится на голубином кладбище среди птичьих могилок, вроде как что-то собирает в мешочек. Пелагея его тоже заметила, поднялась во весь рост и прямо ему в лицо зыркнула — Павел Гаврилович клялся, что зыркнула, хотя непонятно, как он это разглядел с пятого этажа ночью при свете фонарей. После чего, как опять же клялся Павел Гаврилович, он почувствовал головокружение, и ему вдруг со страшной силой захотелось прыгнуть с балкона вниз. Несколько секунд этот прыжок казался ему неизбежным и правильным, и он сумел перебороть острое необъяснимое желание, только вцепившись изо всех сил руками в перила и до крови прокусив себе язык. Впрочем, Павел Гаврилович был человек пожилой и странноватый, иногда он сидел на том же балконе в голом виде и пел песни, а еще утверждал, что видел над двором НЛО.

Наконец Досифея велела племяннице все эти дела прекращать. Мужик пришел — мужик ушел, так было и будет, сказала она. И если бы он красавец у тебя был или дар какой имел, а то хлюпик малахольный, смотреть жалко. Выбрось из головы и не тронь его больше, навредишь, ему сейчас и так плохо, бедному.

И Пелагея действительно прекратила и вроде как даже успокоилась, повеселела. Стала всем говорить, что ничего, она нового мужа себе найдет, гораздо лучше. Про подружек вспомнила, снова стала ходить с ними иногда в кино и в дегусташку, пока за дочкой прочие гадалки приглядывали. А потом, собственно, все и случилось.

Дело было на Крещенский сочельник, который в те времена у нас во дворе почти никто не отмечал. Многие и вовсе не знали, что это за день такой. А прежние обитатели двора, бабушки и дедушки нынешних, верили, что перед Крещением, на святочную неделю, истончается барьер, отделяющий людской мир от мира всяких иных существ, и они могут заглянуть к человеку в гости, а человек — к ним. Досифея и ее семейство тоже об этом помнили, а потому использовали Святки для гадания по особо важным вопросам. На Крещенский сочельник они собрались в самой большой комнате, расстелили на столе лучшую скатерть и принялись раскладывать карты. За стол все не поместились, и ожидающие своей очереди угощались на диване клюквенной наливкой. Захмелевшая Матея — младшая сестра Досифеи, та самая, которая первой осмелилась на химзавивку, — подбегала к гадающим, хваталась за спинку стула и с веселым ужасом шептала:

— А если ведьмина смерть? Если смерть сегодня выпадет — что делать будем?..

От нее отмахивались.

Пелагея сидела в углу, отдельно от всех. Сначала вроде бы собиралась гадать вместе со всеми, ждала, когда место освободится, а потом пожаловалась, что голова от духоты болит, и ушла в другую комнату, к своей дочке. Никто и внимания не обратил.

Пелагея сначала действительно прилегла, а потом, убедившись, что дочка крепко спит, сбегала на цыпочках в другую комнату и принесла настольное зеркало — большое, на подставке, перед ним еще бабка ее Авигея причесывалась. Подтащила к трельяжу журнальный столик, поставила на него зеркало и сувенирные свечи — одна в форме елочки, другая в форме цифры пять, третья змейку изображала — на год Змеи ее дарили. Положила меж свечей нехитрое угощение — яблоко, пару грецких орехов, карамельку. Зажгла свечи, села спиной к трельяжу за столик, повозилась немного с бабкиным зеркалом, устанавливая его как надо… И вспыхнул, расстелился впереди и позади Пелагеи освещенный дрожащим пламенем зеркальный коридор — зыбкий, неведомо откуда идущий и где заканчивающийся.

Беда-то была в том, что хоть Пелагея всем и говорила, что нового мужа себе найдет, никто на нее за все это время внимания не обратил. Раньше телефончик просили, разговор норовили завести, от особо рьяных и отбиваться приходилось — молода и хороша собой была Пелагея. А после Васеньки как отрезало. То ли коляска с младенцем их отпугивала, то ли печальный взгляд и поджатые губы…

Были бы живы бабка или мать Пелагеи, они бы уж за ней уследили и всыпали по первое число за то, что она сейчас учинить собиралась. Все семейство знало, что им такие гадания строго-настрого запрещены, чуют их дар с той стороны всякие-разные, интересуются, а интереса их лучше избегать… Но Авигея уже год как умерла от костоломной болезни, мать совсем молодой утонула на отдыхе, Пелагея ее и не знала почти. А Досифея недоглядела, не привыкла она еще быть за главную, слишком уж много всего навалилось, да и ленива она, поговаривают, была.

— Суженый мой, ряженый, приходи ко мне ужинать, — зашептала Пелагея, придвигая угощение поближе к зеркалу. — Суженый мой, ряженый…

Прозрачная капля сбежала по зеленой свечке-елочке, из-за двери раздался дружный громкий смех — видно, нагадали что-то веселое.

— Суженый мой, ряженый…

Зеркальный коридор был по-прежнему светел и пуст. Казалось, он заполнен прозрачной водой, пронизанной желтоватыми отблесками огня. Пелагея закусила губу — что же это, выходит, она одна останется на всю жизнь, никого у нее, кроме худосочного Васеньки, больше не будет? И закрыла глаза, направила мысленно в зеркальный коридор всю свою тайную силу, которую гадалки передавали из поколения в поколение, сами толком не зная и, главное, не называя, что она такое. А может, и не было никакой силы, просто суеверные тетки мнили о себе бог весть что, раскладывая безобидные пасьянсы, и Пелагея совершенно зря стискивала до скрипа зубы и жмурилась, представляя, как шагает к ней по светлому прозрачному коридору чья-то фигура…

— …ряженый, приходи…

Холодок пробежал по спине Пелагеи, встал дыбом белесый пушок на загривке, точно ледяной сквозняк просочился с улицы и дыхнул ей в шею сзади. Только окно-то, законопаченное от сквозняков и заклеенное на зиму бумажными полосками, было сбоку.

Свеча у левой руки дрогнула и погасла. Пелагее от страха захотелось вскочить, убрать зеркало, но все-таки она выдохнула:

— Приходи…

Высунулась из бабкиного зеркала, словно зверек из норы, темная рука, потянулась противоестественно гибкими пальцами к угощению, схватила карамельку и орех. Пелагея вскрикнула, отпрянула, едва не опрокинувшись на стуле. Пискнула разбуженная ее испуганным возгласом дочка, и Пелагея невольно отвела на секунду взгляд от зеркального коридора, посмотрела на кроватку. А когда снова глянула в зеркало — руки в нем уже не было. Пелагея выдохнула с облегчением и хотела уже закрыть коридор, торопливо смахнула со стола угощение, чтобы больше уж точно никто не сунулся…

Но в то же мгновение увидела в отражении, как сверкающая синеватыми белками глаз рожа выскочила из-за ее плеча и задвигала губами, силясь не то оскалиться, не то улыбнуться. Каждый мускул рожи лихорадочно дергался, одна бровь ползла на лоб, другая хмурилась, на щеках играли желваки, нос уехал куда-то в сторону. Чертами же суженый-ряженый удивительно напоминал сбежавшего Васеньку — только как будто снял с этого Васеньки шкуру, сохранив все детали вроде волос и ушей, и напялил на себя.

— Чур меня! — взвизгнула Пелагея и хотела перевернуть бабкино зеркало, как и положено, но вместо этого случайно столкнула его на пол. Зазвенело бьющееся стекло, высокая узкая тень мелькнула в трельяже, и все свечи разом погасли. Дочка на кроватке захныкала, закряхтела. Пелагея, сшибая в темноте мебель, бросилась к ней и закрыла своим телом. И только она это сделала — чьи-то необыкновенно мягкие и гибкие руки, в которых словно вовсе не было костей, ухватили ее за плечи и потащили. Пелагея закричала, крепко прижимая к себе ребенка, и почувствовала, как начинает погружаться во что-то прохладное, как вода, но не жидкое, а просто податливое, вроде студня, и от прикосновения этого студня немеет кожа…

Вспыхнул свет, сильно запахло горькими травами, и Пелагею подхватило сразу множество рук — в них, к счастью, кости чувствовались, а некоторые еще и больно впивались острыми ноготками. Досифея, утратив всю свою торжественную плавность, метнулась к ближайшей кровати, схватила покрывало и набросила его на трельяж. Пелагея жмурилась от яркого света, по щекам текли слезы. Малышка тоже безутешно ревела, но обе были целы и, на первый взгляд, невредимы.

— Ты что творишь, дура?! — набросилась было на племянницу Досифея, но тут раздался грохот из ванной.

Досифея вместе с другими гадалками побежала туда, по дороге они с Матеей в четыре руки ловко отвернули к стене зеркало, висевшее в коридоре.

В ванной ничего не обнаружилось, только флакончики и тюбики с полки были свалены в раковину. На зеркало Досифея быстро накинула наволочку, сушившуюся на веревке. Гадалки облегченно выдохнули.

— В большой комнате! — заполошно вскрикнула вдруг Матея. — Еще одно осталось!

Они с топотом вылетели в коридор, но путь им преградила черноволосая Алфея, еще одна внучка Авигеи. В руках она держала разбитое бабкино зеркало.

— Поздно. Поля его выпустила…

Досифея все-таки зашла в большую комнату, сняла со стены последнее зеркало и положила его на паркет «лицом» вниз. А потом забрала у сестер, дочерей и племянниц все карманные зеркальца и пудреницы.

— Краситься теперь как же?.. — расстроилась кокетка Пистимея, которая ни одно зеркало не пропускала, чтобы на себя не полюбоваться.

— А воды в блюдечко налей, — ответила Досифея, гладкое личико которой уже обрело прежнее снисходительно-непроницаемое выражение. — Туда гляди и мажься сколько хочешь.

Той ночью у нас во дворе и началось. Первыми пострадали коммунальные старушки Вера, Надежда и Раиса, жившие на четвертом этаже в доме у реки, рядом со знаменитой своим подвалом «сталинкой». Дом у реки был маленький, пятиэтажный, старый, и лифты к нему были пристроены снаружи, в прозрачных тоннелях. Квартиры в доме были большие, с хорошей, как говорили, планировкой, и коммуналок в нем уже не осталось, но старушки, приходившиеся друг другу не то дальними родственницами, не то школьными подругами, уже много лет держали оборону и отказывались разъезжаться из своего забитого пуфиками, козетками, оттоманками, креслицами и фикусами гнезда.

Вера, на вид самая старая из заклятых коммунальных подружек, обитала в небольшой комнате, заставленной книжными шкафами. Розовый многотомный Вальтер Скотт, серо-синий Жюль Верн, зеленый Гюго, горчичный Достоевский и красный с золотом Пушкин — Вера и сама, наверное, не смогла бы сказать, когда она открывала в последний раз эти книги и помнит ли вообще, что там написано. Каждый вечер, отражаясь в стеклянных створках шкафов, она протискивалась в угол, к туалетному столику, и тщательно расчесывала там перед большим зеркалом белые и жесткие, но все еще густые волосы. А потом долго, тщательно натирала лицо мазью, которую сама готовила по рецепту вековой давности — как утверждали Надежда и Раиса, в ее состав входили кислое молоко, сок алоэ и даже трижды пропущенный через мясорубку говяжий фарш.

В тот вечер, разложив перед зеркалом все необходимое — щетку, частый гребень, редкий гребень, флакончик с репейным маслом, ледяную после холодильника банку с мазью, — Вера вдруг заметила, что зеркальная поверхность замутилась, точно на нее дохнули. Она провела по зеркалу пальцем, но следа не осталось, как будто дохнули с той стороны. Вера отодвинулась, нащупала на высохшей груди материн медный крестик и зашептала:

— Чур чура…

Но тут мутная пелена растаяла, и из зеркала на Веру взглянуло лицо — только не ее собственное. Лицо было перекошено, дрожало щекой и неуместно подмигивало то одним, то другим глазом, но старушка перестала чураться, слова застряли в горле. На нее, строя нелепые гримасы, смотрел молодой мальчик, первый ее мальчик, голубоглазый, с оттопыренной верхней губой и смешным чубчиком. Робкий и обходительный, он целый год ухаживал, дарил ромашки, смотрел с печальным восторгом на обтянутую бумазейной кофточкой Верину грудь… А потом, когда уговорил наконец, и они неумело копошились под одеялом, пока родители были в театре, шептал «потерпи, потерпи, любимая…», когда Вера хныкала от боли. И все у них было вот так нелепо, неумело, нежно до слез, а слов они подходящих не знали, только велеречивые книжные, и говорили «сблизились», «роман», называли друг друга «возлюбленными», мучаясь от невозможности сказать просто и именно то, что хочется. А потом мальчика забрали на войну, и совсем скоро его семье пришла похоронка, а Вера так плакала, что мать водила ее к тогда еще совсем молодой Авигее, чтобы «отчитать». Авигея, которую все бабы во дворе ненавидели за нездешнюю красоту, и мать Верина тоже немного ненавидела, сказала, что «отчитывать» она не умеет, а вот погадать может. И нагадала Вере долгую, спокойную безмужнюю жизнь, в которой, мол, тот мальчик был единственной опасностью, и его больше ни под каким видом нельзя пускать на порог.

— Так умер же, — всхлипнула тогда Вера.

— И слава богу, — сказала Авигея.

Вера так удивилась, что даже плакать перестала, а потом и совсем успокоилась.

И вот теперь тот самый мальчик, единственный и любимый, смотрел на старую Веру из зеркала. Она даже имени его не помнила, но в груди ее ворохнулось горячее, не остывшее, получается, за все эти годы, и все смутные опасения, воспоминания о том, что когда-то гадалка ее о чем-то предупреждала, растаяли в этом горячем, как масло.

Мальчик протянул из зеркала руки, положил их Вере на плечи. Ладони у него были прохладные и очень мягкие, будто в них совсем не было костей. Вера вдруг вспомнила медуз на Черном море, ее однажды возили туда родители, в какую-то здравницу. Слепило солнце, все маялись животом, медуз выносило на берег, и они лежали беспомощными желейными кляксами, Веру звали купаться, а она сидела на камне и выводила карандашом в блокноте: «Возлюбленный мой Юра…»

— Юра!.. — выдохнула Вера и потянулась ему навстречу.

Медузьи щупальца оплели ее и стали затягивать во что-то прохладное, упругое и одновременно податливое, как холодец. Вера, упираясь, вцепилась руками в стол, загремели падающие на пол баночки и безделушки. Щупальца обхватили ее лицо, зажали рот и нос, стало нечем дышать, что-то больно обдирало кожу на боках. И снова поплыло перед глазами Черное море, закружились вокруг бесчисленные огромные медузы, а среди них плавал Юра и улыбался…

Когда встревоженные ночным шумом коммунальные старушки все-таки решились заглянуть в ее комнату, Веры там не оказалось. Туалетный столик был опрокинут, зеркало разбито, а на резной раме запеклась кровь. И еще в комнате почему-то слабо пахло морем.

Той же ночью младший сын инженера Панкратова из дома с аркой, выйдя на кухню попить, увидел в круглом настенном зеркале в коридоре свою мать, год назад умершую от разрыва аневризмы. Мать улыбалась ему дергающимися губами и как будто хотела что-то сказать. Мальчик притащил из кухни табуретку и попытался залезть на нее, чтобы добраться до зеркала, но табуретка оказалась колченогой, и он упал. На грохот прибежала бабушка и тоже увидела в зеркале искаженное, растянутое лицо невестки. Она оттащила внука, сорвала зеркало со стены и с перепугу выбросила его в окно.

А учителю химии Гелию Константиновичу привиделась его дочь Лиза, которую он в пылу ссоры выгнал однажды из дома за вечные пьянки, и она замерзла под забором, то есть буквально — уже начинались заморозки, она пьяная уснула под кирпичной оградой у голубиного кладбища, заболела двусторонней пневмонией и умерла через неделю в больнице. Теперь Лиза, такая же помятая и дерганая, как обычно — с похмелья, наверное, — тянула к нему дрожащие руки. Кажется, она его простила.

— Лизонька… — зашептал, роняя в бороду слезы, Гелий Константинович и сам шагнул в ростовое зеркало, перед которым его жена, подрабатывающая шитьем, обычно устраивала клиенткам примерки.

Утром жена обнаружила смятую постель, одинокий шлепанец у зеркала и — никаких следов Гелия Константиновича. Все его вещи и документы лежали на своих местах, дверь была заперта изнутри. Не хватало только самого учителя, второго шлепанца и еще полосатой пижамы, в которой он обычно спал.

Всю ночь, пока двор лихорадило, Досифея просидела без сна за картами. Другие гадалки разбежались по дальним углам квартиры, попрятались за ширмы, лишь изредка кто-нибудь из особо смелых — чаще всего Матея — прокрадывался на цыпочках по коридору и приникал к закрытой двери послушать. Шлепали по столу карты, а Досифея ругалась полушепотом распоследними словами — кто бы мог подумать, что она, степенная дама с гладким кукольным личиком, вообще умеет так ругаться.

Пелагея забылась пугливым полусном на диванчике, прижимая к себе дочку, и ей все чудилось, что вокруг бродит Ряженый, напяливший личину мужа Васеньки, поправляет криво сидящее лицо, наклоняется, дышит в ухо…

Досифее все выпадали холодный гость и заколотое дитя, а между ними мелькал шут с зеркалом. Он открывался в раскладе внезапно, будто сам по себе, без ее участия, и Досифея била его с размаху первой подвернувшейся картой — все ждала чумную царевну, но она не приходила, пряталась где-то в глубине колоды. Шут соскальзывал со стола, Досифея, ругаясь в бессильной ярости, ползала на четвереньках по ковру, искала его, но не находила — а при следующем раскладе он снова выскакивал сам по себе в самый неожиданный момент. Наконец, уже ближе к рассвету, Досифея зажала карту с шутом пинцетом из косметички Пистимеи и сожгла над восковой свечой.

Раскинула карты снова — и шут с зеркалом выпал шестым. Его ухмылка как будто стала еще шире.

Окна дома напротив вспыхнули алым, отражая первые лучи солнца. У соседей снизу по-петушиному закукарекал будильник. Досифея отложила карты и ругнулась напоследок так, что приникшая к замочной скважине Матея покраснела до ушей. Потом попробовала встать, но ноги не слушались, а все предметы в комнате превратились в расплывчатые пятна и закружились набирающей скорость каруселью. Досифея рухнула всем своим большим мягким телом на ковер и моментально уснула.

Перепуганные гадалки долго потом отпаивали ее кофе, предлагали для подкрепления сил всякое диетическое — и яйцо в мешочек, и кефир, и хлебцы подсушенные, и суп овощной протертый. Досифея поклевала, сколько смогла, ничего своим благодетельницам не сказала и отправилась во двор, на лавочку у подъезда. Старушки, которые уже были на посту и обсуждали свежие слухи — а слухи были богатые, два человека пропали бесследно за одну ночь, — удивились ее бледности и слабости. Но Досифея, безмятежно зевнув, посетовала на давление — мол, всегда с ней такое к перемене погоды, — и со всем усердием занялась тем, что ей и прежде отлично удавалось: начала добавлять к слухам и пересудам всякие нужные подробности.

И к полудню все дворовые пенсионерки уже знали, что странные беды обрушились на двор потому, что сейчас полнолуние, да не простое, а редкое — брусвяное, то есть, значит, кроваво-красное, так его в старину называли. На брусвяное полнолуние, которое раз в сто, а то и в двести лет бывает, вопиет с неба кровь убиенных во всех войнах, и надо следить за детьми, особенно за мальчиками, не отпускать их от себя. Всем надо быть очень осторожными, а главное — занавесить в домах зеркала, потому что из них на брусвяное полнолуние глядят по ночам убитые солдатики и зовут к себе. Оттого и Вера с учителем пропали, и слесарь из ЖЭКа сошел с ума, да так, что бригада «скорой» еле сняла его, вопящего, со шкафа — в зеркало они заглянули в неурочный час, увидели мертвых, а те их и поманили.

Густые зимние тучи низко плыли над нашим двором, щедро осыпая его колючим снегом, и никто не мог точно сказать, есть ли там, за ними, полная луна, и брусвяного ли она цвета. Особо скептичные заглянули в отрывные календарики с фазами Луны и посмеялись над наивными старушками — мол, полнолуние только через два дня, и никакое оно не брусвяное, обычное, облапошила вас гадалка-шарлатанка в очередной раз. Но многие поверили и занавесили зеркала в своих квартирах.

А Пелагея, оставив дочку на теток и двоюродных сестер, поехала на могилу к бабке Авигее. При жизни Авигея не чтоб ее любила, звала поскребышем, почти ничему не учила и явно предпочитала ей старших внучек, Пистимею с Алфеей. Но все-таки жалела — то ли потому, что Пелагея сиротка, без матери росла, то ли чуяла, что ей потом на долю выпадет. Звала Полюшкой. А еще Авигея любила ей косы заплетать — волосы у Пелагеи были тяжелые, русые, не с золотинкой, как у старших внучек, а как будто с еле уловимой прозеленью.

Могила Авигеи была у самой кладбищенской ограды, под старой липой. Пелагея положила на снег две розы — гвоздик Авигея не терпела, — присела на холодную скамеечку и принялась просить бабку о помощи. Каялась мысленно, что открыла зеркальный коридор, — ведь и бабка, и тетки предостерегали, рассказывали, как это опасно. Но ведь она, Пелагея, так истосковалась одна, так хотелось ей знать, что ждет ее в будущем суженый-ряженый, лучше прежнего — а мысли все были о трусливом Ваське, чтоб ему пусто было, и любит она его до сих пор, и ненавидит, подлеца, и тяжко одной, бабушка Авигея, ох как тяжко…

С липы спорхнула на надгробие маленькая птичка. Пелагея сперва решила, что это воробей, потом пригляделась — голова у птички ярко-красная, грудка белая, на крыльях нарядные желтые полоски. Щегол. Бабка давным-давно, когда Пелагея еще горшок осваивала, держала певчего щегла в клетке на подоконнике.

— Бабушка Авигея? — выдохнула Пелагея вместе с облачком пара.

А щегол засвиристел и стал прыгать по надгробию, сбивая тоненькие полоски снега, которым была покрыта отполированная плита. Пелагея взглянула на зеркальный мрамор и увидела в нем смутное свое отражение — один силуэт. Посмотрела по сторонам — нет щегла. Наверное, на липу к себе вернулся.

— Бабушка?..

Что-то еле слышно зазвенело в неподвижном морозном воздухе. Словно стукались друг о друга тяжелые серебряные кольца, которых Авигея носила столько, что пальцы не смыкались.

Вернувшись с кладбища, Пелагея проскользнула в свой уголок за ширмой, посмотрела, как спит дочка, раскинувшись в кроватке, и тоже улеглась. У нее почему-то совсем не осталось сил, будто она не на кладбище ездила на метро, а ходила за тридевять земель, истоптав, как и положено, по дороге железные башмаки.

А проснувшись, Пелагея обнаружила, что ее волосы аккуратно заплетены в две косы и завязаны атласными ленточками — как бабушка Авигея делала. Тогда она отправилась на кухню, где гремели сковородками Досифея с Матеей, и все им рассказала — и куда ездила, и что делать собирается.

— С ума спятила! — охнула Матея, услышав, что младшенькая задумала. — Фея, слышала дуру?!

Досифея жарила беляши и молчала.

— Мне бабушка подсказала, — тихо и упрямо ответила Пелагея, глядя себе под ноги, на ромбики кухонного линолеума.

— Бабушка уж год как в могиле гниет, язык черви отъели, нечем ей подсказывать!

— Не смей так о матери! — замахнулась на нее прихваткой Досифея.

— Не за ту беспокоишься, матери-то все равно… — Матея встретилась со старшей сестрой взглядом и умолкла. Глаза Досифеи так потемнели, что казались совсем черными, тусклыми. — Эту лучше вразуми, пока живая!

