Фреймане Валентина

Прощай Атлантида

Валентина Фреймане при участии Гунты Страутмане

Прощай, Атлантида!

Валентина Фреймане родилась 18 февраля 1922 года в Риге

В детстве жила в Риге, Париже, Берлине, после 1935 г. — в Риге.

В 1949 году закончила исторический факультет Латвийского государственного университета.

С 1962 по 1965 гг. — учеба в заочной аспирантуре в Москве, в Государственном институте театрального искусства.

Работала в региональных учреждениях народного образования, в редакции газеты «Коммунист» в Лиепае (1950—1963).

В Риге — в редакции драматических радиопередач (1963-1968) Комитета по радиовещанию и телевидению.

Старший научный сотрудник Института языка и литературы Академии Наук Латвии (1968—1980).

Одновременно, до 1989 года — преподаватель истории театра в Латвийской государственной . консерватории, основатель и руководитель кинолектория Театрального общества и Союза кинематографистов Латвии. Участвовала в создании и деятельности кинофорума Арсенал.

После 1990 года читала курс лекций по истории актерского мастерства в Институте театральной науки Свободного университета в Берлине и на курсах Актер на сцене и перед камерой.

Доктор искусствоведения. Награждена латвийским орденом Трех звезд.

....

.

ПРОЩАЙ, АТЛАНТИДА!

Эти воспоминания посвящены тем, кого я любила и кто меня любил;

тем, кто сами были людьми и во мне тоже видели человека.

Моя жизнь, моя судьба, полная контрастов, созвучна судьбам многих людей моего поколения в XX веке, особенно жителей наших широт. В отрезок века, отмеренный нашему поколению, история не скупилась на резкие повороты и разрушительные катаклизмы. Оглядываясь, я вижу свою жизнь состоящей из шести или семи разных жизней, столь отличных друг от друга, что они похожи на фрагменты нескольких киносценариев, которые объединяет только центральное действующее лицо. Сама же я на этом пути почти не изменилась. Да, конечно, с годами прибавлялись опыт, знания, практика реальной жизни, но в остальном я была, можно сказать, готова, как только миновали годы детства и отрочества. Во всяком случае, так мне кажется.

Первой из моих жизней я считаю ту, что охватывает детство и раннюю юность. Она в сущности определяла мою личность, индивидуальность и на всех поворотах судьбы в дальнейшем.

.

ПЕРВАЯ ЖИЗНЬ. У истоков

Помнится, уже в раннем детстве мне то и дело приходилось слышать дружеские подтрунивания близких но поводу моей неуемной любознательности, жажды новой информации, познаний в различных жизненных сферах, даже не имевших никакой связи с конкретной и реальной учебой или практикой. Быть может, поэтому память рано научилась сохранять, систематизировать знания, полученные в ассоциативном порядке, впечатления, которые по-настоящему осознать можно было только со временем. В моей памяти, как на кинопленке, зафиксированы многие кадры, понять которые я на тот момент не была готова, но они оказались такими устойчивыми, что я смогла истолковать их спустя десятилетия.

Величайшая удача моей жизни несомненно в том, что я родилась именно у таких родителей, именно в такой семье и такой среде. Никакой моей личной заслуги в этом, конечно, нет. Многое было дано мне уже при появлении на свет. Как в сказке о добрых феях, собравшихся у колыбели младенца. Я оказалась здоровым и одаренным ребенком со светлой головой, но не менее важным было и то, что я получила весьма самобытное, неординарное воспитание. Мировосприятие моих родителей, их взгляды на воспитание ребенка, необычные для того времени, впоследствии сыграли большую роль в моей судьбе, моих поступках и решениях, — даже у той черты, где решалось буквально быть или не быть. Обычно человека готовят к будущему труду и в течение жизни оценивают по тому, что он сделал, чего достиг. И считают, что именно в этом его ценность. Установка, на первый взгляд, вполне приемлемая. Однако, по-моему, она слишком односторонняя и легко может спровоцировать узко потребительский подход, отметающий все те врожденные возможности человека, для которых не предвидится практического применения.

Но можно и иначе. Можно, свободно развивая все способности растущей личности ребенка, не размышляя над их пригодностью или непригодностью в повседневной жизни, раскрыть перед ним духовный мир настолько широкий, что у него самого будет возможность решать, что будет его доминантой. Если бы не мешала некоторая неприязнь к слову элитарный, которое часто связывают с заносчивостью и высокомерием, мое воспитание, пожалуй, можно было бы назвать элитарным. Странным образом оно прекрасно сочеталось с атмосферой демократии, царившей в нашем доме.

Родители мои, в общем, были людьми состоятельными, иногда в большей, иногда в меньшей степени. Многие считали нас богатыми, хотя на самом деле большого, надежного состояния у нас не было. Иллюзию богатства создавало высокое качество жизни: родители не скупились, когда дело касалось культурных возможностей, гостеприимства, путешествий. Отец смог обеспечить нам беззаботное существование, а мать умела заработанное легко и радостно потратить, что, конечно, мне, как ребенку, было на руку, так как делало будни содержательными и полными увлекательных неожиданностей. Однако это был прекрасный замок без надежного фундамента. В моменты, когда источники комфорта и развлечений вдруг иссякали, родители так же весело и беззаботно обходились без всего названного, ведь всегда еще оставалась та радость, которую дают духовные ценности, и мать с удивительным спокойствием отказывалась от мехов, драгоценностей и путешествий, всегда оставаясь такой же обворожительной и жизнерадостной. Деловых партнеров отца она не пускала на порог, потому что, по ее словам, "денежный мешок — самый скучный на свете". Исключение составляли, конечно, те немногие, кто действительно были интересными, содержательными и образованными людьми. Да, к нам также приходили и в Берлине, и в Париже, и в Риге известные, а значит результативные люди, но свое положение и имя в обществе они приобрели потому, что были талантливыми, умными, необыкновенными. Для мамы это всегда было решающим, и домашнюю жизнь, а следовательно, и мою, предопределяла она. Те, кто со стороны поверхностно наблюдали за дружеским кругом моих родителей, могли, наверное, усмотреть тут легкомыслие, гедонизм и эпикурейство. В действительности же в нем бурлила напряженная духовная жизнь; все, что происходит в мире мысли и искусства, казалось им чрезвычайно важным. Для меня было привычным, что взрослые запоем читали, посещали выставки, оперные и театральные постановки, спорили о книгах, кинофильмах, и часть из них, наверно, самая серьезная, могла, забыв обо всем, погрузиться в пылкие философские дискуссии. Привычным делом было обсуждение всего прочитанного, увиденного, услышанного, хотя бы в узком кругу домашних, привычно было поспорить, поделиться радостью от подаренной книги, музыки. В детстве мне это казалось единственно возможным образом жизни. Вскоре это будет создавать для меня проблемы, даже серьезные, при столкновении с другим восприятием повседневной жизни. Я приставала к своим сверстникам (намного позже нечто похожее случалось и в кругу сослуживцев и других уважаемых людей) с разными историями, стремясь поделиться своими духовными радостями, приобретениями и открытиями. Кого-то это интересовало, но всегда находились и люди, воспринимавшие это как хвастовство, бахвальство своей культурой и считавшие меня высокомерной, хотя таковой я никогда не была.

Мне ничего не запрещали — я могла брать любой том с книжной полки обширной библиотеки нашей семьи или у дедушки и бабушки. Не было никаких возрастных или иных ограничений. Пусть читает все: что не надо, не поймет, но запомнит и поймет позже, — это правило мать внушала каждой новой гувернантке, которая поначалу, естественно, старалась втиснуть меня в те же рамки дозволенного, какими обычно мучают всех детей. Такие же условия относились и ко всему духовному наследию. На любые мои вопросы было принято отвечать по возможности ясно, искренне и, главное, наиболее логично.

Повторяю, мне не только разрешалось читать любую книгу, смотреть любой доступный мне фильм, мне было позволено участвовать почти во всем, происходившем у нас дома, конечно, в приемлемое время, в согласии с "домашней драматургией" и ролью в ней ребенка соответствующего возраста. Беседы в несколько богемной, наполненной разносторонними интересами среде моей матери также не являлись для меня табу.

Я благодарна родителям за то, что они уже с рождения осознавали меня как создание, способное мыслить и делать свои выводы, как личность. Поскольку я не чувствовала никакого угнетения, морализации, ограничений и запретов, было нетрудно признать необходимость считаться с образом мыслей и самочувствием других, признавать те правила цивилизованного быта, которые принято называть хорошим поведением. В глубине своего сознания я решила, что это так же необходимо, как правила дорожного движения на улицах, где тоже нельзя наезжать друг на друга, причиняя тем самым разрушение и зло. Я согласилась освоить нормы безупречного поведения так же, как чистить зубы вечером. Обеспечить все это было обязанностью моих гувернанток. Зато умению вести беседу с людьми в обществе так, чтобы они не скучали, а действительно испытывали интерес, научила меня мать.

Надо признать, в атмосфере как бы вседозволенности (повторяю — это относилось не к форме поведения, а лишь к содержанию) собственный разум и все происходящее вокруг учили меня жить среди людей, признавая также и их право на самобытность. Мы знаем, что воспитание словом, поучениями, как это пытались практиковать гувернантки, в сущности неприемлемо для любого ребенка. По-настоящему воздействовать на нас может лишь пример другой личности. Такой пример был у меня перед глазами — родители, а также семья матери, бывшая для меня всегда ближе всей другой родни. Поэтому по достижении подросткового возраста, когда в юном человеке нередко просыпается мятежный дух, происходит переоценка старых, заученных истин и прочее, вплоть до конфликта поколений, со мной ничего подобного не случилось. Я выросла в согласии со своей семьей, а не в противостоянии ей.

Многие из рижских знакомых, добропорядочные, солидные граждане, считали, что меня безмерно балуют, дамы не без зависти то же самое относили к моей матери. Отец нас буквально обожал и не отказывал ни в чем. Впрочем, мне ведь не нужно было многого. Карманные деньги я тратила лишь на книги, кино и сладости. Мать обладала завидным вкусом, она и поздней, когда я была уже довольно взрослой барышней, выбирала мне одежду, и, право же, я была всем довольна. Настоящие мои интересы заключались в другом.

Надо признать, в раннем детстве я была упряма и взбалмошна, еще не понимая, что никто не собирается меня чрезмерно подавлять и ограничивать. Случались со мной вспышки необузданного гнева: так, будучи еще очень маленькой, я со злости укусила руку воспитательницы, заставлявшей меня чуть не силой делать то, чего я не хотела. Однажды, разозлившись, я на кухне схватила яйца и швырнула об стену. Мать не стала читать мне мораль, даже не бранила, не наказала, только сказала: "Как безобразно и глупо!" Она свысока с презрительным удивлением посмотрела на меня, как могла бы смотреть птица, в гнездо которой подбросили кукушонка. Ее прекрасные серо-зеленые глаза в подобные мгновенья теряли прозрачность и становились жестко серыми, холодными, как кусочки гранита. Она неприязненно пожала плечами, поморщилась, повернулась и ушла. В тот же миг я поняла, как глупо, смешно и некрасиво я поступила, а быть глупой и смешной я ни за что не хотела. С меня хватило — больше я так не делала. И для себя учла: нет более сильного оружия, чем сдержанность, спокойствие и прямой, говорящий взгляд. Со временем и сама научилась подчеркнутой вежливостью и настойчивостью, тоже вежливой, добиваться большего, чем иные ровесники воплями или мольбами. В последующие годы, когда возникали конфликты в школе или вне ее, я неизменно слышала от мамы: "Мы так не делаем".

Эти слова заключали в себе многое, — например, что есть людские поступки, которые не обязательно нужно осуждать, как дурные или безнравственные, просто мы так не делаем, ибо таковы наши требования к себе. Мне очень нравилось это мы, я хотела, чтобы оно относилось и ко мне, и на всю жизнь приняла такие правила игры.

Поздней я поняла: воспитание без приказов, прямых запретов и наказаний предотвратило появление различных комплексов и фрустраций, с которыми некоторые мои друзья боролись потом всю жизнь. Но оно также способствовало возникновению некоторых свойств, которые я признаю известными изъянами характера, моими слабостями. Прежде всего, я долго не знала, что такое обязанность, ибо вплоть до восемнадцати лет делала только то, что правилось мне самой или доставляло радость дорогому мне человеку. Правда, меня радовало многое из того, что для других детей являлось нудной обязанностью. В школе я увлеклась математикой, и решение сложных задач доставляло мне такое же удовольствие, как чтение умной книги. Я хотела овладевать знаниями, потому что мне это нравилось. Каким образом набираться знаний и ума, оставлялось целиком на мое усмотрение. Вот почему мне всегда было трудно выполнять неприятные или скучные обязанности, которые жизнь нам подбрасывает в изобилии. Причем и с ними приходится так или иначе справляться.

Уже в детстве обозначилась еще одна черта характера. Ревностно и с удовольствием я исполняю в основном то, что, по-моему, умею или знаю лучше других. Тогда стоит стараться, поскольку я могу дать окружающим нечто другое, чем остальные. Если же рядом находятся люди, которые в этом плане превзошли меня, нет во мне ни особого желания состязаться, ни стимула честолюбия, —я добровольно отступаю в сторону и с радостью принимаю достижения других. Позже, в трудовой жизни, меня иногда этим попрекали. В детстве мне пришлось учиться игре на фортепьяно, что считалось неотъемлемой частью воспитания девочек. Музыку я любила, даже очень, без оперы, концертов жизнь представить не могла, но именно это и сыграло свою роковую роль — мне не нравилось слушать, как я играю. В возрасте десяти или одиннадцати лет я объявила родителям, что больше роялем заниматься не буду. Лучше поставлю пластинку с концертом Горовица. Родители это приняли. Тут не было ничего общего с комплексом неполноценности или застенчивостью, наоборот — при несокрушимом чувстве собственного достоинства у меня к себе всегда были высокие требования, строгие критерии. Пять или шесть лет спустя я бросила и рисование, которым увлекалась какое-то время. Однако занятия музыкой и изобразительным искусством, хотя и недолгие, пошли мне на пользу.

Намного позже, уже в другой жизни, профессионально занимаясь театром и киноведением, я также всегда терзалась тем, что написанное мною редко соответствовало моим же критериям. Рука не поспевает за мыслью, не успевает фиксировать найденное, я сержусь сама на себя и почти никогда не бываю удовлетворена написанным. Этих мук, понятно, хочется избежать, и в итоге голова моя полна ненаписанными сочиненьями. Разумеется, кое-что все-таки сделано. Но произошло это в результате некоторого насилия над собой, преодоления с детства сидящей во мне неприязни ко всему, что выполнено небезупречно. Признаюсь, сказанное относится и к написанию этих строк.

Бумага, ручка, пишущая машинка, не говоря уже о компьютере, не мои союзники. Но уже с детских лет мне нравилось рассказывать. Нравилось общение с живым человеком, без посредства техники. Для меня чрезвычайно важен личный контакт, во время которого я вижу собеседника, его взгляд, его реакцию. То же самое относится и к большой аудитории. Недавно в одном обществе я встретила даму своего возраста, которая меня узнала, хотя я-то ее не помнила. "Мы жили в одном доме с вашей бабушкой, — говорила она, — и детьми встречались во дворе, когда вы к ней приезжали из Берлина. Гувернантка не пускала вас играть с другими детьми, но вы от нее сбегали и так интересно рассказывали нам тогда про фильмы, которые видели, и книги, которые читали! И еще у вас были фотографии актеров с их автографами. Настоящими! Нам было завидно, что вы с ними встречались, а рассказы, особенно про виденные вами кинофильмы, прямо-таки завораживали". Гости, оказавшиеся свидетелями этой встречи, искренне веселились, приговаривая, что люди, видно, с годами не меняются... Как ни странно, микрофон или телекамера для меня не препятствие в общении с собеседником, слушателем, — я вполне могу его себе представить, и вот уже мне есть кому адресовать свои слова.

Итак, семья и среда, в которой мне посчастливилось родиться, достаточно рано укрепили основы свободы и самостоятельности, которые потом уже никакие внешние силы и давление не могли разрушить. Когда в Ригу вошли советские танки и закончилась моя первая жизнь, мне было восемнадцать лег. Оказалось, жесточайшие испытания, предстоявшие всем в недалеком будущем, не застали меня врасплох, я встретила их не безоружной. От своего, не очень многословного, отца я не раз слышала, что у человека можно отнять все, кроме того, что у него в голове и в сердце. Тут, повторял отец, и есть наш единственно подлинный, неделимый капитал. В этом смысле я была богатым человеком, не поддающимся ни страху, ни чуждой воле. Я пришла к выводу, что свобода зависит не только от государственной системы, тебе не подвластной. Это неотъемлемое личное качество. Свободный человек свободен, потому что он таков но своей сути.

Моя дальнейшая жизнь в столь значительной мере питалась от приобретенного в кругу близких людей, что я в первую очередь чувствую необходимость рассказать о своем роде и охарактеризовать тех, под чьей защитой я росла, как за каменной стеной. Это мой долг перед ушедшими, задача, за которую я боялась взяться на протяжении долгих лет. Один из моих друзей недавних лет, венгерский писатель, ныне уже покойный, Иштван Ерси (Istvan Eörsi) в предисловии к своей книге о годах, проведенных в коммунистических застенках (он был участником восстания 1956 года в Венгрии) пишет: "Умершие, которых я боялся навестить, дают мне знать, что они начинают терять терпение". (Die schönen alte Zeitn. Rowolt, Hamburg. 1991., c. 6). И мне тоже нужно спешить.

Не раз и не два я упрекала себя в том, что так мало расспрашивала своих родителей. Мне, как и всем детям, казалось, что они пребудут вечно, — придет время, успею обо всем спросить и узнать. И им, взрослым, тоже не могло прийти в голову, что очень скоро некого будет расспросить о родовых корнях, о предках. Что вскоре из всей многочисленной родни останусь я одна, уцелею, как после гибели Атлантиды, без единого родного свидетеля своего детства. У меня хорошая память, я изучала и без конца изучаю историю, включая и весьма недалекое прошлое, и не только в области театра и кино. Я знаю бесчисленное множество биографий, но в начальном периоде моего собственного жизнеописания зияют пустоты, которые уже никому и никогда не заполнить. Не раз, особенно в автобиографиях и хитрых анкетах советского времени, я была не в состоянии ответить на элементарные вопросы, таким образом возбуждая еще и лишние подозрения, поскольку и без того считалась крайне подозрительной личностью.

Предки моего отца Леопольда Левенштейна (изначально в немецком написании Loewenstein) пришли в Курляндию из немецких земель в конце правления герцога Якова (Екаба, Иакова) или позже, в XVIII веке, когда трудолюбивых переселенцев из Германии, как немцев, так и евреев, охотно принимали в этих местах. По большей части это были ремесленники и торговцы. Родовое имя — Левенштейн — произошло от маленького, древнего городка Левенштейн (Löewenstein) на западе немецких земель, поблизости от Швабии и Вюртемберга. Еще по сей день гам сохранился княжеский род с той же фамилией — von Loewenstein. Мне было интересно узнать, что Fürst Loewenstein по пришествии к власти Гитлера с отвращением повернулся к родине спиной и до конца войны прожил в США, где приобрел известность своей щедрой помощью политическим эмигрантам, в том числе левым, чьи взгляды он совершенно не разделял. Когда-то в Германии и в других местах феодалы, так сказать, делились своей фамилией с отъезжающими, которым требовались документы. Подобным образом она, эта фамилия досталась как немецким, так и еврейским семьям. В Курземе предки отца породнились с Розенталями, одна ветвь которых вскоре приняла крещение и смешалась с латышами. Но Левенштейны и часть Розенталей сохранили веру отцов и где-то в начале или в середине XIX века переехали в Ригу. Столько я запомнила из рассказов отцовой матери, моей бабушки Ревекки. Буквы ое заменили на е, когда в ходе истории Курляндия была включена в состав Российской империи и документы наряду с немецким надо было заполнять на русском, а позже и на латышском языке.

Предки отца всегда придерживались немецких традиций. Это было семейство мирных горожан, живших скромно, но не испытывавших настоящей нужды. Редко кто из трудолюбивых, однако не слишком удачливых членов этой семьи добивался большего достатка. Отец моего отца, умерший в моем раннем детстве (помню его, как в тумане, сухощавым человеком с бородкой клинышком), служил прокуристом, то есть главным бухгалтером в крупной немецкой фирме. Это была уважаемая, довольно хорошо оплачиваемая должность, но в семье росли шестеро детей, и дать всем подобающее образование оказалось нелегко. Уже с самого начала дед трезво решил, что самый даровитый — третий из детей, мой будущий отец, поэтому его отправили в престижную Рижскую немецкую классическую гимназию, а остальных всего лишь в коммерческие школы, репутация которых была куда скромней. Ощущая ответственность за младших сестер, отец уже в гимназические годы начал подрабатывать частными уроками латыни. После Второй мировой войны мне случалось встречаться с седовласыми господами — его бывшими учениками. Ответственность за благополучие близких оставалась нерушимым принципом моего отца на протяжении всей его жизни.

В немецкой классической гимназии учились главным образом отпрыски немецких дворян и городских патрициев. Некоторые из них оставались друзьями моего отца и в последующие годы, поэтому и мне в детстве не было чуждо это общество. Близким другом отца всю жизнь оставался барон Корф, которого хорошо помню, — он нередко бывал у нас в доме. Познакомилась я также с учителями братьями Вальтер, учившими отца немецкой литературе, истории и латыни. Так случилось, что через двадцать с лишним лет после того, как отец окончил гимназию, и я стала их ученицей. Курт и Родерих Вальтеры рассказывали мне о школьных годах моего родителя. По их словам, он выделялся одаренностью, уравновешенным характером, спортивными достижениями. Мне трудно было представить себе отца как члена Общества велосипедистов Кайзервальда и спринтера, показывавшего отличные результаты. Но дома сохранилась толстая, богато иллюстрированная книга об олимпийских играх 1912 года в Стокгольме, а в ней — фотография отца, молодого, стройного субъекта с маленькими усиками, участника команды царской России и представителя упомянутого общества велосипедистов. В гимназии отец получил классическое гуманитарное образование. Особенно его увлекал античный мир, поэтому в детстве мне довелось услышать немало чудесных историй о древних греках и римлянах, прежде чем я начала о них читать сама. Мечтой отца было изучение классической филологии. Он и изучал ее один год в Германии после окончания гимназии, но очень скоро понял, что этой профессией не сможет заработать достаточно на содержание младших сестер, которые тоже хотели учиться. А потому он отправился в Петербург и поступил на юридический факультет университета, вероятно, вдохновившись своим глубоким уважением к римскому праву — Lex Romana, которое привил и мне в детские годы.

Старшая сестра отца Лония еще в младенчестве перенесла тяжелую инфекцию и стала инвалидом, горбуньей; учеба и вообще отвлеченное мышление ей давались с трудом. Она не вышла замуж, жила с родителями, была очень приветлива и добра по натуре, целыми днями хлопотала по дому, вкусно готовила. Лония помогла мне понять уже в детстве, сколько любви и ласки могут дать люди, по той или иной причине ставшие пасынками судьбы. Как важно, чтобы и они по мере своих возможностей могли расти и развиваться среди близких, понимающих людей.

Мой отец, Леопольд Яковлевич, родился в Риге в 1894 году, через год после рождения его единственного брата Макса, так похожего на него, что все считали их близнецами. В раннем детстве, когда отец задерживался в одной из своих деловых поездок, мне случалось ошибаться и встречать Макса ликующим возгласом: "Папа приехал!" Потом ужасно стыдилась. Очень нравились рассказы отца о проделках братьев с использованием их феноменального сходства. Макс учился в коммерческой школе, где отца не знали, и бывало, когда Макс был не готов к уроку или даже к экзамену, отец ходил отвечать вместо него, причем так и не был никем разоблачен.

Младшая сестра отца, Анна, вернее, ее муж Михаил Калабус, дядя Миша, сыграл немаловажную роль в жизни отца, когда в конце войны (Первой мировой) и в начале революции они беженцами оказались в Петрограде. Отец в то время еще учился, в армию его не призвали из-за близорукости, какое-то время он служил на железной дороге; Анна посещала курсы, а ее жених, совсем молодой человек, служил в конторе Нобеля в Петербурге. Хозяин был, разумеется, не всем известный Альфред Нобель (к тому времени давно умерший), а сын его брата Людвига, Эммануэль Нобель-младший. Семье Нобелей в России принадлежали крупные владения. После Октябрьской революции их отобрали, но, пользуясь всеобщей неразберихой, двум студентам-юристам — моему отцу и его товарищу по университету, польскому графу Лубенскому удалось найти какие-то ходы, смысл которых я тогда, конечно, не могла себе уяснить, но которые позволили спасти часть состояния Нобелей, превратив в произведения искусства и драгоценности, а затем вывезти за границу. Семья Нобелей об этой услуге никогда нс забывала, и именно благодаря Нобелю так быстро и успешно развивалась профессиональная деятельность отца после его возвращения в Ригу в 1921 году; столь авторитетная поддержка помогла и его вхождению в международные финансовые круги. Еще в Петрограде Нобель в день помолвки родителей подарил моей будущей матери драгоценное кольцо из Индии, достойное сказок Тысячи и одной ночи; то был знак его благодарности. Магически прекрасным был редчайший камень — крупный изумруд в огранке cabochon. Он возвышался над оправой, усеянной бриллиантами, как холмик изумительного зеленого цвета. С этим кольцом мать никогда не расставалась, какие бы драгоценности ни появлялись у нее в последующие годы. Она считала его своим талисманом, и, посмеиваясь над своей суеверностью, утверждала, что оно и вправду охраняет ее и приносит удачу. Она сняла его, только отправляясь в гетто в августе 1941 года. Может, не надо было? В любом случае, удача оставила ее, мать не спаслась, она погибла вместе с остальными загнанными в гетто евреями. Кольцо было спрятано в тайнике в нашей квартире, однако шуцманы в ходе обысков и грабежей нашли его... Но это уже относится к другой жизни.

Во время Первой мировой войны в Петрограде обретались только мой отец, студент, и Анна со своим женихом. Его сестру Эдит беженская судьба забросила в Саратов, Макс был в армии, а родители моего отца и две сестры — старшая и самая младшая — оставались в Риге. Семья моей матери, когда началась война, эвакуировалась, из Лиепаи в Петроград. Там и встретились мои родители.

Семья матери, к которой я в детстве была привязана гораздо больше, чем к родне со стороны отца, всегда казалась мне таинственной. Древняя фамилия Lulaf, которую российские чиновники переделали в Лулов, на древнееврейском означает ветвь королевской пальмы, которую в древности, когда еще не был разрушен Иерусалимский храм, несли перед Ковчегом Завета во время торжественной процессии в городе. Доверялась эта честь представителям избранного рода, потому и была ему присвоена эта фамилия.

В семье из рода в род передавалась легенда, действие которой относится ко II веку нашей эры, а вот о последующих временах и путях, которые в конце концов привели моих предков в Россию, я ничего не слышала. Наверное потому, что не спрашивала. А легенда, которую мне рассказывала мама в раннем детстве, произвела на меня сильное впечатление и даже дала моим тогдашним интересам новое направление.

Предание гласило: наши предки жили в Александрии. Туда они попали после того, как римляне разгромили и заняли древние иудейские государства Израиль и Иудею. После уничтожения Второго храма в Иерусалиме, после подавления восстания и отчаянного сопротивления побежденных началось великое переселение евреев. В Александрии образовалась крупная община исповедующих иудаизм, в которой было немало образованных людей. В прославленной Александрийской библиотеке они встречались с тамошними греками-неоплатониками, спорили, пришли к взаимопониманию, подружились, даже начали заключать между собой браки. Меня эта история приводила в восторг, будила воображение, хотя мама и предупреждала, что не надо все принимать за чистую монету, в действительности все могло быть иначе, легенда остается легендой. Однако, говорила мама, не мешало бы жить так, будто это правда, чтобы не сплоховать перед лицом мудрых предков.

Я это запомнила. Со временем мне все больше хотелось понять, о чем они могли дискутировать, греки и наши предки, и к каким выводам пришли. Кое-что следовало из самого рассказа, мама давала какие-то зацепки, но не знаю, что из этого она домыслила сама. Короче говоря, в моем сознании уже в школьные годы создалось представление о том, что в беседах прародителей и их друзей-греков невидимый единый Бог, творец и высшая инстанция всего, сливался с Идеей Платона, с Высшим принципом. Спустя многие десятилетия сперва в немецком философском словаре, а затем в энциклопедиях я нашла более подробные сведения о философах Александрии в эпоху эллинизма в первые столетия нашей эры, особенно после Филона (Philo) Александрийского, впервые попытавшегося объединить философские миры иудеев и греков. В II веке н. э. при Александрийской библиотеке в самом деле собирались греки-неоплатоники и евреи — ученые мужи, но не догматики, видевшие общность этических принципов иудейского монотеизма и духовного наследия Платона; к этому сплаву прибавлялись элементы философии Аристотеля и мудрость Стои.

Мамины предки, не знаю, каким образом и в каком веке, по необходимости были вынуждены обосноваться в царской России, в так называемой черте оседлости — территориальной зоне, где евреям разрешалось селиться и которая включала западные губернии Российской империи: украинские, белорусские и литовские земли и Латгалию, принадлежавшую тогда к Витебской губернии. В тогдашних Лифляндской и Курляндской губерниях, с преобладающим господством балтийско-немецкого дворянства, были иные, несколько более благоприятные для евреев порядки. Историю семьи по-настоящему хорошо знаю лишь с того момента, когда Луловы во второй половине XIX века получили разрешение переехать в Петербург. Там им принадлежало связанное с экспортом предприятие, имевшее филиал в Лиепае (нем. Libau, рус. Либава). Поэтому перед началом Первой мировой войны мамина семья успела укорениться в Лиепае, где моему деду принадлежала фирма по экспорту леса и рыбы.

В отличие от онемеченной семьи отца, семья матери в быту унаследовала русский язык и культуру. Дед в молодости, в так называемый российский период семьи, служил бракером леса. Работал в лесу, а впоследствии стал лесопромышленником. Кроме фирмы по экспорту леса и рыбы, ему принадлежали леса близ Валки, у эстонской границы. Именно компаньоны деда были первыми латышами, которых я помню у нас в гостях. Во времена моего более сознательного детства, когда я много времени проводила в рижской квартире маминых родителей, дед уже прекратил свою деятельность, лишь изредка увлеченно рассказывал мне о лесах, столь близких его сердцу. А также о том, как в жизнь их рода вошел лес. Один из предков в середине XIX века служил в российской армии, к нему в полной мере относится выражение "николаевский солдат". Служба при Николае I длилась двадцать пять лет, и тем из ветеранов, кому посчастливилось выжить, по окончании службы в награду давали небольшой земельный надел. Нашему предку таким образом достался кусок леса. С тех пор в этой семье обычно один из сыновей занимался чем-то, что так или иначе имело отношение к лесу. В моей памяти лес фигурировал как романтический образ, связанный с историей семьи, а не как имущество или поле деятельности деда.

Бабушка Эсфирь была урожденная Михаелис, в другом еврейском произношении — Михоэлс. Бабушка рассказывала, что она из рода учителей и толкователей Священного писания. Один из этих наших родственников, по отцу Вовси, став актером, принял фамилию Михоэлс как свой художественный псевдоним. Это был Соломон Михоэлс, актер и режиссер с мировой известностью, долголетний руководитель Еврейского театра в Москве, уроженец Даугавпилса (Двинска), получивший основное образование в Риге. Мои родители с ним дружили во время учебы в Петрограде. Сразу после войны я еще успела увидеть его на сцене в какой-то комедии и в кинофрагменте — в роли короля Лира, о которой много писали в театральной литературе. Познакомиться с дальним родственником поближе не удалось. Во время преследования евреев в последние годы жизни Сталина он был подло убит в январе 1948 года в Минске, куда выехал в связи с отбором кандидатов на театральные премии. Официально сообщили, что он погиб в результате несчастного случая. Судьба его театра была такой же, как у латышской Skatuve (Сцена) за десять лет до этого. Театр закрыли, а ведущих художественных руководителей отправили в тюрьмы и лагеря. Вплоть до 1950 года у меня хранился подаренный моим родителям роскошный фолиант — юбилейное издание Мертвых душ Гоголя с иллюстрациями известных художников и веселым посвящением новобрачным в день свадьбы. Из-за этого посвящения Михоэлса книгу конфисковали во время обыска в 1950 году, а у меня были довольно крупные неприятности: в тот момент уже нельзя было упоминать имя великого артиста. Были вырезаны даже кадры из фильма Цирк с его участием. После так называемой оттепели его имени как будто вернули былую славу, однако еще долго была в силе лживая версия его смерти.

Моя мама Ева родилась в Лиепае в 1899 году, первым ребенком в семье. Там она училась в женской гимназии. Намного позже я узнала, что в той же Русской гимназии в Лиепае училась и Зента Мауриня (европейская известность писательницы, мыслителя, эссеистки, переводчицы, с пяти лет прикованной к инвалидной коляске, была тогда еще впереди), но пути их не пересекались. Матери удалось очень рано закончить гимназию. Уже началась Первая мировая война, и когда вся семья эвакуировалась в Россию, она выбрала Петроград, чтобы изучать право на Высших женских курсах, так как на соответствующий факультет университета женщин принимали лишь в исключительных случаях.

Дед полушутя, полусерьезно рассказывал, что в семье Луловых-Лулаф издревле наблюдается одно странное явление. Первенец часто рождается светло- или рыжеволосым со светлыми, серыми или голубыми глазами, второй ребенок — уже темнее, и глаза у него карие, а третий и последующие являются на свет темноволосыми и черноглазыми. В детстве я была убеждена, что рассказанное дедом — никакая не шутка: моя мама вместе с младшими братом и сестрой были наглядным примером этого феномена. Моя мать была знаменитой красавицей. Как я убедилась, не только в моих любящих глазах. Стройная, безукоризненно сложенная, с прекрасными, слегка волнистыми, отливающими золотом светлыми волосами, серо-зелеными глазами и ослепительной улыбкой. Однако, как я не раз слышала, причиной ее неотразимой привлекательности была не только физическая красота, но и ее неординарная личность. В том обществе, где протекала взрослая жизнь моей мамы, и в Риге, и особенно в театральных и кинематографических кругах Берлина и уж конечно Парижа, не было недостатка в красивых женщинах. Но в любом обществе она сразу становилась центром, вокруг которого начинали вращаться остальные. Еще будучи маленькой девочкой, я привыкла со спортивным, так сказать, интересом наблюдать, как любой мужчина, впервые увидев ее, бывал сражен наповал. Впоследствии многие, вспоминая мою мать, дивились ее почти мистической привлекательности. Мама, образованная, увлеченно любящая искусство, музыку и поэзию, была остроумной, иронично колкой собеседницей. Только повзрослев, я начала по-настоящему понимать, насколько витальной, жизнелюбивой и привлекательной она была. Общение с моей матерью было легким и вдохновляющим, оно давало людям радость.

Мамин брат Георгий, которого мы звали Жоржиком, был двумя годами младше ее, причем довольно похож на маму и внешне, и веселым, беспечным нравом. Он обладал таким же юмором, остроумием и шармом, которые, в свою очередь, делали его весьма опасным для женщин. Сегодня бы сказали, что он принадлежал к типу playboy, но Жоржик отнюдь не был пустоголовым ловеласом, это был человек с достаточным культурным багажом. В эвакуации он выучился па железнодорожного инженера, но вернувшись в Латвию, работу по специальности не нашел. Жоржик был крайне непрактичным, хотя мог ответственно работать под чьим-то руководством. К какому-либо бизнесу он был абсолютно непригоден, так как это его не интересовало.

Младшая из троих детей, Цецилия, Циля, была совсем другой. Она тоже была красива, но во всем отличалась от старшей сестры и брата. У нее были тонкие, серьезные, слегка меланхоличные черты лица, черные прямые волосы и большие, темные и печальные глаза. И нрав ее был тихий, сдержанный и лиричный. Циля была очень музыкальна, казалось, все, что она стеснялась высказать словами, может полностью выразиться в ее игре. Циля действительно хорошо играла на рояле, обожала Шопена и подавляла в себе мечту о профессиональной музыкальной карьере. Непреодолимой преградой к этому она и вся семья считали ее излишнюю стеснительность, которая любую необходимость выступать перед чужими людьми превращала в пытку. Она была единственной в семье, кому не хватало витальности и легкомыслия, позволявших Луловым легко переносить материальные и другие невзгоды, которых всегда хватало. Циля принадлежала к породе однолюбов — влюбившись и счастливо выйдя замуж, она и мысли не допускала о других мужчинах.

Все они были мне необыкновенно близки. Позже к ним присоединилась молодая жена Жоржика Рая, о которой расскажу позже. В этом семейном доме я чувствовала себя защищенной и согретой, получая не только любовь и веру в свои возможности, но и стимулирующие импульсы во всех жизненных сферах. Короче говоря, с этими людьми мне было весело и интересно, здесь всегда можно было ждать захватывающих сюрпризов. Характерно, что только родственников со стороны отца я называла дядями и тетями, в семье матери всех звали по имени, в ходу были и добрые, ласкательные прозвища.

Я, конечно, по-своему любила и бабушку Ревекку, сестер и братьев отца. Я их уважала, но не восторгалась ими. С ними просто не было так интересно. В моих глазах они были чересчур озабочены банальными мелочами повседневной жизни, все там было слишком прозаично, без полета фантазии. Исключением была только младшая сестра отца Евгения. Тетя Женя жила в мире музыки, обладала прекрасным голосом. При поддержке моего отца она после школы поехала в Германию — совершенствоваться в искусстве вокала. Там она вышла замуж и жила в Кенигсберге. Мама с ней ладила лучше, чем с остальными сестрами отца, но мы очень редко встречались с ней в Риге или Берлине. Итак, рижское время моего детства прошло главным образом в семье матери, и понятие "дом" в моем сознании прежде всего связано с квартирой дедушки и бабушки Луловых на Элизабетес 23. Да и понятие "Рига" в детстве было неотделимо от дома на улице Элизабетес. Почему-то в понятие это оказывался включен и соседний дом. Никто из знакомых там не жил, но, возвращаясь домой, я часто заглядывала в парадный подъезд этого дома. В просторном фойе стояло довольно грозное чучело — огромный бурый медведь. В раннем детстве я к этому медведю испытывала теплые чувства, быть может, потому, что из-за частых переездов у меня не было возможности завести свою кошку или собачку.

В 1921 году сотни тысяч беженцев из балтийских губерний, латышских стрелков, жителей Латвии, которых Первая мировая война, революция и гражданская война разбросали по городам и весям необъятной России, возвращались на родину. Представители двух еврейских семейств, теперь породнившихся благодаря браку моих родителей, каждый своими путями тоже добрались наконец до столицы теперь уже независимой Латвии. Родственники моей мамы не поехали в Лиепаю, а обосновались в Риге, в упомянутой уже квартире на Элизабетес 23. В этой квартире я и родилась в 1922 году. Именно в этот период, сразу по приезде в Латвию, в жизни отца, как я уже говорила, решающую роль сыграл Нобель. Услуга, оказанная ему отцом и графом Лубенским, не только оказалась весьма значительной, но, видимо, свидетельствовала также об уме, знаниях и умении молодых людей мгновенно ориентироваться в самых сложных ситуациях. Во всяком случае, как только отец вернулся в Ригу, Нобель помог ему войти в круги крупного международного капитала. Лубенский участвовал в финале борьбы за независимость Польши и стал дипломатом. Не знаю, помогло ли ему в жизни знакомство с Нобелем. В двадцатых годах он появился в Риге в качестве посла Польши и на протяжении нескольких лет был частым гостем в доме на Элизабетес и верным поклонником моей мамы.

