Корея. 1950

Пролог

14 октября 1950 года от Рождества Христова. Горная система Тхэбек южнее Пхеньяна.

Майор Михаил Кудасов, военный советник при Корейской народной армии.

…Незнакомый, непривычный гул нарастает неспешно, отзываясь эхом из-за поворота дороги, петляющей промеж сопок. Но вот он становится громче, отчетливее — и над долиной, наконец, показалось винтокрылое чудо американской авиатехники… Какое-то игрушечное, тонкое, с маленькими «салазками» вместо шасси и длинным хвостом-трубой, к концу которой крепится малый винт. Крошечная, стеклянная кабина на двух человек, очень напоминающая воздушный пузырь-переросток! Но пара пулеметов на боковой подвеске как-то смазали общее впечатление слабости и уязвимости вражьей машины…

Хотя, самое обидное — геликоптер ведь впервые разработал наш, русский авиаконструктор Игорь Сикорский. А он строил самолеты еще для царской армии в годы Германской войны — и бомбардировщик «Илья Муромец», и первый русский истребитель С-16, все это творения Игоря Ивановича! А вот теперь создания русского гения воюют против… Против…

Я усмехнулся краешком губ. Сказать, что против «нас», имея в виду соотечественников Сикорского, будет не совсем объективно. Ведь помимо двух военспецов, вынужденно присоединившихся к группе бойцов Корейской народной армии (против приказа верховного!), в нашем сборном отряде состоят исключительно корейцы… Идейные коммунисты, для кого идеология Марксизма-Ленинизма была духовным стержнем, объединившим их против еще японских оккупантов.

А то ведь «самураи» в свое время «резвились» в Корее с жестокостью, мало уступающим зверствам япошек в Китае 30-х годов!

Сложно сказать, о чем думал и что чувствовал Сикорский, работая в США — и создавая очередные летательные аппараты для американской армии. Да пусть даже он строил их для гражданской авиации! Тот же геликоптер по замыслу есть поисково-спасательная машина, способная эвакуировать пострадавших (в том числе и в горах), приземляясь на относительно ровную площадку без аэродрома… Но прошло несколько лет — и вот уже машины Сикорского ведут разведку для армии янки. А некоторые модернизированные модели ощетинились пулеметными стволами…

Хотя, быть может, наш талантливый авиаконструктор ничего такого и не думал, и не предполагал. Все же США довольно долго держали некую форму нейтралитета по отношению к СССР до Отечественной — а во время ее так и вовсе стали союзником.

Кто же знал, что уже всего пять лет спустя союзники схлестнуться в бою?

Мне стало не по себе при мысли, что вражеские летчики вот-вот обнаружат наспех замаскированную в скалах батарею — и я поспешно отвел взгляд от геликоптера:

— Пригнитесь!

Юонг, «толмач» — и бывший командир батареи (он «уступил» мне должность, будучи наводчиком-снайпером, более эффективным именно в этой роли), быстро перевел приказ для бойцов. Не хватало еще, чтобы янки, почуяв чужой, полной страха и ненависти взгляд, обратили внимание на скопление кустарника в перемычке промеж сопок! Стегнув по ложным зарослям пусть даже парой дежурных очередей… На войне — нашей, Отечественной — такое происходило зачастую: и немцы, и сами красноармейцы нередко чуяли чужое присутствие, обращенный из засады, враждебный взгляд, направленный в спину. Вон, майор-осназовец еще во время занятий с личным составом объяснял, что в засаде нужно максимально успокоиться, отвлечься, расфокусировать взгляд — или даже мысленно представить себя неподвижным, неодушевленным камнем… Конечно, звучит бредово — но так ведь говорил об этом не какой-нибудь ярмарочный шарлатан, а офицер ГРУ с боевым опытом.

Не знаю, помогло ли нам то, что я приказал личному составу распластаться у орудий, или нет — но геликоптер бодро полетел вперед, не обратив на нас ровным счетом никакого внимания! А ведь янки вполне могли разглядеть с воздуха небольшие, приземистые орудия М-42, наспех укрытые срезанным кустарником и камнями — увы, маскировочных сетей корейцы не сохранили… Впрочем, тот факт, что обученная мной батарея в хаосе беспорядочного отступления сохранила три исправных орудия и несколько снарядных ящиков, говорит о многом! Ведь сейчас армия Южной Кореи и силы ООН (в основном американцы и британцы при некоторой поддержке турок) наступают на Пхеньян едва ли не быстрее, чем бронетанковые кулаки вермахта в июне-июле 41-го… И сохранить орудия, рискуя самой жизнью — дорого стоит.

Как, впрочем, и согласиться стать заслоном на пути многократно превосходящего врага, имея лишь призрачные шансы уцелеть… Но мои батарейцы устали бежать и оглядываться назад — нет, мое решение устроить засаду они восприняли с суровой решимостью людей, готовых поставить жизнь на кон, лишь бы крепко ударить в ответ!

Что же касается вражеских летунов… Скорее всего, они следят за противником на дороге, надеясь увидеть хвост отступающих на север частей КНДР — или развернутые прямо на дороге заслоны противотанковой артиллерии. А то и вкопанные в землю танки Т-34–85 или легкие самоходки СУ-76 под прикрытием какого-то количества пехоты… Уж как-то так вышло, что в период наступления американцев и их союзников, наши корейцы не смогли толком организовать сильных ударов из засад — вроде тех, что осенью 41-го наносили танкисты Катукова по стальным клиньям панцерваффе…

Да и то сказать — каким было начало войны! Армия КНДР и качественно, и количественно превосходила войска Южной Кореи и прибывший сперва контингент ООН. В том числе и в наземной технике, имея на вооружение вполне себе мощные, современные танки Т-34–85 — и с лучшей стороны зарекомендовавшие себя самоходки СУ-76. В свою очередь, советской «броне» противостояло лишь незначительное число легких американских танков «Чаффи» М24… Правда, последний вооружен довольно сильным для легкого танка 75-мм орудием — но в поединках с экипажами «Чаффи» корейские танкисты неизменно выходили победителями!

Однако, несмотря на старания советских военспецов и довольно интенсивную подготовку, у северокорейских танкистов не было того бесценного боевого опыта, что наши экипажи получили в ходе ВОВ. И когда при Инчхоне корейцы впервые столкнулись с куда более мощными «Паттонами», «Першингами» и даже модернизированными «Шерманами» (причем американцы-то как раз имели боевой опыт, включая и бои на западном фронте!), «тридцатьчетверки» и «сушки» запылали… Тем более, на момент контрнаступления врага у ООН был и заметный количественный перевес в бронетехнике.

Ладно, что об этом горевать — не хватило опыта у танкистов Северной Кореи и их военачальников для организации эффективных танковых засад. Как впрочем, и у нас в 41-м, пока комбриг Катуков не вступил в бой под Орлом и Мценском… Но сражались корейцы храбро, до последнего — подбив какое-то число новеньких «Першингов» и модернизированных «Шерманов» с новой пушкой… Впрочем, «танки с танками не воюют», верно? Не знаю наверняка, кто это сказал — но сам-то я еще застал время, когда основным противником танков на полях Великой Отечественной оставались противотанковые орудия.

И сегодня я постараюсь донести эту простую истину до бывших американских союзников…

— Спокойно! Это разведывательный танк, им займется группа прикрытия!

Из-за поворота петляющей между сопок дороги вынырнул легкий танк М24 в сопровождении полугусеничного тягача М3. Пехотный десант последнего должен прикрыть легкую «коробочку» на случай засады фанатиков с магнитными минами и гранатами (болезненный опыт боев с японцами) — или даже трофейными американскими «базуками». Противотанковым гранатометом по типу немецких «фаустпатронов» с очень небольшой дальностью эффективного выстрела… Десант БТР вооружен довольно мощными автоматами «М3» (калибр 11,43 мм, как у «Томпсона»!), а сам бронетранспортер — двумя пулеметами, включая и крупнокалиберный «Браунинг» 12,7 миллиметра… Заприметят янки засаду в пределах ста пятидесяти метров — дальности эффективного выстрела из «базуки» — так уничтожат ее ливнем свинца!

Что же — головной дозор мы благополучно пропустили мимо засады. Конечно, разведка янки еще может попить нам крови с началом боя… Но все же это не основной наш противник.

Нет, главный враг — это средние американские танки. Такие как М46 «Паттон», что только что показался из-за поворота дороги! Хотя для среднего танка (боевая масса всего 43,9 тонн), «Паттон» на диво сильно вооружен мощным 90-мм орудием, имеющим отличную оптику, и двумя пулеметами — включая крупнокалиберный. А кроме того, М46 также очень серьезно бронирован в лобовой проекции — 102 миллиметра лоб башни и верх корпуса! Но борта «Паттона» в районе моторного отделения уже уязвимы для «сорокапятки» — 51 миллиметр, в то время как наша пушка прошибает 61 мм брони за пятьсот метров и как раз 51 мм за километр…

Мы же развернули засаду за шестьсот метров от дороги — причем так, чтобы держать ее под обстрелом под прямым углом. Кроме того, рациональных углов наклона бортовой брони у «Паттона» конструкторами не предусмотрены, так что…

Должны взять.

— Ждем! Хотя бы еще пару танков…

Юонг поспешно перевел бойцам батареи мои слова — а я с некоторым облегчением выдохнул. Следом за «Паттоном», соблюдая требуемую противоаварийную дистанцию, по дороге катит парочка «Шерманов» с десантом на броне. Хороший средний танк с отличной оптикой и стабилизатором орудия — наши танкисты ленд-лизовские М-4 крепко уважали. Вот только чересчур слабовата бортовая броня башни и корпуса, каких-то 38 миллиметров… Я вновь прижал к глазам окуляры трофейного цейсовского бинокля:

— Проверяем! Ориентир один, сломанное дерево! Цель шестьсот, угол вертикальной наводки три! И ждем, пусть поравняются с засадой! Из-за сопки следующие позади «коробочки» нас все равно не достанут…

Дождавшись перевода «толмача», я продолжил:

— Юонг — все, кроме тебя, готовят осколочные снаряды. Хим-Чан бьет по ходовой головного танк, Тэян целит в третью по счету машину… А ты сам заряжай бронебойный — и уже без команды бей в борт «Паттона», как только замрет! Но помни: нужно попасть по моторному отделению, ближе к корме…

Толмач (и по совместительству, лучший наводчик батареи) напряженно кивнул, уже переводя мой приказ. Да, ответственность на Юонге очень большая — подбить «Паттона» с его сильной пушкой нужно первым же выстрелом! Ведь выдолбить в камнях защитный окоп для артиллеристов, и уж тем более полноценные капониры для орудий, мы не успели. Только небольшие углубления под снарядные ящики… А между тем, боевое отделение М46 имеет бронирование уже в 76 миллиметров — чуть смажь выстрел, и наша болванка броню «Паттона» не возьмет.

Разом чавкнули смазкой снаряды, поглощенные казенниками «сорокопяток» — и я принялся отдавать последние указания:

— Приготовились! Хим-чан, ориентир один, влево два градуса! Тэян — влево четыре! Цельтесь по передним каткам! Как раз в задние попадете…

После чего добавил уже чуть тише:

— Ну, с Богом…

Я выждал еще секунду для верности — так, чтобы борта вражеских «коробочек» оказались довернуты к батарее ровно под прямым углом — после чего отрывисто рявкнул:

— Огонь!!!

Эту команду корейские батарейцы знают и без перевода… Над долиной гулко грохнули выстрелы «сорокопяток»; им вторят парные взрывы, ударившие с отставанием в долю секунды друг за другом. Тотчас звонко лязгнули казенники, выплевывая стрелянные, дымящиеся гильзы, разносящие запах горелого пороха.

— Есть!

Осколочный снаряд врезал по ходовой у хвостовой шестеренки «Паттона», сорвав гусеницы — и танк с заглохшим от удара двигателем замер, словно вкопанный! Один удар сердца — и грохнул выстрел третьего орудия батареи… Но опережая звук, разогнавшаяся до малинового свечения болванка уже врезалась в борт впереди идущего танка; во все стороны посыпались искрящиеся осколки брони!

Есть пробитие.

— Бронебойные!!!

Но батарейцы, опережая мою команду, уже зарядили пушки. Замерший, также разутый «Шерман» только начал поворачивать башню в нашу сторону; уцелевшие бойцы десанта спрыгнули наземь на противоположную от нас сторону дороги, прикрывшись танком. Но двоих янки достали осколки снаряда, обездвижившего их «коробочку»… А по десанту второго М4 уже стегнули очереди ротного Дегтярева!

В бой вступила группа прикрытия, залегшая в трехстах метрах от дороги — и рычащие очереди РД совпали с хлесткими, торопливыми выстрелами магазинной ПТРС. Майор Гольтяев сам изготовил противотанковое ружье к бою… И несмотря на поспешность стрельбы, осназовец ГРУ бьет довольно метко — зеленые светлячки трассеров один за другим уткнулись в корму бронетранспортера, без труда вскрыв броню М3. Страшно себе представить, что какую мясорубку в десантном отсеке БТР устроили бронебойно-зажигательные пули калибра 14,5 миллиметра…

Мехвод «Шермана», зажатого на дороге, попытался крутануть машину и развернуться на узком пятачке земли, с двух сторон стиснутый обездвиженными коробочками. Но уже в момент разворота бронебойная болванка ударила по башне танка! Но ударила вскользь, срикошетила, лишь здорово тряхнув вражеский танк и оставив багровую, пышущую жаром борозду на броне… Расчет Хим-Чана поторопился с выстрелом — да и башня «Шермана» разворачивалась в нашу сторону одновременно с машиной…

А затем выстрелил «Паттон». Выстрелил практически одновременно с орудиями Юонга и Тэяна…

Грохот близкого взрыва оглушил — а в ушах, словно набитых ватой, противно зазвенело. Удар десятикилограммового снаряда, плотно начиненного взрывчаткой, ощутимо тряхнул землю под ногами! Но от фугасного действия и осколков меня спасли расстояние — и орудие Юонга с расчетом…

Осколочная граната рванула по центру батареи, практически под пушкой Хим-Чана — и ее буквально подбросило в воздух вместе с исковерканными телами бойцов… Во все стороны ударили осколки, ранив одного из двух подносчиков и заряжающего в расчете Юонга — и бросив на ствол пушки Тэяна, лично вставшего к панораме. Даже сквозь пронзительный писк в ушах я отчетливо расслышал стеклянный звон разбитой оптики… Наконец, прикрытую каской голову обдало тугой волной воздуха — это оторванное взрывом колесо «сорокапятки» пролетело прямо надо мной!

Сантиметров на тридцать ниже — и все, отвоевался…

— Юонг, добивайте оставшийся «Шерман»!

Крича во всю мощь легких (контузия, будь он неладна!), сам я со всех ног бросился к поврежденной пушке Тэяна — вставшего к прицелу взамен штатного наводчика, выбывшего еще пару дней назад. Последний погиб во время воздушного налета янки — в октябре противник уже практически целиком захватил небо. Все как в начале Отечественной в 41-м…

Впрочем, я все равно бы не успел, надеясь добежать с левого фланга батареи на правый. Не успел бы и Юонг, вновь поразивший ходовую «Паттона» вторым снарядом; и только теперь американские танкисты принялись спешно покидать явственно задымившую машину… А сам я лишь на бегу вспомнил, что моторный отсек М46 оснащен современной, углекислотной противопожарной системой. Выходит, сработала после первого попадания, зараза⁈

Впрочем, вряд ли я смог как-то иначе построить бой, даже если бы и помнил о ней с самого начала…

Все сильнее дымит «Паттон» — и ярким костром пылает обездвиженный осколочной гранатой «Шерман», чей борт только что прошила бронебойная болванка. Но второй М4 успел развернуться лбом к батарее — и выстрелить прежде, чем Юонг закинул в казенник «сорокапятки» очередной бронебойный снаряд… Но экипаж уцелевшего танка выстрелил по группе прикрытия!

Не иначе как здорово оглушенный ударом болванки, наводчик сходу поймал в прицел всполохи пламени на раструбе ротного пулемета… А командир машины (также оглушенный) еще не успел осознать, что в строю остался лишь его танк.

Также возможно, что среди солдат десанта, сбитых наземь густыми очередями РП, был кто-то из друзей или близких наводчика… И потому столь ценный выстрел, способный спасти экипаж «Шермана» и добить нашу батарею, он потратил именно на расчет прикрытия.

…Ротный пулемет 46-го года, созданный и принятый на вооружение сразу после войны, стал глубокой модернизацией ручного пулемета Дегтярева — и, на мой взгляд, очень опоздал на поля Великой Отечественной. Будь у нас РП с самого начала войны… Эх! Да что тут скажешь? Практически равный по массе ДП-27, ротный пулемет оснащен модулем для ленточного питания — под стальные ленты от станковых Горюновых на 250 патронов! Но узел ленточного питания можно снять, снарядив РП-46 и привычным диском на 47 патронов… Кроме того, у модернизированного пулемета более прочный, стойкий к износу ствол — так что его практическая скорострельность выросла как минимум в три раза! Плюс удобная ручка для переноски РП в бою…

В этой засаде мы крепко надеялись на хорошо подготовленный пулеметный расчет — и корейские бойцы неплохо начали бой, уничтожив большую часть танкового десанта «Шермана»… Но ответный выстрел накрыл храбрецов.

И лишь пару секунд спустя по танку ударило орудие Юонга, точно вложившего болванку в шаровую установку курсового пулемета! Только брызнул во все стороны сноп искр — и практически сразу в М4 сдетонировал боезапас, сорвав башню с погон… Не зря «сорокапятку» называют снайперской винтовкой на колесах! Да и Юонг начал боевой путь наводчика-артиллериста еще в Маньчжурии, воюя с японцами в рядах партизанского соединения самого Ким Ир Сена. А после наш толмач прошел тщательную переподготовку в рядах РККА, став штатным командиром орудия — и в какой-то мере повторив боевой путь своего вождя.

Но если наводчик из Юонга дай Бог каждому, то командовать батареей в бою у него не особо получалось — по давней привычке он все норовил лично встать к панораме. Вот и «подвинулся» — точнее сам же и предложил место комбатра опытному военспецу, когда стало совсем жарко…

Но тут уже и я не видел никакой возможности избежать личного участия в боевых действиях… Пришлось ослушаться прямого приказа верховного.

Да, Иосиф Виссарионович строго-настрого запретил советским военспецам участвовать в боях с американцами. И у этого решения есть веская причина — первый же русский пленный офицер может стать поводом к масштабному конфликту с США… А у янки пока что явное преимущество в разработках атомного оружия. И по штабам уже давно ходят слухи о планах превентивного удара по СССР со стороны бывших союзников.

Удара атомными бомбами.

Думаю ли я об этом на пути к поврежденному орудию с разбитым прицелом? Да — но и выбора у меня нет. Не решились бы мы дать бой — и уже через пару часов колонна бронетехники ООН настигла бы нас на дороге, ведущей из Сеула в Пхеньян… Так что мне в любом случае предстоял плен и фильтрация.

А уж там… Разве поверили бы американцы, что с группой корейских военных отступает советский корреспондент из «Правды»⁈ Я вот не рискнул проверить — тем более, что подготовленных мной же батарейцев было нестерпимо жаль бросать на произвол судьбы… Точнее, на произвол янки, вполне способных кончить корейцев (да и русского «корреспондента»!) в стороне от дороги, дабы не снижать скорость движения колонны конвоированием пленных. Я уже наслышан о художествах «союзников» — быть может, и не немцы с японцами, но излишней гуманностью американцы и прочие солдаты ООН точно не страдают…

Одного взгляда на залитое кровью тело Тэяна достаточно, чтобы понять — командир орудия ушел за границу вечности. Расчет же, оставшийся сразу и без наводчика, и командира в одном лице, малость растерялся — тем более, панораму действительно побило осколками… А вот откатник орудия вроде не задело.

— Осколочный!!!

Я указал подносчику на ящик с осколочно-фугасными гранатами; сам же приник к открытому казеннику «сорокапятки». Придется целиться через ствол… Подобным образом мне доводилось стрелять даже бронебойными болванками по бортам немецких панцеров — корректируя огонь по красным трассерам и молясь, чтобы фрицы не успели развернуться и выстрелить в ответ! Ведь трассеры не только корректируют точность стрельбы — они же выдают положение стрелка, пулеметного гнезда или орудия…

Но три головных танка уже горят, закупорив выход с узкого участка дороги, зажатой сопками — так что бронетехника вперед уже не сунется, и колонна сходу не пройдет. Попробуют отползти назад (всей колонной!) и отбуксировать подбитые танки до места, где их удастся сбросить с дороги… А пока не отбуксировали, янки наверняка бросят в бой пехоту, уничтожить засаду — или, по крайней мере, прикрыть ремонтников, цепляющих тросы к подбитым коробочкам.

Вот этого я им сделать и не позволю…

Ствол «сорокапятки» пахнул на меня свежей пороховой гарью — но перед боем его тщательно пробанили, слой нагара на нарезах минимальный. И, как я и ожидал, сквозь зев орудия я разглядел борт подбитого первым «Шермана»… А также мелькнувшие было фигурки пехотинцев-янки — уже рванувших вперед, к батарее, покуда молчит наш пулеметный расчет!

Мгновенно сориентировавшись, я чуть докрутил маховик вертикальной наводки вниз — и махнул рукой замершему рядом бойцу с осколочно-фугасной гранатой в руках:

— Заряжай!

Чавкнул свежей смазкой снаряд, скрывшись в казеннике — и я тотчас нажал на спуск…

Выстрел грохнул одновременно с разрывом гранаты на дороге — и тотчас лязгнул казенник, выбросив стреляную гильзу.

— Откат нормальный…

Это я уже сам перевел более-менее знакомый ответ заряжающего, неотрывно наблюдая за врагом. А рвануло хорошо — на обочине дороги перед подбитым танком, за спинами ринувшихся вперед десантников… Или как там янки их называют? Конечно, осколочный снаряд «сорокапятки» не шибко мощный, и весит всего два килограмма — но он явно посильнее ручной гранаты! Так что американские пехотинцы резко подрастеряли свой пыл — а следом по врагу выстрелил и Юонг…

— Заряжай!

Я чуть подвел маховик горизонтальной доводки вправо, одновременно с тем бросив встревоженный взгляд в сторону головного дозора. Но «Чаффи» застыл на дороге, еще на развороте подбитый в откровенно тонкий борт (19 миллиметров в районе ходовой). Да и то, место для маневра у относительно небольшого танка, отъехавшего от засады всего на триста метров, было совсем немного…

А за триста метров ПТРС прошибает 27 миллиметров брони штатным патроном Б-32.

Выстрел!

Очередной осколочный снарядный улетел к дороге; вдогонку врезал по врагу Юонг. Но тут же слева вдруг послышался знакомый, быстро нарастающий гул возвращающегося к колонне геликоптера… Внутри у меня все сдавило от напряжения — с воздуха янки нас точно прикончат!

— Разворачивай! Пушки разворачивай щитками к вертушке, пулеметный патрон не возьмет!

На деле я в этом не уверен — хотя щитки М-42 все же посильнее, чем у старых «сорокапяток» 53-К, встретивших начало войны. Но я не знаю возможностей американских пулеметов на геликоптере — как и то, какими патронами они заряжены. Если бронебойно-зажигательными… Впрочем, иных укрытий у нас все равно нет.

Трое уцелевших бойцов расчета Тэяна помогли мне быстро развернуть пушку — вот они, исключительные преимущества «сорокапяток»! Малые размеры и вес, мобильность пушки сделали ее королевой засад — и настоящим орудием поддержки пехоты на заключительном этапе войны… Чуть отстав от нас, развернули свое орудие и Юонг с уцелевшим подносчиком — вовремя! Пулеметные очереди геликоптера издали стегнули в сторону батареи, сильно рассеиваясь на расстояние. Впрочем, пара пуль со свистом щелкнули по щитку, не сумев его пробить… Обнадеживающее начало — но как мы сможем противостоять летунам⁈

Все одно ведь достанут на развороте…

Ответом мне послужили зеленые трассеры ПТРС, устремившиеся к вражеской машине. Опустив взгляд, я увидел майора Гольтяева, уложившего ствол бронебойного ружья прямо на плечо севшего на колено бойца, крепко стиснувшего сошки в руках! Высший пилотаж… Нет, я не раз слышал, что наши бронебойщики на фронте сбивали низколетящие самолеты фрицев — но вот поединок современного геликоптера и расчета ПТР увидел впервые.

Впрочем, как кажется, геликоптер летит с куда меньшей скоростью, чем тот же «лаптежник» — уступая последнему и в манёвренности…

И это обстоятельство явно сказалось на точносте стрельбы майора — по крайней мере два «светляка» пробили стеклянный пузырь кабины! Геликоптер тотчас потерял управление, машину закрутило в воздухе, разгоняя по направлению к земле… Но еще до того, как летательный аппарат рухнул на склон сопки и взорвался, я отрывисто приказал:

— Разворачивай орудия! Огонь осколочными по пехоте врага!

Глава 1

14 октября 1950 года от Рождества Христова. Горная система Тхэбек южнее Пхеньяна.

Майор Михаил Кудасов, военный советник при Корейской народной армии.

…- Подтянитесь!

Гольтяев, позабывшись, отдаёт команду на русском — но тотчас дублирует её для корейский бойцов. Майор подольше меня пробыл на Дальнем Востоке и лучше владеет местными наречиями — так что худо-бедно изъясняется… А вот я, к сожалению, военспецом стал только в прошлом году (до того служил в строевой части, расквартированной в Корее), язык не освоил — и без толмача точно пропаду.

Юонг, слава Богу, уцелел. Как и второй его подносчик боеприпасов. И трое бойцов из «моего» расчёта — всего шесть артиллеристов, включая меня.

Хотя какие мы теперь артиллеристы без орудий? Греет сердце только тот факт, что большую часть осколочных снарядов мы расстреляли по янки, отбив у них всякое желание атаковать засаду и эвакуировать подбитую технику. Другие дело, что снарядов оставалось не так и много — а американцы вскоре догадались поставить дымовую завесу на дороге… Какое-то время мы ещё били вслепую в сторону облака — но когда враг начал расширять завесу, под её прикрытием приближаясь к засаде, мы подорвали орудия, сняв уцелевшую панораму с пушки Юонга. Гранату в ствол — и готово… Так что мы теперь никакие не артиллеристы — а так, весьма средненькая пехота с карабинами Мосина (ну сам-то я, допустим, с ППШ, как и Паша).

Разве что у Юонга к карабину имеется винтовочная мортирка ВГ-44 и несколько осколочных, а также пара куммулятивных гранат… Но в сущности, это немногим более совершенная версия ручной мортирки, разработанной Дьяконовым ещё в 1917 году — а последняя увы, особого уважения фронтовиков не завоевала.

Впрочем, на безрыбье…

При этом уцелевшим «артиллеристам» приходится тянуть на себе двое импровизированных носилок, эвакуируя раненых — что заметно снижает скорость передвижения отряда… Нам помогают ещё двое молчаливых бойцов, подготовленных майором; последние вооружены новенькими карабинами СКС конструкции Симонова — хорошее, надёжное оружие, сочетающее в себе и точность, и повышенную скорострельность.

По крайней мере, относительно винтовки Мосина…

Гольтяев же, уцелевший снайпер и второй номер бронебойного расчёта идут налегке. Ну, как налегке? К ПТРС осталось ещё немного патронов на пару обойм — а бросать единственное доступное нам «тяжёлое» вооружение мы не рискнули. Так что Паша и его второй номер тянут разобранное ПТРС на плечах, не ощущая на марше осенней «свежести».

Да, сейчас только начало октября — но горы, разряженный воздух ближе к вершине перевала, пронизывающий ветер… Ветер действительно беспокоит. Вроде бы и тащим носилки вчетвером, но не меняемся — и я конкретно так обливаюсь потом. Сказываются последние пара лет сравнительно сытой и размеренной службы… А изредка налетающие порывы ветра мгновенно пронизывают пропитанный потом ватник.

Когда бы уже привал…

Вообще, в нашем не особо и торопливом бегстве есть свои положительные моменты. Не остаётся сил и времени думать, что будет в ближайшем будущем — и что нам теперь делать? Пока все просто — уйти как можно дальше от места засады. Уйти, пока ещё силы есть — после чего мы, наконец, встанем на привал… А вот привала, как бы мне не хотелось уже передохнуть, я откровенно страшусь. Ибо тогда придётся осознать, в какой же мы находимся глубокой ж-ж… Ладно, постараюсь сказать мягче: насколько плачевна наша ситуация и как невелики наши шансы выжить и не попасть в плен.

Особенно, с двумя ранеными на руках…

К чести уцелевших, никто не осмелился даже заикнуться о том, чтобы бросить раненых. Хотя это непростое решение разом бы увеличило нашу мобильность и общие шансы выжить… Но Паша (мы успели перекинуться с ним парой слов) абсолютно прав: бросим раненых — развалим отряд. Не зря ведь в осназа действует жёсткое, но справедливое правило: своих на бросаем! Да и как иначе? Как идти в бой с мыслью, что получив ранение, ты станешь для группы смертельной обузой — и тебя добьют свои же товарищи, только чтобы ты не попал в плен и не сковывал движение отряда⁈

Я по профилю артиллерист — но успел повоевать простым стрелком в партизанах, бывал на заданиях, в том числе и не особо успешных. Собственно, у «лесных призраков» (как называли нас немцы) действовали схожие правила… Хотя бывало всякое.

Но своих действительно старались не бросать.

Пытаясь отвлечься, я мысленно обратился к своей памяти, вороша в голове страницы прожитой уже жизни. Вроде бы и не так много пожил — только недавно трицатник стукнул. А вроде как повидал столь много, что хватит на две жизни вперёд… Но все одно страшно думать, что эпилог этой «книги» уже близок.

Во время Отечественной, кстати, я старался не забегать вперёд и никогда не загадывал на будущее. День прожил, хорошо, а что ждёт завтра — неизвестно… Но в последние годы относительно мирной и спокойной строевой службы (в качестве военного специалиста) о войне я как-то подзабыл.

И к риску, близости конца приходится привыкать заново.

…Пытаюсь вспомнить детство — но память подсовывает лишь обрывочные картинки, хаотично мешая то рыбалку с отцом, то игру в городки с братьями (кстати, неплохо так развили мышцы и связки для будущего метания гранат). Первые, не шибко успешные попытки подтянуться на турнике под обидный смех одноклассников — и особенно одноклассниц… И пара месяцев упорных отжиманий да лазанья по деревьям, достаточно укрепивших меня, чтобы я впервые смог подтянуться — а уж там начал быстро прогрессировать на турнике.

Первый день в только что открывшейся секции бокса, где еще не было принято проверять мальчишек на характер спаррингами с более подготовленными спортсменами — потому как не было более подготовленных. Но излишний энтузиазм рвущихся помахать кулаками ребят обошелся нам очень дорого — как сейчас помню боль в синяках на руках и обидный фингал под глазом… И тотчас перед внутренним взором всплывает разбитый нос оппонента-Петьки — а ведь после выпуска из школы, мы вместе поступали в военное училище.

Да где он теперь, Петька — и сколько всего выпускников предвоенных лет выжило да осталось в строю? Считанные единицы…

Как-то невпопад всплывают картины из куда более раннего детства — залитая солнечным светом комната и громоздкая швейная машинка мамы. Ее счастливый смех, тепло рук — и народные сказки, что она читала перед сном, пока я был совсем маленький… И тут же — военное училище, изнуряющее физо, трудные, не сразу дающиеся формулы расчетов стрельбы по азимутам на разные удаления… Первые учебные стрельбы из винтовок — и сразу же яркий восторг, когда я впервые подбил цель из пушки в качестве наводчика!

Выпуск, предвоенная служба в полку, первые романы, не получившие развития в виде счастливой семьи и детей… Может, оно и к лучшему? Тяжко было смотреть на командиров, отступающих от границы и попавших в окружение — при этом ничего не зная о семьях, оставшихся в зоне немецкой оккупации… Врагу не пожелаешь их душевных мук! Некоторые глушили их самогоном — а некоторые, очертя голову, бросались в бой, подставляя порой не только себя, но и товарищей.

Война… Отечественная война заполонила собой едва ли не всю мою память. Серьезно, ей принадлежит куда больше места в моих воспоминаниях, чем за все прочие годы прожитой жизни.

Я в деталях помню свой первый бой — когда, устроив артиллерийскую засаду, мы неплохо так потрепали германскую кампфгруппу, подбив пару танков: легкую «двойку» и куда более серьезную для 41-го года «тройку». Тогда я впервые столкнулся с немецкими «панцерами»… И даже смог подбить один из них — заодно накрыв точным выстрелом бронеавтомобиль «хорьх» с опасной для нас автоматической пушкой калибра 20 миллиметров…

Первый бой обернулся первым же ранением — но я выжил и продолжил воевать. Удивительно, но столь же детально я помню и последнюю свою схватку… Уже после официального окончания войны нам пришлось вступить в бой с хорошо подготовленным узлом обороны эсесовцев в Курляндском котле. Последние понимали, что ничем хорошим для них плен не обернется — и дрались упорно, надеясь вырваться из западни и эвакуироваться в «нейтральную» Швецию… Тогда пришлось воевать с закопанными в землю «четверками», последней, модернизированной версией очень сильного немецкого танка. И бой был не из легких! Но правильно его построив, я сумел справиться с врагом — да и потери в батарее были совсем незначительными…

Куда хуже в памяти отложился период партизанщины — да и то, его действительно хочется позабыть куда сильнее прочих этапов войны.Вечно голодно, вечно холодно — и не отпускающее ни на секунду напряжение. Страх, что немцы вот-вот обнаружат лагерь «народных мстителей», уничтожив его… Что, собственно, в конце концов и случилось — и только мой расчет трофейной пушки-«колотушки» слабенького калибра 37 миллиметров сумел задержать прорыв врага.

В том бою мы выиграли время партизанам сорганизоваться и встретить немцев, одновременно с тем начав эвакуацию семей и раненых — и тогда же, с близким разрывом мины-«пятидесятки» меня настигло очередное ранение…

Но ведь были в нашей партизанщине и куда более страшные моменты. Когда после первых же успешных налетов на стационарные посты немцев, контролирующих железнодорожные переезды, и первых пущенных под откос поездов нацисты ответили расстрелом заложников… И расстреливали их всякий раз после успешных — или хотя бы относительно успешных акций партизан…

Еще в моей биографии значится и поединок с «Тигром» — хотя, по совести сказать, нам просто очень крупно повезло: удалось поймать «кошку» на близкой, практически пистолетной дистанции в триста метров и уделать Т-6 подкалиберными в борт. Хотя в тот день я не досчитался двух орудий из батареи, потеряв убитыми и ранеными семь человек…

Удивительно — но уже после войны меня стали догонять награды, представления на которые до того неизменно терялись в штабах. Хотя сам я грешил на отметку «окруженец» в личном деле… На момент окончания уже Японской кампании в Маньжчурии мою гимнастерку украшала лишь медаль «Партизану Отечественной войны» второй степени. А потом вдруг пришел орден «Отечественной войны» второй степени за «Тигра» (подбили мы его в 44-м, когда победа над «кошкой» была уже не столь ошеломляющим результатом), следом поспела «Красная звезда» за последнюю схватку с эсэсманами…

А потом совсем неожиданно — «Красное знамя» за Японскую! Причем за не столь и значительный, казалось бы, эпизод. Тогда бронетехника и пехота «самураев» ударила из засады по маршевой колонне РККА — причем случилось это уже после официальной капитуляции Хирохито… Но ведь легкие японские танки жгли не только мои пушки, но и бронебои стрелкового батальона! Однако свидетелем короткой схватки стал кто-то из больших командиров, сам едва ли не угодивший под разрывы осколочных снарядов. Нет, ну а что? По командирскому виллису «самураи» действительно могли бы отстреляться… И вот я получил одну из высших боевых наград СССР, серьезно повлиявшую на дальнейшую мою службу — в том числе и в Корее, в качестве военспеца.

К слову, при прорыве пограничных укрепрайонов Маньчжурии было куда жарче, а моя батарея «набила» куда больше. Но за эти бои, в целом рядовые по меркам Отечественной, меня награды обошли стороной — хотя парочку моих представлений на артиллеристов все же удовлетворили… Выходит, прав оказался капитан Боев, отрядив меня на Дальний Восток — тут ордена было действительно легче получить!

Хотя ведь не за награды же воюем… Это в госпиталях, когда немного оклемаешься и пойдешь на организованные для выздоравливающих танцы, очень приятно нацепить на грудь награды, надеясь произвести впечатление на девушек из медперсонала или местных женщин, также изредка заглядывающих на танцы.

Но пока шла Отечественная, наградами фронтовиков особо не жаловали, набор из одной-двух медалей (особенно, если «Отвага», ее ведь вручали за конкретные отличия на поле боя) и ордена считался вполне себе внушительным. Но опытных бойцов, как правило, узнавали по нашивкам за ранения… Зато практически все штабные писари щеголяли медалями «За боевые заслуги»! Отчего котировки последней в войсках довольно быстро упали… Но после войны заработанные своей и чужой кровью ордена стали «догонять» тех, кто их действительно заслужил.

Однако это уже было после войны. В которой, повторюсь, мы дрались не за награды — а за жизнь, свою и близких. За жизнь всего советского народа… Хотя по совести сказать, больше всего ведь досталось белорусам, русским — да чуть в меньшей степени, украинцам. У последних, в свою очередь, куда сильнее пострадали восточные и центральные районы — в то время как запад немцы поберегли, учитывая лояльность местных коллаборационистов…

Что же касается именно моих близких — по завершению Маньчжурской кампании я получил отпуск и съездил домой, надеясь хоть что-то узнать про семью. Увы, наш пригород в Воронеже буквально перестал существовать в ходе упорных боев. И немногие уцелевшие соседи так толком и не смогли мне рассказать, что случилось с родителями… Может, знали, да не решились открыть правду? Но и я не стал настаивать, пытаясь добиться истины — проще было оставить соседям адрес новой части в надежде на лучшее. В надежде что родители, покинув город с началом боев, сумели где-то закрепиться, выжили, что они вернуться — и, узнав мой адрес у соседей, когда-нибудь напишут.

Так действительно проще — когда остается хоть крошечная надежда…

Как с пропавшими без вести младшими братьями, переставшими писать летом 42-го — аккурат, когда немцы рванули к Сталинграду. Как правило, в этом случае «без вести пропавший» означает, что погибший в бою родственник хорошо, если похоронен в братской могиле, а документы его утеряны… В худшем же раскладе его останки никто толком и не хоронил.

Хотя ведь случаются же чудеса, когда вдруг оказываются живыми те бойцы, на кого пришла похоронка! Может, спутали с кем, а может был ранен — и оказался на оккупированной территории… Пока освободили, пока прошёл фильтрацию, а там уж и родные сменили почтовый адрес. И свидится удалось только после войны… Так что надежда остается — пусть даже и не было ни одного письма за все эти годы. Но ведь и соседи могли потерять адрес! Да и часть я сменил уже третью по счету — и на почте могли что попутать.

Так что надежда живет… Все эти годы, пока я служил в составе советских войск в Корее, а после и военспецом. Большую роль в новом назначении сыграл тот факт, что я кадровый военный и закончил полный курс военного училища еще до войны. А кроме того, награждение «Красным знаменем» за Маньчжурию — и, как ни странно, факт участия в партизанском движении… Но ведь Северной Корее большинство высших чинов имеют партизанское прошлое! В общем, служил я не тужил, ждал обещанного еще летом подполковника… А теперь бы выжить в закрутившейся круговерти вдруг грянувшей войны — еще и развивающейся по самому худшему для нас сценарию!

Ох, не зря Иосиф Виссарионович так долго медлил с началом этой войны, ох не зря…

Собственно, сама Корея оказалась под японской пятой еще с 1905 года — бой с «Варягом» и «Корейцем» у порта Чемульпо фактически совпал с высадкой на севере полуострова 1-й японской армии барона Куроки. В дальнейшем именно Корея служила одним из плацдармов японского наступления в Маньчжурию. Так, на пограничной с Китаем реке Ялуцзян случилось первое крупное полевое сражение русско-японской войны, известное как «бой на реке Ялу».

Впрочем, с 1905 по 1910 года Корея существовала как государство-протекторат, и только в 1910 японские радикалы пошли на прямую оккупацию полуострова… Откуда я это знаю? Прожив в Пхеньяне последние несколько лет, невольно увлекся местной историей.

И уж если капнуть совсем глубоко, оккупация Кореи началась еще в 1894 года с японо-китайской войны — развернувшейся, в том числе, на территории полуострова. Стоит вспомнить и про убийство японцами королевы Мин в 1895 году — ведь корейская королева вела курс на сближение с Россией.

Но, несмотря на смерть Мин, в 1895 году под общим давлением Российском империи, Франции и Германии (инициатором выступил как раз Николай II), Япония была вынуждена отказаться от многих достижений победы над Китаем, включая и Ляодунский полуостров… Это была победа русской дипломатии, подарившей корейцам десять лет спокойной жизни — но в тоже время «самураи» прямо-таки заболели духом реваншизма.

Что и привело к русско-японской войне, выигранной врагом скорее уж по случайности, чем на поле боя. По крайней мере, полевая русская армия на момент завершения войны не была разбита — наоборот, она только-только развернулась во всю мощь! В то время как самураи израсходовали все возможные резервы… И добились выгодного мира лишь потому, что Россию трясло из-за первой русской революции.

Ну, ничего… Ведь победоносная кампания августа 45-го и разгром Квантунской армии нашими войсками (вынудивший Хирохито подписать капитуляцию), стал справедливым и логичным итогом русско-японского противостояния! В ходе которого, к слову, наши успели высадить морские десанты в корейских портах Унги и Наджин, с тяжелыми боями захватить Чходжин — а также организовать воздушные десанты в Хыннаме и Пхеньяне. Советская же пехота прошла на юг до 38-й параллели, честно остановившись на границах оккупационной зоной, что разделила страну на сферы влияния СССР и США…

Конечно, лучше бы мы тогда гнали японцев до самого Сеула и дальше, утвердив в стране коммунистический строй — вот только американцы высадились в Инчхоне еще 8 августа. В то время как Чходжин наши морпехи и сухопутные части освободили лишь 16 числа.

Так что без столкновения с «союзниками» нам не удалось бы обойтись уже в 45-м…

Все последующие годы некогда единая страна была разделена на две части. На юге американцы создали Республику Корею во главе с Ли Сын Маном — некогда авторитетным борцом за свободу, но уже в 1925-м отправленным в отставку собственными соратниками. Злоупотреблял, вот и занесло… Но в 45-м янки решились сделать ставку на хорошо известного им и абсолютно подконтрольного политика.

Но, встав во главе государства, Ли Сын Ман очень быстро впал в «злоупотребления», примерив на себя роль жестокого восточного сатрапа. Он обрушился на всех своих политических противников (коих под одну гребенку именовал коммунистами) с кровавым размахом — одна резня на острове Чеджудо чего стоит! Убийства оппонентов и репрессии, пытки к задержанным по политическим «статьям» стали отличительными чертами правления «президента».

Конечно, на его фоне Ким Ир Сен выглядит куда как более предпочтительно! Он хорошо зарекомендовал себя еще в молодости среди тех корейцев, кто не эмигрировал в Америку (вроде карманного политика Ли Сын Мана), а начал вооруженную борьбу против японцев. В качестве главы партизанского отряда Ким Ир Сен провел несколько успешных ударов по «самураям» — но последние развернули в ответ масштабную карательную операцию. По ее итогам немногие уцелевшие партизаны во главе с лидером отступили на территорию СССР в сентябре 1940-го… И уже базируясь на территории Союза, корейские и китайские партизаны в составе небольших диверсионных групп действовали в Маньчжурии и Корее в 40-м и начале 41-го.

В свою очередь, в 42-м из корейских и китайских партизан была сформирована 88-я отдельная стрелковая бригада. И командиром 1-го корейского батальона стал Ким Ир Сен, вступивший в РККА в звании капитана… 88-я бригада стала базой для подготовки диверсантов, политических руководителей и десантников — а многие ее военнослужащие впоследствии стали офицерами вновь формируемой Корейской народной армии и правительства Северной Кореи.

Сам же Ким Ир Сен, как наиболее авторитетный и известный борец с японцами и корейский коммунист, стал во главе созданной на севере полуострова Корейской Народно-Демократической Республики… Созданной, понятное дело, при поддержке СССР. Причем в конституциях обеих республик было прописано, что их легитимный государственный строй распространяется на всю Корею! Так что грянувший летом конфликт зрел последние пару лет…

И все же, до вывода советских и американских войск из Кореи в 49-м, еще сохранялся зыбкий мир. А вот после… После со стороны Южной Кореи последовали многочисленные военные провокации, нарушение воздушных и морских границ! Естественно, такое положение вещей было неприемлемо для Ким Ир Сена, горячего патриота своей страны, ясно видящего слабость власти Ли Сын Мана — и уверенного в том, что под его рукой единая Корея будет благоденствовать. Взывали к его совести и политический репрессии Ли Сын Мана — и печальная судьба соотечественников и единомышленников на острове Чеджудо, где правительственные войска Южной Кореи устроили резню в духе японских милитаристов.

А ведь бои на Чеджудо спровоцировали и иные восстания в Южной Корее… Естественно, определённое влияние на Кима оказало также и покушение от 1 марта 1946 года, организованное агентами Ли Сын Мана — тогда лидера КНДР спас младший лейтенант Яков Новиченко, закрывший брошенную из толпы гранату собственным телом…

Ким Ир Сен был справедливо убежден в том, что Корейская Народная армия с легкость справится с врагом (карателями Ли Сын Мана!) — и объединит страну под его контролем. Во-первых, его бойцов обучали советские военспецы (включая и меня, и Пашу Гольтяева), а также корейские офицеры 88-й отдельной стрелковой… И этнические корейцы, получившие в боях с японцами в Китае бесценный боевой опыт.

Во-вторых, СССР поставило Северной Корее значительное количество тяжелой боевой техники (Т-34–85 и СУ-76) — а также артиллерии, самолетов, ручного стрелкового оружия и боеприпасов. Посильная помощь шла и из коммунистического Китая.

В-третьих, мобилизационные мероприятия позволили Ким Ир Сену добиться практически двукратного численного превосходства над кадровыми войсками Южной Кореи! Хотя с учетом карательных полицейских подразделений и бригад резерва, силы-то были примерно равны… Но именно что примерно — безусловно, качественное превосходство было за КНА.

Я уверен в том, что Ким Ир Сен начал бы войну еще в момент резни на Чеджудо. Но Иосиф Виссарионович не давал добро, а лидер Северной Кореи был вынужден действовать с оглядкой на Союз, очень сильно поддерживающий КНДР как в военном, так и экономическом отношении… Верховный же всерьез опасался вступления в войну США и Британии в случае, если армия Южной Кореи потерпит поражение — что грозило бы эскалацией конфликта между ведущими мировыми державами, к тому же владеющими атомным оружием.

И все же Ким Ир Сен сумел убедить Вождя. Не знаю наверняка, какие аргументы он приводил — могу лишь предположить, что в качестве главных была озвучена слабость войск Ли Сын Мана, готовность населения Южной Кореи поднять восстание против власти непопулярного президента при скором наступлении КНА… Наконец, позиция американцев по «оборонному периметру» США, включающему Алеутские острова и японский архипелаг Рюкю, а также Филиппины — Южная Корея в него уже не вошла.

Потому у советского руководства сложилось мнение, что в случае быстрого и успешного наступления КНА, США не станет вмешиваться во внутренние дела Кореи — пока сам СССР не вводит войска на полуостров. Отсюда и строгий запрет на участие советских военспецов в боевых действиях…

И ведь летнее наступление Ким Ир Сена действительно было очень успешным! Сувонская и Сеульская наступательные операции, захват признанной столицы страны… А в первом столкновении при Тэджоны корейцы разбили 24-ю пехотную дивизию янки!

Но пленить правительство Ли Сын Мана и самого президента не удалось — он эвакуировался в Пусан, куда отошли и наиболее боеспособные части армии Южной Кореи. Кроме того, американцы принялись спешно перебрасывать в Пусан подкрепления, и сумели остановить продвижение войск КНА на рубеже реки Нактонган… Да, они удерживали не более десятой части полуострова — но войска на плацдарме постоянно пополнялись многочисленными подкреплениями.

А уже в сентябре американцы сумели провести успешную Инчхонскую десантную операцию, введя в бой современные реактивные истребители-бомбардировщики F-80 и самые современные свои танки. Вначале «Першинги», превосходящие Т-34–85 по ряду показателей, а затем и модернизированные «Паттоны», способные наступать в горной местности…

И все посыпалось — как у нас летом 41-го.

От тяжелых размышлений меня отвлек возглас Чимина, штатного снайпера из группы Гольтяева; последний, к моему вящему удивлению, вооружен снайперской версией винтовки СВТ. Минуту назад Чимин сместился в хвост нашей группы, проверяя, есть ли погоня — а теперь его слова перевел мне тяжело дышащий Юонг:

— Нас преследуют… Не меньше взвода… Догоняют.

Глава 2

14 октября 1950 года от Рождества Христова. Горная система Тхэбек южнее Пхеньяна.

Майор Михаил Кудасов, военный советник при Корейской народной армии.

Оторвав бинокль от глаз, я с трудом проглотил вставший в горле ком — после чего глухо обратился к Гольтяеву:

— Паша, они тащат с собой два миномета — штатные британские двухдюймовки, вроде немецких пятидесяток. Только весят эти трубы всего пять килограмм в боевом положение… Нам до вершины перевала осталось всего ничего — но бойцы устали. А когда янки оседлают высоту, они нас уже на спуске минами-то и достанут, уйти не успеем… Нужно встречать. Может, твой снайпер их метров на пятьсот или хотя бы триста подпустит, а уж там?

Майор, также убравший командирский бинокль, отрицательно мотнул головой:

— Как только он первого минометчика уложит, остальные янки залягут — и тогда Чимину головы не поднять. Я разглядел у них как минимум два ручных пулемета — штатный «Браунинг» и наш, трофейный ДП-27… Плюс у американцев свой снайпер со «Спрингфилдом». Прижмут бойца огнем и минами закидают.

Я огляделся по сторонам, остановив взгляд на напряженно замершем Юонге — естественно, слышавшим весь разговор. После чего коротко приказал:

— Юонг, вам придется нести носилки по двое. Постарайтесь добраться хотя бы до вершина перевала… А там смотрите, чем кончится бой. Если американцы двинутся вперед… Попробуйте уйти. Нет — дождитесь нас.

— Товарищ майор! Прошу оставить меня…

Я прервал товарища предупредительным жестом руки:

— Если ты останешься, носилки со вторым раненым придется бросить — все бойцы майора Гольтяева нужны в засаде. Считай, что это приказ старшего по званию, товарищ капитан! Только карабин с мортиркой оставь… И гранаты.

Я успел неплохо узнать Юонга за несколько месяцев совместной подготовки — да и в бою он успел зарекомендовать себя с лучшей стороны. И сейчас я ясно прочитал на его лице неподдельное разочарование, горечь… Здоровую злость к врагу. Он осознает риски — но уже очень давно сделал выбор в пользу вооруженной борьбы за Родину, поставив жизнь на кон.

Однако приказ старшего по званию есть приказ. Юонг хмуро передал мне карабин (он взял дополнительное оружие к штатному ТТ по моему примеру), после чего снял с плеча сумку с гранатами и мортиркой.

Между тем, майор осназа, задумчиво посматривая вниз, негромко спросил:

— Что предлагаешь, Миша?

За последние пару дней у нас с Пашей сложилось… Взаимопонимание. Ранее мы были лишь шапочно знакомы по службе военспецами. Но так уж получилось, что во время отступления попали в одну колонну. А когда потребовалось выставить заслон и задержать врага, и в заслон попала именно моя батарея, Гольтяев и остатки его группы (потерявшей кадрового командира) добровольно присоединились к нам.

Пока что мы с майором не разобрались, кто будет старшим и чьи конкретно приказы будут выполняться. У довольно специфическая подготовка и достаточно боегово опыта — но пока у нас были пушки, первую скрипку играл я. Не пытаясь, впрочем, давить… В тот период мы просто делились всеми идеями и предложениями, обсуждая их на равных. Надеюсь, так останется и впредь…

Невольно усмехнувшись, я ответил наигранно-бодро:

— Как что? «Артиллерийскую засаду»! Я же по профилю артиллерист все-таки…

В обращенном на меня взгляде Паши сквозит что-то такое… В общем, я постарался объяснить задумку уже без всякого ерничества — коротко и сжато, по существу:

— Головной дозор американцев держится всего в двадцати метрах от основных сил взвода. А теперь посмотри вперед: чуть выше над тропой нависают скальные уступы. Между ними и ближайшим вероятным укрытием ниже по тропе — практически пятьдесят метров открытого пространства. Все просто. Мы схоронимся за уступами, подпустим янки поближе… И закидаем их «лимонками». Причем гранаты «подвесим» в воздухе, метая с секундной задержкой. Уцелевшие наверняка отступят вон за то скопление валунов на тропе — но там-то я их достану из мортирки!