Досифея снова склонилась над сковородой. Матея зашипела, точно ее тоже в масле жарили, усадила Пелагею за стол и раскинула перед ней карты. Пелагея не шелохнулась, крепко сжав обветренные с мороза губы. Матея толкнула ее локтем:

— Открывай, на тебя расклад.

Пелагея открыла — выпал шут с зеркалом и ведьмина смерть. Матея зажгла папиросу, забыв о сестрином запрете курить на кухне.

— Фея, скажи ей!

— Я тебе скажу — на лестницу иди. Нечего дымить.

— А я поняла-а! — протянула вдруг Матея, наставив на старшую гадалку тлеющую папиросу. — Испугалась ты, значит. Зассала! На девчонку все свалить решила!

— Она позвала, ей и прогонять сподручнее, — Досифея выложила беляши на тарелку, накрыла полотенцем, тщательно смазала сковородку маслом для новой партии.

— Ты старшая! Ты главная! — бушевала Матея, торопливо затягиваясь. — Видела бы мать, как ты за пигалицей прячешься, за неумехой, она бы…

Досифея схватила теплое от беляшей полотенце и, молча хлестнув Матею по лицу и по рукам, вытолкала ее из кухни взашей и захлопнула дверь. Потом уселась, тяжело дыша, за стол рядом с Пелагеей.

— Масло горит, — сказала Пелагея.

— Пусть его… — Досифея помолчала. — Справишься? У Матейки язык без костей, но дело ведь говорит.

— Ты же не справилась.

Старшая гадалка вздохнула.

— Кому ж еще…

— Ты хоть знаешь, кого позвала? Кто он?

— Знаю. — И впервые за все это время Пелагея улыбнулась, зеленые искорки заиграли в ее водянистых глазах. — Шут он ряженый. С зеркалом.

— Ой ты, Поля, дура…

— Маленькую только берегите, — снова опустила голову Пелагея.

— Типун тебе на язык! — рассердилась Досифея. — Ишь, пионерка-героиня выискалась… С тобой пойду, поняла? — Она отошла к плите, вернулась и поставила перед племянницей блюдо с горячими беляшами. — Ешь давай! Отощала, соплёй перешибешь…

Зашло солнце, Досифея стала тряпки с зеркал снимать — и увидела прозрачные ручейки трещин. Все битыми оказались, кроме того, в большой комнате, которое она на пол положила. Пришлось Алфее с Пистимеей бежать к соседям, одалживать у них настольное.

Матея, которую старшая гадалка с кухни выгнала, ушла куда-то и до сих пор не вернулась. Видно, сильно обиделась.

Досифея с племянницей установили зеркала — на настольное пока кофточку чью-то набросили, от греха подальше. Поставили свечи, разложили на столе угощение — яблоки, конфеты и тарелку с беляшами, это Досифея настояла. Сама она насыпала вокруг стула, на котором Пелагея должна была сидеть, и чуть поодаль, где сама караулить собиралась, круги из четверговой соли. Пелагея еще посмеивалась — смотри, мол, не сыпь так густо, яичницу солить нечем будет. У Пелагеи нос заострился, глаза блестели, будто от жара, но она бодрилась изо всех сил. Волосы, заплетенные в косы, лежали на плечах, и она украдкой подносила пушистые кончики к лицу, прижимала к губам атласные ленты, точно это обереги были.

Досифея вокруг своего места разложила пучки трав, куколок тряпичных, узелки неведомо с чем, веник тоже принесла, гвозди медные и череп птичий с крючковатым клювом — ястребиный, наверное. Перед зеркалом воткнула в щель между половинками столешницы острием вверх толстую иглу — такие еще цыганскими называли, — пошептала над ней. А на иглу надела серебряное кольцо со змеиной головой — единственное, которое вместе с Авигеей в гроб не положили.

Наконец сдернули с зеркала кофточку, зажгли свечи, Пелагея уселась на свое место и, жадно вглядываясь в зеркальный коридор, трижды повторила:

— Суженый мой, ряженый, приходи ко мне ужинать…

Было тихо, на улице лаяла собака.

— Беляшами пахнет, сил нет, — наморщила нос Пелагея.

— Молчи. Так придет быстрее, он всегда голодный.

— Ряженый, приходи…

Длинная рука бесшумно высунулась из зеркала, попыталась схватить яблоко — и наделась ладонью на цыганскую иглу, острие прошло насквозь и вышло с тыльной стороны. Раздался пронзительный, почти человеческий крик, перешедший в рычащий визг забиваемой свиньи… Вот тут-то и надо было Досифее броситься на помощь со всем своим инвентарем, с медными гвоздями и птичьим черепом в первую очередь. Но гадалка оцепенела, застыла соляным столпом, глядя, как корчится и кричит в зеркале ее меньшая сестра, Пелагеина мать, которая много лет назад поехала с друзьями на подмосковную дачу, сиганула в реку с мостков и всплыла только на следующий день ниже по течению, синяя и распухшая…

Игла выскочила из щели, бабкино кольцо слетело с нее и со звоном покатилось по полу. Пелагея подалась вперед и схватила Ряженого за омерзительно мягкое, будто резиновое запястье. Он протянул другую руку, пытаясь разжать ее пальцы, Пелагея ухватилась и за нее и, упершись пятками в пол, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы, тянула Ряженого на себя, вытаскивала его из зеркального коридора. Вот показался из зеркальной глади подергивающийся нос, вот — морщинистый, будто смятый лоб, а под ним дико вращающиеся глаза… мамины глаза, только Пелагея об этом не думала, она знала, что это — Ряженый, нацепивший и изуродовавший мамин облик.

Досифея наконец очнулась, бросилась к столу — и в этот момент Ряженый, распялив рот в ухмылке, вывернул свои резиновые щупальца, сам ухватил Пелагею за руки повыше локтей и резко дернул на себя. Мелькнули в воздухе косы и подошвы тапочек, заметался по комнате крик «Тетя Фея!..» — и Пелагея исчезла в зеркале, оставив на краешке деревянной рамы, за которую зацепилась боком, клочок пестрой юбки и пятнышко крови.

Холодный зеркальный студень залепил Пелагее веки, ноздри, рот, было нечем дышать. Саднил ободранный бок. Ряженый, туго обвив щупальцами ее руки, все тащил и тащил Пелагею вперед, а потом вдруг отпустил. И сразу стало легче, точно она из студня наконец на воздух вынырнула. Пелагея жадно вдохнула и почувствовала запах кофе и черного перца. Что-то в нем было домашнее, будто из детства. Это же бабушка такой кофе себе готовила, с перцем, говорила — персидский рецепт, вспомнила Пелагея, и увидела мысленно сухие руки с темной пергаментной кожей, крутившие над дымящейся чашкой меленку, услышала треск перчинок и перезвон серебряных колец…

Запах был такой насыщенный и умиротворяющий, что Пелагея наконец решилась открыть глаза, уверенная, что бабушка стоит где-то совсем рядом и крутит свою меленку. Но не увидела ни Авигеи, ни Ряженого. Только расстилался впереди и позади нее светлый зеркальный коридор, а в нем маячили неподвижно застывшие фигуры, вроде бы человеческие. Что-то будто толкнуло Пелагею в спину — пойди, мол, погляди, — и она послушно направилась к ближайшей фигуре.

Это оказалась покойная коммунальная старушка Вера, она висела в полуметре от пола — если, конечно, вообще существовали в этих зазеркальных краях пол и потолок. Висела, раскинув руки, выпучив невидящие глаза и неловко задрав кверху подбородок с парой седых волосков. А дальше, шагах в двадцати от нее, точно так же висел учитель Гелий Константинович в полосатой пижаме, и одна нога у него была в тапочке, а другая — босая, костлявая, жалкая.

— Они что же, мертвые, бабушка? — шепотом спросила Пелагея. И не то в ответ услышала, не то сама догадалась — да, мертвые. Здесь все было зыбко и нереально, как во сне или в давнем полустершемся воспоминании: не поймешь, что взаправду, а что чудится.

— И ты тоже мертвая и тоже здесь. Ты же здесь?.. Значит, после смерти мы в зеркала попадаем?

Но Авигея, если она и впрямь сейчас помогала своей внучке, ничего не ответила. А впереди, за чередой неподвижно висящих над полом фигур, мелькнула вдруг высокая узкая тень. Снова что-то будто толкнуло Пелагею в спину, и она со всех ног бросилась за тенью.

До Олега Платоновича из дома с аркой слухи про брусвяное полнолуние и опасность зеркал не дошли, и он, как обычно, отправился тем вечером в ванную, чтобы поковырять перед сном в зубах. Это был целый умиротворяющий ритуал — заточить бритовкой спичку и ковыряться острым кончиком в старых дуплах и между зубами, пока не закровят десны.

И вот, уже оскалившись перед зеркалом для любимой процедуры, Олег Платонович вдруг увидел по ту сторону заплеванного стекла не себя, а отца своего, Платона Ильича, лет двадцать назад пропавшего без вести в городе Чебоксары.

— Батя… — только и смог вымолвить Олег Платонович и потянулся к отцу пальцем, как Адам к Богу на знаменитой фреске. Но отец, дернув щекой, глянул куда-то себе за плечо и в тот же миг исчез из зеркала. А на его месте возникла и уставилась на Олега Платоновича незнакомая девица, молодая и скуластая, с заплетенными по-старомодному в две косы волосами. Девица смотрела отчаянно, что-то говорила, стучала ладонями по зеркальной глади, но до Олега Платоновича не доносилось ни звука. А потом отраженная лампочка замигала, отраженная ванная комната потемнела и задрожала, будто при землетрясении… и все пропали, и отец, и девица, остался в зеркале только сам Олег Платонович с выпученными глазами и открытым ртом. И лампочка светила ровно, и землетрясения никакого не было, только левая сторона груди у Олега Платоновича болела и так плыло в голове, что он присел на бортик ванны…

Престарелая Дора Михайловна Вейс увидела в зеркале своего покойного мужа, но ни на секунду не поверила, что он, весь изломанный и перекрученный — настоящий. Жена слесаря из ЖЭКа, которого накануне в психушку увезли, тоже увидела что-то такое, от чего всю оставшуюся ночь просидела на кухне при свете и допила мужнину чекушку. А восьмиклассница Саша, которая сама себя называла Алекс и ни в какую брусвяную луну тоже, разумеется, не поверила, увидела в зеркале американского певца Курта Кобейна, который недавно застрелился у себя в Штатах. Певец шлепал губами и манил ее к себе.

И всякий раз повторялось одно и то же: стоило увидевшему — кроме Доры Михайловны, конечно, которая только плюнула и перекрестилась, — так вот, стоило увидевшему в отражении дорогого покойника потянуться к нему, как тот пропадал, зеркало темнело и мутнело, и все в нем как будто ходило ходуном. Иногда вдобавок в отражении возникала девица с двумя косами и принималась беззвучно стучать по стеклу и разевать рот. Дора Михайловна, тоже ее увидевшая, удивилась, до чего девица похожа на одну из младших гадалок, которую она частенько видела во дворе гуляющей с коляской.

Долго бежала Пелагея по зеркальному коридору за Ряженым и много видела неподвижно висящих в зыбком светлом пространстве людей, в основном, по счастью, незнакомых. Глаза у них были раскрыты так широко и удивленно, точно они до самой последней секунды не верили, что с ними, взрослыми трезвомыслящими гражданами, может такое случиться. «Насколько же давно он вот так людей к себе утаскивает? — думала Пелагея. — И что он с ними делает потом?..»

И тут впереди возникло большое окно — изнутри коридора зеркала казались окнами, за которыми маячили людские жилища, обшарпанные ванные, комнаты с геранью и тюлем на окнах, сумрачные коридоры, манившие Пелагею своим бесхитростным, обжитым уютом.

А у большого зеркала-окна уже вертелся Ряженый, ловко менял облик, натягивал на себя шкуру очередного покойника. Пелагея решила в этот раз подкрасться не спеша, потихоньку, чтобы не спугнуть его — всякий раз, когда она настигала Ряженого, он замечал ее и сразу убегал. Только в первый раз он схватил ее, поднял вверх и разжал лапы — а Пелагея грохнулась на зеркальный пол, если это был пол, потерла ушибленные места и кинулась на Ряженого с кулаками. Тут-то он бросился наутек.

А Пелагея почему-то была уверена, что незримо присутствующей рядом бабушке нужно, чтобы он оставался на месте…

Неопределенного возраста мужик Владимир, больше известный в нашем дворе среди любителей сообразить на троих как Вовка-Лось, обитал в одной из комнат коммунального барака с подругой Анжелкой — по сути, женой, нерасписанные просто жили, — и маленьким сыном, которого тоже звали Вовкой. В комнате им втроем было тесно и неудобно, особенно много места занимало абсолютно, по мнению Лося, бесполезное старинное зеркало, Анжелкино наследство от бабушки, которая квартиру и деньги отписала тем, кто посообразительнее оказался и сумел вовремя подсуетиться, а внучке, которая в коммуналке, между прочим, ютится, с дитем, — пожалуйте зеркало в резной дубовой раме. Незаменимая в коммунальном быту вещь. Анжелка зеркало выкинуть не давала, говорила, особенно выпивши, что это дорогущая старинная штука, антиквариат, и когда-нибудь они его продадут и озолотятся.

— Так продай! — говорил Лось, но Анжелка только глаза закатывала — ничего он, мол, не понимает.

Так вот каково же было удивление Лося, когда он при свете ночника Вовки-младшего увидел в этом бестолковом антиквариате своего закадычного друга, самого надежного человека на планете Земля, настоящего мужика — короче, Женьку Попика, которого пару лет назад пырнули ножом в драке.

Вовка поднялся с матраса и пошел, как завороженный, к зеркалу. Не заметил в полутьме табуретку, уронил, замычала во сне Анжелка — она, кажется, опять беременная была. Проснулся Вовка-младший и тоже увидел Попика в зеркале — дядя Женя часто угощал его леденцами монпансье из жестяной коробочки и катал на плечах.

— Здрасьте, дядя Женя! — радостно выпалил Вовка-младший и поспешил к зеркалу.

Пелагея, подкравшись к Ряженому со спины почти вплотную, почувствовала особенно сильный запах кофе с перцем и поняла, что это, наверное, знак для нее. Она прыгнула на Ряженого, обвила его руками и стиснула изо всех сил как будто бескостное тело. Ряженый завертелся на месте, издавая все тот же отчаянный и омерзительный визг забиваемой свиньи. Замигал свет, по стенам пронеслись оранжевые отблески, что-то хлопнуло — и пространство вокруг как будто изменилось. Ряженый сдулся наполовину, как шарик, и выскользнул из рук Пелагеи. Бросился было на нее, но Пелагея, ни шагу назад не сделав, закрылась скрещенными руками:

— Сгинь-рассыпься!

Ряженый отскочил — и врезался в стену. Завыл, метнулся в другую сторону — и врезался снова.

И тут Пелагея поняла, что именно изменилось вокруг них, — они больше не были в зеркальном коридоре. Они оказались в зеркальной комнате, узкой и тесной, с большим овальным окном, за которым виднелось чье-то темное захламленное жилище. Их отрезало от коридора.

Ряженый кинулся к окну-зеркалу, единственному выходу отсюда. Уйдет, запаниковала Пелагея и опять повисла на нем. За окном стояли и таращились на них заросший мужичок лет сорока и маленький мальчик.

— Завесьте зеркало! — кричала им Пелагея. — Тряпку накиньте!

А они только оторопело смотрели, как она беззвучно шевелит губами.

И тут Ряженый изловчился, высвободил длинную руку-щупальце, схватил мальчика и молниеносно затащил его внутрь, в зеркальную комнату. Повернул шею, точно филин, так, что лицо его оказалось над спиной, нос к носу с Пелагеей, и захихикал. Маска покойного Жени Попика немного сползла с него, и за мятой человеческой кожей скалился безгубый рот с темными зубами-иголками. Вовка-младший, которого Ряженый крепко прижимал к себе, то хныкал, то хихикал — ему было щекотно, а происходящее вокруг казалось страшноватым, но необыкновенно интересным сном.

С той стороны Вовка-Лось рвался к зеркалу с лыжной палкой, но заспанная перепуганная Анжелка удерживала его. Она плохо видела без очков, Вовкиным выкрикам, что там, мол, сын их родной в зеркале, не поверила и, разумеется, решила, что у сожителя началась-таки белая горячка.

Зеркальные стены вдруг затрещали, и Пелагея поначалу решила, что это Вовка-Лось все-таки врезал по фамильной реликвии палкой. Но зеркало-окно по-прежнему было цело. А по стенам вокруг сами собой бежали, разветвляясь, ручейки трещин.

Сейчас все обрушится, подумала Пелагея и принялась изо всех сил лупить Ряженого по рукам, но он не отпускал мальчишку, только хихикал. Ему, кажется, было весело, голова на тонкой шее вертелась туда-сюда, блестели из-под сползшей маски крохотные круглые глазки. Шея перекрутилась, будто бельевая резинка — еще совсем недавно Пелагея прыгала через такие резинки с подружками. Вот бы сейчас резинку, веревку, хоть что-нибудь…

Она схватилась за собственную длинную косу и обвила ее вокруг шеи Ряженого. С силой потянула за пушистый кончик — и Ряженый забулькал, задергался, шаря пальцами по гладко заплетенным волосам. Пелагея морщилась — неприятно все-таки, когда за косы дергают — и затягивала все туже. Ряженый отпустил мальчика и, хрипя, мешком осел на пол. Пелагея накинула ему на шею вторую косу и потянула ее в противоположную сторону.

А вокруг трещало, словно они оказались на реке во время весеннего ледохода. Зеркальные стены превращались в причудливую мозаику из множества мелких кусочков.

Ряженый больше не шевелился. Пелагея распутала свои косы, брезгливо их отряхнула и шагнула к забившемуся в угол Вовке. Подняла его, толкнула к зеркалу-окну — мол, иди домой, вон как мама с папой волнуются. Лось с Анжелкой уже, кажется, дрались — по крайней мере, Анжелка очень активно пыталась завладеть лыжной палкой, спасая ценный антиквариат.

— Нельзя ему туда, — раздался за спиной у Пелагеи знакомый голос.

— Так вот зачем ты мне косы заплетала, бабушка? — спросила Пелагея, оборачиваясь.

— Затем заплетала, чтоб красивая ты была.

Авигея стояла перед ней молодая, сильная, улыбалась одними продолговатыми русалочьими глазами и протягивала руку, на которой пальцы не смыкались от тяжелых колец.

— Молодец, Полюшка, справилась. А теперь пойдем, пока все не рассыпалось. И мальчонку с собой бери.

— Ему же домой надо…

— Отсюда, Полюшка, никто не возвращается. — И, увидев, как переменилась в лице внучка, Авигея спокойно добавила: — И ты не вернешься.

Пелагея взглянула в зеркало-окно, за которым бестолково возились Вовкины родители. По заросшему лицу Вовки-Лося текли слезы, он что-то орал, безобразно и отчаянно распялив рот, мать тоже плакала, все пытаясь отобрать у него палку… Пелагее стало так невыносимо их жаль, да еще и про дочку свою она подумала — а что, если б ее вот так уволокли. Все у нее внутри воспротивилось словам Авигеи, и она впервые в жизни ослушалась бабушку: схватила Вовку-младшего за плечи и вытолкнула его наружу.

— Ой дура, — вздохнула Авигея, но протянутую руку не убрала. — Идем, глупая. — И Пелагея вложила пальцы в ее ладонь, ощутив серебряную прохладу перстней.

Увидев, что сын вылетел из зеркала и шлепнулся на ободранный паркет, Вовка-Лось отшвырнул Анжелку и изо всех сил врезал по зеркалу лыжной палкой. И оно тут же рассыпалось, разлетелось вдребезги вместе с рамой. Причем Лось потом, когда сильно выпивал, клялся, что разлетелось оно само, еще до того, как палка на него обрушилась, да и не могла обычная палка его так разнести с одного удара. Анжелкина фамильная реликвия словно взорвалась изнутри.

А еще кое-что Лось никому и никогда не рассказывал. Когда он поднял лежащего лицом вниз Вовку и перевернул, то увидел вместо лица сына опять затылок с белесыми реденькими волосами. Снова перевернул — и снова увидел затылок. Словно это не Вовка был, а его отражение, и стоял он к зеркалу спиной, да так и остался таким, каким в нем запечатлелся. У Лося кишки скрутило от ужаса, он принялся тормошить Вовку, крутить его так, что Анжелка протестующе закричала, но со всех сторон был затылок, затылок, затылок…

И наконец Лось увидел лицо — бледное, с полуприкрытыми осоловевшими глазами. Чмокнул Вовку в нос, прижался к нему щекой, чего сроду не делал, и выдохнул — жуть какая померещилась.

Но таким, как прежде, Вовка-младший так и не стал. Он больше не хулиганил и не носился по двору, пугая жирных голубей, не смеялся и не плакал, ничем не интересовался и даже не разговаривал. Мать таскала его, медленного и равнодушного, по врачам, но те только пожимали плечами. Вовка покорно следовал пустым взглядом за докторским молоточком, поднимал и опускал по команде руки и молчал.

Словно душа его так и осталась там, в зеркальной комнате.

Гадалки из углового дома долго не могли понять, куда же делась Пелагея. Разложили они карты в первый раз — заметили, что шут исчез из колоды. Искали его, под столом ползали, в зеркало заглядывали осторожно — нет карты и все тут. А потом раскинули во второй, уже на саму Пелагею, и вышло странное. Что вроде жива она, а вроде и нет ее на земле.

Матея первая догадалась и на зеркало посмотрела. За ней и остальные головы повернули, стояли, молчали… А потом Матея закатила сестре своей Досифее такой скандал, что у соседей люстра тряслась. Ты старшая, кричала Матея, тряся кулаками, ты идти должна была, загубила девку ни за что ни про что, младенца сиротой оставила.

— Мать ее отправила, — ответила Досифея.

— Мать в могиле лежит! А была бы жива — сама бы пошла!

— Авигея пошла бы! — поддакнула вдруг Алфея и сама перепугалась, закрыла рот рукой.

Матея выдохнула и сказала уже тише:

— Не быть тебе главной, в подметки ты ей не годишься.

Старшая гадалка молча вышла в прихожую, открыла входную дверь и указала бунтовщицам на темную лестничную клетку. Там кто-то опять вывернул лампочку. Алфея расплакалась, а Матея долго стояла молча, кусала губы и смотрела на открытую дверь. Брови у нее чуть нависали над глубоко посаженными глазами, и взгляд был тяжелый, пронзительный.

Потом все вроде успокоились и разошлись по комнатам. Алфея даже бегала перед сном просить у Досифеи прощения.

А когда встали наутро — Матеи в квартире не было. И Пелагеиной маленькой дочери — тоже. Матея почти ничего из своих вещей не взяла, все модные платья и юбки оставила, а вот пеленки-распашонки с бутылочками вымела подчистую. Гадалки охали и суетились, всю квартиру перевернули вверх дном, будто беглянка могла прятаться где-нибудь за креслом или ширмой. А Досифея сидела за кухонным столом неподвижно, как громом пораженная.

Побег Матеи потом обсуждал весь двор — что, мол, сама-то в возрасте, а бездетная, как видно, бесплодная, вот младенца и выкрала, материнский инстинкт взыграл, это не шутки, умом, наверное, тронулась. Досифея не показывалась во дворе неделю, а когда наконец появилась, вид у нее был такой, будто она только-только начала приходить в себя после тяжелой болезни. Ей советовали писать заявление в милицию, но она отмалчивалась, и в милицию так и не пошла.

А у детей из нашего двора появилась новая игра, в которую играли самые смелые, а лучшим днем для нее считалась пятница, тринадцатое. Вечером, после того как зайдет солнце, нужно было пойти в темную ванную комнату с карманным фонариком и запереть дверь. Подойти к зеркалу, вытянуть вперед левую руку и коснуться стекла, а в правой держать фонарик, положив палец на кнопку. И, глядя в темноту, трижды сказать:

— Полюшка-Поля, выйди на волю…

После третьего раза приложенная к зеркалу ладонь должна была почувствовать тепло, будто с той стороны тоже кто-то руку прижимает. И вот тогда следовало резко включить фонарик и ни в коем случае не позволять себе зажмуриться.