Только по прошествии многих, многих лет я в полной мере осознала, что отец свою жизнь, свое истинное призвание ученого и исследователя принес в жертву семье. В первую очередь, конечно, маме и мне, чтобы наша жизнь была похожа на сказку, чтобы мы ни в чем не испытывали нужды, чтобы исполнялись все наши желания. Причем он-то как раз все это никакой жертвой не считал, воспринимая скорее как честь, предоставленную судьбой. Он ни минуты не сомневался, что у него самая прекрасная и обворожительная жена на свете и самая умная, самая чудесная дочь, и был убежден, что жизнь, которая им подобает, требует соответствующих средств. Думаю, будучи человеком очень одарённым и целеустремленным, отец непременно преуспел бы в науках — истории или классической филологии, однако он изо дня в день стоически зарабатывал для нас деньги, которыми мама сорила направо и налево. Еще сегодня у меня перед глазами маленькое антикварное издание трудов Марка Аврелия в сафьяновом переплете, лежавшее всегда на тумбочке у постели отца, там, где у других Библия. Он иногда мне читал из него отрывки на латыни. Он действительно был стоиком.

После возращения из Петрограда родители в Латвии задержались только на два года, однако к латвийскому гражданству у нас относились с большим пиететом. Помню разговоры в семье о том, как это значимо, что, в отличие от российского, в латвийском паспорте не указывается национальность. Указывалось вероисповедание, если человек не отрекался от названного в метрике. При таком подходе на первом, почетном месте оказывается принадлежность к новому, демократическому и передовому, если говорить о конституции, государству. Это объединяет граждан. И потом, когда мы жили в Берлине, столице Веймарской республики, моим родителям никогда в голову не приходило ради удобства сменить гражданство. К тому же, Рига всегда была и оставалась родным городом, тихой гаванью, куда возвращаются восстановить силы и энергию, чтобы затем отправиться в новые странствия.

Еще в Риге, в год моего рождения у отца появились связи с некоторыми крупными западноевропейскими банковскими концернами в Западной Европе, особенно с банками братьев Лазар в Англии, принадлежавшими к группе Ротшильдов. Как мне позже рассказывали очевидцы, отец, совсем еще молодой юрист, частное лицо, в некий исторический момент действовал в качестве неофициального посредника между новым правительством Латвии и банками братьев Лазар, которые взялись кредитовать Латвию. Значительный кредит очень пригодился разрушенной войной латвийской экономике, ведь и масштабная сельскохозяйственная реформа, и восстановление промышленности требовали инвестиций. В первый год моей учебы в университете, 1940/41, весьма уважаемый мною профессор Дунсдорф рассказывал мне, что английские банки в тот трудный момент предоставили Латвии кредиты на очень выгодных условиях, и про себя я радовалась: этого добился мой отец! Быть может, мое воображение приукрашивало факты? Так или иначе, меня в молодости эта история теснее сблизила с моим латвийским гражданством, с паспортом, который я получила уже в десятилетнем возрасте.

Думаю, в дальнейшем отец больше не нуждался ни в чьей протекции. Изучая юриспруденцию, он рано понял, что само по себе судопроизводство его мало интересует. Он не хотел быть ни судьей, ни прокурором, ни адвокатом. И позднее ему никогда не нравилось публично выступать, занимать официальные посты. Чрезмерное общественное внимание, огни рампы были вообще не в его вкусе. Специальностью отца было международное финансовое право. Так поворот, как бы случайно обозначившийся в разворошенном революцией Петрограде, оказался для моего отца во многом судьбоносным.

РИГА — ПАРИЖ

В полуторагодовалом возрасте родители меня увезли в Париж. Почти полтора десятилетия мы жили в основном за пределами Латвии: примерно до конца 1926 года в Париже, затем в Берлине до начала 1936 года, когда, потеряв надежду на положительные изменения в гитлеровской Германии, родители вернулись в Ригу. Но в течение этих лет пользуясь любой возможностью — будь то праздники, каникулы, отпуск, — мы спешили в Ригу, чтобы в кругу семьи восстановить душевные силы. Вопреки тому, что жизнь в Риге, как часто повторяла моя мама, была по сравнению с большими столицами Европы слишком спокойной, а отцу требовалось более широкое поле деятельности, в этом смысле все оставалось без изменений. Летние месяцы я также вместе с маминой семьей всегда проводила на Рижском взморье, на большой общей даче, где жили и семьи Жоржика и Цили. Мы появлялись там обычно в начале лета, за неделю до Иванова дня, и оставались до начала сентября.

Самые ранние зарубежные воспоминания, отдельные образы, импрессии сохранились у меня от Парижа. О некоторых даже трудно сказать, действительно ли это мои воспоминания, или мне позже рассказывали о тех днях так живо, что я приняла чужие воспоминания за свои.

Все детство, до двенадцати лег обо мне заботились гувернантки. Первой, еще в Париже, была русская няня, которую на французский манер звали madame Charloff ( (ее фамилия была Шарлова). Ее взяли с собой из Риги, так как русские няни в то время считались самыми лучшими. Когда я начала уже связно говорить, наняли гувернантку. В Париже это была балтийская немка, медсестра — Schwester Olga, всегда носившая подобающую форму: голубое платье с накрахмаленным белым передником, воротничком и манжетами. На улицу она надевала темно-синюю пелерину и такого же цвета шапочку с жесткой от крахмала белой отделкой. Воспитанию детей дошкольного возраста она обучалась в Швейцарии, в школе Pestalozzi. Сестра Ольга железной рукой натаскивала меня по части гигиены и действительно добилась того, что чистка зубов и умывание по ее методе стали моей второй натурой. В Берлине в гувернантки мне определили француженку. К тому времени я была уже относительно развитым и думающим человеком, так как рано начала читать книги. Mademoiselle Speer происходила из Женевы, но изучала французскую литературу в самой Франции, и ее предыдущее место работы было в семье французского генерала, чьи, должно быть, утонченные и сверхвоспитанные дети ежедневно ставились мне в пример. Mademoiselle была кальвинисткой и на всю жизнь отравила для меня представление об этой религиозной доктрине. Все эти обстоятельства в совокупности способствовали тому, что я рано и почти одновременно начала говорить на трех языках — немецком, русском и французском. Решение родителей оказалось разумным: воспитательнице надлежало представлять языковую среду, отличную от той, в которой я в тот момент жила.

Мама говорила, что парижский период был самым щедрым в жизни нашей семьи. Он совпал с так называемыми золотыми двадцатыми, когда экономический подъем и в США, и в Европе казался нескончаемым и даже побежденная Германия успела преодолеть свою жуткую инфляцию. Вскоре преуспеяние было оборвано великой депрессией, разразившейся в конце двадцатых. В Париже отец только вначале работал экспертом по международному капиталу. Вскоре он и его друг Мишель Олиан основали свой банк. Однако через несколько лет отец свою долю продал компаньону, с которым тесно сотрудничал и впоследствии. Ему захотелось вернуться к той жизни, в которой свободная профессия обеспечивает, быть может, более рискованную, зато разнообразную деятельность.

Я даже не помню нашего парижского адреса — осталось лишь ребяческое впечатление, что квартира была громадной. Это было не совсем так, семикомнатная квартира в то время не считалась чем-то экстраординарным. Перед глазами все еще просторная прихожая, entré — с одной стороны комнаты родителей и гостиные, с другой — моя комната, помещение гувернантки и большая кухня. В памяти отпечатался большой салон, обставленный совсем иначе, чем комнаты на Элизабетес. Низкие диваны, обитые экзотическими тканями, необычные предметы искусства, привезенные, кажется, из Африки... Меня обижало, что мне не разрешали полюбившуюся мне скульптуру негритенка перенести в другую, мою часть квартиры. Позже мне мать объяснила, что салон был оформлен в стиле Art Deco.

Чувствовала я себя довольно обособленно на своей половине и почти не соприкасалась с происходившим на другом конце квартиры. Поэтому мало запомнила людей, которые там бывали. В мои годы надо было ложиться спать до того, как в доме начиналась настоящая жизнь. Хотя, как уже говорилось, в принципе меня в детстве вовсе не хотели оградить от взрослого общества. Уже вскоре мне предстояло презентоваться — учиться, как без помощи гувернантки знакомиться с людьми, чтобы, как говорится, показать себя с лучшей стороны. Это мне было по душе. Я как бы играла определенную роль и чувствовала удовлетворение, потому что справлялась с задачей. То, что обычно навязывают детям как ничем не обоснованные правила хорошего тона, мама превращала в театральное действо. Тут была и своего рода драматургия, и режиссура. Она говорила, например: сегодня после обеда ко мне на кофе придут дамы, ну мы им и покажем, какой у нас образцовый ребенок, petite fille modéle, пусть подивятся тому, как ты умеешь себя вести — точно при дворе английского короля. И я с великой радостью "превращалась", мысленно держа перед глазами иллюстрации из французских детских книжек, а потом мы с мамой обсуждали достигнутый результат. Единственно, чего я не любила, так это заучивать и читать вслух стихи, — уже с малых лет мне не нравилось повторять чужие слова.

О нашем весьма высоком уровне благосостояния в ту пору свидетельствовала не только просторная квартира, но и другие бытовые атрибуты, которые в последующие кризисные времена и после них уже не возвращались. У мамы была теперь не только служанка, но еще и горничная. В Париже прислуга не проживала в одной квартире с хозяевами, как это принято в Восточной Европе: персонал, обслуживающий все квартиры, жил на верхнем, обычно мансардном этаже в своих комнатах, со своим санитарным узлом. Это давало возможность обеспечить обслуге определенные часы работы, после которых люди могли располагать своим свободным временем без присмотра хозяев. Если возникала необходимость в их услугах поздно вечером или в воскресенье, это были сверхурочные, за которые, разумеется, полагалась дополнительная плата. В Риге было иначе, в квартирах побольше были отдельные каморки для прислуги, и домработнице приходилось мириться с ненормированным рабочим днем. Родители говорили, что так принято повсюду в Восточной Европе и тут не обошлось без влияния России, где слишком долго сохранялись последствия крепостного права. В этот парижский период в нашем распоряжении был автомобиль с шофером, — такое потом не повторялось ни в Риге, ни в Берлине. Надо сказать, в двадцатые и тридцатые годы автомобиль еще не стал обычным средством передвижения, доступным даже людям со скромным достатком.

Привыкнув к такому комфорту, я о материальных заботах или проблемах с пропитанием не имела представления. Правда, мне рассказывали, что на свече, даже в Латвии, есть и бедные люди. Чаще всего об этом говорили кухарка или гувернантка. Слышала я, что у бабушкиной прачки в Риге грудная жизнь и дедушка с бабушкой всячески стараются ей помочь. Дед и отец также активно поддерживали малоимущих членов еврейской общины, как это было принято не только в рижской, но и в других еврейских общинах. Помню, например, как отец помог одному симпатичному и веселому сапожнику открыть мастерскую и купить по соседству квартиру для его многодетной семьи. Мы туда изредка заглядывали, сдавали в починку обувь, и я сама чувствовала, как приятно делать добро и получать в ответ искренние симпатии. Но представления мои на этот счет были весьма туманными. Кто-то внушил мне, что в Латвии бедняки питаются только черным хлебом и салакой. О бедных детях часто говорилось в прочитанных мною книгах, но лично я ни с кем из них знакома не была. В моем представлении бедность была связана с тяжелым трудом, но мне пояснили, что еще хуже безработица, когда вроде бы можно отдыхать сколько хочешь, но жить не на что. Я соглашалась с родителями, от которых не раз слышала, что в жизни много несправедливости. Каждому ребенку, ясное дело, следует жить хорошо. Но было бы ложью утверждать, что до подросткового возраста я как-то задумывалась над этими вопросами. Прошли годы, прежде чем эти жизненные проблемы стали мне понятны как конкретная, ощутимая реальность.

Вспоминаю один эпизод. Однажды в Париже, гуляя с гувернанткой, я увидела группу дорожных рабочих: закончив чинить мостовую, они присели на обочине пообедать. Я оторопела: рабочий — человек совсем не богатый, уж это я знала, — а эти преспокойно отламывают куски длиннющей французской булки, закусывают шоколадом и запивают красным вином! В Риге белый хлеб без сомнения считался ценнее черного, вино па столе появлялось далеко не каждый день, а шоколад такими огромными порциями просто не потреблялся. Откуда мне было знать, что во Франции вообще нет ржаного хлеба, что тамошнее вино дешевле молока, а шоколад тоже недорог, поскольку какао-бобы поступают из французских колоний. Если принять во внимание питательность шоколада, этот продукт для рабочего человека был, возможно, даже выгоднее, чем другой, на наш взгляд, менее экзотичный. Хотя мне в то время было неполных пять лет, эта картина все еще перед глазами. Шоколад стал виновником и умозаключения, с которым я в тот раз явилась домой: "Бедные люди тоже могут быть счастливыми!"

Так, защищенная от всякого зла, я росла в своей теплице. Однако могу утверждать, что в этой моей теплице золотой телец в почете не был, и вульгарная заносчивость новых богачей, обычай нуворишей кичиться материальными ценностями были постоянным объектом насмешек.

Некоторые крохи воспоминаний остались у меня от совместной поездки в Ниццу нашей и семьи отцова друга, совладельца банка месье Олиана. В путь отправлялись на двух автомобилях, довольно неуклюжих кабриолетах; одним правил шофер, другой вел Мишель Олиан, которого мы звали дядей Мишей. В первой машине сидели мой отец, мама и Мишель с супругой, маминой подругой Лилей, во второй — я, крохотная Таня, новорожденная дочь Олианов, няни и горничная. В моей памяти сохранилась совершенно статичная картина: обе машины с пассажирами, необычный, в то время модный костюм мсье Олиана — кожаная куртка, кожаная кепка и темные очки. Но из всей довольно длительной поездки к Средиземному морю, в ходе которой мы наверняка где-то останавливались, не помню ничего. Все остальное — по рассказам мамы. Как бы то ни было, после весны на Ривьере мы в конце июня опять были в Юрмале.

Третий, самый интересный для меня, эпизод. В Париже у моей мамы очень скоро появился широкий круг друзей и знакомых, как из интеллигентных рядов русской эмиграции, так и из французской художественной и кинематографической среды. Иногда мама решала показать меня гостям, и тогда я, с гувернанткой или без нее, отправлялась в салон для презентации. Как-то раз пришел уже тогда очень популярный chansonnier Морис Шевалье. Его, как теперь сказали бы, хитом и как бы отличительным знаком фирмы Шевалье стала к тому времени пикантная, несколько непристойная песенка про очаровательную девушку с маленькой попкой и маленькой грудью. Во втором куплете она спустя годы превращается в толстую матрону, которую можно узнать только по вьющимся волосам, хотя бедняга твердит жалобно: "Но я же Валентина, Валентина, Валентина". Дома была пластинка, и я много раз слушала в исполнении Мориса Шевалье эту лукавую песенку. Моя мама не была бы собой, если бы не предложила мне разучить и спеть ее. Не сомневаясь, что Морис Шевалье посвятил ее именно мне, я пела с большим вдохновением. Не могу сказать, привели ли меня к гостям или гостей ко мне в детскую, в любом случае я оказалась перед самим Шевалье и со всей серьезностью запела Valentine. Слушателям, должно быть, стоило неимоверных усилий сдержать смех. То был единственный художественный триумф в моей жизни.

К воспоминаниям, в которых я не уверена полностью, мои ли они или навеяны рассказанным мне позже, принадлежит история о том, как однажды весной, когда семья отбыла на Ривьеру, в пустую квартиру впустили только что приехавшего композитора Сергея Рахманинова. Там, в спокойствии и тишине, он якобы закончил какой-то известный опус. Когда мы вернулись домой, рояль был разбит, наверное, в приступе безумного вдохновения, и походил на останки тяжелой боевой техники, брошенной на поле боя. Этот разбитый рояль я действительно помню. Еще в памяти отпечатались лица некоторых русских писателей из белоэмигрантов. Одного, влюбленного в маму до потери пульса, звали Юрий Фельзен; он посвящал ей стихи, и мама была прототипом одной из героинь его романа, роковой женщины. Вернувшаяся в Ленинград в пору горбачевской перестройки аристократка, писательница, если не ошибаюсь, Берберова, в воспоминаниях, опубликованных в журнале "Звезда", упоминает Юрия Фельзена как человека интеллигентного и тонко чувствующего. Однако с трудом разыскав одно из его произведений, я убедилась, что оно меня не очень радует.

Не знаю, может быть, раньше, но в любом случае в парижский период мама обнаружила, что ей ближе всего французская культура и быт — именно восприятие жизни, взаимоотношения людей, французское savoir vivre. В Париже она чувствовала себя как рыба в воде, и потом, когда мы переехали в Берлин, она то и дело гостила в Париже, иногда и подолгу. И в Берлине, и позднее в Риге она тщательно выписывала по каталогам новейшие французские книги, их доставляли нам домой большими пакетами. Так как мне это не воспрещалось, я читала эти романы и уже подростком обладала исчерпывающими сведениями об отношениях мужчин и женщин, вариантах любви, в том числе нетрадиционных. Немецкую литературу мама читала очень выборочно, зато отец потреблял ее в больших количествах. Именно он уже с раннего детства не только дарил мне книги, близкие ему самому, но и любил появиться с тяжелыми томами очередного собрания сочинений. Так я и росла, питаясь различными культурами.

Время, когда мы оставили Париж, в общем совпало с тем, когда совершенно естественно и по своей инициативе я начала все больше и увлеченней читать. Началось это примерно в четыре с половиной года. По-моему, этот возрастной рубеж в жизни человека намного значительней, чем мы привыкли думать. С чтения книг по-настоящему началась моя сознательная жизнь. До этого ребенок только наблюдает и запоминает то, что происходит в непосредственной близости к нему, сам участвует в происходящем, так сказать, социализируется. Читая книгу, присутствуя на театральном спектакле, маленький человек уже смотрит на те или иные события со стороны и с некоторой дистанции. По-моему, чем раньше ребенок начнет читать, тем лучше. В моем случае это произошло спонтанно, однако детей стоит к этому поощрять, особенно в наше время, когда жизнь затопило море электронных изображений.

БЕРЛИН, MEINEKESTRAßE 9

Описывая самую раннюю пору своей жизни, я пришла к выводу, что в некотором смысле находилась в ситуации, несравнимой с обстоятельствами большинства знакомых мне детей. Думаю, что сейчас, в начале XXI века, когда человечество сделалось настолько мобильным и путешествия детей даже на значительные расстояния стали обычным делом, это не выглядело бы таким исключением. Для меня очень рано, в возрасте двух, трех лет само собой подразумевалось, что мир велик, одни места не похожи на другие, и это хорошо, не надо этого бояться. Люди отличаются друг от друга, говорят на разных языках. Но добро всегда есть добро, а зло есть зло. Для меня это было изначальной нормой. Мне казалось совершенно естественным, что я должна знать языки, чтобы общаться с людьми. Обратиться к человеку на его родном языке значит выразить уважение к нему и к тому дому, который он построил и в котором тебя принимает. Примерно такую мотивировку я в детстве неосознанно впитала в семье. Уже ребенком я и на практике заметила, что незнакомый человек, услышав от тебя родную речь, становится приветливым и с удовольствием с тобой беседует.

По-немецки, по-русски и по-французски я начала говорить рано и вскоре после этого читать, в сущности не изучая эти языки, ни один из них я не воспринимала как иностранный. Во время регулярных и длительных побывок в Риге или Юрмале у дедушки и бабушки естественным путем прибавился латышский язык, словарный запас которого был, правда, сильно ограничен бытовыми и детскими темами. К латышскому литературному языку и вместе с ним — культуре я пришла намного позже.

Меня иногда спрашивают, не путала ли я языки в детстве. Кажется, представление, что в голове ребенка может образоваться языковая путаница, живо еще но сей день. Совсем противоположные, научно обоснованные размышления я недавно нашла в одной немецкой научно-популярной статье об исследованиях последних лет. Там убедительно доказывалось, что освоение нескольких языков естественным, игровым путем в раннем, еще дошкольном возрасте развивает определенные мозговые центры, и это облегчает не только изучение других языков, но и запоминание различных теоретических формулировок и терминологии в последующие годы. Если этого не происходит, во взрослом состоянии нагнать упущенное гораздо трудней. Вероятно, важен и общий культурный уровень, при котором образуется подобное многообразие.

Сознаю и то, что сами условия жизни в моем детстве давали немалые преимущества в освоении знаний. Для меня не составляло особого труда овладеть и другими языками, в первую очередь латынью и английским, путем регулярных занятий. А затем уже следующие, новые языки, по крайней мере на уровне чтения художественной и профессиональной литературы, я осваивала с большим удовольствием самостоятельно, без специальной учебы. Многообразие впечатлений рано научило меня наблюдать, сравнивать и вместе с тем анализировать. Сама моя жизнь способствовала этому, предлагая материал для размышлений, это помогало в любых обстоятельствах общаться с разными людьми, незаметно убирая с моего пути различные проблемы и культурные барьеры. И, что главное, укрепляло во мне непоколебимое убеждение в праве каждого человека на самобытность и многообразие. Когда рассказываю о людях самых разных национальностей, встреченных на моем жизненном пути, меня иногда спрашивают, на каком языке я с ними говорила. Случалось, что я не знала ответа. Потому что об этом вопросе просто не думала. Так это странным образом продолжалось и потом, вплоть до наших дней.

Смена адреса обозначает в моем жизнеописании куда большие перемены, чем можно было бы предположить. Чаще всего при смене адреса в корне менялась сама моя жизнь, менялась в такой мере, что свою биографию я могла бы поделить не по течению времени, а по адресам моего проживания.

После Парижа с анонимным, то есть начисто забытым домашним адресом, есть два места жительства, которым была уготована самая важная роль в моем становлении: Рига и Берлин. Берлин и Рига. В Берлин мы прибыли зимой 1926/1927 года — вначале отец, а когда он стабильно устроился, мы с матерью. Но спустя десять лет, когда родители из Берлина вернулись в Ригу, я встречала их уже там, поскольку за несколько лет до того, в девятилетием возрасте из начальной школы в Берлине была переведена во второй класс рижской школы. Здесь я жила у дедушки с бабушкой на улице Элизабетес, вначале с гувернанткой, потом без нее. На праздники и каникулы я ездила в Берлин к родителям, и мне часто, как хорошей ученице, разрешали остаться там подольше — не было случая, чтобы я не наверстала пропущенное. Таким образом, мое детство до четырнадцатого года жизни протекало на два дома. Иногда я дольше жила в Берлине, иногда в Риге.

Отец все еще сохранял свою свободную профессию, но был очень занят, надо думать, его консультации и экспертизы пользовались большим спросом. Еще он играл на бирже. В Берлине он, кроме этого, по части зарубежных связей представлял две латвийские экспортные фирмы, не помню, какие. На самом деле, у меня не было и нет почти никакого конкретного представления о его деятельности. Людям нашего времени это может показаться странным, так как по своему опыту знаю, что теперь уже с самых малых лет прозу жизни не скрывают от детей. Тогда было иначе. Не только потому, что мама дома раз и навсегда устранилась от столь скучной материи, как зарабатывание денег. Мне кажется, основой всего была установка самого отца. Он, человек классической культуры, хотя и был увлечен своей профессиональной деятельностью, все же считал ее слишком грубой и, пожалуй, слишком приземленной, не подобающей темой для бесед со своей королевой и принцессой. К тому же ему, юристу, защищая интересы клиента, полагалось хранить профессиональные тайны. Мне известны только два места, где отец в то время работал по договору. Первым был большой, связанный с химией концерн IG Farben, который меня нисколько не интересовал, зато вторым — крупнейшая в Германии киностудия UFA ("Universum Film AG", Deutsche Film-Aktiengesellschaft), занимавшаяся производством и распространением фильмов. Она вошла в мою жизнь не той экономической функцией, которая касалась моего отца, а своими художниками и артистами, многие из которых со временем становились нашими знакомыми и друзьями. На данный момент я нахожусь в одном из городов моего детства, Берлине, на Meinekestraße 9, — адрес, рассказ о котором будет очень долгим. Хотя время, проведенное в Риге и Берлине, было поделено почти поровну, жизнь в Берлине, без сомнения, была более насыщена новыми впечатлениями и удивительными событиями. Сменяя друг друга, перед моим детским взглядом проходила вереница ярких личностей. Среди них были и те, чьи имена известны миллионам — люди театра и кино, писатели, политики, и те, кто тут же рядом выполняли простую обыденную работу. Никого из них я не забыла.

Своей квартиры у нас не было. Стиль и условия жизни родителей, очевидно, привели их к заключению, что удобнее жить в комфортабельной так называемой гостинице-резиденции, подобной пансиону, где обеспечены все бытовые услуги и люди селятся на длительные сроки, бывает, что и на годы. Владелицей и хозяйкой нашего пансиона была фрау Бергфельд, в управлении которой находились расположенные на нескольких этажах апартаменты и отдельные комнаты. В воспоминаниях моего детства она остается одним из самых экстравагантных персонажей. Латышка фрау Бергфельд вышла замуж за немца еще накануне Первой мировой войны. Муж после войны умер, оставив вдове многоэтажный дом в фешенебельном районе Западного центра Берлина. Тихая улочка начинается от знаменитого бульвара Курфюрстендамм, который и тогда уже был, как и сегодня, известен своими шикарными магазинами, театрами, кинозалами, варьете, ресторанами и ночными клубами. Надо сказать, сейчас там развлекательных заведений намного меньше, чем было в двадцатые годы. Вторая мировая война, уничтожившая большую часть Берлина, пощадила этот милый уголок, и улица моего детства между Кудамм (так сокращенно называют бульвар) и улицей Лиценбургер выглядит почти как прежде. И теперь гостиница "Residenz", в которой сохранились апартаменты и система длительного проживания постояльцев, как в моем детстве, занимает дом номер 9.

В Берлине наши материальные возможности были поскромней, чем в Париже. Вскоре после нашего переезда разразился мировой кризис, и мы уже не могли позволить себе держать прислугу; исключение было сделано для моей гувернантки, ибо для моего воспитания отец не жалел ничего. Быть может, родители еще до конца не решили, останемся ли мы надолго в Берлине или вернемся в Париж. К тому же, как не преминула бы осуждающе заметить папина сестра Анна, мама не желала заниматься домом и хозяйством. Пансион фрау Бергфельд идеально подошел к требованиям нашей семьи. Это было нечто среднее между гостиницей и многоквартирным домом. В двухкомнатных апартаментах с кухонной нишей — kitchenette — или в отдельных номерах постояльцы жили на всем готовом. Я была знакома только с жильцами нашего этажа, как это нередко бывает в частных жилых домах. На этом этаже размещались всего лишь несколько апартаментов, зато именно здесь находились два салона, предназначенных для всех постояльцев — большой и еще один поменьше, музыкальный, где стоял рояль. Если кто-то хотел устроить прием, он арендовал один из салонов. Завтрак все заказывали в номера и апартаменты, обедали, как правило, в большой общей столовой, также на нашем этаже; здесь был один большой обеденный стол и несколько отдельных столиков по краям. Обед, на который отводилось в общей сложности три часа, привлекал особенно много едоков; были и такие, кто в пансионе не проживал. Кухня фрау Бергфельд была широко известна. Обедали тут, в основном, актеры и режиссеры из близлежащих театров в перерыве между утренними репетициями и вечерними спектаклями, а также друзья постояльцев и друзья их друзей. Ужин, как и завтрак, не обязательно проходил в столовой, хотя можно было поужинать и там, но чаще еду заказывали к себе в номер.

Престиж кухни фрау Бергфельд основывался на отличных продуктах из Латвии. В окрестностях Kurfürstendamm все знали, что она получает их по несколько раз в неделю, свежими, прямо из Риги. В то время в берлинских магазинах можно было купить латвийское масло и другие продукты, но они считались товаром экстра-класса и стоили довольно дорого. Из разговоров взрослых я знала, что продукты питания в Германии намного хуже. И бывало, мы, гордые граждане Латвии (а в пансионе время от времени таковых набиралось несколько), иронизировали: немцы, дескать, используют маргарин в двух видах — как маргарин и как масло. Сама я тоже помню с детства — и молоко и масло в Германии казались мне безвкусными, если не сказать несъедобными. Шепотом могу повторить почти то же самое и сейчас, ибо, как в детстве, половину года живу в Берлине. И сегодня нет равных молочным продуктам, купленным в Латвии на рынке прямо у хозяина, в этом не раз убеждались и мои немецкие друзья.

Фрау Бергфельд организовала целую систему снабжения, действовавшую безукоризненно. Продукты ее родственники в Латвии переправляли со скорым поездом Рига-Берлин. Достаточно было договориться с проводниками, те принимали увесистые посылки и в Берлине вручали Агнес — служанке фрау Бергфельд, которая со своим женихом-пожарником отправлялась за ними на вокзал. Вместо современных морозильников использовались ящики со льдом, и так как путь был недолгим, продукты своей свежести не теряли. В то время железнодорожная колея в Латвии была той же ширины, что и во всей Европе, и поезд из города в город попадал прямым и кратчайшим путем за сутки. Таким образом, в пансионе фрау Бергфельд можно было лакомиться знаменитым, пахнущим орехами желтым сливочным маслом, густой, бархатистой сметаной и дарами Балтийского моря, из которых многие в Германии вообще нигде нельзя было купить, например, миногу, копченую салаку или свеже-засоленного лосося.

В Берлине в мою жизнь вошло кино, чтобы остаться в ней навсегда. К тому же это было не просто кино как вид искусства, которое на тот момент уже тридцать лет покоряло миллионы людей, нет, судьба привела меня если не прямо на кухню киноволшебников, то по крайней мере в их гостиную, потому что десять лет своего детства я провела в тесном окружении людей кино. Я встречала их и на киноэкране, и в пансионе фрау Бергфельд, за ее обеденным столом, к тому же, как я уже сказала, мой отец по работе был связан с кинокомпанией UFA.

UFA со своей большой студией в Бабсльсберге была вторым по значению центром киноиндустрии после Голливуда. Двадцатые годы и начало тридцатых — до Гитлера — были в Германии временем расцвета немого и раннего звукового кино. Созданные там экранные произведения покоряли зрителей и в других странах мира, в Латвии же они, без сомнения, были на пике популярности. В Германии имелись кинофирмы поменьше, например Tobis, тоже выпускавшая хорошие фильмы, но UFA доминировала. Именно эта студия самой первой в Германии приобрела у американцев лицензию на звуковую аппаратуру, получив тем самым значительные преимущества. Вспоминаю: как детективный роман я слушала рассказ о том, что киностудия Tobis на самом деле приобрела звуковую аппаратуру раньше, но не смогла противиться более сильной UFA и уступила ей право первой выпускать звуковые фильмы.

UFA не только продавала свои фильмы за границей, но и сама закупала зарубежные фильмы для демонстрации. Именно составление договоров было одной из обязанностей моего отца. Так что роду его деятельности родители обязаны тем, что тут же попали в круги немецкого кинообщества. Конечно, если бы у моего серьезного и делового отца не было столь прелестной жены, навряд ли у нас гостили бы все те актеры и другие люди кино, которых мне тогда довелось увидеть. Сам отец с ними почти не соприкасался. Он был связан с продюсерами, которые действовали в нескольких производственных объединениях под крышей UFA. Но и среди них было немало интересных личностей. Например, выдающийся продюсер Эрих Поммер, — в истории кино он остался как эталон своей профессии. Он руководил одним из самостоятельных кинопроизводств, входивших в UFA. Поммер — об этом можно прочесть в монографии, изданной в 1998 году в Берлине, — поставил перед собой твердую цель: выпускать фильмы, которые, удовлетворяя самый взыскательный художественный вкус, в то же время приносят доход. Эпоха Поммера в истории немецкого кинематографа длилась с 1918 по 1932 год, от фильма Кабинет доктора Калигари, продюсером которого он был, до Голубого ангела и прославленных немецких кинооперетт — Конгресс танцует и других. Как раз на последние пять лет этого периода пришлись его встречи с моими родителями. В то время я, конечно, не зная всего, только слышала вскользь упомянутые в разговорах имена Мурнау и Ланга, Штернберга и Дитрих, слышала мелодии, написанные Хейманном (Heimann) или Холлендером (Holländer). Запомнила эти имена, тем более, что и в Риге они были на слуху, а тексты популярных шлягеров звучали и по-латышски. Многие из фильмов удалось посмотреть уже в детстве. Поммера у нас в доме видела только изредка. Мои родители, конечно, следили за его дальнейшей судьбой, о ней говорили дома. К сожалению, судьба оказалась печальной. Он был вынужден эмигрировать, что довольно тяжело переживал. То был немец до мозга костей, но рожденный в иудейской вере, участник Первой мировой войны, награжденный Железным крестом и другими знаками отличия. А какие заслуги в развитии немецкой кинокультуры! Все это его не спасло, когда Гитлер захватил власть в Германии. Мы еще жили в Берлине, когда Поммера изгнали из созданного им же киномира. Некоторое время он работал в Англии, а также в Голливуде, но в чужой культурной среде никогда по-настоящему не чувствовал себя на месте. После войны Поммер вернулся в Германию, но ненадолго. Ему жилось уже одинаково неуютно и за рубежами неблагодарной родины, и в ее пределах. И он, конечно, не исключение. Сегодня, когда много пишут о том, какой ущерб нанесла немецкому кино расовая политика Гитлера, Поммер часто упоминается как блистательный профессионал, умевший быть не только менеджером, но и творцом. И всякий раз перед моими глазами возникает фигура обаятельного гостя, о котором родители отзывались с неизменным уважением.

Совершенно ясно, что в первую очередь среди посетителей пансиона фрау Бергфельд меня интересовали артисты, которыми я восторгалась на экране. Как только я вообще начала интересоваться кинофильмами, дома объявили, что мне позволено смотреть все, что захочу, — "чего не следует, все равно не поймет". Остальные люди кино — режиссеры, операторы, художники и, конечно, писатели, как бы оставались в тени актеров и интересовали меня лишь в том случае, если случалось что-то странное или необычное. Зато актеры! Во-первых, они были красивы, во-вторых, лица их глядели на вас отовсюду — они красовались на экранах, афишах; очень популярны были в то время открытки с портретами киноактеров. Не заметить их было попросту невозможно, так же, как рекламу шоколада "Саротти" — маленького негритенка в пестром костюме, который с плакатов улыбался мне на каждом шагу.

Кажется, в этот период детства жизнь и кино для меня полностью слились воедино. Я не искала на экране отображение жизни, скорее в жизни все время замечала ситуации, отношения "точь-в-точь как в кино". На Kudamm, как раз напротив улицы Мейнеке, находился небольшой кинотеатр (теперь его там давно нет), который мне разрешалось посещать и без гувернантки. Это было близко, и дорога была безопасной. К тому же персонал смотрел сквозь пальцы на возрастные ограничения, и особенно днем, когда зал был полупустой, они даже радовались, если дети покупали билеты. Там я смотрела все подряд, но особенно старалась не пропустить фильмы с участием двух очень похожих на маму актрис. Одна из них — американка Жанетт Макдональд (Jeanette MacDonald), с появлением звукового кино приобретшая известность в музыкальных фильмах. Эта актриса с чистым тембром звонкого сопрано была очень популярна и в Латвии, особенно в паре со своим партнером по пяти фильмам Нельсоном Эдди (Nelson Eddy), имя которого в Латвии с непонятным упорством всегда исправляли на Эдди Нельсона. Жанетт Макдональд выглядела совсем как моя мама. У второй актрисы были более резкие черты лица, но она тоже напоминала мне мать, — это была немецкая кинодива Бригитте Хельм. Ее карьера расцвела после дебюта в фильме Метрополис, но пошла на убыль с приходом к власти нацистов. Хотя она и была идеальной светловолосой немецкой красавицей, ее отношения с Геббельсом и чиновниками из нацистского управления по делам кино не сложились, и ей перестали давать роли.

Из всех людей кино, которые постоянно снимали апартаменты в пансионе фрау Бергфельд, и мама и я больше всего полюбили милую и талантливую комедийную звезду, чешку Анни Ондру. Ее полное имя было Анна Ондракова. Мужем Анни, не знаю, официальным или нет, с которым она занимала общий апартамент, в то время был режиссер Карел Ламач, тоже чех. Оба были из Праги, где и познакомились, Анни начинала как танцовщица, он как актер, тоже в чешских фильмах. Еще во времена немого кино их пригласили в Германию. И Анни, и Ламач стремительно добились статуса звезд. Ламач в Берлине и Вене снял много кинолент, в основном с Анни, но и музыкальные комедии, например, со звездой из Венгрии Мартой Эггерг. Все эти ленты демонстрировали и в Риге, публика их любила. Время от времени оба возвращались в родную Прагу, где развивалась киноиндустрия и была основана знаменитая впоследствии киностудия Баррандов, принадлежавшая семье Гавелов. Правду говоря, приехав к дедушке с бабушкой в Ригу, я не упускала случая похвастаться этими знакомствами.

Анни, искренняя и простая, была очень мила. Будучи уже известной, она любила повторять: "Я всего лишь простая девушка". В каком-то смысле эго была правда. Анни очень привязалась к моей маме и восхищалась ею. Она не раз говорила: "Тебе с мамой повезло! Я тоже у нее всему учусь — как одеваться, разговаривать..." Когда Анни нужно было идти на официальный прием или бал, она забегала к нам — показаться и спросить, все ли как надо. Маму это забавляло; обычно она советовала снять что-нибудь лишнее: "Меньше — это больше", — это выражение засело в моей памяти. Мы любили Анпи за сердечность и детскую непосредственность. Она тоже полюбила меня и уделяла мне довольно много времени. Жизнь без детей ее удручала, она мне сама это сказала. И объясняла мне, будто взрослому человеку, что только ради артистической карьеры отказалась от этой радости. Я в некоторой мере заполняла этот пробел. Анни брала меня с собой, куда только можно, и я ликовала — это избавляло меня от вечной опеки гувернантки. В то время мне было от шести до восьми лет. Кажется, Анни с Ламачем переехали в Берлин примерно в одно время с нами — ее первый большой успех в фильме Зузи с саксофоном относится к 1928 году, и разговоры о нем еще не смолкли. Мне нравилось, что Анни со мной говорит как со взрослым человеком, которому к тому же полностью доверяют. Она водила меня на киностудию, заказывала мне груды пирожных и уйму мороженого и скорбно наблюдала, как я все это уплетаю. Как я сочувствовала Анни, слыша, что все это ей запрещено, что но контракту с киностудией она не имеет права поправиться ни на йоту! Надо сказать, ее фигура действительно была безукоризненной. Карьера кинозвезды требовала немалых жертв и лишений. Я ее понимала — как не понять! — и всем сердцем жалела. Время — враг артиста, говорила она, зрители своих любимцев забывают очень скоро, если те непрерывно не маячат перед глазами, и (это я запомнила на будущее) время именно к женщинам, особенно киноактрисам, крайне безжалостно. Я уплетала свое пирожное, не переставая слушать Анни и сочувствовать ей. Нельзя сказать, чтобы подобные жалобы были для меня сюрпризом — краем уха я их то и дело слышала от светских собеседниц моей мамы. Тогда это, впрочем, мало задевало меня и уж никак не было главной темой моих раздумий, но странным образом все услышанное записалось в моей голове, как на магнитофонную ленту. Впоследствии мне оставалось перемотать ее назад и осознать услышанное.