Гольтяев согласно кивнул — и я продолжил:

— Даже если враг приглядывает за нами, то группу с носилками на подъеме все равно разглядит… Конечно, есть риск, что янки догадаются о засаде по малочисленности ушедших, и выдвинут головной дозор чуть вперед — но так ведь и у нас иных вариантов уже не осталось.

Немного подумав, Паша кивнул уже утвердительно — после чего добавил:

— Поменяешь ППШ на один из карабинов? Бём у нас хорошо метает гранаты, он заляжет с тобой в паре — а я расположусь чуть левее с Джису. Сверху вы сможете метать гранаты, почитай, к самым валунам — то бишь в хвост группы, растянувшейся на открытом участке. А мы тех, кто поближе, встретим из ППШ — почитай, в упор встретим.

— Добро!

…Я залег рядом с молчаливым Бёмом немного в стороне от края уступа, распластавшись на холодных камнях. Не самая удобная лежка — да и пропотевшую спину ой как холодит… Но тревожится сейчас будущими проблемами со здоровьем просто глупо — пережить хотя бы ближайший час!

А загадывать на войне нельзя, гиблое это дело… Давно уже для себя понял, что все в руках Божьих — кто-то умудряется целым выйти из самой дикой заварухи, а кого-то уже в тылу на излете достает случайная пуля. Кто-то выживает с распоротым животом, где гнилое мясо жрут черви — а кто-то загибается от столбняка или заряжения крови, хотя рана была вовсе не смертельной…

Короче, на войне не загадывают.

Между тем, внизу уже слышатся негромкие голоса и шаги ступающих по камням американских солдат. С запозданием приходит мысль, что в погоню за нами ринулись крепкие ребята явно не робкого десятка. Наверняка янки уже имеют боевой опыт — а значит, в свое время сталкивались с японскими засадами. Плохо, что сказать…

Впрочем, как я уже сказал Паше — иных вариантов кроме засады у нас не осталось.

Я легонько ткнул Бёма в бок, кореец молча смежил веки, дав понять, что понял… Очень медленно, стараясь не звякнуть металлом, я аккуратно сжал усики предохранительной чеки и потянул за кольцо — при этом крепко стиснув в руке рубчатый корпус гранаты и спусковой рычаг. До броска его ни в коем случае нельзя выпускать из пальцев, иначе «лимонка» гарантированно рванет через три-четыре секунды…

Надо отдать должное — боец осназа повторил все манипуляции с гранатой столь же бесшумно, чем заслужил мою одобрительную улыбку; Беем мягко улыбнулся в ответ, приняв беззвучную похвалу.

А после вновь потекли томительные секунды изнуряющего ожидания. Я уже успел представить, что подцеплю на этих камнях воспаление легких или пневмонию, и бесславно загнусь без лекарств… Впрочем, куда страшнее и реальнее иная фантазия — в ней янки УЖЕ разглядели засаду и спешно разворачивают минометные расчеты, рассчитывая закидать нас «огурцами». Каменные уступы-то укрытием от падающих сверху мин нам точно не послужат…

Я именую мины-пятидесятки «огурцами» по привычке — ведь именно так фронтовики прозвали немецкие боеприпасы к ротным минометам вермахта во время Отечественной. Да и два дюйма на самом деле не 50, а 51,25 миллиметра… Но сейчас эта разница действительно несущественна.

С другой стороны, если янки проявят признаки беспокойства именно перед засадой — а то и начнут готовить к бою гранаты или минометы, Чимин должен открыть огонь. Снайпер залег в двухстах метрах выше по тропе, схоронившись за жухлым кустарником; но и в противном случае, первый выстрел все одно за ним. По замыслу Гольтяева, Чимин открывает огонь, как только следующий впереди солдат ООН поравняется с «ориентором» — приметным валуном с выщерблинами, что мы уложили на тропе в десяти метрах ниже уступов…

И первая пуля — снайперу янки.

Я стараюсь дышать размеренно — а затем и вовсе задерживаю дыхание, силясь подавить совсем некстати возникшее желание покашлять; в горле защекотало… Между тем, шаги и негромкие голоса янки раздаются уже совсем близко — в считанных метрах от засады.

Чимин что, уснул⁈

Выстрел снайпера грохнул будто в ответ на мои мысли — непривычно гулко, пронзив воздух над перевалом хлестким ударом кнута. И я тотчас шумно втянул воздух, уже не боясь встревожить врага — одновременно с тем отпустив спусковой рычаг гранаты.

Двадцать два, двадцать два!

Скороговоркой повторив про себя заветные цифры, метаю «лимонку» вниз, едва приподнявшись над камнем… Но за мгновение до того уже огрызнулись огнем оба ППШ!

Не знаю за американские «Томпсоны» — но как по мне, лучшего оружия ближнего боя, чем пистолет-пулемет Шпагина, просто не найти. Скорострельность — шестнадцать с лишним пуль в секунду, немногим меньше, чем у «пилы Гитлера» МГ-42. Сильный маузеровский патрон прошивает человека насквозь — или оставляет тяжелые раны… А общий вес и массивный деревянный приклад позволяют держать хорошую прицельную дальность.

Впрочем, сейчас результат показали бы даже МП-40 вермахта…

Паша и Джису опустошили емкие диски на семьдесят один патрон (у ленд-лизовских «Томпсонов» было по пятьдесят) за четыре секунды — буквально изрешетив пять человек головного дозора! Да еще сколько-то солдат в составе взводной группы… И к моменту, когда отстучали длинные (на подавление) очереди ППШ, я успел метнуть только вторую «феньку» (от Ф-1), взорвавшуюся в воздухе уже у самой тропы… Только теперь я отчетливо услышал звук подрыва «лимонки» — а затем и хлесткий выстрел СВТ Чимина.

Не иначе, кто-то из американцев достал собственную гранату для ответного броска — или же какие-то отчаянные храбрецы попытались изготовить к бою пулеметы…

Я успеваю разжать усики и вырвать чеку еще на одной «феньке» — после чего, «подвесив» ее в воздухе с секундной задержкой, снова ныряю за камень уступа. А в ответ уже бьют автоматные очереди американцев, на близкой дистанции не уступающих в эффективности ручным пулеметам… Как только замолчали ППШ, янки безрассудно-храбро рванули вперед, надеясь числом задавить крошечный заслон. Но прижимая янки к земле, Чимин срывается на беглый огонь, выпустив последние пять патронов магазина СВТ практически залпом… Очередную «лимонку» бросает вниз Бём — приподнимаясь также невысоко, как и я.

Пожалуй, только это и спасает нас от ран — плотность огня янки, подтянувшихся наверх, заметно выросла в считанные секунды. Удары тяжелых пуль сорок пятого калибра ощущается даже сквозь крошащийся камень!

И вновь мой бросок — четвертая, предпоследняя граната… У бойцов Паши было по две «лимонки» на брата — и они передали нам с Бёмом весь свой запас. Но, несмотря на крепкую подготовку, автоматизм отточенных действий и выверенные броски, мы с осназовцем неспособны заменить собой минометную батарею… И все же после очередного, практически синхронного подрыва двух «фенек», вражеской огонь поутих — и этим воспользовались Паша и Джису, успевшие перезарядить автоматы.

— Миша! Кажись, за валунами уже минометы разворачивают!

— Твою же ж… Прикрывайте!

Я передал Бёму последнюю гранату, после чего подтянул «мосинку» за ремень. Естественно, мортирку я заранее закрепил на дуле карабина, зафиксировав специальный паз и выступ, затянул винт шарнирной петли…

И также заранее я зарядил ее осколочной гранатой ВОГ-1, утопив последнюю банником. Конечно, хотелось бы без него… Зато ВГ-44 имеет специальные нарезы (те, что мелкие), исключающие заряжение перевернутой гранатой.

В патронник карабина уже дослан специальный холостой патрон, разработанный под мортирку; еще четыре покоятся в магазине. Вот только, в отличие от ружейного гранатомета Дьяконова, прицельные приспособления ВГ-44 предназначены для прямого выстрела на дистанцию 50 — 200 метров (прицельная планка имеет всего четыре позиции). Поначалу я хотел приноровиться и все одно накрыть янки навесным огнем… А потом понял, что смогу достать их, выстрелив по скальному выступу — отстоящему в пяти метрах от укрытия на противоположной стороне тропы.

К тому же еще один скальный выступ нависает над самим подъемом чуть позади высоких валунов — за которыми наверняка и расположились минометные расчеты янки. Так что достать врага можно — вот только придется приподняться над уступом, служащим мне единственной защитой.

Ладно, чего тянуть…

Я рывком перевернулся, по-пластунски сместившись вперед, уложил цевье карабина на камни — и быстро совместил мушку с нижней прорезью прицельной рамки. Совместил на скальном выступе — тем, что на противоположной стороне тропы… Меня заметили — и чуть выше головы тотчас резанула короткая, пристрелочная очередь.

Вторую, в два-три патрона, уложат точно в лицо…

Уложили бы сразу — да мешает ответный огонь двух ППШ. Осназовцы теперь стараются бить точно, выверено, одного за другим доставая американцев, рассосредотовшихся на открытом участке тропы — и уже потянувшихся назад, к валунам. К тому же нас крепко выручает беглый огонь Чимина, успевшего сменить и практически расстрелять второй магазин СВТ…

Все это я осознаю лишь краем сознания — уже утопив приклад в плечо и мягко, на выдохе потянув за спуск.

Выстрел!

Коротко зашипев от боли, я сноровисто отполз назад — если бы не специальный плечевой упор, получил бы перелом, не иначе! Но внизу уже грохнул ВОГ, ударивший по скальному выступу за укрытием янки — и выбивший обильное каменное крошево.

Оно должно резануть по минометчикам не хуже осколков!

Спешно срываю предохранительный колпачок со второй осколочной гранаты — и загоняю ее в мортирку, до упора трамбую ВОГ банником. После чего досылаю холостой патрон рукоятью затвора… Все, к стрельбе готов.

Но уже свистит в воздухе первая мина…

— Прикрывайте!

На тропе взрывается последняя граната Бёма. Перехватив СКС, он также смещается вперед — а мина янки бьет неприцельно, метрах в пятнадцати выше по тропе. До меня долетают только каменные крошки — но долетают на излете. Через ватник удар по спине практически не ощущается… Поймав момент, отстреливаю второй ВОГ по скальному выступу, нависающему над тропой — и после взрыва слышу отчетливые крики раненых.

— Молоток, Мишка! Давай еще!

Спешно перезаряжаю мортирку в третий раз — и, приподнявшись, вновь бью в скальный выступ над тропой. Одновременно с тем отмечаю, что на тропе между засадой и валунами-укрытием распласталось не меньше двух десятков тел убитых или тяжелораненых солдат! Последние едва шевелятся…

Американцы сделали крупный промах, попытавшись атаковать вверх по склону в начале боя, будучи уверенными в малой численности «узкоглазых». Нет, ну а что — всего два ППШ! И «неопытные» корейские автоматчики, перебив дозор, сразу израсходовали диски… Да тут еще и желание отомстить добавилось.

Впрочем, янки-то и требовалось прижать нас огнем многочисленных автоматов — ведь на столь малой дистанции их короткоствольные «маслянки» вполне справлялись с задачей. А под прикрытием плотного огня товарищей гранатометчики врага закидали бы засаду осколочными Mk II… Вот только с корейской стороны работал снайпер с точной, а главное, скорострельной винтовкой, «отсеявший» гранатометчиков! То-то мне показалось, что взрывов внизу было как минимум на два больше… Плюс навели шороху и наши с Бёмом «лимонки», что мы сумели «подвесить» в воздухе.

И пусть «лимонку» нередко переоценивают, путая предельную дальность разлета осколков в сто метров и зону сплошного поражения… Что в корне неверно. Но все-таки сильная оборонительная граната, она крепко проредила янки на открытом участке тропы — к тому же взрываясь над землей!

С другой стороны, если бы американцы не рискнули атаковать вверх по склону, а сразу откатились бы за валуны всем взводом, то понесли бы куда большие потери от моих ВОГов…

Оставшиеся две гранаты я торопливо разрядил в сторону врага, взяв прицел чуть выше валунов; в итоге они взорвались ниже по тропе — но судя по крикам, также кого-то достали.

А вот минометы янки, сделав один единственный выстрел, как-то уж совсем мертво замолчали…

— Паша, я все! Остались только куммулятивные, их бы поберечь!

Гольтяев молча поднял вверх сжатый кулак — знак снайперу и бронебойщику с ПТРС, чтобы бдели и прикрывали. Последний в бою не участвовал — но мог бы навести шороху бронебойно-зажигательными пулями, коли нам стало бы совсем тяжко… После чего майор коротко приказал:

— Прикрывайте! Мы вниз.

— Понял!

Я быстро сменил укороченный карабин Мосина на СКС, приготовившись бить по вспышкам… Самозарядка Симонова — куда более практичная и удобная в бою, нежели сыроватая СВТ, не получившая должного признания на фронте. При этом СКС использует не тяжелый винтовочный, а укороченный промежуточный патрон калибра 7,62×39 с меньшим импульсом отдачи — и более мягкой, точной стрельбой.

Очень простое вышло, удобное оружие. Флажок предохранитель у спускового крючка с правой стороны; прицельная планка со шкалой от 1 до 10, стандартно стоит на 3-ке — 300 метров, выверенная на фронте дистанция стрельбы в поле. В городской же застройке можно выставить и на 100… Заряжение — простейшее: требуется отвести назад рукоять затвора, поставив на затворную задержку. После чего неотъемный магазин на десять патронов можно заряжать как вручную — так и с обоймы, нажимая на гильзы ближе к обойменной планке. Затем отвести рукоять затвора до упора назад — и тут же подать вперед, досылая первый патрон в патронник…

К слову, после отстрела всех десяти патронов в бою, затвор сам становится на задержку, упрощая перезарядку. Но главное — у СКС полуавтоматический режим огня, рукоять затвора вообще не нужно трогать! Плюс ко всему небольшой вес (как у «Светки» — и на шестьсот грамм меньше «трехлинейки»), простота разборки, надежность… И вновь приходится очень остро жалеть, что в начале Отечественной у нас не было таких вот СКС.

Я прижался к камням, утопив приклад в плечо — и нацелил карабин на валуны-укрытие, готовый открыть огонь на любое движение. Между тем, Паша и Джису уже спустились к трупам солдат головного дозора, начав обыскивать тела павших на предмет гранат… Как бы я ни старался держать прицел, но пропустил момент, когда из-за камней показался вражеский солдат; тотчас грохнул выстрел СВТ, и солдат скрылся из вида.

Я постарался прицелиться еще более тщательно — хотя умом понимаю, что излишняя концентрация на одной точке может помешать вовремя заметить очередного врага… Двумя короткими очередями ударил в сторону янки и Джису — в то время как Паша поспешил к валунам, сжимаю в руках две трофейные гранаты.

В сущности, Mk II — это ведь все та же до боли знакомая нам «лимонка», только в американском исполнение… Я невольно улыбнулся: осназовцы сейчас делают все то, что хотели сделать сами янки — короткие, беспокоящие очереди Джису держат уцелевших в напряжении, прижимая к земле. В то время как Гольтяев стремительно приближаются к врагу, изготовив гранаты к бою! И действительно, уже пару секунд спустя первая «лимонка», отправленная выверенным броском майора в полет, благополучно перелетала через валуны…

Глава 3

14 октября 1950 года от Рождества Христова. Горная система Тхэбек южнее Пхеньяна.

Майор Михаил Кудасов, военный советник при Корейской народной армии.

…- Вкусно?

Юонг поднял на меня усталые глаза, после чего понуро кивнул. Может, американские трофейные консервы на его вкус действительно кажутся не очень… Привычными? Хотя тушенка имеется и в пайках КНА.

Я пожал плечами, с неподдельным удовольствием наворачивая колбасный фарш с галетным печеньем; вкус-то до боли знаком… Во время Великой Отечественной фронтовики называли американские консервы «Вторым фронтом» вплоть до Нормандской высадки 44-го года, когда коренной перелом в войне стал свершившимся фактом. И пусть поставки продовольствия (а также станков, сырья и какой-никакой техники) были важны сами по себе — но в сущности, это была лишь вынужденная помощь, позволяющая нам продержаться «еще чуть-чуть». Летом 42-го в Донских степях и осенью того же года в Сталинграде, на Курской дуге в 43-м и при форсировании Днепра — наши бойцы и командиры, ежедневно рискующие собой в бою, ждали от «союзников» реальной помощи.

А не подачек вроде тушенки…

Теперь же все окончательно перевернулось с ног на голову — и недавние союзники убивают друг друга с не меньшим остервенением, чем нацистов на Восточном фронте.

Я прогнал ненужные сейчас мысли волевым усилием. После чего, набравшись решимости, подсел к аппетитно наворачивающему свою банку тушенки Гольтяеву. Пришла пора обсудить «перспективы» на ближайшее будущее… Майор чуть подвинулся, позволив сесть рядом; какое-то время мы молча едим, не спеша начинать тяжелый разговор.

Наконец, я задал простой — и одновременно с тем терзающий меня вопрос:

— Что дальше, Паша?

Гольтяев ответил не сразу — прежде он сосредоточенно доскреб ложкой по стенкам жестяной банки, в которой прежде хранилась консервированная курица с овощами. И только после негромко произнес:

— Миша, я ведь присягу давал.

Я согласно кивнул:

— Так и я, знаешь ли, успел ее дать еще до войны, при зачисление в училище… А потом следовал ей все четыре года. Вот только присягнули мы СССР и его народу, а не КНДР… Ты сам все видишь — янки гонят «народную армию» на север, остановить войска ООН корейцы самостоятельно не смогут. А когда враг возьмет Пхеньян и добьет остатки КНА, американцы и бритты начнут зачищать тылы от «недобитков» вроде нас с тобой, нашей группы…

Гольтяев лишь сумрачно промолчал, не пытаясь спорить. Я также помолчал немного — при этом едва ли не физически ощущая, как покидает меня оптимизм от успешно проведенного боя и богатых трофеев… Как в горле вновь встает горький, непроходимый ком.

— Паша, ну ты же разведчик! Ведь тебе известно больше моего, простого артиллериста — вот и ответь: сунутся ли наши в Корею, если янки возьмут Пхеньян? Конечно, Верховный опасается глобального конфликта — но разве он допустит, чтобы Корея превратилась в плацдарм НАТО? Плацдарм, нацеленный на Советский Дальний Восток⁈ К тому же, Ким его ставленник, его союзник… Неужто бросит? Кто тогда рискнет поддерживать СССР против США и Британии, если мы предаем союзников-коммунистов⁈

Павел невесело усмехнулся, устало потерев смеженные веки:

— Да не сильно больше твоего мне известно, Миша… Хоть я и разведчик.

Немного помолчав Гольтяев, однако, продолжил:

— Могу сказать только, что Китай имеет свой интерес в регионе. И возможный плацдарм для наступления американцев в Маньчжурию Мао также не уперся… Насколько мне известно, первый секретарь ЦК компартии Китая еще в начале октября известил представителей ООН — если американцы пересекут 38-ю параллель, Китай вступит в войну. Собственно, ударная группировка войск уже размещена у Ялуцзяна — на самой границе…

Мне потребовалось какое-то время переварить то, что я услышал. Конечно, изложенная разведчиком информация уже встречалась мне в виде обрывочных штабных разговоров и рассуждений… Но как по мне, Мао блефовал — да и НОАК (народно-освободительную армию Китая) я всерьез как-то не воспринимал.

По крайней мере, в противостоянии с насыщенными первоклассной техникой войсками ООН… Наконец, прервав затянувшееся молчание, я коротко заметил.

— Так ведь американцы уже пересекли 38-ю параллель. Вон, уже к столице рвутся…

Но Гольтяев только покачал головой:

— Сам понимаешь, Миша, сколько времени требуется для развертывания крупного войскового контингента от перехода границы до вступления в бой… Тем более — насколько мне известно — Пекин все еще согласовывает свои действия с Москвой.

Мне осталось лишь только горько хмыкнуть:

— Значит, пока раскачаются, нас тут уже в землю утрамбуют… Да и потом — ну разве китайцы смогут как-то повлиять на ход текущей войны? В тридцатые они не смогли справится даже с Японией, несмотря на всю свою многочисленность… А силы ООН сейчас с армией Хирохито не сравнишь — вертолеты, реактивные самолеты, «Паттоны»! Чем НОАК сможет им противостоять⁈

Паша скосил на меня красные от усталости глаза:

— Миша, я понимаю твои опасения… Но скажу так: «самураям» китайцы проигрывали из-за худшей организованности и некомпетентности закостенелого командования. Сейчас же НОАК командуют талантливые, решительные командиры, прошедшие войну как с японцами, так и собственную гражданскую… Тем более в 30-е армия Китая сильно уступала врагу в техническом оснащении. Теперь же военные поставки для китайских коммунистов осуществляет Союз — а это и современные самолеты, и танки…

Я раздраженно пожал плечами:

— У бойцов КНА также был боевой опыт. И тот, что приобрели в боях с японцами — и тот, что получили в летнем наступлении на юг… Но решающее слово сказала новейшая боевая техника ООН — и опытные экипажи. И что же скажешь — есть сейчас у китайцев столь же опытные летчики, артиллеристы, танкисты? Те, кто смогут на равных драться с британскими и американскими экипажами, воевавшими в свое время и с вермахтом, и с «самураями»⁈

Гольтяев улыбнулся уже чуть более добродушно:

— Так ведь «самураев» били и китайцы… Что же касается остального, скажу так: наши летчики, до того воевавшие в том же Китае, уже заступили на боевое дежурство у границы с Кореей. И на вооружение у них реактивные МиГ-15!

Но, бодро начав, Паша продолжил с куда меньшим задором:

— Сейчас они дежурят только на границе — но ведь в случае чего, союзников без воздушного прикрытия не оставят… Я так думаю.

— А как же запрет Верховного на участие военспецов в боевых действиях⁈

Разведчик неопределенно пожал плечами:

— Думаю, официально это будут корейские летчики на корейских самолетах… Впрочем, окончательное решение еще не принято.

Мы с майором еще немного помолчали, каждый думая о своем… Но не спеша расходится. А пару минут спустя уже Павел прервал молчание:

— Слушай, Миша, я ведь все понимаю. Погибнуть здесь и сейчас, после всех ужасов Отечественной… Это и страшно, и несправедливо. И вроде как это уже не наша война…

Я невольно кивнул, соглашаясь с последними словами — однако разведчик продолжил:

— Но с другой стороны, ты ведь правильно подметил — если янки возьмут Пхеньян и встанет вопрос о фактической гибели КНДР, Союз не сможет остаться в стороне. А значит, наши ребята все равно сюда войдут! И будут драться с врагом — общим врагом и для корейцев, и для китайцев, и для русских… А мы что же, наутек⁈ Так ведь в плен все равно не сдашься, есть приказ Верховного… Да и не возьмут нас в плен после сегодняшнего боя. Пристрелят где-нибудь в стороне от дороги, и дальше покатят… На столицу.

И вновь мне остается лишь утвердительно склонить голову. А Паша, чуть помолчав, едва слышно выдохнул:

— А еще мне ребят из группы жалко. Прикипел к ним… Они-то в стороне точно не останутся! Это ведь их родная земля — и ее сейчас топчет враг.

Бросив невольный взгляд на своих артиллеристов, я молча признал правоту разведчика… При этом почувствовав, что дышать стало словно бы легче — хаос в голове как-то сам собой поутих, мысли сами собой упорядочились. А на место пугающей, ломающей волю неопределенности пришел простой и конкретный план действий, сформировавшийся в считанные секунды.

Быстро все обдумав, я легонько толкнул Пашу плечом:

— Друже, так ведь я и не против! Коли Союз неизбежно втянется в конфликт… Значит, это и наша война.

После чего кивнул на сложенное чуть в стороне трофейное оружие:

— Мы сегодня неплохо так разжились оружием — так что можно устроить еще одну засаду на дороге. Понятное дело, что не на танковую колонну — с танками нам без пушек теперь не сладить… Но какую-нибудь моторизованную часть, следующую под прикрытием легкой бронетехники, мы вполне можем накрыть.

Кашлянув, я быстро продолжил:

— У нас осталось ПТРС, есть еще и кумулятивные гранаты к мортирке… И трофейный миномет с небольшим запасом мин, опять же, имеется. Да и ты вон, пулемет исправный захватил — и не какой-нибудь там «Браунинг» с магазином всего на двадцать патронов! Родной ДП-27 с запасными дисками… Можно, можно еще разок крепко ударить, грамотно обставив засаду — но потом Паша, придется нам хорониться в горах. С легким стрелковым на остаток патронов третью засаду уже не организуешь…

Майор ничего не ответил на последнее замечание — а я веско добавил:

— И уже сегодня нужно решить вопрос с ранеными.

Гольтяев как-то странно, чересчур настороженно на меня посмотрел — и я, угадав ход мыслей майора, удивленно вскинул брови:

— Да ты что, товарищ майор, совсем меня за негодяя держишь⁈ Ты что… Вот посмотри по сторонам: это хоть и горы — но ведь есть же вполне себе нахоженные тропы. Следовательно, должны быть и поселения! Нужно найти такое, чтобы оставить раненых на постой… А то и базу отряда там организуем.

Паша выдохнул с заметным облегчением:

— Ну, раз есть поселения — значит, будем искать! Надо ребят наших поспрашивать — вдруг, кто что знает о местных горных деревеньках…

Увы, наши бойцы района не знали. Так что искали мы человеческое жилье еще пару часов, блуждая по горным тропам — и только в сумерках мне удалось разглядеть в оптику цейсовского бинокля далекие огоньки.

Паша-то уже готов был встать на привал… Но еще минут сорок нам пришлось добираться до пары каменных крестьянских лачуг, окруженных хозяйственными пристройками. Престарелые хозяева в свое время ушли в горы, стараясь держать подальше от японцев. Дети их выросли и подались в город, получать рабочие профессии — но родители решились доживать свой век привычным крестьянским трудом.

Поначалу сильно напуганные нашим появлением, селяне понемногу оттаяли, поняв, что пришли свои. Что никто не собираются грабить и убивать их только потому, что в Северной Корее победил коммунистический строй… Нам даже предложили поесть — но скудной трапезе из вареного проса, печеной капусты кимчи и соевых ростков мы предпочли вновь подкрепится трофейными консервами. В том числе и для того, чтобы не объедать хозяев, чьи запасы сильно проредили ли бы голодные желудки молодых бойцов…

Доедая очередную банку тушенки — на этот раз тушеной с овощами свинины — Паша хмуро бросил:

— Завтра нужно вернуться к тайнику.

Я утвердительно кивнул, соглашаясь с майором… Действительно, в прошедшем бою, несмотря на «канонаду» из подряд взрывающихся «лимонок» и ВОГов, нам достались весьма богатые трофеи — начиная от гранат и исправного оружия, и заканчивая консервами, а также индивидуальными перевязочными пакетами и порошком стрептоцида.

Из взвода янки (насчитывающего всего тридцать пять человек «урезанного» демобилизацией штата) никто не уцелел. Под прикрытием беспокоящих очередей Джису и снайперски точного огня Чимина, Паша Гольтяев действовал быстро, наверняка. Брошенные им подряд, с секундной задержкой гранаты взорвались, едва коснувшись земли — оглушив и поранив немногих уцелевших солдат, способных оказать сопротивление. Используя момент, осназовцы тотчас рванули вперед — и добили врага в скоротечном огневом контакте, подавив вялую ответную стрельбу густыми очередями ППШ…

Трофеи, повторюсь, мы взяли очень богатые — но тут же встал вопрос, что с ними делать. Все на горбу не унесешь — особенно учитывая, что нам предстояло вновь транспортировать раненых!

Лично я вцепился в один из минометов, чей ствол не побило осколками; вроде и не шибко тяжелый, всего пять килограмм — но на марше по горам этот вес показался мне запредельным… Правда, в тубусах-контейнерах для переноски мин оказалось много откровенного «хлама». То есть всяких осветительных, дымовых и сигнальных мин, составляющих две трети боекомплекта! Ладно хоть два расчета из трех человек каждый, в общей сложности тянули шесть контейнеров. Но на них пришлось всего пять осколочно-фугасных мин! Пять — еще одну потратили в бою; неудивительно, что при подрыве гранат боезапас минометчиков не сдетонировал. Просто нечему было взрываться… Впрочем на мое счастье, близких подрывов к самим тубусам не случилось; недолго думая, я набил два контейнера уцелевшими осколочно-фугасными снарядами — и одной дымовой миной про запас.

Естественно, с общим прибытком в одиннадцать килограмм живого веса я смог сохранить лишь карабин «Мосина» для ближнего боя. Хорошо хоть, ВОГи из боекомплекта мортирки успел расстрелять прежде! С другой стороны, с таким дополнительным весом раненых по горам я уже не носил — в транспортировку моих батарейцев пришлось включиться Чимину…

И только снайпер помимо меня сохранил свое штатное оружие. Остальным бойцам Паша приказал менять карабины на трофеи: в бою-то мы еще сможем добыть боеприпасы к американским винтовкам и автоматам, а вот патроны советских калибров уже нигде не найти… Хорошо хоть, что помимо короткоствольных «масленок», у янки с собой имелось и четыре самозарядных карабина «Гаранд». И путь они и уступают СКС по ряду показателей — но лучше уж «Гаранд» с патронами, чем карабин Симонова без них!

На наше счастье, три «Гаранда» оказались исправны…

Еще одной обрадовавшей майора находкой стал также исправный автомат «Томпсона» с тремя запасными дисками на пятьдесят патронов. В отличие от «масленки» (внешне сильно смахивающий на немецкий МП-40), более длинноствольный «Томпсон» с его удобной рукоятью под левую руку и массивным прикладом, имеет хорошую прицельную дальность… Но более всего Гольтяева обрадовал трофейный ДП-27 — двойной трофей, ибо ранее сами американцы захватили советский ручной пулемет у корейцев!

Конечно это не новенький ротный РП, что крепко пригодился бы нам в грядущих схватках. Но все же и не ручной «Браунинг» янки, разработанный еще в 18-м году — и чье боепитание осуществляется от магазина всего в двадцать патронов! Вот в качестве самозарядной винтовки с возможность ведения автоматического огня — тут спору нет, оружие неплохое, чем-то напоминающее наш АВС. Но в любом случае, «Браунинг» повредило осколками…

А ведь к слову — ДП-27 превосходит и штатный британский «Брен». Ибо последний есть лицензионная копия чехословацкой, довоенной еще «зброевки», чье боепитание осуществляется от магазина на тридцать патронов. У Дегтярева же до перезарядки на семнадцать патронов больше! Неудивительно, что янки затрофеили ручной пулемет советской разработки…

В общем, бойцы сменили СКС на «Гаранды», Джису перевооружился «Томпсоном», Паша взял себе родной ДП-27 — а я нагрузился минометом и боеприпасами к нему… Плюс патроны, плюс запас гранат, плюс часть консервов и галет, что мы смогли унести на своем хребте, навьюченные, словно мулы!

Что нас порадовало, всерьез преследующие нас янки прихватили с собой суточный паек на три приема пищи. И если сигареты с жевательными резинками нам без надобности — то консервы, галеты, таблетки для обеззараживания воды, шоколад, сахар, бруски сухофруктов… Это все очень пригодится.

К слову сказать, курильщиков среди наших корейцев нет; сам я бросил еще партизаном, а Гольтяев вообще категорически против курева! Ибо запах табака хорошо слышан издали — особенно другими курильщиками, но уже со стороны врага… Так что с учетом профиля службы майора курить — это лишний раз подставляться в засаде.

Да и снайперу в ночную пору огонек цигарки есть отличная цель. В истинности сего суждения первыми убедились еще британцы, воевавшие с бурами…

Естественно, мы не могли взять все трофейные пайки. Пришлось делить консервы на те, что сможем унести с собой сразу — и что спрячем до лучших времен… Тут стоит уточнить, что американцы консервируют не только тушенку (зачастую говядину или свинину с овощами), но и готовые блюда — нам попались спагетти с мясом в томатном соусе, сосиски и фасоль, а также мясо с лапшой. И если курицу с овощами или колбасный фарш (полюбившиеся нам с Пашей еще по ленд-лизу) мы прихватили сразу, то менее калорийные консервы пришлось оставить в пользу питательной тушенки.

Кроме того, мы промаслили и завернули в холщовую ткань оба ППШ с остатком пистолетных патронов к автоматам, а также СКС — промежуточных патронов к ним кот наплакал… Да и я, чуть подумав, также припрятал пару тубусов с дымовыми минами — при отступлении могут сгодится.

Тайник мы оборудовали метрах в ста от засады ниже по тропе (если и будут искать, то на подъеме) надежно завалив трофеи камнями — хотя вероятность, что схрон найдут, все же велика. Ну, так чем быстрее мы к нему вернемся, тем больше у отряда шансов… Заодно поделимся частью консервов с крестьянами — в качестве платы за уход за ранеными батарейцами. Селяне, к слову, обещались уже завтра отправиться за местным фельдшером; раны у парней не смертельные, в основном осколки зацепили их по касательной. Так что до полевой операции по удалению осколков должны дотянуть…

А там как Бог даст — глядишь, обойдутся без заражения крови и столбняка, вот и выкарабкаются. Особенно, если в качестве трофеев нам удастся захватить пенициллин…

Глава 4

16 октября 1950 года от Рождества Христова. Горная система Тхэбек южнее Пхеньяна.

Майор Михаил Кудасов, военный советник при Корейской народной армии.

…Зябко. Даже несмотря на то, что сегодня мне не пришлось распластаться на голых комнях и стылой земле. Каким-то чудом я вроде и не подцепил ничего серьёзного после прошлой засады и бегства от преследователей — так, лёгкий насморк да раздражённое горло. Но все одно — климат преимущественно горной Северной Кореи предполагает довольно тяжёлые, морозные зимы, не хуже сибирских! А зимам предшествует промозглая, ветренная осень…

Всё как у нас.

Невольно усмехнувшись своим мыслям, я тотчас напрягся, услышав внизу, на дороге, пока ещё отдалённый шум моторов — если не ошибаюсь, автомобильные присутствуют. Это хорошо… Чуть пригнувшись, я аккуратно приник к расщелине промеж двух крупных валунов, прикрывших собой минометную точку. Ей, в свою очередь, послужила размытая весенними водами выемка, позволившая расчёту целиком скрыться от вражеских глаз.

Рассчет я сформировал из Юонга и его подносчика, Бао. Последнему предстоит подавать мины — а наводчик будет работать по «специальности», корректируя прицел согласно моих указаний. Я, в свою очередь, сегодня за корректировщика…

Вообще, двухдюймовый британский миномёт нормальным прицелом не обеспечен, вместо него на ствол нанесена полоска белого цвета — по этой полосе ствол направляется в сторону цели. Нет и сошек — во время ведения огня наводчик придерживает миномёт рукой под нужным углом. Наконец, из-за небольшой длинны ствола у двухдюймовки отсутствует самонакол мин — вместо него британский мимомет оснащён ударно-спусковым механизмом…

И все же это единственный миномёт, что у нас сегодня в наличие.

Мы развернули расчёт в трехстах метрах от дороги — по линии залегания большей части засады. Угол возвышения для стрельбы определяли вместе с Юонгом, на свой страх и риск пристреляв дорогу парой дымовых мин. А чтобы зафиксировать положение ствола, соорудили простейшую подпорку из крепкой, толстой ветки навроде тех, что используют рыбаки. Только у них подпорки под удочки куда тоньше… Да и ствол все равно придётся придерживать при стрельбе — однако подпорка требуемой длинны все же помогает фиксировать угол возвышения.

А для того, чтобы было проще наводить вправо-влево, мы вдоль внешней «стенки» миномётной ячейки, образованной высокими валунами, расставили пять палок-«вех», образующих что-то вроде прицельной сетки в сорок градусов по фронту. То есть между каждой из вех примерно десять градусов…

Все эти тонкости и хитрости преследуют одну цель — избавить расчёт от необходимости держаться на открытой местности, что предполагает стрельба из двухдюймовки! Ведь тем самым мы стали бы отличной мишенью для врага… Мины итак оставляют дымный след при выстреле, что демаскирует положение расчёта. Но одно дело вести ответный навесной огонь, чтобы поразить схоронившихся в ячейке миномётчиков. И совсем другое прицельно отработать по ним из пулемётов и карабинов на вполне рабочей для последних дистанции!

Так что мой расчёт есть самая незаметная и защищенная часть засады. А вот Бём и Джису залезли, считай, к волку в пасть, приблизившись к дороге аж на полторы сотни метров! Да и то есть предельная дистанция боя из ВГ-44 по легкобронированным целям; сама куммулятивная ВПГ-1 (винтовочная «противотанковая» граната) способна прожечь до 30 миллиметров брони максимум… Практически столько же (27,5 миллиметров) пробивает штатной бронебойной пулей и ПТРС.

Вот только уже за триста метров…

Впрочем, «Томпсон» Джису сохраняет прицелую дальность выстрела на все те же полторы сотни метров, потому его и оставили в прикрытие Бёму — вооружив последнего карабином Мосина с мортиркой ВГ-44. Их разместили на правом фланге засады в негглубокой ложбинке, прикрытой к тому же кустарником — с расчётом, что корейцы откроют огонь только в крайнем случае… Ну, или подвернется уж больно удобная цель.

А так, вся надежда на рассчет бронебоев Гольтяева, развернувшийся на левом фланге. Майор залег подальше от дороги, да и скорострельность у его ПТРС куда выше… Снайпер же расположился справа от моей ячейки, шагах в пятидесяти — но у Чимина своя охота, ему выбивать вражеских пулеметчиков и офицеров.

Наконец, из пары оставшихся артиллеристов мы сформировали пулеметный расчёт к ДП-27. Как бы не хотел Паша доверить ручной пулемёт более опытным бойцам, роли остальных уже распределились. И наоборот, поставить в расчёт гранатометчиков кого-то менее опытного, чем Бёма и Джису, мы посчитали нецелесообразным… Ничего, про короткие очереди и как брать верный прицел за триста метров, мы парням объяснили — ровно как и перезаряжать оружие в бою.

Надеюсь, справятся…

Между тем, шум на дороге нарастает — и припав к оккулярам трофейного бинокля, я разглядел легкобронированный «Грейхаунд» британцев, приближающийся к засаде с правой стороны. Но пусть броня у машины и противопульная — однако вооружен он не только пушкой-«огрызком» калибра 37 миллиметров (с лёгким спаренным пулемётом), но также и крупнокалиберным Браунингом на зенитной турели. И это обстоятельство разом повышает ставки! Кроме того, часть выстрелов к пушке броника разведки представлены картечью — смертельной для засады, не имеющей толком надёжного укрытия…

Броневик катит впереди колонны, держащейся в трехстах метрах позади. Сама колонна… Да собственно, именно то, что мы ждали вот уже пару дней — универсальные БТР британцев, защищённые лишь противопульной бронёй, вперемешку с грузовыми машинами. Причём борта английских бронетраспортеров вполне по зубам даже бронебойным патронам винтовочного калибра 7,62 мм! Если бы они ещё имелись в дисках к трофейному ДП-27… Но нашим пулеметчикам хватит целей и в грузовиках.

Негромко вскрикнула «пустельга» — майор осназа подал условный сигнал, всерьёз нацелившись на колонну. В принципе, оно и понятно — более удобную цель мы уже вряд ли встретим… Разве что дождемся, когда окажемся в глубоком тылу врага! И американцы с англичанами будут разъезжать на одиночно следующих грузовиках или БТР… Главное, что в колонне из трех десятков машин (навскидку) нет танков.

А что мы усиленным отделением планируем атаковать батальон мотопехоты — так нам её не уничтожить требуется, а задержать да потрепать покрепче…

— Юонг, приготовились… Дистанция 300, возвышение 60, веха пять… Вправо 5 градусов… Ждём.

Второй номер тотчас вложил мину в ствол двухдюймовки; для удобства прицеливания мы прямо на земле начертили номера «вех». Но сам я никак не могу отделаться от привычки называть дистанцию и возвышение — несмотря на то, что миномёт итак под них пристрелян… Я дал ориентир по крайней справа «вехе»: думаю, нам стоит ударить по колонне ближе к ее хвосту. В то время как пулеметчики и бронебойщики обстреляют голову…

— Ну, Паша, твой выход!

Я припал к смотровой щели всем телом, убрав бинокль — вдруг оптика бликанет? Между тем, «Грейхаунд» уже практически поравнялся с засадой. Вот он проехал позицию Джису и Бёма… А секунд тридцать спустя броник миновал уже и минометную ячейку, приближаясь к голове засады и расчёту Павла… Я нервно сглотнул, ощущая при этом, как сильно забилось сердце в груди — но осназ молчит, позволяя броневику проехать ещё чуть вперёд. Кормовая броня «Грейхаунда» совсем слабая, его действительно можно отпустить чуть подальше… В рассчете, что большая часть британской колонны втянется в ловушку.

Главное, чтобы Гольтяев не промахнулся, не позволил экипажу «Грейхаунда» вступить в бой…

Гулкий выстрел ПТРС грохнул неожиданно — пусть даже я его и ждал. И тотчас сердце моё ударило с перебоем, а в груди все сдавило… Первый зелёный «светлячок» трассера ударил под задние колеса броневика, не навредив машине! Но гулко хлопнули подряд ещё два выстрела — у противотанкового ружья Симонова полуавтоматический режим огня.

На сей раз оба «светлячка» зацепили машину; один ударил хоть и с превышением, но зацепил стрелка, уже разворачивающего пулеметную турель. Бронебойно-зажигательная пуля поразила солдата в плечо, но шансов у него практически нет — слишком страшные раны оставляет калибр 14,5 мм… Такие не перебинтовать.

Второй «светлячок» ударил точно, порвав тонкую кормовую броню моторного отделения — и разом заглушил броневик. Из отверстия, оставленного крупнокалиберной пулей, тотчас потянул дымок — и экипаж принялся спешно покидать боевую машину, что в считанные секунды заволокло густым дымом. Благо, люков хватает… Но когда через башенный люк потянули раненого, последнего догнал рванувший изнутри тугой жгут пламени — а затем резко, ослепительно-ярко рвануло! Неожиданно мощный взрыв буквально разорвал «Грейхаунд» изнутри, подбросив башню высоко в воздух и разметав тела ещё двух солдат…

Очевидно, охвативший моторное отделение пожар вызвал детонацию многочисленных осколочных и картечных снарядов внутри бронемашины.

— Огонь!

Невольно промедлив, наблюдая охоту за «Грейхаундом», я вовремя спохватился и отрывисто рявкнул, отдав приказ. Бахнула двуйдюмовка (вблизи так вполне ощутимо!) — и набрав требуемую высоту, мина со свистом устремилась к земле… На фронте у немцев с избытком хватало мин (в первые два года так точно), и беспокоящий огонь тех же пятидесяток стал одним из бичей войны. Свистящий звук падающей мины вымораживал фронтовиков — а обстрелы «огурцами» фрицев вошёл в тройку лидеров самых ненавистных проявлений войны.

Наряду со вшами и воздушными налетами…

Теперь же настал черёд англичан замирать от едкого, невольно заползающего в душу страха, заслышав свист падающей с неба мины!

Наш «огурец» рванул чуть в стороне от дороги, все же достав осколками пару человек десанта, спешно покидающего открытую рубку БТР. Последние массово разворачиваются в сторону засады — вооружённые в основе своей курсовыми пулеметами, британские «универсалы» могут помочь десанту, довернувшись к врагу лишь лбом… Толщина брони которого составляет всего десять миллиметров.

Ударил «Дегтярёв» пехотный, рычащие очереди которого заглушили одинокий пока выстрел СВТ. Сперва ударил крепко, точно поразив фанерные борта одного из грузовиков; во все стороны полетела разлохмоченная очередями щепа — а строчка пуль прошла ровно по линии сидящих вдоль бортов британцев… Но артиллеристы, неплохо начав, тотчас засуетились, начали спешить — и очередная, уже длинная очередь, ударила с превышением, над головами англичан.

— Прицел тот же! Огонь!!!

Все происходящее вокруг я отмечаю лишь краем сознания; вновь гулко ухнула двухдюймовка — а мина ударила всего в паре шагов от группы десантников, укрывшихся за кормой БТР… И на сей раз лёгкими ранами англо-саксы не отделались.

— Юонг! Пару градусов влево! Приготовились… Огонь!

Третья мина рванула ближе к грузовику, пытающемуся вывернуть с дороги и проскочить вдоль колонны справа; осколки пробили переднее левое колесо и, очевидно, что-то повредили в движке. Машина заглохла…

— Прицел тот же! Огонь!!!

Четвёртый «огурец» ударил удивительно точно, рванув прямо в открытом кузове грузовика! Правда, его уже покинуло большинство мотопехотинцев… Но не все. Четверо замыкающих отделение солдат приняли на себя большую часть осколков…

Несмотря на внезапность нападения, бритты все же довольно быстро очухались, грамотно залегли у дороги… И тотчас открыли густой ответный огонь по вспышкам очередей пулеметного расчёта. Рокот нашего «Дегтярёва» оборвалась как-то резко… Более того, с двух БТР так же ударили лёгкие минометы, пытаясь нащупать уже мой расчёт!

Впрочем, по одному из универсалов поспешно отработал ПТРС Гольтяева. Паша, предвидя скорый марш по горам, старательно расстреливает патроны в оставшихся магазинах, надеясь нанести врагу наибольший урон… Расстреливает, несмотря на очереди уже двух «Бренов», пытающихся нащупать бронебоев.

Мёртво замер, заглох один из БТР, получив пару точных попаданий в тонкую лобовую броню, не защитившую мехвода. Второй универсал Паша накрыл на развороте; десант из четырёх солдат не успел покинуть машину… Бортовая броня универсалов ещё более тонкая — лишь семь миллиметров; в узком пространстве десантного отделения выживших нет.

Бронетранспортер с миномётным расчётом также получил сразу четыре попадания в борт! Но трассеры бронебоев не только корректируют огонь расчёта, но и выдают его позицию… И очереди ручных «Бренов» как кажется, скрестились прямо на позиции Гольтяева, заставив его замолчать.

— Веха три, вправо пять! Заряжай… Огонь!

Последней миной я попытался накрыть второй универсал с двухдюймовкой — и естественно, мы не попали. Мина бесцельно рванула метрах в десяти от машины…

Но в бой решились вступить Джису и Бём, залегшие вблизи БТР с миномётом. Огненный шар куммулятивной гранаты поразил борт универсала пониже десантного отсека — но достал моторное отделение. Машина густо задымила, и минометчикам врага стала не до нас… Джису постарался поддержать товарища — но, выпустив пару очередей из «Томпсона», спровоцировал лишь плотный ответный огонь, прижавший бойцов к земле…

— Юонг! Дымовые мины! Вправо ещё на градус… Давай!

Все, бой для нас окончен, нужно уносить ноги. И сделать это возможно, лишь поставив у дороги дымовую завесу… Неважно, что мины будут рваться непосредственно в боевых порядках британцев — главное, они не будут нас видеть! Пусть и считанные минуты, но этого должно хватить…

— Веха четыре, влево пять! Огонь!

…Лёгкие уже горят от заполошного бега по горам, каждый новый шаг даётся все труднее. Стерев со лба обильный пот, оборачиваюсь — но замерший на мгновение Чимин, забравшийся на груду камней, уже опустил СВТ, отрицательно мотнув головой. Я облегчённо выдохнул:

— Слава Богу…

Почерневший с лица Гольтяев лишь хмуро бросил:

— Шагом…

Пашу можно понять: его второго номера очередь достала в голову на перезарядке, едва не зацепив самого майора. Когда же я поставил на дороге тонкую дымовую завесу, осназовец выпустил остаток патронов по колонне практически вслепую… И только после покинул позицию, забрав документы товарища — и оставив как его тело, так и бесполезный теперь ПТРС. Эвакуировать павших, к сожалению, мы не можем…

И это также коснулось новоиспеченных пулеметчиков. Да, доверить ДП-27 артиллеристам было плохой идеей, вот только выбора у нас не было… И дело даже не в том, что бойцы плохо знали пулемёт — все их обучение в свое время ограничилось лишь парой учебных стрельб. Но так-то в артиллерию берут наиболее технически грамотных, сообразительных бойцов. «Умник в артиллерию, щеголь в кавалерию», все верно…

Однако умение стрелять из ручного пулемета, даже метко — не равно умению вести бой. А ведь перед засадой я объяснял бойцам, что, дав три-четыре очереди, нужно переползать на новую огневую позицию… Горячка схватки, увы, так захватила пулеметчиков, что они потеряли время — а потом стало слишком поздно. Первого номера вражеская очередь достала в лицо — второго пули догнали в бочину, когда уже раненый в руку боец пытался отползти в сторону. Видно, от боли и шока плохо соображал, да сам и подставился, выбравшись на совершенно открытый участок… Теперь ДП-27 несёт Гольтяев.

А вот Бёму и Джису крепко повезло, несмотря на кажущуюся опасность выбора их позиции. Впрочем, первую дымовую мину я бросил именно на их участке — но куда более опытные осназовцы с самого начала наметили себе путь отступления по ложбинке, промытой талыми водами…

Нас осталось семеро — и мы нанесли врагу куда меньший урон, чем на то рассчитывал Паша. Причём мы и сами понесли болезненные потери… Но свой долг выполнили до конца — колонна вражеской мотопехоты выбита из графика движения, есть раненые и убитые. Думаю, враг не досчитался, по меньшей мере, взвода солдат.

Так что лёгкой прогулки по корейской земле у англо-саксов точно не получилось… И встречу с нашим отрядом враг запомнит надолго.

Глава 5

17 октября 1950 года от Рождества Христова. Горная система Тхэбек южнее Пхеньяна.

Майор Михаил Кудасов, военный советник при Корейской народной армии.

…Мы снова на марше. Не убегаем, нет — просто следуем на север горными тропами, практически вслепую. На дороги не выйдешь, дороги заняты колоннами войск ООН, тянущимися к Пхеньяну… На мгновение позволяю себе слабость, задавшись вопросом: стоило ли оно того? Стоило ли так рисковать собой в засадах, если для мотопехоты и танкистов янки (да и англичан) наши удары так, комариный укус⁈

Впрочем, тут же себя одергиваю. Ещё как стоило! И дело тут не в том даже, что нам удалось чуть подпортить логистику врага, нет. Прежде всего, это чувство страха, подтачивающего волю и силу духа всех солдат противника, кто уже наслышан о засадах. Тех, кто ныне исподволь ожидает, что за очередным поворотом дороги их встретит удар артиллерийского снаряда или мины, или даже одиночный, но точный выстрел снайпера… А ведь пуля как известно, дура, может попасть именно в тебя!

От таких мыслей моральный дух солдат падает — а это очень важно даже в масштабах всей войны…

Ну, и кроме того — капля камень точит. В июне 41-го порой кажущееся бессмысленным сопротивление окружённых подразделений РККА, их затяжное отступление к линии фронта, сопряженное с неизбежными столкновениями с врагом, также казалось каплей в море в масштабах огромного фронта. Но этих «капелек» было ой как много, и они сумели оказать существенное влияние на ход немецкого наступления — и срыв «Блицкрига».

Нет, все точно не напрасно!

…- Привал.

В этот раз Паша выбрал для временной стоянки действительно подходящее место — не очень густой смешанный лес на склоне горы. Так что деревья с остатками ещё не опавшей листы неплохо защищают нас от ветра — и, судя по близкому шуму воды, рядом протекает то ли мелкая горная речка, то ли бьёт ключ.

Да, тут привал напрашивается сам собой — вдоволь напиться и наполнить фляги, перевести дух. Еда… Мы поели на рассвете, сейчас около полудня. Думаю, в очередной раз поедим уже на следующем привале, через три-четыре часа движения… В вещмешках у нас осталось по одной-две банки трофейных консервов. Одну на сегодня, по полбанки на завтра… И также на завтра, на второй приём пищи остатки галетного печенья, по бруску пресованных сухофруктов и небольшое количество горького, противного на вкус трофейного шоколада.

Часть консервов мы оставили корейцам, приютившим раненых артиллеристов и действительно пригласивших фельдшера — последнего также «поблагодарили» парой банок тушёнки… Именно поблагодарили, платой за спасенные жизни это никак не назовёшь.

А с учётом того, как живут крестьяне бедного горного «хуторка», не успевшие толком «обрасти жирком» по завершению японской оккупации… Короче, на самом-то деле оставленная тушёнка пойдёт на пропитание наших же бойцов.

Это, конечно, хорошо, что нам удалось пристроить увечных батарейцев. Вот только на полутора банках консервов, оставшихся на брата, мы до Пхеньяна не доберёмся. Марш по горным тропам итак увеличивает то расстояние, что нам предстоит пройти… А без энергитической подпитки скорость однозначно упадёт. И это проблема…

Мы действительно нашли родник, бьющий прямо из склона горы и наполняющий собой небольшую каменную чашу. Бойцы принялись жадно пить ледяную, до ломоты зубов воду, черпая её ладонями, на что Паша громко заругался, требуя наполнить фляги и лишь после пить, аккуратно грея воду во рту.