Некоторые утверждали, что если все сделать правильно, в зеркале появится бледная женщина с волосами, заплетенными в две косы. Она будет прижимать ладонь к стеклу и что-то говорить, но ни единого звука расслышать не получится.

Бытовые условия

То, что у нас во дворе называли бараком, на самом деле было странной формы кирпичным домом, построенным неизвестно когда. Время изъело кирпич, он покрылся желтоватым налетом и легко крошился. Его кусками дети расчерчивали асфальт во дворе для «классиков». Барак порос мхом, а на его крыше покачивалась тоненькая березка, нашедшая в одной из щелей достаточно земли для укоренения и жизни.

Внутри барака было несколько огромных коммунальных квартир с дощатыми полами, бесконечными коридорами и общими кухнями, где царил вечный чад и гвалт, а мокрое белье с протянутых тут же — а где еще? — веревок падало прямо в суп. На высоких потолках проступали пятна плесени, похожие на очертания неведомых зеленых континентов, полы проседали, штукатурка сыпалась со стен, в санузлах вечно что-то протекало и лопалось. Бытовые условия в бараке, по общему мнению, были совершенно невозможными для нормальной жизни.

Но каждый раз, когда речь заходила о сносе с расселением, в бараке поднимался ропот.

— Снесут-то они снесут, — говорили встревоженные жильцы. — А вот построят-то что?

— Ломать не строить, — соглашались другие. — Впендюрят на место барака многоэтажку, а нас — в Новые Черемушки.

Почему-то именно Новые Черемушки стали для обитателей нашего двора символом окраинного спального ада, бесконечно далекого, а оттого еще более ужасного.

Ропот ширился, жильцы уже обсуждали, как и куда подавать коллективную жалобу на незаконное выселение в Новые Черемушки, и обещали в случае чего «костьми лечь». А потом выяснялось, что никакого сноса с расселением в ближайшем будущем не планируется — то ли передумали, то ли сроки перенесли, то ли это вообще были одни только слухи, и барак останется на своем месте на веки вечные.

— Да тут же невозможные бытовые условия… — с некоторым облегчением вздыхали жильцы и разбредались обратно по своим сумрачным комнатам.

Барак, спрятавшийся за старинным особняком и гаражами, как будто сам стыдившийся своей внешности, был самым неприметным домом у нас во дворе. Многие из тех, кто вырос здесь и знал каждый тополь, каждую песочницу, помнили барак лишь как некое бурое пятно на дальнем плане. Формой этот неуклюжий дом напоминал треугольный кусок сыра «Российский», в котором иногда попадались таинственные пластмассовые цифры, — эти цифры выковыривали и собирали, особой удачей считалась пятерка, сулившая отличные оценки… А вот цифру, стоявшую на кирпичном боку барака, мало кто помнил, и вдобавок она, как и все остальное, постоянно отваливалась.

Но однажды барак все-таки привлек к себе внимание. Более того — он прославился. И даже, говорят, вошел в позднейшие городские легенды — хотя, возможно, его перепутали с другой развалюхой, старым детским садом в соседнем квартале, где однажды воспитательница во время тихого часа повесила семерых детей, а потом повесилась сама.

Так вот, тот детский сад и наш барак — это совершенно разные здания.

Началось все в коммуналке на первом этаже, которая из-за всяких расположенных по соседству технических помещений была поменьше остальных. Жильцами она, правда, все равно была набита плотно, под завязку, но жили дружно. Многие обитатели более респектабельных домов считали, что барачные коммуналки населены сплошь деклассированными элементами, пьющими и нищими, вдобавок еще и наверняка отсидевшими — а кто еще согласится там ютиться. Особо трепетные мамочки даже запрещали детям играть рядом с бараком, но тщетно — там были лучшие места для пряток. Детские крики под окнами крайне раздражали пожилых супругов Сырко, живших в той самой коммуналке на первом этаже, в ближайшей к входной двери комнате. На табличке под дверным звонком значилось, что к Сырко нужно звонить один раз, поэтому все малолетние хулиганы, звонившие в дверь и убегавшие — просто так, из незамутненной детской вредности, — тоже, как правило, приходились на долю супругов и вынуждали кого-нибудь из них плестись к двери и смотреть в глазок — только чтобы убедиться, что лестничная клетка пуста. По слухам, супруги ненавидели детей настолько, что Сырко-муж лично под покровом ночи раскидывал на близлежащей детской площадке гвозди и осколки стекла, а качели мазал дегтем. Правда, никто не мог похвастаться тем, что лично напоролся на гвоздь или испачкал юбочку, но многие рассказывали, как друг одного знакомого сильно порезался стеклом в песочнице, и пришлось зашивать, а сестра одноклассника наступила на гвоздь, и он вонзился ей в ступню на всю длину…

Так или иначе, Сырко-муж, располагая как пенсионер большим количеством свободного времени, целыми днями покрикивал на особо шумные детские компании из окна, выражений особо не выбирая. Его супруга пыталась воздействовать на юных варваров морально, походя к ним и объясняя, что нельзя ломать ветки, нельзя кидаться песком, нельзя драться, нельзя громко вопить, нельзя гонять голубей, нельзя бросать мяч, нельзя лазать по деревьям… Дети из нашего двора очень боялись супругов и, разумеется, подозревали в них маньяков.

К их соседу Рему Наумовичу относились совсем по-другому. Рем Наумович тоже был человеком пожилым, инженером на пенсии, но сохранил гибкость ума, почти юношеский энтузиазм и, что самое главное, страсть ко всяческому изобретательству и рационализаторству. Он постоянно писал в газеты и журналы, в рубрики «Маленькие хитрости» и «Домашний мастер», а если его советы публиковали — вырезал их и бережно хранил в особой папке. К примеру, для безопасного хождения по льду Рем Наумович придумал приклеивать к подошвам сапог наждачную бумагу. Мух и комаров инженер советовал истреблять бадминтонной ракеткой, обмотанной липкой лентой, — это было гораздо эффективнее, чем караулить каждое залетевшее в дом насекомое с мухобойкой или ждать, пока они сами сядут на ленту. А рачительным хозяйкам рекомендовал положить почти пустой тюбик с кремом или зубной пастой на доску и с усилием прокатить по нему от нижней части к крышечке чем-нибудь цилиндрической формы — например, батарейкой, — чтобы сберечь и легко выдавить оставшуюся порцию ценного вещества. Для любимого кота Барсика Рем Наумович соорудил лесенку в одну доску от земли до своей форточки, а форточку оборудовал вращающейся дверцей, которую зимой можно было с легкостью заменить особой заслонкой, чтобы избежать потери тепла. Детей изобретатель обучал удивительным фокусам вроде того, как протолкнуть в бутылку яйцо, и почитался колдуном, но добрым.

Одно время кое-кто в нашем дворе был уверен, что Рем Наумович сойдется с другой обитательницей коммуналки на первом этаже, легчайшей старушкой Владленой Яковлевной. Уж очень хороша была Владлена Яковлевна с ее безупречной осанкой, всегда уложенной волосок к волоску прической и мечтательным, юным взглядом. И Рем Наумович с ней был неизменно галантен, чинил в ее комнате шкафчики, вкручивал лампочки и устроил на карнизе для штор веревочный механизм, чтобы их можно было открывать и закрывать, дергая за шнурок. Даже имена у Рема Наумовича и Владлены Яковлевны удачно сочетались, и она в честь Ленина была названа, и Рем расшифровывалось как «революция мировая». И что самое главное, так у них было бы целых две комнаты, это же почти настоящая отдельная квартира… Но что-то не заладилось — может, Владлена Яковлевна посчитала дело слишком хлопотным, может, они и вовсе не собирались выходить за рамки простых любезностей, а дворовые свахи-любительницы сами все за них придумали.

Две комнаты, то есть почти настоящую отдельную квартиру, занимали другие жильцы коммуналки, семья Кузиных. Правда, им все равно было там тесновато впятером. У Кузиных было трое сыновей, удивительно между собой похожих, чернявых, губастых, с лицами довольно нахальными или, как говорили у нас во дворе, «протокольными». Но в целом братья были вполне безобидными пацанами, и в детскую комнату милиции попадали не чаще остальных несовершеннолетних обитателей барака. Все, за исключением разве что родителей, постоянно путали их и называли собирательно: Артем. Братья Кузины давно к этому привыкли и откликались, хотя Артемом был, понятное дело, только один из них, средний. Кстати, именно он подговорил остальных ребят из барака проучить Люсю Волкову из дома с аркой, решив, что это она разорила их тайник за вынимающимся кирпичом. Но от Люси быстро отстали после того, как ее папа побеседовал с ними по-человечески.

Еще одна комната, у самого туалета, уже много лет была заколочена. Там провалился пол, да и размерами комнатушка была не больше кладовки, поэтому претендовали на нее только Кузины, и то безо всякого энтузиазма — изредка писали в ЖЭК, где от них вяло отмахивались. А когда-то, еще до того, как плесень окончательно съела доски, там жили старик и его внучка. Уже никто не помнил, как звали того старика, но рассказывали, что вида он был необыкновенного, как на дореволюционных фотографиях, и даже носил бакенбарды. По слухам, он был не то бывшим генералом, не то академиком, много лет отсидевшим в лагерях. Сам старик ничего о себе не рассказывал, жил тихо и умер тоже тихо, в любимом кресле с резными подлокотниками, которое занимало едва ли не половину комнаты. Внучка проснулась утром и увидела, что он сидит в своем кресле с почерневшим лицом и вывалившимся языком. А через неделю после похорон соседи услышали из комнаты жуткие хрипы, вбежали туда и увидели, как внучка бьется в том самом кресле, хватаясь руками за горло. Ее подняли, уложили на кровать, и она сразу затихла, а на шее у нее проступили темные кровоподтеки. После чаю с водкой и компрессов внучка шепотом рассказала, что впервые со смерти деда села в его кресло — и увидела его самого, уже изрядно подгнившего. Он молча ухватил ее за горло костяными пальцами и начал душить, а в его пустых глазницах тлели зеленоватые огоньки… Кресло в тот же день выбросили, засунули подальше в темную щель между бараком и жэковским особняком, а внучка вскоре уехала, никому не сказав новый адрес. Кресло долго гнило среди битого кирпича и сныти, самые отчаянные смельчаки из дворовых детей садились в него на спор, но мертвеца больше никто не видел.

А напротив заколоченной комнаты, через стенку от Владлены Яковлевны, жила сдобная и одинокая дама Лариса с дочерью, тоже сдобной и одинокой. Обе работали в местной булочной, что очень им шло, и пользовались популярностью. Супруги Сырко и Кузины-старшие с возмущением говорили, что к Ларисе постоянно шастают какие-то мужики, а это все-таки квартира, где живут приличные люди, а не проходной двор или того хуже. Владлена Яковлевна защищала Ларису — она, мол, женщина хорошая, работящая, да и в возрасте уже, не стала бы она развратом всяким заниматься, это не к ней мужики шастают, а, наверное, к ее дочери Наташке. Сходились на том, что шастают к обеим, и в глазах Сырко-жены и Кузиной одновременно вспыхивала жгучая зависть.

Вот такой расклад был в коммунальной квартире на первом этаже, когда все началось. И началось, как водится, внезапно — все у нас во дворе давно знали, что даже во сне следует сохранять бдительность и быть готовыми к тому, что в любой момент может произойти непонятное.

Глубокой ночью, когда все в квартире давно спали, в ванной комнате прямо из стены забил фонтан горячей воды. Коммуналку заволокло паром, в котором метались ошалевшие жильцы, ничего спросонья не соображавшие. Кто-то тащил ведра, кто-то спасал деньги и документы, кто-то искал в сыром мареве дорогу к входной двери. Главе семейства Кузиных, который пытался ликвидировать гейзер самостоятельно, обварило руки. В конце концов жильцы эвакуировались на улицу — благо было еще не холодно, конец августа, — и расселись там, нервно позевывая, на лавочках и на вытащенных в панике чемоданах. Рем Наумович оглаживал завернутого в шарф Барсика и с тревогой поглядывал на окно своей комнаты.

— Ну разве ж тут можно жить! — плакала сдобная Лариса, оставившая в комнате шкатулку со всеми жемчугами, янтарями и бабушкиными золотыми коронками. Ее утешали и соглашались, что жить в таких условиях, конечно, нельзя. Только на прошлой неделе в ванной сгорела водонагревательная колонка, плевалась сажей и кипятком, а теперь это…

Наконец бригаде сантехников удалось устранить течь, и жильцам разрешили вернуться обратно в квартиру. Кузина, Лариса и Наташка еще несколько часов возились в коридоре с тряпками и ведрами, Владлена Яковлевна пила корвалол, а Кузин-отец лежал в постели, уложив забинтованные руки поверх одеяла, кряхтел, стонал и матерился вполголоса.

Успокоилась коммуналка только к рассвету. И еще долго гудели и бурлили где-то внизу, в подвале, трубы, а в стенах потрескивало. Младший из братьев Кузиных, когда ему удалось наконец задремать, проснулся от отчетливого тяжкого вздоха над самым ухом. Батя опять страдает, решил он и тут же провалился обратно в сон, так и не успев вспомнить о том, что отец спит в другой комнате.

После ночной катастрофы в ванной перестал включаться свет, дощатый пол в коридоре немного покоробило, а из квартиры еще долго не выветривался сырой горячий дух. Жильцы забыли о случившемся почти сразу же — они к подобному давно привыкли.

Еще через пару дней сорвался со стены шкафчик на общей кухне — побило посуду, рассыпалась по всему столу соль, пропало пюре Владлены Яковлевны — в него попали осколки и всякий мусор. Но Владлена Яковлевна гораздо больше расстроилась из-за соли — к ссоре же.

Ссора грянула тем же вечером: Сырко-мужа чуть не убило велосипедом «Школьник», который висел в общем коридоре под потолком на гвоздях и штырях. Велосипед принадлежал братьям Кузиным, и оба Сырко давно возмущались его в буквальном смысле подвешенным состоянием: во-первых, коридор общий и его нельзя захламлять, во-вторых, у Кузиных целых две комнаты, а значит, место для велосипеда найдется, и в-третьих, это же опасно. Глава семейства Кузиных, который сооружал подвесную конструкцию при содействии Рема Наумовича, отвечал, что раньше барак рухнет, чем велосипед.

Он оказался неправ: барак остался стоять, а «Школьник», мелодично звякнув, упал на шедшего в уборную Сырко-мужа, сильно ударил его рулем по голове, повалил и придавил к полу. Сырко барахтался под велосипедом, как покалеченный жук, очки разбились, и кровь из рассеченного лба заливала близорукие глаза. А выскочившая на его крики супруга в довершение всего споткнулась о кузинский таз для белья, который те будто нарочно поставили прямо под соседскую дверь.

Скандал вышел страшный. Сырко грозились пойти в милицию и написать заявление, а пока отправились в травмпункт. Кузина кричала, что они клевещут, и она никогда не ставила таз им под дверь, она сама этого таза уж неделю не видела, так что вывод может только один — Сырко сами уперли таз и теперь пытаются свалить с больной головы на здоровую. Кузин-отец с Ремом Наумовичем разглядывали стену. Судя по всему, все гвозди и штыри, на которых держался велосипед, выпали из нее одновременно. Прямо как с тем шкафчиком на кухне — там тоже отвалились все крепления сразу.

— Совсем стены гнилые, — озабоченно сказал Кузин, разведя забинтованными руками.

— А что вы хотели? — вздохнул Рем Наумович.

Той же ночью жильцов коммунальной квартиры разбудил шум в коридоре. Как будто кто-то с грохотом катил по дощатому полу большой и тяжелый шар. Когда из комнаты высунулась рассерженная Кузина и включила свет, звуки стихли, но как только коридор погрузился обратно во тьму — возобновились с новой силой. К грохоту катящегося шара прибавились размеренные, увесистые шаги. Кузина опять включила свет и заметила, что голые лампочки под потолком слегка покачиваются. Шум на этот раз не прекратился.

Скрипнула дверь, в коридор вышел, сонно щурясь, Рем Наумович. Постоял, послушал и шепотом спросил у Кузиной:

— Это что такое?

— Да в четвертой опять, — с ненавистью прошипела Кузина. — У Вовки с Анжелкой гулянка. Мало им ментов вызывали…

Она скрылась в комнате, вернулась со шваброй и громко постучала черенком в потолок. Шум утих, после чего сверху отчетливо трижды постучали в ответ. Кузина выругалась и принялась колотить в потолок так, что побелка и штукатурка посыпались кусками, а недоумевающие жильцы в пижамах и ночных сорочках, зевая, выползли в коридор.

Наконец очередной отколовшийся пласт штукатурки обнажил переплетение дранки. Кузина опустила швабру. Воцарилась полная тишина — ни стука, ни катящегося шара, ни шагов. Кузина торжествующе сплюнула, и все разошлись обратно по комнатам.

С утра приходили ругаться соседи сверху, утверждали, что ничего они по коридору не катали и гулянок у них не было, а их самих перебудил среди ночи оглушительный стук снизу. Но все знали, что верить им нельзя, особенно Вовке с Анжелкой.

С тех пор ночные стуки слышались в квартире постоянно. Было совершенно очевидно, что это мстят жильцы четвертой квартиры. Рем Наумович приобрел в аптеке беруши, Кузины стали затыкать уши на ночь ватой, а Владлена Яковлевна с беспечной улыбкой говорила, что она и так, слава Богу, глуховата, а потому спит как младенец и никаких посторонних шумов не слышит.

А потом Владлена Яковлевна, войдя ночью по какой-то своей надобности на общую кухню, увидела в свете бледной луны удивительную картину. Посреди кухни, балансируя на одной ножке, неторопливо кружился вокруг своей оси деревянный стул. Он делал это так изящно, что Владлена Яковлевна вдруг вспомнила, как в детстве мечтала танцевать в Мюзик-холле, как вертелась перед зеркалом в маминой шляпке и длинных бусах… И она заскользила в своих мягких тапочках по доскам вокруг танцующего стула, напевая что-то из своей любимой мюзик-холловской постановки, которая — она помнила как сейчас — называлась «С неба свалились».

Но кружащийся стул, подарив Владлене Яковлевне несколько прекрасных минут, вдруг взмыл под потолок и, в полном соответствии с названием постановки, свалился оттуда, разлетевшись на куски.

Соседи Владлене Яковлевне не поверили, сойдясь на том, что старушка совсем сдала из-за невыносимых бытовых условий. Даже Рем Наумович не поверил, и Владлена Яковлевна так обиделась, что больше не приглашала его на чай с вареньем.

Кто-то повадился открывать по ночам краны в ванной и на кухне, распахивать холодильники и громко хлопать дверьми. Жильцы слышали шаги в коридоре, но выследить диверсанта никак не получалось. Подозревали Владлену Яковлевну — мол, мстит за то, что никто в ее танцы со стульями не поверил. Рем Наумович предлагал посыпать пол в коридоре мукой, чтобы потом вычислить преступника по оставленным следам, но его предложение с негодованием отвергли — разве можно переводить продукт на такие глупости.

Потом случилось кое-что посерьезнее — Рем Наумович проснулся от неприятного першения в горле и учуял запах гари. Он поспешно выбежал в коридор, который уже затягивала пелена дыма, и постучал во все двери с криком «Пожар!». Потом вернулся к себе и схватил Барсика, чтобы вынести его из квартиры. Но Барсик вдруг зашипел, с протяжным воем вывернулся из рук Рема Наумовича и выпрыгнул в форточку. Рем Наумович прожил с этим негодяем семь лет, но такое поведение наблюдал впервые. Он вздохнул, вышел из комнаты в одиночестве и запер дверь на ключ.

Жильцы коммуналки привычно расселись на лавочках и чемоданах вокруг дома и с интересом наблюдали за снующими у подъезда пожарными, которые начали было разворачивать брезентовый рукав, но потом свернули его обратно, побегали еще немного и разрешили всем возвращаться в комнаты. Жильцы переглянулись — они с трепетом ждали пламени в окнах и героической борьбы с ним, но до сих пор не увидели ни единого огонька. Только Рем Наумович вздохнул с облегчением и первый зашел в квартиру. Подергал дверь и совсем успокоился — нет, не открывали.

Как оказалось, горело развешанное на веревках в ванной белье — и только оно. Пожарные снисходительно объяснили, что так бывает — колонка же газовая, огонь из горелки перекинулся на майки с простынями. Но Лариса с Наташкой, которым и принадлежало сгоревшее белье, утверждали, что это невозможно: стирку они устроили накануне вечером, все было мокрое и никак не могло загореться от колонки. Пожарные покачали головами — вот, мол, бабы, — и уехали. Лариса с Наташкой продолжали доказывать уже соседям, что белье было мокрое, с него даже капало… Жильцы тоже покачали головами — вот, мол, бабы, — попеняли на невыносимые условия и разошлись, оставив Ларису с Наташкой отмывать закопченные кафельные стены.

На следующий день сгорела книжная полка в комнате Рема Наумовича, пока тот ходил искать сбежавшего Барсика. Любопытствующих соседей инженер к себе не пустил, но запах гари опять чувствовался по всей квартире.

— Проводка, — уверенно заявил Кузин. Его обваренные руки начали заживать и теперь безбожно чесались.

— Или обогреватель, — откликнулся Рем Наумович. — Узконаправленный поток горячего воздуха…

— Что ж вы обогреватель без присмотра оставляете?

— А вы предлагаете мне мерзнуть?

— Сами мерзнем, — насупился Кузин. — Но за обогревателем следим…

От назревающей ссоры жильцов отвлек стук, гораздо более громкий и отчетливый, чем тот, который они привыкли слышать по ночам. Звук явно доносился из кухни. Надеясь поймать наконец тайного хулигана, Рем Наумович с Кузиным бросились туда — и застыли на пороге.

Дверца кухонного шкафчика, в котором хранилась посуда, открывалась и захлопывалась сама по себе. Как будто кто-то привязал к ручке веревку и дергал за нее — об этом и подумал сразу Рем Наумович, но никакой веревки не увидел.

— Сквозняк? — неуверенно предположил Кузин.

Из шкафчика выплыла тарелка с золотистой каемкой, зависла на несколько секунд в воздухе, вальяжно покачиваясь, — и полетела прямо в них. Жильцы еле успели отпрыгнуть в разные стороны, и тарелка разбилась о стену.

Так обитатели коммунальной квартиры были вынуждены признать, что у них действительно творится какая-то чертовщина. А вскоре об этом начали поговаривать и во дворе.

Владлена Яковлевна торжествовала — вот, мол, не верили, говорили, что сдала старушка, так получайте. Но радость была недолгой — вскоре у нее самой разлетелся вдребезги фамильный хрусталь в серванте, причем застекленные дверцы оставались закрытыми. Сначала Владлена Яковлевна услышала некий звук, тонкий и ноющий, как будто жалобный, но при этом удивительно неприятный. Звук нарастал, и Владлена Яковлевна уже начала накручивать ватку на вязальный крючок, чтобы поковыряться в ухе, — это иногда помогало от неведомо откуда идущего звона и шума. Но тут задребезжали хрустальные бокалы в серванте, а спустя мгновение, когда звук стал особенно громким и пронзительным, они буквально взорвались, засыпав все полки мелкими осколками. Владлена Яковлевна очень расстроилась — она с детства любила наблюдать за огоньками, переливающимися в граненом хрустале, от них само собой возникало смутное предвкушение праздника, многолюдного семейного застолья. Давно уже некому было садиться за стол, но предвкушение оставалось…

Потом ночью кто-то стаскивал одеяло с Наташки. Похолодало, и Наташка укрывалась поверх обычного еще одним, теплым, местами прохудившимся, из которого лезла вата. Сначала она решила сквозь сон, что одеяло сползает с нее на пол под собственной тяжестью, и подтянула его обратно. Одеяло снова съехало куда-то к ногам, Наташка снова его подтянула, и так несколько раз. А потом одеяло вдруг накрыло Наташку с головой, укутало ее в себя, завернуло в тугой кокон. Вот тут Наташка наконец проснулась и забилась в ужасе — ей стало нечем дышать, вата лезла в рот и в ноздри… Шум и приглушенные крики разбудили Ларису, та включила свет и выпутала дочь из одеяла. Та плакала и клялась, что ничего ей не померещилось и она действительно чуть не задохнулась. Наташка связала взбесившееся одеяло бельевой веревкой и, не дожидаясь рассвета, пошла и выкинула его на помойку.