Публика в пансионе была разнообразная и каждая личность настолько самобытна, что и стиль их жизни и отношения оказывались нетрадиционными и свободными. На многое из того, что в обычном, особенно мещанском, обществе вызвало бы неприятие, здесь смотрели спокойно, принимая людей такими, какие есть. На одном из верхних этажей апартамент занимали два дяди, которых я встречала за обедом. Говорили, что они почти женаты, следовательно, они пара. Дяди были приветливые и вежливые. Никто в этом ничего особенного не видел.

Я была единственным ребенком среди всех этих взрослых. В отличие от гувернантки, которая без конца возмущалась и всех осуждала, я следовала примеру родителей и многоцветность жизни воспринимала без возражений. У меня были зрение, слух и разум. Могла наблюдать, сравнивать и сама делать выводы. Насколько помню, у меня даже не было особого желания расспрашивать, что-либо выяснять. Достаточно было держать широко открытыми глаза и уши.

Таким образом я приобрела своего рода жизненный опыт очень рано. В одиннадцать лет, уже учась в рижской школе, однажды я в очередной раз приехала на выходные к родителям в Берлин. В полутора комнатном апартаменте, который раньше занимала я с мадемуазель, теперь проживала девятнадцатилетняя барышня, американка по имени Лу, прибывшая в Берлин на учебу. Я подружилась с нею и убедилась, что молодая особа, совсем взрослая на первый взгляд, в умственном отношении совершенный ребенок. Ее наивность поражала, незнание литературы, истории и жизни вызывало во мне изумление. Зато я думала, глядя на нее: не так уж это плохо, жить самостоятельно с кошельком, полным денег!

Через какое-то время вместе с моей милой Анни и ее Карелом к нам зачастил еще один жилец, кинооператор Отто Геллер, тоже, кажется, из Праги. Все трое жили одной семьей в таком же просторном двухкомнатном апартаменте, как у моих родителей, и на том же этаже. Об этой жизни втроем ходила масса слухов, но меня это не волновало. Отто Геллер, которого неизвестно почему я нарекла Фрицем, тоже был очень веселый молодой человек, всегда готовый на разные проделки. Когда политическая ситуация изменилась и к власти пришли нацисты, троица распалась. Уехал Отто Геллер, — обнаружилось его еврейское происхождение. Сначала в Вену, потом в Лондон. Моей семье некоторое время удавалось не терять его из виду, но потом, конечно, все связи прервались. Тридцать лет спустя, когда я получила возможность серьезно заняться историей зарубежного кино, обнаружилось, что в своей профессии Отто уже считается классиком. Он был оператором ряда известнейших кинолент, в том числе и моей любимой британской комедии Ladykillers.

Вскоре исчезла и Анни. Родители еще оставались в Берлине, когда Анни бросила Ламача и съехала из пансиона. Она влюбилась и вышла замуж за знаменитого чемпиона мира по боксу в тяжелом весе Макса Шмелинга. В Германии он тогда был в зените славы. Он победил американского чемпиона, коричневого бомбардира Джо Луиса, стал чемпионом мира в тяжелом весе и национальным героем. Шмеллинг остался в памяти людей до сих пор. О нем много писали и издавали книги, уважение к нему заслужено не только легендарными достижениями в спорте, но еще и тем, что Шмелинг был человеком порядочным и честным, — во времена нацизма, несмотря на все славословия и привилегии, честь свою не запятнал ни угодливостью, ни равнодушием к коллегам, которые подвергались преследованиям. Его именем названы большой спортивный зал в Берлине, школы, стипендии. Брак Анни и Макса оказался счастливым — они честь честью прожили вместе долгую жизнь. Все годы, когда мы были отделены от остального мира железным занавесом, я лишь стороной получала редкие известия об Анни. Если бы удалось хоть раз попасть на Запад, я бы непременно разыскала ее. Но долгое время это оставалось несбыточной мечтой. Лишь в 1989 году меня впервые выпустили за границу соцлагеря, но к тому времени Анни уже умерла. Мне было очень, очень жаль. По фотографиям я могла убедиться, что она до конца жизни все еще оставалась хорошенькой, как куколка. Детей у нее так никогда и не было. Макс Шмелинг намного пережил супругу и, почти столетний и все еще знаменитый, покинул этот мир только в конце девяностых.

На обед к фрау Бергфельд или в гости к постояльцам приходили личные друзья моих родителей, многие из UFA или другие кинодеятели. По вечерам иногда собирались в музыкальном салоне, играли па рояле, пели и танцевали тоже. Некоторых из актеров я уже раньше видела на экране, реже на сцене — родители обычно не брали меня с собой в театр, только в оперу. К примеру, известный Ганс Альберс — в то время он блистал в роли Лилиома на сцене театра Комедии на Курфюрстендамм. Из всех привлекательных людей, среди которых я жила изо дня в день, самым красивым я считала светловолосого Вернера Футтерера (Werner Fütterer). Он казался мне именно сверхъестественно прекрасным. В шестилетием возрасте я избрала его своей первой любовью. Увы, все эти люди замечали только мою маму, ребенок для них просто не существовал!

Так как мама встречалась с представителями русской эмиграции и в Риге, и в Париже, и в Берлине, я тоже познакомилась с актерами и режиссерами из этих кругов. Тогда появился целый ряд молодых российских кинорежиссеров, эмигрантов или невозвращенцев, постепенно добившихся признания на Западе. Некоторые из них учились в русских театральных школах, кто-то успел поучиться у Станиславского, до и после революции сняться в нескольких русских немых фильмах. Одним из них был Анатоль (Anatole) Литвак. Он довольно часто гостил у нас, так что казался мне чуть ли не родным дядей. Литвак, поздний эмигрант, появился в Берлине немного раньше нас. Тоже прибыл из Парижа. Так как он был замечательным рассказчиком, я сидела обычно тихо, как мышь, стараясь запомнить фамилии лиц, с которыми были связаны разные увлекательные истории. Анатоль был несколько моложе моего отца, но много успел повидать на своем веку. Родился он в Киеве, очень рано окончил гимназию. В двадцать три года бежал из Советского Союза (как, вот этого я не помню) и явился в Париж, но до этого успел приступить к изучению философии в Петрограде, поучиться актерскому мастерству в Москве — у Вахтангова и Мейерхольда — и поучаствовать в нескольких фильмах в качестве ассистента режиссера, художника-постановщика и сценариста. В Берлин его заманил один друг, постарше его, тоже русский эмигрант, кинорежиссер Николай Волков (в немецких титрах Volkoff), весьма успешно работавший в области немецкого немого кино.

Мой отец Анатоля уважал за то, что тот без устали осваивал новые знания. "Не могу судить, есть ли у него талант, — говаривал отец, — но его любознательность и интеллигентность помогут ему сполна овладеть ремеслом и не опуститься до стыдных поделок". В первую очередь Анатоль овладел монтажом, сам Г. В. Пабст взял его в свою группу. На его счету монтаж нескольких фильмов Пабста (в том числе Безрадостного переулка), в фильмах Волкова он участвовал как его ассистент; наконец подошел момент, когда Анатоль Литвак получил свой первый самостоятельный фильм. Мне его посмотреть не удалось, так как именно в тог момент я начала учебу в рижской школе. Зато два его следующих фильма я видела уже в Риге, где они имели большой коммерческий успех. Это были музыкальные комедии Nie wieder Liebe (С любовью покончено) с необыкновенно популярной в Латвии и во всей Европе Лилиан Харвей и Das Lied einer Nacht (Песня одной ночи) с прославленным польским тенором Яном Киепурой. Одновременно выпускались и его фильмы, снятые в Париже, куда он вскоре переехал насовсем, так что в начале тридцатых, навещая родителей в Берлине, Аиатоля я там больше не встречала. Родители не теряли с ним связи, поэтому и я следила за карьерой Аиатоля. В списке его французских фильмов (пять фильмов за четыре года) один стал международным хитом, даже в Америке. Эго был фильм Майерлинг — первая звуковая версия о трагическом самоубийстве австрийского кронпринца Рудольфа и его любовницы, с Шарлем Буайе и молоденькой Даниель Дарье в главных ролях. Могу подтвердить, что в Риге показ "Майерлинга" сопровождался потоком слез. После этого Литвак был уже на коне. Последовало приглашение в Голливуд. Той же зимой, когда мои родители вернулись в Ригу, Анатоль покинул старый континент.

Последнее письмо, которое достигло нас уже в Риге, было написано в 1938 году, в год рокового Мюнхенского соглашения. Анатоль своего прежнего хозяина RKO сменил на известную компанию Warner Bros. Но главная новость — он простился с холостяцкой жизнью и женился на кинозвезде, героине своего первого американского фильма Мириам Хопкинс. О его последующих удачах и неудачах можно прочесть в любой киноэнциклопедии.

Это был последний контакт, — началась Вторая мировая война, и все произошло, видимо, так, как было суждено.

Уже в советских условиях, когда для меня начался новый, тяжкий и пока еще до конца не осознанный период выживания, в радиопередаче из Франции я вдруг услышала голос Анатоля. Сердце екнуло. Он на своем безукоризненном французском благодарил генерала де Голля за вручаемый ему Почетный крест (впоследствии он стал также кавалером Почетного легиона). Оказывается, Анатоль служил в американской армии и вместе с Фрэнком Капра руководил группой документалистов, запечатлевшей для потомков высадку американских войск на берег Нормандии и военные действия на территории Франции. Анатоля Литвака я тоже никогда больше не встречала, я ведь в советское время была "невыездной", меня на Запад не выпускали даже как туристку. Он умер в 1974 году в Париже.

Именно Анатоль во что бы то ни стало хотел затащить мою маму в кинематограф. Предлагал ей роли. Но маму эта мечта миллионов женщин ни в малейшей мере не привлекала. Ей это было не нужно, реальная жизнь сама предоставляла ей свои разнообразные сюжеты. Маме нравились ночные балы и танцы, поэтому она обычно спала до полудня и завтракала в постели. Вспоминаю, как она смеялась, глядя Литваку в глаза: "Чтобы я ни свет ни заря вставала, ехала в Бабельсберг, часами гримировалась и ровно в восемь стояла перед камерой?! Да ни в жизнь!" К тому же мама была женщиной умной и достаточно самокритичной, прекрасно сознававшей свои сильные и слабые стороны. Она не была фотогенична, камера ее не любила. Никогда, ни на одной фотографии она не была похожа на себя. Очевидно, подлинные ее достоинства были не в чертах, отображение которых доступно оптике, а в магнетическом притяжении, в жизни, которую излучал весь ее образ. Может быть, и по этой причине кино как профессия, даже как занятное времяпровождение ее не прельщало.

Приятные воспоминания у меня сохранились об одном связанном с кино молодом человеке из окружения моих родителей. Главное, он был веселый и со мной разговаривал. Это был берлинец Герман Костерлитц (Hermann Kosterlitz), друг и сотрудник Ламача и Анни. Ламач в шутку называл его "наш вундеркинд", потому что в неполных двадцать два года он продал Карелу свой первый сценарий. Эго случилось еще до меня. Позже Герман снабжал сценариями все фильмы Ламача. Писал он исключительно комедии, чему я не удивляюсь, вспоминая его жизнерадостный нрав, забавные рисунки и карикатуры, которыми он смешил как взрослых, так и меня с моим другом Паулем-Павликом. Еще при мне наряду с чехами у него появились и венгерские партнеры, особенно когда он сам занялся режиссурой. Он снимал кино в Берлине и Вене, в Праге и Будапеште. Именно в Венгрии он нашел новую кинозвезду — Франциску Гааль (в США и СССР ее называли Франческой), которая так же, как Анни, была рождена для комедий-клоунад с прелестной, смешной и темпераментной главной героиней. Фильмы с Франциской Гааль, например, Петер и Маленькая мама, я смотрела уже в Риге, где они с блеском пополняли кассы кинотеатров.

Мои родители еще не успели обосноваться в Риге, когда Костерлитц, у которого также обнаружили роковые еврейские корни, уехал из Берлина и оказался в Голливуде, где перевоплотился в Генри Костера. Там он получил первое задание, от которого отказался бы любой солидный режиссер, а именно — создать звезду из неизвестной и неопытной, хорошенькой и поющей пятнадцатилетней девочки-подростка по имени Дина Дурбин (Deanna Durbin). Так же, как вся рижская молодежь, я была в восторге от последовавших затем пяти фильмов с этой милой, молоденькой кинозвездой, неожиданный огромный успех которой во всем мире спас от банкротства студию Universal. Особенно хорош второй из этих популярных фильмов, 100 мужчин и одна девушка, в котором участвовал известный дирижер Леопольд Стоковский; еще и сегодня его можно увидеть на экранах типа "Иллюзион". Костер никогда не был первопроходцем по части киноискусства. Он стал одним из создателей качественных развлечений, которым зрители благодарны за хорошее настроение. Один из его более поздних фильмов, который мне удалось посмотреть лишь с большим опозданием, мне очень нравится. Это Харви (Harvey) с ангелом-хранителем героя фильма в образе двухметрового белого кролика.

В окружении мамы была и хорошенькая звезда периода немого кино, блондинка с американизированным псевдонимом Ли Перри (Lee Parry). Она была одной из тех неудачниц, которых подвела специфика звукового кино. Голос оказался слабым и визгливым. Поэтому она была вынуждена прекратить свою весьма успешную, продолжавшуюся почти восемь лет кинокарьеру. С Ли мама встретилась иначе, чем с другими знакомыми из мира кино. В начале карьеры ее первым мужем в Берлине был известный мужской портной, мой отец у него шил фрак. Но вскоре она своего портного бросила и ушла к какому-то продюсеру. Ли тоже пыталась уговорить маму попробовать себя на съемках и не могла понять, как может женщина отказываться от столь заманчивых предложений. Вспоминаю эти разговоры и споры двух дам, во время которых одна из них говорила серьезно, а вторая только смеялась. Между прочим, Ли Перри сыграла главную роль в немом фильме под названием Самая красивая женщина на свете. Мне это казалось смешным, потому что она мне не нравилась, и правду говоря, уже в то время у меня были свои, очень определенные представления о привлекательности людей.

У мамы были еще две подруги, связанные с немым кино, обе актрисы, обеих звали Агнес. Одна происходила из аристократического венгерского рода Эстерхази, она имела славу женщины редкой красоты и безупречной репутации. Но я уже тогда ее не признавала, она казалась мне неискренней, лицемерной сплетницей.

В то время, особенно в двадцатые годы, в жизни и в фильмах доминировали два типа женской красоты. Один был современным — по-французски garçonne (мальчишеский), в американском варианте flapper — женщина, смахивающая на мальчика, стройная, с маленькой грудью, короткой стрижкой, коротенькой юбочкой и эмансипированным, независимым характером. Все это довольно близко к современным представлениям о красоте. От предыдущих периодов моды еще сохранился тип дамы, который, по-моему, сейчас совсем вымер. В немецком кино его эстетически всего убедительней воплощала Лил Даговер. Агнес Эстерхази полностью соответствовала этому представлению, к тому же она и сама получила соответствующее элегантным салонам воспитание. Волосы у нее были гладкие, черные, обычно собранные в узел на затылке, действительно красивые черные глаза и статная, с намеком на полноту фигура. Этот тип дамы соответствовал жизни в лени и роскоши. В тридцатые оба этих модных идеала как бы исчезли, а но сути слились. В моду вошли стройные, но вместе с тем женственные женщины, и тут открывался целый веер возможных вариантов.

Позже я видела Агнес Эстерхази в фильме Г. В. Пабста Безрадостный переулок (Die freudlose Gasse) и удостоверилась, что на современный взгляд она еще менее интересна.

Вторая Агнес по фамилии Петерсен, немка и не столь высокого происхождения, и не такая известная, как Эстерхази, в смысле внешности, по-моему, намного превосходила ее. Помню мамины разговоры о том, что эта Агнес очень мила, чувствительна и ранима. У нее был "роман" с другом нашей семьи, коренным рижанином Оскаром Данцигером (Danziger или Dancigers), известным в те годы плейбоем. Даже я была наслышана о его репутации неотразимого любимца женщин. Надо сказать, он нравился и мне и моей маме. Агнес была его любовницей, а мама чем-то вроде прекрасной дамы рыцаря или иконы, перед которой он самозабвенно преклонялся. Уже тогда я понимала эту разницу в отношениях.

Фамилия Данцигер хорошо известна среди старых рижан. Из рассказов историка Маргера Вестермана я теперь знаю, что Данцигеры, семья еврейского происхождения, крещеные уже во втором поколении, в начале двадцатых годов были основными спонсорами только что основанного в Риге института Гердера. Этой состоятельной и культурной семье в Риге принадлежали крупные химчистки, и мало кто знал, что вне Латвии эта фамилия много значит в мире кино. Брат (или кузен) Оскара Георг, позже Жорж, из родного Тукумса после Первой мировой войны переселился в Ригу и затем в Париж. Недавно в одной из больших французских киноэнциклопедий в статье Данцигер (во французском произношении Дансижé) я с немалым изумлением прочла, что этот известный продюсер родился в России, в городе Тукини) Вот во что превратился Тукумс и вот как рождаются научные ошибки. Поначалу Жорж в Париже занимался прокатом фильмов, а затем вместе с другом русским эмигрантом Александром Мнушкиным приступил к их производству. Оба были образованными, культурными людьми, что далеко не всегда можно сказать о боссах киноиндустрии. Наряду с более скромной развлекательной продукцией они со временем выпустили и немало истинно художественных лент, оставивших свой след в истории кино. Когда в конце Второй мировой войны в семье Мнушкиных родилась дочка Ариана, они переименовали фирму в ее честь: Ariane Film. А дочка со временем стала театральным режиссером с мировой известностью.

Младший (и скажу — самый видный) Данцигер, Оскар, напротив, с удовольствием живя на средства, заработанные родителями, долгое время сам не работал, только тратил, путешествуя по Европе и привлекая внимание даже в обществе статных киноактеров. Женщины на него были падки, как мухи на мед, и он тоже их любил без особого разбора. Должно быть, поэтому Оскару приходилось постоянно перемещаться между Берлином, Ригой и Парижем — его всюду ждали. Лето он по большей части проводил на Рижском взморье, и у меня есть несколько фотографий, на которых он виден на пляже вместе с моими родителями, дядями и тетями.

Именно с Агнес Петерсен Оскар появился в пансионе фрау Бергфельд, и в моей памяти хранится красочный эпизод, много говорящий о них обоих. Мне было тогда около семи, а моему закадычному другу Павлику (Paulchen) Зальцману, который жил на той же улице, около десяти лет. Нам чрезвычайно нравилось наблюдать за взрослыми, мы ухитрялись подслушивать их разговоры и потом обсуждали. Однажды мы, как частенько делали, обосновались за большим роялем музыкального салона, где нас надежно укрывала драпировка бархатных портьер. Вошли Оскар с Агнес, нас они, конечно, не видели, и мы забрались за портьеру еще глубже. Вот так мы и стали свидетелями драматической сцены. По ситуации н некоторым словам догадались: Оскар только что объявил Агнес, что их роман закончился, и Агнес выглядела совершенно убитой. Они по-видимому зашли в салон закончить трудный разговор. Агнес сдавленным голосом попросила: "Сыграй мне еще раз нашу песню!" Оскар с каменным лицом сел за рояль, — совсем рядом, затаив дыхание, сидели мы с Павликом, — и заиграл. Закончив, он сказал: "Прощай и благодарю за все", — и ушел. Агнес, с глазами, полными слез, еще какое-то время сидела — воплощенное несчастье — в углу дивана, потом и она в тоске покинула салон. У нас с Павликом перехватило дыхание: как это было красиво! Ну точь-в-точь как в кино — два молодых, красивых, элегантных человека, рояль, прощальная мелодия, слезы... Решили, что эго даже лучше, чем в фильме, потому что мы сами там присутствовали. Потом я не раз посмеивалась над этим воспоминанием: спрятавшись тогда за роялем, я участвовала в некоем подобии Касабланки.

Позже, после бесчисленных бурных романов, Оскар стал солиднее и уехал к Жоржу, который привлек его к производству фильмов. На этом поприще Оскар работал и в Мексике, обеспечив себе место в истории кино как продюсер, который первым, после долгого перерыва, осмелился финансировать фильмы проклятого (как тогда говорили) режиссера Луиса Бунюэля, включая фильм Забытые (Los Olvidados). Намного позже имя продюсера Оскара Данцигера я прочла в титрах снятой в Мексике французским режиссером Луи Малем кинокартины Вива, Мария! рядом с именами Брижит Бардо и Жанны Моро.

Не смешно ли это? Привыкнув в детстве на жизнь смотреть как на кино, я невольно начала замечать вокруг себя сюжеты, разные мизансцены, которые нередко превосходили увиденное на экране. Та же фрау Бергфельд — ее ведь можно было из нашего пансиона прямиком отправить в любую комедию, и никто бы не поверил, что это не художественное преувеличение. В детстве она меня просто околдовала. Как только удавалось избавиться от проклятой гувернантки, я бежала на кухню, где протекала совсем другая, не менее интересная жизнь. Гувернантку шокировали мои плебейские замашки, но мама разрешала мне дружить с кем нравится, тут ничего не поделаешь. Будучи еще маленькой, я, конечно, не могла по достоинству оценить фантастическую работоспособность фрау Бергфельд. У нее была только одна постоянная помощница, служанка Агнес, и они обе не покладая рук работали с раннего утра до позднего вечера: ходили за покупками, жарили и варили, лишь только для тяжелой работы в определенное время приходила уборщица и один здоровенный мужик. В сущности, весь большой дом со многими постояльцами лежал на плечах фрау Бергфельд. Притом она была женщиной состоятельной и, наверное, могла бы держать намного больше прислуги. Не думаю, что она отказалась от этого из скупости или боязни разориться. Я слышала разговоры родителей о том, что она, желая, чтобы все было безукоризненным, просто никому не доверяла. Только приложив свои руки, она могла быть спокойна за качество всего: порядка, чистоты, подаваемых блюд. Но я не помню, чтобы видела ее уставшей, хмурой или раздраженной.

Фрау Бергфельд разработала гениальную систему, чтобы в течение дня ни секунды не тратилось зря. В соответствии с ролями, диапазон которых был широк: от поварихи до салонной дамы, — ей надо было и переодеваться. Для этого она, небольшого роста и весьма округлых форм, уже с раннего утра надевала все необходимое друг на дружку, и в ходе дня поочередно, как луковую шелуху, снимала с себя предметы одежды. Мне это казалось увлекательной игрой, я вечно бегала на кухню и как завороженная следила за чудесными превращениями фрау Бергфельд. Снизу она надевала то, что нужно в конце дня — вечернее, затем изящное послеобеденное платье, дальше костюмчик, в котором она появлялась во время обеда. Поверх всего надевался халат, необходимый для кухонной работы, и передник, а в холодную погоду, отправляясь утром за покупками, на это все еще нужно было натянуть пальто. Фрау Бергфельд нисколько не смущало то, что ее ширина становилась равна ее росту. Похожая на кочан капусты, она этаким шариком с большой скоростью катилась по кухне и столовой. Я всегда пыталась угадать, какой наряд покажется после того, как фрау Бергфельд снимет очередной слой одежды.

Ничуть ни меньше, чем фрау Бергфельд с ее драматургией превращений, на кухню меня влекла служанка Агнес, бесконечно ласковая и добродушная, которая со своей стороны очень привязалась ко мне. Агнес никогда не переодевалась, она с утра до вечера носила одну и ту же аккуратную рабочую одежду. Она была чрезвычайно чистоплотна и без устали терла большие красные руки едким кухонным мылом и щеткой. Лицо у нее тоже было красное и чистое, хотя я никогда не видела, чтобы она его чем-нибудь терла.

Агнес была уже не так молода, лет тридцать пять или больше. И еще не замужем. Правда, жених у нее был — пожарник, они уже много лет как помолвлены, но копили деньги, чтобы начать совместную жизнь. Он и шоферил, раньше водил чужие машины, а теперь копил на свою, чтобы стать таксистом, и на собственный дом. Примерно так же обстояло дело у нашей рижской кухарки Марии, которая хотя и была красивее и моложе Агнес, — ей было около тридцати, — но все равно в то время считалась старой девой. Жених навещал Агнес в ее редкие выходные, и оба отправлялись куда-нибудь развлечься. Мама иногда разрешала мне пойти с ними, что вызывало очередной обморок моей гувернантки. Так я познакомилась с другим Берлином, который весьма существенно отличался от того, который я видела, гуляя с мамой или гувернанткой. Эта была среда рабочих, простых людей, где пили пиво и закусывали большими или маленькими колбасками, где впервые в жизни я столкнулась с подвыпившими мужчинами. Все ко мне относились чрезвычайно дружелюбно и мило, все считали своим святым долгом научить меня говорить как следует по-берлински — на том фантастическом диалекте, который так нелегко понять знатокам немецкой литературной речи.

Мой жизненный опыт еще расширился, когда я познакомилась с портнихами из модного салона маминой подруги Марии Михайловны Зальцман. Мария Михайловна, которую мы любя звали Мармихой, происходила из кругов настоящей старой русской интеллигенции. В Германии она оказалась с первой волной белой эмиграции в разгар революции и здесь вышла замуж за немца господина Зальцмана. У них был сын, уже упомянутый Пауль, Паульхен, мама звала его Павликом. Он был на три года старше меня, тоже большой любитель чтения. Поскольку я была смышленой девочкой, он, несмотря на разницу в возрасте, не избегал дружбы со мной. Мы встречались почти каждый день, обсуждая и книги, и фильмы, и жизнь вообще. У них была большая квартира на противоположной стороне Мейнекештрассе, совсем недалеко от пансиона фрау Бсргфельд. Не знаю, каким путем герр Зальцман зарабатывал на жизнь, но особо богатыми они не казались, — Мармиха должна была помогать мужу поддерживать жизненный уровень, с чем весьма удачно справлялась. Ей — хорошо воспитанной и образованной даме с небрежным отношением к материальной стороне жизни — все же удалось там же на улице Мейнеке открыть салон мод, в котором работали четыре портнихи высокой квалификации, а Мария Михайловна, наделенная отличным вкусом и художественной интуицией, сама сочиняла наряды. В то время, когда мне случалось там бывать, салон уже был известен на весь Берлин, и клиентуры нашей фрау Зальцман хватало с избытком. В этот салон мне тоже разрешали ходить одной, он находился в одном доме с квартирой Пауля.

В моих глазах Зальцманы были загадочной семьей. Герр Зальцман был полной противоположностью своей супруги, причем они никогда вместе не приходили к нам в гости, только порознь. Герр Зальцман к отцу, его супруга к маме. Никак не могла понять, как два столь разных человека оказались вместе. Герр Зальцман оставил в памяти неизгладимый след потому, что карикатурно походил на расхожий образ типичного пруссака. Герр Зальцман, имени которого я никогда не слышала и не знала, в молодости служил в армии и после этого еще воевал на фронтах Первой мировой войны, прусский военный порядок въелся в него до костей, и он продолжал его всячески поддерживать и у себя в доме. Больше всего от этого натерпелся мой друг Павлик — настоящий мученик отцовского спартанского воспитания. У него была такая комната, какой я нигде и никогда не видела, — с голыми белыми стенами, без каких бы то ни было украшений или картин. Меня особенно поражала кровать Павлика, тогда я еще не знала, что на таких спят солдаты в казармах. Узкая железная койка, накрытая тонким, серым шерстяным одеялом без пододеяльника, и с отвратительной плоской подушкой. Но самым ужасным мне казалось, что герр Зальцман, встававший ровно в шесть утра, поскольку работа его начиналась очень рано, поднимал и Пауля, заставлял его принимать ледяной душ и перед школой делать зарядку у открытого окна. Милая наша Мармиха тайком спасала сына от этого железного распорядка и находила для него различные отговорки.

Зато портнихи, трудившиеся в большой комнате за приемной и демонстрационным залом салона мод, оказались очень милыми женщинами. Паульхен у них спасался от своего деспотичного отца, и мы оба там провели немало приятных минут. Меня особенно полюбила одна из портних по имени Ганна. У нее, так же как у Агнес и у рижской Мани, был постоянный жених — тоже шофер, у него уже было свое такси, они тоже копили деньги, чтобы в будущем пожениться. Эта портниха, по-видимому, очень любила детей, потому что она нас часто приглашала кататься на такси. С Ганной мы вдоль и поперек объездили и узнали Берлин в еще более широком радиусе, чем с Агнес. Я про себя, помню, рассуждала: какое счастье, когда друзья — настоящие шоферы! Так вышло, что в моей памяти чуть не целиком остался старый Берлин, который во время Второй мировой войны навсегда исчез, оставив лишь маленькие островки, среди них и улицу моего детства Мейнеке и прилегающий отрезок Курфюрстендамм.

Надо сказать, Берлин, несмотря на широту и величину, как город не вызывал у меня особого восторга, он казался мне беднее Риги, может быть потому, что в Риге меня по задворкам никто не возил, так что я была знакома лишь с роскошным и беспечным центром города и его изысканной публикой. Зато сами берлинцы мне очень нравились — простой и небогатый народ Берлина, с которым я знакомилась во время этих выездов, отличался веселым нравом и способностью радоваться жизни. Друзья шофера беспрестанно шутили, и он сам тоже. Показывая мне и Павлику главные достопримечательности города, он о каждой рассказывал какой-нибудь анекдот. Так у меня создалось впечатление, что все архитектурные памятники имеют прозвища, подчас весьма пикантные. Эта традиция все еще не умерла, например, выгоревшую во время войны Gedächtniskirche, которую я помню еще величественной и невредимой и которую после войны оставили невосстановленной как памятник разрушениям войны, тут же прозвали дырявым зубом. Мы вчетвером любили посидеть в излюбленных берлинцами Biergarten, пивных в саду, где раскрасневшиеся мужчины и женщины (все они мне почему-то казались толстыми) пили пиво, громко пели и танцевали. Я помню и представления под открытым небом, где навес был только над сценой. В плохую погоду мы иногда заглядывали в один из бесчисленных угловых кабачков Берлина — Eckkneipe, вообще весело проводили время. По-берлински я говорила без запинки. Гувернантка mademoiselle Speer, огорченная и оскорбленная до глубины души, на все махнула рукой, потому что мама это позволяла. Хозяйка остается хозяйкой, ничего не поделаешь.

В то время у меня было еще одно знакомство, переросшее в дружбу, которая шокировала гувернантку, зато пополняла мой жизненный опыт. В маленькой квартирке со стороны двора жила девочка Штеффи. Ее мама Хедвиг была разведена и работала продавщицей в большом универсальном магазине Вертхейм здесь же за углом, на Курфюрстендамм. В довоенном Берлине это был один из самых больших и современных торговых центров. Он существовал под тем же названием и в наши дни, хотя пережил нескольких владельцев. Только недавно, в октябре 2008 года его последний хозяин все-таки сменил название. Гувернантка хоть и нашептывала маме, что мать у Штеффи из так называемых веселых дам и что она по меньшей мере часто меняет кавалеров, но никакой реакции не последовало. Я продолжала дружить с Штеффи вроде как немного тайком, когда удавалось сбежать от гувернантки. Штеффи была на год или два старше меня. После школы она сразу отправлялась в универмаг, к матери, и я, если могла, присоединялась к ней. В универсальном магазине я опять открыла новый, ранее неизвестный мир, мы путешествовали по этажам и отделам, рассматривали разнообразные товары, фантазировали на тему, что бы мы купили и что бы делали с покупками, беседовали с продавщицами, сослуживицами Штеффиной мамы. Они были очень приветливы, и мне казалось, что все они чувствуют себя как одна семья. С такой средой я еще не была знакома. И опять я про себя решила: ну точь-в-точь как в кино...

КАК В КИНО

Вне дома я больше всего времени проводила в мире фрау Зальцман. В помещения для посетительниц самого салона мод я заходила только с мамой. Салон посещала клиентура из высших кругов, и я с удовольствием разглядывала красавиц всех мастей и их столь же прекрасные наряды. Мармиха не только дружила с мамой, но и нашла этой дружбе практическое применение. Подошло время великого кризиса, потрясшего Европу, и мама стала ее рекламой в прямом смысле этого слова. Привычная общественная жизнь родителей в Берлине продолжалась, а вот средств на нее становилось все меньше. Во всех сферах жизни ощущалось, что людей угнетают элементарные жизненные заботы. Конечно, мама тоже не могла менять наряды так часто, как раньше. Но тут нашелся выход — Мармиха ей предложила свои модели одежды для балов, премьер, для общественных мест. Пусть наденет один раз и вернет салону. Поскольку мама обычно получала комплименты по поводу своего гардероба: "На вас опять такой чудесный наряд!" — оставалось только добавить: "Спасибо, между прочим, мне его пошили у фрау Зальцман, знаете, салон на улице Мейнеке". Такая реклама не была чем-то необычным, так поступали многие дамы и в награду получали великолепные наряды, хотя и ненадолго. Теперь тоже пользуются подобным приемом, конечно, задействуя масс-медиа или привлекая очередную знаменитость за большие деньги.

Сохранился в памяти сюжет, словно взятый из кино. У мамы была подруга юности Лидия, тоже блондинка, стройная статная красавица, дочь еврея-аптекаря, кажется, из Кулдиги. В свое время она вырвалась из курземской провинции и с теми ничтожными средствами, которыми мог снабдить ее отец, приехала в Париж учиться музыке. Я ее хорошо знала, мне очень нравились и она сама, и ее острый ум и язычок тоже. После Первой мировой войны в Западной Европе часто можно было встретить студенток из молодых балтийских стран или из Польши, в том числе еврейских девушек из семей с небольшим достатком. По большей части они оканчивали немецкие или русские гимназии, поэтому владели самое малое тремя языками, по ходу дела осваивая в той или иной степени и еще несколько культур, отличались более широким кругозором, чем если бы они жили только в узком мирке еврейских мещан. К тому же для такого броска в неизвестный мир Запада нужны были a priori характер и предприимчивость. Если природа еще и наделила девушку внешней привлекательностью, она сразу становилась заметной в новой среде. Средства кулдигского аптекаря не позволяли щедро содержать и учить дочь в Париже, поэтому Лидии изначально надо было подумать о заработке. Ей, с ее внешностью, в Париже очень скоро предложили позировать для художников и фотографов. Что ж, главное, это не мешало учебе. Вместе с ней похожим путем шла и ее подруга из Польши Броня, которая тоже выделялась не только красивой внешностью, но и острым умом. Эффектную Лидию заметил один из самых известных ювелиров Парижа Поль Картье и ангажировал для рекламы драгоценностей. Фирма Картье резервировала ложу в Опере, а также в других местах элитарных развлечений. В определенные вечера Лидия, элегантно одетая, сверкая бриллиантами, сидела там со спутником во фраке или смокинге; человек этот на самом деле охранял бриллианты. Так она просто сидела и позволяла публике себя разглядывать. Больше от нее ничего не требовалось, и именно за это ей платили. Музыкальная Лидия обожала оперу, и эта работа для нее была, можно сказать, дар божий. На почве любви к музыке ею заинтересовался племянник Картье, завязался роман, и Лидия превратилась в мадам Картье. Теперь она могла носить свои собственные драгоценности. Еще сегодня помню портрет прекрасной мадам Картье на обложке журнала Vogue. Зато имя аптекаря из Кулдиги никто и нигде не упоминал, — такова несправедливость людская! À propos — Броня, став популярной в среде парижских художников, работая, между прочим, моделью и у Man Ray, в конце концов вышла замуж за кинорежиссера Рене Клера и прожила с ним долгую дружную жизнь.

В салоне фрау Зальцман шили наряды и женам иностранных дипломатов. Таким образом произошло парадоксальное событие: в салоне мод эмигрантки, следовательно врага советского государства Марии Михайловны начала шить платья жена Анатолия Луначарского, недавнего комиссара народного просвещения в первом советском правительстве, советского дипломата того времени, впоследствии посла. Madame Rosenell (так ее называли за границей) была не только супруга важного советского политического деятеля, она была московская актриса, эффектная женщина. Луначарский, который, в отличие от многих других комиссаров, был литератором и образованным человеком, начал тайком навещать пансион фрау Бергфельд, разумеется, без жены. Всем была известна его слабость к прекрасному полу. Слабость, из-за которой он, большевистский функционер столь высокого ранга, мог попасть в рискованную ситуацию. Разумеется, он по уши втюрился и в мою маму, да так, что отбиться было невозможно. Но не поэтому отец к новому знакомому относился весьма холодно и старался дома не задерживаться, когда приходил Луначарский, каким бы остроумным и обходительным он ни казался в роли гостя и поклонника. За ним все время следовала черная тень — призрак государства, которое он представлял, и разного рода подозрения. Луначарского помню очень хорошо, он почему-то со мной говорил только по-французски. Позже, думая об этой странной ситуации, я гадала: может быть, он действительно хотел хотя бы иногда забыть о своей исторической роли, в которой тогда уже сильно разочаровался? И хотя бы недолго побыть в приятном обществе, ощущая себя европейцем, человеком, с которым не связывают никакие подозрения и ужасы. Повторяю, Луначарского и madame Rosenell помню очень хорошо. Не так смутно, как Илью Эренбурга, который за несколько лет до того тоже останавливался в пансионе фрау Бергфельд, хотя большей частью жил в Париже. В то время мы только-только переехали, и я была еще слишком мала, чтобы его хорошенько запомнить. По маминым рассказам знаю только, что он был страстно влюблен в мамину рижскую подругу тетю Катю, русскую эмигрантку, вышедшую замуж за рижанина. Когда тете Кате в Риге становилось скучно, она вырывалась в Берлин поразвлечься. Там она и познакомилась с Эренбургом, который в то время тоже считался эмигрантом из Советской России, и так начался, по словам тети Кати, бурный роман. Но все это потом рассказала мне мама. И эти сведения я сохранила в шкатулке своей памяти, где постепенно собиралась информация о двух, кажется, самых важных занятиях в жизни — о любви и об искусстве. Все это в дальнейшем мне пригодилось.