— Товарищ майор, разрешите…

Я невольно усмехнулся:

— Юонг, да брось ты. Какая субординация, когда нас от батареи три человека осталось⁈ К тому же успели пройти вместе огонь и воду… Миша, просто Миша, без званий.

Капитан с недоверием и кажется, даже лёгкой подковыркой прищурил глаза, словно припоминая засаду на тропе — когда я отослал его, приказав уйти на правах старшего по званию. Но сейчас я счёл возможным ничего «не заметить», с добродушной рязанской простотой уточнив:

— Так чего ты хотел, друг мой?

Юонг посерьёзнел, кивнув в сторону последнего уцелевшего артиллериста:

— Бао узнал этот родник и этот лес, он бывал здесь в детстве, в гостях у родственников — их деревня располагается чуть ниже, в долине…

Выслушав доклад Бао в переводе Юонга, я поспешил к устало прикрывшему глаза Гольтяеву, присевшему на валун чуть в стороне от родника:

— Паша, есть вариант поесть горячей пищи и раздобыть немного еды в дорогу.

Майор, до того подставивший лицо редким осенью солнечным лучам, пробивающимся сквозь листву, живо встрепенулся:

— Говори!

— У меня тут боец, Бао, узнал местность. Говорит, уже бывал здесь. И внизу, в долине, располагается зажиточная деревня — у местных крестьян и плодородной земли поболе, и птицу водит каждая семья. Сейчас как раз пришло время резать кур и прочих пернатых… Поедим домашней лапшички, попросим с собой вяленого мяса, крупы, сухарей или хлеба; корейцы своим защитникам точно не откажут! Тем более, среди нас есть родственник одной из крестьянских семей…

Паша, однако, моего энтузиазма не разделил:

— Слишком хорошо, чтобы все прошло гладко, Миша. Долина лежит ближе к дороге, так что враг в любой момент может завернуть в селение.

Я согласно кивнул, принимая доводы майора осназа, но после внёс контрпредложение:

— Выходим у деревне, залегаем чуть в стороне — так, чтобы и ты, и Чимин при случае прикрыли посыльного огнем. Присмотримся; если англичан и янки не наблюдается, отправим Бао на разведку. Если все ладно, я и Юонг присоединимся к товарищу, прихватим с собой все, чем поделятся деревенские. Если нет… Прикроем отступление Бао огнём.

Немного поразмыслив, Паша согласно кивнул:

— А это уже похоже на план действий… Ну, коли разведчик знает дорогу, пусть ведёт!

…К «деревне» (наши-то горцы кличут свои поселения аулами, но вряд ли корейцы используют сей же термин) мы подобрались минут через сорок. Поселение действительно куда как крупнее, чем наш бывший приют в горах. За счёт расположения в долине, крестьяне имеют возможность возделывать плодородную землю на самых склонах гор, разбив свои пашни на симпатичных таких, ступенчатых террасах… На подходе мы услышали не только крик птиц, но и хрюканье свиней, что вселило в бойцов сдержанный оптимизм; Бао так и вовсе расцвел самодовольной улыбкой… Ну что же, молодец, ничего не скажешь. Если все пройдёт гладко, подносчик, почитай, выручил весь отряд.

Тем не менее, вслепую в посёлок мы сразу не сунулись — нет, как и договаривались, схоронились в кустарниках метрах в ста пятидесяти от околицы, внимательно рассматривая деревню. Впрочем, наблюдение ничего не дало, крестьяне ведут себя естественно спокойно, никаких признаков присутствия врага мы не заметили… И с чистой совестью отправили Бао на разведку.

Бао вернулся к нам через минут через тридцать томительного ожидания, радостно улыбаясь, считай, во весь рот:

— Вас ждут! Врага нет, вас покормят горячим!

После недолгого обсуждения мы с Гольтяевым все же рискнули спуститься вниз, договорившись выставить часового. А раз самого Бао родственники не отпускали назад, пока не накормили бойца от пуза, то и с кандидатурой дозорного определились без лишних споров… Ничего, поменяем на посту, как только поедим горячего. И наверняка немного отдохнём прежде, чем вновь уйти в горы, боец ещё успеет пообщаться с родственниками…

Лучистой улыбкой радушной хозяйки нас встретила Со Ён, тётушка Бао, а её муж Бён-Хо — крепким рукопожатием. Нестарые, в общем-то крестьяне, чьи дети также отправились в столицу, работать на заводы и строить новый мир… За все время пребывания в Корее я так и не приобщился толком к местным кулинарным традициям, здешние яства казались мне чересчур необычными, колоритно-восточными. В то время как в части была отличная столовая, офицеров в ней кормили отдельно, по-домашнему вкусными блюдами. Да и после, для военспецов была открыта ещё одна, уже небольшая столовая привычной нам русской кухни…

Но сейчас, едва услышав запах наваристого утиного бульона, сваренного с капустой кимчи и гречневой лапшой, я едва не захлебнулся слюной. А когда хозяева, поздоровавшись с нами, усадили кушать (ну, бойцы-то привычны есть сидя, я непривычен, но можно и потерпеть), и я попробовал первую же ложку терпко-пряного, чуть кисловатого, но при этом насыщенного утиного бульона… Ребята, да это песня!

После тушёнки и галет так вообще деликатес.

Нет, правда, суп мне очень понравился — как и жареная (причём очевидно, что до того маринованная) утиная грудка, и маринованные в соевом соусе варёные яйца (вкус не передать, настоящая песня!), и даже капуста кимчи… А ведь раньше я как-то побаивался, что ли, её есть — все ж таки это ферментированный продукт, и при неправильной технологии приготовления в нем вполне могут развиться патогены… Но это были мысли мирного времени, мысли сытого майора, плотно перекусившего сдобренного сметанкой борща и закусившего его солёным салом с хрусткой горбушкой свежего ржаного хлеба! А сейчас остренькая капустка с непривычным, но вполне приятным вкусом залетела на ура…

К сожалению, сухарями и вяленым мясом нам разжиться не удалось: хлеб в деревне особо не пекут, птицу едят сразу, свинину по большей части продают в город. Но два увесистых кулька с просом хозяева с поклоном передали Юонгу — и то хлеб! Вполне можно наварить кулеша на весь отряд, да на два приёма пищи, бросив в кашу всего пару банок тушёнки для сытости и вкуса… Всё одно выходит экономия оставшихся консервов.

И все бы хорошо. Но когда до отвала накормленные, осоловелые от сытости бойцы стали подниматься из-за стола, в дом вбежал испуганно вытаращивший глаза Бао:

— Враг!!!

Мне не портебовался перевод Юонга чтобы понять смысл сказанного; первым вскочил на ноги Гольтяев, зло рыкнув на артиллериста:

— Проспал⁈

Судя по испуганно-виноватому взгляду Бао, тот действительно зевнул, то ли разговорившись с кем из знакомых, то ли просто отвлекшись от дороги — все же таки родные места, воспоминания… Стоило оставить на часах кого из осназовцев, стоило! Но сам я счёл, что вполне могу положиться на крепкого, расторопного и смышленного артиллериста, ни разу не подводившего в бою… Ну так то бой — а здесь дом родной, и война слишком быстро отошла на второй план; досадная ошибка, что можно обернуться большой кровью!

Я покинул дом Со Ён следом за Гольтяевым, перехватил родной ППШ с уже вставленным в приёмник «бубном». Один из двух автоматов мы забрали из схрона, справедливо полагая, что в грядущих схватках нам потребуется все имеющееся автоматическое оружие. А там уже вновь разживемся трофнями… Пистолетных патронов осталось на два полных диска — не густо, конечно, но отбиться должно хватить.

Я перевёл целик прицела на сто метров (для боя в населённом пункте самое оно) и опустил ползун предохранителя, освободив вырез в ствольной коробке. После чего отвёл рукоять затвора назад… Переводчика огня, как и у большинства уцелевших с войны автоматов, у моего ППШ нет. Их ставили только не первые образцы, изготовленные до 22 июня 1941-го…

Звук моторов раздаётся уже в деревне. Недолго думая, мы с Гольтяевым падаем на землю у невысокой ограды, жестами призывая бойцов молча занять какую-никакую позицию. Хотя за полноценный бруствер тонкая, сложенная из камней ограда не тянет — и в тоже время придётся подняться хотя бы на колено, чтобы стрелять из-за неё… Бао задержался, призывая родных залечь дома и не пытаться выходить на улицу — но в целом, ситуация донельзя поганая. Если придётся принять бой, подставим семью бойца, приютившую нас, пострадает дом и хозяйство.

И это ещё не самое худшее, что может случиться…

— Надо уходить.

Гольтяев коротко кивнул, посматривая в сторону околицы. До неё метров сто по петляющей застройке деревни, разрастающейся неравномерно, хаотично. Про линейную планировку здесь явно не слышали — и это нам на руку. Легче будей уйти…

Но за околицей до ближайшего укрытия полторы сотни метров открытого пространства. Если враг нас заметит, и у него найдётся хоть какая-то броня, пусть даже и британский универсал, нам придётся ой как туго…

Паша чуть промедлил, напряжённо вслушиваясь, но моторы один за одним заглохли; кажется, у противника всего две машины. Значит, не кадровая мотопехотная часть, скорее мобильный патруль… Но патруль однозначно не на грузовиках рассекает. Хотя, быть может, интенданты или какие тыловики решили чем разжиться в относительно «безопасном» тылу?

Так или иначе, медлить больше нельзя. Паша это понимает не хуже моего; поднявшись с колена, майор сделал знак бойцам следовать за собой — всем, кроме Чимина с его снайперской винтовкой. Этот пока прикрывает… Тройка осназовцев короткой перебежкой пересекла открытый участок «улицы» (петляющей промеж домов и хозяйских построек тропинки), укрывшись за добротой, каменной хозяйкой постройкой. Наверное, амбар… Я также жестом призвал артиллеристов следовать за собой; чёрный с лица Бао (явно чует свою вину) уже покинул дом тёти и теперь неотрывно держится за моей спиной.

Последним двор столь радушно встретившей нас корейской семьи покинул Чимин. Обошлось; все же таки принимать бой у родни нашего батарейца мне очень не хотелось… А между тем, весёлые, задорные голоса бриттов (или янки — кто же их разберёт, если и те, и другие говорят на английском⁈) раздаются совсем недалеко. Паша прижал указательный палец к губам, призывая сохранять молчание, после чего жестом руки призвал следовать за собой. Две группы бойцов тотчас снялись с места, следуя за командиром — в настоящих условиях специфический опыт Гольтяева даёт ему неоспоримое преимущество. Впрочем, умному и опытному офицеру подчиниться не зазорно, даже если он в одном со мной звании…

Мы смещаемся к околице короткими перебежками, от укрытия к укрытию. В деревне кричат — но это явно не крик обнаруживших врага англо-саксов, призывающих вступить в бой! Нет, судя по приказному тону врагов и жалобным ответам корейцев, это как раз мародеры, решившие поживиться за счёт крестьян…

Осознание последнего накрывает волной чёрной ненависти. Я невольно замер, прижавшись спиной к стенке очередного сарая… Ведь мы же и есть защитники этих самых крестьян! Для чего ещё нужна армия, если не защищать людей и землю, на которой живёт народ⁈ А от мысли о том, что наглы сейчас придут в дом Со Ён и заберут у тётушки Бао весь запас провизии, заготовленной на зиму, обрекая крестьян на голодную смерть… От этой мысли аж в глазах потемнело.

Я замер ненадолго, всего на пару-тройку секунд. Эмоции быстро уступили здравому смыслу — встречный бой в населённом пункте с неизвестным числом противником, даже если нам удастся победить… Каким-то чудом! Все одно этот бой будет иметь непредсказуемые последствия. От раненых и убитых гражданских, задетых случайной пулей, до карательной операции врага, возгоревшегося отомстить. Немцы наверняка бы так и поступили… Так что я потерял совсем немного времени, и хвост отряда успел удалиться всего на десяток метров.

Но, когда я уже продолжил движение, из-за угла хозяйской пристройки навстречу мне вдруг вышел британский солдат с закинутой за спину винтовкой «Ли-Энфилд».

Мы замерли друг напротив друга — ошарашенные, обескураженные внезапной встречей. Я успел разглядеть веснушки у явно сломанного в прошлом носа бритта и изумленный, несколько испуганный взгляд в голубых глазах врага… Рот противника скривился; он сорвал с плеча ремень скорострельной, надёжной британской винтовки, готовясь закричать, предупредив товарищей! Но я рванулся к англичанину секундой раньше — и коротко, практически без замаха обрушил приклад ППШ на челюсть противника, вложившись в удар всем телом за счёт скрутки корпуса… В сторону полетел сгусток крови и, как кажется, выбитый зуб; крик так и не сорвался с губ британца — а сам он, замерев на долю секунды, рухнул вперёд на прямых ногах, словно подкошенное дерево.

На краткое мгновение я успел возликовать, обрадоваться везению, мысленно похвалить себя за нерастраченные навыки рукопашного боя. Вырубил врага, не дал тому поднять шум! Но ликование резко сошло на нет — как только из-за угла дома, отстоящего всего на десяток метров впереди-справа, вышел ещё один праздный англичанин, держащий за шею мёртвого гуся.

— Damn it!

У британца на груди беспечно болтается пистолет-пулемёт «Стен». Бросив гуся, враг схватился было за рукоять автомата — но, мгновенно соориентировавшись, уже рванул обратно, за угол дома, успев бессвязно закричать… Короткая очередь ППШ ударила навстречу, ровной строчкой из двух пуль прошив живот бритта и бросив его на бок; ещё один отчетливый вскрик боли! Стрелял я от живота, не успев даже вскинуть приклад к плечу — но с десяти метров не промахнулся… Помявшись долю секунды и подавив краткое сожаление, я также добил оглушенного врага. Вязать его времени нет — а если очнулся бы, мог ударить в спину…

Тебя сюда никто не звал, солдат.

— Юонг, готовь мортирку!

Сам я уже рванул к дому, из-за которого показался второй британец. Последний потерял сознание от острой, пекущей боли в животе; злобно ругнувшись, параллельным курсом повёл осназовцев Гольтяев, стараясь держаться поближе к укрытиям правым плечом.

Я подскочил к дому и высунулся во двор, держа всю левую сторону корпуса за углом… Навскидку выщенная из «Ли-Энфилда» пуля вжикнула чуть правее; ударившая следом пулеметная очередь выщербила камень, зацепив меня колотым крошевом — но я успел нырнуть обратно за укрытие. Судя по «голосу», меня встретила очередь «зброевка», то есть лицензионного пулемета «Брен»…

Набросив ремень автомата на шею, я поспешно рванул трофейную «лимонку» из подсумка, с такой силой дернув за кольцо предохранительной чеки, что разжимать усики уже не пришлось! Отпустив спусковой рычаг, скороговоркой проговорил про себя «двадцать два, двадцать два» — отчаянно надеясь, что британцы пощадят своего раненого и не бросят гранату раньше моего, гарантированно добив товарища… После чего метнул «лимонку» за угол, по направлению стрелка с винтарем. Его я ещё успел разглядеть, в отличае от пулеметчика…

Взрыв!

Граната рванула, едва коснувшись земли — гулко, разметав осколки во все стороны; несколько ударили и по моему укрытию. Со двора раздался болезненный вскрик… Надеюсь, крестьяне-корейцы уже при первых выстрелах догадались забиться в самые дальние углы своих жилищ.

Я распластался на земле, высунув за угол дома лишь голову и правое плечо, плотно прижав к нему приклад автомата. ППШ, правда, имеет слабую отдачу… Но привычка.

Стрелка с винтарем все же таки задело осколками «лимонки»; последний прижался к тыльной стороне каменной ограды, зажимая рану на груди. А вот укрывшийся уже за оградой пулеметчик обозначил себя, положив длинную, поспешную очередь чуть повыше моей головы… Заметив пульсирующие вспышки пламени на раструбе чужого пулемета, я тотчас свёл плоскость целика с мушкой прямо на них — и спешно нажал на спуск, отсекая короткую, в три патрона очередь. А потом ещё раз, и ещё… Пулеметчик замолчал — я наверняка задел британца, расстояние смешное; после довернул ствол к раненому гранатой, нажал на спуск. Ещё одна короткая… Наконец, не полагаясь на одну лишь чуйку, бросил вторую «лимонку» к пулеметчику.

Взрыв на мгновение заглушил рев оживших моторов. Одна из машин явно двинулась на звуки стрельбы; я не успел даже покинуть своё укрытие, как из проулка показался знакомец «Грейхаунд»… Высунувшийся из башни пулеметчик заметил меня, и уже принялся разворачивать в мою сторону ствол крупнокалиберного пулемета! Но опережая британца, хлестко стегнул выстрел СВТ — и мертвый англичанин с прострелянной головой безжизненно откинулся на спину…

У врага остался ещё спаренный пулемёт — и смертельная для нас пушка. Ствол орудия также повело в мою сторону, ещё секунда — и картечный выстрел порвёт мое тело в лохмотья! Но уже вылетел из мортирки Юонга огненный шар куммулятивной гранаты; преодолев смехотворную дистанцию менее, чем в пятьдесят метров, он врезался в лобовую броню отделения управления…

Кумуллятивная струя, преодолев тонкий броневой лист (всего 19 миллиметров), поразила экипаж осколками, огненной струёй огромной температуры, избыточным в точке удара давлением. В отделении управления уцелевших явно нет, а в башне… Ухнувший следом взрыв, сорвавший башню с погон, развеял всякие сомнения. Ударило не так сильно, как во время засады на дороге — очевидно, боезапас мародеров был или уже растрачен, или изначально не столь велик. Но теперь «Грейхаунд» жарко пылает огромным погребальным костром своего экипажа…

Группа приготовилась встречать вторую машину — но, судя по удаляющемуся звуку мотора, последняя спешно покидает посёлок. Ругнувшись, залегший было за ближней постройкой Гольтяев вскочил на ноги, побежав на звук; за командиром тотчас подорвались Джису и Бём, готовые прикрыть майора.

Следом побежали и мы с артиллеристами; уже на ходу я отметил, что английского пулеметчика я смертельно ранил в голову автоматным огнём, и что граната была явно лишней. Осколки повредили ствольную коробку «Брена»… Впереди вдруг ударила короткая пулеметная очередь, потом вторая; высунувшись из-за очередного укрытия, я разглядел мелкий британский БТР — и Гольтяева с ДП-27 в руках в десантном отсеке «универсала», врезавшегося в чей-то сарай… Очевидно, водитель слишком сильно даванул на газ на развороте, спеша как можно скорее покинуть деревню. Понятное дело, в бегство мехвод бронетранспортера ударился тольно после того, как мы подбили «Грейхаунд»… Но не справившись с управлением, бритт потерял время — а лихой майор осаназа прямо на бегу вскочил в открытую десантную рубку, не дав врагу уйти!

Возможно, Паша и рискнул бы взять англичанина в плен — но мехвод, очевидно, с испуга потянулся за оружием… Гольтяеву пришлось действовать наверняка.

Глава 6

17 октября 1950 года от Рождества Христова. Остров Оаху, Гавайи. Гавань Пёрл-Харбол.

Я замер на берегу, где синие волны нежно касаются песчаного пляжа, наблюдая за восходом солнце. Оно поднимается над горизонтом, окрашивая небо в нежные розовые и золотистые тона… Города, раскинувшиеся на берегах гавани Пёрл-Харбор, уже почти целиком восстановлены после ужасов войны, и вновь обретают свою красоту. В воздухе витает дух надежды, но в то же время — и страх, как тень, следующая за мной…

В короткие выходные, выпадающие на разные дни, сквозь зелень пальм и яркие цветы я наблюдаю за тем, как гавайцы с самого утра занимаются своими повседневными делами. Их жизнь кажется простой, но полной радости. Они ловят рыбу, собирают фрукты и готовят традиционные блюда. Я часто наблюдаю, как они собираются вместе, смеются и поют, их голоса сливаются с шумом океана… В их глазах светится искренняя радость каждому дню — но иногда я замечаю в них тень тревоги.

Восстановленный порт, с его новыми доками и кораблями, стал символом возрождения. Я часто вижу моряков — и, несмотря на военную форму победителей, те выглядят обычными парнями, мечтающими попасть домой. Они работают с усердием — но в их взглядах проскальзывает тоска по дому, по родным штатам, не тронутым войной. Иногда я задумываюсь, каково им — служить в столь живописном, но все еще раненном месте.

Отдельная каста — инженеры и рабочие, неизменно трудящиеся над развертыванием военно-морской базы. Они вечно куда-то бегут… Их работа важна, но я чувствую, что местные строители также тоскую по дому.

Вечерами, когда солнце словно ныряет в спокойную водную гладь, я часто наблюдаю за тем, как местные жители собираются на пляже, чтобы отдохнуть. Именно здесь, на Оаху я впервые увидел серфинг… Завораживающее своей красотой зрелище! Молодые люди ловят волну, словно танцуя с океаном — и я не могу не восхищаться их ловкостью.

В свою очередь, гавайские женщины обладают особым шармом, явно отличающим их от американок. Девичьи улыбки искренни, а в легких движениях природная гибкость, притягивающая взгляд… Кожа местных девушек несет аромат сандала, а в глазах их сверкают завораживающие, манящие огоньки…

Конечно, я не мог не заметить разницу между женщинами, окружающими меня. Американки с их стремлением к идеалу, с высокими стандартами красоты и финансового благополучия — и гавайские девушки, ставшие для меня воплощением свободы. Им неважны твое положение и количество долларов в кармане, в их глазах читаются простые человеческие желания и радости — как и в песнях, что поют женщины на берегу моря… Их голоса словно смешиваются с шумом прибоя в удивительную музыку, трогающую душу своим непривычным звучанием…

Я прикрыл глаза, с наслаждением вдыхая по-прежнему теплый (несмотря на середину осени) океанский воздух — но тут меня окликнули со спины:

— Эй, Айван!

Я не спешу оборачиваться.

— Герой войны, ну ты что? Обиделся? — звонкий женский голос раздается уже заметно ближе.

— Сьюзи, мне не пятнадцать, чтобы обижаться. Тем более ты не давала поводов, солнышко мое… Я просто созерцал.

Мои губы сами собой сложились в совершенно искреннюю улыбку; обернувшись, я встретил лучистый взгляд карих очей девушки, уже бросившей велосипед и теперь смело балансирующей на огромных валунах! А ведь это совсем неудобно делать пусть даже и на небольших каблучках…

— Осторожнее. — я подал Сьюзи руку. — Не хватало еще, чтобы я стал причиной твоих травм!

— Я уже говорила, что ты странный? — девушка смешно наклонила голову набок.

— Раз десять. — я лишь сухо констатирую факт.

— Ты такой скучный. — маленький кулачек слабо ткнул меня в плечо. — И прекрати уже бриться! Тебе бы пошла щетина.

Я равнодушно пожал плечами, коротко ответив:

— Армейская привычка.

— Вечно пялишься в океан… У вас на Аляске его разве нет?

— Есть. Но на Аляске он совсем иной…

Девушка смахнула со лба предательски выбившуюся прядь; зря, по мне так было даже интереснее…

— Ну, пусть так. Я что хотела — заскакивай сегодня в бар! Мы все будем тебя ждать.

Девушка погладила меня по плечу, а я поймал себя на мысли, что ей очень идет яркая помада и красное платье. И как соблазнительна тончайшая ниточка шрама на ее шее…

— Обязательно буду. — улыбнулся я. — Но помни: я только ради тебя и терплю эти вечеринки!

— Ловлю на слове! — напомаженные губы быстро коснулись моей щеки. — До вечера, странный северный человек.

Я только улыбнулся в ответ махнув уже удаляющейся от меня девушке… А волны все так же убаюкивающе бьются от берег.

Эхо войны все еще отзывается в Пёрл-Харбор — причем под названием военно-морской базы и самой гавани я понимаю также и поселения на ее берегах… Даже этот шрам у Сьюзи — подарок японской бомбы; слава Богу, мелкий осколок задел девушку на излете, лишь вскользь.

Сейчас-то все давно уже кончено, Япония повержена целых пять лет назад. И все же местные порой невольно вздрагивают при виде групп американских самолетов, возвращающихся с учений и заходящих на посадку…

Впрочем, в своей жизни я успел повидать вещи и похуже японского налета от 7 декабря 1941-го — а вот теперь стою на берегу и мирно любуюсь океаном… Что познал, как кажется, все тайны мира.

Но время созерцания подходит к концу… Пора.

Я спрыгнул с камней. Мягкие туфли наполовину погрузились в песок. Шаг к велосипеду — нужно поторопиться… Сегодня ведь моя смена на аэродроме Хикэм-Филд. Принеси, подай, не мешай — но все с уважением: я ведь герой войны! Пережил японский плен, вернулся… А работа есть работа, друг. Доллары сами себя не заработают, у нас здесь не Оклахома! Военный объект. Нужно работать и гордиться.

— Хей, Айван! Заскакивай на шахматы! Давно тебя не было!

Старик Элл. Я лишь примерно догадываюсь, сколько ему лет — но ходят слухи, что у старика в тумбочке покоится «Медаль Почета» за бои во Франции в 1918-м. Выходит, старик успел надрать фрицам зад еще в Великой войне! А после мировой мясорубки тридцатилетней давности перебрался из Арканзаса на Гавайи.

Я часто размышляю о том времени, когда Элл был молод, полон надежд и стремлений… Непростое время, оно должно было положить конец безумству кровопролития, отнявшего миллионы человеческих жизней! Но люди не справились с тем узлом противоречий, что, как кажется, еще только сильнее затянулся в 18-м… Иногда мы беседуем с Эллом о том, как война меняет людей, закаляя дух — и, одновременно с тем, иссушает душу.

— Знаешь, Айван. — говорил он порой, глядя в небо. — настоящим героем ведь не становится тот, кто ищет славы. Герой — это человек, одержавший победу над собственным страхом. Он вынужден идти вперед, даже когда сердце точат сомнения…

Мне остается только многозначительно кивать. Но я прекрасно понимаю, о чем говорит этот любитель шахмат.

— Товарищи, кого мы оставили за спиной, — продолжал он, не отрывая взгляда от горизонта, — они ведь уже никогда не вернутся. Но ради их жертвы мы должны помнить их подвиг и ценить настоящую жизнь…

Этот морщинистый мужчина напоминает мне отца — только с деревенскими манерами. А я, видимо, служу ему заменой сына… И всех это вполне устраивает.

— Обязательно буду! — я приветственно махнул рукой ветерану. — И опять оставлю тебя проигравшим! Подтягивай навыки, Элл!

— Не радуйся так, чернявый! Я возьму реванш!

— Непременно возьмешь, Элл!

Ага, как же. На всем острове у меня найдется не так и много равных соперников… Шахматы — это пища для ума и проработка стратегии. Хотя стоит, наверное, хоть разок поддаться старику…

Солнце понемногу припекает. И чем дальше от океанского бриза, тем сильнее! Все-таки прохладную погоду я люблю сильнее… Здесь, в тропическом раю, полном красок чудесных цветов и солнечных лучей, мне по-прежнему непривычно. И порой накатывает такая тоска по дому, по мерно падающему с небес снегу, по хрусту наста тихим зимним вечером! Что аж сердце щемит… Порой, когда закат окрашивает небо в розовые и пурпурные тона, я закрываю глаза и представляю, как мои руки сжимают ледяные снежки, как бьет в лицо порыв ледяного ветра, несущего поземку… Странно? Да еще как! Ведь окажись я сейчас в родных местах, да еще в туманно-дождливую осеннюю пору — то верно еще сильнее тосковал бы по океанским рассветам и закатам! Но так устроен человек — зимой тоскует о лете, летом мечтает о зимней прохладе, о морозном узоре на окнах, о кружке горячего чая под любимую книгу… Правда в том, что на свете нет идеального места. Но разве не прекрасно иногда покориться ностальгии?

За спиной вдруг послышался нарастающий, стремительно приближающийся гул, отвлекший меня от степенных размышлений. А парой секунд спустя меня обогнал новенький «Дуглас», заходящий на посадку.

Интересно, кто это?

Рейсов на сегодня быть не должно… Уж я-то все знаю о расписании полетов!

Я ускорился, приналег на руль велосипеда, старательно крутя педалями.

Нужно постараться успеть увидеть непрошенных гостей!

В голове роятся разные мысли. Уж очень мне интересно, кто так бесцеремонно прервал сложившееся расписание полетов?

А впереди уже показалось КПП со звездно-полосатым флагом…

— Сегодня вновь ждем пекло, да? — разве что для проформы разглядывая мой пропуск, уточнил Стив, вытирая со лба мелкие бисеринки пота. Если быть точным — Стив Ричерс, богатырского склада чернокожий капрал; однажды я отдал ему свой сэндвич — и с того момента он решил, что мы друзья. Впрочем, парень по-настоящему добрый, непривычный к тому, что белые проявляют к «ниггерам» простое человеческое участие. Несмотря на подвиги афроамериканских солдат в годы Второй Мировой, в отношениях бывших рабов и бывших господ изменилось немногое…

Я страдальчески подвел глаза, соглашаясь со словами капрала, но после заметил:

— Вряд ли будет лучше, когда начнутся затяжные дожди.

Капрал согласно кивнул со страдальческим выражением лица, после чего уточнил:

— А ты чего сегодня пришел? Что-то забыл? Иди опять вызвали из-за пьяницы Джорджа? — во взгляде капрала читается искреннее участие.

— Да нет. Джордж вроде в порядке… — не слишком уверенно протянул я. — А вот твой покорный слуга, по-моему, забыл закрыть шкафы в подвале. Сам знаешь, Джон потом всю плешь выест! А я как раз мимо проезжал. Надо бы проверить. Сам-то как думаешь? — кивнул я с самой непринужденной улыбкой. Дай человеку побыть твоим советчиком, и он станет тебе доверять.

— Конечно надо — подтвердил караульный. — Но будь осторожен, сейчас какие-то шишки прилетели. Вообще-то КПП закрыто уже целый час! Особый режим, смекаешь? Говорят, ЦРУ… Но за что купил, за то и продаю. Ажиотаж. Так что не попадись сержанту или дежурному офицеру, дружище, не подставляй! Хотя… Если что, лучше скажи так — ты здесь с самого утра. Ну, а уж я-то прикрою.

— Лады!

Я кивнул с искренней благодарностью, спеша как можно скорее миновать КПП.

— Храни тебя Господь, Стив! Выручаешь так выручаешь. — дружески хлопнув капрала по плечу, я двинул вперед. — С меня пиво!

— Это тянет на два пива! Не меньше! — крикнул уже в след мне Стив. — И ты придешь посмотреть на наш матч. А не как в прошлый раз!

Прошлый раз я действительно проспал бейсбольный матч товарища… Ничего, в этот раз слово обязательно сдержу — разве что только служба помешает.

Вот и аэродром; обоняние уже привычно щекотнуло амбре топлива. На территории непривычно тихо и безлюдно… Не иначе как весь дежурный персонал на взлетной полосе?

Или наоборот, всех, кого возможно, убрали, чтобы без лишних глаз⁈

Под ложечкой противно засосало… Меня точно не должно быть здесь. Можно попасть в неприятную ситуацию, да еще и Стива подставить! Ни второе, ни, уж тем более, первое не входит в мои планы.

Я свернул с центрального прохода в закоулок между зданиями, чтобы выйти к приземлившемуся борту с фланга. Между ангаром и вышкой есть свободное пространство, способное сейчас послужить отличной наблюдательной точкой; оттуда я смогу проследить за новоприбывшими, оставаясь незамеченным.

Между тем, по центральной дороге уже промчались два открытых виллиса. Хорошая машина. Настоящий боевой товарищ, воевавший от первого до последнего дня. Также ведь в сторону взлетки катят… Что, в принципе, вполне логично.

Я сделал еще шаг — и едва ли не лоб в лоб столкнулся с вывернувшим из-за угла здания офицером.

— Почему ты здесь не в свою смену⁈

Резкий голос последнего резанул по моим нервам, словно хлесткий звук выстрела. И я с огромным трудом подавил приобретенный в далеком прошлом рефлекс — правая рука едва ли не выстрелила тяжелым правым кроссом в челюсть лейтенанта! Худощавому выпускнику Вест-Поинта вполне бы хватило; благо, что ни на островном фронте, ни в Европе тот не воевал. По возрасту не вышел — а если бы даже и вышел, влиятельный папа из конгресса нашел бы сыночку теплое место при штабе… Риск минимальный — но, участник боевых действий, обязательные награды, имидж ветерана! Даже удивительно, что парнишка еще не в Корее, где войска ООН сейчас успешно гонят на север остатки разбитой армии КНДР… Зато гонора в засранце как на троих ветеранов-ирландцев!

Как бы то ни было, я быстро взял себя в руки, удержавшись от опрометчивых действий.

— Так я здесь с самого утра, сэр! — моя улыбка из набора самых располагающих. — Пришел как обычно, но смена не моя. Но раз пришел, то можно и поработать.

Лейтенант скривился:

— За это тебе не заплатят. Мы не коммунисты.

— За невнимательность я, как видите, сам плачу своим временем.

Я уже был готов раскланяться с прилипчивым офицером — но молокосос решил, что сегодня мне будет очень интересно слушать его противный голос! Не хуже иного политработника, лейтенант принялся пространно рассуждать об опасности коммунизма — а заодно и том, как важно помнить про свои смены… А я едва не взвыл от злости и бессильного разочарования: со взлетки уже вырулили «виллисы» с пассажирами, направившись в сторону штаба. Зуб даю — повезли разведчиков, прибывших на «Дугласе»…

— Ты вообще меня слушаешь? — толкнул меня в плечо лейтенант. — Не занимайся ерундой, Сандерс. Не ровен час, станешь таким же, как Джордж!

Я с диким усилием подавил накатившее раздражение:

— Не стану, сэр. Алкоголь не мое слабое место, сэр.

— Не забудь, что завтра твоя смена. И поезжай уже домой. Здесь гости, которых тебе видеть не надо. — развернул меня лейтенант.

Вот не зря говорят «болтун — находка для шпиона». Но, увы, ничего нового мне не сказали…

— Есть, сэр. Закрою шкафы в подвале подсобки, и тотчас покину аэродром, сэр. — повторил я и быстрым шагом направился в сторону, проклиная так некстати встреченного мной офицера! Делать на аэродроме мне уже нечего, но легенду нужно отработать до конца…

Но только я скрылся с глаз лейтенанта, как едва-едва сумел разминуться с двумя офицерами аэродромного обеспечения, вышедшими навстречу. Не хватало мне повторного расспроса! Впрочем, загруженные службой по самое не могу трудяги даже не посмотрели в сторону гражданского работника, занятые своим разговором — отголосок которого я расслышал уже буквально краем уха:

…- Нужно подготовить пятый склад под прием груза.

— Что за груз?

— Да откуда я знаю, Джек? В штабе только и обмолвились про какого-то профессора, но без всякой конкретики. Не нашего ума это дело…

Вот так вот, неисповедимы пути Господни! Случайно брошенные слова в нужный момент времени — и у меня уже есть пища для размышлений…

Как я и обещал Сьюзи, вечером я посетил знакомый бар; и стоило мне лишь переступить его порог, как благодатная вечерняя свежеть, несущая в себе запахи моря, сменилась тяжелым облаком душного воздуха, пропитанного алкогольными парами! Солнце уже скрылось за линией горизонта, и теперь лишь желтые электрические огоньки мерцают за цветными стеклами, бросая переливчатые тени на бильярдный стол. Я бы сказал, что освящение чересчур «мягкое» и даже блеклое — но заявдлые игроки как ни в чем ни бывало щелкают киями по разноцветным шарам. Профи… Смех и разговоры смешиваются с приглушенной мелодией джаза, словно струящегося со сцены; надо признать что веселая, разудалая музыка действительно создает атмосферу праздника.

Заметив мою скромную персону, Сьюзи тотчас подскочила ко мне, прижавшись мягкими, горячими губами к моей щеке. Какое все-таки приятное ощущение…

— Я уже и не думала, что ты придешь.

— Ну, я же пообещал.

Невольно я приобнял девушку, заглянув в беспечные, лучистые глаза, кажущиеся колдовски темными в полумраке бара… Подарив мне улыбку, спутница тотчас потянула меня за собой, танцевать. Сколько же в ней беспечной, счастливой энергии…

Душный воздух бара донес до меня запас щедро льющегося по бокалам, не шибко дорогого рома и джина — и я на мгновение сорвался в штопор тоски о краях, где зима укрывает мир белым покровом… Но это был краткий миг накатившей вдруг тоски — танцующая рядом спутница не успела ничего заметить. И я принялся двигаться, вторя ей, инстинктивно отзываясь на звучащую со сцену мелодию…

Все вокруг кружится — люди здесь умеют отдыхать. Как в калейдоскопе сменяются смеющиеся, расслабленные алкоголем, увлеченные жизнью лица. Но как бы я сам ни старался погрузиться в окружающую нас атмосферу веселья, мысли мои вновь возвращаются к агентам ЦРУ, внезапно прибывшим на аэродром, к грузу, что изначально примут на пятый склад (самая весомая зацепка!), к профессору…

Постепенно танец унес меня в собственный ритм; в какой-то момент я почувствовал, как музыка наполняет мои вены. И в тоже время она как будто ведет меня к клавишам старого пиано, стоявшего в углу… Старый трубач завел тихую, печальную и знакомую мне мелодию; в конце концов, я не смог противится внезапному порыву — и засел за обшарпанное пианино, начав подыгрывать. Пальцы сами собой скользили по клавишам — и пусть пианино расстроено, на краткий миг оно помогло мне вернуться в безоблачное детство, незнакомое ни с войной, ни с потерями…

— Ты прекрасно играешь, Айван. Просто прекрасно! — уже изрядно подвыпившая Сьюзи обняла меня, дохнув «ароматом» недорого алкоголя. — А то все классика, да классика. Зачем играть Баха, если ты умеешь такое?

— Где была бы музыка без Баха? — ответил я риторическим вопросом на вопрос девушки, но рядом добродушно расхохотался кто-то из посетителей:

— На Гавайях она была бы точно!

…Я не скажу, что посиделки в баре мне совсем уж в тягость: музыка танцы и немного алкоголя (только чтобы не заострять на себя внимание, трезвенники на Гавайях не в чести), позволяют немного забыться, снять напряжение. И пусть я привычен к другой музыке и другим танцам… С другой стороны, строить из себя белую ворону, игнорирующую одно из немногих доступных (а главное, привычных всем!) развлечений, с моей стороны было бы по меньшей мере глупо.

И все же, когда джаз перестал играть, а посетители принялись неспешно расходиться, и сам я переступил порог бара, всей грудью вдохнув свежего, прохладного воздуха… Я совершенно точно почувствовал облегчение.

Уставшая и практически пьяная Сьюзи прислонилась к моему плечу.

— Может, продолжим этот вечер? — её голос легок, словно слабый порыв морского бриза.

— Эй, Сьюзан! Ты едешь? — махнул рукой наш общий знакомый Джон, не особо увлекавшийся выпивкой, и все еще способный сесть за руль своего блестящего форда. Зря конечно, алкоголь даже в небольшом количестве притупляет реакцию…

— Обязательно продолжим, дорогая. — я поцеловал девушку в макушку, одновременно с тем мягко отстраняясь. — Когда будет меньше рома в твоей крови.

— Ты подлец, Сандерс. Но завтра я об этом забуду. — зевнула девушка.

— Не гони, Джон! — крикнул знакомому я.

— А ты куда? — потянулась ко мне Сьюзи.

— Домой, конечно. У меня завтра смена…

Форд Джона резко рванул вперед и в сторону, заставив меня не на шутку напрячься — но после опытный водитель выровнял руль и поехал с небольшой скоростью… Когда же шум мотора стих, я вернулся к велосипеду — ощущая при этом, что внутри словно стальная струна натягивается.

Домой я поехал не сразу, несмотря на глубокую ночь — а упорно закрутил педали, следуя по направлению к Гонолулу… А после резко свернул в заросли, заприметив знакомый ориентир — раздвоенный валун чуть в стороне от дороге.

От валуна пятьдесят шагов на восток. Затем еще семьдесят на юг.

Под жухлой травой и землей замаскирован тайник-обманка, набитый всяким барахлом. А вот от него еще в пятидесяти шагах на запад уже настоящий схрон… Там, где заросли становятся практически непроходимыми.

Достав из приваленного камнем тайника увесистый холщовый мешок, я извлек из него резиновый чехол — в котором и покоится радиостанция. Покрутил ручку небольшой динамо-машины, я убедился, что средство связи заработало — после чего отбил морзянкой всего одно слово: «сатурн». Пока этого достаточно… Не то, чтобы янки так уж тщательно пеленгуют остров, пытаясь засечь выход в эфир советской радиостанции — в этом плане немцы были куда как более старательны, нередко засекая наши разведгруппы или партизан через пеленг передач.

Но, как говорится, береженого Бог бережет… Докладывать-то пока все равно не о чем. Хотя чуйка едва ли не в голос орет о том, что повод доложиться мне еще представится! Пятый склад… Груз, профессор.

Может, именно этого момента я ждал все последние годы⁈

…Стараясь не шуметь, я вернулся в съемную квартиру, где в тишине можно все тщательно, спокойно обдумать. Не включая света, вошел в ванную комнату, где зажег небольшую лампочку, плотно прикрыв изнутри дверь — не хочу, чтобы соседи что-то знали о моем позднем прибытии домой. Вроде бы и не их дело, но от момента закрытия бара до возвращения домой прошло куда больше «положенного» времени. И пусть это также легко объяснить… Проще не давать соседям пищу для ненужных размышлений.

Наскоро ополоснувшись, я встретил свое отражение в зеркале над умывальником, на мгновение показавшееся мне совершенно незнакомым — и невольно задумался о том, что мир порой становится ареной, театром, где каждый из нас играет свою роль. А порой и несколько ролей… И вот, для меня только-только начинается очередная Игра!

И может быть, по завершению ее я наконец-то вернусь домой…

Н-да, я очень опрометчиво поступил, дав согласие на перевод в агентурную разведку. Но сложившаяся пять лет назад обстановка, усугубляющаяся с каждым днем растущего напряжения между СССР и США, диктовала свои условия. Более подходящих кандидатур у командования не нашлось — и, пусть я и мог отказаться, но подвести в столь ответственный момент командование и Родину уже не смог… Однако, чем дольше я пребывал в роли спящего агента, тем сильнее была тоска по дому, и сомнения в своей пользе, и иррациональный страх, что обо мне просто забыли.

Чуть полегче стало, когда началась война в Корее, развивающаяся крайне стремительно; появилась твердая внутренняя уверенность в том, что мне найдется настоящее «дело». И, как кажется, натренированная на фронте чуйка не подвела и на сей раз…

Корея. Ведь после нее, почитай, мне и сделали предложение, от которого я «не смог отказаться». А ведь кем был до того? Простой фронтовой разведчик, старший лейтенант, связист. Боевого опыта — хоть отбавляй, под конец Второй Мировой успел даже поучаствовать в выполнение специальных заданий: охотился на германских «вервольфов», затем принял участие в поиске и перехвате химического оружия (успешно), а затем и биологического… Но с выполнением последнего задания моя группа просто не успела — да и не могла бы успеть; конец войны мы встретили в Харбине.

А вот в Корею нас тогда занесло уже в октябре; невольно я улыбнулся, вспомнив боевых товарищей — и мысли мои сами собой устремились в октябрь (также октябрь, как и сейчас!) победного 1945-го года…

Глава 7

Знаешь дорогу — обгоняй.

Корейская пословица

Гудит транспортный борт, старый добрый Ли-2 — а за иллюминаторами проплывают пока еще редкие огоньки ночного Китая; мы следуем на удалении от городов, держа курс на северо-запад.

И тут же стоит поправить: свободного Китая!

Рядом со мной расположились командир, медик и спайпер: Василий, Володя и Алексей. Наша несменная троица… Мушкетеры Дюма, е-мае! Ну, и если на то пошло — Василий вылитый Атос (лидер группы, еще бы!), из Лехи вполне получится Арамис. Логика простая: последний стал служителем церкви, если мне память не изменяет — а, поскольку священник по умолчанию гуманист, то и медик как бы… И тот факт, что Арамис стал именно иезуитом — представителем ордена монахов-диверсантов-разведчиков, скорее даже роднит его с Алексеем. Тот хоть и лекарь — но и разведчик, и в бою не подведет!

Конечно, из чукчи тот еще Портос… Скорее уж на роль «тяжелого» бойца сошел бы павший в схватке с «вервольфами» пулеметчик Андрей; впрочем, иных ролей Володе все равно не осталось! Ибо Дартаньяном я, конечно, вижу именно себя… Шутка, конечно! Но ведь в каждой шутке как известно… В конце концов — это всего лишь невинная фантазия. Но ведь это моя фантазия, верно⁈

Напротив, в тусклом свете борта, отдыхают товарищи из СМЕРШа — и очень… эффектная женщина. Благородная белизна ее кожи выгодно оттеняет темно-вишневого цвета полные губы — а в больших, чуть раскосых и очень выразительных глазах застыла лукавая полуусмешка. Даже сейчас, в обычной полевой форме, с собранными в экономный пучок волосами она производит впечатление — более того, плотно облегающие ее тело гимнастерка и юбка по колено скорее подчеркивают гибкий стан грациозной красавицы… Черты лица, ее осанка, поворот головы — да буквально ВСЕ дышит благородством потомственной аристократки. И я, честно сказать, побаиваюсь смотреть в глаза девушки, исподволь ловящей мои короткие, заинтересованные взгляды — и как-то маняще, завораживающе и одновременно с тем беззащитно улыбающейся. Стоит прикрыть веки — и сразу же представляется, что мы только вдвоем, что темно-вишневые губы невесомо, приглашающее касаются моих губ; и вот уже цвета вороного крыла, густые волосы тяжело ниспадают на обнаженные худые плечи, словно выточенные из мрамора… Серьезно, если не знать, что эта женщина бывший японский агент — а охраняющие ее бойцы СМЕРШ есть наши боевые товарищи, ей было бы достаточно пустить одну единственную слезу, изобразить страх во взгляде, тихонько позвать на помощь, чтобы я тотчас бросился ее выручать!

Невольно приходит сравнение с романами Дюма — так это же «миледи»! Правда, насколько мне известно, свою карьеру радио-разведчицы Татьяна начала не от хорошей жизни — фактически, японцы просто не оставили ей выбора… Но так уж сложилось, что Татьяна служила под началом искомого нами, неуловимого японского разведчика — и знает его в лицо.

Резидент…

С концом Второй Мировой наша война, увы, не закончилась. Японская милитаристская гниль словно крепкий такой сорняк пустила корни по всему Дальнему Востоку. И пусть сама империя пала, резидентура «самураев» частично уцелела — а в настоящий момент она завязана на одном конкретном человеке… Очень полезным как для советских, так и западных спецслужб; в шифровках разведчиков и смершевцев его именуют довольно просто — «резидент».

Но как же много скрывается за одним словом…

Казалось бы, «отловом» вражеской разведки должны заниматься контрразведчики — собственно, с этой целью с нами и летят в Корею бойцы СМЕРШа. Но так уж получилось, что резидент имеет отношение к «отряду 731» и его подразделениям, во время войны в Китае и во время Второй Мировой разрабатывающих биологическое и бактериологическое оружие. И командование, памятуя вполне успешный опыт действия смежной десантной группы разведчиков и контрразведчиков в Маньчжурии, привлекли наш отряд к операции…

Идея перекинуть из Германии на Дальний Восток группу фронтовых разведчиков, ближе к концу Великой Отечественной выполняющих уже специальные задания (вроде охоты на «вервольфов», причастных к гибели генерала Берзарина), родилась не от хорошей жизни. Учитывая значение операции по перехвату химического и биологического оружия «самураев» и тот факт, что «союзники» как-то подозрительно активно заинтересовали преступными разработками японцев, было решено доверить задание перспективной, но не засвеченной группе, минимизируя возможность утечки информации в штабах… В свою очередь, на Дальнем Востоке нашу группу развернули в довольно крепкий десантный отряд, добавив спецов местного осназа (командовал ими мой старый знакомый по Хасанским боям Паша Гольтяев), а также морпехов из подразделений флотской разведки.

Нас забросили за линию фронта еще до начала всеобщего наступления РККА на позиции Квантунской армии; группа успешно захватила стратегический склад с химическим оружием и сумела удержать его прежде, чем к нам пробилось подкрепление. Затем уже в Муданьцзане мы прорвались к вокзалу в составе оперативной штурмовой группы, где был перехвачен состав с химическим оружием, часть которого успели вывести со складов… Затем состоялся еще один десант — уже в Харбин. В спайке с местными повстанцами из ШОХа (штаба обороны Харбина) нам удалось взять штурмом управление военной жандармерии, кэмпэйтай, где Василий немного «потолковал» с раненым «доктором» из «отряда 731»…

После мы продолжили действовать в северном Китае — также в спайке с контрразведчиками и моряками. И стоит отметить, действовали мы неплохо! Ибо, несмотря на тот факт, что «самураи» провели эвакуацию «отряда 731» с началом советского наступления в Маньчжурии, добытая нами в Харбине информация позволила взять нескольких «задержавшихся» членов секретной организации военных преступников… Ставивших свои бесовские опыты на живых людях.

Кого-то взяли самостоятельно, собственными руками. Кому-то из контрразведчиков помогла наша информация; кроме того, многие имена стали известны (и многих удалось взять!), когда дал показания Отодзо Ямада, командующий Квантунской армии.

И лишь спустя несколько недель по завершению войны нам открылся весь масштаб того ужаса, что готовили в лабораториях «отряда 731»… Готовили, в том числе и против СССР. Из допросов пленных нам удалось узнать, что японцы проводили изуверские эксперименты над «брёвнами» — так называли испытуемых, живых людей! К примеру, живодеры проводили вскрытие живого человека. У «бревна» под наркозом или местной анестезией постепенно извлекали все жизненно важные органы, один за другим, начиная с брюшины и грудной клетки, и заканчивая головным мозгом. Ещё живые органы, называемые «препаратами», отправлялись на дальнейшие исследования. А «бревна» отправлялись в утиль.

«Любителями науки» изучались пределы выносливости человеческого организма в экстремальных условиях — на больших высотах или при низких температурах. Для этого людей помещали в барокамеры, фиксируя на плёнку их агонию, обмораживали конечности и наблюдали за развитием гангрены. Если заключённый, несмотря на заражение смертоносными бактериями, выживал, его ждали повторные эксперименты, продолжавшиеся до наступления смерти. «Опытные образцы» никогда не покидали лаборатории живыми. А «доктора» спокойно писали статьи в журналы… Аналогичные зверства совершал и «отряд 100», занимавшийся производством бактериологического оружия и проведением диверсий. Его основная база находилась в десяти километрах южнее Синьцзина, в местечке Мэнцзятунь. Не менее страшное место, чем катакомбы отряда 731.

«Опыты» японцев никогда не были безобидны; в лучшем случае после них оставались калеки с незаживающими ранами, в худшем — братские могилы с чумными и оспенными… Подумать только, «самураи» подвергли бактериологическим атакам одиннадцать (!) уездных городов Китая, отравляли реки и озера!

И ведь мы видели все это своими глазами. Наш отряд лично захватил целый состав с грязными снарядами! И сомнений, что японцы пустили бы его в ход, не было никаких…

Борт ощутимо тряхнуло. Зенитки! Мгновенно пролетела шальная мысль — и тут же отпустила. Я откинул голову назад и выдохнул. Теперь это небо спокойно. Но рефлексы никуда не денутся. И это даже хорошо — именно рефлексы не раз спасали мою жизнь.

Большим успехом стал захват уроженца префектуры Исикава, поручика «ветеринарной службы» Дзенсаку Хирадзакура. Ага, такой же ветеринар, как я машинист! А в руках контрразведчиков пленный запел соловьем, рассказав много интересного… Как, например, в тридцатые годы он участвовал в диверсиях на советской границе. Цель «изысканий» — наиболее эффективный способ бактериологического нападения на СССР. В частности, производилось отравление водоёмов в районе Трёхречья, заселенного русскими переселенцами из Забайкалья… Особенно успехов-то случилось, но поручик не расстроился: в конце концов, у него была еще и научная работа. Научная работа, от которой кровь даже бывалых фронтовиков застыла бы в жилах…

Ничего! Совсем скоро следователи соберут и обработают всю информацию. И заслуженная кара настигнет зверей в человеческом обличье… Так вот, на одном из допросов поручик обмолвился об очень влиятельном «пауке» — соткавшем, и долгое время контролирующим шпионскую сеть в Маньчжурии, советском Дальнем Востоке и Корее.

Минодзума Дзюндзи. Резидент…

Имя японского разведчика было хорошо известно чекистам еще с далекого 1922-го. Впрочем, как позже выяснилось, этот японский тигр начал свою работу на русской земле аж в 1912 году! А по некоторым данным, и того раньше. Флотский офицер, да. По стопам Канариса…

Подумать только. Опыт длиной больше, чем моя жизнь! Битый волчара… Придется попотеть.

Согласно полученной на допросах информации и данным контрразведки, капитан 1-го ранга Минодзума Дзюндзи оставался во Владивостоке вплоть до 25 апреля 1926 года, занимаясь там разведывательной деятельностью и «соткав» целую сеть агентов.