Дальше случилось возмутительное. Поздним вечером, уже собираясь ложиться спать, жильцы вдруг учуяли отвратительный запах, как будто рядом с бараком остановилась ассенизаторская машина или где-то неподалеку разверзлась выгребная яма. Обнюхав все углы в своих комнатах, они вышли в коридор — и увидели на обоях бурые письмена. Обои были, конечно, выцветшие и ободранные, и по-хорошему их давно пора было менять — жильцы просто никак не могли договориться, кто этим займется, — но всякой дрянью на них еще никто не писал. Писали ручкой, чтобы номер телефона не забыть или если вдруг обругать кого-то захочется, а в глаза неловко — это бывало, но чтобы такое…

Письмена обнаружились возле туалета и рядом с дверью Рема Наумовича. Это были какие-то каракули, напоминающие кардиограмму, но пожилой инженер, зажав нос платком и тщательно их изучив, заявил, что вроде бы различает там буквы «е» и «р» — хотя это, конечно, может быть и латинская «п»…

Вонь стояла ужасная. Женщины плакали— в отличие от всех предыдущих, это происшествие было какое-то очень уж оскорбительное, — а потом привычно отправились за ведрами и тряпками.

Жильцы подумали было, что хуже быть уже не может, но оказалось — может. Возобновились странные узконаправленные пожары — то займется огнем кухонное полотенце, то фикус в горшке вдруг вспыхнет, как неопалимая купина. Хлопали дверцы шкафов, вещи сами собой перемещались по комнате. Причем происходить все это стало не только ночью, но и средь бела дня, у всех на глазах. А ночью полтергейст — Рем Наумович объяснил, что по-научному это зловредное явление называется именно так, — начал драться. Сперва сам Рем Наумович проснулся от того, что его будто кто-то схватил и трясет за плечи. Он явственно ощущал, как к его коже прикасается что-то холодное, и слышал скрип пружин в матрасе. Рем Наумович попытался освободиться — и получил достаточно сильный удар в глаз. Потом еще один — в челюсть. Он хотел перехватить руку — или что там могло быть у невидимого противника, — как-то увернуться от ударов, но ничего не получалось. Таинственный хулиган сам оставил его, хлюпающего разбитым носом, в покое, напоследок вжав в матрас с такой силой, что у Рема Наумовича перехватило дыхание.

А следующей жертвой стал жэковский сантехник, живший этажом выше, в четвертой квартире. Причем ночи невидимый боксер дожидаться не стал — он поколотил сантехника прямо в ванной, где тот принимал душ. Ударил головой о колонку, повалил в ванну, облил напоследок ледяной водой, швырнул на кафель и оставил на полу, голого, в кровоподтеках и орущего благим матом.

На эти и последующие вопли из квартиры снизу поднялся любознательный Рем Наумович, и они с уже одетым, но все еще трясущимся сантехником долго и молча смотрели друг на друга. Даже глаз у них был подбит один и тот же — левый, только у сантехника фингал еще только формировался, а у Рема Наумовича уже налился лиловой спелостью.

Оказалось, что и в четвертой квартире мелкие бытовые аварии с недавнего времени стали происходить несколько чаще привычного. Даже вещи загорались, но жильцы грешили на девяностолетнего деда Борю, который по старинке упорно пользовался керосинкой. А Анжелка, жена Вовки-Лося из третьей комнаты, утверждала, что видела, как по кухне летали сковородки. Но это же была Анжелка, которая всем рассказывала, что к ней через зеркало приходили какие-то люди и «спортили» их с Лосем сына — вот никто и не обратил внимание на очередные ее бредни.

Сомнений быть не могло — полтергейст перекинулся и на четвертую квартиру, он расползался по бараку, как плесень.

У нас во дворе до сих пор теряются в догадках, кто именно позвонил тогда на телевидение. Версий возникало много, потому что, если говорить совсем уж начистоту, это мог быть кто угодно. Все тогда смотрели передачи про паранормальные явления, в которых ведущие рассказывали про летающие тарелки, иные измерения и призраков так убежденно и с такой тревогой, что от ощущения близости чуда смешанный со страхом восторг подкатывал к сердцу. Что-то похожее, наверное, чувствовали средневековые святые, созерцая в своих видениях райские сферы под воздействием не то благодати, не то спорыньи.

И книги про необъяснимое, которые тогда стали появляться в великом множестве, тоже читали все. Кто про гипноз читал, кто про карму и правильную ее прочистку, кто про телепатию и другие способы мысленного воздействия на окружающий мир, кто про таинственные научные эксперименты и случаи спонтанного самовоспламенения… Дети из нашего двора проверяли с помощью купюры на ладони, у кого биополе мощнее, и погружали друг друга в гипнотический транс, чтобы загипнотизированный рассказал о своих прошлых воплощениях (и он рассказывал, у всех в нашем дворе оказались необыкновенно увлекательные прошлые жизни).

В том, что смотрят сеансы телемагов и заряжают перед экраном воду в банках, обитатели нашего двора признаваться почему-то стеснялись, но когда приходило время очередной подобной передачи — двор резко пустел.

В общем, позвонить на телевидение мог любой. И кто-то это сделал.

Ближе к концу сентября, когда холодеющее солнце еще светило вовсю, в наш двор приехали телевизионщики. Они долго разматывали какие-то провода, устанавливали огромную камеру на штативе, галдели и снимались с места, как стая осенних птиц, чтобы устроиться чуть правее или левее и погалдеть уже там. Телевизионщики все пытались найти для барака выигрышный ракурс, но по понятным причинам ничего не получалось — барак смотрелся одинаково проигрышно со всех сторон.

Любопытствующие обитатели нашего двора столпились вокруг и высыпали на балконы — всякое у нас, конечно, случалось, но вот съемок пока не было. Но телевизионщики, отсняв, как импозантный ведущий встревоженно говорит что-то на фоне барака, ушли внутрь.

Они исследовали все углы в квартире на первом этажа — кроме, разумеется, заколоченной комнаты и жилища Рема Наумовича, в которое тот их не пустил, сказав с большим достоинством, что это вторжение в частную жизнь и должны же быть какие-то границы у их профессиональной назойливости. Другие жильцы, напротив, были рады такому неожиданному вниманию и возможности попасть в телевизор, с радостью позировали в кадре, но давать интервью стеснялись. Мычали, путали слова, перескакивали с одного на другое. Только Рем Наумович, опять же с достоинством, сказал, что да, наблюдаются некоторые явления, определить природу которых он затрудняется, но не теряет надежды найти им разумное научное объяснение.

Потом телевизионщики поймали старшего брата Кузина и попытались взять интервью у него. Кстати, выяснилось, что зовут его Максим.

— Ты лично наблюдал здесь что-нибудь необычное? — наседал импозантный ведущий.

— Трубу прорвало, бате руки ошпарило… — промямлил Максим и, подумав, вспомнил еще: — И говном кто-то стены измазал.

Ведущий моментально утратил к нему интерес и велел оператору заснять особо крупное пятно плесени на потолке, очертаниями напоминавшее не то лошадиную голову, не то Африку. Потом телевизионщики не менее тщательно отсняли облупленные стены с обнажившимися кое-где переплетениями дранки, рассохшиеся оконные рамы, покоробленный пол — одна из досок треснула прямо под остроносым ботинком ведущего. На кухне женщины в панике сдергивали с веревок белье и прятали посуду, но неумолимые телевизионщики успели отснять и кухню — с обросшими горелым жиром плитами, закопченным потолком и заложенным фанерой окошком. Потом хотели сунуться и в ванную с туалетом, но путь им преградила Владлена Яковлевна.

— Я расскажу, расскажу! — чуть не плакала она. — Только совесть имейте!

Телевизионщики очень обрадовались, что Владлена Яковлевна такая, как они сказали, фактурная, поставили ее рядом с той частью стены, где сохранились обои, ведущий дал отмашку.

— В юности я страстно мечтала танцевать в Мюзик-холле… — начала Владлена Яковлевна.

И тут в кухне что-то грохнуло. Телевизионщики, путаясь в проводах, кинулись туда — и увидели, что по полу разбросана и катается картошка из стоявшего в углу большого мешка, а одна из плит зловеще полыхает всеми четырьмя конфорками.

— Снимай, Вадик, снимай! — завопил ведущий, утратив всю свою импозантность.

Одна из картофелин будто сама прыгнула под пятку безмолвному помощнику оператора, и тут растянулся на полу, продолжая хранить молчание. Увесистый шмат штукатурки обвалился с потолка прямо на съемочную группу. Заклокотал, утробно булькая, кухонный кран, и из него полилась бурая вода с ошметками какой-то мерзости.

— Вадик, снимай! — вопил ведущий.

Когда передача наконец вышла, почти все жильцы квартиры собрались у Кузиных, у которых был самый большой цветной телевизор. Сюжет про полтергейст в коммунальном бараке стал одной из главных тем выпуска, его втиснули между загадочным падежом скота в Аризоне — тела животных находили полностью обескровленными — и геоглифами в пустыне Наска.

Увидев родной барак, жильцы притихли. А ведущий начал, как всегда, с тревогой и убежденностью в голосе рассказывать, что в одном из старых московских домов, по словам его жителей, происходит нечто загадочное. Показали Рема Наумовича, который подтвердил, что некоторые явления и впрямь наблюдаются. На большом экране был особенно хорошо заметны следы кровоподтеков у него под глазом и на переносице.

— Неудивительно, что в таких условиях может завестись полтергейст или, как его зовут в народе, барабашка, — сказал ведущий, а в кадре возникли сначала пятна плесени, потом общий план кухни. — Удивительно, что в конце двадцатого века в таких бытовых условиях могут жить люди.

И они показали все, по каждой трещинке в стене проехались и даже в ванную все-таки умудрились проникнуть и заснять покрытую сажей колонку. Ведущий за кадром говорил, что он понимает скептиков, и в таких условиях действительно можно принять треск осыпающихся стен за ночные шаги привидения. Но ведь есть теория, что призраки — это своего рода воспоминания дома, произвольно включающаяся запись некоего события, оставившего особенно сильный энергетический след. А этому бараку, безусловно, есть что вспомнить, ведь он выглядит так, будто был построен еще до отмены крепостного права (тут ведущий позволил себе усмехнуться). И съемочная группа своими глазами видела нечто необычное…

Дальше показали кухню, горящие конфорки на грязной плите, катающуюся по полу картошку, струю ржавой воды, внезапно хлынувшую из крана. Крики ведущего вырезали, но оставили грохот, с которым упал помощник оператора.

— Мы так и не нашли однозначного объяснения тому, что происходит в этом доме, — развел руками ведущий. — Возможно, тут нет ничего паранормального. Но…

На экране появилась заколоченная дверь маленькой комнаты.

— Эту комнату не открывали уже три десятка лет, — сообщил ведущий и рассказал, что в заколоченной комнате жила молодая и красивая артистка московского Мюзик-холла со своим необычайно ревнивым мужем. И однажды в припадке ревности он зарезал ее, потом нарядил тело в самое лучшее концертное платье, накрасил и причесал покойницу — и повесился. С тех пор комната и стоит заколоченная.

— Возможно, происходящее сейчас — напоминание о той трагической истории? — ведущий опять развел руками. — Решать вам. А мы будем следить за развитием событий…

— Я т-те послежу! — рявкнула Кузина и выключила телевизор.

Все сидели молча, не глядя друг на друга. Потом Владлена Яковлевна закрыла лицо руками:

— Стыд-то какой, Господи…

— Так ведь он прав! — вскочил вдруг Рем Наумович. — Насчет комнаты-то!

Остальные жильцы посмотрели на него с недоумением, не понимая, в чем ведущий мог быть прав насчет заколоченной комнаты, в истории про которую не было ни слова правды. Никогда не резали там артистку Мюзик-холла, и не вешался никто, телевизионщики все выдумали…

А Рем Наумович тем временем отправился в коридор, откуда вскоре послышался характерный деревянный треск.

Вскоре к нему присоединились братья Кузины и Сырко-муж, и совместными усилиями они сорвали доски с двери маленькой комнаты. Оказалось, что она вдобавок заперта на замок. Хотели было выломать, но Максим Кузин принес какую-то длинную тонкую железку и, поковырявшись под неодобрительным взглядом отца в замочной скважине, вскрыл дверь безо всяких повреждений.

Рем Наумович первым заглянул в комнату и посветил туда-сюда фонариком — окно тоже было заколочено наглухо. Из темноты пахнуло плесенью и землей. Торчали гнилыми занозами доски провалившегося пола.

В комнате было пусто и тихо. Братья Кузины позвали пару раз барабашку, постучали, развеселившись, по стенам, Артем оглушительно свистнул — ответа не было.

— Заколачивать обратно будем? — спросил Кузин, закрывая дверь.

— Да успеется, не горит, — махнул рукой огорченный Рем Наумович, а Сырко-муж суеверно сплюнул через левое плечо и шепнул:

— Вы ему не подсказывайте…

А на следующий день в барак нагрянула комиссия из ЖЭКа. Очень серьезные деловитые люди обошли несколько квартир, включая, разумеется, квартиру на первом этаже, заглядывали в комнаты и на кухню, что-то записывали в блокноты. Жильцов представители комиссии старались игнорировать, как досадную помеху, загораживающую обзор. Объяснили, что, мол, организована подготовка к проверке с целью оценки бытовых условий проживания. Жильцы ничего не поняли, но занервничали.

— Снесут… — дружно охнули супруги Сырко, когда комиссия ушла.

— В пятнадцатом доме так же начиналось, — сказала Лариса.

Пятнадцатый дом, стоявший недалеко от немецкой школы, постигла та самая судьба, которой так боялись жители нашего двора — всех оттуда расселили, а дом снесли, и на его месте неторопливо строили что-то новое. Причем жильцов вроде бы выселяли временно, обещали, что в доме сделают капитальный ремонт, а потом все смогут вернуться… По крайней мере, такие у нас ходили слухи, поэтому капитального ремонта все тоже ужасно боялись.

Той ночью жильцы квартиры на первом этаже почти не спали. Не от того, что полтергейст как-то особенно бушевал — наоборот, он вел себя довольно тихо, постукивал дверцами шкафов на кухне, пару раз включил воду и вытащил из-под головы задремавшего Рема Наумовича подушку. Перед глазами перепуганных квартирантов маячил призрак Новых Черемушек, и сердце холодело от мысли, что им придется покинуть наш двор и жить там, среди асфальтовых полей и безликих многоэтажек, добираясь до ближайшего метро на двух автобусах…

Тогда-то Кузина с Ларисой и решили обратиться к гадалкам из углового дома. Их жильцам беспокойной коммуналки и раньше советовали, говорили, что они во всяком таком разбираются, но и боязно было, и сомнения брали, и вообще… Если они на самом деле просто дурят народ — значит, шарлатанки. А если правда во всяком таком разбираются — значит, ведьмы. Куда ни кинь — всюду клин.

Кузина с Ларисой испекли пирог с яблоками, взяли с собой денег, Кузина еще на всякий случай прихватила золотое колечко с александритом — ей оно все равно не нравилось — и пошли.

Дверь им открыла темноволосая девица, заспанная и нечесаная. Приняла пирог, выслушала сбивчивый рассказ, покивала и неожиданно низким голосом гаркнула:

— Теть Фея, это к тебе!

Из глубины квартиры выплыла пышная — даже пышнее Ларисы — женщина с благостным лицом, которое как-то сразу вызывало симпатию. Представилась Досифеей, тоже выслушала, проводила Кузину с Ларисой, достала колоду карт, велела им своими руками снять, перемешать, спросила, на кого расклад делать. Кузина недоуменно хмурилась — они же за советом пришли, за помощью, а не чтобы им погадали.

— На барабашку, — ответила простодушная Лариса. — Ну, которая полтергейст…

Досифея приподняла бровь, но карты раскинула. И тоже нахмурилась — вышло заколотое дитя. Второй раз раскинула — вышла собака без хвоста.

— Так это не к вам холодный гость пришел, — Досифея подняла глаза на Ларису с Кузиной. — Это вы обидели.

— Кого обидели? — мотнула головой Кузина.

— Барабашку вашего, или кто он там. Ищите его теперь, прощения просите, — Досифея еще раз заглянула в карты. — Землю ройте.

И развела руками — совсем как тот ведущий.

— Ясно все с вами, — сказала Кузина и встала. — Ларис, пойдем отсюда.

Они ушли от гадалок расстроенные — зря только пирог пекли. Хорошо хоть деньги додумались сразу не предлагать, а те и не спросили. И только потом, уже у себя в комнате, Кузина обнаружила, что в кармане нет кольца — она положила его туда, завернув в платочек. Платочек остался, а кольцо пропало. Кузина даже думала к гадалкам вернуться, но потом решила не ходить — во-первых, боязно, а во-вторых — может, само где-нибудь во дворе выпало. Да и не нравилось оно ей.

Жильцы коммуналки внимательно выслушали их рассказ, поругали шарлатанок, которые дурят людям головы… И принялись искать. А что еще оставалось делать?

В процессе поисков все вспоминали, кого могли обидеть.

— Может, Нюра это, баба Нюра? Которая до Лариски в крайней комнате жила? — предположила Сырко-жена. — С ней все собачились, и померла прямо там.

— Так она когда померла, чего сейчас-то только взъелась? — рассудительно ответил Кузин.

— А тот, из заколоченной комнаты?

— Так тоже сколько лет…

— Да что мы вообще ищем-то?

— А я знаю?

Рем Наумович предложил рациональный подход к поискам: каждый жилец или семья жильцов внимательно осматривает свою комнату на предмет чего-либо необычного, изменившегося, и сигнализирует другим, если таковое обнаружится. Места общего пользования жильцы осматривают, соответственно, вместе.

Обшарив всю квартиру и не найдя ничего особенного, обитатели коммуналки собрались на кухне поужинать и перевести дух. Они еще никогда не ужинали вот так, вместе, как семья, но сейчас никто об этом не думал.

Глаза Кузина, неторопливо поглощавшего макароны, вдруг расширились, и он произнес одно-единственное слово:

— Подвал!

В подвал барака, в отличие от подвала соседней «сталинки», простым смертным доступа не было. Туда вела одна-единственная дверь, закрытая на большой навесной замок. Максим Кузин собрался уже идти за фомкой, но тут его отец вспомнил, что ключ есть у жэковского сантехника, живущего в четвертой квартире. Зашли к нему, но сантехник, еще не до конца оправившийся после паранормального избиения в ванной, начал юлить — мол, поздно уже, без разрешения начальства нельзя, и вообще вы там залезете куда не надо, что-нибудь испортите или сами обваритесь… Но чисто мужская делегация, вознамерившаяся во что бы то ни стало обыскать подвал, была непреклонна и в итоге забрала ключ вместе с сантехником — пусть сам показывает, куда там не надо лезть.

Подвал был похож на старинное подземелье — с земляным полом и низким потолком, под которым приходилось идти согнувшись. Там царила густая чернильная темнота, и лучи фонариков выхватывали из нее покрытые чем-то склизким кирпичи, переплетения труб, мох и даже пучки белесых грибов. А еще в подвале явственно пахло канализацией.

— Говорил же, нет тут ничего, мне завтра к шести, воняет… — забубнил сантехник.

— А там что? — спросил Кузин, посветив фонариком вперед.

— Что? Что? — заволновался сантехник, торопясь за ним и стукаясь головой об потолок. — Да трубы! Канализация ваша же.

— А это что? — не отставал Кузин.

— Где? — к ним подошел Рем Наумович.

— Да вот! — начал сердиться Кузин, высвечивая подсоединенную к стояку трубу, которая отличалась и по цвету, и по материалу, и, судя по всему, была врезана совсем недавно. Врез подтекал, и довольно сильно. — Течь кто заделывать будет?

И тут что-то как будто схватило за щиколотки Рема Наумовича, подошедшего к переплетению труб совсем близко, и начало как будто утягивать вниз, в земляной пол, вдруг превратившийся в болото. Рем Наумович вскрикнул и попытался вытащить хотя бы одну ногу, но земля не отпускала. По подвалу заметались лучи фонариков, жильцы не могли понять, что происходит, кто кричит и куда вообще надо смотреть.

Братья Кузины подхватили Рема Наумовича под руки и стали тянуть, но и у них не хватило сил. При этом земля под ногами Кузиных оставалась твердой, утоптанной, а инженер тонул, как в зыбучих песках.

— Спасите! — в отчаянии закричал Рем Наумович. — Выкапывайте меня, товарищи! Ройте землю!

После короткого замешательства — не рыть же вонючую, пропитанную понятно чем землю руками, — жильцы похватали кто что, благо мусора в подвале хватало, и принялись деятельно выкапывать Рема Наумовича. Сырко-муж копал какой-то деревяшкой, Артем Кузин — куском ржавого листа железа, а Максим Кузин — и вовсе фонариком.

И вскоре Сырко-муж, справлявшийся лучше всех, неожиданно докопался до расположенной почти под самым стояком не то норы, не то дыры. Посветил туда, охнул и принялся копать с утроенной энергией. А Рем Иванович перестал тонуть в сырой земле, и братья Кузины сразу же освободили его правую ногу.

Сырко-муж пыхтел, расшвыривая во все стороны комья земли.

— Не там копаешь! — кричали ему, но он все рыл и рыл, и наконец дыра в земле стала достаточно большой для того, чтобы все смогли увидеть то, что увидел Сырко-муж при свете своего фонарика.

Это была довольно большая полость, когда-то, судя по уцелевшим фрагментом кладки, выложенная кирпичом. На дне полости, в бурой дурнопахнущей жиже, белели кости, и почти утонувший человеческий череп укоризненно глядел вверх провалами глазниц.

Рем Наумович, которого тем временем успешно выкопали, заглянул в яму, изменился в лице и рухнул на колени.

— Прости, — всхлипнул он и неожиданно размашисто перекрестился. — Прости меня грешного, товарищ, сударь, кто ты там! Прости, прости, кто ж знал-то!..

А потом, выбравшись из подвала и отмывшись, потрясенный Рем Наумович повинился и открыл соседям свою главную тайну, которая по совместительству являлась вершиной его рационализаторской мысли и предметом огромной гордости. Оказывается, инженер на пенсии умудрился обустроить прямо у себя в комнате самый настоящий личный туалет. Общая уборная постоянно оказывалась занята, а Рем Наумович в силу возраста страдал некоторыми деликатными болезнями и, кроме того, любил почитать за этим делом свежую газету. Поэтому он соорудил собственный нужник, который, войдя в тайный сговор с жэковским сантехником, с помощью хитрой системы труб подсоединил к канализационному стояку в подвале. Вот этот-то самый новый врез и дал течь, осквернившую неведомо когда замурованные в подвале неведомо чьи кости…

Тайный туалет, конечно, демонтировали. Подивившись перед этим, как ловко и грамотно все устроил Рем Наумович. Он окружил туалет двойным фанерным коробом со звукоизоляцией из магазинных упаковок от яиц, и рьяно следил за чистотой и отсутствием запахов, поэтому никто из соседей понятия не имел о том, как роскошно устроился пожилой инженер.

Кости из подвала увезли, и у нас во дворе поговаривали, что захоронение очень старое, и принадлежали кости не одному человеку, а не то двоим, не то троим, а еще вполне возможно, что погребены они там были живьем.