Зато когда появился Луначарский, я уже за всем наблюдала и делала выводы сама. Его супругу я видела только в салоне мод, и в моей памяти она оставалась образом, увешанным с головы до ног жемчугами и бриллиантами. Мама считала это образцом mauvais goût — крайней степени дурного вкуса. Она была возмущена и наглостью этой особы, так как всем было известно, что украшения — из конфискованных личных драгоценностей царской семьи, которые как образцы ювелирного искусства были переданы в музеи. Их выдавали женам видных коммунистов для репрезентации. Но какие бы посты ни занимал в разное время Луначарский, на тот момент он явился в Германию с заданием по части культуры, особенно в сфере кино. С появлением звукового кино была основана советско-немецкая фирма по производству фильмов Межрабпром, которая в Берлине выпускала первые совместные с немцами звуковые картины. Поэтому сюда явились русские режиссеры и актеры, часть которых потом отказалась возвращаться в Советский Союз. В это время в Берлине был создан Живой труп Пудовкина, приехал Федор Оцеп со своей звездой Анной Стен — полушведкой, полурусской, карьера которой на экране началась в двадцатые годы советского кино. В Берлине они сияли известный фильм Убийца Федор Карамазов, в котором Анна Стен сыграла Грушеньку, а Дмитрием Карамазовым был великий немецкий актер сцены и экрана Фриц Кортнер. Тогда, конечно, я и представить себе не могла, что десять лет спустя выйду замуж за сына двоюродной сестры Оцепа, для которого он был просто дядей Федей. И Оцеп, и Анна Стен остались в Берлине и стали невозвращенцами, — так называли тех, кто отказывался вернуться в СССР. Вскоре их пути разошлись, Оцеп снимал кино в Берлине и Париже, Анна уехала в Голливуд и позже вышла замуж в Англии.

Кем был на самом деле Луначарский, почему отношение к нему было столь сдержанным, меня тогда совершенно не волновало. В 1930/1931 году я была ребенком из другого мира, ученицей второго класса, которая о политике и истории своего времени знала меньше, чем о древних греках. Я замечала, что наши гости никогда не говорят о политике в присутствии Луначарского, только о литературе и искусстве, о делах, связанных с культурой, в которых он действительно хорошо разбирался. Видно было, что некоторые тактично старались держаться от него подальше, зато представители берлинской богемы, даже отдаленно не задетые революцией в России, не раздумывая, болтали с ним напропалую. На родине он вскоре впал в немилость. Луначарскому повезло вовремя умереть, только поэтому Сталин, черная тень которого уже пугающе нависла над ним, не успел с ним расправиться.

Отец недаром держался подальше от Луначарского, он знал, что щупальцы советских спецслужб глубоко проникли в Западную Европу, и однажды заметил — любое соприкосновение с представителями этой страны, и в бизнесе тоже, каким бы нейтральным и невинным оно ни казалось, рискованно. В правоте отца меня убедили события, о которых расскажу ниже.

В пансионе фрау Бергфельд поселилась некая семья Шенман (Schönmann). Она казалась мне весьма необычной, а оба супруга — совершенно друг другу не подходящими. Станислав Шенман был из Польши, наполовину поляк, наполовину еврей, а жена его была финка, между собой они говорили по-русски, и жену на русский манер звали Экка Ионовна. Это было в начале тридцатых, когда я уже училась в Риге, живя в доме маминых родителей на улице Элизабетес, а каникулы и праздники проводила в Берлине у родителей. Рыжая Экка Ионовна в моих глазах была существом совершенно экзотичным, так как Финляндия для меня была неизвестной страной на краю света, на далеком севере, где обитают белые медведи. В культурной жизни Европы эта страна в то время не играла заметной роли. Экка Ионовна была милая, но очень тихая и стеснительная, замкнутая и, как мне кажется, очень одинокая женщина. Ее муж Станислав или Стасик, как все его называли, был ее полной противоположностью, очень живой и темпераментный, обаятельный, как говорится, душа общества, и даже я, младшеклассница, чувствовала, насколько он привлекателен. К тому же он казался таинственным, так как в пансионе появлялся лишь время от времени, а потом надолго исчезал, оставляя жену и сына в довольно .затруднительном материальном положении. Письма от него приходили из разных городов Европы — Парижа, Брюсселя, Женевы. Это пополняло коллекцию почтовых марок Пауля. Создавалось впечатление, что у Стасика вообще нет постоянного места жительства, разве что в нашем пансионе, у жены и сына Жана. Сын, как и отец, был симпатичный парень лет на семь или восемь старше меня, не помню, может, уже студент. Мне нравились они оба — я уже начинала понемногу смотреть на противоположный пол иными глазами. Сам Стасик, конечно, был в восторге от моей мамы, но я была удивлена, что на этот раз и мама, казалось, не осталась равнодушной. Отец видел, что она увлечена, но его единственная реакция была — время от времени ее слегка поддразнивать.

Краем уха я слышала, что Стасик занимается каким-то там бизнесом, по некоторым отзывам отца догадывалась, что дела эти не вполне солидны и даже опасны. Были люди, которые Стасика просто считали авантюристом. Однажды отец озабоченно заметил, что Стасик ввязался в рискованную игру. Меня это мало интересовало, мои мысли больше занимали сплетни, которые понемногу распространялись в пансионе и очень не нравились моей матери, а именно, что у Стасика в Бельгии есть еще вторая семья — жена Ивонна и ребенок помладше. Он якобы считает обеих жен равноправными и ездит от одной к другой. Именно в это время в театре Комедии на Курфюрстендамм поставили салонную комедию под названием Eva oder Yvonne? И так как Стасик не скрывал увлечения моей мамой, все смеялись, что пьеса должно быть про Стасика. Мама сходила на спектакль, меня, к сожалению, не взяла с собой, а вернувшись, смеялась: ну нет, совсем не то.

В моей рижской немецкой школе были очередные каникулы, их мне разрешили продлить, так что я оставалась дольше в Берлине. Гувернантки у меня уже не было, поэтому мы не снимали второй апартамент, я спала у родителей во второй комнате. Как-то утром около двенадцати я сидела у мамы, она еще завтракала в постели. Зазвонил телефон. Это был отец: "Хорошо, что это ты, а где мама?" "Принимает ванну". "Ну так слушай, сейчас я буду говорить с мамой, но ты не уходи. У меня плохая новость — Стасика больше нет. Он погиб, для мамы это будет ударом, ей может стать плохо. Оставайся с ней, смотри, чем можешь помочь. Скоро я сам приеду".

Мама выходит из ванной, берет трубку, я уже знаю, о чем отец ей рассказывает, наверно, еще и с подробностями. Мама бледнеет, ни слова не говорит, но больше ничего не происходит, она умеет владеть собой.

Через минуту мама поняла, что ей надо идти утешать и поддерживать бедную Экку Ионовну, которая осталась без какой-либо поддержки, одна. Без родственников, без друзей, без родины, и навряд ли Стасик оставил ей какие-то средства, скорей всего никаких.

Более ясная картина того, что случилось со Стасиком, мне открылась постепенно. Причиной всех этих событий был легкомысленный авантюрный характер Стасика, о чем так определенно говорил и предупреждал отец. Мой отец хорошо ориентировался в международных сделках, в его обязанности юриста входило провести клиента по лабиринтам законов разных стран, стараясь обратить их в пользу клиента. Он знал и противоречия и слабые места законов и по возможности обходил, но никогда открыто не преступал их. Это не соответствовало его представлению о необходимости законности и правового государства, о чем он всегда напоминал. Стасик только отмахивался от всего этого.

Поэтому отец считал, что Стасик авантюрист, часто действует легкомысленно, даже глупо, без должного опыта и знаний пускаясь в сложные международные деловые отношения. Так случилось и на сей раз. Оказалось, он взялся за самый опасный бизнес — торговлю оружием. У Стасика было много друзей в среде русской эмиграции. В то время в этих эмигрантских кругах под руководством генерала Кутепова зрел утопический заговор против советской власти. Среди всего прочего, у заговорщиков была мысль заслать в Россию бывших офицеров и "поднять народ". Стасик взял на себя снабжение добровольцев оружием. Понятно, никаких грандиозных денежных средств от бывших царских офицеров ожидать не приходилось. Но нужда в больших деньгах была. Поэтому параллельно с этими тайными связями он официально сотрудничал с посольством СССР в Париже по части торговли, в том числе снабжения оружием. Сам он не торговал, главным образом был посредником между производителями и покупателями. Стасик оказался столь наивным и самоуверенным, что надеялся блестяще сыграть эту двойную игру. В то время уже ни для кого не было секретом, что любые деловые связи с Советским Союзом опасны. Всегда что-то могло сорваться, а уж если они подозревали какой-нибудь подвох, последствия были вовсе непредсказуемы. В прессе именно тогда появилась довольно обширная информация о том, что СССР не гнушается шпионажем, терроризмом и убийствами людей за рубежом. Но легкомысленный Стасик вообразил, что всех проведет. В Берлине он в то время бывал мало, болтался по всей Европе, но чаще всего объявлялся в Париже. Мы уже гадали, не переехала ли туда его параллельная жена-француженка. Официальная версия событий была следующая: советское посольство устроило шикарный прием на яхте у берегов Сены — бал с обычным размахом, реками водки с берегами из икры; там Стасик якобы напился, свалился в Сену и утонул. Несчастный случай. Однако все знали, что Стасик не был пьяницей, никто его никогда не видел в сильном подпитии, и уж не в таком, чтобы падать за борт. Все поняли, что Стасика убили, возможно, оглушили и бросили в реку, но знали и то, что требовать расследования было бы тщетно. Сетовали лишь на глупость Стасика, что он, сотрудничая с белоэмигрантами, водя за нос посольство, все же принял их приглашение.

Так он ушел из нашей жизни. Позже я слышала, что Экка Ионовна нашла какую-то родню и вернулась в Финляндию, а Жан отправился в Париж и там начал работать в киноотрасли, став героем сплетен в связи с бурными страстями между ним и французской кинозвездой Вивиан Романс, потом какое-то время он жил и снимал фильмы в Египте. Позже его след для меня был потерян.

Однако в моей памяти благодаря Жану сохранился один приятный эпизод из того времени, когда я уже готовилась стать барышней. Еще я по-настоящему ею не была, вряд ли мне тогда было больше двенадцати лет, значит, Жану — около двадцати. Он вполне догадывался, что мне нравится, и однажды я получила приглашение на вечерний спектакль. В Берлине было два больших театра варьете — Wintergarten и Scala. В театре Scala пел даже Беньямино Джильи (Gigli), на этот концерт я ходила с родителями, а с Жаном провела незабываемый вечер в Винтергаргене, где выступал известный музыкальный клоун, классик цирка Грок. Помню его артистизм и мастерство, когда он играл разом на нескольких инструментах. Но вечер мне запомнился не поэтому. Незабываемым было ощущение, что впервые в жизни я вышла в свет в сопровождении молодого человека, совсем как взрослая барышня, — не рассказать, как я была горда!

Новые жильцы и обедающие в пансионе фрау Бергфельд появились на рубеже и в начале тридцатых годов, когда в Германии звуковое кино окончательно вытеснило немые фильмы. Германия после США была второй звуковой кинодержавой в мире. В Америке звуковую аппаратуру патентовали и внедряли начиная со второй половины 1927 года, а в 1928 году уже выпускали один за другим звуковые фильмы. В том же году в Германии также началось производство звуковых фильмов. Зато во Франции, на большой студии фильмов в пригороде Парижа Жуанвиль еще долго не было звуковой аппаратуры, поэтому первые французские звуковые фильмы озвучивали в Берлине на студии в Бабельсберге. Так, между прочим, в Бабельсберге была оснащена звуком и первая звуковая картина Рене Клера Под крышами Парижа. Все это широко и увлеченно обсуждалось и на улице Мейнеке.

В переходный период от немого к звуковому кино происходил еще один интересный процесс, о котором сейчас знают в основном только те, кто занимается историей киноискусства. А именно — еще года три-четыре не было возможности произвести так называемую синхронизацию, то есть озвучивание уже снятых фильмов на другие языки. Для того, чтобы популярные кинокартины показывать в других странах, снимали версии фильма на нескольких языках. Обычно — немецкие, французские и английские. Происходило это таким образом: по сценарию готового немецкого фильма, в тех же декорациях, с той же музыкой, с переводом текста на другой язык, фильм снимали заново. Попадались актеры, которые знали требуемый язык, их тоже переснимали. Если же этой возможности не было, ангажировали актеров из соответствующей страны. Все это могла себе позволить только UFA, для других фирм языковые версии были не по карману. Версия на другом языке создавалась только при полной уверенности в том, что это будет кассовый фильм. Так в Бабельсберге несколько лет подряд вереницу немецких фильмов параллельно снимали и во французской, и в английской версии, так как англичане тоже медлили с внедрением новой аппаратуры. Были немецкие актеры, которые свободно владели одним из этих языков, реже — обоими. К примеру, любимая звезда немецкого музыкального кино Лилиан Харвей сама играла и во французских и в английских вариантах, только с разными партнерами. Не в последнюю очередь и это было причиной ее исключительной популярности во всей Европе. Ее неизменным партнером в немецких фильмах был популярный и в Латвии Вилли Фрич (Willy Fritsch), во французских же вариантах в амплуа героя-любовника вместе с ней постоянно снимался молодой красивый актер Анри Гара (Henri Garat). В своих звуковых фильмах во всех трех вариантах также играла только Ольга Чехова, а Рената Мюллер и Конрад Фейдт — в английских вариантах.

Поскольку уже в возрасте девяти-десяти лет я серьезно увлекалась кино и хотела понять его особенности, я старалась посмотреть оба варианта фильмов; сделать это можно было лишь на самой киностудии, — до берлинских кинотеатров, естественно, доходил только немецкоязычный.

Зрители в Латвии получали всегда оригинальный, немецкий вариант, ибо немецкий, как и русский язык, в то время знали почти все.

Таким образом в те три-четыре года, пока на студиях UFA шли съемки многоязычных вариантов, в Берлине появился ряд известных французских актеров, и кто-то из них всегда жил в пансионе фрау Бергфельд. Там я и знакомилась с ними. К числу самых знаменитых принадлежала Аннабелла, вскоре приглашенная в Голливуд. С ней был ее второй муж Жан Мюра (Murat), но и первого, Альбера Прежана (Prejean), время от времени приезжая в гости, я знала по фильму Рене Клера Под крышами Парижа. Поэтому мне, конечно, было очень интересно из киножурналов позже узнать о ее третьем, голливудском браке с любимцем публики Тироном Пауэром (в Латвии писали Тайрон), с которым она познакомилась на съемках американского боевика Суэц. Аннабелла и Жан Мюра были из тех немногих, кто на меня не обращал ни малейшего внимания, и это меня задевало. Я уже могла оценить, что Жан Мюра мужчина весьма импозантный, но какой задавала — в упор меня не видит! В пятидесятые годы в Риге я снова увидела его на экране в картине Сильные мира сего с Жаном Габеном. Мюра, уже в солидном возрасте, выглядел и спустя три десятилетия мужчиной статным и при влекательным.

В отличие от этих двух, со мной и моим верным Павликом — теперь уже очкастым гимназистом — в пансионе с удовольствием занимался молоденький, худенький французский парень, внешне, по-моему, так себе, зато очень веселый, остроумный и всегда полный азарта, сегодня я бы сказала — артистичный. Он нас с Паулем просто очаровал: шутил, жонглировал и показывал волшебные фокусы, учил нас разным песенкам и глупостям. Он подарил мне несколько своих фотографий с возвышенными посвящениями, я в Риге ими могла похвастаться. Имя этого юноши было Пьер Брассер (Brasseur), вскоре он стал одним из самых знаменитых французских актеров театра и кино.

В течение тех лет в гости приходили и другие, но запомнились по-настоящему лишь те, кто обращал на меня внимание. К родителям в гости приходил, например, Осип Рунич, звезда русского дореволюционного немого кино, один из партнёров Веры Холодной в знаменитых мелодрамах. Он жил в эмиграции в Берлине, снимался в немецких немых картинах. Всегда элегантный красавец, великолепно умевший носить фрак. Кажется, у Рунича были родственники в Риге, во всяком случае, мы его встречали и там. В Риге он иногда выступал в Русской драме и, будучи евреем, играл также и на идиш в Еврейском театре на улице Сколас. Я была совершенно потрясена, когда сравнительно недавно в Берлине, на просмотре знаменитых немых лент, увидела Рунича в фильме 1923 года Дантон. Какое разочарование! Он играл ужасно, применяя все худшие штампы пантомимы. Даже представить невозможно, что несколько десятилетий тому назад это был всеми обожаемый кумир экрана.

Так естественным путем кино со своими проблемами, о которых я слышала краем уха, со своими персонажами, с которыми я ежедневно сталкивалась, стабильно вошло в мою жизнь. И этот интерес, со временем распространившийся и на театр, больше не оставлял меня.

К тридцатым годам относится случай из сферы деятельности отца, привлекший мое внимание как сюжет, пригодный для приключенческого жанра. Если во мне и сохранялись какие-то иллюзии насчет мира бизнеса, они развеялись. Отец, как уже упоминалось, на темы своего профессионального опыта не распространялся и тем более не касался сведений, составлявших тайну его клиентов; из прочих же событий он рассказывал разве о тех, которые в домашнем кругу могли быть занятными или поучительными. Случай относится ко времени, когда разгоралась гражданская война в Испании и исход ее был непредсказуем, а в Германии к власти уже пришел Гитлер. Как бы чужд ни был для меня мир политики, в этом вопросе у меня была четкая позиция. Мои симпатии целиком принадлежали законно избранному республиканскому правительству Испании. Его противников, фалангистов генерала Франко, вооружали и поддерживали их собратья, фашисты Германии и Италии. Тут собственно и размышлять было не о чем: против этих сил объединялись люди самых разных взглядов, надо было защитить от смертельной угрозы человеческие и гражданские свободы, демократические права. Из Латвии тоже отправлялись добровольцы для поддержки республиканцев Испании. Хотя среди них были люди несхожих воззрений, к примеру, коммунисты, к которым у нас дома особых симпатий не испытывали, я запомнила, что есть крайние ситуации, когда такое единение необходимо. Из маминой родни на испанский фронт тоже уехал один парень, чтобы вступить в Интернациональную бригаду, причем он вовсе не был коммунистом. Этим Максом, который мог бы устроиться в теплом местечке под крылышком богатого отца, я в тот момент восхищалась от всей души. Он ведь поступил точно так же, как уважаемый мной писатель Хемингуэй. Между прочим, уже тогда до нас доходили слухи о двуличной позиции СССР в этой борьбе. Да, советские официальные представители и пресса громогласно призывали к поддержке республиканцев, да, в Испании в составе интербригад храбро сражались добровольцы из Советского Союза, а между тем этих самых героев по возвращении на родину ожидали арест, заключение, смерть. Впоследствии все подтвердилось. После возвращения из Испании был осужден "за шпионаж" и расстрелян знаменитый журналист того времени Михаил Кольцов, с которым мои родители за границей случайно познакомились на каком-то приеме и потому особенно болезненно восприняли известие о его гибели. Такова была историческая реальность.

Честно признаюсь, прошедшие века, история и литература со своими бесчисленными сюжетами в то время увлекали меня по-прежнему больше, чем актуальная политика и проблемы общества. Странным образом у меня не было чувства, что это моя действительность и что она касается меня лично. Неосознанное, но непоколебимое чувство безопасности и неуязвимости, столь благодатное для моего детства, создало как бы стеклянную стену между мной и все более угрожающим, сотрясаемым противоречиями и конфликтами реальным миром.

В то время, когда гражданская война в Испании только начиналась, отцу предложили гонорар в десять тысяч фунтов стерлингов (сумму по тем временам огромную, к тому же это был бы только аванс!) для того, чтобы он безукоризненно юридически оформил крупную многоступенчатую международную сделку с учетом валюты и законодательства нескольких стран. Лишь бегло ознакомившись с предложением, отец от него отказался, хотя при переезде в Ригу деньги нам бы очень пригодились. Слышала, как он сказал матери: "Дело нечисто". О дальнейшем он знал и рассказал нам лишь как сторонний наблюдатель.

Итак, трос дельцов — из Брюсселя, Парижа и Риги — решили гражданскую войну в Испании использовать в целях выгодной торговли оружием. Надо было, закупив оружие в Чехословакии, доставить его в средиземноморский порт (если не ошибаюсь, в Геную), погрузить в нанятое там судно и везти в Испанию. Конечно, для юриста тут было немало работы. Груз должен был пересечь несколько стран, плюс еще фрахт корабля, наем экипажа и многое другое. Самым пикантным было то, что этим трем господам удалось втихую заключить договор с обеими сторонами — один и тот же груз оружия предлагался и республиканцам, и фалангистам, не без внушительного аванса с обеих сторон. Вначале все шло как по маслу: доверху нагруженное судно вошло в воды Средиземного моря. Отец сказал, что ему сообщили об этом по секрету, и он сам гадал, кому же его отвезут. Но и он не мог предугадать дальнейшего. Внезапно, неизвестно почему и как, невдалеке от берегов Испании судно потерпело крушение и затонуло. Там, на дне Средиземного моря, оно лежит и по сей день, и вопрос, кому все-таки предназначалось оружие, утонул вместе с ним. Обошлось без человеческих жертв, так как все спасательные шлюпки были заранее не только наготове, но и заполнены людьми, все добрались до берега. Корабль был застрахован на круглую сумму, и владельцы никаких убытков не потерпели, скорее наоборот. Но отец, рассказывая об этой афере, кратко добавил, что, по его мнению, на судне вообще не было никакого оружия. Где и кому оно до того было тайно продано, так и останется одной из загадок истории. Конечно, афера такого размаха прошла гладко еще и потому, что в Европе все уже начало разваливаться и рушиться. Гражданская война в Испании завершилась. Франко победил с помощью немецкой и итальянской авиации, Гитлер занял Чехословакию, все концы были спрятаны в воду. На этот раз и в буквальном смысле. Трое компаньонов заработали фантастическую сумму, — хорошо еще, что позаботились о безопасности людей. Они не были убийцами, эти трое, всего лишь жуликами мирового масштаба.

Признаю со стыдом, что всю эту историю в первую очередь восприняла как криминальный роман или сценарий фильма. Слава Богу, отец ко всему этому был непричастен, а цинизм и криминальную энергию не известных мне ловкачей можно было счесть по-своему забавными. Из этого могла бы получиться неплохая приключенческая сатира. Тогдашний политический расклад в Европе, подлинные судьбы стран и людей, на фоне которых выстраивалась интрига, мне все еще не казались реальностью, имеющей какое-либо отношение к моей жизни.

НАЧАЛАСЬ ШКОЛА

Ходить в первый класс я начала в Берлине. Учебный материал — читать, считать, писать — я освоила уже дома. Все, что относилось к моей учебе, было, главным образом, в ведении отца. В соответствии с его представлениями об образовании я тогда же частным образом начала учить латынь — задолго до того, как она была предусмотрена в школах.

В возрасте неполных семи лет меня отдали в первый класс экспериментальной частной школы профессора Йенсена. Эго не было обычное учебное заведение. Уже внешне — комфортабельная вилла в зеленом пригороде Берлина Schlachtesee недалеко от озера, где в частных особняках жили состоятельные люди. Из центра города ехать надо было довольно далеко. За мной тогда присматривала гувернантка француженка (точнее — швейцарка). Она возила меня туда на такси, а иногда мы добирались на U-Bahn — берлинском метро и на автобусе. Поездки в демократических транспортных средствах меня особенно радовали: чувствовать вокруг чужих людей, наблюдать за ними и фантазировать было так увлекательно! Гувернантка, ожидая окончания моих занятий, прогуливалась или сидела с книгой в парке.

Странным образом об этой школе я не сохранила почти никаких воспоминаний. Насколько ярко помню пестрое общество в доме фрау Бергфельд, десятки людей, встреченных там, и множество других берлинцев — служащих, портних, шоферов, продавщиц, — настолько же учителя и одноклассники этой школы не оставили никаких следов в моей памяти. Мне не хотелось дружить ни с кем из них. В Берлине я по-прежнему водила дружбу лишь с двумя детьми — Штеффи, мама которой работала в универмаге, и, конечно, с Паулем.

В школе профессора Йенсена испытывали какие-то новейшие педагогические методы, смысл которых для меня так и не прояснился. И впоследствии я не пыталась выяснить, какие нововведения в теории воспитания были тогда в моде. Зато необычные приемы обучения освежали содержание уроков, в котором для меня чаще всего не было ничего нового. Нам не нужно было так долго и старательно выводить в тетрадях разные закорючки, так как умение читать, писать и считать в детские головы пытались внедрить при помощи звука и ритма. В классе мы орудовали разными музыкальными инструментами, например, во время счета били в барабан, и даже правила грамматики учитель связывал со звуками фортепьяно, скрипки и арфы. Это хотя бы развлекало. Весной и осенью, когда было не слишком прохладно, уроки проводили в саду. Никогда потом в своей жизни я не слышала и не читала о таком методе. И сама школа тоже осталась в памяти как сгусток тумана.

Во втором полугодии второго класса я уже училась в Риге.

Именно тогда наша жизнь в корне переменилась. В конце 1929 года весь капиталистический мир был потрясен великой депрессией, кризисом. Лично мы по-настоящему его ощутили год спустя. Моему отцу, деятельность которого была связана с международными банками, биржей и крупными корпорациями, почти не предлагали новых договоров. Вдруг оказалось, что придется жестко и безжалостно подсчитывать расходы. Вместо двух апартаментов мы могли себе позволить только один, не по карману теперь были и французская гувернантка, и дорогая частная школа. И тогда решено было перевести меня в рижскую школу. Родители могли не тревожиться: в Риге меня ждали заботы бабушки, большая, красивая комната в квартире маминых родителей. В Риге наймут немецкую гувернантку, это дешевле и проще. В сущности в моей жизни ничего особо не менялось — я всегда курсировала между Ригой и Берлином. Только до того я жила в Берлине с родителями и ездила в Ригу в гости к дедушке с бабушкой, теперь будет наоборот.

Отец для моего дальнейшего образования выбрал немецкую школу с хорошей репутацией — так называемую Лютершколу. Это было частное двухступенчатое учебное заведение для девочек, состоявшее из Немецкой начальной школы и гимназии имени Лютера; руководство и состав учителей были общими. Кстати, выбор у нас был. В Латвии с ее последовательно демократическими законами, наряду со школами с латышским языком обучения, которые, понятно, преобладали, национальные меньшинства с достаточной численностью — немецкое, русское, еврейское, польское — располагали школами на родном языке с очень основательным изучением латышского, значит, государственного языка. В этом смысле Латвия и Эстония считались образцом — до середины тридцатых семьи могли свободно выбирать, в какой школе будет учиться их ребенок, что отвечало принципу культурной автономии в рамках национального государства. Во времена Ульманиса приняли новый закон об образовании, в котором было определено обязательное образование или в школе своего национального меньшинства, или в латышской.

По-латышски я в то время говорила на скудном бытовом уровне, в связи с чем в школе с латышским языком обучения могли возникнуть трудности. Было известно, что и русские школы Риги дают очень хорошее образование, знания этого языка у меня были богаче, чем латышская лексика. Волна белой эмиграции, катившаяся на Запад, частично осталась в Риге, может быть, под влиянием ностальгии — чтобы быть по возможности ближе к утерянной родине. Здесь, главным образом, были представлены интеллигенция и бывшая аристократия. Поэтому в русских гимназиях часто работали педагоги с очень высоким уровнем знаний, даже недавние профессора высших учебных заведений Москвы и Петербурга. Хорошая репутация была и у нескольких латышских школ. Вообще Рига в период между войнами была насыщена многоцветной интеллигенцией — и стремительно развивающейся своей латышской, немецкой, русской и связанной с этими культурами еврейской.

Структура еврейских школ, особенно начальных, в двадцатые годы и на рубеже тридцатых моим родителям казалась неясной. В Латвии были еврейские школы трех видов — в силу исторических судеб народа. Школы с обучением на идиш, на иврите (модернизированный древнееврейский язык) и школы с основным обучением на латышском языке (иврит преподавался так же, как иностранные языки и латынь). Направления классического образования отец в них не нашел.

На немецкой школе наш выбор остановился без особых раздумий, как-никак немецкий был основным языком моего детства. Почему именно Лютершкола? Частично, конечно, из-за высокой репутации: считалось, что она не отстает от школ для мальчиков. Сегодня трудно представить себе, но в то время все еще бытовало мнение, что девочкам достаточно гуманитарного образования, к тому же в облегченном варианте. Для отца, конечно, очень важно было и то, что у Лютершколы классическое направление. И было еще одно обстоятельство, склонявшее чашу весов в пользу этой школы. Там работали два педагога, братья, у которых в Рижской немецкой классической гимназии до Первой мировой войны учился сам отец. Немецкий филолог Курт Вальтер теперь был директором Лютершколы, а его брат Родерих Вальтер, под руководством которого отец когда-то изучал историю и латынь, все еще преподавал эти предметы, только теперь — девочкам. Отец мог быть уверен, что его дитя попадет в надежные руки. Ведь я была всего лишь девятилетней девочкой, вдали от родителей. Надо признать, в те несколько лет, пока семья не воссоединилась в Риге, в школе за мной ненавязчиво, но тщательно присматривали.

Таким образом, на рубеже 1930/1931 гг. в середине учебного года квартира маминых родителей в Риге, на улице Элизабетес 23, которую я и без того всегда считала своим домом, стала им окончательно. Там мне принадлежала большая комната с отделенной нишей, где спала гувернантка немка фрау Регина Мантц. Это была самая жизнерадостная и веселая из всех моих гувернанток. Она была разведенная дама немногим старше тридцати, хорошенькая, у нее единственной из моих гувернанток была своя личная жизнь. С этим обстоятельством я примирилась не без удовольствия и героически покрывала фрау Мантц, если та исчезала на какое-то время для встречи с одним из поклонников. Меня, ребенка с пестрым опытом берлинской жизни, это не удивляло, а прямо радовало, но вот бабушка об этом не должна была знать. Помню, у фрау Манги, был поклонник, которого она особо отличала, рассказывая и мне, какой он веселый, остроумный, какой у него прекрасный голос. То был молодой начинающий баритон Александр Дашков. Много лет спустя мне доводилось встречаться с Дашковым, к тому времени звездой рижской Оперы. Тогда он шутливо предупреждал: не вздумайте вспоминать о грехах моей молодости при жене! Супругой Дашкова была великая артистка оперной сцены Эльфрида Пакуль.

В двенадцать лег я наконец была признана достаточно взрослой и навсегда избавилась от всяческих гувернанток.

НА УЛИЦЕ ЭЛИЗАБЕТЕС

В Риге я всегда себя чувствовала, как ее истинное дитя. И все же теперь понимаю, что в довоенные годы была лишь фрагментарно знакома с родным городом.

Местами моих прогулок по большей части были сад Стрелниеку и его окрестности, самыми же любимыми — побережье канала, лебеди и их китайский домик, о них я скучала и в Берлине. Зеленые насаждения мне казались очень красивыми не только в детстве, я и сейчас считаю, что они концептуально великолепны — изначально продуманы как прекрасный образец парковой планировки и претворены в жизнь. Уже тогда заметила, что Рижский канал имеет сходство с каналом, который проложен через Берлин, но в Риге он намного красивее. В Берлине у края воды только местами зеленеют ухоженные насаждения. Их прерывают замусоренные "голые места", где до самого берега простираются хозяйственные постройки, кирпичная кладка и камни.

В Риге мне очень дороги были и все те места, где находились книжные магазины, к примеру, большой книжный магазин Вальтера и Рапы и второй — на бульваре Бривибас, принадлежавший интеллигентной еврейской семье — Эттингерам. Там был богатый выбор книг по искусству и литература на разных языках.

Отец в этом магазине открыл мне счет — уже с десяти лет. Я могла покупать все, что заблагорассудится, и никогда не слышала упреков, хотя некоторые художественные издания и были довольно дороги. Счета отец регулярно оплачивал. Еще одно место притяжения — знаменитый магазин музыкальных инструментов и нот в Старой Риге, который все называли просто именем владельца— Циммерман; вывеска была несколько подробней, на ней значилось: Julius Heinrich Zimmermann.

Рига, которую я по-настоящему знала, была сравнительно небольшой, так как пригороды оставались для меня совершенно чужими. Мои довоенные пути ни разу не привели меня ни в Московский форштадт, ни в Гризинькалнс, Чиекуркалнс или Милгравис, разве что проездом. Границей моих передвижений, вначале с гувернантками, позднее с подругами и друзьями, служила улица Марияс и река Даугава: обыкновенные маршруты включали Кайзервальд (Царский лес), переименованный в Межапарк, Эспланаду и парк Стрелниеку (стрелков), улицы Кр. Барона и Бривибас. В Межапарке, зеленом пригороде с особняками и озером, жила одно время та часть нашей семьи, которую депортировали 14 июня 1941 года. Вне этого круга мне просто нечего было делать. Там не было ни театров, ни музеев, концертных залов или кинотеатров, куда можно было бы пойти. Моим местожительством до 1936 года была улица Элизабетес (Елизаветинская) 23, потом на короткое время улица Экспорта, наконец улица Видус 9. Это и был мой район. Позже я поняла, что мой опыт, мои представления о Риге были чрезвычайно узки и, скажем прямо, недемократичны. Зато все культурные заведения, которые находились в названных частях города, я знала назубок. Они были как бы моим расширенным домом. Часто я отправлялась в путешествие по своему особому маршруту: с улицы Альберта в сторону канала, через мостик и в глубину Старой Риги. Там можно было петлять по маленьким улочкам, каждый раз открывая что-то неожиданное и древнее, и вдруг — как бы внезапно вырваться на набережную Даугавы, где в моих самых ранних воспоминаниях еще царил рынок с его вечной суетой. В детстве я увлекалась историческими романами, так что в ходе этого путешествия, то и дело переносившего из одной рижской эпохи в другую, в моем воображении толпились различные сюжеты. В Берлине меня больше вдохновляли пестрые, сменяющие друг друга сиюминутные впечатления, там для фантазий недоставало времени, только поспевай схватывать и запоминать — глазами, ушами и мозгом.

В квартире дедушки и бабушки вместе с нами все еще жил дядя Жорж, у которого была прелестная, хрупкая жена Рая, ставшая близким мне человеком. Умная, любознательная, с широкими познаниями в сфере культуры и языков, она казалась мне более серьезной, чем остальные милейшие члены семьи Луловых. Цецилия-Циля уже вышла замуж и жила на улице Блауманя. Раиса, жена Жоржа и муж Цили Роман Пинес были братом и сестрой. Новые члены семьи также были из еврейской семьи, но Пинесы были сефарды, в Ригу их занесло из Петербурга на волне русской эмиграции. Этот сефардский род несколько веков тому назад покинул Пиренейский полуостров, спасаясь от инквизиции, и в конце концов оказался в России.

Может быть, следует пояснить, что сефардами называют испанских и португальских евреев и их потомков. На Пиренейском полуострове и в Южной Франции они очутились как эмигранты из захваченных и разгромленных Римом иудейских земель главным образом в шестом веке. Но в 1492 году, во времена инквизиции, согласно новым законам испанского королевства евреи были изгнаны с Пиренейского полуострова. За столетия жизни в тех местах образовалась особая разговорная речь из элементов древнееврейского и испанского языков — ladino, она отличала сефардов от так называемых ашкенази — евреев Центральной и Восточной Европы, создавших идиш, язык, в котором в древнееврейскую лексику вросла немецкая речь того времени. В современном Израильском государстве к сефардам причисляют и довольно многочисленную группу евреев, которые веками жили в Северной Африке и на Ближнем Востоке. Пинесы были образованной, состоятельной семьей, где все еще помнили о самобытной судьбе своих предков. Они, как и немало других европейских сефардов, с некоторым высокомерием дистанцировались от мещан, говорящих на идиш. Родственники у них были в Голландии и во Франции. В революцию и эта семья все потеряла и под угрозой гибели бежала из России в Ригу.

С ними связан анекдотичный случай, правда, не имеющий ничего общего с моими личными воспоминаниями. Его поведала мне Геня, младшая сестра новых членов нашей семьи — Раи и Романа. Во второй раз я услышала от нее эту историю в 1989 году в Лондоне. К тому моменту она давно уже была Mrs. Eugenia O'Hana и сидела в маленьком салоне своего особняка под незаконченной картиной Ренуара Няня с ребенком. Рассказ свой она время от времени прерывала размышлениями о том, продать ли картину за миллион долларов или требовать больше. Этот фон комично контрастировал с самим рассказом.

Отцу Пинесов в дореволюционном Петербурге принадлежал крупный доходный дом на Васильевском острове. Сам хозяин со своей довольно большой семьей занимал многокомнатную квартиру в партере дома, с просторным вестибюлем, переходящим в длинный коридор. В дождливую погоду младшие дети по этому коридору катались на трех-и двухколесных велосипедах. Там же на стене был установлен телефонный аппарат, который в то время отнюдь не был обычным удобством. Этим телефоном в особо важных случаях могли пользоваться и те жильцы, у которых еще не было столь современного средства связи. Если им кто-то звонил, хозяин посылал наверх дворника, чтобы позвал требуемого жильца. Эпизод, который возвел этот коридор в ранг исторического места, относится к июню 1917 года. После Февральской революции прошло почти полгода. Царь давно отрекся от престола, война продолжалась, настроение было тревожным. В тот день дети, как обычно, беззаботно катались туда-сюда по коридору. Гене было около девяти, Роману — около десяти лет. Звонит телефон. Отец выходит из комнаты, поднимает трубку. В окно кричит дворнику: "Поднимись к господину Н.! Там у него приятель гостит, его срочно требуют к телефону. Какой-то господин Ульянов". Вскоре является тот, кого дворник звал, вежливо благодарит за возможность пользоваться телефоном, берет трубку. Дети продолжают кататься, причем из любопытства пытаются что-то расслышать. Но не тут-то было! Господин Ульянов только слушает и со словами "Благодарю за информацию!" заканчивает разговор. Сказав спасибо еще раз, он уходит. Вскоре дети в окно видят его поспешно уходящим с толстым портфелем или сумкой. Через полчаса является полиция с целью его арестовать. Поздно. Домашние тогда решили, что звонок был предупреждением.

Рассказывая об этом событии, Геня с досадой восклицает: "Зачем отцу понадобилось его звать? Посадили бы тогда Ленина, и не было бы никакой Октябрьской революции!" Со всей серьезностью поддакиваю: "Ну конечно, во всем виноват папаша Пинес!"

Вскоре после того, как я переехала на улицу Элизабетес, у Раи с Жоржем родился сын Александр, которого звали Шурой, через неполный год у второй пары — Цили и Романа — сын Яков, или Джекки. Генетически они были как единокровные братья, у обоих были одни и те же дедушки и бабушки. Они и росли вместе, как братья.

У Цилиной семьи была своя квартира, которую они делили со свекровью, но при первой возможности все собирались на Элизабетес. Мальчики были довольно разные, но оба щедро одаренные от природы, оба похожие на своих матерей. В хрупком и кареглазом Александре необычайно рано открылись литературные способности. Едва научившись читать и писать, он уже пытался что-то сочинять. В первом классе, изображая собою средневекового монаха-летописца, он уже составлял семейную хронику, и позже все впечатления и переживания спешил перенести на бумагу. В Шуре многое мне напоминало меня саму в раннем детстве, только он был еще большим мечтателем.