Прежде всего, резидент собирал всю возможную информацию о Тихоокеанском флоте Советского Союза. Но не меньший интерес для разведчика представляли дислокация и передвижения частей Красной Армии на Дальнем Востоке… Помимо этого, Минодзума стремился проникнуть и в политико-экономические тайны Советского государства — от процессов «советизации» населения Приморья до деталей функционирования плановой экономики. Особое внимание резидент уделял изучению государственного устройства СССР. Его интересовало, какова была роль коммунистической партии и ее влияние на общество. Надолго ли советы обоснуются на территории бывшей империи? Эти задачи были поставлены в связи с обсуждением в японском правительстве вопроса о признании или непризнании Советского Союза в качестве полноправного государства на международной арене.

Оказалось, что Советы всерьез и надолго.

Быстро освоившись во Владивостоке, Минодзума «соткал» обширную агентурную сеть, в нее входили граждане самых разных национальностей и социальных слоев. Корейцы и китайцы, сочувствующие белым, сами «бывшие»… Так, председатель корейского «Чосен-банка» предоставлял ценные сведения об экономическом положении советского Дальнего Востока. Редактор местной англоязычной газеты регулярно снабжал разведчика данными о политической обстановке, руководителях советских и партийных органов — а также о настроениях среди жителей Владивостока и Приморья. Через связи в полиграфической отрасли Минодзума сумел раздобыть секретную гидрографическую литературу… Все-таки он был флотским офицером!

Впрочем, столь кипучая деятельность не могла остаться незамеченной. Органы свой хлеб также не зря едят! ОГПУ внимательно следили за «активным изучением русского языка» Минодзумой. И в двадцать пятом году резидент, наряду с иными японскими подданными (в том числе вице-консулом Гунди), был арестован по обвинению в шпионаже.

Но началась дипломатическая игра. И проведя около четырех месяцев под стражей (в год е признания Советского Союза Японией!), Минодзума был освобожден и выслан из страны. Стоило бы, конечно, расстрелять…

Не теряя связь с агентурой в Союзе, уже в тридцать пятом году Минодзума стал начальником военно-морской миссии в оккупированной Корее, в крупном порту Сейсин. И «паук» начал ткать еще одну сеть… Его разведывательные шхуны, замаскированные под корейские рыбацкие суда, регулярно появлялись вблизи важных объектов советского Приморья, ведя разведку побережья. Кроме этого, в непосредственной близости от квартиры Минодзумы был установлен радиопередатчик, на котором работали русские эмигранты. Они осуществляли подслушивание и перехват передач Владивостокской и Хабаровской радиостанций, а также радиообмена военно-морских частей во время учений и маневров. Именно благодаря этим радиоперехватам Минодзума первым получил сведения о намерении СССР объявить войну Японии… Но уже никак не смог использовать эти знания.

Я невольно улыбнулся. Хрен вам, самураи!

Маньчжурская операция была настоящим шедевром. Незабвенные полководец Суворов и флотоводец Ушаков точно одобрили бы!

Впрочем, опытный и хитроумный мастер разведки Минодзума со своей мощной резидентурой представлял серьезную угрозу для советской, китайской и корейской безопасности даже сейчас. Поэтому мы и должны задержать резидента.

Пытались ли раньше? А как же. Вот наши товарищи со СМЕРШа… Пытались.

Я перевел взгляд на контрразведчиков, всмотревшись в лица еще довольно молодых бойцов. Спокойные, собранные, серьезные… Нет ни волнений, ни сомнений. Хорошая школа! Для смершевцев наступил звездный час — а для нас? А для нас это последнее задание перед отправкой домой.

По крайней мере, так обещали Василию…

Сейсин (или Чхонджин) где обитал Минодзума, стал одним из немногих портов в Северной Корее, где японцы уперлись и дрались всерьез. Да и то — в городе ведь располагалась одна из крупнейших военно-морских баз Японии… В то время, когда мы еще только продвигались к Муданьцзяну, десанты Тихоокеанского флота уже начали высадку в Корее под прикрытием дымовых завес, с легкостью заняв порты Юки и Расин. И окрыленное успехом командование флота браво приказало произвести высадку десанта в порту Сэйсин!

Но Сэйсин был хорошо укреплён императорской армией и имел сильный гарнизон из опытных солдат численностью более пяти тысяч человек. И когда флотские катера с десантом подошли к пирсам Сейсина, их встретил шквальный огонь артиллерии и пулеметов! Но и неожиданность действий советских моряков принесла свои плоды. Под шквальным огнем с берега десантники прорвались в сам порт, сумели занять прилегающие городские кварталы… Но дальше продвинуться уже не смогли — опомнившись, самураи яростно контратаковали. Фактически, им удалось разрезать наш десант надвое — но противника отбросила от берега вторая волна морской пехота. Японцы откатились на прежние позиции — но и врагу подошли свежие подразделения. Также в бой вступил бронепоезд противника…

Сердце на мгновение сжалось при воспоминании о пылающей факелом тридцатьчетверке на центральной железнодорожной станции Муданьцзяна. Тогда смелый экипаж вступил в бой с прорывающимся бронепоездом — и продержался до подхода подкрепления, здорово побив артиллерийские броневагоны. Экипаж погиб, но и японцы не прорвались — что позволило нам вовремя перехватить состав с химическим оружием…

А в Сейсине орудия бронепоезда и прочая японская артиллерия оттеснила десантников к берегу, где моряки буквально вгрызлись в песок и камни, удерживая плацдарм. Хаотичный бой привел к возникновению «слоеного пирога» — десантники вели встречный бой с прорывающимися к пирсам фанатиками, а часть проскочивших вперед морячков оказались отрезаны от своих частей и разрозненно оборонялись в переулках и зданиях… Вспомогательный батальон из-за отсутствия информации с передовой был вообще высажен на таком расстоянии от десанта, что не смог соединиться с товарищами и поддержать их огнем… Японцы бились за каждый метр земли, словно корейский порт был для них не менее значим, чем резиденция «солнцеликого» императора Ямато!

В общем, нашим пришлось очень тяжко — и отрезанная от своих оперативная группа СМЕРШа едва уцелела; о захвате резидента во время боя не могло быть и речи…

Самолет вновь ощутимо тряхнуло. Из кабины пилотов высунулся бортмеханик и показал большой палец. Мол, все путем, братцы, не волнуйтесь, сто раз такое было. Облегченно выдохнув, я снова погрузился в свои мысли.

Контрразведчики приступили к поискам Минодзумы лишь после освобождения города — когда резидента уже и след остыл. И все же с помощью местных жителей, рьяно ненавидящих японцев, была задержана одна из радио-разведчиц: Татьяна Янковская, из бывших. Аристократка и наследница дальневосточных промышленников…

«Миледи» сразу же пошла на сотрудничество и раскрыла местонахождение штаба, жилища Минодзумы и спрятанной аппаратуры. Сейсинская военно-морская миссия Японии распологалась в роскошном особняке на одной из центральных улиц города, замаскировавшись под частный дом. Лишь узкий круг высокопоставленных чиновников был посвящен в истинное предназначение этого здания и деятельность его обитателей… Позже был задержан и другой сотрудник миссии, Семён Бирюков — тот сообщил, что накануне видел адъютанта Минодзумы. В свою очередь, был арестован и адъютант! И только тогда стало известно, что резидент, узнав о высадке десанта, поспешно переоделся в лохмотья, сжег документы и флаг миссии, после чего сбежал…

Я посмотрел на капитана СМЕРШ со свежим поперечным шрамом на щеке; фамилия его Шапранов. Во время уличных боев в Сейсине доходило до рукопашных схваток — и проворный самурай из местной жандармерии вознамерился укоротить разведчика на полголовы. Не вышло. А вышла очередь в перекошенное лицо японца… Жарко было в те августовские дни в Сейсине, очень жарко! Жертвы среди товарищей, собственные раны — а паук все равно вовремя ушел, умело перевоплотившись… Хитрый лис. Оборотень. У немцев вон, «вервольфы» действовали под конец войны. А у японцев? Как там у них называется магическая лиса-оборотень?

Кацане? Куцуне?

Точно! Кицуне. Кицуне хитер… Но это ему не поможет. Советская разведка и не таких чудищ била!

Так вот, со слов адъютанта и той информации, что краем уха слышала наша фем фаталь, гражданин Минодзума курировал также и агентов, ответственных за точечные биологические диверсии. И мог вскрыть все агентурные сети на границе с нашей Родиной… А теперь разведка и СМЕРШ совместными усилиями нащупали след резидента.

Самолет накренился на правый борт. Небо за толстым стеклом уже светлеет, а в иллюминаторах — бескрайняя морская гладь, простирающаяся под крылом самолета во все стороны… И узкая полоска берега у самого горизонта. В голове мотивом прокатилась мелодия «Варяга» — крейсер с геройскими моряками ведь сгинул именно в местных водах…

Между тем, борт уже стал понемногу снижаться; до того дремавший Василий открыл глаза — и, потянувшись, добродушно улыбнулся:

— Ну что, Серега, пора? Последнее, что ли, задание на Дальнем Востоке?

Я едва слышно, словно эхо отозвался:

— Пора…

Глава 8

В огонь с охапкой соломы не войдешь.

Корейская пословица

Аэродром даже по военным меркам гудит. Машины, люди в военной и гражданской форме. На этой неделе организованно отбытие японских граждан (чиновников, гражданских специалистов, переселенцев, а также увечных солдат) на оккупированную американцами родину. Что ж, корейская земля никого не держит — особенно тех, кто ответственен за многочисленные военные преступления…

В основном, правда, эвакуация идет через порт Сейсина — с аэродрома отбывает только ряд избранных лиц. Так вот! По данным агентуры нашей контрразведки, резидент вернулся в Сейсин, намереваясь покинуть Корею морем. Вроде как даже названо намеченное резидентом судно и время его отправления… Татьяна в момент получения информации находилась на материке, ее временно вывезли контрразведчики Шапранова. Да только группу капитана дернули на поиск очередной партии биологического оружия, что японцы не успели вывезти на острова. В помощь СМЕРШу выделили и наш малый отряд… Грязные снаряды мы благополучно нашли — и тотчас получили приказ на вылет в Корею. Из тех, кто знает резидента в лицо, ближе всех оказалась Татьяна; кроме того, именно группа Шапранова в свое время планировала захват Минодзумы, так что капитану доверили довести дело до конца. Таня опознает резидента, контрразведчики его принимают, Василий и мушкетеры больше для подстраховки…

На аэродроме нас встретили четыре представительных мужчины в добротных гражданских костюмах — но с явной военной выправкой.

— Майор Луков! — представился старший по званию офицер с густыми русыми усами.

— Капитан Шапранов! — ответил наш круратор со шрамом.

— Как долетели? — чисто для проформы поинтересовался майор.

— Все отлично. — холодно бросил капитан, кивком головы указав на машины встречающих. — Можем ехать?

Луков также коротко кивнул, сделав приглашающий жест в сторону транспорта, а Вася бросил на меня многозначительный взгляд. Капитан, словно русская борзая взявшая след, из-за охотничьего азарта пренебрегает субординацией… Или же офицер с четырьмя звездочками на погонах имеет очень высоких покровителей в штабах, весьма ценящих командира оперативной группы.

Скорее всего, все сразу.

Четверо бойцов осназа и «миледи» втиснулись в одну машину, мы заняли другую. Майор также на представительной «эмке» поехал впереди, указывая нам путь.

— Товарищи офицеры, здравия желаю. — начал белесый водитель, на бледном лице которого жаркое корейское солнце оставило красные пятна. — Имею задачу вас проинструктировать.

— Будем весьма признательны. — кивнул Вася.

— Мы следуем в порт через город, но в самом городе не вполне безопасно.

Я глубоко вздохнул. В небе было как-то поспокойнее…

— В Сейсине до сих пор действуют законспирированные группы кэмпэйтай.

Кэмпэйтай, значит… Ну, про этих сволочей мы наслышаны — да и лично пришлось познакомиться в Харбине, при штурме местного жандармского управления. В сущности, вся деятельность «отряда 731» и его филиалов находились в ведомости кэмпэйтай — но не только.

Собственно, японская жандармерия — это аналог нацистского гестапо, и в годы японского господства кэмпэйтай наводила ужас везде, где «самураи» успели закрепиться… Да и на граждан родных островов. Под контролем военной полиции было практически все! Почта, фотографические лавки, железнодорожные станции, магазины, промышленные производства — везде жандармам был открыт путь. Но особенно тесные отношения поддерживались с публичными домами. Еще бы! Куртизанки издревле слышали и слушали то, что никто не должен был знать.

«Служба безопасности сухопутных войск» была организованна как военная полиция только номинально. По факту же кэмпэйтай была подотчетной только военному министру, прикрывавшему все преступления императорских псов… Настолько прикрывал, что чин жандармерии мог арестовывать военного на три звания выше себя! И именно сотрудники кэмпэйтай во время боевых действий принимали решение о казнях как военных, так и гражданских — после чего сами же и приводили их в исполнение.

Изначально в жандармерию набирались идейные добровольцы из военного и морского ведомства с идеальным послужным списком — и выслугой не менее шести лет. Позже начали призывать и сотрудников из министерства иностранных дел — было необходимо прямое знакомство со странами вероятных противников.

Форму жандармы носили обычную армейскую, но с черными воротниковыми петлицами на парадном кителе и повязку с иероглифами. В гражданском же их можно было распознать по хризантеме на лацкане…

Добровольцев в ведомство сразу же отправляли на годичную спец. подготовку в секретные школы. Там слушатели учились изменять голос и внешность, создавать взрывные устройства из бамбука и риса, быть преданными до смерти во имя Императора.

Я внутренне усмехнулся.

Солдат кэмпэйтай учили фехтованию, боевым искусствам, языкам, шпионажу и контршпионажу.

По окончанию обучения из школы выходили настоящие профессионалы. И звери…

К концу войны численность кэмпэйтай была просто огромной — хотя качество подготовки естественно упала, как и боеспособность. Тем не менее, искусство перевоплощения и навыки разведчиков помогли продержаться наиболее опытным и умелым сотрудникам не только до конца войны, но и избежать фильтрации по ее завершению… Это несмотря на тот факт, что в Корее многие японцев или прямо ненавидят, или оче-е-ень крепко недолюбливают.

Еще бы: Корея находилась в оккупации долгих тридцать пять лет. И кэмпэйтай здесь развернулись по полной… Щупальца военной полиции проникли во все сферы жизни корейцев. Контроль торговли, прессы, радио, взаимодействие с криминальными структурами, слежка за важными персонами. Допросы, пытки, казни. И конечно, «станции утешения»… Согласно нашей информации, молодые женщины (иногда не достигшие совершеннолетия) похищались из своих домов и помещались в полевые бордели — зачастую, корейских девушек вывозили из страны. В большинстве случаях будущих привлекали обещаниями работы на фабриках или в ресторанах — и те исчезали бесследно… Также женщин заманивали обещаниями работы в качестве медсестер на аванпостах или японских военных базах, или же предлагали помощь и содействие в получении высшего образования. Так или иначе, после «вербовки» девушек насильно удерживали в «станциях утешения». Ну и естественно, пострадала не только Корея, но и Китай, и иные территории, хотя бы временно занятые «самураями»…

Я скривился.

Станция утешения. Очень остроумно. Сволочи!

— … устраиваются акции терроризма не только против наших войск, но и против японских офицеров, сложивших оружие. Их считают самыми страшными предателями, недостойными жизни. — вернул меня в реальность голос водителя. — Это так один из пленных нам сказал.

— Противодействие? — коротко спросил Вася.

— Работаем. — невесело усмехнулся водитель. — Но, учитывая численность законспирированных групп, навыки перевоплощения, безжалостную жестокость к предателям и фанатизм, контрразведке приходится несладко. Тем более, эти гады сработались вместе с «драконами».

— Драконами? — поднял бровь я.

— Кокурюкай. — быстро произнес водитель. — Черный дракон.

Я мгновенно вспомнил, что нам сообщали об этой шарашкиной конторе.

Организация была создана еще до русско-японской войны именно как военизированное общество, которое хотело изгнать русских за Амур — а там и дальше. Именно поэтому ее участники назвались «черный дракон»: ведь река Амур по-китайски звучит как «река черного дракона». Так что эти ребятки еще с девятьсот первого года точат на нас свои змеиные зубы…

Если кэмпэйтай — это официальная служба, то «драконы» уже ближе к террористической организации и политической партии разом. За счет того, что с началом существования «драконов» их идеи разделяли многие высокопоставленные чиновники, влившиеся в организацию, она действительно имело сильное политическое влияние, возможности… И развитую шпионскую сеть на Дальнем Востоке, крепко помогавшую «самураям» еще во время Русско-японской войны.

Но и после условной победы в 1905, «драконы» не перестали существовать, организации в настоящий момент уже более сорока лет. Можно только догадываться, насколько разветвлена их шпионская сеть в Корее… И будут ли пробовать разыграть карту «драконов» американцы, отношения с которыми стремительно портятся.

Серьезный противник. Но и не таких обламывали! Не получилось у отцов, так получится у нас…

— Облавы дают свои результаты, многие корейцы охотно идут на сотрудничество. Но многие все еще боятся возмездия японцев, не знающих жалости… Так что пока искоренить всех гадов не получилось. — продолжал водитель. — Поэтому при передвижении по городу нужно быть очень внимательным. На прошлой неделе была обстреляна машина с командным составом флота… Только чудом обошлось без жертв! А вот взять пленных не удалось — одного фанатика загнали в угол, так он себя сам подорвал.

— Фанатики. — эхом отозвался Леха.

Н-да, теперь сопротивление оказывают только самые идейные, жесткие враги. И тем важнее как можно быстрее расправиться с ними! Пока бывшие «союзники» не догадались использовать японских недобитков и присягнувших им предателей против советских войск в Корее… Да и собственно корейцев, готовых строить у себя социалистическое государство.

Мы въехали в предместье города. Я взглянул на часы: час с четвертью до отбытия корабля. Успеваем? Решил уточнить:

— Сколько до порта?

— Минут двадцать. — быстро ответил водитель.

Хорошо. Времени хватает… А там и отплытие судна вполне можно задержать, начальник порта, как я думаю, уже получил требуемые указания.

У дорожного поста постояли не более трех минут. Пышноусый старшина (чем-то смахивающий на майора Лукова) и два молоденьких сержанта быстро проверили у нас документы, бегло осмотрели машины — причем один из сержантов, несмотря на молодость, довольно грамотно страховал товарищей, замерев справа от машин и держа руки на ППШ. Естественно, ничего подозрительно у нас не нашли, так что мы благополучно покатили дальше.

Но я оценил действие бойцов — все правильно! Порядок и внимательность — это главные правила безопасности.

Теперь машины пылят по окраинам города, живущим обычной гражданской жизнью. Чем дальше от порта — тем здания целее, на окраинах ведь особых схваток и не было… Но спустя минут семь-восемь, по мере приближения к центру, последствия боев становятся все нагляднее. Выбоины на стенах, оставленные автоматными и пулеметными очередями, воронки от снарядов и бомб, целиком разрушенные дома… Впрочем, шустрые корейцы уже возвращают городу «довоенный» вид. Разбитые витрины и окна аккуратно закрыты досками, листами фанеры или занавешены простынями. Штукатурятся стены пострадавших зданий — а битый кирпич собирается в аккуратные пирамидки.

Головная машина с майором завернула на широкую улицу с трехэтажными домами. Людей стало больше. Попадаются даже рикши с пассажирами! Пережиток подлой японской оккупации… Ну ничего, скоро в Корее построят настоящую социалистическую республику, и рикши смогут зарабатывать хлеб честным трудом, на заводах или крестьянских полях!

У стены, осматриваясь по сторонам, стоит еще один патруль из пяти бойцов; молодцы наши, бдят…

Но между тем, головная «эмка» начала понемногу замедляться. Впереди дорогу перегородил резко затормозивший грузовик, задевший груженую телегу — та чудом не перевернулась, и возница начал что-то бешено орать. Тотчас в сторону участников дорожно-транспортного происшествия двинулись бойцы патруля — но, опережая их, из машины майора выскочил кто-то из сопровождающих.

И одновременно с тем по моему телу словно пробежал электрический разряд; развитая на войне чуйка сиреной закричала об опасности!

— Вася-а-а… — протянул я, одновременно с тем дернув ручку задней правой двери; но впереди в ту же секунду раздался выстрел! Помощник майора ничком повалился на дорогу…

— Все из машины! — заорал Василий.

Впереди уже застрекотал пулемет; первые две очереди пришлись на «эмку» Лукина — и тут же явно опытный пулеметчик переключился на бойцов патруля, мгновенно срезав двух красноармейцев с трехлинейками. Остальные упали на тротуар, перекатами уходя под любые возможные укрытия… А наш белесый водитель (ведь не успели даже спросить, как зовут!) умело завернул свою «эмку» боком к врагу. Сам он подставился — но в тоже время позволил мне и командиру укрыться за передком авто, где под капотом покоится заглохший двигатель — единственное оптимальное для нас укрытие…

Леха и Володя сидели на заднем сиденье; теперь снайпер также перекатами уходит в сторону тротуара, прочь от машины — в то время как медик только-только выпрыгнул из авто следом за мной! Но я уже успел примостить ППШ на капот — ловя на мушку всполохи пламени на раструбе то ли «зброевки», то ли японской Тип 96 с примкнутым сверху магазином… Очереди пулеметчика, высунувшегося из кузова грузовика, уже переместились на нашу «эмку»; я почувствовал сильный удар по движку (не иначе винтовочный калибр 7,7×58!), услышал звон бьющегося стекла и короткий вскрик чуть замешкавшегося водителя… Но все это фоном прежде, чем сам изготовился к бою — и на выдохе потянул за спуск, заученно отщелкивая короткие, в три патрона очереди.

Приклад ППШ мягко ткнулся в плечо…

Деревянный кузов грузовика — дрянная защита от пуль даже пистолетного калибра. Пулеметчик прекрасно это понимал — но с упрямой решимостью фанатика силился расстрелять машины первым, презрев смерть… Мне хватило всего двух очередей, чтобы пулемет замолк — а японский «камикадзе» перевалился через пробитый навылет борт кузова, безвольной куклой рухнув на дорогу.

ППШ капитана оглушительно рявкнул над левым ухом; очередь Васи догнала японца с винтовкой «Арисаки», попытавшегося было спрыгнуть вниз, вслед за товарищами. Впрочем последних, на несколько секунд опередивших неудачливого стрелка, уже на земле достал огонь включившихся в бой контрразведчиков… А ведь японцы (все с винтарями, кроме водителя — последний был с пистолетом) даже не пытались бежать — хотя вполне могли спрыгнуть с противоположного от нас борта грузовика и добраться до ближайшего поворота, прикрывшись гражданскими.

Но нет, приняли бой, до последней секунды посылая пули в нашу сторону…

Вся перестрелка вряд ли заняла больше двух минут. Но в головной машине майора Лукина вообще нет никакого движения — только кровавые разводы на продырявленных пулями, битых стеклах. Убит также наш водитель, зацепили бойца из смершевцев; слава Богу, Таня не пострадала — а вот на красное лицо Шапранова страшно смотреть. Ну, еще бы! Встреча с засадой фанатиков была явно не случайна — а утечка могла произойти только из местного подразделения контрразведки. Выходит, кого-то из сослуживцев капитана успели или запугать, или подкупить (что, конечно, маловероятно), или подцепить на крючок «медовой ловушки». Ну, это когда офицера соблазняет с виду честная, благородная (и конечно, очень красивая!) женщина, влюбляя в себя — а потом эту самую женщину «берут в заложники» те же японцы… Грозясь прислать ее отрубленную голову в качестве подарка, если офицер не выполнит указаний кэмпэйтай или драконов.

Хотя все может быть проще. Если для местной японской сети очень важно было прикрыть эвакуацию Минодзумы, штаб контрразведки наверняка «пасли». А когда внешнее наблюдение «самураев» срисовало выдвижение машин в сторону аэродрома, враг решил подстраховаться на случай, если после смершевцы выдвинутся в сторону порта… Коли резидент такой хитрец, наверняка мог рассмотреть различные варианты — и подстраховаться. В конце концов, от управления СМЕРШ и того же аэродрома не так и много прямых дорог в гавань…

Так что возможно, это и не единственная засада. И все равно контрразведчики сплоховали, не подстраховались на случай наружки, дали слабое сопровождение в гражданском, на гражданских же автомобилях! Наверняка у Лукина и его людей из оружия были только пистолеты… Понимали же, что есть риски — чего стоило запросить военный конвой с броневиками⁈ Боялись спугнуть? Возможно… Но это погибших все равно не извиняет. Было бы у япошек побольше пулеметов или снайпер на крыше вон той трехэтажки, что справа в двухстах метрах от нас — не было бы ни Тани, ни, возможно, всей нашей группы.

Вася и Володя аккуратно оттащили тело нашего водителя на обочину, после чего командир попробовал завести машину; увы, подкованная пулеметом «эмка» хоть и натужно затарахтела, но тотчас заглохла.

— Все, отъездились.

— Хорошо же нас смершевцы прикрыли…

Леха едва слышно ругнулся, коротко и емко прокомментировав ситуацию — а сильно прихрамывающий Володя (подвернул ногу во время прыжка из машины) махнул рукой в сторону порта:

— Ты лучше скажи, командир, как добираться будем? Наш капитан дорогу-то знает?

Я с опаской взглянул на часы. До отбытия корабля еще час… Ведь только недавно же смотрел на часы, перед дорожным постом! А сколько всего произошло… Поймал себя на мысли, что очень хочу пить; ну ничего, фляга с собой — вылетели-то мы в полной выкладке, со всем снаряжением и запасными магазинами к ППШ.

— Ножками, Володя, ножками. Время еще есть. Капитан-то здесь воевал, должен знать дорогу. Только вам с Лехой нужно остаться здесь. Ты пеший марш из-за ноги не потянешь, Алексей единственный медик. Может, сможешь кому-то еще помочь…

Медик ответил утвердительным кивком — а позади нас послышался шум мотора; вскоре из-за поворота, что мы миновали минут пять назад, вывернул грузовик «додж» с бойцами.

Выходит, все-таки не ногами…

Глава 9

Платья хороши новые — друзья старые.

Корейская пословица

«Додж» привез сводную группу в порт; захромавшего Володю и Алексея мы все-таки оставили — снайперские навыки чукчи в тысячной толпе японцев, покидающих Сейсин, нам вряд ли потребуются. А помощь медика была необходима, прежде всего, раненым… В группе смершевцев, на которых в первые мгновения боя сосредоточили огонь стрелки кэмпэйтай (или «драконы», что не суть важно) так-то двое раненых, причем один тяжело… Итого в строю остались мы с Васей, да Шапранов со старшиной Степановым — ну и девушка, конечно.

В общем хаосе отправления недавних оккупантов, прибытие в порт еще одного военного грузовика вряд ли заинтересовало чье-то внимание — разве что у резидента по законспирированному агенту на каждом шагу! Но даже так в порту сейчас очень большое число бойцов, обеспечивающих безопасность убывающих на родные острова японцев — есть вероятность, что наиболее радикальные корейцы попробуют слегка «скрасить» уход тех, кому они «обязаны» похищением жен и дочерей в полевые бордели, национальным унижением, репрессиями жандармов… А советскому руководству, обеспечивающему репатриацию, требуется сохранить лицо и избежать возможных конфликтов.

Так что красноармейцев хватает и в оцеплении, и на пирсах, и даже на кораблях. Следовательно, небольшая группа офицеров в обычной войсковой форме сейчас вряд ли кого-то насторожит — даже если законспирированные агенты резидента ведут наблюдение. А вот группа офицеров с конвоем в полнокровное отделение красноармейцев уже привлечет к нам нежелательное внимание…

Потому оба капитана, обсудив ситуацию, решились оставить конвой на значительном удалении, в качестве группы подстраховки — да и «тяжелое» вооружение оставили в машине. ППШ теперь только у старшины, на самый крайний случай, а взять агента мы должны с табельными ТТ. Все таки устраивать серьезную пальбу в толпе гражданских идея не самая лучшая!

Мы идем к искомому пирсу быстрым шагом, построив «квадрат» вокруг Татьяны; под сапогами хрустит песочная пыль. Но как же много здесь японцев… Встревоженные, напряженные взгляды; в глазах иных тупая отрешенность и безразличие. Испуганно плачут маленькие дети — их, как могут, пытаются успокоить молодые мамы, стараясь при этом не повышать голоса… На нас посматривают с опаской, легко читающимся в глазах страхом — ну конечно, мы же победили! И японцы подсознательно ждут, что по отношению к проигравшим советские бойцы и офицеры будут вести себя также, как вели сами «самураи», оккупировав Корею и северный Китай. То есть с чудовищным презрением к проигравшим, воспринимая их не более чем рабов, сама жизнь которых ничего не стоит…

«Самураи» сейчас пожинают то, что посеяли — и все же атмосфера людского несчастья и безысходности прямо таки давит на плечи. Все же беженцы потеряли в Корее если не все, то практически все: дома, работу, достаток. А кто и что ждет на островах тех японцев, кто родился в Корее и провел здесь всю жизнь⁈ Тем более, Япония оккупирована американцами — а янки еще в Германии показали, насколько «мягко» живется под их пятой…

Челюсть моя непроизвольно сжалась; в любом случае, беды простых японцев, потерявших дом, уж точно не моя забота. Как говорится, за что воевали, то и получили…

— Сергей, а вам никто не говорил, что вы очень похожи на американского актера Гейбла?

Меня словно током шибануло от негромкого, мягкого и мелодичного голоса шпионка. Та впервые обратилась ко мне за все время совместного путешествия… Впрочем, растерянность охватила меня всего на мгновение — ответил я со снисходительным кивком:

— Говорили. Но, во-первых, сударыня, это скорее Кларк похож на меня. Ну, а во-вторых — присмотритесь и поймете, что я намного харизматичнее.

Свободной рукой я картинным жестом пригладил отросшую полоску усов; Татьяна тихо — и как кажется, вполне искренне рассмеялась. Я заработал недовольный взгляд Шапранова — и легкую улыбку Василия, старшина остался невозмутим.

А вот мелодичный смех девушки нашел невольный отклик в моей душе. Он легок и невесом, что звонкие капли дождя, падающие на распустившиеся листья деревьев в ясный весенний день. Вкупе с обжигающе-пронзительным, неожиданно серьезным взглядом экс-разведчицы, что шпионка украдкой бросила на меня… Да, Татьяна умеет произвести впечатление.

Да что там! Не знай я ее предыстории и не имей за плечами опыта прошедшей войны, я в этих темных очах потонул бы, словно в бездонном омуте без шансов выплыть… Тряхнув головой, словно сбрасывая наваждение, я уточнил:

— Товарищ капитан, разрешите вопрос? Как мы будем искать резидента на корабле? Погрузка пассажиров ведь уже началась — да и корабль как я посмотрю, далеко не маленький. Успеем зайти в каждую каюту? А если он поймет, что его ищут, и будет скрываться где-нибудь среди кочегаров… Ведь объект-то — профильный моряк.

Шапранов понял, что я обращаюсь именно к нему — все же с Василием мы на ты, без званий.

— Все просто: вся команда на судне русская, временно заменена нашими матросами и офицерами — и задача их вязать любого, кто-то попытается проникнуть в технические отсеки. Всех пассажиров же пока принимают в столовую, контролируемую бойцами СМЕРШ… После мы будем выпускать их по одному — а Таня, не заходя внутрь, уже на выходе проведет осмотр. Резидент, конечно, может попытаться устроить какую диверсию или взять заложников из числа гражданских — но у нас там опытные снайперы. Как только Татьяна опознает его, снимут, если резидент попробует выкинуть глупость…

О как! Выходит, Володю зря оставили! Хотя… У контрразведчиков свои снайперы — а Володя с его СВТ с оптическим прицелом очень странно смотрелся бы при подъеме на судно.

Между тем, капитан продолжил:

— Практически все пассажиры уже находятся на корабле, так что резидент вряд ли увидит Таню на подходе; наверняка уже и он на борту. Но если нет… Если нет, и он «задергается» на пирсе — там его и возьмем.

Блин, все равно Володя пригодился бы на тот случай, если Минодзума решится оторваться в порту, затеряться в толпе… Слабоват план контрразведчиков — да только все впопыхах, на бегу.

Ладно, как пойдет…

У траппа, ведущего на искомый корабль, осталось действительно очень мало пассажиров — десятка три, в основном мужчины, всего пара женщин. Все чинно и благородно, наши бойцы контролируют подъем… Мы не стали рваться вперед, все также прикрывая Татьяну — старшие офицеры впереди, мы со Степановым страхуя сзади.

Экс-разведчица очень сильно напряглась — это заметно невооруженным взглядом: сосредоточенно нахмуренные брови, упрямо поджатые губы, заметно побледневшее лицо… Со спины искомого японца, конечно, не узнать — и Шапранов, быстро обдумав ситуацию, коротко, едва слышно приказал:

— Приготовились…

Я достал из кобуры табельный ТТ, сразу сняв курок с предохранительного взвода. Впрочем, во избежание «происшествий», так сказать, указательный палец покуда убрал со спускового крючка, держа его вдоль ствола.

Капитан СМЕРШа, между тем, негромко обратился к пассажирам на японском — и те с удивлением принялись разворачиваться в нашу сторону; наверное, он банально попросил их повернуться к нам лицом.

Вся группа напряженно замерла, цепко держа оружие в руках — но Татьяна, быстро осмотрев мужчин и женщин, только отрицательно покачала головой:

— Его здесь нет.

Шапранов вновь обратился к пассажирам на японском — с успокаивающими, даже извиняющимися интонациями в голосе. Те только поклонились — разом, синхронно! — после чего, развернувшись к траппу, продолжили досмотр и последующий за ним подъем, перекинувшись разве что парой негромких фраз.

Вася уже потянул пистолет к кобуре, собираясь убрать оружие; мгновение помедлив, примеру командира последовал и я… Но резкое движение впереди заставило меня рефлекторно вскинуть ТТ — и прежде, чем японец разрядил свой «парабеллум» (виноват, «Намбу» 14!) в лицо капитана, я успел нажать на спуск.

Выстрел!

Отчаянно завизжали женщины, пассажиры попадали на землю… Но не все. Не обращая внимания на растерявшихся бойцов, осуществляющих досмотр при подъеме, шестеро мужчин ринулись на нашу группу…

Блеснул клинок — перехватив правое предплечье закричавшего от боли Васи, только вскинувшего руку; его пистолет полетел на землю… И тут же грохнул ТТ Шапранова, сноровисто стреляющего от живота. Навык «шпионской» стрельбы, очень востребованный в городе — но не шибко нужный фронтовым разведчикам, редко пускающим в ход табельное офицерское оружие.

Закрывая собой Татьяну, вперед шагнул старшина, так и не рискнувший пустить в ход ППШ — за спинами японцев ведь наши бойцы… Степанов принял в живот пулю, явно предназначенную девчонке — но мой выстрел грохнул одновременно с выстрелом фанатика. Небольшое красное пятно окрасило его лоб — и голова жандарма резко дернулась назад, увлекая наземь уже мертвое тело…

Сильным толчком я сбил экс-шпионку наземь, отвлекшись от врага всего на мгновение; предназначенная мне пуля разрезала воздух, как кажется, в миллиметре от правого виска — спасая девушку и сместившись влево, я спас самого себя… А пружинисто осевшей на колени Шапранов успел еще дважды выстрелить — и оба раза точно. Как же у него ловко вышло уйти с линии огня-то, накоротке! Опыт совершенно не фронтовой — но в тайных шпионских войнах явно очень полезный… Третий и четвертый раз грохнул мой ТТ — не оставляя шансу стрелку, едва не отнявшего мою жизнь мгновением раньше.

Вася успел схватиться в рукопашной с противником, ранившим капитана коротким клинком. Кажется, он называется «вакидзаси»… Умело сблизившись, он успел даже выбить пистолет из правой руки японца и блокировать предплечьем очередной выпад фанатика — но полетел наземь, сбитый ловкой подсечкой… После чего враг попытался добить Василия, рухнув сверху — и направив клинок острием вниз.

Капитан поймал падающую руку «самурая» на блок из скрещенных предплечий — и тогда японец вскинул ладонь левой, чтобы ударить ей по навершию рукояти, вгоняя острие вакидзаси в шею моего друга… Но именно в этот момент я от души шибанул подъемом правой ноги по ребрам японца, сбросив его с Василия!

Фанатик, впрочем, ловко перекатился — и тотчас вскочил на ноги, скривив лицо от боли. Сейчас бы его и пристрелить — да нам язык нужен… По коже пошел неприятный холодок. Вспомнилась рукопашная схватка с японским офицером на Хасане — вооруженный «военным мечом», самурай тогда играюче расправился с молодым еще красноармейцев Сергеем Ушаковым… И лишь патрон, заранее досланный в казенник трехлинейки, спас мою жизнь.

Но после были и занятий в секции «Самбо», и специальная подготовка в школе разведки, и фронт; так что я решительно шагнул навстречу японцу, резко дернувшись и провоцируя его на атаку… Удар вакидзаси последовал мгновенно — рубящий удар по горизонтали, нацеленный в горло!

Шаг левой ногой вперед; закручиваюсь в движение врага. Блоком левой же руки встречаю предлечье противника у самого запястья — и одновременно с тем ловлю вооруженную руку в замок локтевого сгиба, у самого плеча! Зашаг правой ноги, разворот спиной; японец пытается контрить, уперев свободную ладонь мне в спину и приседая на полусогнутых… Но я уже падаю на колени, увлекая противника за собой — а после резко скручиваюсь и подаю корпус вперед, сбрасывая врага со спины.

Бросок через спину с колена, классика русского САМБО!

Правая рука японца с клинком остается у меня замке; на левую же тотчас упал коленом Шапранов, одновременно с тем вгоняя ствол ТТ прямо в рот жандарма! Серьезно, капитан буквально ударил — а после провернул пистолет во рту противника, с продирающим скрежетом крошащихся, ломающихся зубов!

— Говори, тварь, говори!

Шапранов что-то быстро спросил у японца — нетрудно догадаться, что именно: где Минодзума, поднялся ли резидент на борт? Японец только пронзительно взвыл от чудовищной, резкой боли — после чего капитан рывком вырвал ствол изо рта «самурая». По щекам жандарма потекла не только кровь, но и осколки зубов…

Ох, не хотел бы я оказать на его месте.

— Говори!!!

Думаю, что, несмотря на отличную подготовку, беспощадную жестокость к врагам, культивированную на протяжении всей жизни — и реальную готовность умереть в бою, этот жандарм (или «дракон», не суть), еще никогда не сталкивался с подобной болью и увечьями. И осознанием того, что эти увечья ему УЖЕ нанесены… Нет, серьезно, даже сеппуку и харакири — это ведь нормированные ритаулы с подготовкой, ведущей к короткому моменту лишения себя жизни. В них японцы даже видят какую-то красоту… А потом один удар — и все. Друг ведь поможет, срубив голову и избавив от мучений…

Но здесь ведь иначе. Непрекращающаяся, острая боль перегружает сознание — а ужас от того, что тебя изувечили и продолжают увечить, ломает волю даже самых сильных людей… И пусть человек хоть трижды фанатик — в такие моменты все убеждения зачастую уступают животным инстинктам.

Как и на этот раз.

Японец заговорил — сплевывая кровь и собственные зубы, злорадно скалясь с навернувшими на глазах слезами… А Шапранов мрачнел лицом с каждым словом — пока, наконец, не приказал подоспевшему конвою:

— Этого связать — и в штаб. И хорошенько допросить! И «додж» подать как можно скорее — нам на аэродром, срочно!

Вася, коему Татьяна помогает перебинтовать руку, коротко спросил:

— Обманка?

Капитан СМЕРШа коротко кивнул, сухо ответив:

— Обманка. Японцы слили нам дезу, чтобы проверить, кто явится в порт, кто из бывших сотрудников резидента явится его опознать… Агенты должны были до самого конца ждать нашего появление — у них фото Татьяны и еще нескольких «бывших», кого требовалось немедленно ликвидировать. А сам Минодзума попытается уйти сегодня через Гензан. Также морем…

Василий согласно кивнул:

— Значит, летим в Гензан.

…Расстояние от Сейсина до Гензана — порядка 540 километров вдоль восточного побережья Северной Кореи. Расстояние внушительное — но на Ли-2, крейсерская скорость которого составляет 290 км/ч… Общее время нашего пути из порта до аэродрома именно Гензана составило чуть более двух часов.

Причем последние полчаса уставшая от всего пережитого Татьяна спит на моем плече, лаская обоняние едва слышимым запахом лаванды.

В полете я поймал себя на мысли, что мне нравится летать. И дело не только в приятной близости обворожительной шпионки — хотя и это тоже… Но иллюминатор на время полета стал словно бы окном в иной мир — за ним расстилался бескрайний небосвод, окрашенный в нежные оттенки розового и золотого. Перевалившее через зенит солнце словно талантливый художник, медленно наносило мазки на холст неба — и я очень долго не мог оторвать взгляда от этого зрелища.

Но одновременно с тем сердце охватывала невольная тоска по дому. Как там сейчас, в послевоенном Минске? Я ведь не получал писем из дома, почитай, всю войну — хотя ведь Белорусскую ССР освободили еще год назад, знаменитая операция «Багратион»… Я так и не был дома после победы — но во снах мне частенько являются родные улицы, скверики, лица знакомых… Мама готовит завтрак, а отец, смеясь, пытается разбудить меня… Все это было частью моей жизни — как видно, навсегда потерянной.

Проклятая война!

Я закрыл глаза, на мгновение представив, что снова окажусь дома, снова обниму родных… Но самолет затрясло на снижение, Таня в полудреме испуганно вжалось в мое плечо — но тотчас отстранилась, полностью придя в себя.

Жаль…

— Садимся, Сергей!

Шапранов прокомментировал очевидную посадку то ли с целью завязать разговор, то ли он просто немного побаивается летать… Хотя на земле чувствует себя отлично — и воюет, стоит признать, с умением настоящего профессионала. После короткой схватки на пирсе я как-то резко зауважал контрразведчика — да и тот словно бы как-то даже расположился ко мне, что ли.

А может, все дело в том, что мы полетели втроем? Васю с раной на самолет не пустили — есть какие-то запреты на перелет раненых авиатранспортом. Да и честно сказать, наш капитан так-то немало крови потерял — порез, оставленный коротким мечом-вакидзаси, был серьезнее, чем мне сперва показалось… Ну и Леху с Володей мы не смогли подобрать — очень спешили на аэродром.

Ладно, разговор так разговор.

— Ну что, товарищ капитан, вдвоем будем брать резидента? Корабль не уйдет?

Контрразвдечик только усмехнулся — при этом шрам его на щеке изогнулся причудливым серпом:

— Будет группа оперативников СМЕРШа, плюс на месте уже должны были проинструктировать красноармейцев и моряков. Так что при необходимости содействие окажут… Да и корабль задержим без вопросов — главное, чтобы Минодзума успел сесть на борт, а не растворился в толпе на берегу.

Я согласно кивнул, удовлетворенно замолчав — но капитан, как кажется, неверно расценил мое молчание:

— Сергей, не обессудь, что взял тебя с собой. Дело, в сущности, только СМЕРШа — хотя до освобождения Кореи резидентом занималась разведка, верно? Так что… Но сейчас мне нужен офицер, на которого я смогу положиться. Я местных оперативников не знаю, с ними не работал — а ты себя в деле показал.

Помедлив немного, Шапранов продолжил:

— Насколько мне известно, боевых групп кэмпэйтай и «драконов» в Гензане или вообще нет, или их очень мало. Слив нам обманку, резидент подставил под удар большинство своих боевиков, обеспечивая себе безопасный уход. Но все же с ним может быть пара-тройка наиболее преданных фанатиков, способных на все… Самых верных и преданных.

Я согласно кивнул — и капитан продолжил:

— Так вот, я и оперативники проведем задержание. А ты уж будь добр — прикрой Татьяну, если девчонка снова окажется под ударом.

— Сделаю, капитан. Все что смогу — сделаю, не хуже старшины.

Шапранов ободрительно склонил голову — а экс-шпионка подарила жаркий взгляд и благодарную улыбку. Степанов, кстати, должен выкарабкаться — старшина мужик крепкий, с одной пули в брюхо загнуться не должен!

…Как и обещал капитан, в Гензане нас встретили местные оперативники, очень похожие на группу майора Лукова. Царствие ему Небесное… Те же «эмки», тот же рывок через город — но нас здесь не ждали, так что до порта докатили с ветерком и без пальбы.

Уже неплохое начало!

Впрочем, чем ближе автомобиль к порту, тем яснее становится масштаб разрушений города во время боев… Разрушенные здания, когда-то гордо возвышавшиеся над набережной, теперь лежат в руинах, словно разбитые японские мечты. И обломки кирпичей и стекла, еще не везде убранные, напоминают о жарких боях за свободу корейского народа!

А ветер, пробивавшийся в приоткрытое окно машины, несет с собой запахи соли и горечи…

Все ближе, на фоне вечернего неба, виднеются силуэты кораблей, готовящихся к отплытию. И, как и в Сейсине, причалы обступили сотни беженцев, вблизи похожих на теней… Их лица, иссеченные горем и усталостью, отражают безнадежность разрушенного мира беженцев. А в глазах большинства — все та же беспроглядная тоска. Только женщины, обнимающих своих детей, смотрят по сторонам с откровенным страхом — и сжимают своих чад так крепко, словно их вот-вот отнимут…

Автомобиль замедлился. Водитель безостановочно давит на клаксон, но тщетно. Толпа беженцев, рассчитывающих на отплытие уже сегодня, и не думает расступаться.

— Не разойдутся. — покачал головой следующий с нами оперативник. — Но время есть, пробьемся до траппа на своих двоих.

— Ну, так и не будем медлить! — скомандовал капитан, энергично покидая машину.

Погрузка на искомый корабль уже закончилась, до отплытия пароходаосталось всего ничего. Задержать, конечно, можно — но если задержка затянется, резидент наверняка поймет причину…

Мы покину машину следом за Шапрановым; я, иду чуть впереди Тани, положив руку на кобуру. Впрочем, пока что нас окружают оперативники — и толпа обтекает нашу группу, словно темные морские потоки волнорез.

От греха подальше обошли стороной группы военных, окруженных тонкой цепочкой красноармейцев. Форма японцев выцвела, вся в заплатках — и без знаков различий. Тыловые части? Возможно — но лучше нам не рисковать.

Еще недавно суровые, уверенные вояки — они держали в голове, что поставили на колени почти всю Азию и наслаждались трофеями, от дармового мяса до местных женщин, и награбленного добра, заботливо отправляемого домой… Они до последнего не верили в поражение и готовы были до конца сражаться за императора! Но теперь их мечты о славе и победе разбились о суровую реальность.

Живы ли теперь их родные, уцелели ли их дома? Американские бомбардировки выжгли дотла Токио, а Хиросима и Нагасаки уничтожены атомной бомбой.

Интересно, о чем они теперь думают? Как славно сражались? Или как убивали невинных и грабили, разрушали чужие дома? Нет, теперь их придавило осознание неизбежного возмездия, ударившего в ответ… А есть ли осознание собственной вины и раскаяние?

Кто знает…

Одно могу сказать точно — серый пароход, в очереди на погрузку в который и ждут сдавшиеся вояки, для них не просто средство эвакуации. Отныне это символ того, что они потеряли!

Как, впрочем, и для гражданских, измученных неизвестностью…

— Страшно как… — прошептала Татьяна, прижавшись к моему плечу.

— Не бойся. Вряд ли среди сдавшихся военных найдется место агентам кэмпэйтай. Их хорошо досматривали — а на любую попытку проявить агрессию наши бойцы среагируют максимально жестко. И потом, за спинами оперативников — да и меня — тебя просто не видно.

Девушка согласно кивнула — и мы продолжили движение к уже виднеющемуся впереди траппу.

Волны с глухим звуком бьются о камни и песок — но мы уже на подъеме. Жаль, что здесь не успели собрать пассажиров в одном месте — в той же столовой, к примеру. Впрочем, никогда не поздно это сделать — но экстренный сбор несет свои риски. Все же таки Минодзума кадровый моряк… Попробуем обойти пароход и каюты — а уж там, если поиск ничего не даст…

Впрочем — лучше бы дал.

Прихватив меня под локоть, словно на променаде, Таня внимательно, можно сказать даже, профессионально вглядывается в лица пассажиров. Чуть впереди держится Шапранов, оперативники вынужденно разошлись, но держат нас «квадратом» — увы, из-за спин четверых контрразведчиков экс-шпионка вряд ли сможет кого-то разглядеть. Еще двое остались у траппа… Риск, конечно — и потому правая рука моя покоится вдоль правого бока, а клапаны кобуры расстегнуты. Если что, успею выхватить ТТ, прикрыв собой Таню… Интересно, а ее обучали чему-либо кроме радио-разведки? Вести наружку, запоминать лица, узнавать нужного человека в разных воплощениях?

Вряд ли, конечно. Но девушка итак должна узнать резидента — в конце концов, после стольких лет совместной работы человека можно узнать со спины даже по рисунки движения…

На верхней палубе осмотрелись минут за десять — но Таня лишь отрицательно мотнула головой. В принципе, на месте резидента я также не отсвечивал бы наверху среди пассажиров… Как минимум, до момента отплытия.

Капитан обернулся назад, страдальчески наморщив раненую щеку:

— Идем по каютам?

Таня коротко кивнула:

— Да.

…Ну что сказать? Пароход сей явно никогда не был круизным лайнером — общие каюты его больше напоминали плацкартные вагоны, но с большим количеством скамеек. Зайдя в первую, мы оставили еще двух оперативников у входа, понимая, что в узком пространстве внутреннего помещения наша многочисленность нам скорее будет мешать. Еще двое вынужденно держатся позади — пустить их вперед, это все равно что предупредить резидента. Тут скорее офицеры в военной форме кажутся более незаметными — вроде как последняя проверка перед отплытием…

Осмотр первой общей каюты не дал результата; немножечко теряя терпение, мы двинулись во вторую. Татьяна по-прежнему держится позади, я прикрываю ее спиной, остро поглядывая по сторонам.

Вдруг что почую?

Впрочем, мне показался подозрительным крепкий японец самого независимого вида, да еще и в костюме. Я едва заметно кивнул в его сторону, но девушка с легкой улыбкой покачала головой. Не он… Однако я не успел еще отвернуться от Тани, как взгляд ее словно остекленел, а лицо резко побледнело. Знак рукой от девушки!

— Это он…

В самом конце каюты у иллюминатора сидит неприметный короткостриженный старичок с незапоминающимся лицом — последний с совершенно равнодушным, скорее даже философским видом познавшего дзен монаха созерцает берег.

Да быть не может! Эта развалина и есть паук, сосредоточивший все нити огромной агентурной сети в своих руках⁈

— Олег, впереди, у иллюминатора.

Я негромко обратился к капитану, держащемуся в пяти шагах впереди нас, впервые назвав его по имени. Контрразведчик кивнул, двинувшись к деду с пустыми руками — а я махнул головой отставшим оперативникам.

— Страхуйте!

Впрочем, Шапранов уже поравнялся со стариком, для проформы даже бросив руку к фуражке, что-то сказал…

Я едва разглядел молниеносное движение Минодзумы, ударившего узким, коротким клинком; скорее даже шипом, до того прятавшимся в футляре из-под письменных принадлежностей… И, скорее всего, из многоразового пера же и извлеченным; самое страшное, что конец трехгранного шипа мне показался каким-то влажным, словно чем-то смазанным.

Неужели яд⁈

Я замер на месте, задержав дыхание, время словно бы замедлилось… И потому успел во всех подробностях рассмотреть, как заученно смещается с линии короткого, направленного в живот удара Шапранов, развернувшись спиной к борту. Как легким ударом левой руки он отводит в сторону атакующую руку Минодзумы, словно бы легонечко поддев запястье противника ребром ладони… И как тяжело вдруг врезался локоть контрразведчика в локтевой же сустав скорчившегося от боли японца; явно отравленный клинок полетел на пол, выпорхнув из разом ослабевших пальцев резидента.

А потом чудовищно жесткий апперкот капитана словно бы подбросил японского шпиона в воздух, буквально оторвав резидента от земли!

— Вот это да…

Я не смог удержаться от восхищенного возгласа — а Минодзиму уже начали крутить подоспевшие агенты, в то время как Шапранов с кривой ухмылкой подобрал трехгранный шип, оброненный нашим врагом.

— Наверняка матин. Иначе стрихнин — очень популярный яд японских синоби…

Между тем, связанный старик уже оклемался — что весьма удивительно для столь тщедушной комплекции и немаленького возраста! Бросив злобный взгляд на капитана, он с кривой усмешкой что-то произнес; я подумал, что какое ругательство или угрозу, но Татьяна с удивлением перевела:

— Говорит, что он восхищен тем, как товарищ капитан сумел уйти от удара. Ведь Минодзиму мастер иайдо. Он выражает свое восхищение.

Шапранов вновь криво улыбнулся:

— Да плевать на его иайдо, и его восхищение. Взяли — и, слава Богу… Военного преступника ждет справедливая кара! Но вначале — дознание с пристрастием.