Полтергейст жителей барака больше не беспокоил, телевидение — тоже. И даже Барсик, к радости Рема Наумовича, вернулся, грязный и с рваным ухом. Комиссия из ЖЭКа приходила повторно, но в этот раз жильцы были предупреждены, все прибрали и оттерли, а в четвертой квартире даже успели поклеить в коридоре новые обои. Бытовые условия в бараке были признаны вполне пригодными для жизни, и все вздохнули с облегчением.

Резуны

После скандала в семействе гадалок из углового дома, который завершился побегом Матеи и похищением младенца, сдала не только Досифея. Это как будто стало ударом для всего нашего двора, точнее, даже не ударом, а отрезвляющей пощечиной. Мы вдруг почувствовали, что наше время уходит. Так бывает в августе, когда буквально за один день неуловимо меняется освещение, тени становятся резче, а толкущиеся в прозрачном воздухе мошки — заметнее. Когда понимаешь, что лето заканчивается прямо здесь. И наше время уходило, как уходит лето, ни от кого не таясь. Мы просто не сразу обратили на это внимание.

А потом наступил момент, когда мы поняли, что ничего уже не будет как прежде. И этот момент мы запомнили хорошо.

Все случилось в тот год, когда в нашем дворе завелся первый бездомный, или, как их называли, лицо без определенного места жительства. Прежде мы о них только слышали, а теперь у нас появился собственный. На одном определенном месте он и впрямь не сидел, прятался по подвалам, перемещаясь между ними так ловко, точно ему удалось найти те самые знаменитые подземные ходы и пещеры, благодаря которым наш двор когда-нибудь наконец должен был провалиться в тартарары.

Иногда бездомный выползал из подземелий погреться на солнышке. Грязный и бледный, он плохо пах, и дворовые дети прозвали его Опарышем — безо всякой злобы, по одному только сходству. Хотя куда больше, чем на опарыша, бездомный был похож на Ивана Грозного с картины, на которой царь убивает своего сына. Глаза у него были такие же круглые, здоровенные, дикие, будто лишенные век, щеки и виски впалые, голова большая и лысая. Разговаривать Опарыш то ли не умел, то ли не считал необходимым, и исчезал при любом громком звуке или подозрительном движении в окрестностях. Братья Кузины из барака пару раз нарочно пугали его взрывами пистонов, чтобы не лез в их подвал. Жильцы барака никого туда не пускали.

Дворовые старушки и гадалки из углового дома подкармливали бездомного, ставили ему на видное место у подвальных дверей туго завязанные пакеты с едой. Другие на них ругались — разводите, мол, антисанитарию, крысы ваши подачки растаскивают, а этого вообще надо в милицию сдать. Милиция, кстати, приезжала за Опарышем несколько раз, его искали по подвалам, но ни разу не нашли.

— Где-то у него там логово, — со значением говорили милиционеры.

— Человек юродивый, живет где хочет, — ответила им как-то Досифея, которую они встретили у входа в подвал. В руках у Досифеи был батон хлеба.

— А вы потворствуете, — строго сказал ей один из милиционеров, усатый.

— Что вы, что вы, — Досифея отломила горбушку и начала есть ее так неторопливо и аппетитно, что у еще не обедавших милиционеров заурчало в животах, и они уехали.

А потом начали появляться игрушки. Возможно, они появились одновременно с Опарышем, но взрослые обитатели нашего двора были так увлечены тем, что теперь рядом с ними, под ними живет — безо всякого на то, между прочим, права — асоциальный элемент, БОМЖ, что заметили игрушки не сразу.

В те времена еще не было принято приносить туда, где погибли дети, плюшевых мишек и зайчиков. И дети вроде бы не гибли так часто — или время, уходящее наше время тянулось дольше, и расстояния между событиями, даже горестными, были достаточными для того, чтобы свыкнуться и сжиться с ними. И традицию эту жители нашего двора видели только в заграничных фильмах — у самых везучих были видеомагнитофоны, а прочие ходили в видеосалоны и в кино, импортную жизнь тогда показывали повсюду, и она уже не казалась инопланетной. Странных композиций на придомовых клумбах, с лебедями из шин, оградками из бутылок, распятыми на деревьях куклами и вкопанными среди ромашек львятами, тогда еще тоже не делали. Да и вообще, оставить игрушку, хорошую, целую игрушку на улице, в грязи, под дождем — такое не укладывалось в головах ни у взрослых, ни у маленьких.

Это были игрушечные звери — собачки, мишки, зайчики, кошечки. Разноцветные, мягкие, совсем новые на вид, с глазастыми дружелюбными мордочками. И что самое главное, никто у нас во дворе таких игрушек раньше не видел, а мы тогда уже многое повидали, от имевшейся в каждом приличном доме обезьянки Читы до куклы Барби с гнущимися ногами.

Игрушки появлялись неведомо откуда прямо на улице — они как будто отдыхали, прислонившись к деревьям и фонарным столбам, сидели на лавочках и ступеньках. Все, конечно, поначалу решили, что их выбросили, а какие-нибудь дети достали из мусорки и растащили по двору. Взрослые брезгливо брали их, завернув руку в целлофановый пакет или в спущенный рукав куртки, ворчали, что игрушки, может, завшивленные или из ветряночного дома, и выбрасывали в контейнеры.

Но игрушки появлялись снова. Причем они как будто поняли, что надо выбирать более укромные места, чтобы не оказаться опять в том вонючем железном баке, среди картофельных очистков и селедочных хребтов. Теперь они прятались между гаражами, в деревянных домиках-беседках на детской площадке, на голубином кладбище. Совсем новые, яркие, с любопытными пластмассовыми глазами. Дети шептались, что игрушки двигаются, когда никто не смотрит, — отвернешься, потом взглянешь снова, а она уже вроде бы в другом месте. Но в это верили только самые маленькие.

Конечно, все дети у нас во дворе знали, что чужие вещи нельзя приносить в дом. И историю Люси Волковой, которая подобрала на улице всего-то навсего старый газетный лист, помнили хорошо, пусть все последовавшие за этим события и обросли уже самыми невероятными подробностями вроде существа, которое само собирало себя из подручных предметов. И знали историю про мальчика из соседнего района, который нашел на улице крепко завязанный мешочек, принес домой и развязал, а в мешочке оказалось полным-полно блох, переносивших какую-то страшную болезнь — чуму, наверное, — и заразился целый дом, многие умерли, а дом потом долго-долго дезинфицировали, но в нем все равно до сих пор никто не живет, и даже сносить его боятся, потому что болезнь могла впитаться в кирпичи и затаиться там. И все слышали о бандитах, которые похищают детей и потом продают их то ли на органы, то ли в рабство на Кавказ, — те тоже приманивали жертв игрушками, выбрасывали из окна наглухо затонированной машины Барби или пластмассового мутанта, а стоило ребенку подойти — его втягивали внутрь, хлопала дверца, и машина уезжала.

Да и непонятно кем раскиданные по нашему двору игрушки были не из тех, о которых мечтали, которые часами разглядывали через запотевающее от страстных вздохов стекло ларька. Просто мягкие звери, такими не хвастались на детской площадке, таких не носили с собой в школу…

С такими спали в обнимку, целовали в пуговичные носы и прижимали к себе как единственного понимающего друга, когда мама отругает за «двойку» в дневнике.

В общем, первой не удержалась толстенькая Маргоша из дома у реки. Единственная дочка, единственная внучка — и как только не уследили… У нее было сильное косоглазие, она носила очки с заклеенным пластырем левым стеклышком, и во дворе ее дразнили одноглазой.

Маргоша притащила домой игрушечного лисенка, которого нашла в кустах рядом с детской площадкой. Шел дождь, лисенок сидел прямо в грязи, и Маргоше стало до слез жаль его мягкую рыже-белую шкурку. И, каким-то образом ускользнув на полминуты от внимания монументальной бабушки, она схватила лисенка, сунула его под объемное — на вырост — клетчатое пальто и поспешно застегнулась на все пуговицы.

Дома Маргоша спрятала лисенка под одеяло у себя на кровати и забыла о нем на весь оставшийся день. А когда пришло время ложиться спать — в грудь вдруг ткнулось мягкое. Маргоша обняла лисенка, погладила нежную шерсть. Она всегда мечтала о собаке, знала все-все породы и все-все книги о собаках в детской библиотеке тоже перечитала — кроме, конечно, «Белого Бима…», она видела кусочек фильма, и у нее от одного взгляда на обложку перехватывало горло. Она даже уже решила, что непременно назовет щенка Лаки, такая веселая, щелкающая на языке кличка, она и мальчику подойдет, и девочке… Но мама говорила, что собака — это слишком хлопотно, с ней надо гулять, а Маргоша, конечно, гулять не будет, несмотря на все клятвы, и придется маме. Бабушка говорила, что собаки грязные и блохастые, и у Маргоши может оказаться на них аллергия — случался же у нее иногда диатез от клубники. А папа говорил, что надо слушаться маму и бабушку.

Маргоша прижала лисенка покрепче и представила, что это щенок. Вот он дышит под ее рукой, и у него часто-часто бьется маленькое сердце. Под сомкнутыми веками поплыли зеленые круги — это значило, что она уже засыпает, — а потом среди них вдруг появилось маленькое окошко, будто кто-то приложил нагретую монетку к покрытому морозными узорами стеклу. Маргоша сама так иногда делала в троллейбусе — дышала на монетку и прижимала к окну… Мотнул рогами и пропал троллейбус, а в окошке закачалось свежее июньское разнотравье, и по нему, повизгивая от радости, кинулся к Маргоше настоящий живой щенок. С длинной рыже-белой шерстью, кажется, это был кокер-спаниель… Маргоша пригляделась — нет, еще лучше, это был щенок колли с длинной интеллигентной мордой.

— Лаки!.. — воскликнула Маргоша и бросилась ему навстречу.

Утром затрещал круглый жестяной будильник в Маргошиной комнате, и трещал до тех пор, пока к ней не заглянула мама, удивленная тем, что Маргоша никак его не выключит. Маргоша лежала в постели, подложив кулачок под щеку, а будильник дребезжал рядом на тумбочке. Мама вскрикнула каким-то утробным, совсем не шедшим к ее интеллигентной преподавательской внешности голосом, и бросилась к ней.

Маргоша была теплой и дышала, глаза двигались под тонкими, плотно сомкнутыми веками. Но разбудить ее не смогли ни мама, ни бабушка, ни вылитая на голову чашка воды, ни робкие от полного уже отчаяния пощечины. Вызвали «скорую», и безмятежно спящую Маргошу увезли в больницу. Когда ее поднимали с постели, на пол упал игрушечный лисенок, и кто-то отшвырнул его ногой под кровать, чтобы не мешался.

Потом во дворе рассказывали, что врачи признали Маргошу абсолютно здоровой, собирали консилиум, в котором участвовал какой-то знаменитый профессор-сомнолог, и в итоге поставили диагноз «необъяснимая летаргия». Про этот случай даже в газете написали, и тот номер с маленькой заметкой «Пугающая правда о Спящей красавице» весь двор читал с большим интересом. Ничего пугающего или нового в заметке не было, только упоминалось со ссылкой на кого-то из врачей, что иногда Маргоша начинает бормотать во сне всякую бессмыслицу.

Потом возле дома с мозаикой, прямо посреди тротуара, нашли первый труп. Кажется, это была кошка. Аккуратно вскрытая, выпотрошенная, без правого уха и левой передней лапы. Пенсионерки на лавочках засуетились, подняли крик — надо срочно убрать этот ужас, дети ведь могут увидеть. Но пока они ходили за совком и пакетом, трупик потихоньку стащили девочки, чтобы торжественно похоронить на голубином кладбище. Все их понарошечное бюро ритуальных услуг очень радовалось, что им досталась целая (ну, почти целая) кошка, и вдобавок совсем свежая, без запаха, и чистенькая — на асфальте вокруг нее совершенно не было крови.

К старшей гадалке Досифее из углового дома явилась как-то утром, ни свет ни заря, старушка из «сталинки». Во дворе она была известна как «Пална на колесиках», потому что никогда не расставалась со своей сумкой-тележкой. Она и к гадалкам с ней пришла, в сумке была завернутая в газету и пакет утка — птица по тем временам роскошная, почти неслыханная, — и желтые пахучие антоновские яблоки.

— Запечете! — почти с угрозой сказала Пална, вывалив все это богатство прямо на пол в прихожей.

Досифея проводила гостью в большую комнату, усадила за стол. Только собралась достать колоду — тут Пална и расклеилась.

— Ходит у меня кто-то, миленькая, — всхлипнула она и часто-часто заморгала покрасневшими глазами. — Какую ночь уже не сплю, боюсь, а заснешь, пока ходит, — мерещится всякое. Вы ж бабы знающие, сделай что-нибудь, прости Господи!..

Выяснилось, что «ходит» у Палны по ночам над головой, а живет она на последнем этаже. Досифея велела Пистимее с Алфеей принести чаю, угостила Палну конфеткой «трюфель» и осторожно предположила, что по чердаку у нее над головой может ходить вполне себе нормальный живой человек — может, бездомный, вроде Опарыша, бомжей сейчас, говорят, все больше и больше становится, а может, жэковским рабочим там что-то понадобилось. Но Пална, оказывается, и в ЖЭК уже ходила, и поднималась проверять замок на чердачной двери — висит себе нетронутый, весь в пыли, как обычно.

Досифея раскинула карты — расклад вышел «пустой», ничего определенного не говорящий.

— Ты глянь, миленькая, — снова заныла Пална. — Ты глянь, кто там, чего ему надо? Я денег дам, у меня на сберкнижке…

Из кухни послышался грохот — Пистимея с Алфеей, пытаясь упихнуть утку в маленький холодильник «ЗиЛ», уронили какую-то банку.

Вечером уже Досифея явилась к Палне — с ключом от чердачного замка, карманным фонариком и с бутылкой кефира. Той самой, которую многие люди почему-то одну с тех времен и запомнили — стеклянная бутылка с широким горлышком и зеленой крышкой из фольги, а на фольге буквы выдавлены. Пална подивилась, что Досифее так просто выдали в ЖЭКе ключ, а потом подумала, что, может, и не в ЖЭКе, а может, и не выдали. Везде в нашем дворе у семейства гадалок были свои люди, те, кому они как-то в чем-то помогли, — ничего не называлось напрямую, и вообще все это либо объяснялось простым совпадением, либо было суеверием и шарлатанством. Вот и Пална тогда, глядя на непроницаемое кукольное личико Досифеи, вдруг заволновалась: обжулит ведь, запросто обжулит, да еще и денег сдерет, зачем только про сберкнижку сказала…

Досифея попросила блюдечко — желательно, чтоб каемка была золотая, «несъеденная», — и велела Палне сидеть в квартире, а сама отправилась на чердак. И сразу заскрипели, запели иссушенные временем деревянные перекрытия у Палны над головой, как будто не одна гадалка там бродила, а целый полк. А жирная потому что, тоже — колдунья, а с телесами своими сладить не может, все пухнет, подумала Пална и неожиданно успокоилась.

Луч фонарика, полный пылевой взвеси, выхватывал голые кирпичные стены и деревянные балки. На чердаке гнездились голуби, и пару раз Досифею пугало суматошное хлопанье их крыльев. Наконец она нашла подходящий относительно чистый уголок, поставила на покрытый толстым слоем мягкой пыли пол блюдечко и налила в него кефира.

— Стрешник-стрешник, черт подстрешный… — Досифея задумчиво облизала фольговую крышечку. — Выходи, потолкуем.

Прислушалась — тихо. Призывно постучала по блюдечку ногтем, поставила рядом бутылку — пусть запах почувствует. Молоко-то не все любили, а от кефира, по ее опыту, еще никто не отказывался.

— Стрешник-стрешник… — Досифея поцокала языком.

И тут скрипнули доски где-то сбоку. Досифея посветила фонариком — мелькнуло что-то серовато-бледное, тонкое. А потом в кружок света сама собой влезла голова, раздутая, словно от водянки. На Досифею взглянули, не моргая, два огромных глаза, в которых ни белков не было, ни зрачков, одна какая-то темная слизь под тонкой пленочкой…

Досифея так и застыла — она сроду ничего подобного не видела и знать не знала, кто это и как с ним надо. От страха будто льдом обложило трепещущее сердце, Досифея непроизвольно схватилась за ворот кофточки, дернула — дышать стало нечем. Никогда такого не было, чтобы она не знала, как надо и что делать, все они знали, с самого рождения знали, и были уверены, что ради этого и дозволяется им жить на земле…

Голова втянулась обратно во тьму, и стало тихо. Досифея, цепляясь за кирпичную стену, как слепая, побрела к двери.

Пална кружила по лестничной клетке, пока Досифея закрывала замок, все пыталась выспросить, что и как. Досифея молчала, потом спустилась, вызвала лифт и повернулась к Палне:

— Утку мы вам отдадим…

Пална охнула и старинным бабьим жестом прижала руку ко рту.

— Яблоки они, может, и съели уже, а утку отдадим…

Выйдя из подъезда, Досифея присела на лавочку, чтобы перевести дух. Позволила наконец телу бессильно обмякнуть, а глазам — наполниться слезами. Мир, о тайном устройстве которого так много знала Досифея, как будто дал очередную трещину. Первая наметилась, когда они девчонку с царским подарком проглядели и матушку Авигею потеряли, а потом пошло-поехало — Пелагея черта ряженого выпустила и сама сгинула, сестра родная, Матейка, их предала… И теперь снова, и эта трещина — самая крупная. Как же можно видеть что-то и понятия не иметь, что это? Досифея вспомнила, как глядели на нее, не моргая, две лужицы темной слизи, и чуть не разревелась. Наклонилась, ища в сумке носовой платок, — и увидела на асфальте возле лавочки трупик крысы. Аккуратно вскрытый, выпотрошенный и частично освежеванный, без хвоста и глаз. Стараясь не дышать, Досифея перевернула его носком туфли — так и есть, крови под ним ни капельки. Подумала, что надо бы снова подняться на чердак, поискать точно так же препарированных голубей, но поняла, что не сможет. «Матушка Авигея пошла бы!» — сердито сказала пропавшая Матейка у нее в голове.

— Пошла бы, — печальным эхом откликнулась Досифея и побрела к угловому дому.

И уже на следующий день пополз по двору слух, что в нашем районе появились какие-то резуны. Произносилось это слово со значением, а насчет того, кто под ним подразумевается, версии были разные. Одни говорили, что это банда отбившихся от рук подростков, другие — что иностранные ученые, приехавшие опыты ставить, третьи — что лучше их лишний раз не поминать. Дети были уверены, что резуны — это огромные, мутировавшие от радиоактивных дождей и ядовитого городского смога летучие мыши, которые обитают на чердаках.

— Чупакабра, — сказал как-то Рем Наумович, пожилой инженер из коммунального барака, и на него посмотрели с недоумением. Рем Наумович объяснил, что о похожих происшествиях иногда рассказывают в передачах про непознанное, к которым жильцы барака тайно пристрастились с тех пор, как сами попали в одну из них. Творятся такие вещи преимущественно за рубежом. Домашних животных и даже крупный рогатый скот находят изувеченными и, что самое главное, обескровленными. В Латинской Америке люди верят, что эти бесчинства творит чудище под названием чупакабра. Может, теперь и у нас что-то подобное завелось, заключил Рем Наумович.

— Последние времена настали, — вздохнула сидевшая на соседней лавочке Пална. — А у меня хоть не ходит больше. К другим, значит, пошло.

Сходились все только в одном — надо беречь от таинственных резунов домашних животных, за детьми приглядывать да и вообще вести себя осмотрительно, на чердаки и в подвалы не ходить и допоздна на улице не задерживаться. Известно ведь — тот, кто зверей начал калечить и убивать, рано или поздно на людей переходит.

Но вскоре этому слуху, подробному и увлекательному, пришлось потесниться — вдруг заговорили о том, что в немецкой школе эпидемия менингита. Матери и бабушки нашего двора, разумеется, всполошились, начали выяснять и быстро установили, что нет, не эпидемия, а всего один случай, у учительницы. Потом выяснилось, что не у учительницы, а у ученицы третьего класса. И вроде бы не менингит, это был предварительный диагноз, и он не подтвердился. На этом все успокоились, и только коммунальные старушки Надежда и Раиса, очень скучавшие без неведомо куда пропавшей Веры и в попытках развеяться отточившие до совершенства навыки поиска увлекательных подробностей, продолжили собирать сведения. Они с ног сбились, расспрашивая обитателей не только нашего двора, но и соседних, умаялись, Раиса даже похудела. Но полученные подробности того стоили — они оказались образцово таинственными.

Оказывается, менингит подозревали у девочки Насти, которая жила не у нас, а по соседству, в пятнадцатиэтажке, но часто приходила играть в наш двор. И вот как-то вечером эта Настя, совершенно здоровая, легла после ужина спать — а утром не смогла проснуться. И потом не смогла проснуться, сколько ее ни будили. Врачи сначала подозревали менингит, но он не подтвердился, Настя спит до сих пор и по результатам всех обследований абсолютно здорова.

В этом месте Надежда и Раиса обычно делали паузу, давая собеседнику возможность самому все вспомнить и сопоставить. Иногда озарения приходилось ждать довольно долго, но в итоге все, кому рассказывали эту историю, неминуемо вскрикивали:

— Так у нас же…

— Именно! — отвечали довольные старушки.

А еще одна таинственная подробность заключалась в том, что во сне Настя разговаривала. Не на латыни или задом наперед, как ожидали некоторые экзальтированные личности, — девочка говорила вполне себе по-русски, монотонно и жалобно прося что-то ей не то отдать, не то показать…

Так расследование привело коммунальных старушек обратно в дом у реки, к Маргоше, прославившей наш двор в газетах своей необъяснимой летаргией. После той заметки старушки — да и не они одни, надо сказать, — тщетно пытались поговорить с Маргошиными родителями и бабушкой, предложить помощь и, разумеется, выведать какие-никакие подробности. Семья и раньше была необщительная, жила наособицу, а после случившейся беды совсем замкнулась. В нашем дворе это быстро поняли и отстали от них.

Но теперь у коммунальных старушек появилась новая цель. А когда у них была цель — препятствий для них не существовало.

На этот раз в пятнадцатую квартиру, где жила Маргоша, их пустили безропотно. Семья стала совсем тихая, глаза на гостий подняла одна бабушка.

Оказалось, что Маргоша здесь, дома — в больнице сказали, что лечить ее не от чего, она просто спит, а койко-место — занимает. Врач ее навещал иногда, брал кровь на анализ, слушал, как медленно и размеренно бьется сердце, — вот, собственно, и все.

Раиса покусывала накрашенные по случаю визита губы и не знала, с чего начать. А Надежда была женщиной простодушной, неловких пауз не терпела, взяла и выпалила:

— А она у вас случайно… не разговаривает?

Мать ахнула и побелела, а бабушка молча повела коммунальных старушек в детскую.

Маргоша возлежала в своей кроватке неподвижно и как-то торжественно, окруженная любимыми игрушками. Рядом стояла капельница, прозрачные трубочки тянулись под одеяло. Немного пахло больницей, и стояла такая тишина, что было слышно, как у соседей работает телевизор — кажется, «Тропиканку» показывали, и Надежда досадливо прищелкнула языком: вот ведь, пропустила.

Бабушка истолковала это по-своему и шепнула:

— Бывает, что и молчит подолгу, подождать надо.

А спустя несколько секунд Маргоша приоткрыла рот и отчетливо выговорила:

— Уступить…

Старушки переглянулись.

— Мы… — продолжила после паузы Маргоша.

— А первое какое слово было? — засуетилась Раиса, выуживая из сумки записную книжку. — Ручка, ручка есть?

На нее зашипели, а Маргоша тем же негромким бесцветным голосом сказала:

— Он…

Бабушка прижала к глазам платок.