Джекки был сильным, крупным мальчиком. Очень красивым, с небесно-голубыми глазами и темными, блестящими, как у Цили, волосами. Уже в полтора года у него открыли абсолютный слух, и все стремления малыша были направлены к музыке. Он не был ни читателем, ни писателем, он жил в мире звуков, неразговорчивый и застенчиво улыбающийся, его не оторвать было от рояля, где он пытался импровизировать, что-то сочинять. Для Цили это был источник постоянной радости. Она уже строила планы — как будет развивать талант сына, ради этого была готова отказывать себе во всем. Но и торопить события она не хотела: ранняя профессионализация казалась ей нежелательной. Она считала, что Джекки ждет будущее не пианиста-виртуоза, а композитора. В десять и одиннадцать лет жизни этих мальчиков были безжалостно оборваны. Шурик в то время казался вполне взрослым, а Джекки — совсем еще ребенком. Только за роялем он чувствовал себя уверенно.

Квартира на улице Элизабетес была в моем детстве единственным местом, которое позволяло радоваться прелести семейных и домашних ритуалов. Здесь укрепилось мое представление о семье как о клане, где все всегда и во всем стоят друг за друга, всегда и во всем друг друга поддерживают, хотя внутри семьи критика и откровенность обязательны. И мой отец органично вошел в эту семью, в которой, по-моему, чувствовал себя более свободно и уютно, чем в своей родной.

Следует заметить, что мужчины семьи Луловых особыми добытчиками никогда не были. В годы, когда я там жила и ходила в школу, дедушка свою трудовую деятельность по части экспорта леса уже закончил. Средства на спокойную старость у него, без сомнения, были, но они не представляли ничего особенного. Жоржик где-то работал, однако не в том было его главное достоинство; жить, радоваться жизни и радовать других — вот что ему удавалось и что он делал весело и лихо. Все его любили и многое прощали. Его милая жена Рая молча пережила немало грустных моментов по причине широты натуры Жоржа, а также и потому, что окружавшие дамы ему просто прохода не давали. Однако у нее были все основания считать, что она была и всегда будет на первом месте.

На приобретенную Жоржем специальность железнодорожного инженера в Латвии настоящего спроса не нашлось, и мой отец хотел ему помочь встать на ноги. Он купил Жоржу и мужу Цили Роману, тоже инженеру, небольшой завод по производству алюминиевой посуды, — пусть хозяйничают. В то время алюминий еще для многих был в новинку, ему пророчили большое будущее. К сожалению, оба симпатичных молодых человека вскоре предприятие пустили на ветер. Продали. Деловая хватка у них отсутствовала. Им надо было служить под чьим-то началом.

Так в конце концов получилось, что отец поддерживал весьма разветвленную семью, к тому же на нем лежали заботы о матери и старшей незамужней сестре. Но я никогда не слышала, чтобы он жаловался или в чем-то упрекал легкомысленных маминых родственников. Мама своих близких очень любила, и выйдя замуж, по-настоящему так и не ушла из своего клана. То же самое чувствовала я, всей душой привязавшись к людям, для которых золотой телец казался сущим пустяком. Уже в детстве я с досадой замечала, что отцовы сестры, особенно Анна, морщатся и сетуют: у отца, дескать, давно был бы крупный капитал, если б его доходы не таяли, как снег на солнце. Про себя я возмущалась: какое это их, теток, дело, черт возьми! Нельзя сказать, что отец тащил этот воз только потому, что безмерно обожал свою жену. Нет, он и сам любил мамину родню, среди них чувствовал себя прекрасно, ему нравилась эта теплота, радость жизни, даже непрактичность, отношения без зависти, лицемерия и упреков. Он был готов многим жертвовать ради этого маленького мирка.

Все детство, особенно время, проведенное в Риге, мне кажется вереницей нескончаемых каникул. Меня окружали молодые, красивые, остроумные, всегда готовые веселиться и влюбляться люди, умевшие и будни превратить в праздник. Традиционных праздников у нас было самое малое в три раза больше, чем в других домах. Дед был довольно равнодушен к ортодоксальным религиозным канонам, однако древнейшие еврейские традиции, связь с историей и нашими предками всегда с радостью поддерживались. Так же уважались традиции, ритуалы и эмоциональные проявления других вероисповеданий. Для меня это было понятно и естественно.

Взять хотя бы моих гувернанток... Они представляли настоящий спектр христианских конфессий — первая, русская няня, конечно, была православной, немка Schwester Olga — адвентистка, француженка из Швейцарии — кальвинистка, следовали немки-лютеранки, а учительница английского была баптистка. Некоторые милые и близкие нам люди были католиками. Все они исправно посещали свои храмы и меня брали с собой, родители без долгих колебаний разрешали. У мамы было убеждение, что все религии имеют одну и ту же этическую сущность, что Бог один для всех и каждый человек может сам строить свои отношения с Ним, следуя традициям предков или в поисках своего собственного пути.

Общество друзей дома и в Риге было пестрым, хотя здесь в общем было принято, что частным образом евреи общаются с евреями, латыши с латышами, русские с русскими. В первую очередь это были люди из кругов еврейского общества Риги, по большей части состоятельные или даже богатые. Если не считать нуворишей, это были люди образованные или по крайней мере уважающие культуру; та прослойка общества, которую немцы называют "Bildungsbürgertum". Само собой, почти все коренные прибалтийские евреи (так называли семьи, изначально жившие в Риге, Курземе или Видземе, в отличие от выходцев из Латгалии или приезжих из Польши и Литвы, эмигрантов из Советской России) в той или иной мере владели латышским, немецким и русским, которые в то время еще называли тремя местными языками, и в дополнение еще одним или двумя иностранными. В двадцатые, тридцатые годы в Риге это было нормой образованности. В Берлине я хвасталась: "У нас в Риге каждый извозчик говорит на трех языках!" Фамилии знакомых моих родителей были Мизрох, Шалит, Минц, Гофф, Лифшиц, Герцберг, Герцфельд и другие. Редко какую из них найдешь в современных телефонных справочниках. Немногим предусмотрительным удалось эмигрировать накануне советской оккупации, несколько тысяч эвакуировались на Восток, когда началась война, воевали на фронте, но большая часть была обречена на уничтожение в родных местах. Депортация, из которой хотя бы часть вернулась, Холокост, сметавший все.

В числе наших знакомых были и русские, представители белой эмиграции, и балтийские немцы, в основном — знакомые еще со школьных лет отца, родители моих школьных подруг. Меньше всего было латышей, но об этом позже.

Так мы радостно отмечали три Пасхи, три Рождества и Новых года. Я была в восторге от того, что в каждый из этих праздников было другое оформление и новые, но не уступающие предыдущим по вкусу традиционные блюда. Так, например, у евреев был праздник Хануки, который я для себя, может, и не совсем правильно, породнила с Рождеством. За ним следовало католическое и лютеранское, и еще через две недели православное Рождество. Большая елка в просторном салоне квартиры маминых родителей должна была продержаться достаточно долго. У других детей был только один из этих праздников, у меня — все.

То же самое было и весной. Пасха. Еврейскую пасху, которую я особенно ждала, отмечают в честь избавления иудеев от египетского пленения, когда Бог разомкнул Красное море, и Моисей вывел свой народ на берег Надежды. В этот праздник в еврейских семьях за столом, украшенным подсвечниками и щедро накрытым, в присутствии всей семьи и гостей происходит традиционный диалог между патриархом семьи — старшим из мужчин — и самым младшим из мальчиков. Малыш на языке Библии задает вопрос об этом событии, смысле этого вечера: "Чем этот вечер отличен от других вечеров?" И получает от старика традиционные ответы, также на древнееврейском. У нас отвечал, конечно, дедушка, но, так как в семье не было мальчиков, нужные вопросы задавал единственный в семье ребенок — я, значит девочка. Никто не возражал, совсем наоборот, меня хвалили за доскональное знание старательно заученных древнееврейских текстов. В ортодоксальной семье это считалось бы почти кощунством. Довольно необычными бывали и гости, восседающие за длиннющим праздничным столом в честь Пессах. Среди них мог оказаться и старый товарищ отца по университету польский католик граф Лубенский, и его одноклассник, балтийский немец барон Корф, мамина русская подруга Катя Немировская и другие люди разных конфессий и национальностей. Праздники справляли все вместе, и в дальнейшем это стало для меня моделью идеального общества.

Мне втайне особенно нравилась православная Пасха, когда всем, даже совсем чужим людям, можно было целоваться, и это было дозволено и девочкам и мальчикам. Католическую церковь я посещала с радостью ради великолепной органной музыки. В свою очередь в баптистской общине все ее члены казались очень дружелюбными, знакомыми между собой. Их богослужение мне не казалось интересным, без новых художественных впечатлений. Отец говорил мне: "Тебе бы в Америку к черным баптистам, они прекрасно поют и даже танцуют". Но с ними я познакомлюсь только по фильмам.

Рижский дом всегда гудел, как улей. Нас самих было достаточно много, а если добавить еще целый полк друзей и знакомых... Людям нравилась эта домашняя атмосфера, дух свободы и остроумия. Когда же из Берлина приезжала моя мама, общественная жизнь начинала бурлить с особой силой. То не были одни только развлечения, нет, главным образом происходило яркое интеллектуальное общение людей, при котором я — ребенком и подростком — тоже могла присутствовать. Хотя бы в различных общих играх. Одной из самых популярных был так называемый "литературный суд". Его устраивали, если появлялась особо интересная, располагающая к размышлениям книга. Кто-то представлял обвиняемого, то есть главного героя, или, в других случаях, самого автора. Ему придавался адвокат, защитник. А против них играл прокурор, весьма сурово обличавший "подсудимого". Остальные должны были выступать в качестве свидетелей, каждый со своей точки зрения. Аргументы не обязательно брались из самой книги, их можно и нужно было дополнять фантазиями в духе автора. В таких импровизированных представлениях в меру сил участвовала и я. Уж тут надо было быть на уровне. Это было намного интереснее, чем просто обсуждать прочитанное, это было увлекательно, остроумно — словно свой театр. А еще и музыка! Умение играть хотя бы на одном каком-нибудь музыкальном инструменте в то время для мало-мальски музыкального интеллигента считалось почти обязательным. Я уже упоминала, что особо музыкальной была наша Циля. Мама тоже умела играть на рояле, но других самокритично "своими звуками не утруждала". Среди друзей были и скрипач и виолончелист. И естественно, время от времени составлялось что-то вроде маленького домашнего оркестрика. Неизвестно почему, особо музыкальными оказались знакомые врачи. У меня создалось впечатление, что хирург, например, обязан играть на скрипке, чтобы развивать гибкость пальцев. У нас не так уж редко проходили импровизированные небольшие концерты.

Хорошо помню отцовских друзей молодости. Одним из них был уже упомянутый граф Лубенский, с которым отца связывали общие воспоминания о приключениях в Петербурге. Несколько лет Лубенский, бывший послом Польши в Латвии, в Риге находился постоянно, а потом, вернувшись на родину, время от времени навещал нас. Мои родители тоже гостили в его родовом поместье в Польше. Граф Лубенский, конечно, обожал мою маму, к тому же показывал это с размахом, достойным польского кавалера — с дипломатической почтой из Италии и Франции доставлялись морские деликатесы, а каждый год в январе, в мамин день рождения, он самолетом присылал ей в Ригу или в Берлин ее любимую белую сирень. Вторым экстравагантным другом отца еще со времен гимназии был балтийский немец барон Корф. Он привел в наш дом и довольно известного в то время писателя и философа графа Германа Кейзерлинга (если не ошибаюсь, из немецко-балтийских дворян Эстонии), иногда бывавшего в Риге. Их, без сомнения, умные разговоры меня, увы, не увлекали. И все же именно с бароном Корфом у меня связан некий значимый эпизод. Именно он заставил меня, в то время ученицу начальной школы, впервые задуматься о национальном вопросе.

Может показаться странным, но я, еврейская девочка, очень долго не сталкивалась ни с каким особым отношением к себе. Я знала о долгом историческом пути еврейского народа, об эпохах величия и поражений. Теоретически знала о юдофобии и антисемитизме, о всяческих предрассудках, глубоко укоренившихся в течение многих веков. Однако в моем защищенном детстве, в мире культуры я с этим непосредственно и больно не сталкивалась. Слышала и сама замечала, что эти предрассудки, среди всего прочего, успешно используют в борьбе конкурентов, избавляясь от способных еврейских соперников, поэтому учиться нужно особенно хорошо, знать много, чтобы во взрослой жизни не оплошать. Примерно такая формулировка сложилась в моем сознании. В свою очередь мой отец, например, считал, что предубежденное отношение к евреям в латышах по большей части существует в латентной и неагрессивной стадии, главным образом на бытовом уровне или при конфликте интересов. В условиях демократической конституции (по-латышски Сатверсме) и других действующих в республике демократических законов, говорил он, достижение взаимопонимания вполне реально. Долгое время национальные вопросы в моем разуме не занимали место жизненно важной проблемы, хотя и побуждали к размышлениям.

Я рано заметила неоспоримые различия между бытовым определением национальности, народа и нации в Риге и в Берлине. В догитлеровском Берлине моего детства, как и в прочитанных мной немецких книгах, все граждане Германии официально определялись и признавались немцами. Такое же отношение бытовало и в наших кругах. Похожая установка была, к примеру, и в понятии о французской нации в Париже. В тех кругах, с которыми я соприкасалась, этническая принадлежность не имела особого значения, намного более важными были культура и язык, создававшие основу для общности людей. Деятели немецкой культуры евреи — писатели, ученые, художники — и сами считали себя немцами иудейского вероисповедания, так же как другие немцы были лютеранами или католиками. Таким образом и у меня родилось убеждение, что принадлежность к государству и соответствующей культуре определяет нацию, а этнические корни, национальность, как и любовь и чувство общности в семье, дело личное. Я знала, что существуют и совсем другие взгляды — расизм, агрессивный национализм, иногда теоретически сталкивалась с проявлениями вражды и безжалостных нападок. Но мне, ребенку, подростку, не могло и в голову прийти, с какой страшной силой это ядовитое семя вскоре прорастет в моем жизненном пространстве.

В Риге сама постановка вопроса казалась совсем иной. Я не переставала удивляться тому, что людей в первую очередь делят но национальной принадлежности и только потом характеризуют по личным качествам или положению. Разве не странно, что открыв дверь, прислуга докладывала бабушке: "Барыня, к вам какая-то русская дама!" или деду: "Хозяин, вас хочет видеть один латыш", — иногда добавляя господин или мужчина, по классовому принципу. О евреях в такой форме она не докладывала. Для нее люди одной с хозяином национальности без сомнения были гостями, а другие посторонними. Здесь это было нормальным (позже поняла — характерным для Восточной Европы), предопределенным, так сказать, априорным делением иа категории. Должно было пройти время, пока, изучив исторические причины этого явления и их последствия, я в некоторой мере осознала предпосылки такого менталитета и самосознания. В своем детском воображении я отмечала различие этих двух мест моего обитания. Они напоминали мне, как ни странно, два предмета мебели: Берлин — шкаф, а Рига — комод. В шкафу вся одежда висит вместе, рядышком, и комбинируется по необходимости и желанию. В комоде же все вещи разложены по ящикам. Ящики задвигаются, и менять местами их содержимое не положено. Ящики мирно сосуществуют, но сохраняется и привычное разделение.

Конечно, в реальной жизни в одной стране и экономике возникают общие интересы, обмен мыслями, сотрудничество, но главным образом в общественном пространстве. В частной жизни разделение было нормой. Когда в моих девичьих мечтах стали зарождаться романтичные мотивы, в голову закрались первые опасения: как бы не вышло так, что я своего суженого так и не встречу, потому что он сидит в другом ящике?! Проклятая предопределенность! Уже с детских лет она вызывала во мне категорическое неприятие. Моя природа всегда противилась любому варианту фатализма.

Так вот, случай. Однажды в Риге, когда родители в очередной праздник гостили в доме дедушки и бабушки, пришел школьный товарищ отца барон Корф. Он слыл современно мыслящим либералом, не испытывающим особой скорби по ушедшим временам немецко-балтийского дворянского господства. Нацизм он не принял с самого начала, когда тот только начал поднимать голову. Поэтому однажды всех нас так удивило сказанное бароном Корфом: ему приятно, что не приходится сидеть за одним столом с латышами. Как большинство детей, которым воспитанием не привиты предрассудки, я была наделена естественным чувством справедливости. Слова барона Корфа шокировали меня. Что это значит? Почему? И в доме дедушки и бабушки я всегда слышала о представителях всех народностей, что все они такие же люди. Отец, тоже явно удивленный, спросил, что гость под этим подразумевает? Корф сказал, что работать с латышами можно без проблем, но на личном уровне в их обществе он чувствует себя неловко. Они все еще не salonfaehig, ведут себя скованно и не вполне естественно, словно стараясь доказать свое хорошее воспитание. Поэтому он и сам чувствует скованность и дискомфорт. Иногда это угнетает настолько, что он по возможности избегает общества латышей. Отец улыбнулся: может быть, в бароне заговорило чувство сословного превосходства? Дальнейшие разговоры об истории, о комплексах сообществ, переживших длительное угнетение, об индивидуальном и коллективном самоанализе и других умных вещах до меня еще по-настоящему не доходили. Я особенно не прислушивалась к ходу беседы; в моей голове продолжалось решение задетых взрослыми вопросов. Например, что такое предрассудки и не лучше ли стараться узнать человека до того, как о нем судить. Иначе каждому из нас угрожает несправедливый приговор. Впрочем, я и сейчас думаю точно так же.

Среди друзей и знакомых моих родителей в Риге действительно было немного латышей. Парадоксально, но с латышами мы больше общались в Берлине, чем в Риге. Естественно, среди гостей латышки фрау Бергфельд были и латыши среднего класса, люди успешные и интеллигентные. К моим родителям, как-никак рижанам, можно было обратиться с вопросами о культурной и деловой жизни Берлина; иногда следом завязывались дружеские личные отношения. В Риге эти связи никогда не продолжались.

Совсем откровенно высказалась в разговоре с мамой Эмилия Беньямин, быть может, самая влиятельная и богатая дама довоенной Латвии, "королева прессы" — не знаю только, где они в Берлине встретились. Госпожа Беньямин, сестра которой Анни Симсон была актрисой в Берлине, там нередко бывала, хотя останавливалась, конечно, не в пансионе фрау Бергфельд. Помню только элегическую беседу, в ироничной манере пересказанную мамой. Эмилия Беньямин, до этого знавшая маму только в лицо, сказала, как сильно она сожалеет, что дома нет возможности поддерживать с нею более тесные общественные связи. "Вы были бы истинным украшением моих приемов, — сказала она, — но я должна считаться со своим обществом. У меня оно мое, у вас свое. Так уж у нас заведено..." Обе знали, о чем речь. "Я успокоила эту интеллигентную даму, она говорила откровенно и слегка цинично, но чувствовала себя неловко, — продолжала мама. — У меня, сказала я, и без того поклонников достаточно, пусть уж ваши мужчины остаются при своих дамах".

Но прерву эту попытку вспомнить тогдашние впечатления в части этих, впоследствии столь роковых вопросов, и вернусь еще раз к оптимистичной вере отца в латвийскую государственность, которая в его глазах была объединяющей основой всех ее граждан, в латвийскую конституцию (Сатверсме), которую он очень высоко ценил, и убеждению в том, что в условиях свободы и здорового национального самосознания предрассудки и недоверие к меньшинствам возможно понемногу искоренить. Ведь, скажем, в кругах музыкантов, спортсменов, также и медиков уже заметны изменения. Основа — общая работа, интересы, культура. Правовое государство, общность гражданского сознания, — эти слова были мне хорошо знакомы. Об этом говорили, к этому стремились до ульманисовского путча и ликвидации парламентарной демократии. Потом психологическая атмосфера изменилась. Здоровое, заслуживающее всяческого уважения чувство национального достоинства все больше накачивалось до самовлюбленного, заносчивого ультранационализма.

В Риге среди гостей нашего дома я вспоминаю двух художников — Лудольфа Либерта и Сигизмунда Видберга. Чудесным образом у меня до наших дней сохранилась тарелка с росписью Видберга, которую из нашей более поздней квартиры не унесли мародеры и грабители, так как она была с трещиной. Либерт обычно приходил один, потому что у его супруги, оперной певицы Аманды Либерт-Ребане, с мамой были весьма прохладные отношения. Довольно часто гостили у нас Юрий Юровский и Екатерина Бунчук из театра Русской драмы — в то время они считались парой. На режиссера Юровского многие смотрели как на белую ворону, он был одним из представителей русской культуры в Риге, в достаточной степени интегрированных в латышских художественных кругах.

Мама глубоко презирала межнациональные предрассудки, духовную узость, от которой еврейская среда также отнюдь не была свободна. О господи, какие только колкости в адрес других национальностей не приходилось иногда выслушивать в гостях у евреев из другой среды и с отличными от нас взглядами! Надо заметить, что ни в одном другом проживающем в Латвии национальном меньшинстве не наблюдалось, по крайней мере на мой взгляд, такого множества различий в культуре, обычаях, мировоззрении, как именно в еврейском. Но это уже отдельный вопрос, не входящий в круг моих личных воспоминаний.

Помню еще одного интересного человека, политика, дипломата Маргерса Скуениекса. Каковы бы ни были его взгляды в разные периоды, с моим отцом у него всегда были добрые отношения, полные взаимного уважения. У меня, гимназистки, вдруг проявился особый интерес к нему как к ученому и автору, когда однажды, в 1938 году, Скуениекс после долгого перерыва позвонил отцу и пришел, чтобы подарить ему свой капитальный труд — всестороннее статистическое исследование жизни Латвии. Уже тогда я изучала эту книгу с увлечением. Это труд, который по сей день помогает реально, без идеологического тумана осознать истинное общественно-экономическое положение досоветской Латвии. При советской власти я держала эту книгу, чудом сохранившуюся, уж конечно не на виду и давала читать лишь тем, кому доверяла.

ОТЕЦ И МАТЬ

«У меня была слишком большая разница в возрасте с двоюродными братьями, чтобы они могли на равных быть моими собеседниками и единомышленниками. Я росла одна среди взрослых, детские игры меня никогда особенно не прельщали, хотя в обществе сверстников я чувствовала себя хорошо, веселилась и в стороне ото всех не стояла. В куклы почти не играла. Скорее всего, они у меня были, но не оставили никаких эмоциональных замет. Мне нравились игры на сообразительность, настольные игры, когда в доме маминых родителей играла вся семья, и гости тоже. Некоторое время и стар и млад увлекались игрой в лото. Многолюдный круг родных и близких, в котором утро моей жизни прошло, как захватывающий спектакль, я любила всем сердцем, и меня любили и баловали. И все же — это может показаться парадоксальным — и в моем детстве присутствовали суровость и невольная жестокость. Сомневаюсь, понимали ли это мои близкие. Конечно, я никогда не сомневалась в любви родных ко мне, и все же постоянной близости родителей, которую не без основания считают необходимой ребенку, мне часто недоставало — даже в Берлине, когда жили вместе. Перед сном в постели меня иногда охватывала грусть, о которой я никому не рассказывала.

В моей семье не было принято то и дело целоваться, ласкаться и обниматься. Поцелуй, объятия были сравнительно редким и значительным проявлением любви. Мне же иногда хотелось именно большей ласки и физического тепла. Близость между мной и матерью, между мной и отцом, которая вообще была очень тесной, выражалась в основном в разговорах, понимании, поддержке. Однако порой проходили недели, даже месяцы вдали от родителей. Самыми тоскливыми были моменты, когда мать и отец уезжали из Риги или когда мне нужно было покидать Берлин. Временами казалось, что вся жизнь состоит из непрерывных расставаний. Тогда я плакала, но делать это надо было тайком, вечерами в постели. Мама терпеть не могла слез и жалоб. Я хорошо знала — это ее только раздражает. Помню, в очередной раз, когда мама снова уехала, я взяла ее подушку, прижала к себе и вдыхала знакомый запах ее духов. Это были дорогие французские духи Je reviens, что означает "я вернусь". Скоро я успокоилась, но все равно было грустно. Хотя с каждым следующим расставанием мне удавалось быстрее взять себя в руки и не поддаваться слабости. Я не предполагала, что скоро придет время расставания без надежды на Je reviens.

Таким образом, уже с малых лет мне пришлось учиться свои проблемы излагать четко, понятными словами, что, конечно, требовало и четкого мышления. Ребенку такое требование всегда владеть собой иной раз кажется очень жестоким. Утешает понимание того, что именно это для меня стало ни с чем не сравнимой наукой.

В глазах других я была избалованным ребенком, ни в чем не знающим отказа. Но нет, я не была избалована в смысле прихотей и распущенности. Я была более свободной и более уважаемой личностью, чем мои сверстники, но я сама устанавливала границы, привыкла не жалеть себя и не ждать жалости от других. А это в детстве совсем нелегко.

Один из принципов мамы гласил, что в жизни совсем немного вещей, к которым следует относиться совершенно серьезно. А именно — смерть и любовь и все, что связано с ними. Наверно, поэтому она с таким драматизмом реагировала на болезни близких. Странно, но через тридцать с лишним лег я именно эти слова слышала из уст великой актрисы, как ее кредо. Это была Анна Маньяни, с которой мне удалось побеседовать после спектакля во время ее гастролей в Ленинграде. Действительно, мама всегда превращалась в настоящего ангела-хранителя, заботилась даже чрезмерно, целиком отдавая свое внимание тем, кому "посчастливилось" захворать. Иногда я мечтала заболеть, так как в таких случаях мама все отметала в сторону, ничего другого для нее не существовало, она сидела возле моей постели, иногда даже поспешно приехав в Ригу, сама ухаживала и развлекала меня. Когда я ничем не болела, надо было обходиться гувернанткой.

Мама была непревзойденной сиделкой, то был ее особый дар. Отец болел довольно редко, но каждый раз тяжело. Однажды в Берлине он был буквально на рубеже жизни и смерти, ему грозила тяжелая инвалидность. Запущенное острое воспаление оболочки мозга. Мать потребовала, чтобы он поправлялся дома, в пансионе фрау Бергфельд, а не в больнице. Медсестра будет помогать ей — главной сиделке. Не отходя от постели больного ни днями, ни ночами, которые проводила там же, сидя в кресле, она старалась все делать сама. Ничто так не прибавляет жизненных сил больному, считала она, как возможность в любое время суток, открыв глаза, видеть перед собой нарядную и улыбающуюся жену. Вот почему она и в этот раз, и в других подобных случаях болезни надевала красивое, голубое с белым платье, напоминающее форму медсестры, Ей удавалось всегда быть свежей, благоуханной и сияющей. Мамин расчет оправдался, это признал и главный лечащий врач отца, знаменитый профессор Зауэрбрух, который с большим сомнением, нехотя разрешил оставить больного дома. После успешного выздоровления отца он не скупился на комплименты: главная заслуга в этом — самоотверженная забота прекрасной супруги.

В эти моменты я чувствовала всю глубину настоящих отношений между моими родителями, не всегда заметную в обыденной жизни.

Будучи замужней женщиной, мать не раз получала серьезные предложения развестись и стать женой другого — более богатого, знаменитого, титулованного. Но в этом смысле отец мог быть абсолютно спокоен — он знал, что никогда, ни при каких обстоятельствах его не променяют ни на кого другого. Что бы ни случилось — флирт, более серьезное увлечение, — главное не подлежало сомнению.

Однажды, когда мне было пятнадцать лет, мы с мамой некоторое время провели в новой гостинице Кемери. Не помню, какие процедуры были ей назначены, но главной оказалась светская жизнь в шикарном ресторане и баре. И для меня нашлись там кавалеры — троица молодых шведов. Как-то вечером я нечаянно застала мать в весьма недвусмысленной ситуации с одним из многолетних друзей дома. Позже у нас состоялся откровенный разговор двух взрослых женщин. Мать пояснила мне свое представление о верности и неделимой любви, которое никак не соответствовало общепринятому. Она говорила: настоящий муж — это на всю жизнь, почти как отец или брат, часть ее самой. Независимо от того, что временами может случиться по причине разных импульсов и прихотей. Супруг — всегда на первом месте. Настоящая верность, по ее мнению, в первую очередь верность человеку, а не мужчине в узком эротическом смысле. Она процитировала мне стихотворение английского поэта Эрнеста Доусона (Ernest Dowson): “I have been faithful to thee, Cynara! in my fashion". ("Я верен был тебе, Синара! На свой манер".) Люди разные, и природа их любви и верности различна, но верность человеку, избранному на всю жизнь, должна быть непоколебимой... Не скажу, что в дальнейшем я всегда придерживалась этой версии, моя натура иная, но тот разговор я никогда не забывала.

В скудные годы, когда родителям приходилось переживать финансовые трудности, я снова убеждалась в том, как мама отличалась от других знакомых мне рижских дам, которые даже кратковременное отсутствие денег воспринимали, как тяжкий удар судьбы. Она принимала случившееся без паники и ударом уж никак не считала. Нетрудно презирать деньги, когда их полным-полно, но она от этих взглядов не отступала и в моменты трудностей. В памяти остался яркий эпизод детства. Это было в 1931 году, во время великой депрессии, когда отец по-настоящему разорился. Средства растаяли, даже гувернантка была уволена. Из Берлина родители приехали в Ригу зализывать раны, как посмеивалась мама. Снимали три маленькие меблированные комнатки у одной дамы на улице Антонияс. Обедать отправлялись к родителям мамы тут же за углом, на Элизабетес. Вспоминаю, как мать, смеясь и с комичным пафосом изображая мелодраму в стиле немого кино, открывала шкаф и чемоданы и швыряла на кровать все, что было ценного, — манто из соболей и горностая, норковую шубу, чернобурок, вытряхивала из бархатных коробочек драгоценности, чтобы отец отнес их в ломбард. Единственное, с чем она никогда не расставалась, был знаменитый зеленый изумруд. Ей, как настоящей женщине, нравились украшения, но она никогда к ним серьезно не привязывалась. Они были всего лишь оправой, которая может быть или не быть, потому что она в любой роли или костюме была в себе уверена. Оба родителя уже с малолетства давали мне понять: настоящей ценностью является то, что никто не может отнять — сердце, ум, знания, юмор, в конце концов и сама красота, пока ты молод и здоров, и, конечно, любовь во всех ее проявлениях.

В это трудное время мы с мамой собирались куда-то ехать поездом. Стояли в Риге на вокзале у вагона второго класса, ждали начала посадки. Подбежала одна дама с возгласом: "Ева Рувимовна! Ева Рувимовна!" С трудом отдышавшись, она выпалила: "Вы едете во втором классе?!" Молниеносный ответ моей мамы: "Где еду я, там всегда первый класс!" Процитирую и более поздний разговор с одной дамой, желавшей маму уязвить: "Знаете ли вы, что вашу дочь видели в дурном обществе?" — "Там, где моя дочь, всегда хорошее общество!" — отчеканила и на этот раз мама.

Вскоре мы смогли покинуть улицу Антонияс. Родители вернулись в Берлин. Я осталась у дедушки с бабушкой.

И тогда, когда родители навсегда оставили гитлеровскую Германию, зимой 1935/1936 года был весьма короткий скудный период, уже в Рижской квартире на улице Видус 9. Там у нас была прислуга из Латгалии, Маня, миловидная, жизнерадостная блондинка, находчивая и смышленая. Рассказывая о том, в какой нищете живет дома ее многодетная семья, она не скрывала, что решила жить иначе. К моей маме она сильно привязалась, брала с нее пример, как одеваться и вести себя, и маме тоже нравилось заниматься образованием Мани. Мамины знакомые дамы, приходившие на кофе или сыграть партию в карты, смеялись, что Ева даже домработницу сотворила по своему образу и подобию. Маня все же не забывала и своих родственников, старалась им помочь. Мама позволила в Манимой девичьей поселиться ее племяннице Жене, которая в городе хотела выучиться на портниху, сама же Маня часто ночевала у жениха. Девушка оказалась одаренной, с прирожденным вкусом, и мамины советы ей шли на пользу. Именно в это время мама не могла позволить себе заказывать дорогие модели, но журналы мод из Парижа у нас были, и мама сама для себя рисовала оригинальные наряды. Женю очень скоро выучили. На кухне стояла подаренная ей швейная машинка, и она пошила несколько блистательных нарядов, насчет которых у маминых завистниц не возникло и тени сомнения, что они прямо из Парижа. Мы поддерживали эту версию и радовались успеху мистификации.

Меня лично очень долго одежда, и где уж там элегантная, особо не интересовала. Однако тогдашнюю рижскую моду для юных девушек — сплошные оборки и кружева — я терпеть не могла. Только в вопросах цвета я могла быть капризной, даже неуступчивой. Я на полном серьезе воспринимала удачное сочетание цветов или их несовместимость как переживание физического порядка.

Еще в раннем детстве, до школы, у меня произошла незабываемая стычка с французской гувернанткой — строгой кальвинисткой. Однажды утром она протянула мне розовую рубашку, салатового цвета трусики и велела мне их надеть. Я брезгливо отказалась. Гувернантка остолбенела, не понимая причины. Детские капризы надо было пресечь на корню. Она категорически требовала, чтобы я напялила на себя предложенные вещи. От сочетания розового и зеленого мне стало физически нехорошо. Я сказала, что от такого белья возьму и заболею. "Никто же этого не увидит", — гувернантка окончательно потеряла терпение. Я ответила: "Но я-то знаю, что на мне надето, я кожей чувствую цвет". Пришлось обратиться в высшую инстанцию. Мама поняла сразу. Стараясь не задеть гувернантку, она тактично пояснила, что в вопросах личного гардероба надо учитывать вкус ребенка. Гувернантка была возмущена настолько, что хотела даже отказаться от места. Однако у меня в памяти этот случай остался доказательством того, насколько уже в детстве в семье меня уважали, как человека с правом на свое мнение.

Хотя практически я рядом с матерью проводила не так уж много времени, именно она в моей жизни была человеком, оказавшим самое глубокое влияние. В части разума и образования большая часть импульсов исходила от отца. Мать преимущественно была точкой отсчета в вопросах характера и восприятия жизни. Осознаю также значение наследия рода Луловых, воспитания и условий жизни, и все же маму я любила даже не только как мать, она мне просто нравилась, я восторгалась ею. Мне нравилось, какая она, кто она, но уже тогда я начала сомневаться, нравится ли мне, как она живет. Для себя я уготовила будущее другого типа, более самостоятельное, деятельное, независимое. В то время я не сомневалась, что человек — хозяин своей судьбы, кузнец своего счастья, и все пыталась разглядеть в будущем свой путь.

Когда я вспоминаю раздумья тех времен, планы, подготовку к взрослой жизни, которая представлялась мне солнечной и захватывающей, приходит на ум кадр из старого, виденного в школьные годы кинофильма. Фильм назывался Кавалькада, естественно, черно-белый. Палуба корабля, огромного океанского лайнера, вокруг звездная ночь и мирные просторы океана, у борта — молодая пара, зритель уже знает, что эго новобрачные. Счастливые, они строят планы на будущее. Движение камеры, и в кадре — висящий поблизости спасательный круг с названием корабля: Titanic. В то время окружающий мир казался устойчивым, опора у нас под ногами — надежной, как палуба океанского великана. Но ледяные глыбы уже приближались. Жизнь, а все точь-в-точь как в кино...

КНИГИ. ТЕАТР

Самым моим местом в квартире на улице Элизабетес был так называемый большой зал, оба окна которого с маленькими эркерами выходили на улицу. Он был в то же время и гостиной, и библиотекой, поскольку стены были сплошь заставлены застекленными, но не запертыми книжными шкафами. Это был мой рай. Можно было брать и читать все, что захочу, — романы на нескольких языках, большие, дорогие альбомы с репродукциями прославленных картин и скульптур. В книжных магазинах Риги были доступны почти все издания мира. В наиболее крупных имелись каталоги, по которым можно было заказать и то, чего в данный момент не нашлось в магазине. В книгах мне отказа никогда не было.

Большой зал в будние дни обычно пустовал. Рядом с книжными шкафами у каждой стены располагался кожаный диван с журнальным столиком и кожаными мягкими креслами, в другом углу стоял большой письменный стол, и больше ничего — середина пустая. Только огромный ковер во весь пол, который убирали перед танцами. Я очень любила этот ковер. По краям его вилась широкая кайма из цветочных узоров, а сам ковер переливался чудесными светлыми зеленовато-синими цветами, местами с тонким орнаментом. Кажется, ковер был персидский. Когда я была маленькая, мне нравилось на нем играть и читать. Представляла себе, что это океан, и по краям его видела материки. Брала из шкафа книгу и, поскольку действие каждой происходило в той или иной части света, я уютно устраивалась на соответствующем континенте и там читала.

И книги родителей, приобретенные в Берлине, в конце концов отправлялись в Ригу — в книжные шкафы на Элизабетес, ведь в апартаментах фрау Бергфельд не было места для солидной библиотеки.

В четыре года научившись читать, я сразу отказалась от того, чтобы мне читали вслух. Я могла сама взять с полки любую книгу, и это давало ощущение свободы, которым я дорожила в любом возрасте. Это было первым значительным шагом на пути к взрослой самостоятельности. Первым шагом в параллельный мир, который создали почти равные богам демиурги — великие духом, разумом и фантазией. Он, этот воображаемый мир, казался мне столь же реальным и осязаемым, как тот, что меня окружал. Там я обрела собеседников, друзей и учителей па все времена. Опыт, заимствованный из книг, был не менее важным, чем то, что реально случалось со мной. Для меня это настолько существенно, что свою жизнь я могла бы разделить на периоды времени и в зависимости от того, какие книга и когда я читала.

Пока я была всего лишь беспомощным, крохотным слушателем, материал для чтения, естественно, выбирали взрослые, но и тогда уже я при случае умудрялась категорически возражать против того, что меня нс устраивало. К примеру, терпеть не могла большую часть сказок братьев Гримм, они были жестокие и мрачные, к тому же их герои частенько поступали неумно, а читать про дураков мне уже тогда не нравилось.

Например, думала я, голодный волк не проглотил бы глупую Красную Шапочку, если бы ей достало вежливости, не говоря уж о том, что могла бы она угостить серого чем-нибудь из своей корзинки. Бабушке пирожков тоже бы хватило, и таким образом жизнь их обеих была бы спасена. Детские сказки меня занимали, если смешили или были сочинены умными людьми со смыслом, такие, например, как сказочные истории Андерсена, одинаково интересные и детям, и взрослым.

Начав самостоятельно читать, я почти сразу же увлеклась греческими мифами и эпосом, они заменяли мне сказки. Без сомнения, тут была заслуга отца — античный мир и его наследие были увлечением всей его жизни. Напомню, что в Германии классическому образованию отводилась более важная роль, чем где бы то ни было. Именно такое образование получал и мой закадычный друг Пауль. В те времена на немецком выходило немало книг, в которых греко-римская мифология, а также библейские сюжеты были пересказаны доступным детям, увлекательным языком. Отличные иллюстрации — фотографии античных скульптур и строений, рисунки греческих ваз — дополняли впечатление. Именно потому, что я была еще мала и все воспринимала как настоящее приключение, классическая литература вошла в мою жизнь органично и непосредственно, как личный опыт. А тут еще и семейная легенда о предках, живших в древней Александрии... В итоге я чувствовала себя так, будто, пройдя прямиком через поколения, вот-вот окажусь в компании древних богов и героев.