Капитан СМЕРШа как-то уж совсем хищно оскалился, отчего даже мне стало не по себе; затем контрразведчик повернулся к нам с Татьяной.

— Таня, вы выполнили свою миссию — и вам, безусловно, зачтется. Следствие будет мягким… Но оно будет — все же вы работали на врага. Так что можете пока попрощаться с товарищем старшим лейтенантом… У него теперь своя дорога,а у нас своя.

Мне стало невыносимо горько после этих слов капитана — хотя умом я и понимал, что за сотрудничество с японской разведкой наследную аристократку ничего хорошего не ждет. Конечно, теперь это уже не «измена Родине», и уж точно не «вышка»…

И все же, повторюсь, мне стало невыносимо горько. Вроде ведь и побыли вместе меньше суток, и перекинулись лишь парой фраз — а вроде уже как родные, пережившие вместе не один бой… Да и не только ведь это важно! Пока она держала меня под локоть на корабле, ее рука словно жгла меня через гимнастерку. А то, как экс-разведчица спала у меня на плече в самолете, я наверное, никогда уже не забуду… Я молча взял разом поникшую девушку за руку, она не отняла ладони; вместе за руки мы и пошли, покидая корабль. Но с каждым шагом идти становится все труднее — а теплые, нежные девичьи пальчики еще и неожиданно крепко так стиснули мою ладонь, словно призывая не отпускать…

На верхней палубе нас встретил неожиданно яркий, красивый закат, заливший море царственным багрянцем — а порыв налетевшего ветра небрежно, но как-то естественно красиво разметал волосы Татьяны. Век бы ею любоваться… Но следующий позади капитан многозначительно хмыкнул — и мы замерли, не обращая внимания на царившую вокруг суету. Я посмотрел в темные, невероятно грустные очи девушки — и понял, что это последняя наша минута…

В глазах экс-разведчицы читается смесь нежности и печали. Она шагнула ближе, прижавшись ко мне — и кажется, я почувствовал не только тепло её тела, но также ощутил и тепло девичьей души… А после она невесомо коснулась моих губ своими устами — именно так, как я представлял себе наш первый поцелуй! Но прежде, чем я успел бы ответить на обжигающее прикосновение, Татьяна уже отстранилась — с тоской и неуверенность, но одновременно с тем и жгучей надеждой попросив:

— Ты хотя бы напиши мне, Сережа.

— Напишу. Обязательно напишу!

В этот раз я сам неудержимо рванулся вперед — и наши губы встретились в жарком поцелуе, полном надежды и прощания. В этот момент мир вокруг нас окончательно исчез… И даже контрразведчик, явно тяготящийся сценой прощания, ничего не сказал.

Когда я отстранился, в глазах девушки заблестели слезы — но она через силу улыбнулась, стараясь скрыть свою боль.

— Береги себя, герой…

— И ты береги себя…

Наконец я отпустил ее руку, готовый закричать, заплакать, набросится на контрразведчиков, в конце-то концов! Она же ведь ни в чем не виновата, она же была вынуждена работать на японцев! Почему, почему теперь ее у меня забирают⁈

Но я ничего не смог сделать — потому как любое мое действие обернулось бы для Татьяны еще большим вредом. Мир порой бывает очень несправедлив… Но пока мы живы, пока бьются сердца, есть еще надежда на новую встречу.

— На землю летят, возвращаются к старым корням… Разлука цветов! — громко продекламировал на хорошем русском японский шпион Минодзума, ведомый оперативниками СМЕРШ.

…А ведь это было 17 октября. Точно, 17 октября 1945-го года! Выходит, вчера была как раз годовщина операции по поимке ныне расстрелянного Минодзумы…

Жаль, я не смог сдержать обещания, данного Татьяне. Я не успел отправить ей ни одного письма — ибо принял предложение о переводе в агентуру прежде, чем состоялся суд, определивший для экс-шпионки меру пресечения.

Да и писать их на будущее, да даже для себя — было бы очень опасно. Вдруг у Айвана, отставного солдата армии США, побывавшего в японском плену и демобилизованного по возвращению домой (и теперь работающего гражданским сотрудником на военном аэродроме!) обнаружат письма на русском?

И все же я их пишу… Довольно часто пишу, мысленно выводя ровные строчки писем экс-шпионке, столь милой моему сердцу «миледи»… И засыпаю с острой надеждой, что мне вновь приснится тот самый пароход, тот самый закат.

Те самые поцелуи…

Глава 10

18 октября 1950 года от Рождества Христова. Округ Хванджу, провинция Хванхэ. Горная система Тхэбек южнее Пхеньяна.

Майор Михаил Кудасов, военный советник при Корейской народной армии.

…- Что делать будем, Паша?

Гольтяев с легким таким раздражением посмотрел в мою сторону:

— Умник в артиллерии, верно? Вот ты и предлагай, товарищ майор…

Я с сомнением посмотрел на дорогу, едва-едва приподнявшись над камнями, служащими группе не особо-то и надежным укрытием. Это не позиция для засады, а так, вынужденное укрытие… Увы, трофейный «универсал» нам пришлось бросить еще до наступления предрассветных сумерек — загнав его в поросший не очень-то и густым лесом распадок промеж двух сопок.

Собственно, на путешествие на малом английском БТР мы решились не от хорошей жизни. Просто вчера потеряли слишком много времени, чтобы отбуксировать остатки сгоревшего «Грейхаунда» из корейской деревеньки и вывезти тела убитых британцев. После чего, с наступлением ночи, решились на рывок — тихим ходом, без фар… Все одно проехали куда больше, чем прошли бы ногами.

Проехали прежде, чем впереди показались огни костров, разожженных на стоянке врага… Хорошо, что свет пламени в ночи виден издалека — не напоролись на боевое охранение янки и вовремя свернули с дороги в подвернувшийся распадок.

Там-то мы и закидали трофей наспех срубленными ветками — после чего двинулись в горы… Но на рассвете петляющая на подъеме тропа вновь вывела нас к дороге, практически на открытую местность! В то время как в раскинувшейся внизу долине как раз и расположилась на отдых крепкая механизированная часть противника, численностью не меньше полка. Причем усиленная двадцатью танками… Вот и пришлось нам хорониться там, где можно было бы хоть как-то спрятаться от глаз врага.

На рассвете танки и БТР янки с десантом двинулись вперед, на возвышенность — и мы с бойцами, порядком продрогнув на камнях, уже было облегченно выдохнули. Но тут где-то впереди вдруг ухнул мощный взрыв — не иначе противотанковый фугас бахнул на дороге! А затем раздались такие знакомые и милые моему сердцу выстрелы скорострельных «сорокапяток»… К коим тотчас добавился свист тяжелых, не иначе как 120-миллиметровых мин.

И, наконец, не очень частый, но хорошо знакомый мне, громовой раскат куда более мощных 85-миллиметровых орудий! Не иначе «тридцатьчетверки» ждали врага…

Бой начался как артиллерийская засада — но быстро перерос в тяжелое полевое сражение. Несмотря на явно большее число танков (выстрелы Т-34–85 раздаются относительно редко), янки не могут прорваться вперед вот уже пару часов. И за это время наши успели подбить не менее семи машин врага, включая пару «Патонов»! Тяжелые танки американцы еще смогли эвакуировать — а вот сгоревшие до гусениц «Шерманы» теперь кучно чадят едким, черным дымом, неподвижно застыв там, где их достали первые выстрелы «сорокапяток» и «тридцатьчетверок»…

Очевидно, командованию отступающих частей КНА удалось перегруппировать их и выставить на дороге сильный заслон, подготовив крепкую оборону. Ведь наши саперы успели не только уложить, но и замаскировать противотанковые мины, и артиллеристы с умом развернули орудийные и минометные батареи, подготовив надежные капониры. Это когда пушку можно буквально скатить вниз по аппарели, пережидая ответный обстрел… Наконец, те же «тридцатьчетверки» наверняка вкопаны в землю!

Иначе давно бы уже накрылись…

А ведь в том, что у корейцев появилось время развернуться и крепко врезать врагу, определенно есть наша заслуга. Ну, прежде всего самой первой, так же артиллерийской засады… Возможно даже, что именно мой пример повлиял на решение командиров.

Но как бы ни был силен оставленный на дороге заслон, его так или иначе собьют — янки и британцы вовсю гонят подкрепления по дороге; подтянулась и вражеская авиация. Обычные (не реактивные), поршневые истребители F-51, знаменитые «мустанги»… Вооруженные крупнокалиберными пулеметами, неуправляемыми ракетами или парой бомб, они смело идут на штурмовку корейских позиций, уверенные в отсутствии у последних зенитной артиллерии и воздушного прикрытия… Ну в последнем американцы однозначно правы — но наши, вцепившись в родную землю, смело встречают врага пулеметным огнем. На моих глазах один из белых истребителей с белыми же звездами да в синем круге на крыльях и фюзеляже потянул назад, отчаянно дымя… Но не дотянул — и врезался в склон противоположной от нас сопки, полыхнув напоследок ярким огненным взрывом!

Подо мной аж сопка вздрогнула — видать не успел сбросить бомбы и ракеты; не иначе как наши подковали вражину из ротного пулемета…

Все-таки сроднился я с корейцами за последнее время. «Наши» по отношению к товарищам из КНА звучит уже совершенно естественно, без всякой фальши.

Ну, так они теперь действительно наши, советские…

Обзор местности мне ничего не дал — в долине по-прежнему находятся британские и американские части; возможность передвижений для нас исключена до самой ночи. Если конечно, враг не сумеет прорваться при поддержке авиации… Но после падения первого же истребителя, пилоты янки как-то совсем уж скомкано свернули штурмовку и убрались восвояси.

— Я думаю, Паша, что нашим мы никак не поможем. У нас только легкое стрелковое; откроем огонь — и нас перещелкают, как куропаток на охоте. В считанные секунды перещелкают… Так что польза минимальна, вред очевиден и фатален.

Залегший за соседним валуном майор только хмыкнул — но все же кивнул головой, соглашаясь с моими доводами.

— Следовательно, — продолжил я. — Следовательно, нам остается только ждать и молиться, чтобы враг нас не заметил, а корейцы дотянули до ночи. Там с Божьей помощью пройдем горными тропами до позиций КНА и соединимся со своими…

Паша с усмешкой ответил:

— Звучит, как план!

После чего устало прикрыл глаза; майор не спал всю ночь — единственный из группы знакомый с трофейной БТР, он и сел за «баранку». Так-то «универсал» поставляли по ленд-лизу, но я, увы, управлять им не умею… Рядом ворохнулся задремавший было Юонг; бросив на меня усталый взгляд красных из-за полопавшихся сосудов глаз, он негромко спросил:

— Миша, а почему ты так часто говоришь: «помолимся, с Богом, с Божьей помощью»? Религия — разве не опиум для народа? По мне товарищ Ленин все верно говорил… И правильно в СССР закрыты все церкви — от христиан одни только беды!

Услышь я подобное замечание от кого иного, оно бы всерьез меня задело. Но я знаю, почему Юонг именно так говорит — а потому лишь невесело усмехнулся:

— Ты не ведаешь, о чем говоришь.

— В каком смысле, командир?

Капитан вопросительно, но без всякой злобы посмотрел на меня — и я принялся неспешно отвечать, втайне радуясь завязавшемуся разговору. Хотя бы время скоротаем…

— Ну, смотри. Ты ведь прежде всего имеешь в виду Ли Сын Мана, лидера Южной Кореи? Он уже у нас был когда-то председателем или представителем местного христианского союза, верно?

Юонг согласно махнул головой.

— Но и в Корею, и в Японию, и в Китай — да и прочие страны Юго-Восточной Азии христианские проповедники прибыли с кораблями европейских путешественников и купцов. Португальцев, голландцев, затем англичан… Однако те принесли в ваши края лишь раздоры, грабежи и в конечном итоге, колониальное рабство! Причем изначально проповедь вели иезуиты — но ведь это не просто священники. Если в средние века существовали духовно-рыцарские ордена всяких там тамплиеров, тевтонцев или госпитальеров, то возникший заметно позже орден иезуитов стал орденом шпионов, террористов и боевиков! Их проповедь шла рука об руку с колонизацией, иезуиты строили школы для местной знати — и там готовили людей, мыслящих как европейцев и разделяющих с ними одни и те же ценности… Они готовили своих верных, послушных слуг — так называемых агентов влияния.

Глубоко вдохнув прохладного, но пахнущего гарью воздуха, я продолжил:

— Позже выпускники иезуитских коллегий помогали европейцам завоевывать собственные народы. Они разжигали междоусобные распри, в коих иноземные торговцы ссужали деньги и оружие одной стороне, потом другой — получая за помощь новые торговые льготы, земли, право возводить на них крепости, открывать новые иезуитские школы. И так продолжалось, пока европейские колонии не становились уже сильнее всех местных князьков и царьков, покоряя их грубой военной силой! Так было в Индии и в Индонезии, на островах Океании, примерно также пошло и в Китае — разве что там британцы широко использовали наркотики, опиум… Они наваривались на людских страданиях и горе наркозависимых — и зарабатывали на сломанных судьбах просто бешенные прибыли! И пусть англо-саксы давно уже не католики — но иезуитский принцип «разделяй и властвуй», их тактику развала государства противника изнутри и последующего захвата унаследовали в полной мере.

Аккуратно встряхнув затекшие плечи, я перешел к выводу:

— Так вот, в сущности Ли Сын Ман — это такой же агент влияния с европейскими, капиталистическими ценностями в голове и в сердце. Подлинного, истинно христианского начало в его душе давно уже нет — если оно вообще когда-то там было…

Юонг только изумленно покачал головой:

— Откуда ты это все знаешь?

Ответом ему послужила моя горькая усмешка:

— Откуда знаю? Да оттуда… Ты знаешь, русские вроде как и европейцы — но Россия для католиков и капиталистов всегда была какой-то неисследованной азиатской страной с огромными землями и богатствами… Что они мечтали колонизировать, обратив наш народ в рабство.

Я горько усмехнулся, продолжая развивать свою мысль:

— Примеры? Да сколько угодно. У немцев «дранг нах остен» стартовал еще веке в седьмом — когда германцы стали покорять земли полабских славян, завоевывая и онемечивая последних. Затем пришла очередь племени пруссов, затем родины прибалтов — а будущие эстонцы и латыши стали рабами тевтонских господ-завоевателей… Затем вражий натиск последовал на русский север — но князья Александр Невский и Довмонт этот натиск отбили.

Юонг согласно кивнул:

— Слышал про Александра… У вас есть орден в его честь.

— Верно. Советский орден в честь святого благоверного русского князя… Ну так вот — попыток европейцы предприняли очень-очень много. Те же шведы воевали с русскими еще при Невском, потом подключились извечные наши враги, поляки… А потом на помощь последним пришли иезуиты! Вначале они старательно полонизировали наследную русскую аристократию Литовской Руси, вошедшую в состав единого с поляками государства — Речи Посполитой. Вот пример: один представитель славного рода семьи Вишневецких, Дмитрий, служил русского государю Иоанну Грозному, воевал с турками и татарами, основал Запорожскую сечь и стал народным героем малоросских казаков, «Байдой». А уже спустя сто лет, после принятия католической унии, навязанной иезуитами православному народу Литовской Руси — спустя сто лет Иеремия Вишневецкий стал самым жестоким гонителем на собственный народ, безжалостно истребляющим казаков и русин… Закончил иезуитскую коллегию.

Вспомнив о бандеровцах, украинских полицаях и украинских же частях СС, я добавил:

— Но и сами русины разделились именно по вере. И те, кто перешел в унию, позже перестали считать себя русскими. На территории Австро-Венгрии из униатов стали лепить новую нацию — украинцев; до того карпятских славян называли рутенами. У нас же украинцами именовали лишь малороссов Слободской украины, пограничья — но так ведь и мой родной Воронеж когда-то был украиной, южной границей Московского царства! Наконец, австрийцы устроили геноцид сохранившим православие русинам в годы Германской войны…

Кореец удивленно покачал головой — и я тотчас продолжил:

— Вот он, иезуитский принцип во всей его простоте — разделяй и властвуй. Однако иезуиты действовали не только политическими методами — но также шантажом, отравлением, убийствами. И беспринципной ложью… Из детей Ивана Грозного никто не смог принять отцовский престол — их травили и тайно убивали, как царевича Дмитрия. Что сам царь убил старшего наследника — так я в то нисколько не верю; байки про сыноубийство в Европе распространял иезуит, а уже из Европы они вошла в нашу, отечественную историю… Составленную западником-Карамзиным.

Юонг только усмехнулся:

— Ты говоришь мне о событиях и людях, про которых я никогда не слышал. Ты ведь наверняка хорошо знаешь корейскую историю, верно? Хочешь послушать?

Я проигнорировал сарказм в голосе друга, понятливо кивнув:

— Я постараюсь как можно быстрее закончить, сжато. После смерти Ивана Грозного наступил период безвластия, именуемый «Смутным временем». Скажу лишь, что убитого царевича Дмитрия иезуиты «воскресили», выбрав похожего на него молодого человека, выросшего в Литовской Руси. Они же и помогли ему с вторжением в Россию, помогли удержать польскую аристократию после крупного поражения! И хотя шансов у Лжедмитрия было немного, в Москве «вдруг» скоропостижно скончался царь Борис Годунов… Отравление. Наверняка отравление!

Все-таки сжато не получается — последние годы моим самым большим увлечением стала отечественная история…

— Так вот, первый «царевич Дмитрий» иезуитов предал. Выслал их из страны понимая, что править самостоятельно они ему не позволят — и был убит сразу после свадьбы. Иезуиты и направляемые их рукой поляки продолжили раскачивать страну изнутри — последовал бунт Болотникова, потом пришел второй Лжедмитрий… А когда католики убедились в том, что Россия ослабла, вторглись с большим королевским войском, желая окончательно добить русских, покорить и обратить в католичество.

Все же капитан невольно увлекся моим рассказом — и, приободрившись, я продолжил:

— И вот тогда Православная церковь как раз и стала духовным стержнем, знаменем борьбы с захватчиками. Патриарх Гермоген отказался присягать католикам, написал послание к народу с призывом сражаться с ляхами и литовцами. Его за это пытали, морили голодом — и заморили… А может, убили как-то иначе. Но воззвание патриарха рассылали монахи Троице-Сергиевой лавры — а еще они предоставляли приют и защиту беженцам, спасающимся от захватчиков, они подбирали на дорогах раненых и лечили их… А когда монастырь осадил гетман Сапега, монахи встали на защиту крепости вместе с воинами — и отбили три больших штурма, выдержав многомесячную осаду!

Юонг удивленно вскинул брови:

— Вот как? Ваши монахи также воюют?

Я согласно кивнул:

— Когда нужно, воюют. Взять хоть иноков Александра Пересвета и Родиона Ослябю… Впрочем, это уже другая история. Скажу так — монахи осаду выдержали. Потом было еще много славных деяний и страшных событий — но в конечном итоге ляхов-католиков русские из Москвы выбили, столицу освободили. И боевым знаменем русского ополчения стала Казанская икона Божьей Матери! Как впрочем, и Лик Спасителя был знаменем Александра Невского, громящего шведов и тевтонцев…

Мы оба замолчали — но, немного подумав над моими словами, первым молчание прервал именно Юонг:

— Но почему же тогда Владимир Ильич Ленин был против церкви? Почему призывал закрыть храмы и говорил, что религия есть опиум для народа?

Я только пожал плечами:

— Очевидно, что ни в детстве, ни в отрочестве он никогда не был верующим христианином, не знал ни Церкви, ни ее истории, ни ее таинств. А свое отношение к Православию он сформировал под влиянием учений Маркса и Энгельса, знавших именно католическую церковь и ее историю! Но скажу тебе так, друг: именно христианские ценности легли в основу идеологии большевиков… Традиционные ценности, понятные и доступные русскому народу.

Артиллерист всерьез задумался над моими словами — и тогда я наконец-то выложил самое главное:

— Так вот, в годину самых тяжелых испытаний Великой Отечественной, Церковь помогала Союзу, как могла… Патриарший местоблюститель митрополит Сергий первым обратился к советскому народу с призывом защищать Отечество от захватчиков! А на жертву верующих были построены колонна танков «Дмитрий Донской» и эскадрилья самолетов «Александр Невский»… Наконец, видя, что со стороны христиан опасности нет, а есть лишь польза, наш мудрый вождь Иосиф Виссарионович Сталин позволил открыть храмы прямо во время войны — и выбрать патриарха. И также вождь позволил бойцам и командирам открыто исповедовать свою веру; на фронте многие бойцы себе крестики прямо из жестяных банок вытачивали… Да и на душе как-то легче, когда знаешь, что родные за тебя дома молятся.

Вспомнив про свою «партизанщину» и отца Николая, казненного украинскими карателями, я продолжил:

— Немцы, правда, тоже открывали на оккупированной территории церкви, пытаясь как-то заигрывать с населением в самом начале войны. Но священники во вновь открытых приходах помогали партизанам и крестьянам, нередко выступали в роли связных, переправляли в лес еду, медикаменты, укрывали подпольщиков… И если немцы узнавали о такой помощи, то немедленно батюшек казнили. Сами-то нацисты почитай, в язычество ударились, руны всякие, скандинавские культы, вальгалла… А как по мне — Гитлер был просто бесноватым. И он, кстати, реально верующих католических ксендзов, кто осуждал действия нацистов, скрыто преследовал. Но с папским престолом заигрывал, как же! У зольдат вермахта пряжки на поясах были с надписью «Gott mit uns», Бог с нами… Вот только Господь был явно не с нацистами — в 45-м православная Пасха пришлась на день памяти святого Георгия Победоносца, 6 мая. Считай, Пасха совпала с окончанием войны, с Победой! Ее же празднуют всю Светлую седьмицу… Так что не сравнивай, друг мой, таких христиан как Ли Сын Ман и я, мы очень разные. А что касается отношения советского руководства к Церкви — так Иосиф Виссарионович свой выбор по Союзу окончательно сделал.

В этот раз Юонг замолчал надолго, минут на пять. Мне показалось даже, что дружок банально закемарил под мой монолог — но тут капитан меня удивил, негромко пробормотав:

— Ну, раз вождь свой выбор сделал — тогда конечно, молись. Нам сейчас любая помощь сгодится…

И то верно. Бой впереди по-прежнему кипит — а долина внизу по-прежнему набита подкреплениями американцев.

Хоть бы наши продержались до темноты…

Глава 11

19 октября 1950 года от Рождества Христова. Округ Хванджу, провинция Хванхэ. Горная система Тхэбек южнее Пхеньяна.

Майор Михаил Кудасов, военный советник при Корейской народной армии.

…Бой гремел весь день; потеряв еще пару танков и несколько БТР, янки откатились. Огонь крупнокалиберных пулеметов с бронетранспортеров, в теории, мог поддержать атаку американцев — а может, они решили сделать самоубийственный для десанта, но нестандартный ход, подкатив солдат к вражеским позициям прямо на броне? Как бы то ни было, бронетранспортеры в считанные мгновения подожгла неподавленная артиллерия корейцев; врагу не помогла даже штурмовка наших позиций реактивными самолетами! Кроме того, янки и бритты попробовали обойти заслон КНА с флангов — что весьма непросто, учитывая сложный рельеф местности.

Маневр противнику ничего не дал — обходных путей в тыл отважным корейцам, словно триста спартанцев закрывших собой дорогу в узкой горловине долины, не нашлось… Впрочем, тут надо понимать, что такое подвиг трехсот спартанцев царя Леонида. Ведь это вовсе не продолжительные бои в Фермопилах, где в реальности встало все войско Спарты и некоторых ее союзников, нет! Это уже заключительный этап трагедии, когда небольшой отряд оставленных в прикрытии воинов («священный отряд»?) во главе с царем задержали врага, пожертвовав собой, но позволил соратникам оторваться… В сущности, корейское прикрытие повторило именно этот подвиг древних греков — надеяться, что наши сумеют столь же стойко сражаться на изрытых бомбами позициях еще один день, увы, не приходилось…

Особенно отчетливо я это понял, оказавшись на этих самых позициях — увы, лишь ближе к рассвету мы с группой смогли переместиться вперед, покинув занятую противником долину и ползком миновав нейтральную зону, заваленную трупами янки и бриттов. Ну, как заваленную — навскидку где-то около трехсот человек потерял враг, не считая танковых экипажей и смертников, брошенных в бой на броне БТР! Те сгорели вместе с громоздкими полугусеничными машинами…

Но позиции наши оставили. Тела павших эвакуировать не удалось; с учетом того, что основные потери корейцы понесли во время ударов с воздуха и от огня танковых пушек по батареям (в первые минуты боя), посчитать погибших защитников невозможно. Может, с сотню, может и чуть больше… Разбитые вражеским огнем орудия никто вывозить не стал — но и найти среди них хоть одно исправное для стрельбы через ствол я не смог; целых панорам противнику никто, естественно, не оставил. Да и уцелевших снарядов среди кучи стрелянных гильз я впотьмах сумел найти только две штуки.

Впрочем, у нас было совсем немного времени на осмотр оставленных позиций — начало светать, а с рассветом враг возобновил наступление. Поначалу не очень активное — янки опасались ураганного огня корейцев; но как только они поняли, что заслон оставлен, принялись уже открыто разминировать дорогу минными тралами, закрепленными на танках…

Осознав это, мы отошли еще на пару верст от места боя — после чего вновь углубились в ближайший поросший лесом распадок между сопок, где без сил рухнули на землю. Привал! Ведь не спали, почитай, всю предыдущую ночь — да и большую часть последней… Кроме того, отдых на голых камнях под грохот взрывов и рев реактивной авиации полноценным никак не назовешь! Мне хватило сил разве что нарубить лапника под лежак, да устало рухнуть сверху, предварительно пожевав обезвоженной британской солонины, оставшейся от трофейных английских пайков.

После чего я провалился в глубокий сон без сновидений…

И был бесцеремонно разбужен — Паша Гольтяев энергично так встряхнул меня за плечо.

— Миша, подъем! Враг!!!

Майор говорит свистящим шепотом, глаза осназовца горят бешенным огнем. Коротко кивнув, я живо поднялся с лапника, потянув к себе ремень ППШ. К пистолету-пулемету, правда, остался один полный диск и еще один половинчатый — да и тот набили последними пистолетными патронами из обойм табельных ТТ… Но еще на один скоротечный бой должно хватить.

С лежаков также поднимаются и мои батарейцы, разбуженные бойцами Гольтяева; они-то как раз и несли дневную вахту, вовремя обнаружив противника. Общаемся в основном жестами или шепотом — впрочем, корейцы итак слышат близкий гул моторов…

Паша молча махнул рукой, призывая двигаться вслед за ним. Бойцы вытягиваются за майором редкой цепочкой; замыкаю группу я, пытаясь понять, почему мы идем на шум моторов, а не удаляемся в сторону сопок⁈ Разве что Гольтяев принял решение разобраться в ситуации, провести разведку — на все сто процентов убежденный в том, что враг явился не по наши души… С последним я вынужден согласиться — все же таки шли мы не по дороге, а вдоль подножия сопок. Да и в сравнение с отгремевшим вчера сражением засветиться не успели! Следовательно, у свернувших с дороги в распадок янки или бриттов цели явно отличные от преследования…

Шум моторов вскоре затих; впереди раздались громкие, начальственные команды на английском — а затем отчаянные вопли и крики корейцев. И еще не успели мы выйти к опушке леса, как метрах в двухстах от нас грянул ружейный залп.

Твари!!!

Знакомый с расправами немцев над пленными партизанами, подпольщиками и заложниками, я понял происходящее еще прежде, чем нашим глазам предстала картина безжалостного, хладнокровного расстрела. Англичане и американцы порядочные, цивилизованные люди, ведущие «гуманистическую войну» в отличие от германских нацистов? Да как бы не так! Во время летнего наступления КНА на юг, янки получили приказ не пропускать на юг гражданских беженцев — вдруг в их колоннах находятся шпионы? Ну, американцы выполнили приказ со всем рвением — достаточно вспомнить расстрел женщин и детей под мостом у деревни Ноганри, где погибло свыше двухсот человек… И ведь это далеко не единственный случай расправы над беззащитными гражданскими!

К тому же, увы, явно не последний.

Услышав стрельбу, Паша дал знак рукой, призывая замереть; бойцы опустились на колено, ожидая дальнейших распоряжений майора. Теряем время! Продвинувшись вперед, я жарко зашептал:

— Паша, там наших расстреливают! Не вмешаемся, всех положат!

Майор, однако, явственно колеблется. Но словно бы в подтверждение моих слов десяток секунд спустя грохнул повторный залп; отбросив сомнения в сторону, Гольтяев яростно зашептал:

— За мной! Развернулись цепочкой, приготовились к бою! На рожон не лезть, стреляем только после меня!

Секундой спустя осназовец повторил приказ на корейском — и мы двинулись вперед быстрым шагом, сняв оружие с предохранителей. Чимин неотрывно держится подле командира, Бём и Джису вытянулись вправо, держа дистанцию в десять шагов друг от друга. Мы же с артиллеристами держимся на левом фланге, также на удалении; вся группа идет на звук выстрелов, перестроившись полукольцом — замыкающие Джису и Юонгом подались чуть вперед…

Громовым раскатом грохнул третий залп, оборвав крики обреченных — и я невольно ускорился, подгоняемый ненавистью к карателям. Конечно, англосаксам (и островным, и материковым) будет тяжело переплюнуть нацистов… Но перед глазами уже встают овраги, заполненные телами расстрелянных немцами заложников — и кровь в жилах закипает сама собой. В свое время наш партизанский отряд был слишком слаб, чтобы вступать в прямое столкновение с фашистами, устраивающими расправы — немцы в таких случаях всегда выделяли крупные силы. Но теперь-то я могу помешать врагу! И хотя в герои я никогда не рвался, но сейчас, когда англосаксы устроили расправу над безоружными, остаться в стороне просто не могу.

…Опушка леса с карателями и жертвами показалась внезапно — вот я быстро рысил промеж деревьев, следуя к ширящемуся просвету. А вот уже моим глазам предстал строй обреченных, развернутых ко мне полубоком — и расстрельная команда, нацелившая на пленных, перераненных корейцев винтовки «Ли-Энфилд». Британцы! Решили избавиться от балласта, чтобы на марше ничто не мешало… Я поспешно вскинул к плечу ППШ, пытаясь поймать крайнего в цепочке карателей стрелка (остальных закрывают пленные бойцы), но выстрелить не успел. Всего на мгновение опережая меня, раздалась отрывистая команда — и тотчас грянул очередной залп карателей, перебив десяток корейцев. Рядом свистнула пуля, то ли не нашедшая цели, то ли прошившая насквозь тело кого из несчастных…

Нелюди, фашисты!!!

Я крепче прижал приклад ППШ к плечу — ощущая при этом, как бешено рвется из груди сердце. Указательный палец уже лег на спусковой крючок — вот, расстрельную команду бриттов сейчас никто не закрывает, можно бить! Я уже было потянул за спусковой крючок… И все же заставил себя убрать дрожащий палец со спуска волевым усилием. Товарищи еще не успели занять огневых позиций — да и Паша приказал открыть огонь лишь после его выстрела… А между тем, если пленных бритты привезли на обычных грузовиках с небольшим конвоем в пару стрелков, то расстрельная команда прибыла на вместительном американском бронетранспортере М3. Еще ленд-лизовские поставки? Или уже здесь, в Корее янки поделились с бриттами более универсальным и опасным БТР?

Крупнокалиберный «браунинг» со счетов не сбросить — как и еще один пулемет уже под стандартный винтовочный патрон. И пусть стволы обоих «браунингов» отвернуты от лесной опушки (крупнокалиберный нацелен на грунтовку, станковый же так и вовсе задран в небо), первыми нужно снять именно пулеметчиков… В настоящее время с болезненным любопытством следящих за тем, как конвойные подгоняют очередную партию жертв пинками и ударами прикладов.

Собственно, пленных корейцев осталось всего два десятка — они вынужденно сидят на земле, находясь под прицелом пяти конвоиров с пистолетами-пулеметами «Стен»…

За спиной раздался близкий шорох; обернувшись, я увидел снайпера, припавшего на колено и скрывшего корпус за крепким и толстым дубовым стволом. У последнего древесина вязкая, плотная, даже винтовочную пулю может остановить — но, конечно, не крупнокалиберный снаряд «браунинга»! С Чимином все ясно — этот будет стрелять по пулеметчикам в открытой рубке БТР; залегший рядом Гольтяев, силящийся поплотнее утопить в землю сошки ручного «Дегтярева», также будет бить по бронетранспортеру. Все равно иные цели от него закроют спины корейцев…

Осознав это, я рывком дернулся влево, к Бао, только-только залегшему за привычной и милой русскому сердцу березой — в местных сопках те растут наравне с дубами, тополями и множеством хвойных деревьев. Кажется, мое движение заметили — как-то встревожено дернулся один из британских пулеметчиков… Но я уже припал на колено, вскинув приклад ППШ к плечу — и поймав на мушку английских стрелков, вытянувшихся в линию. Теперь-то они развернуты ко мне ровно боком! Указательный палец уже лег на спусковой крючок…

— Fire!

Отрывистую команду английского офицера заглушила очередь моего ППШ, довольно мягко ткнувшегося прикладом в плечо; тотчас ударила СВТ снайпера — и, вторя Токаревской самозарядке, заговорил ручной пулемет Гольтяева. С запозданием в долю секунды закричал Юонг — но уцелевшие корейские бойцы уже попадали наземь… Трое карателей успели выполнить приказ отчаянно рванувшего к БТР офицера; еще двоих прошила очередь ППШ. Остальные стрелки попадали на землю, развернув оружие в нашу сторону — и тотчас над моей головой брызнула древесная щепа, выбитая поспешной очередью «Стена»!

А одновременно с тем ожили моторы грузовиков…

Перекатом ухожу в сторону, спасаясь от вражеского огня; гремят выстрелы Бао, прикрывшего меня беглой пальбой самозарядного «Гаранда». Артиллерист, кажется, успел свалить одного из автоматчиков с началом боя — и радостно воскликнул, зацепив второго… Но после очередного, восьмого выстрела, из казенника трофейной винтовки с характерным лязгом вылетела пустая патронная пачка.

Бао служил в артиллерии, выполнял обязанности подносчика боеприпасов, мог зарядить пушку — ну, и естественно, имел какую-никакую стрелковую подготовку. Но толком набраться реального боевого опыта он не успел — и сейчас допустил сразу две ошибки: не меняя позиции, вел огонь до полного расстрела магазина, и выбрал в качестве укрытия тонкоствольную березу. Чья древесина довольно легко поддается даже пистолетным пулям…

Я успел залечь за крепким тополем, закрыв им большую часть туловища и левую половину лица — и уже нажал на спуск, поймав в прицел приподнявшегося над землей автоматчика, с колена стреляющего в сторону Бао. Очередь ППШ прошила грудь британца ровной строчкой из трех пуль, бросив врага на спину… Но боковым зрением я успел увидеть, что артиллерист безжизненно распластался на земле, так и не успев перезарядить трофейный «Гаранд».

— Тварь!!!

Я попытался прицелиться в последнего автоматчика — однако деревья впереди меня мешают поймать врага на мушку… Но тут кто-то из корейских пленных что-то отчаянно прокричал — и на опушке начался настоящий хаос! Бойцы бросились на своих палачей, сцепившись с ними в рукопашной — порой принимая близкие выстрелы врага в упор… И все же уцелевшие британцы оказались связаны отчаянной, яростной дракой в считанные мгновения!

Юонг и осназовцы вынужденно сосредоточили огонь на водителях грузовиков, попытавшихся было убраться по грунтовке — а я рванул вперед, надеясь настигнуть водителя бронетранспортера! Последний также решился покинуть поле боя, несмотря на оставшихся сослуживцев…

Пара секунд бега — и вот я уже выскочил на опушку. Дорогу мне преградил клубок из сцепившихся, грязно ругающихся противников: британца и двух наседающих на врага корейцев. Одного из обессилевших в плену бойцов каратель сумел отпихнуть ногой, но второй намертво вцепился ему в горло! Пистолет-пулемет отлетел в сторону — и как бы англичанин не пытался извернуться, ударить в ответ или оторвать от своей шеи пальцы недавней жертвы, боец с яростным завыванием продолжает ломать гортань врага…

Я побежал вперед, понимая, что здесь моя помощь не нужна — но уже через десяток шагов замер: на моих глазах вражеский стрелок резким, поставленным ударом правой сбил наземь одного из противников. После чего каратель потянулся к поясным ножнам со штатным штык-ножом, и уже схватился за ладную рукоять с выступами под пальцы… Но упал, сбитый наземь короткой очередью ППШ.

И вновь я бегу вслед бодро катящему по грунтовке бронетранспортеру; на мгновение взгляд зацепился за убитого в спину офицера, командовавшего расстрелом. Чимин молодец, достал вражину… Но повторить подвиг Гольтяева и захватить боевую машину мне, очевидно, не удастся — уж больно разогнался английский мехвод. А жаль! Ведь помимо того, что уцелевший каратель поднимет тревогу, нам ой как пригодился бы крупнокалиберный «браунинг»…

Но тут, догоняя врага, с опушки вылетела кумулятивная граната, выпущенная Юонгом. Первая, впрочем, не долетела до цели, ярким огненным шаром полыхнув за кормой БТР; мгновенно занялась влажная трава и листва… Но капитан не оплошал — и вторая граната дотянулась до М3, поразив машину в борт! Полыхнуло, правда, в пустой рубке — но тотчас затрещали детонирующие патроны, и бронетранспортер резко потерял ход, заворачивая в сторону сопки.

Мне же пришлось прыгнуть наземь, спасаясь от летящих во все стороны пуль…

— Четверо крепко ранено, еще трое погибло в рукопашной… И твой Бао по-глупому подставился. Итого в наш отряд вливается десять человек — за минусом артиллериста нас теперь шестнадцать.

Я мрачно кивнул:

— Шестнадцать, связанных ранеными по рукам и ногам. Да еще патронов кот наплакал!

Паша, однако, позволил себе некое подобие улыбки:

— Ну, не все так плохо. «Стен» — это, конечно, не «Томпсон», и уж тем более не ППШ. Но накоротке сойдет и он; главное, что патронов к трофейным пистолетам-пулеметам пока хватает. А пополнение можно вооружить «Ли-Энфилдами»… Знаешь, эта британская винтовка хоть и воевала с бурами в ранних модификациях, и уступает не только СКС, но и «Гаранду» — но все же оружие весьма скорострельное, точное и надежное. Магазин на десять патронов, опять же… А ведь когда немцы впервые столкнулись с британцами, вооруженными «Ли-Энфилд» при Монсе — еще в Первую, Германскую войну — то сочли, что англичане поголовно вооружены пулеметами!

— Они так и про СВТ думали…

Паша ничего не ответил, лишь согласно смежил веки — после чего легонько толкнул меня в плечо:

— Не кисни, Миша. Есть оружие, вновь есть еда… Пусть английские сухпаи с говяжьей тушенкой, но ведь еда же! А раненых попробуем оставить у местных, как и твоих батарейцев…

Остро посмотрев на меня, Гольтяев добавил уже совсем другим тоном:

— До Пхеньяна осталось всего ничего. Мы едва не догнали наших — но наверняка еще успеем догнать. Вон, как крепко стали корейцы огрызаться! А там, глядишь, в бой вступят и китайские коммунисты, и наши, уже советские летчики на МиГах… Уж они-то дадут янки прикурить в небе!

Глава 12

19 октября 1950 года от Рождества Христова. Округ Хванджу, провинция Хванхэ. Горная система Тхэбек южнее Пхеньяна.

Майор Михаил Кудасов, военный советник при Корейской народной армии.

Новоиспеченное «пополнение» быстро выдохлось на подъеме в гору. Сказалось и отсутствие нормального питания в плену, и легкие раны, имеющиеся даже у способных двигаться бойцов… И нервное перенапряжение в ожидании расстрела — а также последовавшей за тем короткой схватки. Мы-то успели неплохо отдохнуть на дневном привале и могли бы идти дальше — но Гольтяев, принявший командование сводной группой на себя (среди спасенных нами нет офицеров), позволил людям отдохнуть. Да и то, какой смысл гнать измученных корейцев вперед? Все равно через километр, от силы два, просто падут на землю, словно загнанные лошади…

Бойцам раздали трофейную тушенку и галеты, между пополнением и ветеранами отряда понемногу завязался разговор — на затяжном марше в гору поддерживать его было довольно затруднительно.

— Юонг, уточни у них, есть кто местный? Раненым необходимо оказать медицинкую помощь, да и мы с носилками далеко не уйдем.

Товарищ согласно кивнул, после чего обратился к землякам; «тяжелых» ведь приходится нести на импровизированных, не очень удобных носилках — сразу вчетвером. Меняемся постоянно — но все одно ведь очень устаем физически, не успеваем восстановиться… Ну и темп движения заметно падает.

Один из раненых, получивший винтовочную пулю в живот, уже отошел. Другие без медицинской помощи не жильцы, а у нас из медикаментов только индивидуальные пакеты да порошок вроде стрептоцида…

Коротко переговорив с пополнением, Юонг отрицательно мотнул головой. Ожидаемо, но ведь могло же случиться хоть небольшое чудо… Как с Бао.

Не зная языка и не имея возможности самому расспросить новичков, я принялся изучать трофейный пистолет-пулемет — ругаясь про себя последними словами. Это же надо было сделать такое убожество! Ствол коротенький — значит, дальность и кучность стрельбы оставляют желать лучшего. Прицел для меня непривычный, апертурный — то есть не стандартные мушка и целик у дула, а диоптрическое кольцо с крошечной точкой-вырезом, размещенное на затворной коробке прямо над спусковым крючком! Ну и мушка, вынесенная на основание кожуха. Чтобы из диоптрия целиться при автоматическом огне? Да е-мае, они издеваются⁈ Я еще понимаю, на винтовках, где точность и дальность огня превалируют над скорострельностью, но чтобы на ПП… Очень долгое прицеливание — а в сумерках про диоптрий вообще можно забыть. И зачем-то переключатель режимов огня — на дистанции боя, не превышающей сотню метров? Н-да… Предохранитель как на ППШ — в смысле вырез под рукоять затвора в затворной же… Но ведь коробкой это не назовешь, это ж трубка! В рукопашной также без шансов, приклада просто нет — ну не считать же прикладом т-образный плечевой упор вроде тех, что были на германских МП-40? Так ведь у немцев он был хотя бы откидным…

Паша невольно заулыбался, наблюдая за тем, как я изучаю трофей — после чего, приблизившись, уточнил:

— Тут магазины на тридцать два патрона, как на немецких автоматах. Но ты имей в виду — лучше даже тридцать не заряжать. Двадцать девять потолок… Качество изготовления низкое, возможны задержки при стрельбе.

Я едва удержал крепкое ругательство, готовое сорваться с губ — но Гольтяев и так все прочел в моих глазах, коротко хохотнув. После чего решил чуть просветить меня:

— Когда англичане драпали из Дюнкерка, они не то, что тяжелое вооружение побросали, они даже личное оружие немцам оставили! Ранее у них была принята на вооружение лицензионная копия немецкого «Шмайссера» — не МП-38 Фольмера, к которому шли шмайссеровские магазины, а оригинальный пистолет-пулемет еще Германской войны, что немцы потом чуть доработали. Не иначе фрицам подарок оставили — у них ведь даже патроны одинаковые, 9×19 парабеллум… А когда спохватились, решили пойти по принципу максимально удешевления и упрощения конструкции — хотя и от «Шмайссера» многое взяли. Хоть тот же приемник магазина слева…

Согласно кивнув, я не удержался от колкости:

— Наши также разработали ППС в блокадном Ленинграде не от хорошей жизни. Но ППС — один из лучших в своем классе, а этот уродец просто какой-то Франкенштейн из мира оружия!

Осназовец добродушно рассмеялся, хлопнув меня по плечу. Он намеревался сказать что-то еще — но слова так и не сорвались с губ майора: где-то за вершиной перевала, на удалении в полкилометра от нас самое большое, грохнул винтовочный выстрел. А за ним еще один, и еще… Я отчетливо расслышал как знакомый голос отечественных трехлинеек, так и выстрелы «Гарандов»; вскоре к ним добавились пулеметные очереди.

— Наши бьются. В горах!

Благодушное настроение мигом слетело с Гольтяева; мгновенно напрягшись, Паша всего десяток секунд прислушивался к перестрелке, проигнорировав мое очевидное замечание, после чего принялся отдавать приказы:

— Чимин, Джису и Бём — со мной, на разведку! Миша, ты с Юонгом останетесь…

Но я уже отрицательно мотнул головой:

— Не надо, Паша. Юонг — корейский офицер, и в случае чего возглавит отряд. Без артиллерии я простой стрелок — и без знания языка при капитане буду третьей ногой, только мешать. Но стрелок я неплохой, пригожусь!

Паша не стал спорить — а хмурый Юонг лишь молча кивнул, соглашаясь с моим решением. Быстро сняв с себя лишнее и захватив лишь оружие, боеприпасы и гранаты, мы компактной группой двинулись вперед — Чимин в боевом охранении, остальные чуть позади. До вершины перевала оставалось немного, чуть более двухсот метров — и налегке, не отягощенные носилками с ранеными, мы бодрой рысью миновали заключительный участок подъема за пару минут самое большое!

После чего нам открылась картина развернувшегося на пологом склоне сопки боя…

Хотя боем разыгравшееся избиение назвать довольно сложно. Крупный отряд американцев, численностью под сотню рыл (явно не меньше роты) нагнал вдвое уступающую им группу корейцев — причем у последних на вооружение только трехлинейки Мосина. Наши пытаются вяло отстреливаться, но оторваться от врага уже нет сил — янки умело загнали их на каменистый склон, выдавив из раскинувшегося чуть ниже леса. И также умело отрезали бойцов КНА от ведущей с перевала тропы — группа солдат человек в тридцать (полноценный взвод), совершила фланговый маневр, обогнав корейцев и перекрыв им путь к спасению… В отличие от наших, американцы вооружены пулеметами — станковыми «Браунингами» М1917, ровесниками Первой Мировой и внешне очень похожими на наши «Максимы»! Даже охлаждение водяное — разве что огонь ведут с треножных станков…

Под прикрытием пулеметного огня янки могли бы подобраться поближе к залегшим среди камней корейцам и закидать их гранатами — но враг решил поступить изящнее, не желая лишних потерь. На наших глазах минометные расчеты, только-только покинувшие лес и поднявшиеся по склону всего метров на сто, принялись живо разворачивать «трубы» калибра 81 миллиметр; если не ошибаюсь, это М1, аналог нашего батальонного БМ-37. Разве что у последнего калибр 82 миллиметра — таким образом, советские минометчики способны использовать трофейные боеприпасы, а вот наши мины в «трубы» врага уже не лезут… Минометов у янки всего два — но и их беглого огня для полсотни корейцев будет вполне достаточно, чтобы нанести тяжелые потери и окончательно деморализовать бойцов.

Надо отдать должное, вражеский командир строит бой, словно опытный дирижер, ведущий хорошо знакомую ему партию. Вот только война — это не театральная опера, разыгранная по нотам, нет! Это сложное математическое уравнение с неизвестными величинами…

Сегодня такой «величиной» может стать наш отряд — если сумеем правильно воспользоваться ошибками врага. Точнее даже не ошибками — американский ротный ведь не мог знать о нашем появлении! — а уязвимостью ряда позиций противника…

Словно услышав мои мысли, Паша развернулся в мою сторону и тихо заговорил:

— Миша, я сейчас отправлю Бёма за подмогой. Пусть Юонг ведет наверх всех, кто может вести бой. У нас сейчас очень удобная позиция, чтобы ударить во фланг взвода, подобравшегося к гребню перевала!

Я согласно кивнул, невольно стиснув в руках трофейный «Стен».

— Мы же с Чимином попробуем выбить пулеметные расчеты… Но больно нескладно выходит с минометчиками! Они в ложбинке схоронились — и трубы разворачивают так, что с высоты мы их уже не достанем. А спустимся ниже, так ведь пулеметные расчеты не сможем накрыть… Опять же, смотри сколько народу у минометов суетится, человек восемь у каждого!

Вновь соглашаясь с товарищем, я лишь подтвердил его догадку:

— Все верно, по восемь человек в каждом отделении.

Гольтяев тяжело выдохнул:

— Миша, сам понимаешь — не заткнем минометы, ход боя переломить не сможем… Но янки развернули «трубы» в самом тылу — и если вы с Джису сумеете тихонечко спуститься вниз, да поближе к минометчикам подберетесь… А уж там автоматным огнем и гранатами!

Осназовец красноречиво махнул сжатым кулаком, словно припечатав к земле невидимого противника.

— Как только вы начнете, включимся в бой всем отрядом. Только поспешайте, Миша, это наш единственный шанс…

Я коротко кивнул, соглашаясь с другом; майор отдал бойцам все необходимые указания — и Джиму махнул мне рукой. Мол, следуй за мной! После чего натурально по-пластунски пополз вниз, словно бы не замечая камней под руками и животом…

Мне пришлось последовать за осназовцем — к сожалению, иначе нас могут заметить янки. Да они и сейчас могут нас заметить — несмотря на то, что солнце только что успело скрыться за соседней сопкой. Следовательно, стремительно густеющие сумерки накроют перевал уже в ближайшие минуты…

Ползти по камням — дело неблагодарное, пусть руки мои и живот закрывает мягкий и удобный в бою ватник. Так ведь и тот протирается, рвется на локтях… Я уже не говорю о коленях! Но боль придает сил и желания поквитаться — так что я практически не отстаю от куда более сноровисто ползущего вперед Джису.

Но между тем уже раздались первые хлопки минометных выстрелов, за которыми тотчас последовал противный, раздирающий душу свист… И тотчас уханье двух разрывов, легших чуть впереди цепочки залегших корейцев.

Недолет… Но ползти нужно быстрее!

Однако, быстрее не получается — мало мне острых камней, рвущих ватник на локтях и галифе на коленях, так еще и взвод также залегших янки приходится обползать! и какая-то противная, одеревеневшая уже колючка попадается на пути… Я попробовал чуть подвинуть рукой — но лишь яростно зашипел, поймав пару заноз; Джису сердито обернулся в мою сторону, яростно сверкнув глазами. Осназовец, конечно, прав, колючки: вовсе не самое страшное, что нам предстоит… Просто годы моей партизанщины остались далеко в прошлом — и я давно отвык от того, чтобы приходилось вот так вот, ползком, сближаться с врагом.

Честно сказать, я вообще рассчитывал, что приобретенный в тылу немцев диверсионный опыт мне больше никогда не пригодится…

Второй раз хлопнули минометы — и два разрыва теперь легли чуть позади бойцов КНА. Вилка! Третьим залпом янки накроют наших, и потери будут уже совсем другими…

Впрочем, позицию правофлангового американского взвода мы уже оставили позади. А сумерки над перевалом сгустились достаточно для того, чтобы Джису, не хуже меня понимающий ситуацию с «вилкой», наконец-то поднялся на ноги — и смутной, прижавшейся к земле тенью бросился вперед. Ну, наконец-то!

Я ринулся следом за бойцом осназа, стремительно приближаясь к минометной батарее; вновь хлопнули выстрелы «труб». Но вместо противного свиста и грохота взрывов, над нашими головами вдруг яркой звездой зажглась подвешенная янки «люстра» — осветительная мина! И в свете ее мы с Джису — как на ладони… Стоило бы вновь упасть — но до минометчиков осталось чуть больше сотни метров, и мой товарищ решился на последний рывок.

— Alert!!!

Чуда не случилось: кто-то из подносчиков заметил приближение врага. Тотчас раздались встревоженные крики и команды — и батарейцы принялись дружно стрелять по нам с Джису из «Гарандов». Естественно, на звуки выстрелов в тылу развернулись и солдаты выдвинувшейся вперед роты… Но прежде, чем они поддержали бы минометчиков огнем, с гребня перевала вдруг ударил ручной «Дегтярев»! Двумя точными очередями накрыв расчет станкового «Браунинга» — в правофланговом, ближнем к тропе взводе… Паша попытался нас выручить; из трофейных «Ли-Энфилд» открыли огонь и бойцы пополнения, внося дополнительную сумятицу — благо, что «люстра» все еще ярко светит, позволяя корейцам взять точный прицел.

Но тут же протяжно вскрикнул Джису, не успевший вовремя упасть наземь…

— Да твою ж!!!

Пули свистят над головой — но я успел вовремя заметить оставленную талыми водами промоину и нырнуть в нее, продолжив по-пластунски ползти к врагу. Разве что теперь чуть огибая позицию минометчиков; что сталось с вырвавшимся на десяток метров товарищем, я не знаю. Но вот батарейцы противника, заприметив новую опасность, в этот раз обрушили мины на гребень перевала… Они взорвались, не долетев до высоты — но позиция янки расположена таким образом, что Паше врага не достать, а вот минометчики до майора пусть с третьего-четвертого выстрела, но обязательно дотянутся!

Потому я продолжаю упорно ползти вперед, невольно зашептав слова короткой молитвы:

— Господи, спаси и сохрани! Господи, помилуй!