— Какой… Указанное… Пространство… Вчера… Зайти… — Паузы между словами были очень длинными, и когда Маргоша умолкла на чуть более продолжительное время, все решили, что она больше не заговорит.

— Да не записывайте вы, я пробовала, — шепнула бабушка. — Она по-разному говорит, но всегда ничего не понятно…

— Открыть… — снова раздался Маргошин голос. — Он… В котором…

После этого Маргоша действительно умолкла. Раиса все-таки записала все произнесенные ею слова, но выходила действительно бессмыслица.

— Шифровка, может? — предположила Надежда. — Ну там, Юстас Алексу…

Тут уже глаза подняла мать, причем посмотрела на Надежду с большой укоризной.

— Чаю хотите? — печально спросила бабушка. — Варенье есть, яблочное, Маргоша любит очень…

Коммунальным старушкам стало совсем неудобно злоупотреблять гостеприимством несчастной семьи, и они, рассыпаясь в благодарностях, покинули пятнадцатую квартиру.

— А вдруг правда шифр? — уже на лестнице задумчиво сказала Раиса.

— Вот что ты повторяешь! — возмутилась Надежда. — Я глупость скажу, а ты повторяешь…

Еще несколько дней прошло спокойно, если не считать того, что приезжали милиция и пожарные с лестницей, чтобы снять с дворового тополя довольно высоко забравшегося и при этом полностью обнаженного военного пенсионера Павла Гавриловича из углового дома. Павел Гаврилович кричал, что опять видел над нашим двором НЛО, и что теперь жизни никому не будет, плакал и ругал Гагарина.

— Полез куда не надо, раздразнил их духом советским! Им человек что сервелат сырокопченый пахнет! — причитал Павел Гаврилович. — В аду за это ваш Юра на сковородке жарится, на веки вечные!

По содержанию криков пожарные догадались, что Павел Гаврилович голодный, и приманили его бутербродом.

Разноцветные мягкие игрушки продолжали появляться во дворе то тут, то там. На них почти не обращали внимания — всех волновали жуткие проделки резунов, которые по-прежнему потрошили крыс, голубей, а раз даже добрались до приблудной дворняги, которую дворовые дети тщетно пытались приучить жить в конуре на заброшенной стройке. За домашней живностью у нас следили, даже Рем Наумович, который в резунов не верил, перестал выпускать своего Барсика на улицу и убрал с окна сооруженную для него лесенку.

Еще двор будоражили слухи о загадочной сонной болезни, непонятно от чего случающейся. Ведь два случая — это не совпадение, это значит, она как-то передается, рассуждали на лавочках. Может, вирус неизученный, а может, она от воды, там же сейчас тяжелые металлы, да мазут, да радиация, вон в реку раз водолаза спустили на веревке, а он, бедный, как начал за эту веревку дергать. Поднимают — а в скафандре один скелет, разъела вода человека заживо…

Второклассник — и второгодник, как в сердцах добавляла мама, — Сеня из дома с мозаикой как-то пошел выбрасывать мусор. Мама приучала его к порядку, чтобы он все, что сам насвинячил, и выбрасывал сам. Насвинячил же Сеня в тот день знатно — пытался починить плюшевого медведя младшей сестры, а медведь совсем порвался, и наполнитель рассыпался по всему полу.

И по дороге Сене встретился застенчиво прятавшийся за водосточной трубой медвежонок. Непохожий на сестриного, старого и с пуговицей вместо глаза, а гораздо лучше: новенький, с ласковой и задорной мордочкой, державший в лапках какой-то игрушечный фрукт, яблоко, кажется.

Сеня не то чтобы очень любил сестру — кто во втором классе вообще испытывает к младшим подобные чувства, — но он любил мягкие игрушки. Собственно, поэтому он и соглашался штопать ее немногочисленных мишек и собачек, возвращать на место оторванные носы — хоть какая-то возможность потискать, поиграть. Ему вообще нравилось лечить игрушечных зверей, и он даже решил стать ветеринаром, когда вырастет. Но мама ругалась, если видела его с такими игрушками — она говорила, что они для девочек, а он будущий мужчина, пусть играет в машинки, в солдатиков, конструктор вот есть, или, может, ему куклу дать и косы заплести? И еще они собирают пыль, а у Сени астма…

Поэтому после недолгих колебаний — Сеня краем уха слышал гипотезу, что игрушки разбрасывают резуны, чтобы приманивать детей, на которых они уже перешли, — он подкрался к медвежонку, схватил его в охапку и бросился бежать.

Дома он хотел спрятать игрушку под диваном, но мама заметила.

— Это ты откуда приволок, с улицы? — раскричалась мама. — Выбрось сейчас же, там глисты!

Сеня глянул на маму исподлобья и крепко обнял медвежонка, прижимая его к груди.

— Он же грязный! — Мама направилась к нему, вытирая руки о фартук.

Сеня молча прижал медвежонка изо всех сил и зажмурился. Поплыли перед глазами зеленоватые круги, меняя форму и перетекая друг в друга. Среди них возникло прозрачное окошко, и кто-то взглянул на Сеню оттуда. Это был медвежонок, плюшевый медвежонок, только теперь он ожил. Медвежонок смотрел на Сеню веселыми круглыми глазами и протягивал ему яблоко — настоящее, краснобокое и очень аппетитное на вид. А за спиной у медвежонка маячили другие мягкие звери, собаки и кошки, зайчики и белочки, и все они были живыми. Когда Сеня еще был маленьким, то есть до школы, он, как и многие дети у нас во дворе, верил, что по ночам игрушки оживают. Ему даже несколько раз снилось, как сестрины игрушки прибегают к нему, запрыгивают на диван, тычутся в лицо и лижут тряпичными языками. И вот теперь этот сон сбывался, мягкие звери нетерпеливо подпрыгивали и звали его к себе. У некоторых лапа болталась на паре ниточек или наполнитель лез из прохудившегося уха — их обязательно нужно было починить, пока совсем не развалились. Для того они и звали Сеню — хотели, чтобы он стал их доктором Айболитом.

— Я сейчас, — радостно крикнул Сеня и побежал к ним.

А снаружи, для мамы, которая не видела ни зеленых кругов, ни оживших игрушек, все выглядело так: не успела она миновать дверной проем, как Сеня закрыл глаза, уронил голову и повалился на диван, по-прежнему прижимая к себе медвежонка. Мама бросилась к нему, приподняла — Сеня обмяк у нее в руках, точно сам был игрушечным. Она заплакала, стала тормошить сына, кричать, хлестать по щекам…

И тут Сеня громко, монотонно, так, будто после каждого слова следовало поставить точку, сказал:

— Отдайте. Его. Нам.

Мама взвизгнула, отпустила Сеню и вскочила с дивана.

— Он. Пришел. Недавно. — Сеня медленно повернул к ней безмятежное, спящее лицо с закрытыми глазами. — Покажите. Где. Он.

На другом конце двора, в доме у реки, Маргоша шевельнулась в своей усыпанной игрушками постели. Повела носом, как будто что-то учуяв, и, не поднимая век, тоже стала громко, как диктор по радио, повторять:

— Пришел. Недавно. Покажите. Где. Он. Отдайте.

Сенина мама растила детей одна. Читала гороскопы и только появившиеся тогда книги про ауру, карму и другие скрытые от людских глаз вещи, шептала, пока никто не видит, над церковной свечой «Молитву о скором замужестве», успехами детей никому не хвасталась, наоборот, жаловалась и ругалась на них, чтобы не сглазить, и даже заряжала пару раз воду перед экраном, когда шли знаменитые телесеансы магов-экстрасенсов. Поэтому, постояв пару минут в оцепенении у закрытой двери, за которой Сеня твердил свое «Отдайте его нам», она побежала к телефону, но позвонила не в «скорую», а своей знакомой, которая жила в угловом доме парой этажей ниже семейства гадалок.

Досифея пришла быстро. Послушала, как Сеня, прижимая к груди медвежонка, повторяет одни и те же слова, потом осторожно расцепила его пальцы и забрала медвежонка, но ничего не изменилось. Гадалка попробовала влить Сене в рот что-то из пузырька, который принесла с собой, но Сеня выплюнул и с каким-то особенным нажимом продолжил:

— Покажите. Где. Он.

— Где-где… — рассеянно пробормотала Досифея, раскладывая карты прямо на диване. — Где надо, там и есть.

Положив последнюю карту, она какое-то время сидела молча, и стоявшая в дверях мать не выдержала и подбежала:

— Что там, что с ним?

— Тут сразу и не разберешь, — тем же спокойно-рассеянным голосом ответила Досифея. — Путает меня кто-то. Подумать надо, и еще кой-чего сделать. Это я только дома могу.

Не могла же она сказать, что расклад ей опять выпал «пустой», что он все время выпадает, когда она гадает на то, что происходит сейчас у нас во дворе, когда спрашивает о резунах или о сонной болезни. Как будто карты тоже не знают, что тут творится…

— Ты мне мозги не пудри! — У матери желваки на щеках вздулись, в потемневших от отчаяния глазах мелькнула и исчезла бледная тень того черного огня, который Досифее довелось однажды увидеть в глазах змеиной царевны. А ведь дар у нее был, да весь на мужиков и на детей растратила, подумала Досифея и искренне пожалела Сенину мать, которая, похоже, уже готовилась вцепиться ей в волосы.

— Я игрушечку заберу, нечисто с ней. — Досифея взяла медвежонка. — Подумать надо, прикинуть, что да как. А вы пока приглядывайте, чтоб хрипеть не начал, чтоб судорог не было. Если хуже станет — сразу в «скорую». Да и вообще… — Досифея заглянула Сениной матери в лицо, на котором и злости уже не было, одно горе. — Вы врачу его лучше покажите…

Дома у Досифеи как раз никого в тот вечер не было. Алфея с Пистимеей, гулёны, в кино ушли, в воздухе еще висел приторный запах пудры и духов — значит, в кафетерий пойдут после сеанса, кавалеров приманивать.

Два часа Досифея убила на то, чтобы хоть что-то узнать, и о чем — о детской игрушке, медвежонке, который доверчиво протягивал ей такое же пушистое, как он сам, яблочко. Карты раскладывала и по-египетски, и по Ленорман, и по-всякому, воск лила, грозила медвежонку пантаклем Соломона, который с материной смерти из шкатулки не вынимали. По кофейной гуще смотрела, даже достала из холодильника подаренную Палной утку — та ее так и не забрала, сказала, подарки назад не принимает, — с хрустом вскрыла утиное брюхо и долго разглядывала темно-красные внутренности.

Медвежонок ничего о себе не рассказал. Сидел на столе, смотрел в одну точку блестящими пуговками глаз — обыкновенная мягкая игрушка, трогательная и уютная. Досифея склонилась над ним, перехватила поудобнее большой кухонный нож, которым утку резала, представила на секунду, как она со стороны сейчас выглядит — натуральная городская сумасшедшая. И осторожно, по шовчику, начала распарывать шкурку у медвежонка на боку.

Стихло гудение холодильника, заморгала лампочка в матовом кухонном плафоне. Досифея отпустила медвежонка и выпрямилась — свет горел ровно, холодильник урчал себе потихоньку. Она ухватила игрушку покрепче, полоснула ножом по шву и раздвинула края пальцами.

Внутри, в белом, плотном и почему-то влажном на ощупь наполнителе что-то блестело. Будто проволочка из необычно яркого серебристого металла, которая — Досифея с трудом поверила своим глазам — шевелилась, как живая, пытаясь ввинтиться поглубже в наполнитель, спрятаться. Досифея ухватила ее кончиками пальцев и тут же отдернула руку — на подушечках багровыми полосами вспухли ожоги.

Свет в квартире, уже несколько минут мигавший и тускневший до зловеще-оранжевого, наконец погас совсем. Что-то хлопнуло в недрах радиоприемника. Досифея почувствовала странную слабость, сонное оцепенение, и опустилась на табурет, по-прежнему держа в руке нож. В голове вертелась непонятно откуда взявшаяся мысль, что нужно обязательно смотреть в окно, окно притягивало взгляд, как ни старалась Досифея его отвести. И страшно не было, было безразлично, только не верилось до конца, что все это происходит на самом деле.

Бело-зеленые полосатые шторы затрепетали, словно от ветра, величественно поднялись вверх и распластались на потолке. А в окне, прямо над нашим двором, над тополями и старыми крышами, висела, сверкая не хуже новогодней иллюминации, огромная летающая тарелка. Досифея знала, что такое называется тарелками, про НЛО тогда много рассказывали и по телевизору, и по радио. Еще говорили, что бывают летающие цилиндры и сигары, и даже сосиски летающие вроде бы были.

Вот только Досифея была свято уверена, что все это выдумки, что не бывает никаких НЛО — ни тарелок, ни сосисок. Домовые есть и стрешники, полтергейст и царские подарки, твари подземные и поднебесные, холодные гости и мертвый игумен, поющий под землей. И еще много всякого-разного есть, о чем даже их семейство только догадывается, а прочие люди и понятия не имеют. Но вот пришельцев всех этих — нет, не может их быть, ни матушка Авигея, ни бабинька Пантелея о таком не рассказывали, а в модные суеверия и прочие глупости учили не верить…

В ярком свете, будто прожектор со стороны улицы в окно направили, возникли тонкие серовато-бледные фигуры. Досифея их почему-то никак целиком разглядеть не могла, то длиннопалая, совсем лишенная мышц рука мелькнет, то раздутая голова с огромными темными глазами. Зато по головам она их сразу признала — ровно такой же шастал у Палны по чердаку.

Не в силах шевельнуться, Досифея сидела на табурете с ножом в бессильно опущенной руке, а в голове у нее все орало: «Нет вас! И без вас хватает! Не может вас быть!» А потом веки отяжелели, медленно сомкнулись, и перед глазами поплыли, сталкиваясь и меняя форму, зеленые круги…

О дальнейшем мы могли судить только со слов Досифеи, которая рассказывала про это невероятное происшествие мало и неохотно. Она говорила, что пришельцы общались с ней очень подробными и яркими картинками, причем их можно было не только видеть, но и слышать, нюхать и даже чувствовать. Картинки мелькали хаотично, пугая и путая гадалку, но наконец она поняла самое главное — пришельцы не умеют разговаривать, совсем, они общаются между собой как-то по-другому. Они не могли выйти на контакт с жителями нашего двора, потому что их никто не понимал, а реагировали только самые восприимчивые — дети. Которые, впрочем, тоже не понимали. Поэтому пришельцы и решили использовать специальные передатчики-игрушки, чтобы выйти на связь. А с дитями-то вы что творите, мысленно взъярилась на этом месте Досифея, как мертвые лежат, матери плачут… Но пришельцы качали раздутыми головами и показывали: с детьми все хорошо, они для связи. Для связи.

Досифея тоже попробовала вообразить несколько картинок, чтобы поговорить с ними, да и не только поговорить, но и пропесочить хорошенько. В эти картинки она вложила свою главную возмущенную мысль: зачем прятались на чердаках, игрушки подкидывали, детей впутывали, пришли бы в открытую к людям, к нам бы пришли, вот я же вас понимаю вроде как, а не маленькая, и вообще у нас во дворе не дураки живут и не пугливые, разобрались бы как-нибудь.

Тогда гости показали Досифее, как кого-то из них, тоже тощего и головастого, режут на операционном столе. Целая толпа людей в белых халатах сгрудилась вокруг него, возбужденно галдя, в воздухе стоял запах жженой кости — Досифея даже ощутила его во рту, точно ей сверлили зуб, — а головастый молча извивался и корчился. Его левый огромный глаз лежал в эмалированной ванночке рядом со столом, а глазница была наполовину заполнена прозрачной слизью.

Тут Досифея вспомнила изувеченных крыс и кошек, которые тоже лишились кто глаз, кто ушей, и бросила незваным гостям гневную картинку с маленькими трупиками. А это вы зачем делали, тоже для связи? — хотела спросить она, но не знала, как поточнее выразить это без слов.

Ей снова показали, как люди в белых халатах препарируют извивающегося пришельца блестящими скальпелями. Особенно Досифею расстраивало то, что мучители эти в белом — уж не врачи ли? Врачей Досифея уважала безмерно, без них бы она Пистимею, дочку свою единственную, не родила. Замучилась бы в родах, как замучилась мать Алфеи, которую прихватило раньше срока, в деревне, далеко от спасительных городских благ. В деревню она поехала к колдунам-староверам, узнать судьбу будущей дочери, а то ей и сны нехорошие снились, и на картах выпадала ведьмина смерть. Только о плоде своем думала, а что это может быть ее смерть, ей и в голову не приходило…

— Отдайте его нам, — раздался у Досифеи в голове бесстрастный детский голос. — Он пришел недавно. Покажите, где он.

Да кто — он? — мысленно воскликнула Досифея, и ей опять показали толпящихся вокруг операционного стола вивисекторов. Заклинило их, что ли, с досадой подумала она, и тут увидела другую картинку. На этой картинке была она сама, со свежим батоном под мышкой, она стояла у приоткрытой подвальной двери и заглядывала внутрь, звала кого-то… Опарыша она звала, нашего бездомного, пришедшего во двор за пару месяцев до того, как начали появляться игрушки.

— Его вам отдать? — ответные образы давались Досифее с трудом, выходили похожими на детские каракули, но она очень старалась и ее, кажется, худо-бедно понимали. — Юродивого? Он-то в чем провинился?

Мелькнула перед глазами из ее же воспоминаний составленная картинка с изуродованными звериными трупиками.

— Так это он делает? Почему?..

И Досифея в который уже раз увидела безмолвно бьющееся на столе головастое тело.

— Отдайте его нам.

Дальше, по уверениям Досифеи, она сама не помнила, как оказалась на улице, у подвальной двери, где иногда оставляла съестное для Опарыша. А в руках вместо ножа у нее были две положенные друг на друга тарелки — примерно такие же очертания имел сияющий объект, который она несколькими то ли минутами, то ли часами ранее видела над двором. Досифея подняла верхнюю тарелку и обнаружила под ней холодную котлету с макаронами.

— Эй, уважаемый! Поесть вот вам принесла!..

Досифея постучала по жестяной двери. Ей казалось, что не одна она стоит сейчас здесь и прислушивается к шорохам в глубине подвала, и от этого острого чувства чужого присутствия было не по себе.

Наконец из щели выглянуло бледное лицо. Досифея сделала пару шагов назад:

— Идите сюда, идите, покушайте.

Опарыш, бдительно осмотревшись, вышел из подвала и протянул к тарелке худые дрожащие руки. Господи, а пальцы-то… — успела еще подумать Досифея.

Столб яркого света упал сверху прямо на Опарыша, окружил его серебристо-белым сиянием. И, неловко вытянувшись по швам, бездомный начал видоизменяться. Его голая большая голова, из-за размеров которой самые наблюдательные и образованные подозревали у Опарыша легкую форму врожденной гидроцефалии, совсем раздулась пузырем, удлинились тощие конечности, потемнели и разлились лишенными зрачков лужицами темной слизи дикие круглые глаза. Спустя несколько секунд Опарыш уже ничем не отличался от своих собратьев, заявившихся к Досифее в гости, только на его землисто-бледной коже то тут, то там виднелись шрамы и грубые швы. Опарыш выпрямился, взглянул Досифее прямо в глаза — прямо как тот, на чердаке, — раздался сухой щелчок, и все исчезло — и бездомный пришелец, и столб серебристого света. Досифея опустилась на парапет и, сама того не замечая, принялась медленно жевать холодную котлету…

Пожилой инженер Рем Наумович потом говорил, что это, по его мнению, самая правдоподобная история из всех, происходивших у нас во дворе. И он скорее поверит в агента инопланетной цивилизации, который, попав в лапы отечественной медицины, сошел с ума, забомжевал и с горя начал потрошить крыс, чем в то, что, к примеру, найденные в подвале барака кости, полтергейст и его, Рема Наумовича, персональный туалет были как-то связаны между собой. Павел Гаврилович, которого за хорошее поведение выписали из психбольницы раньше обычного, говорил в сердцах, что Досифея дура, и нельзя было их вот так просто отпускать. Может, Опарыш потрошил крыс не потому, что его самого потрошили и он спятил, а потому, что это их стандартные методы изучения живых организмов? Вон, опять же, в Америке сколько случаев, целые стада коров выпотрошенными и обескровленными находят… Павлу Гавриловичу возражали, что другие-то вроде бы никого не потрошили, а взаимодействовали с живыми организмами иными способами и просто хотели забрать Опарыша, всячески намекая на то, что их собрат повредился — умом, телом ли, неважно, поди пойми это по их картинкам.

— Вроде бы!.. — поднимал палец кверху Павел Гаврилович. — Вроде бы! И самое главное, — он переходил на шепот и озирался: — Как бомж-то наш вообще от тех ученых сбежал, а? Скольких положил? Не задумывались?..

Маргоша из дома у реки, Настя из соседнего двора и Сеня из дома с мозаикой проснулись как ни в чем не бывало. О времени, проведенном в таинственном сне, они ничего не помнили, но были очень голодными и пребывали в отличном настроении. У Маргоши само собой прошло косоглазие, у Сени больше ни разу не было астматических приступов, а Настя, которая до впадения в необъяснимую летаргию довольно сильно заикалась, стала тараторить скороговорки лучше всех в классе.

Игрушки и искалеченные трупики перестали появляться у нас во дворе, но Рем Наумович еще долго не решался поставить лесенку для Барсика обратно и выпустить кота на прогулку.

Банк

В тот год мы уже смирились с тем, что все вокруг меняется, и эти перемены нам не по нраву. «Сталинку» у реки перекрасили в гнусно-розовый, а заброшенный дом по соседству, в котором подростки из нашего двора десятилетиями устраивали посиделки, и вовсе снесли. Умерла Владлена Яковлевна из барака, тяжело болели свидетель НЛО Павел Григорьевич и коммунальные старушки Надежда с Раисой. Те, кто помоложе, разъезжались — переселились неведомо куда, возможно, даже в Новые Черемушки, братья Кузины, Лариса с Наташкой и инженер Панкратов со всем семейством. Анжелка ушла от Вовки-Лося и забрала сына, немецкую школу зачем-то переименовали в гимназию. Крохотную булочную, ту, что справа от арки, переделали в коммерческий магазин — его называли «комок», и вместо булок и буханок, мягкость которых можно было проверить с помощью специальной ложки на веревочке, там теперь продавалось все на свете, от разноцветных колготок до чипсов, тоже разноцветных. Почти все тополя повалил первый в Москве ураган, а оставшиеся вырубили. Голубиное кладбище разорили и построили на его месте гаражи — машин стало гораздо больше. Их притащили за собой в наш двор многочисленные новые, пришлые жильцы — простые и хваткие, непохожие на тех чудаковатых обитателей старого центра, к которым мы привыкли. Они устраивали в квартирах перепланировки, не здоровались с соседями и установили в арке шлагбаум. Сказали, «от чужих» — как будто они здесь уже были свои.

Мы смирились, а наш двор, сами дома и земля как будто начали бунтовать против всего этого. Подвал «сталинки» залило горячей водой до самого потолка, и ее никак не могли откачать, а внутри, в парной темноте, что-то бурлило, плескалось и как будто рычало. В квартирах по всему двору постоянно вылетали пробки, проводка искрила, а по ночам дребезжали стекла в шкафах и сервантах и падали со стен картины. Люди осведомленные спрашивали у заметно усохшего Рема Наумовича, не барабашка ли это балует, а старенький инженер только хмурился в ответ. Хмурилась и Досифея из углового дома — по вечерам она выходила в палисадник, не без труда опускалась на корточки и прикладывала руку к земле. Земля дрожала и гудела, и иногда Досифее казалось, что она даже не ухом, а костями улавливает чей-то басовитый стон.

А потом как-то ночью Досифея проснулась от того неприятного оцепенения, которое бывает, когда кожей чувствуешь чей-то пристальный взгляд. Только она и во сне помнила, что смотреть на нее некому — ведь теперь в трехкомнатной квартире их осталось всего трое, она да Пистимея с Алфеей, и могли позволить себе такую роскошь, как личные комнаты.