Немаловажным было и то, что эти книги подводили основу, создавали критерии, начальное представление о том, что такое литература. Это не значит, что я читала только выдающиеся книги, вот уж нет. Почувствовав вкус к чтению, будучи безумно любопытной, я хватала и читала все, что попадалось под руку. Литературные интересы родителей не совпадали. Мама увлекалась тем, что называли модерной литературой, начиная с Чехова и Пиранделло, Пруста, Джойса, русских поэтесс Ахматовой и Цветаевой, а отец помимо своего любимого стоика Марка Аврелия — и немецкими мастерами XX столетия, а в качестве отвлечения и отдыха уважал дельно и точно написанные детективные романы. На ночном столике отца но соседству с великим римлянином обычно лежал очередной детектив суперплодовитого Эдгара Уоллеса. Отец утверждал: ничто не позволяет так хорошо забыть дневные заботы и не гарантирует глубокий сои, как умело раскрученный и подведенный к разгадке детектив. Тот же Уоллес или Конан Дойл и мне нравились, а Шерлок Холмс в моем воображении мирно уживался с греческими богами. Может быть, поэтому и сегодня на моем киноконтиненте соседствуют, ничуть не мешая друг другу, Кинг Конг и Тарзан и герои фильмов Бергмана или Феллини. Изредка в руки попадали популярные в Германии сентиментальные книжки для девушек, которые с таким удовольствием читали мои одноклассницы из Лютершколы, например, серийные издания Эльзы Ури, но мне они казались скучными. Зато чудесные новинки детской литературы того времени — книги Эриха Кестнера и их герои Эмиль, Кнопка и Антон сопровождали все этапы моего возрастания и любимы мной по сей день.

Вскоре, еще до рижской школы, я для себя открыла исторические романы. Началось мое увлечение историей вообще. Я смотрела на историю, как на неиссякаемый источник драматических, трагических и комических сюжетов, источник, из которого я не уставала черпать знания об обществе и человеке. Причем никакое количество страниц меня не пугало — я проглатывала, не поморщившись, даже, к примеру, толстенные романы немецкого автора Феликса Дана из времен великого переселения народов. Благодаря историческим романам я начала читать также и на русском, хотя кириллица поддалась мне не сразу. Вспоминаю, например, что и в историю Российской империи меня впервые ввел роман Алексея Константиновича Толстого Князь Серебряный.

После античной и средневековой эры меня ожидало новое открытие: драматургия в качестве увлекательного чтения. Одноклассницы удивлялись: разве пьесы для того, чтобы читать? Проза или поэзия — это да. Время от времени меня уже водили в театры, главным образом в оперу, но, читая диалоги и ремарки, я привыкла к театру у себя в голове, как сама это называла. Там прочитанное разыгрывалось, словно на сцене. В своих фантазиях я была режиссером, никогда — актрисой. Я сопереживала всем персонажам, а не идентифицировала себя с одним каким-то героем. Когда это началось? Могу назвать точную дату: день, когда мне исполнилось десять и я получила в подарок от отца собрание сочинений Шиллера. Он догадывался, что пьесы Шиллера с их романтическим пафосом могут быть сродни моему тогдашнему настрою. Прочла Разбойников и Вильгельма Телля, а потом и все остальное. Кое-что видела и на сцене, в Риге, например, запомнились постановки театра Дайлес (Художественного).

Примерно в то же время в книгах по истории я встретилась с великими немецкими гуманистами. Почему-то мои симпатии в первую голову обратились к Ульриху фон Гуттену (а не к мудрому Эразму Роттердамскому). Ульрих казался мне похожим на героев Шиллера. Жизненное кредо Ульриха фон Гуттепа было близко моему сердцу настолько, что я считала его и своим и не собираюсь от него отказываться посегодня. Позже выяснилось, что это цитата из Горация, а поэт в свою очередь эту мысль позаимствовал у Сенеки. Звучит она так: "Si fractus illabatur orbis / impavidum ferient ruinae" (Пусть с грохотом рушится весь мир, одного неповерженного увидят руины). Не знаю, почему девочка-подросток на всю жизнь запомнила именно эту фразу, но так или иначе она оставалась моим девизом во всех жизненных испытаниях.

На двенадцатый день рождения я получила всего Шекспира — на двух языках, в немецком переводе и в оригинале. Английский я изучала и в школе, и дополнительно осваивала разговорную речь с учительницей англичанкой. Конечно, шекспировские тексты отличаются от современного английского языка, и все же именно они помогли мне почувствовать вкус и возможности этого языка. На немецком Шекспир был доступен в переводе поэтов-романтиков XIX века Шлегеля и Тика. Я сравнивала перевод с оригиналом и привыкла эго делать каждый раз, когда встречалась с переводной литературой. При этом довольно скоро обнаружилось, что оригинал и перевод никогда не бывают полностью адекватными. Эго побуждало меня хотя бы на уровне чтения осваивать все новые языки, чтобы не обмануться или не быть обманутой. А то ведь итальянцы не без основания говорят: "traduttore tradittore" ("переводчик — предатель").

Однажды в магазине мадам Эттингер я взяла очень толстый том на английском — антологию, в которой были собраны лучшие образцы мировой лирики. С трудом дотащила тяжелый фолиант до дома. Уже в самом начале меня ожидал сюрприз, который ввел меня в русло совсем новых интересов. То был Гимн Эхнатона Солнцу. Мне казалось, что я весьма хорошо ориентируюсь в истории древнего Египта, прочитала не одну книгу о раскопках, у меня было прекрасное издание — фотографии гробницы Тутанхамона. Теперь я с изумлением обнаружила, что мысли, высказанные несколько тысячелетий назад, могут быть такими близкими и светлыми в наше время. Наконец, в пятнадцать лет я открыла для себя трех французских поэтов, которые сопровождают меня по сей день — Бодлера, Верлена, Рембо. Особенно близок мне Верлен. Мелодия слов — вот что, кажется, меня больше всего захватывает в поэзии.

Этот период лирического откровения связан и с моим другом детства Паулем, с нашей последней встречей в Риге в 1938 году. Павлик изучал медицину в Швейцарии и рассчитывал остаться там как врач. Он приехал к нам в гости в Ригу на каникулы. Он был молодым мужчиной, и я в свои шестнадцать уже не была ребенком, но наша дружба возобновилась так легко и быстро, как будто и не было расставания, все еще оставаясь отношениями брага и сестры. Наше немедленное взаимопонимание не в последнюю очередь возникло из совпадения литературных пристрастий. Пауль был человеком, познакомившим меня с новейшей немецкой поэзией, первым делом со своими любимцами Рильке и Штефаном Георге. Первого из них я сразу признала своим, он навсегда вошел в мой внутренний мир и стал его частью. Павлик уехал, вскоре пути наши разошлись, началась совсем другая жизнь, полная тяжких испытаний. Друга детства я никогда больше не видела. Буйные ветры истории замели все его следы, но на память о себе он оставил мне Рильке.

Есть еще одна книга, которая сопровождает меня со времен отрочества. Вовремя, то есть на пятнадцатый день рождения отец мне подарил сборник афоризмов и максим Ларошфуко. Томик в мягком переплете из сафьяновой кожи с золотым обрезом (из серии Bibliotheque rose) оказался обиталищем мудреца, жизненная философия которого стала для меня источником радости и силы. Там я нашла точно и остроумно сформулированные мысли, — нечто похожее я с полным убеждением могла бы высказать сама, но никогда не сумела бы сделать это так совершенно. Некоторые из максим Ларошфуко укрепили мои личные воззрения, принципы. Хотя бы запомнившееся на весю жизнь — "Il est plus honorable d’être trompé par ses amis que de leur méfier” (Большая честь быть обманутым друзьями, чем им не доверять) — во многом соответствует моему отношению к близким людям.

Уже старшеклассницей в Риге, наряду с известными и в Латвии французскими писателями, начиная с любимого автора моей мамы Пруста, я вдруг неожиданно заметила в числе заказанных книг роман еще совсем неизвестного молодого писателя с необычным, непривлекательным названием Тошнота. Книга меня захватила; кроме всего прочего, она отвечала моим критическим взглядам на мир в то время. Пришлось ждать долгие годы, пока в пятидесятые мне вновь стали доступны позднейшие литературные и философские труды теперь уже всемирно знаменитого Жана-Поля Сартра.

В последнее время часто вспоминаю еще одну книгу, которая в школьные годы меня сильно взволновала и отложилась в памяти. Речь о романе немецкого автора Франца Верфеля Сорок дней Муса-Дага, вышедшем в свет в 1933 году, после прихода Гитлера к власти. Он впервые в литературе освещает первый геноцид XX века — бесчеловечное массовое истребление армянского меньшинства в Турции в 1915—1916 гг. Число расстрелянных или иначе убитых армян превышало миллион. Роман основан на рассказах выживших армян и других свидетелей, а также на документах, которых было, правда, немного. В то время основные сведения об этом преступлении еще содержались за семью печатями, точно военная тайна. В наши дни архивные документы стали доступны, и оказалось, что отображение событий свидетелями и автором полностью отвечает истине. За сухими цифрами, известными теперь истории, в романе Верфеля раскрываются судьбы конкретных живых людей.

И в Берлине, и в Париже у родителей были знакомые армяне, славные люди, которых при чтении я невольно представляла на месте описанных в книге жертв. Этот исторический роман на меня произвел столь сильное впечатление, что некоторое время я не могла думать ни о чем другом, — в разговорах с родителями и близкими друзьями то и дело возвращалась к этой теме, изучала, насколько возможно, исторический контекст, причины равнодушия занятых войной держав, упрямой политики замалчивания истины в Турции (эта тенденция, увы, не преодолена и сегодня). Одного лишь я не могла предвидеть: что нам самим придется пережить нечто похожее в ближайшем будущем.

Время рассказать и о самых ранних моих театральных впечатлениях. Пересказы театральных сюжетов, обсуждение театральных постановок и исполнителей дома слышаны уже с малолетства. В Риге родители чаще всего посещали Оперу, Театр русской драмы, а из постановок на латышском языке предпочитали спектакли театра Дайлес. Брать с собой в театр меня начали довольно рано, хотя бывало это не слишком часто. Вначале на музыкальные постановки, потом изредка и на серьезные спектакли для взрослых. Казалось бы, что уж там я могла понять в столь нежном возрасте... И все же нельзя недооценивать ранние художественные впечатления даже на уровне подсознания. Так, например, уже в раннем детстве мне посчастливилось видеть на сцене двух всемирно известных актеров, и каждый из них оставил неизгладимое моментальное фото в моей визуальной памяти.

Одну из постановок я видела в Берлине еще в дошкольном возрасте, даже не знаю, что за пьеса была, В любом случае — не предназначенная детям. Должно быть, у гувернантки был выходной, и мама, не желая оставлять меня дома одну, прихватила с собой в театр. Играл Фриц Кортнер, известный окружающим меня взрослым по знаменитым уже тогда экспрессионистским немым фильмам. В спектакле (по всей вероятности, бульварной мелодраме) он играл обманутого женой мужа, решившего ее отравить. Помню лишь такую картину: Кортнер на глазах у публики сыплет что-то в стакан с вином, входит его жена, весь зал замирает — сейчас она выпьет отраву! Мама шепотом мне объясняет, за что он мстит, это я поняла, но затем на сцене произошло нечто странное и необъяснимое. Я видела, что обманутый господин действительно ужасно оскорблен, в нем пылает ненависть к этой женщине, но в то же время он излучает и безграничную любовь (слово "страсть" мне еще не было знакомо). И самым загадочным было то, что довольно долго Кортнер стоял спиной к зрителям. Не видя его лица, по спине я поняла, как он страдает. Позже, читая книги о Фрице Кортнере, слушая в Берлине рассказы о его легендарных ролях и постановках, я осознала, что именно это и было особенностью его актерского мастерства — всем телом, напряжением мускулов, оставаясь как бы неподвижным, внушать сложные эмоции. В этом и я сама убедилась по некоторым фильмам.

Примерно в то же время, в возрасте шести или семи лет, в Риге меня повели в Русскую драму на Ревизора. Это пьеса, понятная на всех уровнях, — даже ребенку интересно смотреть, что получается, если одного человека путают с другим. И я смеялась от души. Хлестакова играл гастролер Михаил Чехов. Мне казалось, что он не только маленький и худенький, но и невероятно легкий. Он как бы порхал по сцене, я даже маме сказала: "Он такой легкий — ногами не касается земли".

Прошло много лет. У меня в Москве была близкая подруга — театральный критик Наталья Крымова, супруга режиссера Анатолия Эфроса. Вместе со знаменитой ученицей Станиславского, режиссером и педагогом Марией Кнебель она составляла на будущее сборник статей и писем Михаила Чехова. Долгие годы в Советском Союзе его имя было под запретом (он считался белоэмигрантом), но в шестидесятые годы обе дамы надеялись, что работают не напрасно. Мы сидели с Наташей у старой мадам Кнебель, жившей вместе с сестрой (обе они напоминали реликвии времен Станиславского); речь зашла о Михаиле Чехове. Я говорила, что у нас в Риге еще можно встретить латышских актеров, учившихся в его рижской студии, и тем было бы что рассказать. И у меня есть такие-то (см. выше) детские впечатления о его Хлестакове. Мария Осиповна смотрит на меня, слушает, начинает улыбаться во весь рот, а Наташа порылась и вытащила из стопки лист бумаги с переписанным текстом Михаила Чехова, это был, кажется, фрагмент письма. Работая над ролью Хлестакова, он поставил целью развить в себе такое легкомыслие, такую легкость, которая сделала бы его физически независимым от земного притяжения. Гениальность этого актера неоспорима — ведь воплощение на сцене его, так сказать, концептуального самочувствия убедило даже малое дитя!

Берлин для меня был больше связан с фильмами и героями экрана, а театры и опера мне доставались в основном в Риге, где также бурлила культурная жизнь и особенно музыкальные возможности были почти неисчерпаемы. Память не смогла всего вместить. Помню ослепительное впечатление от Севильского цирюльника с двумя феноменальными певцами — приехавшим из Парижа Федором Шаляпиным в роли дона Базилио и явившейся из Москвы Валерией Барсовой, чудесным колоратурным сопрано в роли Розины. Дома говорили: "Где еще в мире можно со сцены услышать одновременно гениального баса, эмигрировавшего из России, и звезду советской оперы Барсову!" Я знала и уважала и звезд рижской Оперы — Кактыня, Анчарова-Кадикиса, Приедниека-Каварру, Васильева и, конечно, Марисса Ветру. Также и примадонн: Алиду Ванс, Аманду Ребане, Милду Брехман-Штенгеле. А балет? Какие имена — Освальд Леманис, Елена Тангиева-Бирзниеце, Эдит Пфейфер, Мирдза Грике и многие другие, достойные высших мест в иерархии лучших танцовщиков. За весь этот сверкающий, полный звуков и цвета мир, увиденный и услышанный мною вне стен дома, я благодарна родителям, открывшим его мне как нечто не заменимое ничем другим и жизненно необходимое.

В кругу знакомств родителей были и двое русских эмигрантов, которых до сих пор вспоминают с благодарностью: балетмейстер Александра Федорова и режиссер оперы Петр Мельников. Прежде всего им Рижская опера обязана превращением в театр мирового уровня. Мельников был сыном Ивана Мельникова, легендарного русского баса, друга Мусоргского. Сам он дружил с Шаляпиным с тех времен, когда был режиссером в Петербургском Мариинском театре. Его семья мне станет опорой в грядущие черные, беспросветные дни.

Особо заинтересовал меня еще один знакомый родителей. Это был мистер Бекер из Америки, с середины тридцатых годов — представитель кинофирмы Metro-Goldwin-Mayer (MGM) в странах Балтии. Его резиденция находилась в Риге на Элизабетес, ближе к улице Бривибас. В просторных помещениях его офиса был и зал для демонстрации фильмов с дюжиной мягких кресел и стульев. Туда он приглашал моих родителей на частные просмотры фильмов МGМ; приглашение относилось и ко мне, я могла там бывать когда угодно. Там и состоялось мое знакомство с Гретой Гарбо, Джоанной Кроуфорд, Кларком Гейблом, звездами мюзиклов из Бродвейских мелодий и их настоящими, то есть не переозвученными при дубляже голосами, — американские фильмы на латвийские экраны частенько попадали в синхронных немецких версиях, наиболее понятных большей части жителей. Так как просмотры эти по большей части происходили в первой половине дня, я поддавалась соблазну без тени сомнения и, пропуская школьные занятия, пробиралась в темную комнату чудес. Очень важно было и то, что здесь меня как бы не касалось обычное — до 16 лет не рекомендуется. Эти слова в моей памяти вызывают безжалостного цербера, сторожившего вход в большой кинотеатр Форум. Худощавую даму с седыми кудерьками химической завивки всем сердцем ненавидели киноэнтузиасты рижских школ, у них она даже удостоилась длинного рифмованного прозвища: aitasgalva-maitasgalva(в смягченном переводе с латышского что-то вроде "дрянь-голова — баранья-голова"). Не помогали ни мамины туфли на высоких каблуках, ни крашеные губы или отцовская шляпа, орлиный глаз бараньей головы все равно распознавал самозванца. Не можешь предъявить паспорт полноценного гражданина? — значит, неминуемо будешь изгнан публично, с позором из преддверия рая.

ЛЮТЕРШКОЛА

Лютершкола была расположена в так называемом Форбурге, квартале, который рижские немцы поначалу выстроили для себя, но потом сдавали в наем, очень близко от дома дедушки и бабушки, а впоследствии — и от нашего нового жилища. Форбург был с одной стороны ограничен Даугавой и улицей Экспорта, доходившей до площади Вашингтона, где тогда было посольство США. С другой стороны его замыкала улица Аусекля и начало улицы Элизабетес. В этом квартале строений с большим прямоугольным внутренним двором действовали две школы — одна для мальчиков, вторая для девочек

Время учебы в Лютершколе с 1931 по весну 1937 года вспоминаю с теплым и светлым чувством. В Германии уже начала расползаться нацистская чума — я эго чувствовала, когда ездила к родителям в Берлин. А вот те балтийские немцы, с которыми я встретилась в школе — и учителя, и ученицы, — еще долго сохраняли к новым веяниям относительный иммунитет. Настоящий масштаб политических перемен того времени в немецкой среде я себе не представляла. К тому же и в школе, и в семьях одноклассниц, куда меня часто приглашали, гитлеровцев попросту презирали. С детьми о политических, идейных мотивах особенно не говорили, но все же мне было ясно, что этих новых хозяев фатерланда считали плебеями, варварами, агрессивными крикунами из пивных Мюнхена, не делающими чести Германии. По всей вероятности, в самом немецком меньшинстве зрели и другие настроения, в жизни его протекали сложные и противоречивые, для многих мучительные процессы. Финалом был исход балтийских немцев — в 1939 году они почти безропотно последовали призыву, фактически приказу Гитлера вернуться на свою исконную родину, в Рейх. Позднее это время, богатое сложными событиями, исчерпывающе объяснил для меня доктор Пауль Шиман, но в своих воспоминаниях я решила говорить лишь о том, что лично пережила и обдумала в то время. На своих этнических соотечественников в самой Германии (Reichsdeutsche) семьи моих одноклассниц смотрели с некоторым чувством превосходства. Класс в то время для меня являлся миниатюрной моделью немецкого общества Латвии. В начальной школе в моем классе было также несколько еврейских девочек. Состоятельные и интеллигентные еврейские семьи старались своим детям дать западноевропейское образование, особенно начальное — в основной школе. Затем их записывали в еврейские или латышские гимназии, согласно правилам, действовавшим при Ульманисе: представители нацменьшинств должны учиться в своей национальной или же в латышской школе. Я была исключением, наверное, потому, что родители еще жили в Берлине и не было до конца ясно, предстоит мне путь на Запад или обратно в родную Ригу. В Лютершколе ни одна из нас никогда не замечала ни малейших проявлений великогерманского шовинизма или антисемитизма. В моем классе была одна-единственная девочка из семьи "рейхснемцев". Боже милостивый, что за бред она приносила из дому и распространяла в школе! Не помню, кем был ее отец, но скорее всего — стопроцентным нацистом. Все постулаты о превосходстве арийской расы, исключительности немецкой нации девочка вначале выстреливала без запинки как Отче наш, как нечто само собой разумеющееся. Однако вскоре ей разъяснили, что у нас это не пройдет. В престижной Лютершколе учились главным образом девочки из семей дворян или городских патрициев. Хотя аграрная реформа и выбила экономические основы превосходства из-под ног немецких баронов, в их домах по-прежнему ощущался дух былого богатства и гордыни. Бывшее немецкое дворянство все еще было организовано как Ritterschaft (рыцарство), общественная жизнь которого происходила в довольно узком сословном кругу. В классе было несколько девочек, с которыми у меня завязались более близкие отношения. Между нами были и обоюдные симпатии, и взаимопонимание в сфере интересов. Одну из них звали Ренате Кюн (Kühn), она была дочерью юриста, в чьих предках числился Старый Стендер — немецкий пастор, составивший первую латышскую грамматику и стоявший у истоков латышской письменной литературы. Другая, Регина фон Зиверс (von Sievers), принадлежала к некогда могущественному аристократическому роду. В конце восьмидесятых они разыскали меня в Риге. После того, как на рубеже восьмидесятых и девяностых годов мне позволили выехать на Запад, я неоднократно гостила и в Бонне, и в Билефельде, где они проживали со своими семьями.

Славными были и наши иностранки — Илзе Рервих из Дании, шведка Свеа Карлсон. Но моей самой близкой подругой была все же Марсель Девиляр, отец которой был француз, представитель парфюмерной фирмы Коти в Балтии, а мать, очень рано умершая от чахотки, — латышка, балерина. Мою подругу воспитывала тетя, сестра матери, и латышский язык для нее был таким же родным, как и французский. В Лютершколе она освоила и третий, немецкий язык. В большой квартире на бульваре Асназияс у Марсель, единственной из знакомых детей, дома была аппаратура для демонстрации фильмов, правда, немых. Она, в первую очередь, служила памяти об умершей матери. Я тоже вместе с подругой смотрела любительские пленки, снятые ее отцом, на которых очаровательная мать, жизнерадостная и прекрасная, качалась в лодке на Женевском озере или гуляла в цветущем саду где-то под Парижем. Мы смотрели также и старые немые фильмы, которые в середине тридцатых в кинотеатрах уже давно не шли, однако можно было их взять напрокат на узкой пленке — восьми или шестнадцати-миллиметровой. Так я встретилась с Чарли Чаплином, Бастером Китоном, Патом и Паташоном, Астой Нильсен и другими звездами немого кино, имена и лица которых были знакомы по старым киножурналам и увиденным в детстве, особенно в Берлине, киноплакатам.

Интернациональная многоцветность на основе немецкой культуры в этой школе развивала разумное отношение к этническим вопросам, которое мы все чувствовали. Меня часто приглашали домой к балтийским немцам, и я сама убеждалась в том, что в этом обществе в первую очередь обращают внимание на то, насколько человек воспитан и образован, насколько свободно владеет немецким языком. Одно только я не раз замечала — как правило, там имело место некое, правда, не афишируемое чувство превосходства но отношению к латышам, которым меня в детстве удивил школьный товарищ отца барон Корф. Например, в моем классе училась девочка Астрида Бреде, ее родители развелись, и в школе знали только мать. Ходили слухи, что ее настоящим отцом был латыш Бриедис, она сама никогда не говорила об этом, и девочки тоже знали, что неприлично ее об этом спрашивать и вообще говорить на эту тему. Моему логическому мышлению не было до конца понятно, почему в то же время никого не волновало, что умершая мать Марсель — латышка и с ней даже в любительском фильме можно познакомиться. Про себя думала — может, это потому, что Марсель француженка, а не немецкая девочка. Воспитание в семье, опыт космополитического окружения в Берлине в моем детстве вообще не способствовали размышлениям на тему гак называемых национальных вопросов, хотя, как уже говорила, меня в детстве удивляло отчуждение между рижскими этническими группами, придание фундаментального значения такому не зависящему от воли и заслуг человека признаку, как национальность. В это время на горизонте уже вырисовывался мало-помалу призрак параноидального, зоологического антисемитизма. В Лютершколе он еще не омрачал годы моего учения. Полученное в школе отличное общее образование мне очень пошло на пользу, но со временем я поняла, что оно было обращено лишь к освоению наследия прошлого. Противоречивые духовные веяния двадцатого века, исторические катаклизмы, научные и художественные понятия нового типа в этой системе обучения не существовали. К счастью, это все я смогла получить дома.

Время долгих летних каникул семья и остальные родственники, как и прежде, проводили в Юрмале, в Авоты — была такая станция или скорее полустанок между Булдури и Дзинтари. Мой родитель снимал на лето просторный двухэтажный дом, один и тот же, начиная с 1926 года, и там жили бабушка и дедушка, мои родители и я, а также мамин брат и сестра со своими семьями. Вначале, пока еще не родились оба моих двоюродных брата, каждой паре, а также и мне, выделялось по комнате, позднее понадобилась еще общая комната для мальчиков. Вокруг дачи простирался большой сад, и общие для всех события происходили по большей части либо в самом саду, либо на веранде и террасах. В доме обычно звучало множество голосов — еще бы, столько людей, и у всех были друзья, которые приходили, приезжали, знакомились; тут же завязывались новые дружбы — и все были молоды, веселы, беспечны. Детям разрешалось крутиться среди взрослых еще больше, чем в городских квартирах. В Авоты было так хорошо, так чудесно, что никому не приходило в голову ехать на какой-нибудь шикарный заграничный курорт. Случалось, мои родители исчезали на время, однако все придерживались мнения, что нигде летом не бывает так хорошо, как на Рижском взморье. Поблизости на дачах, по большей части своих собственных, жили еще несколько знакомых еврейских семей с детьми. Например, владельцы фирмы Вольфшмидт по прозвищу богатые Мизрохи — три брата с семьями. Близких друзей у родителей в Риге было мало, но среди этих немногих бесспорно был как раз один из этих братьев, а его веселая, темпераментная и умная жена Лиля (я ее про себя назвала вторая Лиля, — первая жила в Париже) была единственной настоящей маминой подругой в Риге. Остается добавить, что их дочка Виви, годом младше меня, была мне почти как сестра. Характерно, что именно ее родитель, единственный из братьев, оказался непрактичным и совершенно непригодным для бизнеса. Зато это был настоящий светский лев, остроумец, и его солидные братья волей-неволей спасали его, за уши вытягивая из долгов. На теннисных и крокетных площадках ухоженного, большого сада этой семьи и я с удовольствием разминала свои весьма ленивые от природы части тела. Самым увлекательным было катание на лодках и яхтах по Лиелупе до моря.

МЕНЯЕТСЯ БЕРЛИН. МЕНЯЕТСЯ ЖИЗНЬ

В Берлин я приезжала во время осенних, зимних и весенних каникул, иной раз оставаясь там на целый месяц. В первые годы, проведенные в Риге отдельно от родителей, меня сопровождала гувернантка, но уже вскоре я могла этот путь проделать самостоятельно. Сейчас, думаю, лишь немногие осмелились бы девочку лет одиннадцати-двенадцати отправить в Берлин без сопровождения, но тогда никому и в голову не приходило, что со мной в пути может случиться что-нибудь дурное. Хорошо помню, как дедушка и бабушка сажали меня в спальный вагон, платили проводнику, чтобы немного за мной присматривал и приносил чай, так как в вагон-ресторан я, конечно, не ходила, провизия была с собой. За ночь в дороге я хорошо высыпалась, и назавтра около полудня родители встречали меня в Берлине. Потому-то в десять лет я и получила полноценный взрослый латвийский паспорт, дававший право путешествовать без родителей. Не скрою, что открыто хвасталась этим документом, — ни у кого из детей такого не было. Наше государство было членом Лиги Наций, и в пределах ее латвийские граждане могли перемещаться без виз и специальных заграничных паспортов. Просто покупали билет, садились на поезд и ехали. Как теперь в Евросоюзе. Точно не помню, но, по всей вероятности, билеты были не очень дороги, поскольку эту возможность использовали представители самых разных слоев общества. Скажем, все мои учителя летом посещали другие страны Европы, особенно Германию и Францию, где даже учились на курсах повышения квалификации, так же, как все знакомые нам врачи. И даже дворник с улицы Элизабетес приходил к нам консультироваться, куда стоит сходить и что посмотреть в Берлине или в Париже.

Подобная кочевая жизнь мне очень нравилась: я могла продолжать свое любимое занятие — наблюдать за людьми, сравнивать их и пускаться в фантазии, связанные с ними же. Что Рига и особенно Берлин постепенно меняются, я успела заметить, но что означают эти перемены, пока еще не доходило до моего сознания. Ведь и ребенку, и подростку кажется, что мир, знакомый ему от рождения, — нечто незыблемое и неизменное. Он не сомневается, что родители всегда будут такими же, как сегодня, молодыми и красивыми, дедушка и бабушка уже постаревшими и ласковыми, о себе самом он определенно знает, что вырастет и станет взрослым. Даже для подрастающего человека, который много читает и по крайней мере из книг знает, что мир некогда был совсем иным, а значит, должен измениться в будущем, это абстрактная теория. Например, я могла в воображении с легкостью переместиться в прошлое, но совершенно не подозревала, что будущее так разительно может отличаться от настоящего.

Итак, в первые годы разлуки с родителями и относительно самостоятельной жизни я мало что понимала. Лишь постепенно нарастало ощущение, что окружающая атмосфера и вместе с ней — поведение людей, обычаи и отношения резко меняются. В Латвии тоже. Но особенно в Германии, с приходом к власти национал-социалистов. В пансионе фрау Бергфельд также слышались новые, связанные с политикой, разговоры. Перемены, все более угрожающие, я замечала, приезжая в Берлин. Да, они пугали меня, но очень долго никому, даже взрослым, не верилось, что это необратимо. Евреев происходящее задевало все более жестоко и непоправимо. Но не только их. Взрослые выглядели до крайности озабоченными, притом отнюдь не только те, у кого были еврейские предки. Даже ребенку становилось неуютно в столь милом мне городе, точно вдруг потянуло ледяным сквозняком. Нововведения, прямо связанные с пропагандируемой государством расовой ненавистью, меня и моих родителей вначале непосредственно не касались, ведь мы были гражданами Латвии. Однако отец терял деловых партнеров одного за другим. Становилось все труднее сохранять в быту жизненный стандарт. Было мучительно наблюдать, как евреев — граждан Германии начинают все более открыто унижать, оскорблять и грабить. Множились случаи беззаконных арестов, и в кругу наших знакомых тоже.

Картины Берлина первой половины тридцатых годов и сегодня стоят у меня перед глазами. На улице коричневорубашечники становились господами положения, бесчинствовали и травили людей, более или менее похожих на евреев. Мы с мамой могли ходить смело, так как белая дама с золотыми волосами ни у кого не вызывала подозрений, к тому же мы жили в шикарном районе Kurfürstendamm, где громилы появлялись реже. Разве я, ребенок, к тому же росший в весьма аполитичной семье, могла понять причины и следствия этих событий, если даже из взрослых многие все еще уговаривали себя, что это, должно быть, кратковременный недуг, преходящий политический момент, спровоцированный кризисом. Никто не мог до конца поверить, что демократическое государство, законность, права граждан попросту стерты с лица земли.

Правда, уже нельзя было не видеть множество людей, разом выброшенных из прежней нормальной, солидной, обеспеченной жизни в совершенно иной общественный статус. Началась эмиграция немецких евреев. Этим беженцам из нацистской Германии, хотя их и впускали в ограниченном количестве, не радовалось ни одно государство: сочувствуя или нет, их все-таки считали обузой. Все менялось и рушилось у меня на глазах, и я могу повторить еще и еще раз: происходящее казалось мне чем-то немыслимым, непонятным и, главное, ни на чем не основанным. События принимали все более невероятный, хотелось бы сказать — сюрреалистический характер. Не только я, но и люди поумнее меня были не в состоянии понять, как тоталитарная власть может себе позволить действовать не только безжалостно и бесчеловечно, но и полностью иррационально, в соответствии с самыми бредовыми представлениями. Чувство, схожее с этим, овладело мною в Латвии уже в более зрелые годы, когда нас оккупировал Советский Союз. Не думаю, что я была единственной, кто не переставал удивляться. Мы и вообразить не могли, что нечто подобное вообще возможно. На Западе до сих пор я встречаю людей, которые по-настоящему не могут поверить, что с благословения государства возможно, к примеру, среди ночи ворваться к безоружным людям, поднять их с постели, затолкать в вагоны для скота и увезти в неизвестном направлении. Или на обыкновенном бытовом уровне — не разрешать людям выехать из страны. "Почему вы не протестовали? Почему не уехали?" — спрашивают они. Именно такими же, непонимающими и слепыми, когда-то были и мы.

Первые показательные уроки в этом смысле мне преподала гитлеровская Германия. Подобный опыт, без сомнения, еще раньше был пережит гражданами советской России, однако для западного сознания принадлежность ее к Европе всегда была по меньшей мере спорной. К тому же происходившее там для людей из моего мира и, думаю, для большинства жителей Европы долгое время было покрыто тайной. Скудные известия, которым изредка удавалось пробиться сквозь железный занавес, казались настолько невероятными, что считались преувеличениями, порождением мрачной фантазии. И в Германии, в чем я сама убедилась, многие поначалу искренне думали, что вопли и бесчинства нацистов — всего лишь публицистический трюк для ловли голосов в малообразованных массах. Даже мой отец, человек умный, многое в общественных и политических событиях видевший на несколько ходов вперед, на этот раз ошибся. Он считал, что после захвата власти гитлеровцам не обойтись одними экстремистскими лозунгами — придется заниматься организацией управления, экономики и многими другими практическими вопросами и в связи с этим сотрудничать с людьми иных воззрений. Тогда нам не приходило в голову, что готовится война, что в людях в первую очередь надо было разжечь агрессивность, а мифический образ врага-жида годился для этого как нельзя лучше, ведь нужно было добиться слепого подчинения вождю и принципу насилия во всех степенях. Не было того, о чем говорили вначале: перебесятся и успокоятся. Не перебесились. Не успокоились. Становилось все хуже и хуже. Многим людям, в том числе и мне, повзрослев, пришлось переосмыслить, переоценить и перебороть тогдашние иллюзии и ошибочные представления.

В ту пору я впервые начала сознавать, что значит быть евреем в условиях абсурдной агрессивной юдофобии. История полна парадоксов, одним из них, не раз говорилось у нас в семье, является то обстоятельство, что этот патологический антисемитизм вызрел именно в Германии — земле Лессинга и Моисея Мендельсона, в стране, духовные ценности которой были органичной частью нашей духовной жизни и где, как многим казалось, для него оснований было меньше всего. Считалось, что антисемитизм в большей мере — явление восточноевропейское. Он всегда был силен в Австро-Венгрии и особенно — в царской России. Именно там дикие еврейские погромы не считались чем-то чрезвычайным, они вспыхивали время от времени при попустительстве, а то и прямой поддержке аппарата власти. Именно там и обозначилась самая глубокая трещина между интеллигенцией, духовной элитой и великорусским шовинизмом, в том числе и по этому вопросу. В то время из разговоров, а позднее из найденных мною публикаций и книг я узнала о деле Бейлиса, инсценированном в довоенной России в политических целях, о гнусных Протоколах Сионских мудрецов, сварганенных но заказу царской охранки, и прочих провокациях. В ходе любого кризиса, малого или большого, когда людям не терпится найти виновного, манипуляторы в своих корыстных интересах для совращения скудных умом весьма ловко используют схемы мирового жидовского заговора, древние, сохранившиеся в глубинах подсознания и почти генетически унаследованные стереотипы.

Но как же эго моровое поветрие настигло Германию, землю великих философов и поэтов? О, какими же литературными, наивными казались мне потом подобные вопросы и размышления интеллигенгов-гуманистов! Но все же в них был свой резон.

Действительно, как я уже упоминала, в Германии интеграция евреев происходила как будто наиболее органично и естественно. Даже мне, ребенку было ясно: в догитлеровской Германии и сами евреи ощущали себя немцами, и немцы, которых мы знали, их таковыми считали. Они отличались лишь тем, что были немецкими гражданами иудейского вероисповедания.

Кое-кто из наших знакомых в Первую мировую войну служил в немецкой армии, был награжден Железным крестом. Смешанные браки не были исключением. Многие писатели и художники еврейского происхождения принесли славу немецкой национальной культуре. И все же... Я начала понимать поговорку: еврей — это не национальность, а судьба. Судьба, не предвещающая легкой жизни.

Исторические обстоятельства заставили меня мучительно задуматься над тем, что может означать для меня и моей семьи воскрешение этих, в западноевропейской цивилизации как будто исчезающих, атавистических инстинктов. Вспомнила средние века с эпидемиями чумы, за которыми вдруг следовали еврейские погромы и убийства, так как страх и непонимание причин катастрофы, подозрения суеверных умов направлялись на чужаков, на них легче всего было свалить любую вину. И в каждом историческом периоде, чуть не в любой стране мы обнаруживаем тех, кто этот феномен использует в своей борьбе за власть, в своих манипуляциях.

Уже в Берлине в последние годы, когда мне было лет двенадцать или тринадцать (последний раз я ездила в Берлин к родителям в 1935 году), я с ужасом наблюдала, как быстро и легко нормальные, даже симпатичные люди вдруг превращались в непримиримых врагов. Краем уха слышала о причинах, происхождении, истоках этих перемен. Знала об экономическом кризисе и его последствиях, о проблемах людей, о всеобщей депрессии, на фоне которой громогласно прозвучала и была воспринята массированная антисемитская пропаганда, был сотворен образ врага. Краткая формулировка: во всем виноваты евреи. Спасут вождь и чистая нация. Как просто и ясно. Потом убедилась: без гипертрофированного образа врага не может обойтись ни одна тоталитарная власть. Для коммунистов это капиталист, для нацистов и других ультранационалистов — жид и так далее. Можно также пускать в ход сочетания: жид-капиталист, жид-комиссар. Самое печальное, что и тогда, когда тоталитаризм уничтожен или пал, ленивый человеческий разум все еще сохраняет тягу к упрощенным решениям и рисует себе образ врага, столь удобный во многих ситуациях. В те дни в мою жизнь вошли грозные проблемы, к сожалению, так и не исчезнувшие во все последующие десятилетия.

На тот момент я судорожно пыталась не потеряться в действительности, все больше напоминавшей поле боя. Мерзкие выходки коричневорубашечников на улицах Берлина, свидетелем которых и я иногда была, оказались всего лишь прелюдией. В кругу наших знакомых начали пропадать люди. Пошел куда-то по делам — не вернулся. Или — забрали из дома. Такое происходило и с социал-демократами, и просто евреями. Ближе к городским окраинам мне приходилось видеть еврейские магазины с выбитыми стеклами, разгромленные и, конечно, разграбленные. Становилось ясно, что призывы национал-социалистов идут рука об руку с обыкновенной уголовщиной, жаждой разбоя и насилия. И вот что еще повергало в отчаяние — садистское удовольствие погромщиков от безнаказанных издевательств над слабыми, беззащитными людьми. Именно под воздействием этого в течение следующих лет я начала читать и изучать психоаналитические труды о патологиях власти. Как привыкла с малых лет, думала об увиденном и услышанном, пыталась понять, что же случается с вроде бы нормальными людьми, например, с детьми, которых, казалось бы, учили всему хорошему и доброму. И вдруг вчерашним пай-мальчикам и пай-девочкам разрешается все, их даже всячески поощряют делать то, что в западной цивилизации всегда почиталось смертным грехом и преступлением.