Как ни странно, в этот же миг над головой начала гаснуть «люстра»…

Не дожидаясь, когда загустевшие сумерки разом накроют землю, я со всех ног рванул к минометчикам, сжимая в руках английские трофейные «лимонки» — ребристые гранаты Миллса, если быть точным. Последние внешне чуть отличаются от отечественных Ф-1 приплюснутым верхом — но в целом это точно такая же оборонительная граната с эффективным разлетом осколков до тридцати метров… Ну и метать ее необходимо из какого-никакого укрытия метров на тридцать-тридцать пять.

Вот только бежать мне было под сотню! И за один рывок это расстояние я, естественно, не покрыл. Хорошо хоть, батарейцы не заметили моего забега… Вновь хлопнули минометы — и сумерки вновь развеял яркий свет «люстры»; я едва успел рухнуть на землю!

С удовлетворением отметив, что замолчали все три пулеметных расчета янки… Снять с треноги массивное тело тяжелого станкача с водяным охлаждением не так-то просто! Не говоря уже о том, чтобы быстро переместить расчет «Браунинга» на поле боя, выводя его из-под вражеского огня… Паша и Чимин в паре сработали не хуже швейцарских часов — столь же слаженно и точно, заранее наметив цели и стремительно перенося огонь снайперской СВТ и короткие очереди «Дегтярева» от одного расчета к другому! А когда смолкли вражеские пулеметы, активизировались и залегшие на каменистом склоне корейские бойцы, все чаще и точнее стреляя из трехлинеек…

Переломный момент боя! Мог бы быть… Но после очередного хлопка «труб» разрывы мин легли у самого гребня перевала. Пристрелялись, твари!

Я понял, что не смогу дождаться, когда потухнет вторая «люстра»; перевесив за спину трофейный автомат, сжал по гранате в каждой руке, группируясь для рывка… «Томпсон» Джису ожил короткой очередью неожиданно для обеих сторон; но, промедлив всего мгновение, я бросился вперед, догадываясь, что раненый товарищ дарит мне последние мгновения жизни.

— Сто один, сто два, сто три… Падай!

Пробежав десять метров из оставшихся шестидесяти, я рухнул наземь; вовремя! Кто-то из янки заметил нового противника, в мою сторону хлопнуло сразу несколько винтовочных выстрелов… Но тотчас со стороны врага раздался болезненный вскрик: теперь уже длинная очередь «Томпсона» дотянулась до американцев за сотню метров! Вот только сам факт того, что Джису так быстро перешел на длинные (на подавление), говорит не в пользу осназовца — скорее всего, рана серьезная, и боец вот-вот потеряет сознание… Потому и старается прижать противника, выиграв мне время на новый рывок.

Очередной выстрел минометчиков все-таки накрыл гребень, раня и убивая моих товарищей… Зло сцепив зубы, я вскочил на ноги и упрямо побежал вперед, считая про себя:

— Сто один, сто два, сто три… Падай!!!

Пуля рванула ватник на плече, но плоть вроде бы не задела. Я пробежал еще десяток метров под считалку-скороговорку, не раз выручавшую фронтовиков. В первую секунду враг тебя замечает, во вторую вскидывает оружие, в третью прицеливается… И где то между третьей и четвертой, в самый момент выстрела, ты падаешь.

Правда, если враг уже знает, откуда тебя ждать и уже вскинул оружие, остается не три, а две секунды на перебежку — не говоря уже об автоматическом огне на подавление… Но у минометчиков — «Гаранды», и я рискнул бежать именно три секунды под прикрытием огня осназовца — вот только «Томпсон» Джису вдруг резко затих.

Потому, тяжело рухнув на живот, оставшийся пяток метров я вынужденно прополз по-пластунски…

И не успел — после очередного выстрела минометов огонь с гребня перевала окончательно затих. Живо представив себе, как наших накрыло минами, я едва не взвыл от ярости и отчаяния… Одновременно с тем рванув предохранительную чеку «лимонки» и отпустив спусковой рычаг.

Двадцать два, двадцать два!

К минометчикам полетела первая граната — а я уже приготовился метать вторую. Но если первую бросил не очень точно, стараясь лишь подвесить в воздухе и оглушить противника — то вторую метнул уже приподнявшись, с нужным замахом. Риск немалый, могло ведь зацепить собственным осколком или случайной пулей — но и целился я точно в промоину, служащую янки окопом!

По наитию рассчитал все верно. Пусть время горения запала у «лимонки» Миллса около четырех секунд, и первая граната взорвалась уже на земле, так и не долетев до врага… Но ведь зацепила кого-то — судя по приглушенному вскрику со стороны минометчиков! А главное — оглушила, отвлекла янки, благополучно не задев меня осколком…

Зато второй мой бросок действительно удался: кто-то из батарейцев отчаянно закричал, предупреждая своих об опасности — но, обрывая вопль янки, вдруг ухнул сдвоенный взрыв. Первый «лимонки» — однако следом, с задержкой всего в долю секунды сдетонировали боеприпасы в снарядных ящиках…

Да так, что вздрогнула сама земля, буквально подбросив меня вверх!

Вспышка пламени осветила низину, на несколько мгновений стрельба с обеих сторон стихла… Но тотчас с гребня перевала ударил пехотный «Дегтярев» — и его вновь поддержали огнем наши стрелки! А следом включились в бой и заметно ожившие с приходом подкрепления корейцы.

И американский офицер, командующий усиленной минометчиками ротой, принял на удивление трезвое решение — над порядками янки раздался зычный вскрик, что тотчас поддержали сержанты противника:

— Retreat! Retreat!!!

Уговаривать солдат дважды не пришлось — и американцы живо потянулись в сторону леса под прикрытием густых сумерек, подсвечиваемых лишь остаточными огоньками после взрыва…

А я пополз к Чимину — надеясь, что еще успею помочь боевому товарищу.

Глава 13

19 октября 1950 года от Рождества Христова. Остров Оаху, Гавайи. Гавань Пёрл-Харбол.

Солнце, будто раскалённый медный пятак, висело над Тихим океаном. Жару приглушал лишь лёгкий бриз, но от него было больше влаги, чем прохлады… И все же немолодой и худощавый, среднего роста американский офицер замер на берегу в надежде хоть немного освежится.

Ещё до рассвета он прибыл на аэродром, попутно проверив караулы. Потом мотался в штаб, потом на склады… Гавайи! Для военных покой здесь обманчив, как гладкая вода у рифов! Вот и сегодня уже с восьми утра на аэродроме идет активная подготовка к приему новых грузов — и рабочая суета резко контрастирует с ясной, солнечной погодой, столь желанной для отпускников-курортников. Последние ясные деньки перед дождями…

А между тем, еще вчера на аэродром был введен режим секретности. У главных ворот установлены дополнительные посты, удвоены караулы. Солдаты настороженно осматривают каждую машину, каждый чемодан — как будто в них могут скрываться советские атомные бомбы или шпионы комми.

— Сэр! Майор Боули!

Офицер промедлил мгновение, словно прощаясь с лазоревой гладью океана, после чего негромко ответил:

— Да, сержант.

— Солдаты устроили потасовку у топливного склада, сэр! Все задержаны, сэр!

Майор Боули глубоко вздохнул. Вот-вот прилетят незваные — и, очевидно, высокопоставленные гости, из-за которых на аэродроме всем устроили настоящую головомойку! Так подчиненные решились еще и кулаками помахать… Салаги, не нюхавшие пороха! Впрочем, сегодня на Гавайях осталось совсем мало солдат, кто действительно воевал.

— Отправить к нам на гауптвахту! Наказание должно быть показательно жестким! На аэродроме повышенный режим безопасности…

— Есть, сэр! — сержант тотчас помчался в обратном направлении.

Майор устало потер веки, после чего двинулся к взлетной полосе, ловя на себе настороженные взгляды рядовых и сержантов. «Наверное, думают, что военная полиция только пугалка для пьяниц», — проскочила мимолетная мысль. Но задачи Боули были куда важнее, чем симпатии солдат: порядок есть регламент, от которого зависит безопасность всех и каждого.

Тот же обход периметра — рутинное дело, но важное. Перед прилетом «гостей» всё должно быть на высшем уровне! А тут еще спесивые засранцы их ФБР и ЦРУ роют землю носом, пытаясь командовать и понукать… Но между тем, представители разведки и контрразведки редко работают вместе. Значит дело по-настоящему важное.

Уже завтра планируется прилет борта с большой земли с людьми и грузом. Впрочем, майора Боули прежде всего интересовали «гости»… В официальном рапорте эти лица обозначались завуалировано — «специалисты по вопросам общественного здравоохранения». Но фактически, это было сопровождение засекреченного ученого — химика с репутацией, достаточно известного в военных кругах. Вроде как бывший «врач» императорской армии Японии…

Когда Боули услышал его имя, в голове майора пронеслись обрывки мрачных воспоминаний, к которым он не хотел бы возвращаться. Только подумать! Многие американские солдаты, сражавшиеся в Азии пять лет назад, действительно верили, что несут миру освобождение и спасение от японской военщины. Но теперь честные солдаты должны охранять человека, очевидно причастного к ужасным преступлениям против человечности… Ныне засекреченным.

Майор вырос и начал служить в другое время — время, когда старомодное понятие честь офицера не было совсем уж пустым звуком. Понятно, что служба есть служба, есть долг… Но ведь есть и мораль, и собственное понимание добра и зла, и личный выбор между ними! Боули был исполнительным и честным служакой, но теперь в его душе боролись верность долгу — и очень сильный протест против помощи японскому «врачу». Одному из тех, кто по слухам, ставил эксперименты над живыми людьми, одному из военных преступников!

Многим из которых генерал Макартур предоставил политический иммунитет, преследуя собственную выгоду… Точнее, выгоду для государства – но разве целесообразность отменяет совесть и честь?

Впрочем, кому в армии есть дело до размышлений одного из тысяч офицеров среднего командного звена? Боули был уверен лишь в одном — появление «гостей» на Гавайях и конкретно японского врача напрямую связано с боевыми действиями, развернувшими в Корее. И хотя корейская народная армия потерпела сокрушительное поражение и отступает к Пхеньяну (вроде как бои идут уже в самой столице)… Но не все так однозначно. Ни Сталин, ни Мао не позволят просто так вот стереть с лица земли одно из новоиспеченных государств комми. И вроде как китайцы уже развернули крупную войсковую группировку у северо-западной границы Кореи — так что все далеко не так однозначно.

Майор скривился от собственных мыслей — и, желая хоть немного успокоиться, пожевал терпкий табачный лист свежей сигары. Вредная привычка — но иногда, в момент душевного раздрая Боули себе позволял выкурить сигару другую…

В любом случае прибытие японского засранца представляет собой серьезное событие, требующее повышенного контроля и тщательной подготовки. Все сотрудники, задействованные в этой операции, должны быть в постоянной готовности и выполнять все предписания командования. Чтобы в случае возникновения нештатной ситуации, среагировать незамедлительно!

Вот она, военная косточка. Рефлексия в голове — а служба службой…

А уж свое дело майор Боули знал отлично — им уже был предпринят ряд мер безопасности. Военная полиция ограничила доступ на аэродром, усилила пропускной режим и строгость проверки документов. Организовано четыре дополнительных контрольно-пропускных пункта непосредственно на аэродроме — так, чтобы доступ к взлетно-посадочной полосе и требуемому складу имели лишь тот технический и военный персонал, кто непосредственно обеспечивает их работу. Никого постороннего из простых солдат и гражданских сотрудников!

Естественно, усилена общая охрана аэродрома — дополнительные наряды выставлены по всему периметру. Каждому патрулю предписано фиксировать любые подозрительные действия или появление посторонних граждан. Естественно, и тщательная проверка грузов с использованием специализированного оборудования для обнаружения опасных веществ.

Все эти меры — не просто чья-то блажь и перестраховка. Еще два дня назад полковник Моррис, контрразведчик из ФБР с лицом, словно высеченным из гранита, проинформировал о деталях. Советские агенты! Они на острове. И это не догадки, а твердо установленные факты. По ним работает специальная засекреченная группа.

Час от часу не легче…

Сам Моррис неотрывно сверлил Боули взглядом, как будто тот был лично виноват в наличии советских шпионов на Гавайях. Неприятно, конечно — но ничего не попишешь. Служба… А в обязанности военной полиции можно понапихать и собственной работы контрразведчиков, ага.

Так или иначе, на основании информации ФБР был введен режим секретности — так что все сведения, касающиеся деятельности японского «врача» будут отнесены к категории «совершенно секретно». А любое разглашение информации будет караться военным трибуналом!

И вот пошел уже второй день напряженной работы — после относительно долгого периода спокойной службы майор еще не успел войти в колею, но на собственном опыте Боули знал, что вскоре втянется. Но это «вскоре» — а пока что систематическая головная боль и нытье мышц, словно часами работал на разгрузке…

Отчего-то майору вспомнился эпизод зимних боев в Бельгии, в период немецкого наступления в Арденнах. Новички-солдаты одной из рот, выдержавшей днем тяжелую схватку, после трудного боя банально напились, надеясь снять напряжение… Сняли, еще как — а ночью немцы сняли с них головы. Не буквально конечно, но… Уцелела горстка солдат, лишь чудом дотянувшая до прибытия подкрепления — да и то, фрицы сплоховали, не успели перебросить резервы и развернуть наступление на отдельно взятом участке фронта. Сами не ожидали такого успеха!

Так вот, когда военная полиция прибыла в расположение уничтоженной роты, майор нашел многих солдат, взятых немцами спящими, в ножи… Красное на белом снеге — именно таким остался тот эпизод в памяти Боули. Страх и кровь — плата за хороший виски на войне! С тех пор впечатленный майор вообще перестал пить что-либо крепче кофе и чая.

Да, в Арденнах кровь лилась рекой… Но все же в 45-м немцы не смогли повторить успеха 40-го — им банально не хватало горючего, они уже не могли завоевать господства в воздухе внезапным ударом по аэродромам противника, их истребители были ничем не лучше «спитфайров» англичан и «мустангов» американцев. Так что и ставку фрицы сделали на непогоду, затрудняющую действия авиации… Кроме того, выручили и комми, начав собственное наступление на Восточном фронте — вскоре немцы были вынуждены перебросить против советов львиную долю своих сил.

А потом была победа…

Боули вспомнил первую встречу с русским офицером. Он ожидал угрюмой неприязни — а встретил дружелюбного, счастливого от победы солдата, на чью долю пришлись тяжелейшие испытания и основной груз войны с немцами. Они даже обменялись часами, отпраздновали общую на всех Победу — и языковой барьер не помешал офицерам понять чувств друг друга.

Впрочем, в Европе Вторая Мировая не закончилась — еще оставалась Япония, попившая американцам столько крови в боях на Тихом океане… И вновь США и СССР выступили союзниками, императорская армия Хирохито была разбита в Маньчжурии в считанные дни! Мир, дружба любовь!!!

Но не прошло и пяти лет, как вчерашние союзники столкнулись в Корее…

Никому из простых солдат не нужна эта Корея. Никто не рвался в бой, желая умереть за то, чтобы какой-то там Ли Сын Ман стал единственным правителем Кореи… Но простые солдаты выполняют приказы офицеров, офицеры подчиняются генералам — а генералов направляют политики… А у тех свои планы и свое видение ситуации.

Жаль только, что в окопах мерзнут не политики, кормя вшей собственной кровью в ожидании грядущего боя! И неотрывно следующей за ним смерти, что в любой момент может указать костлявым пальцем именно на тебя…

Боули горько усмехнулся: после Инчхонской операции ощутимо повеяло победой — и теперь солдаты первой кавалерийской рвутся к Пхеньяну в расчете, что командование выполнит обещание отпустить их по домам сразу после победы! Чтобы они могли отпраздновать Рождество с семьями… Майор сердито сплюнул — дешевый лозунг, уловка, достойная самых беспринципных политиков! Впрочем, те по земле не ходят, могут и не осознавать, что комми своих не бросят…

Но есть же поговорка — русские своих не бросают. Так вот сейчас корейцы стали для русских самыми что ни на есть «своими»! В больших кабинетах так уверены в том, что Сталин насмерть перепуган атомной бомбой? Так комми еще в прошлом году испытали собственную… Вот для чего умники в белых воротничках полезли в эту Богом забытую Корею? Разве не понимают, насколько высоки ставки — и какова объединенная мощь Советов и Китая? Разве не понимают, насколько на самом деле велик риск⁈

Чертовы идиоты…

Впрочем, майор Боули достаточно долго служил в армии, что понимать — язык нужно держать за зубами. Особенно офицеру военной полиции… Особенно теперь, когда с комми вот-вот начнется война! Хотя видит Бог — его тревоги разделяют все более-менее грамотные офицеры. И вовсе не потому, что все они такие гуманисты и пацифисты — конечно нет, какие пацифисты в армии! Просто те, кто способен думать, понимают, насколько силен сейчас Советский Союз, раздавивший материковую армию Японии за считанные дни… В то время как США возилась с «самураями» целых три с половиной года!

Увы, думать способны не все… А кто способен, также понимает, насколько опасно сейчас делиться своими мыслями гласно.

Поэтому старый служака Боули молчит, старательно выполняя свою работу. Даже несмотря на то, что все убеждения честного солдата восстают против прибытия японского «врача» и той посильной помощи, что придется ему оказать…

Стараясь отогнать дурные мысли, офицер еще раз прошел по всем укромным уголкам аэродрома прежде, чем приблизился к ангару с огромной цифрой «пять» на створках.

— Майор Бойли. — сухо поприветствовал офицера федерал в очках-авиаторах, категорически нелепо смотрящихся на вытянутом лице последнего. Боули столь же сухо кивнул в ответ:

— Агент Дэвис.

— Майор, у вас не доступа на склад.

Офицер раздраженно пожевал сигару, мысленно послав молоденького федерала, явно не бывшего на фронте — но мнящего из себя невесть что.

— Без вас знаю.

— Просто напоминаю.

Какая раздражающая улыбка у этого мелкого засранца… Кивнув на прощание, майор двинулся в штаб.

…К вечеру Боули чувствовал себя выжатым лимоном. И потому не преминул зайти в бар — немного развеяться, отдохнуть, посмотреть на счастливые, беззаботные лица танцующих… Бармен по традиции кивнул на бутылочку джина с лукавой улыбкой — но майор остался верен себе, заказав сока. Что-то цитрусовое, в меру кислое.

Тихо играл джаз — легкая, мелодичная музыка. Сам майор давно уже полюбил ее, предпочитая джаз чему-то более громкому и резкому, завоевывающему популярность на большой земле… А джаз — он как лёгкий ветер, проносящийся над океаном, успокаивает и расслабляет. В баре дым столбом, дым сигар — можно даже самому не закуривать… Плюс горьковато-кислый вкус свежего сока и мягкая музыка…Впервые за весь день майор почувствовал облегчение — и пульсирующее напряжение стало постепенно отпускать.

Впрочем — напряжение, подобно скрытому океанскому течению хоть и отпустит, но окончательно не уйдет. Завтра снова на аэродром, обеспечивать безопасность во время прибытия «гостей»… Так что ночью наверняка вновь приснится неизвестный пока японский «доктор», проводящий опыты на живых людях прямо в пятом ангаре — или шпионы комми для разнообразия.

И все же пока еще можно расслабиться и хоть ненадолго забыть о службе…

Неожиданно знакомое лицо попало в поле зрение майора. Он явно видел этого парня на аэродроме. Сегодня видел! А, ну конечно… Разнорабочий из аэродромной обслуги, мастер на все руки. Ветеран! Высокий, с темными волосами, смазливое лицо как у актера… Как там его? Да неважно. Парень поднял глаза на майора — и в его взгляде также отразилось узнавание; не желая выглядеть зазнавшимся снобом, Боули приветливо кивнул ветерану, одновременно с тем мучительно вспоминая имя:

— Добрый вечер!

— Добрый!

Парень так же вежливо кивнул и тотчас скрылся среди танцующих. Но майор уже вспомнил его имя — Айван! Точно, Айван с Аляски. Настоящий солдат, проливавший свою кровь и вдоволь надышавшийся пороха… Настоящий солдат теперь вынужден работать разнорабочим, когда штабные штафирки правят бал! Пальцы Боули сами собой сжались на прозрачном стекле стакана…

Пора домой.

Офицер военной полиции с удовольствием вдохнул прохладного ночного воздуха и сел в машину — не спеша впрочем, закрывать водительскую дверь и уезжать домой. Дома его ждет короткий, тревожной сон — а после наступит завтра… Очевидно тяжелый, насыщенный заботами и трудами день. Майор невольно засмотрелся на городские огни, на спящий океан, подсвечиваемый фонарями набережной — но его мысли вновь вернулись к солдатам, оставшимся в земле старой Европы и тем бедолагам, кто не вернется из Кореи. Заодно вспомнился и треклятый доктор с его секретным грузом, а следом и шпионы комми, и спесивые конторщики…

А может, послать их всех⁈ И просто уйти в отставку? Ветеранская пенсия вполне позволит не тужить на гражданке… Может, еще не поздно и семью завести? Ведь вдова Палмер давно намекает на «чай»…

Дверь бара неожиданно открылась, отвлекая Боули от совершенно безумных мыслей — и переключив его внимание на Айвана, героя с Аляски. Последний поднял велосипед и покатил в сторону Гонолулу.

Странно, он ведь вроде не там живет… Может, покатил к подружке? Да ведь поздновато уже для вечерних визитов…

Натренированное чутье майора военной полиции вдруг заставило его заострить внимание на ветеране — а в груди, щекоча нервы, вспыхнуло пламя охотничьего азарта. Повинуясь внезапному порыву, майор покинул машину — ведь хвост на авто велосипедист не может не заметить! Боули быстро огляделся — и заметил в кустах небольшой женский велосипед.

Какое везение…

Может это и старческая паранойя, но Боули привык доверять своей интуиции — и потому бодро закрутил педали, словно и не было выматывающего дня службы.

Глава 14

19 октября 1950 года от Рождества Христова, вечер. Остров Оаху, Гавайи. Гавань Пёрл-Харбол.

Я медленно кручу педали своего велосипеда, наслаждаясь прохладным ветерком, нежно обдувающим моё лицо. Ночь на Оаху поистине волшебна! Луна, как огромный серебряный диск, висит высоко в небе, весьма неплохо освещая дорогу и тропические деревья вдоль нее. Сейчас я проезжаю мимо кокосовых пальм, наслаждаясь пением ночных птиц; в воздухе витает сладковатый аромат цветущих гибискусов и жасмина.

Райское место! А все равно накатывает ностальгия и тоска по родным зимним просторам — и снежным шапкам на елях, и морозным узорам на стекле. У нас скоро зима…

Но тоска тоской — а вот предстоящее задание меня действительно волнует, поглощая все мысли. Для того и поездка на велосипеде по ночному острову, для того и пытаюсь развеяться, в надежде перезагрузить мысли…

Ибо над решением непростой задачи приходится конкретно так ломать голову.

Итак, что мы имеем — есть некий «гость», чье прибытие уже завтра ожидается на аэродроме. Некий «профессор» — человек явно высокопоставленный и хорошо охраняемый; уже сейчас на аэродроме приняты такие меры безопасности, что в искомый пятый склад, где будет проходить разгрузка неизвестного груза профессора, попасть совершенно невозможно.

Первый вывод, что напрашивается сам собой — на складе будет размещено неизвестное, но явно очень действенное оружие.

Против кого оно будет применено? Что за оружие? Почему такая секретность?

Ну, если думать о самом страшном, то один из вариантов — атомные бомбы. Американцы разместят на Оаху перевалочный склад с ядерным оружием, а «профессор» ответственен за размещение и сохранность… Но есть и нестыковки.

Самое очевидное — а почему Оаху? Почему не американские военные базы в Японии или на юге Кореи? Они-то уж точно ближе к театру боевых действий… А заодно и к границам СССР, и Китая.

Хотя Перл-Харбол все еще остается крупнейшей военно-морской базой США на Тихом океане. В любой момент можно загрузить один из авианосцев атомными бомбами и послать корабль к дальневосточным берегам СССР… Но тогда почему аэродромный склад-ангар, а не флотские склады? Ну, допустим, перевалочный пункт — или какие-то дрязги в штабах, я всего знать не могу. Возможно, доставлять ядерные «подарки» из США морем янки опасаются — вспомнили действия японских и немецких подлодок в годы Второй Мировой, и теперь боятся уже советских подводных «охотников»? Сомнительно, конечно…

Но оставим как версию.

Профессор, профессор… Преподаватель в университете, ученый, какой-то заслуженный врач. Ядерщик-технолог? Вполне — но разве это какая-то редкая профессия? Нет, безусловно, редкая — однако профессионалов, работающих в проекте «Манхэттен» и участвующих в развертывание ядерной программы в США уже вполне достаточно. И эти крепкие профи-середнячки все же как-то не тянут на цельного «профессора».

Домыслы конечно… Но чуйка подсказывает, что есть иные варианты.

Но что тогда? Ученый-исследователь, доктор кандидатских… Доктор. Ученый-исследователь и доктор в одном лице — а ведь я уже сталкивался с подобной гремучей смесью в лице «врачей» и «исследователей» отряда 731… Удивительно даже как Макартур выбил военным преступникам политический иммунитет! Не иначе рассчитывал использовать их наработки…

Стоп! Стоп!!! Я аж перестал крутить педали и замер на дороге… А что если дело не в ядерном оружии — а биологическом⁈ Что, если профессор — как раз один из «ученых» отряда 731, успевших сдаться американцам и теперь работающим на янки⁈ Что, если у него не совсем готовое оружие, а некие опытные образцы — и в пятом ангаре планируют развернуть не только склад, но скажем, и лабораторию⁈

Все на уровне фантазий и домыслов, но ведь также рабочая версия… Да и возможность использования авианосцев при необходимости, также выступает за развертывание подобной лаборатории именно в Перл-Харбор.

Да и вообще таких лабораторий может быть на каждой военной базе США… В любом случае, нужно найти способ, как попасть на пятый склад после разгрузки столь ценного для янки груза, понять, что это — и как американцы могут это использовать. А после связаться с центром, предупредить об оружии… И получить дальнейшие инструкции.

Хотя, конечно, теперь остров будут пеленговать куда усерднее…

От беспокоящих меня мыслей отвлек характерный звук крутящихся педалей и поскрипывание велосипедного седла, легких шорох шин по грунту. Другой велосипедист… В такое позднее время? Возможно, но все же несколько странно. Хвост⁈ Да ну как-то слишком очевидно и топорно.

Да все равно какое-то беспокоящее чувство царапает сердце… Ладно, сейчас все узнаем.

Я вновь начал неспешно крутить колеса, лишь понемногу набирая ход. Это не должно выглядеть как встревоженное бегство. Это должно быть постепенным ускорением и последующим отрывом от случайного велосипедиста… Или последний ускорится, пытаясь догнать меня — что действительно, уже весьма подозрительно! Хотя это уже и не хвост, а какой-то «топтун» получается…

По левую руку показался небольшой песчаный пляж, где волны нежно накатывают на берег, оставляя за собой белоснежную пену, а вода призрачно сверкает в лунном свете. Красиво… Даже сейчас я отмечаю, насколько это красиво, мимоходом подавив желание плюнуть на все и походить по берегу, вдоль полосы прибоя, прислушиваясь к шепоту океана… Но тотчас я осознал, что сейчас это и есть самое верное решение!

Сверну к пляжу, мол, с самого начала сюда и ехал — любимое место. Подозрения вызвать не должно… Если случайный велосипедист на безлюдной дороге — то проедет мимо, а при свете луны на дорожке я срисую неизвестного. Если какой-то неадекватный человек решил на меня напасть… Ему же хуже. Судя по звукам, за мной едет всего один велосипедист. Если что задумал… Я могу за себя постоять — а некоторое время спустя океан выбросит на берег объеденное морской живностью тело утонувшего неудачника. Такое на Оаху случается.

Это если океан вообще отдаст тело…

Наконец, если «топтун» (или столь неумело, топорно организованная слежка) — то все равно проедет мимо, не станет сворачивать за мной. А я в любом случае срисую незнакомца… Решено.

Я свернул в сторону пляжа — но не пошел сразу к берегу, а, приставив велосипед к ближайшей пальме, оставил его на виду. Сам же спрятался за другим деревом — ну как спрятался… Сделал вид, что справляю нужду — но при этом присматривая за дорогой. Шорох шин велика моего преследователя раздается все ближе… Хм, а не маловат ли велосипед для мужичка? И каким-то знакомым он кажется…

По гражданке я не сразу узнал начальника военной полиции, хоть и в видел его в штатском наряде в баре. По спине побежал неприятный холодок — майор начал тормозить, заметив мой велосипед, чересчур пристально, внимательно так его разглядывая… После чего он начал шарить взглядом по соседним кустам, словно бы выискивая кого-то. Я бы даже сказал, кого-то конкретного! Впрочем, во всей этой ситуации много странного — ведь Боули очевидно не рядовой исполнитель и уж точно не будет вести наблюдение за «целью» лично.

Шумно закряхтев и потоптавшись так, чтобы мое появление выглядело максимально естественно, я показался из-за пальмы, обратившись к офицеру:

— Добрая ночь! Также решили развеяться на велопрогулке?

Я категорически не замечаю, что майор восседает на велосипеде Рута Вайсмана, подрабатывающего помощником на кухне. Рут ростом не особо вышел — зато любит поскандалить. Интересно он уже кричит на весь Оаху, что его ограбили? Да наверняка!

Нет, это точно не хвост и не слежка — на чужом-то велике? И точно не «топтун» — офицер военной полиции (и уж тем более ее начальник!) для такой роли не подходит. Нервировать «объект» заметной слежкой, путая его планы и, словно бы крича — мы тебя видим…

И все же Боули что-то насторожило, раз он поехал за мной. Ну, легенда с пляжем должна развеять все возможные сомнения — не дожидаясь ответа, я картинным жестом указал на чарующего вида ночной пляж:

— Мое любимое место. Днем здесь… Все иначе. А ночью будто попадаю в сказку. Знаете, хожу вдоль полосы прибоя — а океан словно разговаривает со мной шелестом волн, разбивающихся о берег… Он видел тысячи, сотни тысяч людских судеб — в прошлом и настоящем, он знает жизнь куда лучше меня. Он хранит столько тайн — и кажется, вот-вот откроет одну из них…

Я говорю вполне серьезно, описывая свои реальные чувства. Майор же посмотрел на меня с легким недоумением, словно видит перед собой какого-то блажного — но быстро собрался с мыслями:

— Весьма поэтично.

Я согласно кивнул:

— Если хотите, сэр, можете составить мне компанию. Пройдемся по влажному песочку, ощущая, как морская вода щекочет наши ступни… Я готов разделить с вами эти ощущения, они волшебны!

Боули позволил себе снисходительно хмыкнуть, но тут же собрался:

— Благодарю за предложение, Айван. Мне действительно приятно — но ты прав, я как-то внезапно для себя решил покататься на велосипеде, следуя твоему примеру… Но пора бы и возвращаться.

Майор скосил глаза на «заимствованный» велик, после чего скомкано завершил речь:

— Тем более я взял транспортное средство ненадолго прокатиться, теперь же пришла пора его возвращать.

Ага, все верно… Возвращать.

Боули стопроцентно клюнул на мою блажь — и если у него и были какие подозрения, то они развеяны процентов на девяносто пять. Другой вопрос, что само столкновение с майором военной полиции, имеющим куда более высокий доступ к тайнам прибытия неизвестного «профессора» — и обеспечивающим внутреннюю безопасность на аэродроме (!) может быть послано мне свыше… Да ведь это же реальный шанс для меня!

Прикинувшись простоватым дурачком, я как бы невзначай предложил:

— Сэр, вряд ли помощник повара станет высказывать вам какие-либо претензии за задержку велосипеда. А коли вы не хотите на пляж, может, я свожу вас к старику Эллу, а? О, он вам понравится! Старик успел повоевать с немцами еще в Великой войне — а запас его историй просто неиссякаем! Не знаю, как было в этот раз в Европе, но, судя по его рассказам, в окопной войне против кайзеровской армии нашим было куда сложнее, чем на островах с японцами… Элл сейчас как раз не спит — и наверняка будет рад визиту гостей.

Боули, услышав про немцев и Европу, даже изменился в лице. Он явно хотел послать меня куда подальше (пусть даже и вежливо) — но упоминание Первой Мировой явно повлияло на его решение:

— А далеко нам еще ехать до старика Элла?

Я пожал плечами:

— Да мили полторы. Доедем за пятнадцать минут, сэр!

Впервые за вечер майор позволил себе искреннюю улыбку:

— Ты и мертвого заболтаешь, Айван. Ну, веди!

Как же хорошо, что одинокий Элл мучается от бессонницы и всегда рад меня видеть…

Какое-то время мы едем молча, только шины шуршат по грунтовке — но ведь так я ничего не узнаю! Приходится рисковать:

— Уважаю Айка. Самый крепкий наш генерал! Он всегда ценил солдат и понимал их…

Боули согласно кивает головой — и я, развернувшись к майору и искательно ловя его взгляд, едва ли не взмолился:

— Сэр! Я понимаю все про режим секретности, сэр! Но если завтра к нам нагрянет с проверкой Эйзенхауэр, сэр… Я молю вас, вы сможете провести меня на аэродром⁈ Одним глазком увидеть генерала — и я буду самым счастливым человеком на свете!

— Хахахах… Эйзенхауэр обязательно выступил бы перед солдатами с пламенной речью. Так что тебе, Айван, давно уже гражданскому сотрудники, не пришлось бы просить меня, начальника военной полиции, нарушить протоколы безопасности!

На последних словах до того вполне дружелюбный голос Боули лязгнул сталью — более того, нахмурившись, майор уточнил уже совсем другим тоном:

— И потом, твоя смена была сегодня, завтра выходной. А посещение аэродрома гражданскими сотрудниками возможно лишь в свою смену…

Я как можно более равнодушно пожал плечами, беспечно отвернувшись к дороге:

— Мы с Джорджем поменялись сменами. Я хотел на пару дней раньше уйти в отпуск, а его доконала вся эта нервотрепка с усилением контрольно-пропускного режима и повышением мер безопасности. Да вы видели его в баре, он на радостях уже здорово накидался к вечеру!

Чистая правда. Но даже закосив под дурачка, я вызываю у майора крайне нездоровый интерес своими расспросами — жаль конечно… Но я хотя бы попытался.

Остаток пути мы проехали в молчании, каждый размышляя о своем; впрочем, уже вскоре показался поворот к дому старика — а уж там и одинокий огонек в окне.

— Привет, старик! — воскликнул я, проезжая мимо проржавевшего почтового ящика. — Как дела? Готов взять реванш? Или сдашься — и мне сразу ехать домой?

— Кого я слышу!!! Советский шпион! — радостно кричит из-за москитной сетки старик.

У меня холодеет внутри, но я продолжаю улыбаться. Майор молчит…

— Все вы на Аляске скрытые комми, а? — как ни в чем не бывало улыбается Элл, выходя на широкое крыльцо. Старик, да ты меня чуть ли до инфаркта не довел… Стараясь держать голос ровно, я обратился к хозяину дома:

— Знакомься, Элл. Это майор Боули, он настоящий ветеран, дрался с фрицами в Европе. Я заманил его к тебе обещанием, что ты поделишься историями с Великой войны… И как знать — быть может, майор расскажет что-то и о своих приключениях, а?

Боули позволил себе еще одну искреннюю улыбку — а Элл добродушно махнул рукой, приглашая нас в дом:

— Заходите. Я сделал настоящий ирландский кофе! Хотите угоститься? И да — все рассказы за партией, я не упущу возможности поквитаться, Айван!

Я лишь шутливо вскинул руки так, словно сдаюсь:

— Дружище, а не из-за любви ли к кофе тебя мучает бессонница⁈ В любом случае, сегодня я хотел еще немного поспать…

Майор молчаливо кивнул, старик лишь махнул рукой — и мы все прошли в дом. Элл быстро разложил шахматные фигуры на доске, и мы начали партию — ожидая, что хозяин наконец-то начнет рассказывать что-то о своем боевом прошлом. Но старик молча сделал пару ходов белыми — он всегда играет белыми — и я демонстративно хмыкнул в сжатый кулак.

— Элл, я обещал майору историю… О немцах и Великой войне. Может, поведаешь про тот бой, когда тебя ранили?

Мой оппонент по игре в шахматы как-то странно на меня посмотрел, эхом переспросив:

— Когда ранили?

Но, немного погодя он с какой-то отчаянной решимостью махнул головой и коротко ответил:

— Хорошо.

Элл с несколько отрешенным видом удалился в соседнюю комнату. Повозившись там пару минут, он вернулся, подав Боули старый, очень потертый китель цвета хаки.

— Что это? — майор в недоумении уставился на китель, и тогда Элл скрюченным пальцем указал на нашивку в виде наконечника стрелы то ли с белым медведем, то ли с волком на черном фоне и буквой «S» внутри.

— Смотрите. Это не из Франции.

Старик произнес последние слова с таким значением, что как-то сразу повеяло действительно интересной историей. Синхронно переглянувшись с майором, мы приготовились слушать — и Элл не стал томить нас ожиданием.

— Знаете, — начал он, — меня ведь ранили дважды. В первый раз в единственной окопной схватке, выпавшей на мою долю на Западном фронте. Мы тогда чудом добежали до вражеской траншеи после артиллерийской подготовки… И да, нам крепко повезло — на нашем участке пушкари заткнули пулеметчиков. Но только я успел спрыгнуть вниз, как ко мне подскочил немец; он крепко полоснул по руке окопным кинжалом — да приложил в челюсть кастетом так, что я отключился на несколько минут… Фрицы крепили кастеты прямо к рукояти клинков! На моё счастье пара наших ковбоев прихватили с собой помповые дробовики. Накоротке, в узкой траншее они оказались куда более убойным оружием, чем даже пистолеты-пулеметы врага! Немцы называли наши «Винчестеры» окопной метлой…

Я с некоторым удивлением посмотрел на морщинистое лицо хозяина дома. Ведь все в округе знают, что старика в свое время подковала пуля — да как! Попала в грудь, в районе легкого — без пенициллина спасли чудом…

Между тем, сделав экономный глоток кофе — явно растягивая его, несмотря на тот факт, что напиток неизбежно остывает — Элл продолжил:

— Так что вскоре я оклемался и успел ещё немного повоевать — а потом меня отправили в Советскую Россию, в Сибирь! Царя уже свергли. В стране была полная неразбериха. Это было время, когда в Европе одна за другой вспыхивали революции — и вот уже я в составе американского экспедиционного корпуса в Сибири. 31-й пехотный полк, «Полярные медведи»! Говорят, кстати, сейчас воюет в Корее…

Сделав небольшую паузу — и еще один глоток кофе — старик окончательно погрузился в воспоминания:

— Я помню, как мы прибыли в этот холодный край, где снег покрывал землю метровым слоем — а воздух был пропитан запахом гари и страха. Гражданская война раздирала страну на части — и я стал свидетелем ужасов, которые трудно описать словами… Нет, вначале-то все казалось довольно обыденным. Мы, американцы, были там, чтобы поддержать чехословаков и Колчака — но вскоре я воочию убедился, что война между большевиками и приверженцами адмирала переступает все возможные границы человеческой морали и любых правовых норм… И это в тылу адмирала! Смерть гражданских на этой войне стала обычным делом — и что самое ужасное, американских солдат стали привлекать для участия в карательных акция местного атамана… Забыл, как его имя. Но точно помню, что он очень дружил с японцами — и после поражения вроде как к ним и бежал.

Я едва заметно кивнул, вспомнив атамана Семенова. Наши взяли кровавого мясника в Маньчжурии в сорок пятом — справедливое возмездие нашло карателя и военного преступника… Забавно, что своими действиями атаман лишь дестабилизировал тылы Колчака — и толкнул крестьян Дальнего Востока в лагерь красных. Был бы адмирал мудрее — сам бы атамана к стенке и поставил бы… А может и хотел — да руки оказались коротки.

Голос Элла отвлек меня от раздумий:

— Так вот однажды мы окружили деревню, где по слухам, скрывались партизаны большевиков. Молодая, но очень изможденная женщина попробовала выйти из деревни вместе с двумя маленькими детьми, спасаясь от грядущей бойни. Она стояла на коленях, умоляя нас не трогать ее детей! Однако мои сослуживцы, поддавшись ненависти и вседозволенности, стали обливать несчастную холодной водой на морозе, выпытывая про партизан… Они лили и лили воду на глазах детей — так, как делали до этого люди атамана! А она сбивчиво говорила, говорила… Но ей не верили — и продолжали лить воду. Выпытывая новые подробности, пока она еще ворочала языком, пытаясь спасти хотя бы своих чад…

Старик замолчал ненадолго — но после с необычным надломом в дрожащем голосе произнес:

— Как же мне было ее жаль! Как жаль эту женщину и ее детей! Но у нас был приказ, мы были солдаты, мы дали присягу и у нас был приказ… Я ничего не мог поделать со своими товарищами, я не мог спасти эту женщину, не мог…

По щекам Элла покатились натуральные слезы — но он, похоже, решился вдруг рассказать нам то, что терзало его, как видно, многие годы. Этакая исповедь…

— Потом был штурм деревни — в ней действительно засели партизаны. И тогда я и поймал пулю в грудь — не иначе это кара Господня за мое бездействие! За то, что стоял истуканом, когда убивали несчастную, за то, что даже не попробовал ей помочь, заступиться! Вот тогда я очень ясно для себя понял, что нельзя оправдывать приказом военные преступления, нельзя оправдывать приказом собственную трусость… Нельзя…

Последние слова старик уже сдавленно прошептал — и плечи его затряслись в беззвучном рыдании.

Рассказ Элла вызвал у меня целую бурю чувств — я даже не смог вычленить что-то одно… Просто стало очень горько и обидно. Да и майор, судя по тяжелому взгляду и неожиданной болью в глазах, разделяет примерно те же самые чувства.

Неожиданно, именно Боули первым побеспокоил хозяина дома:

— Скажи… А что стало с ее детьми?

Но Элл ничего не ответил, лишь отрицательно помотал головой. Похоже, что ничего хорошего… Однако, чуть успокоившись старик обратился именно к майору:

— Как жаль… Как жаль, что тогда не было военной полиции! Что не было тех, кто остановил бы нас, кто покарал бы заводил подобных бесчинств, кто остановил бы преступников и палачей… Наверняка ведь для меня все сложилось бы иначе — также, как и для той русской женщины и ее деток.

Боули дернулся, словно пропустил удар, в широко распахнутых глазах его промелькнуло изумление — и запоздалое чувство вины… Но он быстро пришел в себя:

— Спасибо за рассказ, сэр. И тебе спасибо, Айван, что познакомил нас с Эллом. Это было… полезно.

После чего Боули добавил уже с этакими покровительственными нотками в голосе:

— Но даже не думай опоздать на смену из-за ночных посиделок, раз уж поменялся с Джорджем!

Я лишь кивнул майору на прощание, ощущая при этом, что из рассказа старика он почерпнул для себя нечто очень важное и явно личное. Что же, очередная загадка… Но интуиция подсказывает, что эта наша встреча сегодня была точно не напрасна.

— Пора спать, Элл. — я положил руку на плечо старика, не очень сильно сжав его пальцами. — И можешь считать, что сегодня у нас ничья.

Глава 15

20 октября 1950 года от Рождества Христова. Округ Хванджу, провинция Хванхэ. Горная система Тхэбек южнее Пхеньяна.

Майор Михаил Кудасов, военный советник при Корейской народной армии.

…- Идут.

Я тяжело выдохнул, отпуская последнюю надежду — и залегая за невысоким бруствером стрелковой «полуячейки». Идут… Оглянувшись по сторонам, нашел глазами нескольких залегших рядом бойцов первой группы — и на некотором отдалении, второй. Ветераны отряда — Чимин, Бём, Паша и я… Да еще полтора десятка добровольцев-корейцев, наиболее свежих и готовых к бою из тех бойцов, кто каким-то чудом избежал ранений.

Вот Джису подковали крепко — пулевое ранение в грудь, Юонга достал осколок мины, взорвавшейся на гребне перевала; оба наших товарища остались в колонне раненых, следующих под началом майора Кима. Офицера, командующего остатками батальона, загнанного американцами в горы — и чей отряд мы, собственно, и выручили в прошедшем бою.

К сожалению, американцы хоть и потерпели поражение, но не были разбиты — потеряв тяжелое вооружение, они отступили, так как бой в темноте, да еще и на простреливаемой с высоты позиции складывался явно не в их пользу. Другое дело, что и помешать их эвакуации мы толком не смогли — как и захватить более-менее внятных трофеев, за исключением нескольких винтовок «Гаранд» да пары небольших короткоствольных автоматов, что сами янки называют «маслянками». Те же станковые пулеметы американцы сумели забрать при отступлении, бросив лишь один «Браунинг» с сильно поврежденным кожухом водяного охлаждения. Следовательно, противник способен (чисто теоретически) сформировать пару новых пулеметных расчетов…

Да, мы спасли большую группу корейских бойцов — вымотанных отступлением, перераненных, обессилевших от бегства по горам и отсутствия питания в последние пару дней. Пополнение нашей группы, спасенное от расстрела, в этом плане от остатков батальона Кима ничем не отличалось — и, кое-как обсудив ситуацию с корейским офицером (без перевода Юонга было не так-то просто, Паша все же не знает языка в совершенстве), мы приняли решение действовать двумя разными отрядами. Наиболее боеспособные остались в группе прикрытия Гольтяева, забрав себе львиную долю трофеев — и чуть увеличив отряд за счет добровольцев. Остальные эвакуируют раненых, продолжая отступление по горам параллельно дорогам, ведущим в Пхеньян.

К нашему вящему сожалению, «линия» фронта вновь сместилась на север — канонада теперь гремит на приличном удалении, на пределе слышимости орудийных залпов… Возможно, бои гремят уже в самой столице — уличные бои! И этот же факт заставляет невольно поднимать глаза в небо — вдруг все же увидим нашим МиГи в небесах? Когда же им еще вступить в бой, если не во время битвы за Пхеньян⁈

Но МиГов пока нет — а вот американское преследование тут как тут. Теплилась у меня надежда, что янки откатятся восполнять потери, крепко получив по зубам, И это была вовсе не призрачная, зыбкая вероятность — все же и линия фронта ушла далеко вперед, и мы сами успели достаточно углубиться в горы. И потери врага, повторюсь, были совсем не маленькими… Но идут твари, идут по следу отступающей группы Кима!

И позиция у нас, увы, не столь ладная, как во второй нашей засаде. Когда еще удалось захватить легкий британский миномет… Вместо каменистой высоты и узкого, петляющего горного подъема — довольно широкая и утоптанная тропа, ведущая через поросший лесом распадок. Практически дорога! Единственная пригодная для прохода большой группы легкораненых, тянущих носилки с тяжелыми… При этом деревья на каменистой почве растут неравномерно, есть большие прогалины — плюс здесь явно потрудились корейские лесорубы. Что прямо указывает на близость человеческого жилья… Живописные местечки, наверняка очень красивые летом — но не осенью с уже опавшей листвой, промозглой сыростью и грязью. Пройти так, чтобы не оставить следы — просто невозможно, а потому, после очередного привала группы Кима, мы остались в засаде у более-менее широкой прогалины… Надеясь, впрочем, что враг откажется от преследования.

Увы, наши надежды не оправдались…

Паша заранее разделил свой отряд на две неравные группы, с обеих сторон прикрывшие тропу; мы успели даже немного окопаться трофейным саперными лопатками! Но при этом из-за малочисленности не обеспечили сплошной линии обороны. При желании, янки смогут нас обойти — да и опытный командир врага наверняка не сунется на прогалину всей толпой, походным строем. Пошлет вперед боевое охранение…

Точнее, уже послал. На противоположной от нас оконечности прогалины показалась группа солдат числом до отделения — на десяток янки приходится один «Томпсон» и еще один «Браунинга» М1918. То ли очень ограниченный по режиму огня ручной пулемет, то ли все же автоматическая винтовка… Плюс уже хорошо знакомые нам «Гаранды». Первым заметивший врага Чимин уже припал к оптике СВТ, но Паша мягко положил ему руку на плечо, отрицательно мотнув головой.

Верно, еще не время.

Наша группа состоит всего из пяти человек, вторым отделением командуем Бём. Я и незнакомый кореец, чье имя тотчас вылетело из головы после короткого представления — в качестве стрелков с американскими «Гарандами», плюс Чимин и командир в резерве; последнему в качестве второго номера пулеметного расчета помогает боец-доброволец. Патронами что к ручному «Дегтяреву», что к СВТ щедро поделились бойцы Кима — а я и корейские товарищи из пополнения к тому же вооружены британскими «Стенами».

Вторая группа численностью до полноценного отделения, вооружена кто американскими «Гарандами», кто британскими «Ли-Энфилд», плюс оставшимся у нас автоматическим оружием для ближнего боя. Впрочем, для «Томпсонов» Бёма и еще одного более-менее опытного сержанта дистанция ближнего боя заметно увеличивается… И учитывая, что ширина всей прогалины не более двухсот метров, автоматчики второй группы включатся в бой, как только враг подберется хоть чуть-чуть поближе.

Собственно, одна из причин, почему мы развернули засаду именно здесь — это ширина прогалины, самой крупной из встреченных нами по пути. Двести метров открытого пространства, где врагу негде укрыться — в то же время есть стандартная дистанция для выдвижения вперед пешего дозора… По задумке Гольтяева основные силы врага должны показаться из леса прежде, чем дозор нас обнаружит — и будет уничтожен. И если все сложиться как надо, пулеметным и снайперским огнем мы нанесем врагу первые, чувствительные потери. Собственно говоря, чем больше раненых появится в отряде янки, тем меньше вероятность того, что враг сумеет продолжить преследование — даже если утром или ночью противник успел получить подкрепления, эвакуировав подранков ночной схватки.

Дай Бог, чтобы все так и получилось…

Солдаты дозора бредут вперед без особой спешки, тщательно посматривая по сторонам, держа дистанцию в десять-пятнадцать шагов друг от друга. Руки на оружие, одна секунда — и рухнут на землю, прижав к плечу приклад винтовки или автомата… Самое поганое, что распределить цели заранее мы не можем, первыми откроют огонь стрелки обеих групп; Паша и Чимин попробуют врезать по основным силам врага, а бойцы с пистолеми-пулеметами включатся в схватку, когда янки подберутся поближе.

Это все теория, практика покажет, как все сложится. Если не успеем вовремя накрыть дозор (с первым выстрелом Чимина), если янки заметят нас раньше, чем мы откроем огонь… Не должны конечно — «полуячейки», что мы себе нарыли, представляют собой чуть углубленную лежку с очень невысоким бруствером, укрытым, к тому же, опавшей листвой. Вполне нормальная такая маскировка в общей серости осеннего леса… И все же нас осталось лишь четверо опытных бойцов на втрое большее число корейцев с совершенно неизвестным на деле опытом подготовки. Тут можно ждать чего угодно — даже случайного выстрела! Не говоря уже о том, что кто-то не вовремя задергается, зашевелится…

Сам я старательно вжимаюсь в ячейку, уложив ствол винтовки в небольшую выемку бруствера. За противником слежу, силясь сохранить при этом максимальное спокойствие, оставить голову совершенно пустой — так, словно все происходящее вроде бы и не со мной, и я не участник, а лишь случайный зритель… Если вдуматься, слой прелой листвы подо мной служит не самой плохой подстилкой, даже уютно как-то.

Все меняется в один миг. Практически поравнявшиеся с посадками с нашей стороны дозорные янки что-то замечает; вернее замечает кто-то один, коротко выкрикнувший «Alert» и тотчас рухнувший наземь. За ним заученно падают оставшиеся дозорные — но в тоже время из-за деревьев на противоположной стороне прогалины уже показались первые американские солдаты.

И прежде, чем они успели сориентироваться в происходящем и также залечь (а то и оттянуться назад, за деревья!), грохнул первый выстрел СВТ — а, вторя ему, зарокотал «Дегтярев».

В то время как я уже нащупал трофейную гранату и принялся сноровисто разжимать усики предохранительной чеки плохо слушающимися, заледеневшими пальцами…

Первым со стороны врага включился в бой дозор. Достаточно многочисленный, опытный и хорошо вооруженный для того, чтобы удалось нанести нам ощутимые потери — и дождаться подкрепления. Загрохотал «Томпсон», огрызнулся короткой очередью ручной «Браунинг», нащупывая лежку командира… Но противник подобрался к нашим ячейкам шагов на тридцать — и двое солдат оказались в непосредственной близости от меня. Можно попробовать достать их из «Стена» — но перестрелка сразу с двумя противниками обернется для меня весьма трагично…

И прежде, чем грохнул выстрел корейского стрелка, демаскировавшего собственную позицию (его окоп вырыт в десяти метрах справа), я чуть приподнялся — и резким броском отправил в полет первую гранату. Метнул с секундной задержкой — точно выверенным движением, уложив «лимонку» всего в метре от ближнего ко мне американца…

Раздался заполошный крик янки — но его тотчас заглушил гулко хлопнувший взрыв: подвешенная «граната» рванула, едва коснувшись земли! А я уже рванул кольцо предохранительной чеки второй «лимонки», цепко сжав в руках ее ребристый корпус…

Стоит отдать врагу должное: второй янки успел вовремя заметить опасный снаряд, летящий к нему — и даже попробовал уйти перекатом в сторону. Однако близкий разрыв гранаты, взорвавшейся у самой земли, догнал дозорного осколком… Раздался отчетливый вскрик; раненый, впрочем, все же продолжил ползти — но теперь уже назад, к своим. Ну, или же к высящемуся чуть позади крепкому и толстому пеньку, за которым вполне можно залечь и отстреливаться… Всего секунда на колебание — но рисковать я не стал: уложив ложе трофейной винтовки на бруствер и утопив приклад в плечо, тщательно прицелился… И на выдохе мягко потянул за спуск.