Досифея осторожно приоткрыла глаза и увидела в ногах кровати две фигуры в длинных одеяниях с капюшонами. Еще одна фигура сидела на одеяле. В комнате было очень тихо, Досифея слышала только свое учащенное дыхание, а гости как будто и не дышали вовсе. Спросонья мысли никак не стыковались между собой, и Досифея молчала, надеясь, что вот-вот сообразит наконец, как начать разговор. Но гости заговорили первыми — прокатился по комнате стон, и густой бас произнес:

— Тяжко, Авигеюшка…

— Да не Авигея я! — забарахталась под одеялом старшая гадалка. — Нет Авигеи больше!..

Качнулась штора, полоска света от уличного фонаря легла на лицо гостя, сидевшего на кровати. Досифея успела заметить перепачканный в земле клобук с длинным рваным шлейфом, черную тряпицу на глазах и провал на месте носа.

— Тяжко… — повторил гость, и все три фигуры мгновенно и беззвучно не то осели на пол, не то рассыпались. Проскребло по паркету, зашуршало, зацокало, будто когтями, Досифея поспешно протянула руку и включила прикроватную лампу, но в комнате уже было пусто, только штора по-прежнему колыхалась.

Алфею разбудил на рассвете свист чайника с кухни. Она заворочалась, глянула на часы — никто в квартире обычно не вставал в такую рань. Зашумела вода, что-то стукнуло в прихожей. Алфея, зевая, прошлепала босиком к двери, высунулась в коридор, заморгала от яркого света. В прихожей одетая по-уличному Досифея застегивала сапожки.

— Теть Фея, ты куда?

— Так, — неопределенно мотнула головой Досифея и открыла дверь. — Спи.

Алфея в сонном отупении послушала немного, как катится за стеной в утробе шахты увозящий тетю лифт, потом побрела на кухню. Досифея забыла выключить свет и не допила чай, а на клеенке с подсолнухами валялись карты. Их как будто специально перемешали, спутали расклад, чтобы никто не увидел, что в нем было. Одна карта упала под стол у самой стены. Алфея заползла туда на четвереньках, достала. Это был король-висельник.

По дороге к развалинам монастыря, рядом с заброшенным особняком, в котором безумный директор Андрей Иванович некогда выращивал из интернатовских детей граждан будущего, Досифее попалась навстречу низкорослая баба. То есть Досифея решила, что это баба, потому что быстро катившаяся по сумеречной улице фигура была одета в длинную и широкую юбку. Подол шуршал по асфальту, и никаких очертаний под колышущейся тканью не угадывалось, невозможно было разглядеть, что она прикрывает. Досифея замедлила шаг, глядя ей вслед, баба тоже обернулась — и Досифея увидела маленькое, будто обезьянье лицо, до самых печально-внимательных глаз заросшее темной шерстью. Мелькнула темная сухая лапка, одернула юбку, чтобы уж точно никто не увидел, что под ней, и фигура покатилась дальше.

«Бегут», — подумала Досифея и ускорила шаг. Но еще до того, как показался за поворотом монастырский пруд, гадалка по звукам поняла, что там происходит. Тяжкий грохот вовсю идущей стройки сложно было перепутать с чем-то еще.

Обо всех стройках в окрестностях нашего двора гадалки обыкновенно узнавали еще до их начала. К ним регулярно приезжала узнавать свою судьбу и пить чай с тортом «Прага» супруга ни много ни мало самого замглавы районной управы, которую, по слухам, еще Авигея избавила от какой-то очень специфической женской хвори (тут все, кто пересказывал слухи, многозначительно поднимали брови и делали паузу, потому что понятия не имели, какая именно хворь терзала эту холеную даму). За чаем супруга замглавы конфиденциально выкладывала сперва Авигее, а потом и Досифее все районные новости, в том числе и те, что касаются строительных планов.

Но в этот раз Досифея ничего заранее не знала. Строительство было развернуто в самом неподходящем месте — прямо на руинах монастыря. Остатки кирпичных стен уже успели выкорчевать, и теперь на их месте рыли котлован. У запертых ворот бульдозер, грохоча, разравнивал кочки, на которых дети из нашего двора привыкли искать цветы мать-и-мачехи, до появления которых, как известно, весна в городе не наступала…

Досифея обошла стройку по кругу, но не обнаружила ни единой таблички, которая бы объясняла простым смертным, кто и что тут строит. На территорию проникнуть тоже не получилось — все было обнесено забором.

Супруга замглавы, аккуратно отрезав чайной ложкой кусочек шоколадной мякоти с бежевыми прожилками крема, сказала, что решение о начале этого строительства было принято экстренно, буквально за один день. Потому что заправляет там всем некий очень серьезный деловой человек.

Гадалки помрачнели. Как и все в нашем дворе, они опасались серьезных и тем более деловых людей и воспринимали их нашествие в центр города как некую временную оккупацию. Все захватчики уходят рано или поздно, и эти уйдут, негласно решили они. А пока надо переждать, избегая по возможности контактов с ними. Иногда серьезные люди устраивали в окрестностях нашего двора перестрелки, а как-то у одного пришлого, поселившегося в «сталинке», взорвали машину. Вообще среди пришлых жильцов было довольно много серьезных людей, и это нас огорчало. Бороться с ними было решительно невозможно, даже понятные каждому из нас законы действовали на серьезных людей не так, как на обыкновенных. Например, другой пришлый — не тот, у которого взорвали машину, — однажды взял ружье и стал бегать по двору за собственной женой. И его потом не отправили в психлечебницу, как военного пенсионера Павла Гавриловича, который регулярно отправлялся туда за гораздо меньшие прегрешения. На следующий день он как ни в чем не бывало гулял во дворе с бультерьером.

— А что строят? — спросила наконец Алфея.

— Вроде банк, — сказала супруга замглавы.

— Так там нельзя! — встряла Пистимея. — Там это… зона природоохранная.

— А ты откуда знаешь? — удивилась Досифея.

— У одного друга знакомый есть, так вот его отец рассказывал…

— Вы не понимаете, — махнула рукой супруга замглавы, которая тоже казалась расстроенной. — Это такой человек, ему все можно.

И действительно — Досифея несколько раз ходила в управу, носила бумаги, но стройка продолжалась как ни в чем не бывало. Мы привыкли к тому, что человеческое жилье строится подолгу, и все успевают сжиться с мыслью, что вон те подъемные краны на горизонте будут стоять вечно. Однако эта стройка росла как на дрожжах — как видно, очень уж не терпелось серьезному человеку поскорее спрятать деньги в собственном банке. Мы не очень понимали, зачем нужны банки, но знали, что там хранят деньги — такую специальную вещь, без которой ничего не дают.

Земля в нашем дворе продолжала дрожать и стонать, будто где-то в ее недрах происходило массовое бегство, исход неведомых человеку, но испокон веков живших у него под ногами обитателей захваченных банком монастырских земель. Игумен приходил к Досифее еще трижды, и всякий раз она с ужасом замечала, как он истаял по сравнению с предыдущей встречей, как усохло его перехваченное черной тряпицей лицо. Сперва он приходил с двумя сопровождающими, потом остался один, и тоже таял, горбился, а ряса его превратилась в лохмотья.

— Да гоните вы их, как комсомольцев гоняли! — возмутилась как-то Досифея.

— Тяжко… — скорбно прохрипел игумен.

Похоже, понятные нам законы на серьезных людей и впрямь не распространялись.

Тогда Досифея попробовала действовать по-своему. Явилась как-то ночью к главным воротам — она наблюдала за ними и пару раз видела, как туда подъезжают черные машины с затонированными стеклами, а из машин выходят коротко стриженые плечистые люди в пиджаках. Некоторые разговаривали по сотовым телефонам — это был явный признак серьезных и пришлых. Жители нашего двора и окрестностей тогда такими не пользовались: и дорого, и непривычно, да и зачем, когда у каждого есть телефон дома. Досифея решила, что кто-то из них, наверное, и есть тот самый, главный.

Пятясь, как положено, она подошла к воротам и стала вынимать следы — собирать в особый мешочек истоптанную пришлыми землю. Успела собрать пару горсточек, и тут сзади — спиной же стояла к воротам, не видела, — сзади засвистел и заухал ночной сторож, судя по голосу, пьяный. Досифея по древней привычке тех, кто след вынимает и прочим подобным занимается, кинулась бежать, а сторож гоготал и кричал ей вслед:

— Бабка! Бабка!

Было очень обидно.

В другую ночь еще хуже вышло — Досифея через дыру в заборе пробралась на территорию, чтобы оставить закрутку и заодно куколку где-нибудь у котлована прикопать. И оказалось, что помимо сторожа стройку охраняют еще и собаки, здоровенные, полудикие. По счастью, Досифея всего-навсего лишилась куска юбки и чуть не оглохла от их яростного лая, а ведь могли и разорвать.

Днем на стройку соваться было бессмысленно — большинство рабочих не понимали по-русски, а те, кто понимал, сразу принимались кричать, что ничего не знают, и прогоняли Досифею за ворота.

В конце концов на стройке все-таки рухнул кран. Но это случилось в тот день, когда Досифея ничегошеньки не делала, а по Москве в очередной раз прошелся ураганный ветер. И само здание, как назло, совершенно не пострадало.

Стройка росла, и теперь ее было видно со второго балкона в трехкомнатной «распашонке» гадалок, того, что выходил на улицу. Только для этого требовалось встать в правый угол балкона и приподняться на цыпочки, чтобы деревья и соседние дома не загораживали обзор. Досифея вставала, приподнималась и впивалась тяжелым взглядом в недостроенного уродца со слепыми пока окнами. Банк возводили пришлые, он сам был пришлым, и ему было не место на той земле, с которой и из-под которой он гнал ее исконных обитателей. И рыже-красных, заросших крапивой и бузиной кирпичных руин было жаль, и игумена, которого Досифея и сама в молодости бегала слушать, и пруда, в который строители сливали отходы, а карасики с головастиками плавали у берегов белесыми брюшками кверху. Досифея, как и мы, чувствовала, что гибель монастыря — часть тех самых досадных перемен в нашем дворе и вокруг него, которые нам так не нравились.

Досифея потеряла покой и сон, все возилась с картами, выходила на балкон по ночам со своим знаменитым веником, пускала слова на ветер, шептала на воду и на четверговую соль. Есть она тоже почти перестала, только пила кофе, в который стала, как Авигея, добавлять черный перец, «чтобы злее был».

— Да забудь ты про этот банк, дался он тебе, — уговаривали ее встревоженные Алфея с Пистимеей. — Все менялось и будет меняться, что-то сносят, что-то строится.

— А игумен? — хмурилась Досифея.

— Дался тебе игумен! Мы для людей тут поставлены или для этих?

— Для всех…

И Пистимея с Алфеей отступили, озадаченные — никогда прежде они такого не слышали, ни от Досифеи, ни от своей покойной бабушки.

Мы потом думали, что игумен, может, и нарочно старшую гадалку тогда Авигеей назвал, а не по привычке. Задеть хотел за живое, чтобы она ему помогла. Вполне может быть, что и до его сырого жилища, в которое сейчас вбивали сваи и лили бетон, дошли шепотки о том, что Досифея нерешительная тетка да ленивая, и во всем-то она хуже своей предшественницы. Был такой грех за всеми у нас во дворе — уж сколько лет прошло, а мы все вспоминали, сравнивали. По всему выходило, что огненный нрав неуемной Авигеи не передался ее старшей дочери, и мы невольно думали — а может, в том и дело, что мы без защиты остались, может, это Досифея попросту не справляется, а не напастей, странных и прочих, становится все больше и больше? Может, наше время начало утекать, как песок сквозь пальцы, в тот самый день, когда мы потеряли Авигею?

И Досифея все это, конечно, чувствовала. Она взяла с антресолей семейный фотоальбом и подолгу сидела над толстыми картонными листами, на которые были наклеены покоробившиеся фотографии матери, теток, сестер, племянниц. Беглянка Матея даже с фотографии смотрела с вызовом, словно хотела сказать:

— А мать была бы жива — справилась бы!

Потом Досифее приснился сон. Она половину ночи провозилась с маятником и серебряной иглой, плюнув на карты, которые только стращать были горазды, и в самый глухой час, уже после трех, ее наконец срубило. Ей приснилось, что она стоит в коридоре у зеркала, прижав к нему ладонь, а с той стороны, вместо ее отражения, точно так же стоит Авигея — еще не иссохшая, с молодо поблескивающими зеленоватыми глазами. И под рукой Досифея ощущала живое тепло материной ладони и серебряную прохладу ее колец.

— Матушка…

Авигея приникла к зеркальной границе и стала что-то говорить — жарко, запальчиво, только ни звука не было слышно. Ее брови съехались к переносице, между ними пролегли три вертикальные морщинки, и Досифее сразу стало ясно одно — мать очень ею недовольна. Она попробовала читать по губам, но тут раздался мучительный басовитый стон, запахло мокрой землей, плесенью, гниющими костями — и Досифея проснулась.

У ее кровати на полу сидел, низко опустив голову, подземный игумен. Теперь он пришел совсем один. Лица его видно не было, да Досифее и не хотелось знать, во что оно превратилось.

— Тяжко… — проскрипел игумен. В груди у него явственно булькало.

— Сгинь, — махнула рукой Досифея и уставилась в потолок.

Игумен покорно рассыпался в тающую пыль, успев напоследок издать еще один, особенно жалобный стон. Досифея взглянула на смутно сереющее в темноте окно, вздохнула и села в кровати.

А следующим утром на всех видных местах нашего двора — на информационной доске, на заборе у детской площадки, в арке, на дверях подъездов и на фонарных столбах — появились объявления. Они доводили до сведения жителей, что в эту субботу в 15.00 возле монастырского пруда состоится митинг против строительства банка в природоохранной зоне и на месте исторически значимого объекта — старинного монастыря.

Двор пришел в замешательство. Даже сотрудники ЖЭКа задумчиво изучали объявления, не зная, что делать — сорвать их или самим тоже идти на этот самый митинг. Многие, закрутившись между работой и домом, уже целую вечность не были на монастырских развалинах и даже не знали, что там что-то строят. Но теперь все, кроме разве что пришлых, вспомнили: пруд, весенние поиски мать-и-мачехи, карасики размером с пятак в мутной воде, ночные походы «игумена слушать»… И теперь на это посягал серьезный деловой мир со своими банками, ларьками, рекламой, торопливым новоделом, грохочущими стройками. Он сожрет развалины и примется за наш двор, ведь земля в центре такая дорогая и лакомая, столько многоэтажек, банков, магазинов можно воткнуть сюда вплотную и тянуть с них деньги, а тут стоят какие-то бараки да старые девятиэтажки, и земля пропадает зря. «Этот банк — самый натуральный пробный шар», — зашептались старушки на лавках. Они почву зондируют, можно ли тут закрепиться, смолчим ли мы или попробуем их прогнать.

Уже к вечеру двор был исполнен локального патриотизма и настроен вполне революционно. На следующий день объявления все-таки сорвали, но по двору поползли новые слухи, связанные со зловещей стройкой. Чей-то знакомый будто бы уже видел в управе план грядущего вторжения: серьезные деловые люди собирались для начала снести барак и пятиэтажку у реки, а напротив «сталинки» построить впритык, окна в окна, новый высоченный дом. Впрочем, простоят и новый дом, и «сталинка» недолго — банк строят с теми же нарушениями, из-за которых она уже несколько десятилетий потихоньку сползает в реку, только в его случае все гораздо хуже, потому что строители ради денег готовы наплевать на все нормативы. Здание банка непременно съедет с монастырского пригорка в воду, а вслед за ним посыплется весь берег: почва тут песчаная, неустойчивая. Возможно, с этого и начнется многократно предсказанное низвержение всего центра города в тартарары — недаром вокруг постоянно проседает грунт, унося в подземные пустоты то ларьки, то автомобили.

Богобоязненные пенсионерки утверждали, что разрушенный монастырь, как и многие прочие святые обители, был возведен в геопатогенной зоне, чтобы закрыть ее и защитить людей от пагубного влияния, а из-за стройки аномалия разверзнется вновь, и все заболеют раком. Скептики же говорили, что никаких геопатогенных зон не существует, берег тоже вряд ли обрушится, а рядом с монастырем был самый обыкновенный скотомогильник. Рано или поздно несведущие строители зацепят слой земли, в котором покоятся останки зараженных сибирской язвой коров — и тогда всем точно мало не покажется.

В итоге на митинг против строительства банка пришел почти весь наш двор, и жители окрестных дворов — тоже. Для большинства из них митинговать было в новинку, но нашлись и люди опытные: они сделали таблички на палках с лаконичными лозунгами вроде «Банку — нет» и даже большой транспарант с надписью «Требуем прекратить строительство», который держали в четыре руки. Как-то сама собой образовалась трибуна из деревянных ящиков — их взяли напрокат в соседнем магазине «Овощи-фрукты», — на трибуну выкатилась Пална на колесиках и начала кричать, что развалили страну. Ей отвечали, что не в стране дело, а в банке, но она не терялась: вот банкиры-то и развалили. В общем, проходило все очень живо.

На стройке, невзирая на субботний день, наблюдалось какое-то движение, но когда начался митинг, строители быстренько попрятались. Только сторож выходил к воротам, смотрел на протестующих с вызовом, в упор, курил и сплевывал. Несколько раз подъезжали черные машины с тонированными стеклами, медленно объезжали толпу по кругу, будто изучая, куда-то исчезали и появлялись снова.

Гадалки стояли чуть в стороне, возле пруда. У них даже плакатиков не было.

— Ну что, матушка, довольна? — встревоженно-насмешливо шептала Пистимея, озираясь по сторонам.

Досифея тоже смотрела вокруг, и в ее глазах была удивленная радость. Всегда люди обращались к ним, но ни одна из гадалок прежде не обращалась сама за помощью к людям. И тем более невероятно было то, что люди откликнулись, пришли, вот они. Раз по-нашему не получилось, думала Досифея, вдруг по-людски получится?..

— Разве они смогут стройку остановить, — покачала головой Алфея. — Сами же не знают, зачем собрались.

— А матушка им речь скажет, — толкнула ее в бок Пистимея, и обе захихикали.

На первый митинг нашего двора даже телевидение приехало. Из дребезжащей, рыжей от ржавчины «газели» выскочила на подламывающихся из-за неимоверных каблуков ногах тонкая, длинная журналистка студенческого вида. От нее густо пахло лаком для волос и душной турецкой пудрой, а от прильнувшего к видоискателю оператора — перегаром и в целом неблагополучным мужчиной. Робкие обитатели нашего двора шарахались от камеры, но в конце концов журналистке удалось изловить у куста бузины интеллигентного на вид дяденьку. Тот представился Олегом Платоновичем, сотрудником какого-то там НИИ — журналистка сделала в блокноте пометочку, что надо про этот НИИ выяснить, чтобы ошибок не было.

— Расскажите, зачем вы сюда пришли! Почему вы против стройки? — звонко потребовала она, подставляя Олегу Платоновичу под нос покрытый нечистым поролоном микрофон.

Олег Платонович смущенно мычал что-то про хорошую погоду, про недопустимость раскопок на месте скотомогильников и смотрел мимо камеры. Журналистка поняла, что ему надо помочь:

— Вы, наверное, хотите, чтобы монастырь восстановили, передали церкви, чтобы… — Она огляделась и увидела необитаемый интернат. — Чтобы эту красивую усадьбу отреставрировали?

— Нет, ну что вы, — Олег Платонович посмотрел на нее с удивлением. — Я хочу, чтобы все оставили как есть.

Журналистка снова огляделась, изучая заболоченный пустырь, островки кустов, заросший участок вокруг особняка, взбаламученный пруд, на берегу которого невозмутимо покуривал любитель рыбалки.

— Прямо вот так?

— Конечно! — развел руками Олег Платонович. — Всегда же тут так было: развалины и пруд. И мать-и-мачеха весной. Мы игумена бегали слушать, и дети наши бегают. Вы посмотрите, красота тут какая, спокойно, привольно, бузина вот, а там малинник… Где вы в Москве сейчас такое найдете?

Телевизионщики попробовали поймать еще кого-нибудь, но почти все прятались от камеры, а немногочисленные смельчаки говорили такие же глупости, как Олег Платонович. Журналистка, вздохнув, начала уже сматывать шнур микрофона, и тут на ее пути возникла тучная женщина с гладким кукольным личиком, бледным от решимости. Женщина уставилась в камеру зеленоватыми русалочьими глазами и выдохнула:

— Досифея я…

А дальше Досифея сказала речь. Такой речи ни смешливые Пистимея с Алфеей, ни телевизионщики, ни мы — никто от нее не ожидал. И Авигея такой речи не сказала бы, уж будьте уверены. Она бы только дунула, плюнула, и у телевизионщиков все стеклышки в камере бы треснули.

Досифея сказала, что наш город — живой. Что все здесь живет и дышит, и на земле, и под землей, и над ней. И чем ближе к центру, к сердцевине, тем город старше и умнее. Каждое дерево здесь видело столько, сколько не всякий человек за свою жизнь увидит, каждый дом принимал в этот мир и провожал в иной несколько поколений, со всеми их мыслями, чувствами и сложными взаимоотношениями, а потому у всех центральных домов, деревьев и дворов есть душа. И лицо есть, его вытачивает время, и если где кирпич посыпался или трава на крыше проросла — это лицо проступает. Те, кто давно тут живет, все это чувствуют, а люди пришлые, хваткие не видят в упор, бьют город прямо по древнему лицу, вынимают из него душу. А на разверстые раны ставят новое, мертвое. И если так продолжится и дальше, то однажды все мы проснемся в чужом городе. Будем ходить по улицам со знакомыми названиями и плакать, не узнавая их. Поэтому жители нашего двора и собрались здесь сегодня, чтобы сказать пришлым, что они явились не на пустырь, а в живую сердцевину города, с которой нужно обращаться очень бережно и которую нельзя перекраивать ради своих прихотей…

Пока Досифея говорила, вокруг собралась толпа, многие одобрительно кивали. А когда она, опомнившись, извинилась и умолкла, пенсионеры даже захлопали.

— Вас бы — да в наш горисполком! — порывисто сказал кто-то.

Досифея попыталась скрыться в толпе, но тут, скрипя сумкой-тележкой, рядом с ней возникла Пална.

— И правильно! — тонким голосом закричала она. — Не пустим их, банкиров этих! Не дадим развалить! Пусть с нами считаются!

— А делать-то вы что предлагаете? — дуэтом спросили супруги Сырко из барака.

— Митинговать! — после секундного замешательства ответила Пална. — Мы и в следующие выходные сюда придем! И даже на неделе придем! Пусть знают!

— Да! — ответили из толпы и захлопали. — Пусть считаются!..

Мимо в очередной раз проехала черная машина с тонированными стеклами, но на нее никто не обратил внимания.

Наш двор в очередной раз прославился. Репортаж с митинга показали по местным новостям, в блоке «Жизнь города». Было там и интервью с Досифеей, так прямо на плашке и написали, без фамилии — «Досифея, местная жительница». Какая была у гадалок фамилия, никто сроду не знал, и даже мысли такой не возникало, чтобы спросить.

А на следующий день, когда Досифея шла в «комок» за колготками, рядом с ней притормозила машина. Опустилось темное стекло, и незнакомый мужчина с пегой челкой-бахромой сказал:

— Владим-Борисыч вас приглашает.

— Не знаю такого, — рассеянно отмахнулась Досифея, но тут большая красная рука, на которой еле сходилась манжета, выметнулась из машины и ухватила ее за локоть.

— Владим-Борисыч ждет, — и в белесых глазах незнакомца мелькнуло что-то такое, что Досифея осеклась и послушно села в машину.