Пока в кармане у всех граждан Германии еще был действительный паспорт и граница была закрыта только частично, хотя были препятствия и сложности, наиболее дальновидные и рассудительные евреи с болыо в сердце просто уезжали, бросая родину и все нажитое. До лета 1939 года была возможность уехать, имея на руках визу. Зато все имущество отбиралось. В первые годы почти всем нашим знакомым везло с отъездом, если они упрямо не держались за собственность. У тех, кого сразу не арестовали, иной раз явно не отбирали имущество, но путем грубых угроз заставляли продать свое добро за символическую сумму или официально отписать новому, арийскому владельцу. Судопроизводство на тему договоров купли-продажи того времени продолжается по сей день. Ограбленные или их наследники после войны восстановили в Западной Германии свои имущественные права, но оказалось, что юридически легче отстоять свою правоту тем, у кого все просто отняли, выпустив за границу в чем мать родила. Формальные продавцы, напротив, саморучно подписывали некий юридический документ, который, как оказалось, имел большой вес. Поди докажи теперь, что подпись получена силой и обманом! Впрочем, ничтожная сумма сделки в таких случаях говорит сама за себя.

Перед войной, когда наша семья в полном составе уже собралась в Риге, евреев из Германии официально выпускали только в исключительных случаях. Сколько разных разговоров об эмиграции я наслушалась в те годы и в пансионе фрау Бергфельд, и потом, в Риге, сколько было споров о том, надежна ли Латвия. Я хорошо понимала, какую жестокую душевную боль испытывают люди, теряя родину, землю, в которой пущены глубокие корни, которой отданы труд и талант. Пути, предстоявшие нашим друзьям и знакомым, уехавшим из Берлина, были сложны и разнообразны. Когда началась война, надо было бежать из Европы, искать убежища за океаном. Так, например, младшая сестра моего отца, тетя Женя, вышедшая замуж в Кенигсберге, в 1935 году уехала в совершенно неизвестную, чужую в смысле языка и обычаев Аргентину. Там ее муж-инженер нашел более или менее приличную работу, а самой тете Жене как камерной певице удалось стать постоянной солисткой на радио Буэнос-Айреса, а также давать уроки пения. Мой маленький кузен Генрих, которого все звали Гейни, превратился в Генри, быстро овладел испанским и английским. Закончив школу и университет в Аргентине, он переехал в США, где по сей день известен как журналист и автор публицистических книг но вопросам Южной Америки — Генри Рэймонт. Сейчас, после семидесяти лет разлуки, мы общаемся в Берлине, куда Иберо-американский институт Свободного университета часто приглашает его читать курс лекций.

КОГДА МЕНЯЕТСЯ ЕВРОПА, НУЖНО МЕНЯТЬ И ШКОЛУ

Что было делать в этих условиях моим родителям? Как уже сказано, гонения властей впрямую их не касались, поскольку они являлись гражданами другой страны, Латвии. Тем не менее жизнь стала крайне тяжелой, больше того — нестерпимой. Родители, в первую очередь отец, всегда бравший на себя ответственность за семью, очутились перед роковым выбором. Наш образ жизни — непрерывное снование между Ригой и Берлином — в сущности был по-своему стабильным, устоявшимся. Теперь перемены развивались так стремительно, что эта жизненная модель угрожающе пошатнулась и начала рушиться. Обсуждались несколько вариантов. Может быть, отправиться в Париж, где хватало друзей и знакомых, может — в Швейцарию, где у отца были деловые партнеры и куда в Женеву переехали Олианы? Может быть, за океан? Но рядом, тут же ведь была Рига, наша мирная гавань! Латвия как нейтральное государство была надежна, так нам казалось. Жуткая наивность, не так ли? Но были и другие обстоятельства. Мама ни за что ие хотела оставлять своих родителей и близких в Риге, зная, что видеться с ними тогда будет невозможно. На данный момент надо было считаться с тем, что разлука может продлиться годы и годы.

Итак, мои родители решили навсегда вернуться в родной город, в страну, гражданами которой являлись и подданством которой они дорожили. Было ясно, что деловые возможности отца здесь сильно сократятся. Это было зимой 1935/36 года. Впрочем, отец быстро восстановил отношения с латвийскими экспортными предприятиями, и не помню, чтобы в те недолгие годы до советской оккупации он когда-либо испытывал недостаток в работе. После кратковременного трудного старта жизнь снова обрела некоторую определенность. С правительством Ульманиса отец смог ужиться, хотя и не скрывал, что путч, как незаконный способ захвата власти, для него неприемлем; он искренне сожалел о потере успешного в целом и международно-признанного латышского варианта парламентарной республики. С другой стороны, он ценил Ульманиса как крепкого хозяйственника, знатока экономики и по мере возможности вкладывал свой юридический и деловой опыт в народное хозяйство Латвии.

Получилось так, что глобальные перемены совпали с совершенно новым периодом в моем личном развитии. Примерно в то же время я переступила рубеж, отделяющий детство от юности. Внешне я все еще выглядела ребенком и казалась белой вороной среди немецких одноклассниц, уже бегавших на свидания. Однако во всем том, что касалось выкладок разума и всяческих решений, я была для них чем-то вроде авторитета. Смешно же это, надо думать, выглядело, когда я снабжала этих красивых барышень советами по части дел сердечных и психологии. В моем распоряжении были книги и запасы жизненной мудрости, почерпнутой в кругу знакомых, и на советы я не скупилась.

После переезда семьи в Ригу на постоянное жительство, видя, что творится в Европе, я поняла — пора пересмотреть свои жизненные планы. Родители, как обычно, из уважения и доверия ко мне в эту ревизию не вмешивались, оставляя дочке право свободного выбора.

Сначала я решила сменить школу. При поступлении в Лютершколу одним из главных аргументов было, что в будущем я обязательно продолжу учебу в Западной Европе. Теперь, когда в гимназии оставалось учиться всего три года, ситуация изменилась. Стало ясно, что готовиться следует к изучению избранной мною исторической науки в Латвийском университете, у которого, к счастью, была отличная репутация. Гимназия имени Лютера для этой цели не подходила. На тот момент я говорила по-латышски лишь на бытовом уровне, и латышской культурной информации, получаемой нами в немецкой школе, было явно недостаточно. Нашлись и другие аргументы в пользу ухода из немецкого учебного заведения. К тому времени я осталась единственной еврейской девочкой на всю школу. Все же могу утверждать с чистым сердцем — я решила сменить школу вовсе не потому, что здесь хотя бы в малейшей степени испытывала проявления ксенофобии, нет, в этой балтийско-немецкой школе все еще царил дух просвещения и гуманизма.

В этой связи на ум приходит эпизод, случившийся в последний год моего пребывания в Лютершколе, следовательно, зимой 1936/37 года. В классе появилась новая учительница латышского языка, которая временно замещала нашу — симпатичную пожилую латышскую даму, отсутствовавшую, не знаю, по болезни или другим причинам. Все очень скоро поняли, что в среде высокородных, по ее представлениям, немецких девушек новая учительница чувствует себя неуверенно, а потому стремится как-нибудь угодить, подольститься. Однажды, войдя в класс после перемены, когда мы еще не угомонились, она произнесла сладким голосом: "Что же это такое! Вы, немецкие девушки, ведь не в жидовской школе или в жидовской лавке!" Гнев охватил меня, но воспитание сдерживало. В такие моменты нельзя поддаваться первому импульсу. В моем распоряжении было 45 минут, чтобы решить, как действовать. Я уже знала: если хочешь кому-то выразить свое презрение или осуждение, самое лучшее делать это с изысканной тонкостью и холодной вежливостью. Это жалит больнее всего. В конце урока я подняла руку: "Госпожа учительница, можно к вам обратиться?" Тихим, спокойным голосом я указала ей, что наши родители, посылая нас в эту школу, уверены в том, что мы получим не только образование, но и, разумеется, соответствующее воспитание и понятие о поведении. Помню слово в слово все, что ей сказала: "Вы презрительно отозвались о евреях, хотя прекрасно знали, что я еврейка. Вы, как и каждый, имеете право на личные взгляды, меня они не интересуют, однако выражать их в классе в моем присутствии считаю вульгарной невежливостью. Впредь прошу вас это учесть". Свою тираду я произнесла с формально подчеркнутой вежливостью, моя француженка была бы довольна. Учительница на миг потеряла дар речи, покраснела, как помидор, но потом сделала усилие над собой и извинилась: она, мол, не хотела меня задеть. Не знаю, можно ли подобные выходки бытового характера определить как сознательный антисемитизм, явление идеологическое и политическое. Может быть, более четким определением будет юдофобия? Эдакая психическая напасть, параноидальная одержимость, укоренившиеся предрассудки, которые в определенных условиях могут перерасти в смертоносный фанатизм.

Когда учительница вышла, одноклассницы дружно высказали мне свое одобрение. В вопросах чести нет мелочей. Они оказались потомками рыцарей в лучшем смысле этого слова.

Школа была безупречна. И все же — казалось как-то неэтично учиться в немецкой гимназии в то время, когда в самой Германии правит бал окончательно распоясавшийся, обезумевший от вседозволенности расизм. Так что причин для смены школы было предостаточно. Начала перебирать еврейские гимназии. Они были трех видов, в зависимости от доминирующего языка обучения. Мы выбрали частную гимназию Эзра с латышским языком обучения, она считалась лучшей среди еврейских средних школ Риги как в смысле качества образования, так и культуры латышского языка. Привлекала также возможность факультативно изучать там и другие языки, в том числе латынь. Наконец я смогу познакомиться и с древнееврейским языком в современном варианте — ивритом. Мне всегда казалось неправильным, что я изучала латынь и греческий, а язык моих далеких предков оставался при этом для меня тайной за семью печатями. Идиш в школе не учили, да и мне он был ни к чему, в нашем кругу им не пользовались. Понимать речь на слух я могла довольно хорошо, потому что идиш сродни немецким диалектам.

Выбор остановился на гимназии Эзра еще по двум соображениям: именно там собралось наибольшее количество моих бывших соучениц из Лютершколы, и, не скрою этот мотив, там учились также и мальчики. Мне как-никак стукнуло пятнадцать. Пришло время в учебе и повседневной жизни поближе познакомиться и посоревноваться с моими одногодками противоположного пола. Учебный год на новом месте начинался осенью 1937 года. Все лето — три месяца — я посвятила освоению латышского языка и литературы, чтобы достичь уровня латышских гимназий. К тому же было необходимо освоить терминологию других предметов на латышском языке. У меня был отличный частный учитель, Тео Голдингер, разработавший свой особый метод обучения латышскому для тех, чьим основным языком был немецкий. Для русскоязычных у него имелся другой вариант. Так сложилось, что в дальнейшем, в послевоенной работе и личной жизни латышский язык стал доминирующим в моем сознании и практике. Я с ним, можно сказать, породнилась и лично, и в творчестве. Поэтому воспоминания эти пишу по-латышски, а не по-немецки, как мне предлагали в Берлине.

В гимназии Эзра я чувствовала себя очень хорошо; вновь увидела там некоторых девочек, с которыми дружила в немецкой начальной школе, например, Нору Минскер, Риву Шефер, — с ней я дружу по сей день. В этой школе я впервые встретила живую общественную жизнь. В ученическом клубе понемногу начала заниматься делами кино. Были кружки, факультативные предметы. В последние годы учебы там же в классе я узнавала многое о политических проблемах и программах, горячо обсуждавшихся в нашем классе, особенно в последний год гимназии, когда в Европе уже началась война, быстро переросшая во Вторую мировую. Взгляды моих одноклассников на авторитарный режим, их представления о будущем сильно различались. Несколько мальчиков участвовали в нелегальном движении Союз рабочей молодежи, весьма пестром по составу. Перевес был все-таки на стороне кружков антифа (антифашистских) с чтениями и дискуссиями. Были и гимназисты, близкие к социал-демократам и готовые рисковать ради восстановления парламентарной республики, правового государства. Не обошлось без ультралевых коммунистов, которым СССР казался воплощенным идеалом, — в скором времени они, увы, превратятся в слепые орудия оккупационной власти. В моем классе больше всего было приверженцев сионизма. Сионистские кружки действовали во всех еврейских школах, так как движение было легальным. Кружковцы не только мечтали о возвращении евреев на землю предков, о воссоздании еврейского государства после двух тысяч лет рассеянья, но и на практике старались на полях Латвии освоить нужные навыки в ремеслах и хозяйствовании, надеясь запущенную, экономически отсталую, в то время еще находившуюся в колониальном подчинении Великобритании территорию Палестины превратить в современную страну. Я уважала их увлеченность, решимость взяться за тяжелый труд, лишившись какого-либо комфорта, немного завидовала их способности верить в идеал. Но, несмотря на все симпатии, я не присоединилась к ним по двум причинам: во-первых, честно заглянув в свой внутренний мир, поняла, что чувствую себя и всегда буду чувствовать как житель Европы, принадлежащий к европейской культуре. Во-вторых, я всегда ощущала в себе внутреннее неприятие любых безоговорочных обязательств перед группой, требующих отказа от всякой критики и сомнений; короче, шагать в едином строю с кем бы то ни было меня никогда не тянуло. Возможно, это врожденный и притом крайний индивидуализм.

Сами уроки на новом месте мне тоже казались интересней, сложнее. В женской школе допускались послабления, главным образом в точных науках. История для меня все еще была самым увлекательным предметом, но учебная программа ничего особо нового мне больше предложить не могла. Новостью было то, что я вдруг начала увлекаться математикой, предметом вроде бы сухим и ненавистным для многих моих одноклассников. Решение задач доставляло мне истинное эстетическое наслаждение, которое я для себя даже сравнивала с художественными впечатлениями. В короткое время со всех сторон в мою жизнь вторглось множество новых, противоречивых явлений и событий, напор всех этих реальных впечатлений начал даже угнетать меня. Мир, люди были намного сложней, непонятнее, чем казалось мне раньше, я то и дело сталкивалась с непредсказуемыми поступками, нагромождением необъяснимых событий. Поэтому математика, особенно алгебра, но также и геометрия, и тригонометрия приносили мне большое психическое облегчение. Тут я могла своими силами достичь ясности. Успокаивало сознание того, что результат будет верным или нет, но в любом случае неоспоримым. Точное, ясное, правильное решение давало мгновенное ощущение счастья, подлинный катарсис. Какой простой и легкой была бы жизнь, если бы верное всегда было верным, думалось мне, а неправильное — неправильным. Все — по законам логики, и так, что не поспоришь. Некоторое время я даже допускала, что перейду в стан математиков, но длилось это недолго. В какой-то миг мне показалось мало этой отвлеченной ясности. Слишком уж легкими и успокаивающими были эти бесспорные решения. Я вернулась к живым, то правильным, то неправильным людям с их проблемами, которые невозможно окончательно решить. В надежде, что история и искусство помогут мне хоть как-то ориентироваться в темных джунглях цивилизации и психики.

В учебе мне трудно давались только два предмета — физика, которую я не любила, и химия, которую я очень не любила. Оценки но этим предметам у меня были посредственные. Этому все удивлялись, так как в школе эти предметы обычно воспринимаются в комплекте с математикой. Кто успевает по математике, успевает и по другим вышеназванным. Но я любила только математику, физика и химия меня не привлекали. Возможно, в этом был виноват учитель господин Берман.

В гимназии Эзра, где работали профессионалы высокого уровня, господина Бермана — это не было тайной — держали потому, что он был участник боев за свободу Латвии, награжденный орденом, который в торжественных случаях с гордостью прикалывал к груди. Господин Берман был еврей, безукоризненно владевший латышским. Человек действительно хороший и, к сожалению, совершенно никудышный учитель. В кабинете химии эксперименты ему удавались крайне редко, и ученики каждый раз с повышенным интересом ждали, что же опять случится. Если, смешав два раствора, господин Берман обещал получить вещество красного цвета, оно обязательно оказывалось зеленым или синим, и все в таком же духе. Удивительно, что с его помощью мы ни разу не взлетели на воздух. Но господин Берман был таким добродушным, что ни руководство школы, ни ученики и родители не возражали против странностей его преподавания. К тому же у него была похвальная привычка даже полным невеждам ставить удовлетворительные оценки, так что мы успевали без особого труда. Благодаря всему этому в физике и химии я не смыслила ни бельмеса.

Одним из любимых учителей моего класса был поэт Павилс Вилипс, преподававший латышский язык и литературу. Он не был обычным учителем, часто знакомил нас с различными, несхожими оценками произведений латышской литературы, со своим личным мнением и взглядами, и от нас ждал ответной откровенности. К тому же у него была милая жена — звезда музыкальных постановок театра Дайлес Эльвира Брамберга. С ее помощью Вилипс часто снабжал нас контрамарками. Самодовольные чиновники Ульманиса его не жаловали: хорошо известны были его социал-демократические убеждения. Вилипса помню как истинно интеллигентного человека со свободными взглядами, он и нас уважал как мыслящих, свободных людей. Поэтому мы его любили. В компании моих друзей его единственного из педагогов приглашали на наши вечеринки. Случалось даже выпивать вместе. Благодаря своему учителю мы значительно продвинулись в понимании латышского языка и литературы. Он не особенно придерживался причесанной учебной программы ульманисовских времен, подпорченной и культом вождя, раздражавшим не только меня. Так, в истории культуры жизнеописание Ульманиса оказывалось рядом с биографиями прославленных мировых величин, его сочинения — в непосредственном соседстве с лучшими образцами латышской литературы. К тому же требовалось учить наизусть и цитировать целыми кусками тексты вождя. У интеллигентных людей, которыми без сомнения мы, гимназисты, являлись, это вызывало гримасу недовольства. Культ личности Ульмаииса был смешон и безвкусен. Конечно, в сравнении с ужасающими моделями тоталитаризма он выглядел сравнительно безобидно, не был связан с кровавым насилием и угрозой смерти. Реакцией на гротесковую иконизацию вождя, культивируемую правящими кругами, была наша нескрываемая скука, приперченная изрядной дозой иронии.

Я начинала понимать, а поздней сполна убедилась, что всем авторитарным и тем более тоталитарным режимам, независимо от степени жестокости или умеренности их действий, одинаково свойственны крайняя узость мышления, ограниченность и самодовольство. Незыблемая с 1934 года однопартийная власть в Латвии, отсутствие оппозиции, критики и дискуссий, культ вождя были скромной увертюрой к той кастрации разума, которую уже другими, ужасающими методами террора внедряла эпоха культа Сталина. Я никак не могла понять, как этой обязательной прославляющей лексикой способны добровольно пользоваться и люди культуры и почему крепкий хозяйственник с широким кругозором Карлис Ульманис так охотно позволяет себя воспевать и прославлять. Ни Рузвельту, ни Черчиллю это ведь не было нужно. Много лет спустя, когда я вышла замуж за латышского литератора и театроведа Валта Гревиня, познакомилась с его отцом, известным поэтом, семьей и друзьями, принадлежавшими к старой латышской интеллигенции, я убедилась, что для достаточно большой части деятелей латышской культуры эта идеология национальной самодостаточности была неприемлема. В школьные годы я знала лишь только Вилипса, который, молча обходя дифирамбы, прославляющие Вождя, тактично помогал нам сохранить самостоятельный образ мыслей и суждения. К примеру, во времена Ульманиса школьная программа по литературе официально игнорировала такого талантливого латышского писателя, как Янис Эзериньш (не знаю точной причины этого), о котором мы так бы и не узнали, если бы Вилипс нас с ним не познакомил. Райнис в школьных программах, без сомнения, был, но это ведь та величина, которую любая власть желает себе приписать. К тому же его поэтика и мир идей настолько метафоричны, что каждый может там найти то, что хочет. Однако учитель Вилипс научил нас любить Райниса не как проповедника туманных идей, а как выдающегося мастера слова, поэта, имеющего неоспоримые заслуги в открытии поэтических возможностей латышского языка.

Особенно мне нравилось, что на уроках литературы мы читали пьесы Райниса в ролях. По-настоящему гордилась, когда в Индулисе и Арии Вилипс мне поручил роль Минтаута, хотя кругом хватало мальчиков, сказав: "У вас мужские мозги". Может быть, с точки зрения феминизма эта фраза выглядит крамольно. Нам было разрешено дискутировать даже на тему придворного поэта Ульманиса Эдварта Вирзы, к которому я всегда относилась неоднозначно. Мой эталон был другим. С первого дня, как познакомилась с латышской литературой, на свой международный писательский олимп рядом с Чеховым, Мопассаном и Кэтрин Мэнсфилд я вознесла Рудольфа Блауманиса — единственного из новых для меня латышских авторов, чей беспощадный и вместе с тем всепонимающий взгляд помог мне многое осмыслить в жизни и судьбах некоторых поколений латышей.

УЛИЦА ВИДУС 9

Когда мои родители зимой 1935/36 года вернулись в Ригу, они нашли квартиру на улице Видус 9. Пока ее ремонтировали и обставляли, мы жили на временной квартире на улице Экспорта.

Номер 9 по улице Видус — угловой дом на перекрестке улиц Виландес и Видус. Сравнительно новое, комфортабельное многоквартирное здание с внутренним двором. В нашей квартире на первом этаже было пять просторных комнат, все как с отдельными дверями в коридор, так и связанные между собой вторыми дверями. Рядом с кухней, как это было принято в рижских так называемых господских квартирах, небольшая девичья. И кухня, и санитарный узел современно, удобно оборудованы. Мама могла быть довольна. В кабинете отца доминировали книжные шкафы и обстановка главным образом в стиле чиппендейл. Для спальни родителей и столовой мама заказала лакированную мебель, модную и в то же время практичную. Моя комната оказалась самой дальней, самой отдельной, чему я была очень рада.

В сущности, мы впервые после Парижа жили в своей собственной квартире. Однако здесь нам было суждено спокойно провести только четыре года, дальше — советская оккупация, когда половину квартиры отняли, дальше — война. И ничего больше не было.

Стиль жизни родителей в сравнении с предыдущими годами изменился, стал размереннее, скромнее. Дома больше не устраивали балы или многолюдные приемы, взрослые чаще проводили вечера с друзьями вне дома, в ресторане, кафе или на каком-нибудь общественном мероприятии. Все же и дома объявились старые друзья, к ним присоединялись новые, так что вскоре маму снова окружал ее двор. Мама продолжала много читать, книги выписывала пачками, главным образом из Парижа. Отец не пропускал то новое, что появлялось в немецкой эмиграции — книги Томаса Манна, Фейхтвангера, Верфеля, Ремарка. Наша библиотека росла на глазах и в скором времени могла состязаться с милыми моему детству книжными шкафами на улице Элизабетес. Маму интересовало все, что происходило в мире искусства, который в Риге был многоцветным и многообразным, а тяготило ее общество мещанских, большей частью еврейских дам. Я становилась все более самостоятельной и в смысле круга знакомых и культурных интересов начала идти своей дорогой, отдельно от родителей.

Одно новое обстоятельство в маминых развлечениях все же вызвало мое любопытство. В спокойном ритме рижской жизни мама начала играть в рулетку. В тридцатые годы в Латвии азартные игры не разрешались, но запрет еще больше искушал половчей обойти его. Некий атташе посольства Аргентины у себя на квартире в доме на углу улиц Элизабетес и Антонияс устроил что-то вроде казино, конечно, нелегального. Там мама со своей компанией иногда, не регулярно, играла в рулетку или баккара и проигрывала довольно крупные суммы. Отец, естественно, сдержанно сердился, но мама это особо в голову не брала. К тому же отец в некотором роде тоже был игроком, только на бирже, что ему, как он сам признавался, давало такие же острые ощущения. На досуге он увлекался бриджем, всегда напоминая, что бридж не просто карточная игра, а, совсем как шахматы, упражнение для ума. Оказывается, даже строгая католическая церковь разрешает играть в бридж! Так решила я, потому что партнером отца по бриджу частенько бывал ксендз Адам Бутурович. Очень образованный и милый человек, который в скором будущем войдет в мою жизнь как истинный добрый дух. В бридже отец достиг такого мастерства, что участвовал в международных турнирах в Мариенбаде и Карлсбаде. Мы с мамой два раза летом сопровождали его.

Случилось так, что в 1938 году отец в большой международной многосторонней сделке заработал внушительную сумму. Маме выделили крупную часть этого сказочного гонорара, и она тут же упорхнула в Париж, затем в Италию, оттуда снова в Париж. Ее путешествие затянулось, и она вернулась на три месяца позже намеченного, смеясь, что осталась бы еще, но, к сожалению, кончились деньги.

1938 год был политически судьбоносным, в начале его гитлеровская Германия присоединила к себе Австрию, а кульминацией года стало драматическое действо в Мюнхене, когда европейские государства уступили Гитлеру и отдали часть Чехословакии — Судетскую область — в надежде выторговать длительный мир. На этот раз я тоже следила за событиями. Отец мне мрачно объяснял, что эта трагическая ошибка только подстегнет наглость Гитлера. Так оно и вышло. Многие наивные и близорукие люди радовались вроде бы спасенному миру. Мама в те дни была в Париже и потом рассказывала, что люди на улицах обнимались и ликовали, приветствуя подписание соглашения. В Риге царило настроение "моя хата с краю, ничего не знаю". Тем временем стремительно приближалась Вторая мировая война, оккупация Латвии. Смерть точила свою косу. Однако пока еще жизнь в Риге протекала как обычно.

Отзвуки угрожающих событий за рубежами Латвии докатились до нас вместе с первыми группами эмигрантов, вернее — беженцев, появившихся после первых еврейских погромов в Вене. Правительство Ульманиса согласилось принять их в Латвии. В основе этого решения была договоренность с еврейской общиной Латвии, которая брала на себя материальное обеспечение преследуемых людей. Латвийское государство со своей стороны предоставляло им безопасность и мир.

И в нашей квартире, в кабинете отца поселили двух братьев из Вены. Старший — ремесленник, кажется, столяр, младший только что закончил школу. Тихие, неразговорчивые, застенчивые люди. Из их рассказов мы поняли, как тяжело их травмировало внезапное превращение многих соседей и сослуживцев в злорадствующих врагов, восторженных последователей Гитлера, гордящихся тем, что они соотечественники фюрера.

Несколько месяцев спустя, когда для братьев нашлась работа, они ушли, сердечно поблагодарив за гостеприимство. Не знаю, как сложилась их дальнейшая судьба. Советская власть к таким беженцам относилась бесчеловечно. За короткое время советской дружбы и сотрудничества с Германией многие из эмигрантов были арестованы и в качестве дружеского жеста выданы немецким службам безопасности. С началом войны другие эмигранты, теперь уже в качестве немцев, были арестованы и заключены в лагеря. Мало кто из них выжил.

Мама путешествовала, отец вечно занят, я была полностью предоставлена себе. Именно в это время я осознавала первые признаки своей женской привлекательности. Три месяца я почти не ходила в школу, отец, не спрашивая ни о чем, подписывал мне справки о болезни. И он, и я были заняты личной жизнью.

Как я заметила, отец, может быть, задетый долгим отсутствием матери, увлекся некоей дамой, актрисой Лилией Штенгель. Когда мама наконец вернулась домой, это для нее не осталось тайной, и тут я впервые поняла, что моя мать способна на очень сильную ревность. В порыве гнева она при мне выбросила в окно портсигар, подарок той самой Штенгель отцу. Очень красивый портсигар — серебро, обтянутое настоящей змеиной кожей. Я откровенно, как это у нас было принято, начала маму поддразнивать — мол, как же это она упрекает отца в том, что сама считает своим несомненным правом? То, что она мне ответила, меня тогда удивило. "Есть люди, — сказала она, — которые в своих чувствах настолько серьезны и искренни, что не должны рисковать первым попавшимся фривольным увлечением. Твой отец именно такой человек. Со своим чувством долга по отношению к другим людям, со своими железными "да" или "нет" он легко может запутаться в тенетах сложных и в конце концов мучительных отношений. Наш отец не товарищ по игре, все, что он делает, он делает по-настоящему".

В сказанном матерью таилась глубокая правда. И относилась она по-своему к ней тоже. Любовь к отцу она доказала всей своей жизнью, вплоть до горького ее конца. Всегда в окружении поклонников — больше, чем любая другая знакомая мне женщина, — она иногда и сама могла на миг увлечься, но соперники отца свое место знали. Она лишь смеялась над заманчивыми брачными предложениями, делавшимися даже не тайком, не намеком, а впрямую. Она могла бы стать графиней, владелицей родовых поместий или миллионершей (мне известны подобные предложения), но ее своеобразная верность супругу была истинной и непоколебимой. Наступит момент, когда она докажет ее перед людьми и Богом.

Эти три месяца нежданной свободы оказались и для меня временем совершенно особым. Только что я отметила свое шестнадцатилетие, настал момент, когда почти без всякого перехода я из ребенка превратилась в девушку. Меня до тех пор совершенно не огорчал тот факт, что отношения с мужским полом у меня складывались дружеские и братские, как с Павликом. Со мной долго и пространно беседовали, но на школьных балах танцевать почти не приглашали. Правду говоря, подрастая рядом с такой ослепительной матерью, я не питала иллюзий, что когда-нибудь смогу равняться с ней по части внешней привлекательности и, как тогда говорили, сексапильности. Близко к сердцу я это не принимала. Меня даже не огорчало, если в детстве иногда доводилось слышать тактичное замечание: "И это дочка красавицы мадам Эвы? Ну совсем на мать не похожа..." Мир полон захватывающих, еще не осознанных возможностей, чуть не каждую минуту своей жизни я была занята чем-то интересным. Я избрала для себя будущее другого типа и совершенно не собиралась соперничать с мамой.

И все же не хочу кривить душой: когда, наконец, между пятнадцатым и шестнадцатым днем рождения из кокона вдруг высвободилась бабочка — не красавица, но все же не вовсе неприметная девица, на которую начали обращать внимание уже не из-за умных разговоров, — мною овладел восторг и нечто вроде эйфории.

Однажды утром — понимаю, что такие вещи не происходят за одно утро, но в моей памяти это осталось, как мгновенное откровение, — я повнимательнее всмотрелась в зеркало и с удивлением поняла, что случилось странное превращение. Когда, в какое время? Мой деловой, самокритичный взгляд совершенно отчетливо констатировал его. Я прошла к большому зеркалу в спальню родителей — рассмотреть себя в полный рост. Перемены были во всем. Мама смеялась: все, что женщине нужно, на своем месте. До этого слишком долго я почти нс уделяла внимания своей внешности, и теперь казалось — я изменилась в течение ночи и наутро проснулась в совершенно другом обличье. Странным образом мне удалось перепрыгнуть через подростковую стадию, которая обычно приносит сложные проблемы созревания и физических изменений. Должно быть, я была так занята разнообразными умственными впечатлениями, что совсем ее не заметила. Из ребенка я вдруг превратилась в молодую женщину.

Это открытие меня настолько потрясло и обрадовало, что на время я совсем потеряла голову. Мне была дана полная свобода, мама в Париже, отец, как всегда, ушел в дела с головой, а частная школа, в которой я училась, успешным ученикам железную дисциплину не навязывала. Все и так знали, что с учебой проблем не будет. В результате я преспокойно целых три месяца в начале учебного года в школу почти не ходила. Мне было шестнадцать лет, я проводила волнующий научный эксперимент. С детства читая французские романы, научные сочинения, включая Фрейда, я теоретически чувствовала себя во всеоружии во всем, что касалось любви и взаимоотношения полов. Неожиданно заполучив неизвестное раньше, пьянящее ощущение власти над мальчиками и юношами в своем окружении, я незамедлительно воспользовалась им, чтобы некоторую часть теоретических познаний проверить на деле. Действовала со страстью исследователя, словно бы проводя интересную лабораторную работу. Я не испытывала особого физического притяжения к своим подопытным кроликам, так что крайности страсти мне вроде бы не угрожали. И была по-настоящему удивлена, увидев, насколько легко можно манипулировать юношами, как запросто они попадаются на крючок, когда пользуешься женской тактикой, заимствованной из романов и пьес. То был период, когда я прямо-таки запрезирала мужской род (истинное понимание пришло гораздо поздней). Сознаюсь, в этих не очень честных занятиях я иногда чувствовала к себе отвращение: увы, чтобы кого-то очаровать, нужно было притворяться намного глупее, чем я была в действительности. И главным образом подчеркивать, как я ими восторгаюсь. Моей целью не было заполучить близкого друга, мною руководил чисто научный интерес. Так как девушки вокруг меня направо и налево влюблялись и из-за парней чуть не падали в обморок, а я все еще была холодна как собачий нос, я вдруг вообразила, что совсем не способна влюбиться. Кое-какие реакции все же во мне были, некоторые мальчики мне даже очень нравились, я охотно с ними танцевала и заодно целовалась. Напрашивался утешительный вывод: не такая уж я ненормальная! — и этого было достаточно.

Все знакомые юноши для меня делились па две группы. С одними я охотно развлекалась, с ними отправлялась на танцы, вечерники, мы весело проводили время, однако говорить с ними мне, в общем, было не о чем. Равного себе общества я не представляла без обмена мнениями, без живых интересов. Поэтому дружила, в полном смысле этого слова, с совершенно другими молодыми людьми. Обычно такой, по-человечески мне близкий друг в свою очередь не годился для развлечений. Он не был ни искусным танцором, ни элегантным кавалером. Меня привлекали и первый тип, и второй. Иногда я мысленно представляла, как прекрасно было бы встретить мужчину, в котором сочетаются обе ипостаси. Тогда бы наконец и мне довелось пережить настоящую любовь, о которой я так много читала. Пока же время шло, и ничего не случалось. Имея склонность все обобщать, я решила: значит, я обречена на двойную жизнь, у меня всегда будут друзья для души и те другие — для развлечений, со временем, может быть, даже интимные партнеры, раз уж люди не могут обойтись без этого. Правда, в моих отношениях с друзьями для души нередко тоже проскальзывали кое-какие романтические и даже эротические нюансы, но я их как бы не замечала.

И так два-три года, примерно с пятнадцати до семнадцати лет я наслаждалась своей новообретенной властью, пока эти игры мне не наскучили. Моим скороспелым выводом было: любая женщина, не являющаяся патологически отталкивающей (что бывает сравнительно редко) и совершенно тупой (и это случается реже, чем думают), может получить любого мужчину. Вопрос в другом — сможет ли она его удержать и имеет ли вообще полученное таким путем (разными способами, хитростью, притворством) какой-то смысл и ценность. Нужно сказать, проводя свои эксперименты, я постоянно убеждалась: как только молодой человек, завлеченный особой стратегией, попадался на крючок, он вдруг терял в моих глазах даже минимальную привлекательность. Оказалось, манипулировать поклонниками уже потому не стоит, что полученное презирается. Раз и навсегда я поняла, что настоящую ценность в любви и не только в любви имеет только то, что к тебе само приходит как подарок, как дар небес. Все иное — от лукавого. Я больше не хотела этого театра и притворства. Решила: буду только такой и тем, что я есть, а там уж видно будет, кому я понадоблюсь. Возможно, я уже созрела для встречи со своей первой любовью, но она не спешила прийти. Я чувствовала себя, как настырный ученый после удачно проведенного опыта, результат которого меня обогатил.

Во второй половине тридцатых годов многое изменилось в образе мыслей и стремлениях девушек из состоятельных семей. Я бы назвала это продолжением женской эмансипации, причем материальные мотивы тут не играли особой роли, речь шла о свободе самовыражения. Еще в поколении моей мамы женщина из этих кругов по большей части не желала ничего другого, как быть светской дамой, украшать жизнь своего супруга в обществе и дома, наслаждаться жизнью. Такие женщины, как моя милая Рая, которая скучала дома, только и мечтая пустить в дело Богом данный интеллект и превосходное образование, в сущности, были исключением. И благородные девицы из Лютершколы, строя планы на будущее, не ушли много дальше идеала светской дамы с высшим образованием. В последние мои гимназические годы ни одноклассницы по гимназии Эзра, ни другие подруги так больше не думали. Мы не только вместе с мальчиками обсуждали, на каком факультете будем продолжать учебу, но и — где и как будем работать, хотя, как тогда казалось, на достаток грех было жаловаться. Девушки больше не хотели мириться с тем, что деньги будет зарабатывать муж, а они только тратить их, отказавшись от самостоятельности. Самыми популярными специальностями как среди юношей, так и девушек из моего класса были медицина и право. Те, чьим родителям принадлежали крупные фирмы или предприятия, хотели изучать экономику или технические специальности. Довольно часто мои соученики выбирали профессию родителей — и не только потому, что их уже ожидали обустроенные кабинеты и наработанная частная практика, но и потому, что в семейной атмосфере в них проснулся интерес к той же профессии.

У гимназии Эзра, по сравнению с Лютершколой, было еще одно отличие, о котором я уже упоминала. Здесь учились и девочки и мальчики, и в моем возрасте это обстоятельство становилось очень важным. Ученикам средних школ было запрещено посещать ночные заведения и по вечерам участвовать в мероприятиях только для взрослых. Но квартиры у семей были большие. Поэтому мы собирались на домашних вечеринках. В кругах, где я вращалась, в квартире обязательно был большой зал с паркетом и роялем. Кассеты и компакт-диски тогда еще не существовали, но грампластинки с популярными модными песенками, шлягерами имелись в каждом доме, а кроме того, для танцевальной музыки всегда можно было купить ноты с переводным или оригинальным текстом. Многие умели довольно сносно играть на рояле, более одаренные — и на других инструментах, так что иногда получался даже маленький оркестрик, и начинались танцы под живую музыку. Нам это больше нравилось, чем звуки граммофона. В последние годы перед советской оккупацией мы полюбили быстрые и ритмичные южноамериканские ганцы — румбу, самбу, кариоку и английский бальный танец ламбетвок. В качестве последнего крика моды появился свинг. Мы знали знаменитые танцевальные оркестры — Глена Миллера, Томми Дорси, Луи Армстронга, популярнейших крунеров (crooner), например, Бинга Кросби. Они были нам знакомы по американским музыкальным фильмам, которые в Латвии пользовались огромным успехом. Мы с увлечением смотрели фильмы Фреда Астера и Джинджер Роджерс, Элеонор Пауэлл и других звезд и хорошо знали мелодии Гершвина, Керна, Берлина и Портера. Перед самым началом войны небосклон популярной музыки обогатился новой звездой, которую мы сразу же заметили па пластинках фирмы His Master's Voice. Это был еще не задействованный в кино молоденький обладатель прекрасного голоса Френк Синатра, вначале — радиозвезда. Весь этот набор легкой музыки мы с энтузиазмом освоили и танцевали, пока не падали с ног. Домашние вечеринки этого типа канули в небытие вместе с тридцатыми годами и другими, намного более значительными ценностями.