Выстрел!

Первый выстрел грохнул, как всегда, оглушительно, приклад увесисто «боднул» меня в плечо — а раненый противник дернулся и замер на месте. Но уже секундой спустя ответная очередь станкового «Браунинга» ударила в бруствер ячейки! То ли вражескому пулеметчику повезло, то ли я демаскировал себя первым же выстрелом — но тяжелый толчок больно отдался в груди, заставив меня сдернуть «Гаранд» вниз и распластаться на дне лежки…

Зараза! Ведь если бы не уложил в основание бруствера камни, сейчас бы уже отходил!

Плотность стрельбы нарастает с каждой секундой. Янки не спешат высовываться на открытой участок прогалины, поддерживая дозор длинными, кучными очередями двух станкачей — и суммарного огня полуавтоматических «Гарандов» такой плотности, что головы не поднять! Еще одна очередь станкача пришлась на мой бруствер, буквально срезав земляной гребень поверху — только комья грязи брызнули во все стороны… Впрочем, уничтожив ближних ко мне солдат дозора, я еще могу какое-то время неподвижно лежать в окопе — но вот от соседней ячейки все еще раздаются частые, излишне поспешные выстрелы «Гаранада».

— Ложись! Ложись, дурень, накроют!

Поздно… Вражеский расчет скорректировал прицел на вспышки винтовочных выстрелов — а мою команду боец просто не понял. Короткая, прицельная очередь легла правее — и тотчас смолк огонь моего товарища, а из его ячейки раздался протяжный, глухой стон… Я подождал пару секунд для верности, опасаясь повторных очередей — но явно опытный пулеметчик янки (наверняка ротный поставил к станкачу кого из взводных офицеров) уже скорректировал прицел на стрелков Бёма.

Да твою же ж дивизию! Таким макаром янки нам головы поднять не дадут! Вон, уже смолк пулемет командира, не выдержав «дуэли» с противником…

Я выбрался из окопа, прихватив с собой лишь легкий «Стен» — после чего по-пластунски пополз к товарищу, надеясь помочь раненому. Вот только уж как-то мертво, без всякого движения торчит из ячейки задранный ствол побитого пулями винтаря… Еще пара мгновений — и я поравнялся с лежкой. Но достаточно одного взгляда на неподвижно распластавшегося на дне ее корейца (и быстро расширяющуюся лужу крови под ним), чтобы понять — товарищу я уже ничем не помогу.

Смерть бойца меня здорово разозлила. Достав обе «лимонки» из ниши в боковой стенке окопа, я сместился на десяток шагов правее, выбрав в качестве укрытия крепкий тополь — и залег за толстым древесным стволом. После чего высвободил массивную рукоять затвора «Стена» из выреза в ствольной трубке, заодно убедившись, что переводчика огня установлен на автоматический режим… Конечно, целиться через гребанный апертурный прицел крайне неудобно! Но, покрепче утопив «приклад» в плечо и прихватив левой рукой магазин, я все же поймал на треугольную мушку замершего на месте стрелка янки.

И в тот самый миг, когда противник приподнялся, чтобы сменить позицию, я мягко нажал на спуск…

Автомат огрызнулся короткой очередью в три патрона, совсем легонько толкнув меня в плечо — и парабеллумовские пули перехлестнули грудь тотчас дернувшегося, безвольно распластавшегося на земле стрелка.

Есть контакт!

Вновь меняю позицию — одновременно с тем выискивая, кого из дозорных янки, столь опрометчиво подобравшихся к нашим лежкам на пистолетный выстрел, я еще смогу снять. Но боевое охранение врага молчит — кого мы повыбили, а кто разумно схоронился, используя складки местности и оставшиеся после корейских лесорубов пеньки… Зато я вовремя заметил, что метров за двести от ячеек Бёма и его бойцов там, где прогалина заметно сужается (почитай, у самого подножия сопки!), открытый участок шустро перебегает группа американцев… Да не меньше взвода! Перебегает, обходя с фланга нашу позицию — пока по фронту нас буквально заливают очередями уцелевшие станкачи врага! И зараза, ведь даже Чимин не сумел ничего поделать с расчетами противника… Да и командир уж как-то странно молчит.

— Паша! Нас обходят! Отступать надо, покуда еще можем… Паша⁈

У меня аж сердце захолодило от разом усилившегося страха за друга — но тут раздался напряженный и злой голос майора, явно сменившего позицию:

— Принял! Отходим!!!

Глава 16

20 октября 1950 года от Рождества Христова. Округ Хванджу, провинция Хванхэ. Горная система Тхэбек южнее Пхеньяна.

Майор Михаил Кудасов, военный советник при Корейской народной армии.

…- Вроде оторвались!

Паша, в одиночку тянущий на плече «Дегтярев», молча кивнул. Несмотря на подготовку осназовца, майор сильно вымотался за последние дни — и бросок по пересеченной местности с ручным пулеметом на плечах дался ему куда тяжелее, чем ожидал сам Гольтяев. Раскрасневшийся, со слипшимися от пота русыми волосами и тяжело дышащий, он привалился спиной к сосне, опасаясь садиться — если сядет, подняться сразу не сможет… В этом плане мне пришлось куда легче — все-таки британский пистолет-пулемет, изготовленный на коленке, обладает одним явным преимуществом: он очень легкий.

— Что со вторым номером? Где Чимин?

Майор лишь отрицательно мотнул головой — и понял я все без слов, ощущая при этом, что на плечи словно гранитная плита навалилась. Снайпер был в отряде с самого начала — и воевал с мастерством опытного, закаленного в боях ветерана. Без Чимина нашу группу наверняка бы добили еще в горах после артиллерийской засады… Настоящий боевой товарищ, он казался мне какой-то незыблемой величиной, что ли — ну из тех, кто вырвется целым из самой жаркой заварухи, кто пройдет огонь и воду, и подставит плечо в бою.

Увы, мы все без исключения смертны…

Я не думал что Паша, потерявший не просто подготовленного бойца своей группы, а настоящего друга, захочет рассказать мне подробности — но, отдышавшись, майор все же заговорил:

— Когда янки показались из леса, их дозорные как раз что-то заметили. Так что мы с Чимином сразу открыли огонь, не выбирая цели… Возможно и поспешили — но сам понимаешь, бой диктует свои условия.

Я согласно кивнул, нисколько не кривя душой — товарища я действительно отлично понимаю. Нам ведь были нужны раненые, много раненых среди янки — связать преследователей по рукам и ногам, замедлить врага и оторваться! И в условиях начала боя, командир со снайпером сделали все, что смогли…

Словно отвечая на мои мысли, Гольтяев продолжил:

— Мы ударили по ногам тех, кто показался, я успел свалить троих. Но тут в драку включился дозор, по мне заработал короткими пулеметчик с ручным «Бреном»… Вроде всего двадцать патронов в магазине. Но если расходовать с умом, короткими, воевать можно… Этот американец умел воевать — и Чимин сразу переключился на него, погасил пулеметчику свет! Вот только из леса уже ударили станкачи янки…

Паша тяжело выдохнул — ему явно тяжело вспоминать прошедший бой. И все же майор продолжил:

— Чимина, как я понял, срезала первая же очередь. Бывает ведь и такое — война… Столько боев прошел, сколько раз рисковал собой — вчера вон, на высоте мина взорвалась в десяти метрах справа, и ни осколка! А тут первая же очередь… Я врезал в ответ по расчетам станкачей, кого-то даже свалил — но заткнуть удалось только один из пулеметов, и то ненадолго. На меня переключился расчет второго «Максима», а там ожил и первый — и такая плотность огня была, что головы не поднять! Только и осталось, что дождаться паузы, когда янки ленты менять начнут — и ходу… Мне повезло, успел уйти — а вот второго номера очередь догнала в бок. Я перевязывать — да бедолага истек кровью прямо на моих руках…

Слушать все это тяжело. Потери в бою зачастую неизбежны, но когда теряешь друзей, когда жизнь уходит из товарищей на твоих глазах… К этому невозможно привыкнуть, с этим невозможно смириться. Это тяжкий груз на сердце — что отравляет к тому же подленькая такая радость, что сам все-таки уцелел.

Но на войне ведь нельзя загадывать. Никогда не предскажешь, что ждет тебя в следующую секунду…

Выстрел ударил позади нас всего-то с пятисот метров, не больше. И кто-то из стрелков Бёма (осназовец не досчитался всего пары бойцов из группы) сгоряча ответил, вызвав у нас с Пашей лишь отборную ругань — ведь по глупости же выдал наше положение! Бём также громко заругался, после чего подскочил к Гольтяеву с виноватым выражение лица, что-то сказал — впрочем, все ведь итак понятно!

— Ничего мы Миша, не оторвались! Нужно бежать…

Несмотря на какое-то количество раненых и потерю дозорной группы, американцы настроены весьма решительно. Такое ощущение, что у командира преследующей нас роты уже что-то личное — а ведь все может быть. Вдруг кто из родни служил под его началом, или пал кто-то из самых близких друзей? Вот и гонится за нами, ни с чем не считаясь…

Но тогда он не оторвется, пока действительно не получит по зубам! Нужно дать еще один бой — но только не в лесу, где полно естественных укрытий, и где враг сможет уверенно сблизиться с нами, а там и окружить, используя численное превосходство. Нужна другая, более выгодная позиция!

И еще минут десять спустя заполошного бега я заметил нечто подходящее…

Тропа резко сузилась и пошла петлять вверх, на сопку — а вот справа над ней, словно крепостная стена нависает открытый скальный участок высотой около пятнадцати метров! И поверху его есть где залечь и что использовать в качестве укрытий… Более того, вблизи скального выступа деревья уже не растут — образуя очередную, довольно широкую прогалину.

Вот на скалы-то остатки нашей группы и рванули, стараясь как можно скорее осилить подъем и залечь — прежде, чем преследующие нас янки перещелкают нас на подъеме, словно в тире… От быстрого бега в гору легкие уже огнем горят! Бежим мы на пределе сил — но кое-где приходиться карабкаться наверх уже с помощью рук, едва ли не на четвереньках…

И когда я, наконец, осилил подъем, то у меня не осталось уже ни физических, ни моральных сил заставить себя восстановить дыхание. Вместо этого я неуклюже плюхнулся на камни, едва прикрытые землей и мхом — и только теперь почуял, как трясутся руки от напряжения! Прицелиться в таком состоянии — когда грудь ходуном ходит, а рот жадно ловит студеный октябрьский воздух — просто невозможно… Впрочем, мне, к сожалению, и целиться не из чего: дальнобойность легкого «Стена» составляет всего сотню метров, и сам я смогу вступить в бой, если только враг подберется к скалам вплотную… Увы, «Гаранд» так и остался в окопе.

Быстро все обмозговав, я все-таки заставил себя подняться на четвереньки и переползти к Гольтяеву, тяжело рухнувшему на землю в пятнадцати метрах справа.

— Паша… Паша!

Майор устало посмотрел в мою сторону — и ответил лишь после короткой паузы, переведя дух:

— Слушаю, Миша.

— Какой план на бой? Подпустим поближе и попробуем ударить из всех стволов? А заодно и гранат на головы скинем?

Осназовец лишь устало махнул головой:

— Вряд ли это возможно. Наверняка вперед головной дозор пошлют — а там уже янки нас так и так обнаружат.

Паша рационален и объективен — я вынужденно соглашаюсь с товарищем, шумно выдохнув и тотчас жадно вдохнув. Дыхание пока так и не восстановилось…

— Все одно попробовать стоит. Давай мы с Бёмом сместимся на правый край, поближе к тропе. Схоронимся до последнего — а там уже встретим боевое охранение гранатами да автоматным огнем. Все одно больше шансов, что рота янки начнет подъем — или хотя бы покинет лес… Что скажешь?

Гольтяев обдумывал мое предложение всего пару секунд, после чего утвердительно кивнул головой и обратился к Бёму. Выслушав майора, кореец перевел взгляд на меня, согласно кивнул — и даже попробовал улыбнуться. А Паша лишь коротко добавил:

— Действуйте.

Я уже успел повернуться к товарищу спиной, когда осназовец тихонько добавил, практически прошептав:

— С Богом, братцы…

Хорошо, что янки остались без минометов — в противном случае на месте врага я бы обязательно обстрелял вершину скального выступа, столь удобного для возможной засады. Но американцы итак понимают, что скала есть одна из лучших позиций для «комми» — занять на ней оборону и встретить преследующего противника… А потому идущие впереди солдаты головного дозора ступают медленно, разглядывая подъем исключительно через прицелы «Гарандов» и «маслянок». В свою очередь, основные силы противника заняли позицию на опушке леса, пока что не спеша выбраться на открытое пространство.

Все таки толковый у противника командир — да больно уж настырный… Увы, осмотрительность вражеского офицера помножила на ноль весь мой план — и с дозором из семи солдат придется воевать только мне и Бёму. Они уже начали подъем по тропе, слишком близко подступающей к скальному выступу; чтобы достать врага, прочим нашим бойцам придется неудобно свешиваться — при этом подставляясь под огонь янки из леса!

Ну, ничего, семь солдат не полтора десятка, должны справиться…

Я слежу за противником из-за естественного нагромождения камней у вершины подъема. Мне было достаточно подложить туда всего пару валунов, чтобы укрытие сохранило естественный вид — и в тоже время у меня появилась крошечная щель для безопасного присмотра за врагом. Заметить меня с тропы невозможно; Бём залег рядом, готовый вступить в бой по моему сигналу — и мы уже приготовили гранаты к бою, разжав усики предохранительной чеки на каждой из «лимонок». Осталось только рвануть за кольцо, и…

Однако мысль о гранатах — как и о том, чтобы заранее проверить скальный выступ — пришла не только одному мне в голову. Так, у следующего в голове дозора янки, успевшего осилить половину подъема по тропе, в руках вдруг показался ребристый корпус Mk II…

И я понял, что с броском собственной «лимонки» уже не успеваю.

— К бою!

Страх за товарищей и чересчур поспешное начало перестрелки спровоцировали недюжинный выплеск адреналина — все моё тело забило крупной дрожью… И все же я успеваю схватить буквально ледяной автомат непослушными пальцами — и приподняться над «бруствером» из камней до броска противника! Никакой возможности целиться через диоптрий сейчас нет — и я нажимаю спуск, просто направив ствол «Стена» в сторону янки… Автомат безжалостно трясет в руках — и первой очередью беспощадно мажу: веер пуль разлетается над головами американцев!

Но все же я заставил гранатометчика испуганно присесть и повременить с броском…

А секундой спустя прямо над левым ухом загремели выстрелы «Томпосна». В отличие от меня, Бём успел взять верный прицел — и первой же очередь достал янки, следующего в голове боевого охранения. Тяжелые пули калибра 11,43 миллиметра отбросили тело солдата назад, и тот выронил гранату в падении… Жаль только, что враг не успел выдернуть предохранительную чеку; но я исправил «ошибку» дозорного, метнув из-за укрытия первую «лимонку»!

И вновь спешка — я бросил гранату, как только отпустил спусковой рычаг. А ведь время горения запала у трофейных «лимонок» до пяти секунд… Сильный ответный огонь заставил Бёма нырнуть за бруствер — а мою гранату, как кажется, успели отбросить в сторону. По крайней мере, рванула она сильно правее тропы — возможно, какой отчаянный малый отправил ее в полет хорошим ударом ноги.

И все же гулкий взрыв и осколки «лимонки» дарят мне нужную фору, заставив врага прижаться к земле. Выдернув чеку второй гранаты, я отпускаю рычаг, скороговоркой проговорив:

— Двадцать два, двадцать два!

И только после вслепую бросаю американский трофей из-за укрытия, прижавшись к брустверу спиной — точность теперь уже не столь важна. Главное, бросил с секундной задержкой в стороны подъёма — а «подвешенная» граната рванет либо коснувшись земли, либо еще в воздухе… Бём со своим броском отстает всего на пару мгновений — и следом на тропе нестройной канонадой гремят сразу два взрыва!

И тотчас еще один гулко ухнул у самого нашего укрытия, чувствительно хлестнув осколками по камням. Вражеский бросок был довольно точен! А значит, вторую Mk II янки вполне могут закинуть прямо в наше «гнездо»… Кивнув товарищу на последнюю «лимонку», сам я схватился за «Стен».

— Давай!

Не желая рисковать, я просто поднял автомат над «бруствером» на вытянутых руках — и нажал на спуск. Лёгкий «Стен» забился в руках словно живой; вряд ли так возможно в кого попасть — но летящие над головой пули должны поумерить пыл вражеских гранатометчиков! Кореец же, успев вырвать чеку и выждать требуемую секунду, под прикрытием моих очередей рискнул приподняться над бруствером — и метнуть «лимонку» куда точнее, тотчас нырнув обратно за камни.

Очередной взрыв раздается прямо на тропе; ему вторят вскрики раненых — и отчаянный возглас:

— Retreat!!!

Но так просто отпускать врага мы не намерены…

В очередной раз приподнявшись над укрытием, я вжал «приклад» автомата в плечо и припал к прицелу; на тропе неподвижно лежат тела трех солдат янки, еще двое дозорных помогают спускаться раненому. И лишь один американец с «маслянкой» в руках прикрывает отступление товарищей… Я промедлил мгновение, ловя в столь неудобный для себя аппертурный прицел фигуры американцев — и в тоже время не решаясь нажать на спуск, видя отступающего врага, эвакуирующего раненого… Но заметив меня, автоматчик дал поспешную очередь из короткоствольной «маслянки», по точности своей не особо-то и превосходящей британский «Стен»! А свистнувшие рядом пули заставили меня рефлекторно нажать на спуск…

Две пули ударили в грудь янки — а оставшихся солдат дозора хладнокровно добил в спину Бём; корейцу хватило всего пары экономных, точных очередей. Поймав мой взгляд, товарищ только неприязненно дернул щекой — и я как-то сразу вспомнил, что для него эта война в буквальном смысле Отечественная… Очень личная. Какая может быть жалость к врагу, топчущему родную землю Бёма — и без всяких колебаний истребляющего загнанных в западню гражданских⁈ А ведь под железнодорожным мостом у Ногылли также были раненые… Только в отличие от настоящего боя, это были вовсе не солдаты, способные огрызнуться убийственным огнем на новой позиции — а беззащитные женщины и дети…

Нет, американцев никто не звал на эту землю — и раз на то пошло, Бём в полном праве расправиться с захватчиком так, как он считает это сделать правильным и нужным.

…Перестрелка с дозором, выигранная нами за счет грамотно организованной, продуманной засады (ну и малочисленности боевого охранения), показалась мне настоящим боем, занявшим довольно продолжительное время. В реальности же драка с дозором длилась не более пяти минут… И только по завершению её я понял, что бой шел не только на тропе. Что с гребня скального выступа в сторону леса молотит из «Дегтярева» Гольтяев — и что майора дружным винтовочным огнем поддерживают прочие корейские бойцы.

Янки также отвечают майору из «Гарандов»– то ли еще не подтащили станкачи, то ли угла вертикального возвышения на станках не хватает, чтобы достать наших…

Впрочем, даже если и так, американцы точно решат последнюю проблему в ближайшие минуты. Быстро прокрутив все это в голове, я жестом приказал Бёму оставаться на месте — а сам, обогнув каменный «бруствер», быстро пополз вниз, к убитым дозорным.

У последних ведь есть «Гаранды» — а без винтовок нам с Бёмом до леса никак не достать…

Мне вновь приходится ползти по камням — но кажется, в последние дни это стало уже обыденностью, нормой. Гораздо страшнее острых камней будут пули винтовочного калибра, если кто из янки заметит мое движение… Но кажется, обошлось. Я поравнялся с первым из мертвецов, убитым Бёмом в самом начале перестрелки — рядом нашлась и выпавшая из руки граната. Бросив на неё взгляд, я замер на мгновение, покрывшись холодным потом — усики предохранительной чеки разжаты, американец пытался ее вытащить! Но «лимонка» по-прежнему не взорвалась… Не желая рисковать, я вначале крепко стиснул гранату в онемевших пальцах, прижав спусковой рычаг к ребристому корпусу — после чего надавил на чеку, вгоняя ее до упора в паз, и развернул усики.

И только после позволил себе облегченно выдохнуть…

Искомое оружие нашлось быстро — осколки крепко покоцали деревянное ложе и приклады «Гарандов», но затворы свободно ходят, а стволы винтовок вроде как целы. Сложнее было с бандольерой под магазины М1 — ее пришлось снимать с мертвеца, стараясь при этом как можно меньше шевелить тело павшего врага… Лишнее внимание янки мне ни к чему.

Вот только тело убитого оказалось неожиданно тяжелым и неповоротливым — а когда я все же перевернул его, снимая пояс-бандольеру, в ноздри шибанул тяжелый запах крови и нечистот из распоротого осколками живота… И лишь аромат крепкого алкоголя кое-как примирил меня с ситуацией — в уставной фляге янки, также прикрепленной к поясу с подсумками (всего их семь штук) было явно что-то крепкое! Но, увы, фляжку также пробил довольно крупный гранатный осколок — и во время всех моих манипуляций с ее бывшим владельцем, большая часть алкоголя была бессовестно разлита…

Мне хватило всего одной бандольеры — моя собственная во время бегства по лесу никуда не делась; также у мертвого янки обнаружилась пара гранат, что последний крепил к поясным подтяжкам. Забрав их вместе с патронташем и подцепив за ремни обе винтовки, я пополз назад… И едва не нарвался. Пуля ударила совсем рядом, буквально в десяти сантиметрах от головы! Но одиночная винтовочная, не пулеметная очередь…

Впрочем, я не стал делать ставки на случайно ударившую в мою сторону пулю-дуру — и, резко вскочив, побежал вперед так быстро, как это только вообще возможно!

Короткие перебежки здесь и сейчас мне вряд ли помогут — неизвестный стрелок меня УЖЕ заметил и УЖЕ вскинул оружие. Остается только петлять и надеяться, что враг окажется не столь опытен и везуч, чтобы достать из винтаря бегущую цель на дистанции более, чем в двести пятьдесят метров!

А вжикнувшие сзади пули, ударившие по камням, лишь убедили меня в догадке, что первый выстрел не был случайным…

Но ставка на бег и слабую стрелковую подготовку янки себя не оправдала: очередной кусок горячего свинца рванул левую руку — и инерции удара оказалось достаточно, чтобы бросить меня на камни.

Глава 17

20 октября 1950 года от Рождества Христова. Округ Хванджу, провинция Хванхэ. Горная система Тхэбек южнее Пхеньяна.

Майор Михаил Кудасов, военный советник при Корейской народной армии.

…- Вот и меня, Бём, подковали.

Кореец согласно кивнул, помогая бинтовать левую руку — словно бы понял о чем речь, ага. Хотя может, сейчас как раз и понял…

Зацепило меня по касательной — пуля вырвала добрый клок ткани из ватника и рванула мясо. Но в целом, все не так страшно: обработав края раны остатками трофейного алкоголя и перебинтовав ее трофейным же индивидуальным пакетом, мы остановили кровотечение. Вопрос, какие там грязные нитки могло занести под бинт — это уже совсем другой вопрос. Вполне может начаться опасное воспаление — но до него, как бы странно сейчас это ни звучало, еще нужно дожить…

После того, как я упал на тропе и распластался на камнях, стараясь не шевелиться, вражеский стрелок прекратил огонь, сочтя, что крепко меня подковал. Да, собственно, сначала так оно мне и самому показалось — но, чуть придя в чувство, я отчетливо закричал Бёму, было дело сунувшемуся меня эвакуировать:

— Нет! Бём, нет!!!

Вот тут-то и сработал языковой барьер. Несмотря на то, что осназовец служил под началом Гольтяева — и, как я надеялся, понимает самые простые русские слова… Но то ли в горячке боя товарищ не понял, что я призываю его остаться на месте, то ли просто не расслышал, но Бём уже двинул вниз по тропе. И мне не осталось ничего иного, кроме как вскочить на ноги — и дунуть наверх со всей возможной скоростью! Надеясь, что неизвестный стрелок в этот раз не успел вовремя заметить цель и вскинуть оружие…

И ведь сработало же!

Но все это — лишь крошечный эпизод разгорающейся схватки. В дело вступили пулеметы врага, заливающие гребень скального выступа ливнем свинца. И естественно, при таком противодействии огонь наших товарищей мигом ослабел… До моего слуха донесся пока еще единичный, отчаянный крик смертельно раненого человека, вложившего в последний выдох все отчаяние так рано ушедшей жизни… А судя по тому, насколько реже доносятся очереди ДП, Паша хоть и ведет бой, но вынужден постоянно менять позицию. Хорошо хоть, бойцы из батальона Кима были вооружены трехлинейками, и смогли поделиться с нами винтовочными патронами калибра 7,62×54!

Так что теперь у Гольтяева хотя бы боезапас имеется… Еще бы имелась возможность его использовать, когда вспышки ДП-27 всякий раз ловят на прицел вражеские пулеметчики! И что самое поганое — основная масса солдат врага под прикрытием станкачей уже двинула вперед… Но не густой толпой баранов, следующих на убой — а поотделенно, разреженным строем и короткими перебежками.

Однако же американские пулеметчики чересчур увлеклись майором осназа — ну, а заодно и корейскими стрелками, пытающимися вести огонь рядом с ним. В нашу же с Бёмом сторону очереди станкачей пока не летят — что логично, ведь мы с товарищем разместились в стороне от прочих бойцов группы, на самой оконечности скального гребня… Зато мне самому отчетливо видны вспышки пламени на раструбе одного из американских «Максимов»!

— Бём! Смотри туда… «Браунинг», понимаешь? Вместе, да⁈

— Да, да.

Кореец проследил взглядом за моей рукой, указывающей на станковый пулемет янки, после чего важно закивал в ответ. В конце концов, название станкача должно быть наверняка известно осназовцу… Мой красноречивый жест с укладыванием винтовки на каменный бруствер Бём зеркально повторил — значит, понял и общий смысл моей задумки.

Я успел уже немного ознакомиться с устройством М1 «Гаранд». И прежде, чем забрать трофейные винтовки, предусмотрительно поставил их на предохранитель, оттянув назад рычажок в передней части спусковой скобы. Теперь же, сдвинув предохранитель вперед, я оттянул рукоять затвора до упора назад — выщелкнув досланный до того патрон. После чего нажал на незаметный рычажок-«клавищу» слева от ствольной коробки, аккуратно достав полупустую пачку на восемь патронов.

Все, можно заряжать! Что я, собственно, и сделал, вставив в окошко ствольной коробки новую пачку — и спустив затвор с задержки. Винтовка готова к стрельбе… Конечно, «Гаранд» тем и неудобен, что его нельзя доснарядить патронами по одному — и также непривычно, что заряжается винтарь вместе с обоймой. С другой стороны, так ведь быстрее — а что нельзя доснарядить? Но и магазины к пистолетам-пулеметам мы меняем на свежие либо полностью их отстреляв — либо в ситуации, когда осталось мало патронов, а магазин есть время сменить.

Диоптрический прицел… На «Стене» это реально неудобно — но на винтовке (особенно, когда есть время на прицеливание!) его можно даже отнести к преимуществам. Ведь при прицеливание через диоптр взгляд фокусируется на мушке и мишени одновременно — причем последняя вроде как лучше видна стрелку… Этакий оптический эффект, что создает новичку ощущение, будто он целиться через настоящую оптику! Только само время прицеливание больше, чем при стрельбе с открытого прицела — а поле зрения наоборот, очень сужено. При беглом огне на близкой дистанции серьезный недостаток…

Однако сейчас, уложив ложе винтовки на камни и зафиксировав «Гаранд» на бруствере, утопив покоцанный приклад винтаря в плечо, я тщательно прицелился на вспышки вражеского пулемета — взяв небольшое упреждение на порывы налетевшего вдруг бокового ветра и разделяющее нас расстояние. Иными словами чуть правее (против ветра) и чуть ниже вспышек пламени на раструбе пулемета — буквально под них.

— Огонь!

Эту команду Бём воспринял прекрасно; наши выстрелы ударили буквально залпом — и всю обойму «Гаранда» я расстрелял с каким-то особенным азартом, за считанные секунды! Все же стрельба при полуавтоматике — это роскошь для тех, кто намучился с продольно-скользящим затвором. Тем более, что довольно тяжелый американский винтарь практически не подбрасывает при стрельбе…

После восьмого выстрела патронная пачка вылетела из казенника, а затворная рама осталась в заднем положении затворной задержки. К слову сказать, обойма вылетела не с таким и заметным на фоне перестрелки звуком — возможно, в полной тишине металлический лязг был бы более характерным и звонким, но сейчас… А ведь поговаривали, что японцы знали о лязге при вылете пустой патронной пачки из казенника «Гаранда». И порой успевали убить кого из незадачливых американских солдат, пока последний еще не успел перезарядить оружие!

Но не знаю — в хаосе настоящего боя практически ничего не слышно.

Впрочем, все это неважные сейчас мелочи. Главное, что обстрелянный нами пулеметный расчет смолк! Собственно, сам-то я целился даже не по вражеским солдатам, а по массивному телу «Браунинга», рассчитывая продырявить кожух водяного охлаждения. Раз янки вчера бросили один из станкачей, паять кожух в полевых условиях им нечем! И это очень радует в настоящих условиях…

Я успел перезарядить свой «Гаранд» — но янки, пусть и опомнились с запоздание, но теперь сосредоточили на нашей с Бёмом позиции плотный огонь полуавтоматических винтовок. Зараза, по камням бьют словно очередями! Нам с товарищем только и остается, что залечь за бруствером…

Впрочем, главное мы уже сделали: как только смолк один из «Браунингов», Паша наконец-то смог полноценно включиться в бой. Как кажется, майор сумел даже поймать момент, когда второй расчет противника начал менять ленты — и, пристрелявшись парой коротких очередей, врезал длинной на остаток диска!

Не знаю, зацепил ли он сам пулемет или же кого из членов расчета (возможно, все и сразу) — но второй станкач противника также смолк.

К сожалению, даже этот момент схватки не смог стать переломным — ведь два отделения янки уже добрались до скальной стенки и начали подъем по тропе. Еще примерно взвод солдат вынужденно залег на прогалине под резко усилившимся огнем корейцев и пулеметными очередями Гольтяева… Но запас патронов к «Дегтяреву» у Пашки не безграничен — уж больно интенсивный огонь он вынужден вести, прижимая янки к земле.

Получается, сейчас встретить янки на тропе можем только мы с Бёмом. Единственный плюс — на подъеме врага реально достать и из британского «Стена»! Плюс трофейные гранаты — правда, их всего три штуки, так что надолго задержать американцев «карманной артиллерией» у нас все равно ведь не получится.

И все же мысленно я похвалил себя, что догадался прихватить «лимонки»…

— Паша! Паша!!! Что там у тебя с патронами⁈ У нас янки по тропе вверх ползут, «лимонок» всего три штуки осталось! Или пошли кого с гранатами на помощь, или всеми уже уходим!!!

Гольтяев ответил с небольшой заминкой всего в пару секунд:

— Плохо, Миша! Полтора диска… Тех, кто прорывается, прижми к земле, добавь «лимонками»! Уходить будем, я сейчас стрелков к вам пошлю — если что, помогут…

— Делаю!

Толкнув Бёма в плечо, я показал ему, как поднимаю «Стен» на вытянутых руках. Понятливо кивнув, товарищ также поднял «Томпсон» над бруствером, уложив ствол автомата на камни под углом вниз; целиться невозможно, но нам хотя бы прижать янки к земле…

— Огонь!

Оба автомата ударили одновременно, рассеивая длинные очереди над головами американцев. Одна, вторая, третья… В режиме стрельбы на подавление магазин опустошается очень быстро — вот уже и сухой щелчок бойка. Выщелкнув практически пустой магазин — достаточно нажать кнопку поверх приемника «Стена» — достаю из подсумка свежий… И с ужасом осознаю, что это последний.

Последний магазин к трофейному автомату…

Распластавшись на земле, я приник к смотровой щели — с удовлетворением отметив, что янки все же залегли на тропе. Да, они плотно отвечают нам из всех стволов, кроша камень бруствера, но продвинуться вперед пока не решаются.

Расстреляв ёмкий диск, замолк и «Томпсон» Бёма. Вот только «бубнов» к американскому трофею у корейца уже не осталось — только пара магазинов на двадцать патронов. Предпоследний только что пошел в ход… Вновь толкнув товарища в плечо, я кивком головы указал ему на одну из гранат. И осназовец, уже перезарядив автомат, согласно кивнул, прислонив «Томпсон» к стенке бруствера — и подняв «лимонку» с земли.

Сам я также взял в руки трофейные гранаты, принявшись разжимать усики предохранительной чеки. Наблюдение за врагом не прекращаю — но янки пока что не идут вперед, ждут подвоха…

Однако пауза в бою быстро затянулась. И, заметив движение корейцев, посланных Пашкой и медленно переползающих к нашему укрытию, враг решился двинуть вперед — все также непрерывно стреляя по каменному брустверу!

Как же нам с ним повезло…

Ползущие к нам стрелки молодцы, попыток подняться не делают, под пули не подставляются. Но и к ключевому моменту схватки они не поспеют… Неотрывно следя за врагом, я дождался, когда янки осилят подъем примерно до середины — после чего потянул за кольцо.

— Пора Бём!

Товарищ согласно кивнул — и я отпустил спусковой рычаг.

— Двадцать два, двадцать два!

Первая моя граната вылетела из-за бруствера с секундной задержкой; следом за ней полетела к врагу и «лимонка» корейца. И пусть бросали мы практически вслепую — но ведь уже приноровились метать трофейные Mk II в сторону тропы! Также вниз полетела и третья граната — в то время как первые две уже взорвались; причем моя все-таки рванула в воздухе, явно зацепив кого-то из американцев…

Третий подрыв — и я, приподнявшись над бруствером и вскинув «Стен» к плечу, открываю огонь. Но в этот раз не на подавление, а прицельно по янки, оглушенным взрывами гранат; Бём начинает стрелять вслед за мной, с отставанием всего в пару мгновений.

Сколько враг подарит нам времени прежде, чем придет в себя и откроет плотный ответный огонь⁈ Вряд ли много. Так что я невольно пытаюсь как можно скорее опустошить последний магазин «Стена» — ощущая при этом, как все замирает внутри в ожидании ответных выстрелов… И как страх близкой смерти разгоняет буквально вскипевшую от адреналина кровь по венам!

Кажется, я кричу — но мой крик не слышен из-за рёва очередей…

Первым в этот раз замолк «Томпсон». Бём нырнул за бруствер — а я вдруг понял, что не слышу голоса «Дегтярева»… Между тем, враг пришел в себя — янки открыли ответный огонь, пусть пока еще не очень плотный и прицельный. И пользуясь этим, я работаю по вспышкам, не жалея патронов… Сухой щелчок бойка — но вниз, на тропу, уже летят гранаты наконец-то добравшихся до укрытия корейцев.

А следом взрывы — один, два, три… Пять… Шесть. Неплохо! Теперь уцелевшие уже точно не смогут продолжить подъема по тропе… Вот только что делать с теми, кто идет следом?

Додумать я не успел — буквально над самим ухом раздалась зычная команда:

— Все братцы, уходим!

Как же я рад слышать голос живого и даже не подраненного Пашки Гольтяева…

И как же я бежал! Как мы все бежали в этот раз — падая через каждые три секунды, и вновь поднимаясь для рывка, пока не скрылись от вражеских пуль за поворотом тропы, огибающей склон сопки… Гонка на выживание — после которой мы не досчитались еще пары бойцов.

Но все же мы ушли — и янки наконец-то оторвались от нас. Все-таки мы сумели крепко врезать преследователям по зубам — а понесенные потери всерьез ударили по моральному духу врага. Тем более, что именно раненные теперь свяжут американцев по рукам и ногам, погасив их скорость… Конечно, есть риск, что упрямый вражеский командир сколотит из остатков боеспособных солдат группу преследования. Ведь в сущности, еще один бой пусть даже с отделением противника на остаток боеприпаса к «Гарандам» и паре уцелевших автоматов мы можем и не вытянуть… Да и гранат осталось всего две штуки на отряд.

Единственное утешение — патроны единственной «маслянки», что взял себе командир, подходят и к «Томпсону» Бёма. Так что боеспособность у нас все же не нулевая… Но упала она практически до самой нижней планки.

Остается лишь надеяться, что среди простых пехотинцев янки не найдется достаточного количества добровольцев, готовых поиграть в бравых коммандос. Особенно после наглядной демонстрации того, каким непростым противником является наш отряд…

Но следом напрашивается еще один вопрос — нам-то что теперь делать? На полноценную засаду сил не осталось, обновить запас патронов и гранат мы сможем разве что случайно. Да и то, столкнувшись лишь с каким-нибудь слабеньким дозором…

С другой стороны, канонада еще сильнее отдалилась на север. Ее практически и не слышно. Если так — то, что выходит, Пхеньян взят⁈ Новость безрадостная, но… Даже если столица Северной Кореи сейчас и захвачена, то это означает лишь одно — военное руководство отказалось от упорной борьбы за нее ценой гибели армии. Значит, Ким Ир Сен принял решение, подобно решению Кутузова в Филях. Значит, точно есть смысл сохранить остатки армии и отступить к границам — вместо того, чтобы славно погибнуть, до последнего защищая столицу!

В конце концов, Сеул КНА также взяла еще летом… Но Ли Сын Ман сумел его отбить с активной помощью янки и британцев.

И отсюда же вытекает другой вывод — потеря столицы Северной Кореи не может не повлиять на решения лидеров СССР и Китая. Если до того Иосиф Виссарионович и Мао Цзэдун еще могли колебаться, не спеша прямо вступать в конфликт и ограничиваясь лишь посильной поддержкой, то теперь… Теперь самое время ввязаться в драку.

И если я правильно понимаю ситуацию, очередной перелом в войне начнется в ближайшие дни. А может, даже и часы… Вот только нам-то что делать в сложившихся условиях⁈

Самое очевидное — залечь и выждать. В конце концов, все возможное, чтобы замедлить американцев и помочь нашим товарищам, мы уже сделали. Теперь же… Теперь самое логичное — найти какую-нибудь уединенную, изолированную от внешнего мира деревушку в горах и переждать немного, зализать раны в ожидании новостей. А уж там…

Что будет «там» мне-то уж точно не стоит загадывать. Вон, левая рука начинает все сильнее ныть и гореть — пока кипел бой, даже не замечал раны, но теперь… Теперь только и остается, что как можно скорее найти какой-никакой кров, больше пить — и молиться, уповая на Божью милость к раненому воину.

Христову воину — как величают каждого крещенного младенца… По крайней мере, я старался поступать по совести даже на войне — и честно исполнять свой воинский долг. А уж там как Господь управит…

Глава 18

Полночь 20 октября 1950 года от Рождества Христова. Остров Оаху, Гавайи. Гавань Пёрл-Харбол.

…Я оставил старого Элла на скрипучем диване, дождавшись, когда ветеран тяжело, но мерно задышал, закрыв глаза. Уснул… Проходя мимо камина, поверху которого стоят фотографии в деревянных рамках, я невольно заострил на них внимание — на фотобумаге отпечатались и на многие годы застыли эпизоды из жизни бродяги Элла.

Н-да, рассказ ветерана Великой войны — а как оказывается, еще и Гражданской в России — не мог оставить меня равнодушным. И кажется, после всего услышанного в моем сердце поселился холодок неприязни к старику… Но лишь неприязни, не ненависти. Ибо сложно ненавидеть рано состарившегося бродягу, искренне, неподдельно раскаявшегося в своем безволии и бездействие в отношении к жестокости сослуживцев.

Бог ему судья — Господь всех нас и рассудит…

А на пожелтевших от времени фото замер молодой человек в военной форме старого образца — и он счастливо, искренне улыбается. Как-то чересчур беззаботно для военного преступника? Холодок неприязни вновь кольнул сердце — но в слабеньком свете старого торшера я прочел памятную надпись: Марсель, май 1917-го… Все понятно — старик Элл еще не успел стать стариком, хлебнув фронтового лиха.

А вот фото с милой, довольно обаятельной женщиной. Жена Элла — и сам Элл, совсем недавно демобилизованный фронтовик, награжденный орденом. Фото датирована 1920-м, всего три года прошло со съемки первой фотокарточки — но мой приятель здесь выглядит постаревшим лет так на пятнадцать! И именно постаревшим, не возмужавшим.

Невольно я вгляделся в черты лица красивой блондинкой — увы, уже умершей жены Элла. Господь не дал им детей — а налет на Перл-Харбол очень тяжело сказался на здоровье миссис Уилсон. Кажется, она была ранена случайным осколком — но куда больше вреда ее здоровью нанес пережитый шок и страх…

На мгновение я замер, как вкопанный, не веря своим глазам — на очередном фото, датированном осенью 17-го, Элл позировал фотографу в компании еще четверых молодых людей. Но на мгновение мне показалось, что я вижу на нем Васю, Володю, Димку, Леху — и себя самого. Похожу, в компании Элла воевал кто-то из индейцев, напомнив мне о нашем снайпере — а старик в молодости, пусть даже именно на этой фотографии был удивительно похож на меня…

В горле невольно встал ком.

Н-да уж… Старые фото — они как крошечные окна, в кои мы заглядываем с надеждой увидеть отголоски утраченного времени. Каждая из них — это не просто плоское изображение; это портал в тот мир, который когда-то был полон жизни, смеха, слез и надежд. Я всегда чувствовал, как тепло охватывает меня при взгляде на пожелтевшие снимки, покрытые пылью давности… Как если бы они имели в себе нечто живое, некий дух, способный перенести меня в то счастливое время, когда я совершенно беззаботно жил в кругу родных и любимых.

Времени, в которое я, увы, уже никогда не вернусь…

Я вышел на крыльцо, аккуратно прикрыв дверь в довольно-таки бедный дом старика, не имеющего привычки запираться на ночь. После чего плеснул в лицо прохладной водой из навесного рукомойника, вынесенного на улицу. Помогло взбодриться — все же таки, наступили новые сутки, а я успел отработать смену… И завтра снова на работу.

Ночь укрыла остров плотным покровом, пронзаемым светом далёких звёзд и набирающей силу луны. Вот только последнюю вдруг прикрыли набежавшие с океана облака — и я решил пройтись, ведя велосипед подле себя.

Как раз есть время подумать. Вновь подумать…

Итак, предположим, завтра к нам прибывают образцы биологического оружия — или чего-то ему подобного. А не бомба с ядерной начинкой! Допустим. Допустим… Что я могу с этим поделать?

Ну, самое очевидно — мне необходимо проникнуть на отлично охраняемый склад. Вот только агенты специальных служб, осуществляющих пропуск-контроль, не пропустят меня внутрь ни под каким предлогом. Также вряд ли они будут реагировать на внешние «раздражители» — даже если мне удастся поднять на базе какой-никакой переполох.

Допустим, я примерно понимаю, как устроить последнее… Н-да, есть у меня и мысли, и возможности, как взбудоражить аэродром!

Хорошо. На склад вживую попасть невозможно — точнее, я ее пока не вижу, эту возможность. Но если оказаться рядом с самолетом? Ну, во время разгрузки? Кто из грузчиков будет завтра работать с транспортником, мне примерно известно. И последних охраняют далеко не так надежно, как сам склад или пребывающих на аэродром лиц…

Естественно, грузчики знают Айвана в лицо — и если он окажется среди них, «внезапно» заменив кого из также отлично известных товарищей, кто не собирался «отлучаться»… Ну, это вызовет явно «неудобные» вопросы. Впрочем, если устроить «переполох», если поднимется нездоровая суета… Какова вероятность, что я смогу единственным оказаться на разгрузке и попасть на склад с грузом? Да практически никакой — вряд ли в самолете есть ящики, что можно унести одному. А если и так, кто позволит мне вскрыть какой-либо ящик на складе?

Так-так. А что… Что если, устроив заваруху, ознакомиться с содержимом ящиков в грузовом отсеке самолета? А после, окончательно для себя уяснив, что за груз прибыл в Пёрл-Харбол, по-тихому слинять? По большому счету, главная моя задача — сообщить в центр о грузе и вероятных опасностях, а уже после ждать указаний.

В принципе, все это трудноосуществимо, конечно — и риски просто огромны. Но увы, за последние годы мне не удалось «вырасти» до какой-либо значимой величины на аэродроме — как не был я карьеристом в собственной жизни, так и не смог сделать карьериста из Айвана… Так что других вариантов у меня, похоже, и нет.

Значит, нужно пробовать.

Мысленно набросав примерный план своих будущих действий, я приободрился — а губы сами собой сложились в довольную улыбку. Даже напряжение последних часов отпустило! Так что я позволил себе действительно насладиться неспешной прогулкой — благо, что молчаливые джунгли образовывали арку над моей головой, и дороги вообще невидно.

А мысли сами собой побежали в совсем иное направление…

Начиная с русско-японской войны, американские политиканы остервенело лезут в чужие дела. Не так давно бывшая на задворках цивилизованного мира, Америка в очень короткий срок вдруг стала весьма значимым игроком… А теперь уже и вовсе ключевым, после Бреттон-Вудской конференции! Подумать только — доллар стал главным средством международных расчетов, потеснив британский фунт стерлингов, и пусть цена доллара жестко фиксирована к золоту… Все же благодаря Ленд-Лизу, определявшему расчеты именно в золоте, янки теперь сосредоточат в своих руках большую часть мирового запаса золота, этакую критическую массу.

В то время как печатные станки долларов на руках именно у американцев — и пусть они не могут напечатать столько банкнот, сколько им вздумается, все же долларов может оказаться куда как больше той суммы денег, что реально обеспечивается золотым запасом. Иными словами, янки теперь уж точно заживут, позволяя себе куда больше, чем любое иное государство во всем мире!

Подумать только — до Первой Мировой, в которую США вступила в тот момент времени, когда победитель окончательно определился, кем она была? Какие внешнеполитические достижения были на счету у янки в конце 19-го века? Победа над слабосильной, уже очень отсталой Испанией, скатившейся на задворки Европы? Или победа над еще более слабосильной Мексикой в середине 19-го века⁈ Покупка у французов недостроенного Панамского канала? Пожалуй, самое главное достижение региональной державы на задворках мира…

Но, щедро выделяя кредиты воюющим союзникам по Антанте, американцы здорово вложились в собственное производство — а вступив в войну в апреле 1917-го, успели заскочить в число стран-победительниц… Хотя Германия в Первую Мировую фактически проиграла не на поле боя, а за счет предательского удара в спину — что, собственно, и породило у немцев реваншистские настроения, и привело Гитлера к власти.

Вообще, конечно, все как-то чересчур им «повезло». Российская империя в ПМВ сумела разгромить армии двух из трех ключевых союзников Германии — Турции (войска Юденича последовательно разбили османов во всех крупных сражения на Кавказе и дошли до Трапезунда) и Австро-Венгрии (после «Брусиловского прорыва» австрийцы не могли толком рассчитывать даже на успешную оборону). На равных русские дрались и с немцами — разменявшись с немцами победой у Гумбинена и поражением «у Таннеберга», в 14-году Русская императорская армия успешно остановила все попытки немцев наступать в Польше, нанеся врагу поражение в Лодзинской и Варшаво-Ивангородской операциях. Да, после было «Великое отступление» 1915-го года и оперативный тупик 1916-го… Но весной 1917-го на Восточном фронте планировалось очень мощное наступление русской армии по типу «Брусиловского прорыва», а Колчак планировал вспомогательную операцию, также способную изменить ход войны — Боспорский десант.

В случае успеха Колчака (да при развитии наступления Юденича!), русские смогли бы перерезать канал продовольственных поставок из Турции в Германию, обеспечивающую себя сельхозпродукцией лишь на шестьдесят процентов. Немцы все равно были бы вынуждены капитулировать! Не случайно Николай IIзаказал выпуск будущих «буденовок» — а до революции еще шлемов-богатырок…

Но в Российской империи произошел февральский переворот — а падение монархии означало, что все имеющиеся договоренности с «союзниками» по Антанте больше не имеют юридической силы. Да, временное правительство обязалось воевать «до победы», но русская императорская армия стремительно деградировала в толпу вооруженных мародеров, желающих лишь податься по домам да пощипать бывших господ-помещиков… И если отвлекать на себя внимание части немецких сил эта толпа еще была способна, то воевать и, тем паче, проводить успешные наступательные операции, уже нет.

Да, янки необычайно «повезло». Вместо весеннего наступления русских в 1917-м, случилась «февральская революция», и сами американцы победоносно вступили в войну уже в апреле, сняв все причитающиеся им «сливки» в качестве победителя. Что сделало Америку одним из мировых лидеров…

Причем с поводом для вступления янки в войну также много «странностей» — достаточно сказать, что некоторые особо важные пассажиры, вроде миллионера Альфреда Вандербильта получили анонимки с призывом не отправляться в плавание на лайнере «Лузитания», ставшей для американцев некой сакральной жертвой. А в 1927 году английский морской офицер, капитан-лейтенант Джозеф Кэверти публично обвинил Черчилля в умышленной провокации с целью потопления «Лузитании».

Хотя все это дела давно минувших дней. А вот налет японцев на Пёрл-Харбол, что американская разведка и радиолокационные станции откровенно «проспали», стал настоящим подарком для правительства — ведь до воздушной атаки «самураев» простой народ совсем не горел желанием воевать… Но что важно — в момент налета американские авианосцы, главная ударная сила флота в новой реальности, благополучно покинули порт, и также благополучно пережили воздушный удар.

А потом вдруг столь изящная ловушка янки у Мидуэя… Не слишком ли лихо для тех, кто так бездарно пропустил удар по Пёрл-Харбору? И вот уже Бреттон-Вудская конференция, сделавшая из США не просто одного из первых лидеров, а ведущую мировую сверхдержаву западного мира!

Что может им противопоставить СССР — именно экономически? Ну, Иосиф Виссарионович предпринял определенные шаги — проведя послевоенную экономическую реформу, он в тоже время ввел «золотой рубль» в качестве денежной единицы, жестко привязанной именно к золоту. А теперь вождь по слухам так и вовсе собирается провести «экономическое совещание» — очевидно, что Сталин надеется создать альтернативную экономическую систему в странах социалистического блока, а там и перетянуть на свою сторону еще «не определившиеся» страны…

Задумка гениальная — лишь бы пошатнувшееся в годы войны здоровье вождя его не подвело. Лишь Виссарионович довел бы до ума это нововведение, вдохнул бы в него жизнь и заставил работать!

Вот янки — янки такие начинания и инициативы СССР отнюдь не радуют, скорее наоборот. А ведь были времена, когда Россия и США умудрялись благополучно взаимодействовать — и даже дружить. И речь ведь отнюдь не про Великую Отечественную, когда американцы «дружили» с коммунистами, держа камень за пазухой…

К примеру, во время революции в США Екатерина II ответила твердым отказом на просьбу британских дипломатов об отправке русских войск в Америку, на подавление бунта фермеров и ковбоев. В свою очередь, в Крымскую войну уже янки поддержали русских, их хирурги и простые волонтеры трудились в наших госпиталях, Россия могла импортировать стратегические товары благодаря американскому торговому флоту. И как вишенка на торте, британский банкет в Сан-Франциско (по случаю падения Севастополя) был разгромлен разъяренной толпой!

И уже Александр II вернул союзникам долг — во время гражданской войны в США царь помогал Линкольну.

Все дело в том, что внутренний конфликт американцев чуть было не перерос в международный конфликт. Ведь блокада южных портов нанесла удар по текстильной промышленности Великобритании — и англичане были готовы признать Конфедерацию. В условиях нарастающего напряжения не исключалась даже военно-морская поддержка мятежников со стороны Британии и Франции (следовавшей в фарватере пэров), включая поставки оружия и боеприпасов.

Но, опережая британцев, Россия направила сразу военно-морские эскадры к западному и восточному побережьям США, создав угрозу для торгового судоходства англичан и французов — а также сдерживая действия флота южан. Причем в Сан-Франциско русские моряки отличились еще и во время тушения большого пожара!

Столкнувшись с неожиданной угрозой своим морским маршрутам, Великобритания и Франция вынужденно отказались от своих планов… А русские моряки были тепло приняты в северных штатах; в Нью-Йорке для них организовали великолепный прием, на который прибыли высокопоставленные государственные деятели США: от госсекретаря и министра флота до лидеров Конгресса и сенаторов.