Покружив по центральным улицам, машина привезла старшую гадалку в особняк, выскобленный внутри и перестроенный под офис. В таких офисах, стерильно чистых и безжалостно освещенных, среди кожаной мебели и золотых табличек на темном дереве, случайный человек обычно сразу ощущает себя уязвимым, нелепым, потеющим, лишним, чувствует, что недостоин пачкать своим телом эти кресла и оставлять влажные отпечатки пальцев на этих столах. И Досифея тоже поджалась, спрятала за спину ненаманикюренные руки с заусенцами. А похожий на пескаря Владимир Борисович, небольшой мужчина с близко посаженными глазами и хищным ротиком, жестом велел ей сесть и укоризненно спросил:

— Зачем же вы, женщина, народ баламутите?

Досифея начала было и ему рассказывать про древнюю живую сердцевину города, в которой от старости наросла душа, но Владимир Борисович перебил ее, отчеканив:

— Кончилось ваше время.

И такая уверенность, такая ленивая сила сквозила в его голосе, что на секунду Досифея всполошилась, решив, что он знает, кто она, и не зря привычные методы не подействовали на стройку, а карты постоянно пугают ее ведьминой смертью.

А Владимир Борисович продолжил: мол, кончилось время бестолковых старых жителей центра, которым такая земля досталась, а они не умеют ею пользоваться. Здесь надо порядок навести, использовать каждый клочок с умом: чтобы тут банк был, там школа, здесь парковка. А такие, как Досифея, морально устаревшие бездельники, развели на ценной, дорогой земле бардак, дома стоят заброшенные, пустыри кругом, и они за эти пустыри еще и цепляются, защищают их, а зачем?..

— Чтобы все осталось как есть, — ответила Досифея.

— Но так не бывает, — поморщился Владимир Борисович. — Вы пытаетесь остановить ход времени.

— Моя бабка его однажды остановила, — упрямо сказала Досифея, глядя в его цепкие глаза. — Теперь и я попробую.

Владимир Борисович порассуждал еще про то, как на смену старому неизбежно приходит новое и эффективное, и про то, что устроенные жителями нашего двора беспорядки — именно так он назвал митинг — мешают общественной пользе, и про то, что банк строится в интересах большинства. А потом написал на бумажке некое число и щелчком перебросил бумажку Досифее:

— Устроит?

Досифея подняла брови, а Владимир Борисович добавил:

— В долларах.

В голове у Досифеи цветным шелестящим вихрем промчалось все то, что она могла бы купить на эти деньги девчонкам, да и себе тоже. Ремонт бы наконец сделали, и даже за границу могли бы съездить — сколько она уже на свете живет, сколько чудес видела, а на самолете ни разу не летала, и Алфея с Пистимеей не летали, и даже на море никогда не были… Досифея представила себе все это — и покачала головой.

Владимир Борисович взглянул на нее со снисходительной неприязнью, как на мелкое досадное препятствие, крикнул кому-то за дверью:

— Проводите женщину! — и негромко посоветовал: — Очень опрометчиво с вашей стороны вот так на рожон лезть. Вы женщина одинокая, слабая. О дочери и племяннице подумайте. Осторожней надо быть.

— С чем осторожней?

— С нами, — и Владимир Борисович растянул губы в улыбке, а глаза у него стали узкие и хитрые.

По дороге обратно в наш двор Досифея купила кулек пончиков и долго сидела на лавочке у своего подъезда, пытаясь заесть холодящий нутро страх. Но в конце концов она успокоилась, решив, что не мог же Владимир Борисович всерьез ей угрожать. Это он так, пугал со злости, и его даже понять можно — Досифея всех стремилась понять, — столько денег вложено в стройку, а тут какие-то жители под ногами путаются. Ведь если он что-то сделает — все сразу догадаются, чьих это рук дело. А он не злодей какой-нибудь киношный, который сперва непременно рассказывает о своем страшном-ужасном плане, а солидный человек, пусть и неприятный, бизнесмен… Ну да, разузнал, что Досифея с дочкой и племянницей живет, а мужа у нее нет, что с того. Пугает просто. А если начнет по-настоящему пакостить — у Досифеи знакомые есть не только в ЖЭКе и в управе, но и в райотделе милиции.

Мы тоже тогда не особенно волновались, потому что, как и Досифея, не привыкли относиться к врагу серьезно. Мы думали, что и врагов-то никаких не бывает, одни случайности и недопонимания.

Досифея созвала еще один митинг, и в этот раз даже вышла на трибуну, чтобы всем объяснить, что нельзя позволить пришлым вынимать душу из нашего города. Собравшиеся очень воодушевились, а особо рьяные пенсионерки немного поколотили палочками по забору стройки. На середине речи Досифея вдруг умолкла — ей показалось, что в толпе, ближе к задним рядам, стоит ее покойная бабка Пантелея и неодобрительно качает замотанной в цветастый платок головой. Пална на колесиках решила воспользоваться паузой и воинственно выкрикнула свое извечное:

— Развалили страну!

Фигура Пантелеи растворилась в чужих пальто и шалях, Досифея опомнилась и продолжила говорить. Потом составили коллективное обращение, которое все подписывали на какой-то бочке, и шариковая ручка прорывала бумагу. Дворовые дети с воплями скакали вокруг пруда. Все были уверены, что еще немного, и наша возьмет, хоть никаких реальных предпосылок к этому и не было — это мы сообразили уже потом, задним числом.

А еще через несколько дней в подъезд следом за Досифеей вошел щуплый паренек в черной куртке. Досифея машинально отметила, что это кто-то незнакомый, а еще глазки у него на удивление крохотные, эдакими плевочками. Пока она звенела ключами у почтового ящика, целясь в хлипкий замочек, паренек со скучным лицом подошел к ней сзади и выстрелил в спину. Досифея, не успев еще ощутить боль, удивленно обернулась на хлопок — петарду там, что ли, бросили? — и еще одна пуля ужалила ее в обширный мягкий живот.

Весь наш двор словно оглушило. Это было настолько неожиданно и жутко, настолько против правил, что мы оцепенели. Только дети, еще умеющие принимать любые известия как данность и подо все подстраиваться, бегали в подъезд смотреть на пятна крови, которые все никак не получалось отмыть. Пятна терли щетками, заливали отбеливателем и перекисью, пытались смыть из шланга, но темная кровь гадалки снова проступала на стенах и на кафеле.

Досифею увезла скорая помощь, и целую ночь двор не спал. Все мы надеялись, что сейчас-то наконец проявятся в полную мощь тайные силы гадалок из углового дома, о которых говорилось столько всего и ничего конкретного, что сейчас-то произойдет настоящее, величественное чудо. Пистимея с Алфеей заперлись в квартире, не отвечали ни на телефон, ни на звонки в дверь, но мы видели их тени в желтых квадратах освещенных окон и были уверены, что они там колдуют. Пора было назвать вещи своими именами: они ведьмы, они всегда защищали наш двор и обязательно явят все свое могущество, чтобы защитить себя.

Но никакого чуда не случилось, и к утру Досифея умерла в больнице, под колючим одеялом в красную клетку, как самый обыкновенный человек.

На похороны Досифеи приехало множество родственниц. Почти всех мы видели в нашем дворе впервые, но они казались знакомыми: те же длинные зеленоватые глаза, та же легкая кукольность черт лица. Должно быть, и смеялись они так же громко и заразительно, как наши гадалки, но в этот раз им, конечно, было не до смеха. Родственницы гостили несколько дней, некоторые бродили по двору с потерянным видом, другие сновали от подъезда до мусорки и выбрасывали какие-то перемотанные веревкой и скотчем пакеты. Полная женщина в черном, очень похожая на Досифею, которую мы еще не привыкли называть «покойной», рыдала на лавочке, а потом сидела и икала, уставившись невидящими глазами на голые ветки деревьев. От нее пахло кислым вином. Рядом устроились две высокие дамы в возрасте, не то близнецы, не то просто очень похожие между собой. Они предлагали всем, кто проходил мимо, порыться в большом черном мешке и забрать себе что-нибудь из вещей покойницы — там были украшения, заколки, сумочки, безделушки.

— Что ж вы раздаете! — всплеснула руками проходившая мимо Дора Михайловна. — Это же память!

— Через богатство душенька на мир глядит, с людьми знается, — ответила одна дама, а другая добавила:

— Чем дальше разойдется, тем покойнице веселей, — и протянула Доре Михайловне кольцо с лиловым камешком, прозрачным, как леденец.

Потом родственницы разъехались — и Пистимея с Алфеей уехали вместе с ними. Мы поняли это не сразу и даже не поверили поначалу, все ждали, когда они вернутся. Думали, что, может, они в гости отправились или отдохнуть на море, которого никогда не видели. Но вскоре мы увидели, как в их подъезд заходят люди в заляпанных краской робах, со стремянками и малярными кистями — и поняли, что они явились, чтобы отремонтировать опустевшую квартиру гадалок для новых жильцов.

Так наш двор осиротел. Все ходили как в воду опущенные, даже малыши копошились в песочнице очень тихо, хотя никто не запрещал им шуметь. Ни о каких новых митингах против стройки уже и речи не шло. Осторожные взрослые оглядывались на каждую незнакомую машину и отбирали у мальчишек петарды, чтобы не вздрагивать от неожиданных хлопков. Здание банка росло рекордными темпами, Владимир Борисович, как видно, очень уж спешил поскорее его открыть. Земля продолжала гудеть и стонать по ночам, но уже как-то тихо и безнадежно, что ли, будто тот или те, кто издавал этот шум, смирились со своей судьбой. Старый кот инженера Рема Наумовича, прислушиваясь к ночным звукам, топорщил шерсть и утробно рычал.

— Мы люди робкие, Барсик, — отвечал ему Рем Наумович. Он всех своих котов называл Барсиками. — Мы люди интеллигентные. Куда нам против них.

И только сухонькая Дора Михайловна из дома с мозаикой все бодрилась. Бегала на почту, выспрашивала там что-то, залезая в окошко чуть ли не по пояс, потом возвращалась, покупала пирожки или тортик и спешила в дом у реки. Там, в пропахшей старостью и шариками от моли квартире, ее с нетерпением ждали хворающие подружки Надежда и Раиса. Раиса уже не вставала, а Надежда всовывала ноги в разношенные тапки, семенила на кухню, заваривала чай и хихикала:

— Буду умирать последней…

Дора Михайловна вываливала на коммунальных старушек все последние новости, угощалась чаем, а потом, помолчав немного, начинала сетовать на то, как долго нынче идут письма — пока, мол, ответа дождешься, сто лет пройдет. Надежда с Раисой переглядывались.

— А вы б по компьютеру попробовали написать, — посоветовала как-то Надежда. — Ну, как молодежь сейчас делает.

— По чему-у? — вытаращила глаза Дора Михайловна. — Да разве ж я в них разбираюсь!

— Вот и мы нет… — вздохнули старушки и посмотрели в окно, за которым рабочие монтировали рекламный щит с какими-то иностранными словами.

— Кончилось наше время, — прошелестела Раиса.

Банк открылся и успел проработать пять дней. В него завезли оборудование, запустили персонал — всех этих мальчиков в плечистых костюмах, офисных самочек на звонких каблуках, охранников с круглыми бритыми головами. Резкий белый свет из окон озарял по вечерам заболоченные берега монастырского пруда, и тени испуганно шарахались от него. Говорили, что в первый же день одна любопытная сотрудница в обеденный перерыв пошла исследовать сад вокруг пустующего особняка, в котором когда-то был не то интернат, не то школа — и бесследно исчезла. Говорили, что некоторые видели, как в темноте над прудом пляшут синеватые огоньки, а работники, сидящие в банке «на телефоне», жаловались на странные звонки: когда поднимаешь трубку, слышно только тихое потрескивание, ни голоса, ни гудков.

Еще говорили, что в служебной корреспонденции в ту первую и последнюю неделю работы банка попадались старые черно-белые фотографии, с которых с надменной печалью глядели никому не известные люди. Не было ни конвертов, ни каких-то сопроводительных записок, по которым бы можно было понять, кто и зачем это прислал.

А один охранник внезапно впал в буйство, начал рыдать и прострелил себе ногу, чтобы, как он сам объяснил уже в больнице, больше не выходить на работу.

На закате пятого дня с поезда на Курском вокзале сошли две девушки в слишком легкомысленной для московской осени одежде — цветные платья, вязаные накидки, непокрытые головы. Одна была коротко подстрижена, и белокурые волосы обрамляли ее лицо модными «перьями». У другой по спине змеилась тяжелая черная коса. Девушки держали друг друга под локоток и поочередно, меняя руки, тащили одну на двоих сумку. Они с легким удивлением оглядывались по сторонам и шарахались от шумных носильщиков и таксистов. Дошли в толпе до входа в метро и там застряли вместе с прочими иногородними, мучительно пытаясь понять, как надо платить за проезд.

В вагоне подземного поезда остальные пассажиры косились на эту парочку, и дело было не только в легких, нездешних платьях и возмутительном на фоне городской осенней бледности загаре. Лицо темноволосой девушки было до самых глаз укутано в синий платок с узором «турецкий огурец». Тогда закрытые лица нам были в новинку, женщины в парандже встречались редко, маски в метро тоже не носили, и соседи не могли взять в толк, что с ней такое — лицо изуродовано, или новая мода такая, или религия не разрешает открыться. Особенно внимательно парочку разглядывал сидевший напротив молодой бородатый мужчина — щурил глаза, покачивал головой и не отводил глаз, встречаясь с ними взглядом. Девушка в платке сначала старалась не обращать на него внимания, а потом уставилась исподлобья, тоже прищурилась, и ее черные глаза стали горячими и злыми.

— Розка, Розка, не надо! — прильнула к ее уху светловолосая. — Не надо, не обращай внимания, он просто так, не смотри…

Роза опустила глаза и медленно, потихонечку выдохнула в свой платок, обильно сбрызнутый глазными каплями на основе серебра. Они с Адой давно уже выяснили, что серебро, по счастью, обладает способностью нейтрализовать ее гибельное дыхание.

Противный бородач все равно закашлялся и долго харкал в платок, роняя слюни на бороду, а еще через остановку поспешно вышел из вагона. Ада покрепче прижала к себе острый локоток сестры. Роза взглянула на нее, кивнула, что, мол, все в порядке, и от греха подальше закрыла глаза.

Зайдя в наш двор, они обе чуть не расплакались от той перехватывающей горло ностальгической боли, из-за страха перед которой многие чувствительные натуры никогда не посещают места своего детства. Аду ноги сами понесли к дому с мозаикой, к третьему подъезду. Она с надеждой обернулась, и Роза, хлюпнув носом под платком, согласно кивнула, но спустя мгновение свела на нет всю молчаливую торжественность момента глухим возгласом:

— Сумку! Адка, сумку забыла!

Ада поспешно вернулась и взяла сумку, в которой что-то булькнуло.

— Маме скажи, пусть чачу перельет куда-нибудь, — посоветовала Роза. — И суджук ей сразу отдай. И камни с чаем…

Ада скрылась в третьем подъезде, а Роза направилась к угловому дому. Провела рукой по домофону, который установили после смерти Досифеи, и дверь открылась. Постояла у почтовых ящиков — по ее лицу, скрытому под платком с «турецкими огурцами», ничего нельзя было понять. Потом поднялась на лифте на седьмой этаж.

Ремонт в бывшей квартире гадалок шел полным ходом, входная дверь была распахнута настежь, паркет в прихожей застелили газетами. Ремонтники сновали туда-сюда, выносили строительный мусор, белили потолки и шпатлевали стены. Пахло мокрой штукатуркой, чужие голоса гулко метались по оголенному жилищу. На лестничной клетке валялись обломки деревянной оконной рамы. Роза отломила от нее щепочку и тихонько ушла обратно во двор.

В палисаднике, где когда-то возделывали свой огород Агафья Трифоновна, Роза опустилась на колени, воткнула в землю щепочку, которой касались руки гадалок из углового дома, накрыла ее сверху своей ладонью и без голоса, одной той силой, которую давал ей царский подарок, обратилась к тварям земляным и домовым, водяным и воздушным. Далеко раскатывался по песчаной дворовой почве, звенел в воздухе и тревожил темную водяную рябь ее зов. Вот, говорила Роза, были люди и были вы, и был наш двор и в нем семья особой крови, которая знала обо всех, хранила равновесие и хранила их от вас, а вас от них. Но пришли чужие, выгнали, истребили семью особой крови и насели на людей, а в вас загнали сваи, залили вас бетоном, срубили ваши деревья, разорили ваши донные гнезда. Слабые люди, которые даже вас боятся как огня — и те объединились и пытались сопротивляться, пока их совсем не запугали. А вы молчали и бежали поодиночке, гудели по ночам и плакали, съели какую-то офисную девицу и пускали огоньки — это все, что вы можете? Если вы не откликнетесь сейчас — не будет здесь больше ни нашего двора, ни людей, с которыми вы привыкли жить бок о бок. Чужие должны ответить за особую кровь, иначе они решат, что им все можно, и убьют этот город, как убили множество других до него…

И мы, твари земляные, домовые, водяные и воздушные, ответили ей так громко, что уснувшие было птицы с криком высыпались в небо, а в домах задребезжали стекла. Нас никто не звал, ответили мы. Мы ждали, когда же нас позовут. Мы боимся, это правда, мы боимся чужих и опасаемся людей, но больше всего на свете мы боимся потерять наш двор. Мы не знали, что делать без тех человечьих самок особой крови, никто нас больше не слышал. Но теперь ты пришла и говоришь с нами, и мы пойдем с тобой. Веди нас на войну с чужаками, змеиная царевна, сказали мы.

И мы пошли к банку. Мы все, кто жил во дворе и под ним, в стенах, в стволах деревьев и в зеркалах, кто скрипел ночами на чердаках и громыхал в подвале. Асфальт трескался под нами, наше дыхание вышибало искры из светофоров и фонари гасли, чтобы укрыться во тьме от наших горящих глаз. С нами был Леша Маркин из «сталинки», выросший в прекрасную тварь с длинным гордым рылом, и Пелагея, та, что оставила человеческий мир ради хрустального зазеркалья и забыла там всех, кто причинил ей боль, и дети из интерната, Танюша, Митька и Конопухин, давно ушедшие за границы, поставленные перед человеческим разумом, тоже присутствовали, но невидимо, чтобы не вызвать своим появлением внеплановый конец света. Говорят, даже летающую тарелку видел в тот вечер над центром города кто-то из случайных свидетелей.

Банк уже был закрыт, но некоторые окна светились в зябкой осенней тьме. Как видно, там осталась охрана и кто-то из припозднившихся сотрудников. Роза остановилась на берегу пруда, взглянула на эти окна, будто колеблясь. А потом в ее глазах вспыхнул черный огонь, и она, сдернув с лица платок, медленно выдохнула прозрачный пузырь со жгучей порчей. Мы на мгновение замерли, удивленные тем, какой красивой стала Роза за эти годы — только красота эта была не для желания и любования, а для трепета, потому что Роза была все ближе к нам, а не к людям, и только Ада удерживала пока ее на земле. А потом мы опомнились и бросились на банк, как на огромного постороннего зверя.

Мы терзали стены и фундамент, пробивали перекрытия, выламывали двери, разносили в щепки офисные столы и кресла. Банк погрузился во тьму, и были слышны только грохот, скрежет и крики людей, которым не повезло здесь остаться. Мы немного их пожалели, но потом, когда их уже не было. А тогда мы глотали их кровь и сердились — ни у одного не оказалось особой. Кто-то отбивался от нас стульями и огнетушителями, кто-то даже стрелял. Это было глупо и бесполезно.

Мы не знаем, сколько так прошло времени, но когда Роза снова позвала нас, здание банка стояло изломанное, ослепшее и оглохшее, и в нем не осталось никого. Оно превратилось в такую же развалину, как когда-то монастырь, разве что было повыше. Мы оставили его и столпились вокруг нашей змеиной царевны. И увидели то, что видела она — ее порча расползлась по всему остову банка, пропитала каждую частичку.

Роза подняла руку и сухо щелкнула пальцами.

И банк исчез. Беззвучно, мгновенно, как будто никогда его здесь не было. А из-под земли послышался низкий, дрожащий от ликования голос — это игумен пел нам благодарственный псалом.

Мы точно не знаем, что еще делала тогда Роза и какие слова она бросила на ветер вместе со своим испепеляющим дыханием. Но нам доподлинно известно, что той же ночью очень серьезный деловой человек Владимир Борисович в своем охраняемом особняке облился бензином и со страшным криком поджег сам себя. И сгорел вместе с особняком, супругой-фотомоделью и охранниками. Огонь был такой силы, что пожарные не могли приблизиться к особняку, пока от него не осталось одно пепелище, а звериный визг горящего заживо Владимира Борисовича доносился из пламени не меньше часа.

Ни Розу, ни Аду мы после той ночи не видели. Но кое-кто из жителей нашего двора рассказывал, что рано утром слышал под окном женские голоса. Один голос говорил:

— Давай обратно перенесемся, как в первый раз. Не хочу ехать.

А другой возражал:

— Надо как все люди, надо на поезде.

Упрямая Дора Михайловна ни словом не обмолвилась соседям и родным о том, что к ней приезжали ее девочки. Только сходила к коммунальным старушкам Надежде и Раисе, принесла им чачу, сухую колбасу суджук и горный мед, и был у них пир, а потом они втроем пели песни и плакали.

Насчет банка все обитатели нашего двора были единодушны: он все-таки сполз в реку, как и было предсказано, потому что был построен на скотомогильнике в природоохранной геопатогенной зоне с нарушением всех нормативов. И вроде бы даже люди при этом погибли. Поэтому больше на заболоченном пустыре у монастырского пруда ничего не строили.

А потом много лет в нашем дворе ничего странного толком и не творилось. Менялись жильцы — кто-то умирал, кто-то уезжал, — но мы привыкли к тому, что теперь все происходит быстро, и смирились. Выяснилось, что с пришлыми тоже можно сосуществовать, и многие из них совсем не такие страшные, как нам казалось поначалу.

Квартиру гадалок в угловом доме новые хозяева сдавали покомнатно с большой выгодой для себя. Там жильцы менялись особенно быстро: студенты, одиночки, молодежь неведомо откуда, приехавшая налегке покорять наш город, который и их устало переваривал, растворял в себе, мелкой пудрой рассыпал по своему древнему лицу. К ним даже не приходилось привыкать.

А потом в комнату с балконом, где когда-то жила Досифея, въехала одинокая рыжая девица с тремя котами: тоже рыжим, полосатым и черным. Обычная девица, как все сейчас: татуированная, с выбритым виском, не то чтобы шумная. Но смеялась она так звонко, что некоторые обитатели нашего двора, еще помнившие старые времена, стали к ней приглядывать и спрашивать, как ее зовут. Она вытаскивала один наушник и, к всеобщему разочарованию, отвечала:

— Ирка.

А потом одна въедливая женщина, вроде как писательница, бывшая во время последних событий у нас во дворе еще девочкой-подростком, догадалась спросить, как ее имя в паспорте пишется, полностью. Рыжая девица смутилась и сказала:

— Виринея…

И тут мы вздохнули с радостным облегчением, потому что поняли: что бы там ни было, сколько бы жильцов и эпох ни сменилось и в какой бы цвет нас ни красили, а все же есть на свете что-то неизменное. Например, гадалки из углового дома, которые будут с нами во все времена, потому что здесь их место, а наше место — при них.

На веки вечные.

Примечания

1

Батюшки! (нем.)

2

«Учительская», «Биология», «Столовая» (нем.)

3

«Привет, меня зовут Ута, мою маму тоже зовут Ута…» — мнемонический стишок «Моя семья» из школьной программы по немецкому языку.

4

«Моя семья» (нем.)

5

«Привет, меня зовут Роза, и у меня психоз…» (нем.)

Content

Дарья Бобылева
Наш двор
Сборник

Соль земли

Лишай

Великий Умръ

Насквозь

Роза Ада. Часть 1

Роза Ада. Часть 2

Ряженый

Бытовые условия

Резуны

Банк

Примечания