Тогда русскую помощь ценили…

Все это я узнал уже здесь, на Гавайях. Как и о том, в 90-е годы девятнадцатого века американцы отправляли в Россию хлеб во время голода. Но потом империя вдруг стала резко усиливаться на Дальнем Востоке — и недавние друзья и союзники превратились в конкурентов… А деловых конкурентов в Америке принято уничтожать не взирая ни на что!

Горькие, безрадостные мысли. Возможно, Екатерине II стоило отправить войска в США, возможно Александру II стоило помочь конфедератам… И уж точно нельзя было продавать Аляску с ее золотыми и нефтяными месторождениями! Увы, в его царствие о них ничего толком не было известно — а то, глядишь, и Гавайи стали бы отдельной русской губернией! Да собственно, Кауаи какое-то время действительно являлся русской колонией, здесь были заложены три крепости… Как впрочем, была русской и Калифорния с крепостью Росс и ее золотыми месторождениями!

Да, было бы хорошо, сохрани мы эти владения… Где раз поднят русский флаг, он уже спускаться не должен! Жаль, что эта максима, по слухам изреченная Николаем I, работала не всегда и не везде — а то я бы с удовольствием приезжал бы отдохнуть на советскую Оаху!

Очень уж здесь хорошо… Именно отдохнуть недельку другую. Глубокой ночью здесь все стихает — но эта мягкая, приглушенная тишина довольно обманчива. Если прислушаться… Если хорошо прислушаться, ты знакомишься с дивным миром пока еще не побежденной человеком природы — шорохом потревоженной ветром листвы и далёким плеском волн, нежными мелодиями цикад и редкими вскриками птиц… Сейчас уже довольно свежо, но не холодно, воздух несет как соленость морской воды, так и ароматы все ещё цветущих цветов. Как же хорошо!

Вот и сейчас я вдохнул полной грудью, стараясь при этом не потревожить ночную музыку острова… Но сквозь пение цикад вдруг расслышал впереди отголоски приглушенных мужских голосов. Что важно — именно приглушенных. Какой смысл перешептываться простым гулякам, решившим окунуться в океан в ночную пору — или совершить столь поздний моцион? Человеческих жилищ поблизости нет — так чей сон неизвестные боятся потревожить⁈

Я мгновенно напрягся; напускное благодушие и сонливость как рукой сняло, чуйка тотчас встревожено заголосила. А чуйка на опасность меня ой как редко подводит…

Глава 19

Полночь 20 октября 1950 года от Рождества Христова. Остров Оаху, Гавайи. Гавань Пёрл-Харбол.

Аккуратно убрав велосипед с дороги так, чтобы лишний раз не звякнуть металлом, я двинулся на голоса незнакомцев сквозь полосу кустарников и деревьев — ступая с пятки на носок «перекатом» через внешнюю сторону ступни. Задняя нога остается опорной, в то время как передняя выполняет функцию и «щупа», и «метлы». Вдруг там какая трава и ветки — так осторожно сметем носком…

«Лисий шаг» или «шаг разведчика», называют его по-разному — но на фронте (да еще и в разведбате!) такие ухватки усваиваются быстро. Ну, если хочешь жить — и если сумел уцелеть в первом же выходе… А вот оружия у меня, увы, нет — не считать же опасную бритву в правом кармане за полноценное оружие! Нет, ее я ношу исключительно для подстраховки, скорее уже на случай самообороны… Убить ей практически невозможно, колющие раны она не нанесет — а вот порезы вполне. Если знаючи да умеючи, то довольно глубокие, длинные и болезненные порезы… Я и знаю, и умею — но ввязываться в драку с неизвестными совершенно не собираюсь.

Для начала нужно понять, кто там — и с какой, собственно, целью неизвестные выбрались к пляжу… И стараются приглушить голос так, словно совершают что-то незаконное.

Впрочем, чем ближе раздаются голоса, тем тревожнее у меня на душе. Ведь во-первых, сквозь кустарник я замечаю отблески фонарей незнакомцев — всего двух, но все же… Значит, что-то ищут? Ну, и во во-вторых (что наиболее важно!) — неизвестные ведут поиск в районе моего схрона с рацией.

И последняя новость вовсе не добавляет мне оптимизма.

Зараза…

Сквозь линию густых зарослей, отделяющих меня от собственного схрона, пробраться бесшумно — та еще задача. Я ее, конечно, решаю — но заметно теряю время. В то время как неизвестные в штатском (это удалось рассмотреть в отблесках их же фонарей) все больше распаляются. По крайней мере, их голоса теперь звучат все громче и раздраженнее, кто-то кого-то ругает последними словами…

— Вот оно!

Неожиданно громкий вскрик одного из неизвестных заставил меня невольно оступиться — и под правой ногой вдруг оглушительно хрустнула ветка. Ну, может не оглушительно — но достаточно громко для того, чтобы только что скрещенные на схроне-обманке лучи фонарей направились в мою сторону… Я попытался было присесть, скрывшись за стволом ближайшей пальмы — но кажется, незнакомцы все же успели заметить мое движение.

Что подтвердилось уже в следующую секунду:

— ФБР! Выходи к нам с поднятыми руками! И не глупи — стреляем на поражение без предупредительных!

Вот оно что… Треклятый пеллинг! Все же янки не проспали, сумели-таки засечь мой прошлый выход в эфир! Не иначе теперь у них стоит более современное оборудование, что дает лучшие результаты пеллинга, чем у немцев пять лет назад.

Но почему тогда федералы так долго не выходили на поиск рации? Уж больно не похожи эти агенты на полноценную засаду — и ведут себя довольно странновато для тех, кто выжидает «дичь».

— Эй, парни, спокойно! Свои!

Я медленно поднимаюсь из-за дерева с поднятыми руками, прищурив глаза из-за света фонарей. Иного выхода не остается — если американцы действительно откроют огонь, тонкоствольная пальма не послужит мне достаточно надежным укрытием.

Мне отвечает агрессивный и напряженный мужской голос (достаточно молодой), с одинаково явно читающимся в нем недоверием — и одновременно с тем восторгом гончей, взявшей след:

— Кто такие «свои»? Что ты делаешь в кустах⁈

— Спокойно парни, спокойно! Ненароком пальнете в меня — а во мне итак хватает дырок от японских пуль… Я Айван Сандерс, ветеран, работаю на аэродроме!

— Что. Ты. Здесь. Забыл⁈

Важный нюанс — со мной разговаривает только один из агентов, нацеливший в мою сторону револьвер… И удерживающий его на вытянутой руке. Что весьма характерно — молодой парень явно не ветеран шпионских войн. Нет, матерый волчара целился бы от пояса, как Шапранов… Да и оружие явственно подрагивает в руке федерала. Похоже, парня буквально трясет от возбуждения!

Второй агент также держит табельный ствол прямой рукой — но от последнего исходит куда более явственная опасность и уверенность в себе. Связка новичок-ветеран? А у последнего солидный опыт и привычки бывалого, тертого копа?

— Да услышал приглушенные голоса, стало любопытно. Простое любопытство, парни! Позволите выйти из кустов?

Я сразу же сделал первый шаг вперед, продолжая без умолку говорить:

— Возвращался с ночной прогулки, был в гостях у старика Элла, ветерана Великой войны! Он живет здесь неподалеку, в миле пути самое большое… Мои слова может подтвердить и шеф военной полиции, майор Боули! Мы вместе с ним были в баре, а потом ездили к Эллу, послушать воспоминания старика. Просто Боули покинул ветерана раньше моего…

Мне не нужно играть испуг — я действительно очень испуган, и пытаюсь торопливо объясниться, сбивчиво и скомкано, как объяснялся бы агентам любой иной случайный человек на моем месте.

— Дурацкая выпивка, парни! Просто дурацкая выпивка! Услышал голоса, решил поиграть в шпионов… У меня велосипед остался у дороги, сэр! А старик Элл тысячу лет знает меня, он подтвердит каждое слово, даже не сомневайтесь…

Мне удается уже заметно сократить разделяющее меня расстояние до агентов. Возможно, мне удалось немного их заговорить — но так некстати упомянутые мне шпионы сломали всю игру:

— В шпионов решил поиграть⁈ Ну, посмотрим, кто ты есть такой в участке!

— Да брось ты, Тэдди. Я знаю старика Элла, он действительно живет неподалеку. И Боули встретился нам по пути, он ведь ехал на велосипеде… Давай не будем пороть горячки как в прошлый раз, лады?

Голос второго агента, явно уже в летах (точно, связка новичок-ветеран!), подействовал на молодого явно успокаивающе. Тот даже чуть опустил револьвер — и ответил куда менее раздраженно:

— Будет знать, как шляться по ночам и мешать федеральным агентам. Заодно протрезвеет в участке!

— Вы меня арестовываете, да?

Я сделал еще пару шагов навстречу первому, вставшему впереди молодому федералу, опустив руки на уровень груди — и добавив в голоса умоляющих ноток. Даже заставил его вполне натурально задрожать:

— Ну, простите меня, сэр! Простите, это все треклятый алкоголь, будь он неладен… Мне завтра в смену на аэродром, у нас режим усиления — а если вы доставите меня в участок, то я опоздаю на работу… И меня ведь могут уволить! Сэр, прошу вас, я не сделал ничего плохого, я ведь потеряю зарплату! А пенсия столь невелика…

Я неуклюже припал на правую ногу так, словно оступился в темноте. Но, выпрямляясь, словно бы естественно сместился приставным шагом вправо так, чтобы новичок полностью закрыл собой ветерана. И последний что-то понял или даже почуял:

— Тэдд, подожди!

Но Тэдди не понял товарища — и в нетерпении уже сам шагнул ко мне навстречу.

— Вытяни руки вперед, Айван. Будет тебе урок на будущее…

— Конечно, сэр.

Я резко шагнул вперед — и наконец-то почуяв неладное, противник вскинул револьвер, вновь «поймав» мое лицо на мушку. Но молодой не собирался стрелять, он хотел лишь криком и угрозами заставить меня отступить…

Еще один шажок, влево — убрать голову с линии огня. А разведенные в стороны руки резко бьют по кисти противника! Ребро правой ладони наносит «расслабляющий» удар по запястью — в то время как удар левой приходится на внешнюю сторону кисти, сжимающей рукоять короткоствольного «Кольт Детектив Спешел»… Револьвер летит вправо, так и не выстрелив — а я, перехватив руку федерала обеими руками, резко и грубо заламывая его кисть вниз и влево от себя!

— А-а-а!!!

Тэдди вопит от острой боли… Не отпуская захвата, сближаюсь с федералом приставным шагом правой — чтобы ударом плеча в грудь с силой толкнуть противника в сторону второго агента! И только в момент удара я разжимаю пальцы на заломе…

Ветеран же, несколько растерявшись с началом моей атаки, не успевает предпринять никаких внятных действий. Стажер (или кем там Тэдди ему приходится?) валится на наставника, невольно блокируя последнему правую руку… А я уже ринулся следом — чтобы успеть перехватить запястье федерала, отведя револьвер в сторону! Захват тренированной отжиманиями на пальцах кисти сорвать не так-то просто…

Правой же рукой прихватываю рукав пиджака противника. Рывок в сторону с подшагом левой ноги — и переносом на нее веса тела! А правую я словно вбиваю в землю под коленом федерала — вышибая «нагруженную», опорную ногу агента… И последний ласточкой летит наземь, сбитый образцовой задней подножкой.

Гремит выстрел — но пуля летит в «молоко». Впрочем, упавший контрразведчик все еще цепко держит рельефную рукоять револьвера… Удар колена в локтевой сгиб с отвратительным щелчком ломает руку федерала, отчаянно завопившего от резкой боли! А топчущий, добивающий удар стопы в кадык обрывает крик бывалого, возрастного уже врага…

— Мэттью… Нет!

Испуганно охнувший при виде расправы над наставником, молодой агент поднимается с колен — и тотчас бросается бежать очертя голову, даже не пытаясь найти на земле оброненное оружие! Впрочем, он сейчас поступил единственно верно… Вот только не молокососу, лишь недавно закончившему Вашингтонские курсы ФБР (судя по возрасту), тягаться в скорости с бывалым фронтовиком-разведчиком, поддерживающим форму кроссами, плаванием и велосипедом! Довольно быстро я нагнал противника — и высекающей подсечкой справа буквально сшиб федерала с ног… Опасная бритва раскрывается с глухим щелчком — а секундой спустя наточенное лезвие прижимается к носу тотчас поникшего и затихшего Тэдди:

— Ты… Ты советский шпион?

Зараза, а ведь из парнишки вышел бы толк, чутье у него действительно есть… Короткое сожаление мелькнуло на задворках сознания — и тотчас пропало:

— Отвечаешь спокойно и по делу. Понял?

Я говорю расслаблено, негромко — но обманчивое спокойствие резко контрастирует с прижатой к носу бритвой.

— Д-да…

— Хорошо. Кто послал вас сюда?

— Н-никто…

— Врешь.

Я чуть усилил нажим — и из-под лезвия тотчас побежала кровь…

— Никто, правда! Просто мы с Мэттью сегодня дежурили, а тут с запозданием пришла расшифровка пеллинга, с указанием точки поиска, ну и…

— Ну и?

— Я предложил Мэттью не ждать утра, а попробовать найти рацию ночью!

Голос парнишки годов так двадцати пяти, самое большое, явно дрожит — причем не только от страха, но и от явного чувства стыда… Вновь сердце кольнуло сожаление; не сдержавшись, я решил уточнить:

— Ты сынок какого-то высокопоставленного чиновника или военного, верно? А Мэттью ветеран из числа тех, кто звезд с неба не хватает и уже готовится к пенсии, но обладает солидным опытом? И он, памятуя о высокопоставленном папаше, все же решился подыграть твоему азарту… Пока сам ты всеми силами пытаешься выслужиться и обратить на себя внимание руководства и своего отца, ведь так?

— Да.

В одно единственное слово быстро осознавший ситуацию парень вложил очень много чувств — от злости на себя и даже на отца, до раскаяния за погибшего наставника. И это плохо — злость на самого себя и раскаяние весьма посредственные спутники для страха за свою жизнь…

— Что тебе известно о советском шпионе, парень?

Молчание последнего лишь подтвердило мою догадку — и я сильнее нажал на бритву:

— Ну⁈

Однако Тэдди оказался парнем с характером: вместо ответа по существу вопроса, он прямо спросил — с горечью и легким оттенком сарказма в голосе:

— Ты ведь все равно убьешь меня, Айван?

После короткой паузы я отвел лезвие бритвы от носа облегченно выдохнувшего федерала — и резким ударом вспорол ему горло, быстро отстранившись от забившегося в конвульсиях парня.

Ощущая при этом, как собственное тело забило крупной дрожью…

Тэд верно догадался — после всего случившегося этой ночью я просто не мог сохранить ему жизнь. Конечно, в иное время можно было бы поиграть с ним, обещая, что не трону — естественно, в обмен на нужную мне информацию. А может, я бы даже пощадил паренька, где-нибудь спрятав на время… Хотя последнее очень вряд ли.

Впрочем, я мог поступить и куда более жестко, используя метод «быстрого допроса» языка из тех, что мы практиковали на фронте. Это когда язык стремительно теряет пальцы один за другим, если пытается играть в героя, запутать — или просто медлит с ответом… Но после выстрела Мэттью у меня не осталось времени ни на то, ни на другое; и так ведь очевидно, что мой выход в эфир всполошил янки, и они начали искать разведчика…

И ведь нашли на свою голову. Идиоты!!!

Давненько же я не отнимал чью-то жизнь… Тем более, не в бою. Языков, как правило, «кололи» без моего участия — а во всех иных случаях это была честная схватка. Ну, или хотя бы короткое убийство обезличенного часового…

Но вот так вот просто отнять жизнь у парнишки, честно пытающегося выполнить свой долг (и ведь к Тэдди у меня не было ничего личного, в отличие от немцев!), разве что несколько переусердствовавшего… Такого никогда не было.

И да, мне его жаль, искренне жаль!

Хотя чуйка у Тэдди была… Дай ему вырасти, набить шишек да набраться опыта — и вот уже крепкий, битый такой враг, смертельно опасный для наших разведчиков. Только «шишки» порой бывают смертельными…

И все же я чувствую себя погано. Крайне погано!

Впрочем, на рефлексию времени практически не осталось. Я вернулся к телу Мэта, убедившись, что агент мертв — после чего подхватил выпавшей из его руки револьвер, случайно зацепив оружие ногой… Короткоствольный «Кольт Детектив Спешел» под патрон 9×29 — самовзводный и шестизарядный, он очень удобен из-за малых размеров (и возможности скрытого ношения), а также малого веса. Плюс плавный спуск и удобная рукоять, довольно высокая точности стрельбы на пистолетной дистанции… И, наконец, продуманная предохранительная тяга — в обычном положении курок револьвера выдвинут вперед и самопроизвольный выстрел невозможен. Но при необходимости нужно просто нажать на спусковой крючок так, чтобы полностью «выбрать» его ход… Ну, или заранее взвести курок вручную.

Я решил оставить револьвер себе, несмотря на высокие риски. Впрочем, риски итак неожиданно выросли — кратно выросли! Выход в эфир с моей рации янки успешно запеленговали, довольно точно указав точку связи. А ведь мое сообщение было до предела коротким… Иными словами, дальнейшие попытки выйти на связь с «центром» и получить указания автоматически обрекают на провал всю миссию.

Следовательно, я сам по себе. Могу попробовать уйти… И эта мысль буравчиком вонзилась мне в мозг — а почему бы и нет⁈ Ведь со старой рацией я не могу успешно выходить на связь и получать требуемые указания. Следовательно, и моя миссия на Оаху теряет всякое практическое значение! Самое время покинуть остров…

Вот только после гибели двух агентов федерального бюро расследования Оаху перевернут верх дном — а рейсы хоть на материк, хоть в Японию будут очень тщательно проверять… Но ведь даже и не в этом дело! Как я, советский офицер, смогу дальше спокойно жить, зная, что мог помешать… Чему-то важному и опасному помешать⁈

Нет, у меня есть долг. Долг перед моей страной и командованием, перед моими товарищами, перед собственной совестью, в конце-то концов! Кто-то из моих друзей или сослуживцев, к слову, прямо сейчас воюет в Корее — да и для корейцев ли предназначено то оружие, что завтра пребывает в Пёрл-Харбор?

А вдруг для удара по СССР⁈

Нет. В конце концов, я должен или остановить врага — или предупредить своих об опасности, пусть даже ценой провала… А если сейчас я бегу с острова и что-то потом действительно случится – так сам же себе этого никогда не прощу. Никогда!

В конце концов, если сейчас бежать, поджав хвост, в чем тогда был смысл убийства Тэдди?

Нет уж, дружок, делай что должно — и будь что будет…

С этими мыслями я нашарил в карманах Мэта еще один патрон — после чего бегом бросился к рации. Ее нужно успеть перепрятать на случай выхода в эфир.

Пусть даже если эта связь с «центром» станет для меня последней…

Глава 20

Утро 20 октября 1950 года от Рождества Христова. Остров Оаху, Гавайи. Гавань Пёрл-Харбол.

Утро началось с первых лучей солнечного света, пробивающихся сквозь гардины моей маленькой съемной квартирки. На улице пока еще очень тихо и спокойно, словно мир вокруг затаил дыхание… Я замер перед зеркалом, аккуратными движениями опасной бритвы снимая как подросшую за ночь щетину, так и ставшие столь привычными Айвану усы — словно прощаясь с тем человеком, кем был последние пять лет. Пять долгих лет лжи и опаснейшего риска быть раскрытым…

О том, что именно эта бритва отняла жизнь Тэдди, я пока стараюсь не думать.

Каждое движение бритвы по душистому мылу напоминает мне о том, как много было поставлено на кон. И в тоже время я невольно возвращаюсь мыслями к началу — самым первым дня моего пребывания на Гавайях, среди солнца и океана… Где я вынужденно скрылся под маской, что так странно мне шла. Я стал шпионом — но на самом деле оставался просто человеком, жаждавшим мира и свободы! Но каждый раз, когда я смотрел на свое отражение в зеркале, меня преследовало чувство, что под личиной Айвана я уже не узнаю прежнего себя…

Закончив бритье, я промыл лицо холодной водой, отгоняя сонливость. В зеркале на меня смотрит мужчина со свежим синяком под левым глазом и задумчивым взглядом — без привычных усов он кажется мне незнакомым… А в очках-авиаторах, якобы скрывающих синяк, меня не должны узнать сразу, бросив в мою сторону случайный взгляд. Нужно еще попробовать чуть изменить походку, хотя последнее всегда давалось мне тяжело… Но попробовать стоит.

Тщательно протерев лицо свежим полотенцем (специально достал свежее, подсознательно выделяя это утро среди прочих), я обильно сдобрил ладони одеколоном и протер им гладко выбритые щеки. Что-то, а делать одеколон янки умеют! После чего двинулся на кухню — и на мгновение замер в дверях, рассматривая сушащиеся на кухонном столе и полках шкафа газеты.

Бессонная ночь стоила этой работы, я все успел…

Быстро натянул на себя рабочую униформу; у штанин последней широкий низ, что сегодня для меня особенно удобно. Ведь трофейный револьвер я надежно примотал к ноге скотчем, не имея специализированной кобуры — собственно, не я первый так поступаю с «Кольтом Детективом». Бонни Паркер (да-да, та самая знаменитая грабительница из нашумевшей пары Бонни и Клайда) носила точно такой же револьвер, примотав его к бедру.

Ну, я не в юбке, так что к бедру не примотать — а вот к голени у самой щиколотки вполне возможно. Через штанины малогабаритное оружие не видно, а при осмотрах рабочих на КПП — даже при усилении последних дней — нас, как правило, могут разве что по карманам, в подмышках и по поясу пошлепать. Так что риски невысоки… И хотя они имеют место быть, от оружия последнего шанса я решил не отказываться.

Есть такое ощущение, что именно этим днем все и решится…

Очки в нагрудный карман, спички — сразу две упаковки — и сигареты в карманы штанов. А газеты я аккуратно складываю в три пухлые стопки по номерам, и убираю в пакет, закинув туда же два мотка скотча; немного подумав, бросил следом и ножницы. Пахнут газеты, конечно, специфически, если принюхаться… Так что сам холщовый пакет я обильно надушил одеколоном, после чего сам флакон с остатками кинул внутрь — вроде как растекся.

Надеюсь, эта маскировка отобьет запах и ненужное внимание на КПП… Блин, все на тоненького, приходится отчаянно импровизировать! Но в настоящих условиях иного пути у меня, увы, просто нет.

Я замер у самых дверей, с внезапно кольнувшим сердце сожалением осмотрев квартиру, ставшую мне пристанищем на последние пару лет. Вроде бы съемное жилье и не может быть полноценным домом — тем более разведчику! А поди же ты, прикипел… Поборов необъяснимое желание посидеть на дорожку, я решительно вышел за дверь.

Пора.

…В небольшом магазине на угловой заправке, где я иногда покупаю газировки, меня уже ждёт продавец — добродушный старик по имени Грэг. При виде меня его лицо расплылось в счастливой улыбке, словно при виде старого друга.

— Айван, сынок! Как же рад тебя видеть, парень! Как дела? — спросил он, утирая руки о фартук.

— Да вот, работа, как всегда. Поменялся со сменщиком. — ответил я, подмигнув ему. — Дай мне, пожалуйста, бутылочку газировки, желательно холодненькой!

— Конечно. Захотелось освежиться колой после бурной ночки?

Старик хитренько подмигнул мне, намекая на фингал — на что я с улыбкой покачал головой.

— Нет, это для друга. Да пожалуй, дай мне даже две бутылочки…

Собственно, я и не врал — и к моему вящему облегчению, на привычном контрольно-пропускном пункте вновь дежурит мой старый знакомый, сержант Рик. Издали махнув ему рукой, я достал газировку из пакета, украдкой понюхав бутылки. Да нет, вроде не пахнут… Разве что одеколоном.

— Здорово, дружище! Как знал, что ты сегодня дежуришь — вот, купил тебе холодненькой колы.

— Айван, дружище! Ведь без усов я тебя не узнал, только по голосу… Но как же я тебе рад! Чую, сегодня будет жаркий день…

О, в этом Рик определенно прав — день действительно обещает быть жарким. Во всех смыслах! Сержант тотчас откупорил одну из бутылок и сделал добрый глоток, после чего с довольной улыбкой уточнил:

— Ты ведь не забыл про бейсбол на выходных, да? Ну, и кто подбил тебе глаз⁈

— Конечно, не забыл, — ответил я, отчаянно соврав. Про бейсбол я позабыл начисто… — А глаз подбил сам. Неуклюжий!

И ведь последнее — чистая правда. Рик понятливо улыбнулся (ведь я позволил смятению отразиться на лице), после чего кивком указал на пакет.

— Что несешь? Сам понимаешь, спросить должен, служба.

Я подмигнул товарищу, заговорщическим шепотом ответив:

— Бомба!

После чего искренне захохотал, наблюдая за тем, как испуганно-удивленно вытянулось лицо сержанта, как округлились его глаза:

— Да шутка это, Рик! Газеты, скотч, ножницы. Парни попросили принести! Да одеколон каким-то нелепым образом попал в пакет — видать случайно смахнул флакон со стола. Так он ведь растекся, зараза…

Я широко раскрыл ручки пакета, демонстрируя сержанту его содержимое — не поднося, впрочем, последний вплотную. Но приятель лишь нервно хохотнул:

— Дурацкая шутка, Айван! Дурацкая! На аэродроме сегодня все злые, как с цепи сорвались. Больше не вздумай так шутить!

Мне осталось лишь совершенно честно пообещать сержанту:

— Больше не буду!

…До рабочей подсобки я добрался совершенно без приключений — благо, что та находится вне внутренних пунктов контроля, развернутых военной полицией. Ну и пришел я сильно раньше начала смены, так что успел проскочить мимо товарищей по работе… И сразу же двинул в туалет.

Удивительно, что некоторые вполне привычные американцам моющие средства или разведенные с водой порошки, могут послужить заготовкой под различные химические опыты. Собственно то, что я решил провернуть, иногда демонстрируют в школах… Достаточно сделать раствор из имеющихся под рукой химикатов, пропитать в нем газетную бумагу и высушить ее, чтобы в итоге у меня появилась основа для дымовой шашки.

Точнее шашек…

Ибо плотно обернув каждую из газет вокруг ручки швабры, получившиеся цилиндры из бумаги я также очень плотно перемотал скотчем. А сняв готовую шашку со швабры, я дополнительно прижал к внутренней, полой ее части оторванные от спичечных коробков бочка-«чирки» — и примотал к ним скотчем примерно по полкоробка спичек (ну, чуть больше). В итоге у меня получились целых три шашки с терочным запалом — достаточно резко рвануть чирок, чтобы загорелись спички, а там изнутри зачнется и бумага…

Ручку туалета кто-то резко дернул, после чего раздался недовольный голос моего коллеги по смене:

— Эй, кто там? Ты скоро?

— А… Тим, здорово… Слушай… Что-то не то я съел или выпил вчера… Короче, нужно промыть желудок. Ты извини меня, друг, мне нужно полчаса где-то…

Я закашлялся так, словно меня начинает тошнить — и ручку двери отпустили.

— Айван, ну что ты за гребанный козёл⁈ Жрешь и пьёшь все подряд…

Тим скандалист, и парень не из приятных — но мне очень повезло с тем, что он меня «нашёл». Фактически, легализовав как мое пребывание на аэродроме, так и отсутствие на работе в первое время! Это просто отлично…

Закончив с шашками и временно закинув их обратно в пакет, через щёлочку в замочной скважине я убедился, что мои товарищи уже покинули бытовку, двинувшись выполнять свою работу. А некоторое время спустя укатили и грузчики… Решившись, я наконец-то покинул туалет (вонь в нем такая, что ведь глаза режет!), после чего двинул к бытовке грузчиков, стоящей неподалеку.

Мой ночной план с захватом кого-то из рабочих и последующим переодеванием наутро показался мне излишне громоздким, опасным и малоосуществимым. Зачем «придумывать велосипед», если бытовки никто не закрывает? А грузчики, имеющие чуть отличную от уборщиков и разнорабочих униформу (цвет комбеза), также ходят по сменам⁈ И многие рабочую одежду оставляют именно в бытовке…

Собственно, я оказался прав — и немного поискав, сумел найти в пустой бытовке униформу, вполне подходящую мне по размеру. Правда ее владелец, примерно одного со мной роста, поуже меня в плечах — но зато заметно шире в районе талии. Но и это неудобство можно отнести к преимуществам — дымовые шашки я без всяких проблем спрятал за пазухой, а очки-авиаторы нацепил на переносицу… И порядок!

Поиск и переодевание заняли всего пять минут — после чего я покинул бытовку грузчиков, уже уехавших в сторону взлетно-посадочной полосы, встречать самолет с грузом и «профессором». Сам же я поспешно двинулся узкими проходами между складскими и хозяйскими помещениями в сторону склада с артвооружением.

Конечно, американские летуны не совсем уж идиоты, и никто не будет размещать «Бомбей» (так мы называем склады с авиационными бомбами, расположенными на значительном удалении от казарм и ангаров с самолетами) вблизи взлетно-посадочной полосы. Но небольшой склад с крупнокалиберными патронами и снарядами авиационных пушек располагается куда ближе к взлетке, рядом с ангарами дежурных истребителей. Туда-то мне и надо… Что самое главное — проработав на аэродроме несколько лет, я знаю обходной путь к этому складу, путь вне контроль-пропускных пунктов военной полиции!

…Чтобы добраться до ангара петляющему проулками, мне потребовалось минут пятнадцать. Правда, в самом складском помещении наверняка кто-то есть… Оглянувшись по сторонам и убедившись, что за мной никто не наблюдает и вокруг нет случайных свидетелей, я запалил сразу две шашки, бросив их к боковой стенке склада, у самого входа. А дождавшись, когда повалит уже вполне густой дым, обогнул стенку и направился к дверям ангара… Сжимая последнюю шашку в левой руке и дополнительно прижав её к бедру. На мое счастье, створки ворот чуть приоткрыты…

Я рванул «чирку» практически поравнявшись со входом, незаметно бросив шашку в раскрытые двери; порядок! Меня никто не заметил, хотя вокруг уже раздаются испуганные и возмущенные вопли… Как впрочем, и изнутри!

— Пожар! Пожар на складе артвооружения! Помогите, скорее!!!

Кричу я на бегу, указывая незнакомым мне полицейским на КПП в сторону ангара, реально объятого дымом. Конечно, он рассеется за считанные минуты — но сам страх того, что огонь сейчас доберется до ящиков с боеприпасами (и тогда крупнокалиберные патроны и снаряды начнут лететь во все стороны, прошибая ворота насквозь!) полностью захватил внимание окружающих. В мою сторону никто из солдат даже не посмотрел — разве что неизвестный мне сержант зло бросил:

— Ты куда⁈

— Сэр, да я на взлетку! Отстал от своих, живот скрутило, сэр…

— Пропуск!

— Конечно, конечно…

Пропуска на взлетку у меня нет — и сейчас настал ключевой момент всего действия. Или — или… Я привычно залез в карман — и тотчас начал лихорадочно шарить в нём, стремительно бледнея на глазах.

— Сэр, я… Похоже я обронил его в туалете, сэр! Прошу, пропустите меня, сэр… Я точно обронил его в туалете! Позвольте мне потом принести его вам, в конце смены…

Но сам я смотрю ни сколько на сержанта, сколько пугливо кошусь на ангар… Что вот-вот может рвануть! Ну, именно так должен думать безолаберный грузчик, не желающий возвращаться за пропуском — ведь тогда ему придется пройти мимо дымящего склада!

И на этот раз лицедейство сработало так, как нужно — сержант зло бросил сквозь стиснутые зубы:

— Проходи. Но если что — скажешь, что потерял пропуск после того, как миновал КПП!

— Спасибо, сэр!!! Берегите себя!

Как же искренне я его благодарю…

Но вот и взлетно-посадочная полоса, на которую уже успел сесть тяжелый транспортник Дуглас С-47 «Скайтрэйн», практическая дальность полета которого составляет всего две с половиной тысячи километров, перегонная… Перегонная будет повыше, если мне память не изменяет — тысяч под шесть. Но вряд ли самолет летел сюда из Лос-Анджелеса — пусть даже расстояние перегонной дальности полёта и позволяет… Нет, скорее всего борт взлетел с палубы авианосца, следующего из Штатов в сторону Кореи. А уж почему такие транспортно-логистические заморочки, я того и сам не знаю…

Важно другое — грузовик с грузчиками уже покатил в сторону пятого ангара первой ходкой. А вот встречающие «профессора» агенты в штатском пока что толкаются у самолета…

В чем причина задержки? Ученый решился проконтролировать разгрузку? Или встревоженные уже рассеивающимся (увы!) дымом у склада артвооружения, агенты пока не спешат покинуть взлетную полосу?

Все может быть…

В сторону КПП поехал джип, за рулем которого сидит напряженный и сосредоточенный майор Боули; последний мазнул по мне хмурым взглядом… Но без усов, в очках и мешковатой спецовке, скрывшей фигуру, он меня не признал. Тем не менее, сам я ускорился, перейдя практически на легкую рысь, спеша как можно быстрее добраться до транспортного отсека грузового самолета.

— Кто такой⁈

Резкой окрик одного из агентов, покосившегося в мою сторону, заставил меня замереть на месте. Быстро сняв «авиаторы» (федералы меня точно не знают в лицо — а вот очки, как и у самих контрразведчиков, могут последних банально раздражать) я скороговоркой ответил:

— Простите, сэр, меня послали на помощь товарищам!

Агент скривил губы, но ничего не ответил, лишь кивком указав в сторону раскрытого транспортного отсека. Его внимание также привлечено к все еще дымящему складу… А я послушно двинул внутрь, походя срисовав-таки «профессора».

Японец! Точно японец! Уже немолодой, но и еще не в преклонных годах… Худое, зауженное лицо, бородка клинышком, пенсне — действительно, настоящий профессор…

Нутро «Дугласа» плотно забито обычными ящиками военного образца; на первый взгляд все вполне обыденно — и даже безобидно. Ничего прям совсем крупногабаритного здесь нет, хотя…

Я прошел в самый хвост отсека, где обнаружились продолговатые, вместительные контейнеры вроде снарядных. Слава Богу, мне не потребовался лом, чтобы открыть их — на ящики установлены простые защелки! Но открыв первый же контейнер я замер, чуть сбитый с толку — содержимое его отчасти похоже на бомбы… Но мне совершенно неизвестной, округлой формы — и, как кажется, они пустые! Серьезно, я даже коснулся одной, заметив открытое отверстие и зияющую в нем черноту — и убедился, что при собственном относительно небольшом весе, «снаряд» явно пуст.

Ничего не понимая, я взял другой ящик, куда меньшего размера; этот заперт на висящий замок. И чтобы ознакомиться с содержимым, мне пришлось извлечь револьвер из импровизированной кобуры. Стараясь особо не греметь, я крепко ударил основанием рукояти «Кольта» по одной из досок на крышке… Та лишь треснула — но сквозь трещину наружу тотчас ринулись блохи!

— Твою ж…

— Что ты здесь делаешь, Айван?

Хорошо, что ругнулся я на английском — а то сразу бы себя раскрыл! Впрочем, замерший в проходе Боули итак явно мне не доверяет — вон, держит в руке армейский магазинный пистолет «Кольт» модели М1911. Держит правильно, у пояса! Вот только и я выпрямился, точно также замерев напротив майора с револьвером в руках, попутно взведя курок большим пальцем. На что Боули не мог не обратить внимание…

— Опусти оружие, Айван, не доводи до крайности. У тебя еще может быть шанс…

Я широко усмехнулся, с явным вызовом в голосе ответив:

— Какой шанс, сэр, на что? Шанс служить япошкам? Тем самым ублюдкам, устроившим мне и моим товарищам «марш смерти» на Батаане⁈ Ты хоть знаешь, майор, что я пережил — и что не пережили мои сослуживцы⁈ Да гори оно все огнем, майор — этот ваш «профессор» есть военный преступник, ставивший опыты на живых людях! На наших пленных в том числе! Он один из разработчиков биологического оружия, его должен был судить военный трибунал — да только гребанный Маккартур отмазал уродца! А теперь зараженные япошкой блохи бегут прямо к тебе… Меня куснуть они уже успели — так мне терять нечего.

Боули только теперь заметил живо так ползущую в его сторону гнусь и невольно отшатнулся — однако за его спиной раздалось тихое, абсолютно спокойное замечание на довольно хорошем английском, лишь с едва уловимым акцентом:

— Мы не ставили опытов на американских военнопленных. В Маньчжурии их не было. И блохи пока что не заражены, на Оаху я буду лишь разворачивать лабораторию… А вот биологическое оружие, что я здесь воспроизведу, будет применено против «комми» в Корее. Против врагов Америки!

С каким же пиететом к США и значением были произнесены последние слова… Кажется, «профессор» все же таки очень сильно волнуется о том, как ведется разгрузка. Значит, что-то его явно беспокоит… Впрочем, блохи действительно вряд ли заражены — иначе японец тотчас бы сделал ноги, а не разглагольствовал.

«Самурая» сейчас закрывает спина майора — толком не прицелишься… Но чуть обеспокоенный взгляд японца, мазнувший по отдельно стоящим в углу ящикам, от меня не укрылся.

— Боули. Вспомни разговор с Эллом… Нельзя жертвовать душой, если у тебя есть приказ. Я пойду до конца и все равно успею нажать на спуск… А ты — ты готов умереть за эту нелюдь?

Майор очень сильно побледнел. Как видно, в его душе сейчас идет нешуточная борьба между совестью и ненавистью к японцам с одной стороны — и верностью долгу, а также страхом грядущих последствий с другой. Понял это и «самурай», попятившийся к выходу…

— На помощь!!!

Медлить больше нельзя! Я вскинул руку с револьвером, надеясь успеть поймать на мушку голову японца… Одновременно с тем ожидая, что мой живот вот-вот порвут пули 45-го калибра, разрывая внутренности в хлам! Но майор вдруг рванул в сторону, укрывшись за ближайшим ящиком — и я успел дважды нажать на спуск.

Как же громко грохнули выстрелы «Кольта»! А потом еще два раза — прижимая к земле ринувшихся было на выручку «профессору» агентов сопровождения… Слишком поздно — японец замер в проходе, поймав две пули в спину.

А последние два патрона я потратил, выстрелив в угловой ящик. И да — к моему вящему удовлетворению, там раздался оглушительный звон бьющегося стекла!

— Боули, ты слышал⁈

Майор нехотя ответил:

— Да.

— Тогда вот что, сэр: ты сейчас покинешь самолет, предварительно катнув по полу свой пистолет. Поставь его на предохранитель, но не извлекай обоймы! После чего предупредишь федералов, что на борту течь опасного груза, что высока вероятность заражения! Пусть возвращают пилотов, если те успели бежать, да подвезут горючего. Как можно быстрее! Мы сбросим груз в океане… Но только если старшее руководство не отправит вдогонку истребители! И да, пусть передадут для меня противогаз и костюм химической защиты!

Боули ничего мне не ответил, громко закричав:

— На борт не подниматься!

После чего, молча щелкнув предохранителем, майор убрал пистолет в кобуру:

— Моё оружие ты не получишь, Айван. Или тебя звать Иваном, шпион «комми»? Не выкручивайся, я уже знаю о двух федералах, убитых на пляже –я ведь видел их на обратном пути… У тебя сейчас оружие одного из агентов, верно?

Я коротко, насмешливо хохотнул:

— «Кольт Детектив» официально продается гражданским. Не пори чушь, сэр!

Но майор вернул мне ухмылку:

— Еще Батаан ведь вспомнил… Ты там никогда не был, «комми». Радуйся, что нам теперь нужен смертник, что сможет выбросить груз в море!

Последние слова Боули выкрикнул, покидая грузовой отсек и с силой рванув боковую дверь борта. Последняя оглушительно хлопнула, словно крышка гроба — а за переборкой с также запертой дверью, изолирующей отсек пилотов, послышалась какая-то возня. После чего раздался голос одного из летунов:

— Парень, не дури, у нас оружие! Сунешься к нам, грохнем!

Ага, ну еще бы…

— И у меня есть оружие! Только я не стану его использовать, потому что мне нужны летчики, чтобы не погибнуть… А вам нужен грузчик, способный опустошить самолет от биологического оружия. В противном случае накроемся все! Теперь вот что — сразу киньте мне один из ваших парашютов, и потребуйте для меня противогаз с костюмом химзащиты, иначе я ничего делать не стану! Ну и надувная лодка мне также потребуется… С запасом НЗ и питьевой воды.

Глухой, далеко уже не такой задорный голос ответил спустя десяток секунд:

— Лодка, НЗ и наши парашюты в грузовом отсеке. Сейчас несут костюм с противогазом, а самолет уже заправлен под завязку. Куда держим курс… Сэр?

Как же меня подмывает сказать: «Петропавловск-Камчатский»! Если сразу скинуть груз и лететь в «перегонном» режиме, могли бы и дотянуть… Эх, домой бы вернуться!

Вот только сколько времени пройдет прежде, чем я заражусь? Если еще не заражен⁈ Это уже не говоря о том, что угнанный советским разведчиком военно-транспортный самолет США станет очень громким инцидентом… Способным стать поводом для войны.

Особенно сейчас, когда в Корее кипят бои… Откуда я там по легенде, с Аляски?

— Курс на север, летим в Кадьяк! Ну и где там мой костюм с противогазом⁈

Вместо ответа дверь пилотов на мгновение открылась — и в грузовой отсек влетел костюм химзащиты и противогаз. Уже хлеб. Что же… Выходит, у меня все же есть-таки крохотный шанс выбраться из всей этой заварухи.

Если я еще не заражен.

Если я не заражусь, опустошая грузовой отсек… А заодно и не выпаду из «Дугласа».

Если залитого в бак топлива хватит, чтобы долететь до Аляски — в чем сам я лично сильно сомневаюсь. В «перегонном» режиме ведь нужно было взять дополнительные баки с собой… Но грузовой отсек практически целиком забит ящиками, ставить баки некуда!

Запоздало поздравил себя с тем, что «профессор» более всего боялся за образцы непосредственно биологического оружия, что разгрузить-то как раз и не успели. Жаль только, что предупредить «центр» о новой опасности я не успел — наверняка ведь на Оаху разворачивали не единственную лабораторию.

Впрочем, есть рация пилотов…

Вот только успею ли я ей воспользоваться? Или янки, не желая рисковать с потенциально зараженными летунами, собьют нас над океаном, как только мы отлетим от острова на безопасное расстояние? Довольно… Прагматично.

Вот и получается, что на многие «если» мне остается лишь последнее средство…

Молитва.

Господи, помилуй мя грешного…

Эпилог

Итак, дорогие читатели, книга подошла к своему концу. История храброго разведчика Сергея-Айвана, рискнувшего угнать самолет, выбросить опасный груз над океаном… И также где-то над океаном десантироваться с надувной лодкой в надежде, что его подберёт случайное судно.

Да, она явно имеет открытый финал!

Как, впрочем, и история наших военспецов Паши Гольтяева и Миши Кудасова — но хочется верить, что Сергей благополучно спасся, а товарищи офицеры оправились от ран… И переждали в какой-нибудь изолированной горной деревушке оккупацию Северной Кореи американцами, британцами и южнокорейскими войсками.

К слову сказать, эта оккупация была отнюдь не мирной — так, в уезде Синчхон провинции Хванэ-Намдо оккупанты устроили настоящую резню. В период с 17 октября по 7 декабря были уничтожены тысячи корейских граждан — исследователи называют цифру в тридцать пять с лишним тысяч жертв, истребленных всего за пятьдесят два дня.

Последним событиям посвящен Синчхонский музей военных зверств американцев…

Естественно, это не единственный случай зверств врага в Северной Корее. И на момент начала этих трагичных событий, блуждающий по горам майор Кудасов просто не мог знать, какой жуткий маховик военных преступлений запустили оккупанты на захваченной ими земле… Вопрос в ином — сумеют ли теперь наши офицеры мирно переждать зачистку врага? Или же им вновь придется вступить в бой, спасая себя — и тех корейцев, кто дал им приют и кров⁈

Добрался ли Сергей до Аляски, или его «Дуглас» сбили над океаном?

Возможно, этим событиям будет посвящена уже другая история — ведь в конце концов, в настоящей книге все приключения офицеров вместились в очень короткий временной отрезок продолжительностью всего лишь в семь дней!

А между тем, китайские войска, действующие в Корее под прикрытием Советской авиации, хоть и перешли границу еще 19 октября — но Пхеньян был освобожден корейскими и китайскими союзниками лишь 6 декабря. Также стоит отметить, что первый воздушный бой советских и американских летчиков состоялся только 1 ноября 1950 года — и бой этот произошел на границе Кореи и Китая, над рекой Ялуцзян.

Так что увидеть в небе Северной Кореи наших летунов на МиГ-15 Мише Кудасову в текущей книге было просто не суждено… Более того — до прихода союзников в район Пхеньяна группе Гольтяева необходимо продержаться в тылу врага еще практически полтора месяца!

Да, безусловно, это уже совсем другая история…

Что касается использования американцами биологического оружия в Корее — это официальные китайские данные. Янки сбрасывали над территорией Северной Кореи бьющиеся бомбы-контейнеры по типу «яичная скорлупа», начиненные зараженными чумой и холерой насекомыми. То же самое делали японцы во время войны в Китае — и собственно говоря, использования американцами биологического оружия есть результат сотрудничества янки с «врачами» из «отряда 731».

Как уже было написано в книге, Маккартур выбил для Сиро Исии и прочих военных преступников судебный иммунитет — ибо информация японских военных преступников для американцев была «абсолютно бесценна». Так что Сиро Исии преспокойно жил в США, где помогал недавнему врагу в разработке образцов биологического оружия — а члены «отряда 731» имели свою врачебную практику в США и Японии, устраивали памятные вечеринки…

Хорошо, что Айвану-Сергею удалось убрать хотя бы одну из этих тварей! Ведь после всего содеянного «врачами» еще в Китае, людьми их точно не назовешь — нелюдь, она и есть нелюдь… А ведь слову сказать, захлестнувшая мир уже в 21-м веке эпидемия «ковида-19» практически наверняка имеет искусственное происхождение — и следовательно, исторически восходит к деятельности «врачей» 731-го отряда в США.

Да, безусловно, наши герои — Кудасов, Гольтяев, Ушаков — это все вымышленные персонажи, чьи истории есть лишь плод авторского воображения. Любые совпадения случайны! Так, кажется, принято у нас говорить? Но тот факт, что мы с соавтором придумали их, не значит, что их не было.

К примеру, в книге приведены реальные факты захвата в Северной Корее резидента японской разведки Дзюндзи Минодзума. Также как и реален факт деятельности советских военных специалистов, изначально готовивших личный состав Корейской Народной Армии перед войной. С началом же боевых действий их присутствие в КНА было весьма ограниченным и залегендированным под журналистскую деятельность — и вроде бы в период осеннего наступления войск ООН воеспецов отозвали.

Официально… То есть на бумаге.

Но уже в момент написания книги мне писали читатели, чьи близкие служили в Северной Корее и воевали с американцами и британцами. В частности речь шла про офицера-минометчика. Следовательно, мог быть и офицер-противотанкист, разве не так? Особенно в период сумятицы отступления КНА в октябре 1950-го…

Что уже говорить про деятельность советских агентурных разведчиков, многие из которых в послевоенные годы вышли из числа опытных фронтовиков?

К слову сказать, Михаил Кудасов хоть и не знал всех подробностей (ибо наши не допрашивали пленных) — но фактически все засады их с Гольтяевом группы были организованы на пути 1-й кавалерийской дивизии войск США… И приданной ей 27-й британской бригады. А в составе 1-й кавалерийской дивизии воевал и 7-й кавалерийский полк, как раз и «отметившийся» резней женщин, детей и стариков у деревни Ногылли… Так что группа Гольтяева и Кудасова в каждой из описанных схваток истребляла военных преступников — и ведь это не было продумано и обыграно в тексте заранее.

Но все сошлось — и за наших офицеров и их корейских бойцов, этаких народных мстителей, прямо гордость берет!

В заключение хочется сказать, что Корейская война для самих корейцев была войной гражданской с комбинированной интервенцией ООН. Хотя ведь так и хочется написать НАТО! С учетом того, что «Альянс» уже существовал и центровые его участники воевали в Корее… Но в тоже время война в Корее — это первый серьезный конфликт после Второй Мировой, когда СССР, КНДР и Китай с одной стороны, а также США и Британия с другой сошлись в серьезном военном конфликте.

Лично у меня за наших летунов только гордость берет — советские летчики на МиГ-15 гоняли американцев на F-80 «Шутинг Стар» и F-84 «Тандерджет», а также палубных F9F «Пантера» и в хвост и в гриву! И также достойно встретили более современный F-86 «Сейбр»…

Уж не знаю, можно ли считать реальными утверждения о том, что пара советских МиГов на равных дралась с десятком F-86. Но наш воздушный ас Николай Васильевич Сутягин сбил пятнадцать «Сейбров», два F-80 и два F-84, и также парочку британских «Глостер Метеор». А Пепеляев Евгений Георгиевич по официальной статистике сбил двадцать вражеских самолетов — фактически же двадцать три, просто еще три штуки в паре с ведомым. Немецкие асы, кстати, подобные победы запросто засчитывали в свою общую статистику… Вот список его побед: один F-80, два F-84, восемнадцать (!) F-86 — и еще парочка реактивных перехватчиков F-94 «Старфайр». В общем, наши летуны дрались в небе Кореи со всем размахом широкой русской души… И опытом отлично подготовленных пилотов, на чье обучение не жадничали топлива и летных часов.

О чем не стоит забывать и сейчас…

Неожиданно для американцев и их союзников, очень упрямым и неуступчивым противником оказались китайские бойцы-коммунисты — ведь по итогам японского вторжения в Китай последних всерьез не воспринимали. И очень зря — вступление в войну китайских «добровольцев», получивших богатый боевой опыт в борьбе с японскими оккупантами и армией Гоминьдана, а также «отстажированных» советскими военспецами, привело к настоящему перелому! Китайцы и КНА вначале сумели остановить наступление ООН, затем в битве при Чосинском водохранилище разбили янки и турок (да-да, последние также отметились в Корее). Одновременно с тем союзники освободили Пхеньян — и на излете наступления сумели повторно занять Сеул… Правда, американцы отбили его в марте 1951-го — но их дальнейшее наступление также было остановлено, после чего враг пропустил очередной и очень мощный контрудар КНА и китайских «добровольцев».

И собственно говоря, после серии встречных ударов, уже летом 1951-го боевые действия зашли в оперативный тупик примерно на довоенной границе. Боевые действия продолжались — но переломить ход позиционной войны никому уже так и не удалось. Ведь каждое наступление обеих сторон оборачивалось лишь большой кровью — с обеих сторон воевали очень крупные, фактически миллионные группировки. Причем также стоит отметить, что на довольно ограниченном по масштабу театре боевых действий… А конец горячей стадии войны (ведь мирный договор не подписан и по сей день!) положила смерть Иосифа Виссарионовича Сталина — захлестнувшая верхушку СССР борьба за власть и смена политического курса Хрущевым оставили Китай и Корею без ключевого союзника.

К слову сказать, смерть вождя также стала причиной развала альтернативной мировой финансовой системы, что с подачи верховного уже начала формироваться странами социалистического блока в 1952 года. А ведь и сегодня «золотой рубль» мог быть реальной альтернативой и конкурентом дутому американскому доллару, в настоящий момент ничем не подкрепленному (спасибо генералу Де Голлю!).

Что еще стоит добавить? Командующий войсками США Маккартур — тот самый Маккартур, предоставивший судебный иммунитет как военным преступникам «отряда 731», так и принцу Асака, виновному в Нанкинской резне в Китае — в декабре 1950-го настаивал на ядерных ударах по Китаю и Корее. Речь шла конкретно за тридцать четыре (!) атомные бомбы…

Впрочем, ядерную бомбардировки СССР американцы готовили еще летом 1950-го.

Слава Богу, и в 1950-м, и 1951-м со стороны янки взяли верх не безумцы, а прагматики, не желавшие ядерного конфликта. Ибо СССР не просто мог ответить — он бы ответил наверняка! Остается и впредь надеяться, что со стороны врага решения будут принимать прагматики, принимающие во внимание интересы хотя бы собственных граждан… И что наша страна и ее союзники будут достаточно сильны, чтобы прагматики врага действительно боялись ответного удара!

И, пожалуй, об этом действительно стоит помолиться — ибо все в руках Господа…

Новый соавторский проект

Дорогие друзья и читатели, у нас с Сергеем в день его рождения выходит новая книга о 17-м веке и русско-польских, а также русско-турецких войнах за Малороссию.

Это будет классическая история без альтернативы — так как битва при Конотопе и Чудново, поход Яна Казимира на Москву и две героические обороны Чигирина… Это тема настолько малоизвестна широкой публике, что её стоит хотя бы просто рассказать, а не переписывать на страницах новой серии.

Первый роман которой, к слову, полностью завершён!

В общем, если кто не читал блоги — пиарю прямо здесь))

А ссылка на книгу — в блоке от автора.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Корея. 1950

Content

Корея. 1950

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Новый соавторский проект

Nota bene