В предпоследнем и последнем классах гимназии мы, девушки, все реже танцевали со своими одноклассниками, теперь они в наших глазах выглядели всего лишь мальчишками. Уважающей себя гимназистке подобало иметь поклонниками студентов. Глядя на поколение своего внука, убеждаюсь, что в те далекие годы молодежь больше походила на теперешних молодых людей, чем на выросших в советское время. Очень схожие мечты и желания. Самые разительные отличия — в эстетических представлениях, которые выражаются не только в одежде, по и в поведении, взаимоотношениях, в которых эстетика пересекается с этикой. Кажется, мы выдвигали более высокие требования к себе и другим в сфере личности. Конечно, так было всегда, мещанская часть старшего поколения нас тоже считала слишком свободомыслящими, испорченными и ужасалась нашим нравам. К счастью, это никогда не относилось к моей семье. А все же в любовных делах наблюдаются различия. В мое время девушки имели романы разной степени близости, но интимные отношения не завязывались так легко и на скорую руку, так деловито и мимоходом.

Ночные заведения и рестораны, недоступные гимназистам, манили ароматом запретного плода. Нарушение запрета сулило крупные неприятности. Меня лично ни эти заведения, ни рестораны особо не привлекали, однако я не выносила запретов, а следовательно, мне нужно было любой ценой попасть туда. Однако не мешала некоторая осторожность. Я не могла себе позволить посещать ни одно ночное заведение в центре Риги — там был риск нарваться на друзей дома или даже встретить кого-то из учителей.

Одним из самых шикарных ночных клубов был Альгамбра в центре Риги, известный развлекательными программами, по большей части пикантного содержания. Ходить туда мне нельзя было никоим образом, и я там никогда не бывала, именно там скорее всего можно было наткнуться на знакомых. Мы обычно выбирали не столь престижное, зато более безопасное место, например, ресторанчик в Межапарке. В той компании, которая брала меня с собой в места развлечений для совершеннолетних, я была самой молодой. Там были студенты и несколько моих подруг, немного старше меня, от пяти до семи человек, чтобы уместиться за одним большим столом. Большей толпой идти в ночное заведение не имело смысла.

Гвоздем нашей компании был только что приехавший из заграницы Иосиф Пастернак, которого никто иначе как Ося не называл. Он учился за рубежом; все считали его очень красивым молодым человеком. Мог бы быть немного выше ростом, но зато он был очень остроумен и музыкален, — кажется, не было инструмента, на котором Ося не умел бы играть. Понятно, что дамы всех возрастов были от него без ума. Ему в свою очередь нравилась Дора, девушка из моего класса, на два года старше остальных. Родителям Доры чудом удалось выбраться из Советского Союза, что в тридцатые годы считалось почти невозможным. Они получили разрешение посетить родственников в Риге по причине чрезвычайного события, кажется, тяжелой болезни родственника, и остались здесь, превратившись в так называемых невозвращенцев. У нас было несколько таких знакомых — и в Берлине, и в Риге. В нашей школе Дора появилась только в предпоследнем классе, когда семья поселилась в Риге. Так как она училась в школе с другой программой, она отставала в учебе и в восемнадцать лет попала в класс к нам, шестнадцатилетним. Она, красивая брюнетка с глазами василькового цвета, с еще большим, чем мы, азартом кинулась в гущу развлечений. Дора была первой, от кого я напрямую услышала о пугающих и невероятных вещах, происходящих в Советском Союзе. Все, что она видела в Риге, ее удивляло и радовало, ей казалась, что лучшей жизни быть не может. Как я уже говорила, между ней и Осей зародились романтические чувства. Меня они всюду брали с собой как своего рода алиби для строгих родителей Доры.

Спустя много лет, когда знакомый моей молодости Ося уже был женат на замечательной актрисе Лидии Фреймане, а я была замужем за ее другом юности Валтом Гревинем, я всегда поддразнивала Осю: не забывай, ты был первым, кто меня увел с пути истинного — повел в обитель греха, ночной клуб.

Танцевать и веселиться мне нравилось, особенно в кругу друзей на домашних вечеринках. В нашей компании в конце тридцатых годов больше не собиралась одна лишь еврейская молодежь, понемногу подключались также парни и девушки латышской и других национальностей, особенно из числа студентов. Общие интересы и, главное, симпатии и эротическое притяжение не в силах подавить никакие национальные предрассудки.

В университете большая часть студентов состояла в корпорациях, различавшихся по национальным и другим признакам. Откровенно говоря, мое к ним отношение всегда было прохладным. Очевидно, читая в книгах о нравах немецких студенческих корпораций или слыша мнение взрослых о наших, трудно было проникнуться к ним симпатией. В годы, проведенные мной в Берлине, в Веймарской республике молодежь уже считала их консервативными, пережившими свое время, даже рассадниками архаичного менталитета. В Риге, где латышские высшие учебные заведения еще не имели устоявшихся традиций, следование ритуалам бывших немецких господ казалось мне детской болезнью, переживаемой с опозданием.

Среди моих новых знакомых и поклонников двое состояли в еврейской корпорации, каноны их поведения немногим отличались от латышских. Парни утверждали, что я сужу односторонне. Наверняка так оно и было, а все же мне очень не нравились напыщенный локальный патриотизм, бахвальство, особенно же необузданное пьянство, которым корпоранты чуть ли не похвалялись.

До этого пьяных в своем окружении я вообще не встречала, хотя у нас дома бар всегда был полон, и гостям или во время общих семейных трапез предлагались французский коньяк и соответствующее блюду вино. Помню, мама любила коктейль из джина и вермута. Я тоже научилась ориентироваться в различных марках напитков, хотя мне в голову не приходило выпить больше нескольких глотков. Никогда не замечала, чтобы кто-нибудь напивался и уж никогда настолько, чтобы не держался на ногах или сам не соображал, что несет. Я была уверена, что такое случается только с вульгарными малообразованными людьми, не умеющими контролировать свое поведение. До самого послевоенного времени я не знала, что алкоголизм — это болезнь зависимости. Поэтому меня просто потрясло увиденное на одной студенческой вечеринке — как за короткое время красивые, умные парни менялись до неузнаваемости, теряя в моих глазах человеческий облик. Тогда я подумала: как бы ни нравился мужчина, если бы мне хоть раз пришлось узреть его в таком виде, он бы опротивел мне навсегда! В будущем мне предстояло стать более терпимой.

С членами корпораций я провела свои последние эксперименты. Знакомые мне корпоранты имели обыкновение не только напиваться, но и нелепым образом драться на шпагах. И это тоже не приводило меня в восторг, казалось дешевой копией чужих, отошедших в прошлое обычаев. Вот почему я позволила себе поучаствовать в этой игре — проверить, как далеко может завести сон разума. Итак, полушутя я раздразнила и, можно сказать, стравила двух кавалеров, заставила ревновать, и они вызвали друг друга на подобную бессмысленную лжедуэль. Конечно, она происходила не на рассвете на опушке леса, как во времена Пушкина, а в спортивном зале, и уж никак не была борьбой не на жизнь, а на смерть. Правду говоря, я хотела не только из вредности посмеяться над глупостью дуэлянтов, — что уж там, происходящее мне до некоторой степени льстило. Гордиться подобным поведением не приходится. Но долго я этим не занималась, не было смысла.

Почти убедив себя, что неспособна влюбиться по-настоящему, я в глубине души начала тосковать по искренней, подлинной любви, той, где были бы в согласии тело и душа, разум и чувства.

Вспоминаю один, по-моему, забавный эпизод из этого легкомысленного, эгоистичного времени, недолгого — до того, как обрушился небосвод над головой. Около 1937 года к знакомой семье приехал гость с другого края света, из Австралии. Его отец, кажется, еще в конце XIX века эмигрировал туда из Риги, стал в Австралии овечьим миллионером (владельцем огромных стад и предприятий по производству мясных продуктов), и вот наследник этих миллионов приехал на родину предков. Ему могло быть лет 35. В моих пятнадцатилетиих глазах — совсем старик, а еще не женатый. Среди знакомых ходили слухи, что он приехал выбирать себе невесту, вбив себе в голову, что жена обязательно должна быть из Риги. Он гостил у нас в доме раз или два — родственники привели его. Заморского миллионера я толком не разглядела, так как с первого взгляда оценила его как ничем не примечательного австралийского дядю. Так он погостил и уехал обратно в свою Австралию, а мама со смехом рассказала мне обо всех закулисных делах. Нам хватило темы для веселья на долгое время.

Оказалось, выбор австралийца пал на меня, хотя он со мной почти не разговаривал. Он прямиком обратился к маме, чтобы она в свою очередь познакомила меня с разработанным им сценарием моего будущего. Австралиец был уверен, что я в статусе жены полностью отвечаю всем его требованиям. Он решил кардинально изменить образ жизни, он уже достаточно богат для того, чтобы покинуть полудикий континент и поселиться в Лондоне. Его честолюбивой мечтой было попасть в аристократическое общество и быть представленным ко двору английского короля. Там, конечно, не обойтись без соответствующей жены. К 18 годам из меня можно сделать безупречную кандидатку на эту роль. Заботу о наведении окончательного блеска он берет па себя, чтобы, подобно Пигмалиону, создать свою Галатею. Он оплатит трехлетнюю учебу в знаменитом интернате для девушек в Швейцарии, из которого в 18 лет я выйду готовой дамой высшего света. Языки, к счастью, она (это я) уже знает, там научится устраивать приемы, управлять многочисленной прислугой, обучится теннису, гольфу и верховой езде, охоте на лис, а также игре в бридж. Жених еще скромно добавил: таким образом он надеется доказать мне, что его стоит любить. Он отнюдь не навязывается и не торопит, так как понимает, что мне всего пятнадцать лет. Пусть уж мама меня подготовит к решающему разговору.

А мы с мамой просто умирали со смеху. Между нами царило такое согласие, никому из нас и в голову не приходило обдумать эго фантастическое предложение хоть чуточку всерьез. Лишь много позже я сообразила, что это было предложение, которое в другой семье восприняли бы как дар небес. Рассказываю об этом еще и потому, что всегда интересно представить, как бы сложилась твоя жизнь, если бы в тот или иной ключевой момент было принято решение иное, чем было принято.

Этот комический эпизод мне вспомнился несколько лет назад, когда я некоторое время провела во франкоязычной Швейцарии. Там недалеко от моего местожительства располагались два закрытых всемирно известных интерната — для девочек и для мальчиков. С тридцатых годов многое изменилось, кроме, быть может, безумно высокой платы за обучение. Понятие о высшем обществе стало другим. Я была весьма удивлена, когда узнала, что сейчас тут в основном придают блеск детям новых русских. Я наблюдала за тем, как воспитательницы вели две группы учеников на прогулку по набережной Женевского озера. Младшие говорили по-русски, а дети постарше — только на французском языке. Мы с собеседниками, тамошними друзьями, пришли к выводу: вряд ли все эти утонченно воспитанные наследники олигархов когда-либо вернутся в Россию.

/

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

Первая любовь пришла, когда мне было семнадцать. В один миг все теории о раздельной жизни, о разных мужчинах для дружбы и развлечений, все, что в уме я так красиво разложила по полочкам, рассыпалось в прах. Все мои арсеналы стратегии и тактики оказались бесполезными, да и зачем мне они были теперь? Ничто постороннее больше не имело значения. Мы оба знали: это настоящее.

Мы были немного знакомы с детства, с тех времен, когда мне было десять лет, Диме — четырнадцать. Его настоящее имя было Дитрих Фейнман, в семье и для друзей — Дима. Мать, москвичка из русской интеллигентной семьи, принадлежала к так называемой белой эмиграции. Сына она назвала Дмитрием, но в Рижском бюро регистрации рождений, свадеб и смертей в 1918 году сидел немец, не признававший русских имен, и он-то без спросу заменил Дмитрия на Дитриха, более приятного его слуху. Отец Димы по национальности был еврей. Фейнманы жили неподалеку от моих дедушки и бабушки — на Элизабетес 63, где размещался также и зубоврачебный кабинет его отца. В Риге в случае надобности меня вели именно к этому доктору. В просторной семикомнатной квартире три комнаты были отданы под врачебную практику. Я хорошо помню и комнату ожидания, и кабинет, который в моем представлении походил на средневековую камеру пыток, так что все, связанное с этими посещениями, у меня вызывало легкую дрожь. Мне была противна даже картина, висевшая в приемной врача над диваном. То была репродукция Острова смерти Арнольда Бёклина. Неизвестно почему эта работа эпохи символизма и югендстиля в Риге пользовалась чрезвычайным спросом — она часто украшала гостиные представителей солидного среднего класса. Символизм ее для меня навеки слился воедино с зубной болью и ожиданием мучений. Не менее противным казался мне мальчишка, которого я встречала почти каждый раз или в коридоре, или в кабинете и который смотрел па меня, как на пустое место. Зубного врача я по сей день ужасно боюсь, но в то время страх перерастал в возмущение: как только врач начинал мне сверлить зуб, этот надутый пузырь, всего на пару лет старше меня, бесцеремонно входил и всякий раз просил у отца денег.

Прошло несколько лет, в течение которых мы не виделись. Семьи не были знакомы настолько близко, чтобы встречаться, и зубная боль, похоже, решила тоже оставить меня в покое. Однако время от времени я слышала имя Димы, в студенческих компаниях всегда был кто-то, кто его знал.

Дима был хорош собой и не обделен талантами. Среди сверстников бытовало мнение, что на него можно положиться. Он учился в Рижской городской первой гимназии, где работали выдающиеся педагоги. Я слышала, что после окончания гимназии он начал изучать медицину, хотя мечты и интересы его самого были связаны с музыкой. Дима прекрасно играл на рояле, поэтому колебался. Манила консерватория, но привлекала и медицина, к тому же не хотелось огорчать отца. В конце концов они договорились, что после окончания медицинского факультета, когда основа жизни будет заложена, сын сможет делать все, что душе угодно. Итак, Дима учился в Медицинском и параллельно частным образом продолжал заниматься у консерваторского преподавателя Сергея Тагера. На одном из вечеров жизнь снова свела нас вместе.

Я вхожу в зал. За роялем сидит молодой человек, вроде знакомый, и играет Шопена. Подхожу. Меня завораживает, как музыка отражается в его лице, в его глазах, еще больше — то, с какой нежностью его пальцы прикасаются к клавишам. Мы встречаемся взглядами, улыбаемся друг другу. Контакт возникает в тот же миг, как безоговорочное утверждение нашего безусловного соответствия друг другу. С этого момента мы больше не расставались.

В наших отношениях мне все казалось естественным и простым, хотя подруги как раз находили тут какие-то сложности. Ну и что, что у Димы на тот момент были две любовницы, о которых знали все, и уж конечно, я тоже. Одной из них была молоденькая жена пожилого врача, сама тоже врач, а второй — знаменитая тогда в Латвии слаломистка. Дима и сам был страстным лыжником. Меня эти детали, толки о которых не смолкали, как ни странно, почти не задевали. Я уже знала: любимая и любовница зачастую не одно и то же. Его частная жизнь ведь началась задолго до меня, и наши отношения развивались шаг за шагом, осторожно и медленно, но неумолимо. Прошло очень много времени, пока они стали совсем близкими. Дима не торопил меня, он обращался со мной так бережно и осторожно, словно я была из фарфора. Обе вышеупомянутые дамы вскоре как-то незаметно исчезли из его жизни.

Я всегда любила музыку. Дима сделал ее для меня еще ближе, он меня даже научил читать партитуры. Придя в гости, он садился за рояль, просил меня задать мотив, который в тот момент отвечал моему настроению, и на его основе импровизировал так чудесно, что казалось, я таю, как воск. Мы начали всюду ходить вместе. В оперу, па концерты, особенно симфонические. В первую нашу зиму в Рижской опере уже работал знаменитый дирижер Лео Блех, музыкальная жизнь бурлила, и мы не пропускали почти ничего, достойного внимания. С некоторой самоиронией я решила: любовь в сопровождении музыки еще неотразимей. В свою очередь, мне удалось удивить Диму многими интересными вещами в области литературы и кино. Мы идеально дополняли друг друга. Никто не может отрицать, что это полезно для любой любви. Наш следующий совместный путь был настолько очевиден, что нам даже не нужно было об этом говорить. Я ни на секунду не боялась потерять Диму и была полностью уверена в себе. В разговорах мы строили планы о выборе профессии и работе в будущем, но думать о создании семьи было еще рано. Сам Дима еще не выбрал окончательно свой путь. Особенно позднее, когда в 1940 году он успешно исполнил Первый фортепианный концерт Шопена со студенческим симфоническим оркестром, он снова начал тяготеть к музыке. В наш первый год я была еще ученицей последнего класса гимназии. Я планировала изучать историю и специализироваться на древних временах. Мне бы очень хотелось продолжить свое образование в Лондоне, в известной археологической школе. Конечно, больше всего меня интересовало изучение античного искусства и философии. Но я была убеждена, что прежде всего необходимо хорошо представлять себе путь исторического развития человечества, который является основой духовной жизни. Не буду говорить — правильно это или нет, — но я считала, что мне не нужно специально изучать искусствоведение, у меня достаточно базовых знаний в этой области, я буду совершенствовать их самостоятельно. В университете я хотела изучать что-то, что открыло бы для меня новые горизонты. Вот так мне в голову пришла экстравагантная идея начать обучение с чего-то совершенно мне незнакомого — с изучения экономики, ее истории, которую преподавали на первом курсе, а через год заменить экономику тем, к чему я действительно стремилась — историей.

Когда я училась в последних классах гимназии, правительство Латвии издало новые правила, согласно которым старшеклассники должны были летом в течение определенного периода времени работать  в поле в качестве помощников. Не все старшеклассники были в восторге от этого, но я была в восторге. Я была искренне рада этой возможности, потому что мой любимый Блауманис и другие литературные первопроходцы пробудили во мне интерес к по-настоящему прекрасной латвийской деревне. Впервые я попала туда летом 1939 года.

Сестра моего отца Эдите жила в Курляндии, ее муж Давид Глинтерник был офицером латвийской армии и военным врачом. После почти двадцати лет службы в Лиепае его вместе с военным госпиталем перевели в Салдусский гарнизон. Семья — тетя и двое двоюродных братьев и сестер — осталась в Лиепае. В Салдусе мой дядя познакомился с порядочным фермером, у которого был дом на берегу озера Броцены, в очень красивом месте, и он согласился взять меня к себе в помощники.

Я вышла и была удивлена, что сразу почувствовала себя как дома. Все казалось знакомым. Это была хорошая, интеллигентная семья, старший сын уже учился в средней школе в Салдусе, двое младших детей еще учились в начальной школе. Меня удивило, что у них не было постоянных слуг, они нанимали людей на определенные работы на временной основе. Хозяева сами работали с утра до вечера, а летом в работе помогали и дети. Но оказалось, что никто не собирался меня отсюда выгонять.

«Я не подпущу тебя к скоту», — рассмеялся хозяин, когда мы встретились. Думаю, ему было жалко своих животных. «Ты найдешь другую работу». Конечно, работы на ферме было много, особенно летом, но моей главной обязанностью было учить обоих детей, в основном на немецком языке. У них также были пробелы по другим предметам, например, по латышской орфографии. Помню, они написали мне диктанты одним махом, чтобы я могла вернуться в школу осенью более подготовленной. Итак, я жила в сельской местности, но у меня не было возможности заниматься сельскохозяйственной работой. В Броценах я чувствовала себя прекрасно. У меня была отдельная комната, вокруг были приятные, дружелюбные люди, было интересно общаться, а вокруг была сказочная природа, которая озаряла и тело, и душу.

В то же время я заметила необычайно равномерную, тесно связанную во всех своих проявлениях культурную среду. От рижского интеллигента до крестьянина на дальнем хуторе не чувствовалось кардинальных различий в культуре. В книжном шкафу броценского хозяина я нашла те же книги, в том числе недавно вышедшие, которые читали и о которых спорили мои рижские знакомые. Помню, особенно увлеченно мы с хозяевами обсуждали полюбившихся читателям в то время северных авторов. Культурные занятия были делом обыденным, в волости многие пели в хоре, играли в театре, ездили в Салдус, Лиепаю и Ригу смотреть спектакли, называли имена любимых художников. Сельские жители знали не только народные песни, но и те, что только-только вошли в репертуар горожан и передавались по радио. Люди города, люди села могли беседовать на основе идентичных культурных понятий и на серьезные, и на "легкие" темы. Деревенская публика мне очень нравилась— как правило, перед тобой были аутентичные индивидуальности. В Риге меня порой раздражало некритичное следование модным клише, эстетическим образцам, проповедуемым в кино или на страницах популярного журнала Atpūtas.

Много позже, в советское время, работая в редакции лиепайской газеты и разъезжая по Курземе, я видела, что во многом удалось сохранить интенсивную духовную жизнь, глубокие и сердечные культурные традиции, что они смогли выстоять даже в условиях советской унификации. Мы сами, живя здесь, часто не осознаем и недооцениваем это явление, смотрим, как на нечто само собой разумеющееся. В других местах совсем не так. Рядом с выдающимися культурными сокровищами и интеллектуальной элитой Москвы и Петербурга — непроходимое болото темноты, несколько параллельных миров. Так же, как еще в детстве я знала, что берлинец — человек совершенно другой категории, чем обыватель из немецкого провинциального городка. Сказанное может показаться уж очень упрощенным, однако в тогдашних впечатлениях была своя доля правды. Мне казалось, что в латвийской провинции не было провинциальности как духовного определения. Провинциализм я научилась распознавать по узколобому и ограниченному образу мыслей отдельных людей или целых групп вне зависимости от их местожительства, имущественного положения, сословия. В той же нашей Риге. И тогда, и сейчас.

Конечно, тем поздним летом 1939 года мне было не до философских обобщений. Я была счастлива. В Броцене на неделю в гости приехал мой друг, и мы провели вместе незабываемые дни. Дима сразу же покорил моих хозяев. Он сел за рояль, стоявший в большой комнате, играл и на аккордеоне. "В нашем доме давно не слышали такой хорошей музыки", — радовался хозяин. Мы старались, как могли и умели, принимать участие в полевых и садовых работах, но и свободного времени хватало на то, чтобы пускаться в странствия на велосипедах, купаться в озере и просто наслаждаться присутствием друг друга.

В Ригу я вернулась с чудесными воспоминаниями. Первого сентября должна была начаться школа. Мой последний гимназический год. На политическом небосклоне множились и густели валы черных туч. Только что было заключено какое-то неожиданное соглашение между гитлеровской Германией и сталинским СССР. Люди подозревали, что это не к добру. Пройдет всего несколько дней, и в Европе вспыхнет роковой, безудержно разрастающийся пожар Второй мировой войны. Но все угрозы, тревожная и опасная действительность существовали где-то на периферии моего сознания. Я была счастлива.

С таким светлым чувством я прожила свой последний школьный год. Все, казалось, было в идеальном порядке. С учебой вплоть до заключительных экзаменов — никаких проблем. Каждый день я чувствовала рядом присутствие близкого человека. Уверенность в том, что я любима и защищена, родители дали мне с раннего детства, и эти первые серьезные отношения, с которыми я не знала ни боли, ни разочарования, подтверждали: жизнь прекрасна.

Все же события, обрушиваясь лавиной, не могли не задевать и нас. Финская война — вторжение Красной Армии на землю Суоми, тяжкие испытания зимней кампании, героическая оборона линии Маннергейма, и все это так близко от нас! Но в конце концов финский Давид, хоть и с большими жертвами, одолел советского Голиафа. Хотелось верить, что и дальше все как-то уладится. Правда, неуютно становилось на душе при мысли о советских военных базах, которые на основании нового договора разместились на территории Латвии, иногда случалось встретить офицера в чужой некрасивой форме, но в целом советские гарнизоны вели себя настолько ненавязчиво, вежливо и дисциплинированно, что сохранялись наивная вера: правительство наверняка знает, что делает! — да и некоторое доверие к намерениям и подписям сторон, скрепившим международный договор.

Зима 1939/40 года прошла для меня в радостном самообмане. Еще никогда я не переживала столь головокружительного успеха во всем, к чему прикасалась.

КАК В РУССКОЙ КЛАССИКЕ

До того, как перейти к резким поворотам моей жизни, расскажу еще о родных Димы, которые стали и моими. Судьбы этих людей в катаклизмах двадцатого века также были поистине удивительными.

Старший брат Диминого отца в годы Первой мировой войны служил в царской армии фронтовым врачом, женился на русской дворянке, спасал и охранял ее в завихрениях революции и гражданской войны и во время репатриации латышей привез в Латвию. Оба брата были медики, Димин отец — стоматолог, дядя — пульмонолог (специалист по легочным заболеваниям).

С началом войны многие благородные девицы, в том числе и царские дочери, стали сестрами милосердия. В приливе патриотизма они сменяли привычные наряды на форменное платье медсестер и отправлялись служить в лазареты. Фронтовые врачи, в том числе и Димин дядя, и сестрички ели за отдельным, офицерским столом. Как-то за ужином один из высших офицерских чинов позволил себе презрительно отозваться о жидах. Димин дядя встал и влепил говорившему пощечину, добавив, что готов встретиться с ним на дуэли. Офицер в ответ лишь пожал плечами, — не будет же он стреляться с доктором, который вовсе не является настоящим офицером и опять же принадлежит к той самой нации... Нашлись фронтовые товарищи, назвавшие такое поведение трусостью, а гордый и смелый поступок молодого врача одну из сестричек привел в такой восторг, что она влюбилась и вышла замуж за того самого доктора.

Два десятка лет спустя меня с ней познакомили.

Людмила Дмитриевна, в девичестве Бутурлина, могла похвастаться действительно аристократическим происхождением. Род Бутурлиных — один из самых древних боярских родов России. Одно удовольствие было слушать, как Людмила Дмитриевна с презрительной интонацией в голосе рассуждала об этих выскочках Романовых, от которых ее предки не принимали никаких титулов, так как служили России и только ей. Предками отца она гордилась, с матерью было несколько сложнее. Мать — урожденная графиня Бобринская, а первый граф Бобринский, как известно, был внебрачным сыном Екатерины Второй и графа Григория Орлова. И пра-пра-пра...-внучка Екатерины Великой, перед которой я сидела и все это слушала, с некоторым сожалением признавала, что происхождение ее матери, увы, связано не столько с историческими заслугами, сколько с адюльтером, "но тут уж ничего не попишешь..."

Людмила Дмитриевна была личностью оригинальной и не отвечавшей никаким трафаретным определениям или представлениям о том, какой должна быть дама благородного происхождения. Она очень любила и уважала своего мужа и в Риге оставалась верна своей профессии медицинской сестры, продолжая работать бок о бок с ним. В молодости она, говорят, была красавицей, фрейлиной царицы, а когда я с ней познакомилась, меня очаровало ее спокойное и ласковое достоинство. Стройная, несколько худощавая, седая, но со свежим лицом и глазами, излучающими живое, молодое любопытство. Очень сдержанная, резковатая, наделенная сполна иронией и чувством юмора, она никогда не красилась и не носила украшений.

Димин дядя, завоевав славу прекрасного специалиста, купил дом и участок земли в Приедайне и основал там санаторий для легочных больных. Два здания, одно из которых было перестроено под красивый жилой дом, составляли комплекс частного санатория, который супруги с большой любовью содержали и развивали. Дядя умер в 1932 году, и Людмила Дмитриевна по желанию покойного санаторий передала еврейской больнице Bikur Holim. Сама же она продолжала работать директором-распорядителем. В санаторий принимали больных всех вероисповеданий.

Своих детей у них не было, и Людмила Дмитриевна говаривала, что Дима ей все равно что сын. Она и меня приветливо приняла, удостоив и удивительных рассказов из своей жизни. В советское время особняк в Приедайне, конечно же, был национализирован. В нем оборудовали некое санитарно-медицинское учреждение города Юрмалы с лабораториями, а прежней хозяйке оставили две небольшие комнатки на верхнем этаже. Она умерла в 1951 году, причем трудилась до последнего часа. К сожалению, с 1950 года я жила в Лиепае и не могла видеться с Людмилой Дмитриевной в последний год ее жизни. В то время чудесным образом в Москве отыскался сын ее единственного брата. Она всегда считала, что все ее родные погибли во время революции. Однако брат спасся; должно быть, понятная в советских условиях осторожность помещала ему восстановить связь с заграничной сестрой. Его сын в войну стал офицером Красной Армии и, следуя семейной традиции — во время войны защищать родину от захватчиков независимо от того, кто дома у власти, — воевал против гитлеровских полчищ, которые уж никак не являлись освободителями России. В нашем последнем разговоре через несколько лет после окончания войны Людмила Дмитриевна четко сформулировала свое кредо подлинного русского патриота. Оно полностью совпадало с тем, что я уже слышала от некоторых других аристократов-белоэмигрантов. Россия была до большевистской революции, она будет жить и после советской власти. Русский патриот в этой войне обязан переступить через свое неприятие коммунистического режима, должен защищать родную землю от врагов. А русский народ рано или поздно сам проторит себе путь к достойной жизни. Примерно так же рассуждали и те белоэмигранты, жившие во Франции, которые присоединились к французскому Сопротивлению или армии генерала де Голля.

Людмила Дмитриевна нас с Димой баловала, как собственных детей. Никогда не забуду далекий зимний вечер, когда она пригласила нас в гости, добавив, что нас ждет сюрприз. Неизвестно откуда Людмила Дмитриевна достала настоящую русскую тройку, и мы с Димой в санях под звон бубенцов мчались вдоль моря, словно во сне. Точь-в-точь как влюбленная пара на одной русской картине, вне всякой реальности. Она хотела, чтобы мы испытали настоящую романтику, ту, какую знавала она в молодости, в исчезнувшей навеки былой России.

Я тогда с ней много беседовала, вернее сказать — слушала ее удивительные рассказы. Они тоже были ничем иным, как воспоминаниями о ее затонувшей Атлантиде, которую никогда никто больше не увидит. Людмила Дмитриевна, как и многие девицы благородного происхождения, училась в Смольном институте в Петербурге. Там устраивались пышные балы с приглашением молодых офицеров. В шестнадцать лег она на таком балу познакомилась с блестящим офицером, графом Обриеном де Ласси. Он был отпрыском ирландского рода О'Брайенов и французского де Ласси. Вспыхнула любовь с первого взгляда, но шестнадцатилетней Людмиле родители не дали бы разрешения на брак. И тогда Обриен де Ласси с друзьями-офицерами как-то зимней ночью похитил невесту, сани под звон бубенцов неслись по заснеженным просторам России. Как в романе. В ту же ночь в какой-то деревенской церквушке простой поп обвенчал их. Родители решили, что лучше смириться с происшедшим. Суровая действительность вскоре вторглась в их рай. Умерла мать Людмилы, вскоре и отец предстал перед Богом, за ним последовал один из братьев. В конце концов в семье, не считая Людмилы Дмитриевны, остался только один брат, у которого наконец-то проснулись подозрения...

Дело Обриена де Ласси прозвучало на всю Россию и вошло в историю криминалистики. Я сама читала о нем, в том числе в русской прессе Латвии. На суде было доказано, что муж Людмилы убил своего шурина, ее брата. Вместе с неким доктором Панченко он привил своей жертве бациллы холеры, чтобы заполучить внушительное наследство. Обвиняемого защищал один из самых известных адвокатов России, которого не напрасно величали Златоустом. Дело приобрело широкий резонанс. Что случилось с осужденным, в моей памяти не сохранилось. Кажется, его приговорили к бессрочным каторжным работам, и он исчез в просторах Сибири.

Даже рассказывая об ужасном преступлении первого мужа, Людмила Дмитриевна не теряла самоиронии — одарив меня томным взором, она вдруг выдохнула: "Но какой все-таки был мужчина!".

Веяние старины я особенно чувствовала в тех случаях, когда у Людмилы Дмитриевны собирались подруги времен Смольного института. Среди них я помню выдающуюся актрису Театра русской драмы Лидию Мельникову. В камине просторного зала торжеств пылали поленья, на столе мерцали старинный фарфор и серебро. Сдержанный говор, аромат французских духов и хорошего кофе. Я словно бы оказывалась на страницах русского романа XIX века. Еще и теперь у меня перед глазами момент, показавшийся чистейшей сценой из Евгения Онегина. Служанка открыла дверь, на пороге возник маленький, сморщенный старичок, которого Людмила Дмитриевна представила остальным, сказав: "Monsieur Dubois, наш добрый сосед!" Месье Дюбуа оказался дряхлым французом, с XIX века неведомо почему и как застрявшим в России. Позже волной эмиграции его занесло в Латвию, где в Приедайне он и коротал остаток своей долгой жизни.

Никто из нас тогда не знал, что в действительности все мы проводим последние месяцы в мире, которого вскоре больше не будет.

ВТОРАЯ ЖИЗНЬ

Кто забывает о жертвах,

тот убивает их во второй раз и окончательно.

Пауль Целан

ШОК БЕЗ ТЕРАПИИ. ПЕРВЫЙ СОВЕТСКИЙ ГОД

Думаю, в июне 1940 года далеко не все догадывались, что эти дни обозначили решающий рубеж не только в жизни государства, но и в жизни каждого из нас. По-разному, даже диаметрально противоположно складывались людские судьбы, но стоит оглянуться назад, и становится ясно, что именно тем летом мы все переступили через порог, по ту сторону его необратимо осталась жизнь, которую, со всеми ее противоречиями, все же можно было назвать нормальной, человеческой.

Не могу вспомнить, по какой причине, но в 1940 году, когда я закончила гимназию, вступительные экзамены в университет проходили раньше, чем обычно, вскоре после выпускного. Впрочем, работала та же, что и прежде, приемная комиссия, требования были те же, все было вроде бы как всегда.

Я уже упоминала, по каким соображениям выбрала экономику. Никогда не жалела о годе, проведенном па факультете народного хозяйства, главным образом потому, что встретила там выдающегося педагога — профессора Эдгара Дунсдорфа, который читал нам историю мировой экономики. Общая, политическая история всегда меня интересовала, но теперь я хотела разглядеть те скрытые рычаги, что движут видимыми процессами. Именно поэтому я решила посвятить год факультету, на котором не собиралась оставаться. Замысел перейти потом на исторический не подлежа пересмотру.

Надо сказать, профессор Дунсдорф меня выделял среди студентов и посвятил мне много времени также и индивидуально, заметив мою увлеченность и, может быть, потенциал. Знакомые студенты, учившиеся не первый год, предупреждали меня: Дупсдорф большой националист, евреев не жалует, так что будь настороже... В результате я в который раз убедилась: нельзя ни о ком a priori выносить категорические суждения. Со стороны профессора Дунсдорфа я не замечала ни малейшего предубеждения или недоброжелательности. Профессор не скрывал, что человеку с обыкновенным уровнем подготовки, выпускнику "нормальной" средней школы при изучении экономики придется столкнуться с серьезными трудностями. Нужно осознать, что предстоит приобрести внушительный багаж знаний, ибо экономику надо рассматривать в широкой связи со всеми этапами развития человечества. Дунсдорф видел, что кроме живого интереса у меня есть и некоторый запас знаний, я же, в свою очередь, нашла в нем учителя, о котором мечтала, который действительно мог дать мне больше, чем я могла бы освоить своими силами.

Но особенно я благодарна Эдгару Дуисдорфу за то, что он научил меня составлять научную картотеку и пользоваться ею. Самому плодотворному времени моей деятельности было суждено проходить в советских условиях, далеко не всегда нам были доступны мировые энциклопедии, специальная справочная литература и уж вовсе недосягаемы были компьютеры, взявшие на себя сегодня проблемы накопления информации и пользования ею.

Когда я начала учиться в университете, понадобилась новая основа и система для поддержания памяти. Вероятно, со временем я и сама пришла бы к ней, но Дунсдорф мне помог сэкономить время и труд в поисках правильного пути. Уже с самого начала он показал, что моя картотека может быть как объективной, так и субъективной. Например, информацию, полученную из одной книги, стоит разнести на несколько карточек с разными функциями и с моими комментариями. Систематизировать желательно не только объективные данные и факты, но и подмеченные мною проблемы и мои замечания. Я сразу поняла, насколько мне все это необходимо, и с радостью принялась за дело. То была система, которая мне в советские годы помогала, благодаря также и знанию языков, преодолевать отчужденность от культурных и научных процессов Западного мира. Позже, во время так называемой оттепели, появилась возможность читать книги и прессу в спецфонде — закрытом хранилище запрещенных или нежелательных печатных трудов. Оттуда ничего нельзя было выносить, за исключением того, что ты запишешь своей рукой. Все эго заносилось в картотеку, которую я годами собирала для своих специфических нужд. Прямо и косвенно ею пользовались и другие — коллеги, студенты, занимающиеся кино-, искусство- и театроведением. В ней легко найти необходимую информацию о личностях и фактах, а также проблематике и теории. Теперь, когда в нашем распоряжении не только щедрая россыпь литературы, но и электронные средства информации, часть картотеки, быть может, стала лишней. Все же она, моя картотека еще во многом исправно мне служит, притом не приходится бояться, что из-за электронного каприза будет стерта важная информация. Моим самым главным приобретением, быть может, было то, что все тысячи карточек я записывала сама, формулировки и комментарии — лично мои, а то, что я фиксировала собственноручно или на пишущей машинке, выгравировано в моей памяти.

Таким образом, Эдгар Дунсдорф, которого я встретила в начале своих студенческих лет, дал мне понять, как много может дать ученый, если он одновременно и хороший педагог и просветитель из породы энциклопедистов.

Хотя в тот момент на уме у меня была только любовь, очень хорошо помню день, когда в Ригу вошли советские танки. Отец наказал сидеть дома, — на улицах нам делать нечего. Он сказал, что, без сомнения, есть люди, которые радуются этому событию. Кто-то рассчитывает на большую социальную справедливость, некоторые латыши, не признающие нелегитимное единовластие Ульманиса, наивно надеются восстановить парламентарную республику. Часть евреев думают, что эти танки защитят Латвию от гитлеровцев. Было известно, что между Германией и СССР заключен пакт о взаимном ненападении, но, конечно, никто не знал о тайном соглашении Молотова-Риббентропа. Достаточно перечитать газеты тех дней с лицемерными советскими обещаниями невмешательства во внутренние дела Латвии, и становится ясно, как скармливались народу подобные иллюзии.

Все то время, которое еще оставалось у моего отца, он мучительно упрекал себя. Он всегда чувствовал повышенную ответственность за свою семью. Профессиональная деятельность обычно давала ему возможность хорошо ориентироваться в политических событиях, но в 1940 году мы столкнулись с явлением непредсказуемым и необъяснимым для человека Запада. Сознавать это мы начали понемногу, шаг за шагом. Перестала действовать какая-либо законность, международные договоры, соглашения, которые в цивилизованном обществе подлежали безусловному выполнению, оказывались пустым звуком, о силе данного слова уже не приходилось и говорить. Мы знали, что законы Советского Союза радикально отличаются от принятых на Западе, это логически можно было понять, но мы не были готовы попасть в среду, ситуацию, когда никто не собирался выполнять даже те законы и соглашения, которые приняты самой советской властью. Они оказались всего лишь декорацией, витринной фальшивкой. Самым удивительным было то, что десятки лет в основном удавалось скрывать от остального мира трагедию, которую переживало население шестой части земной суши. Идеология партии большевиков, манипуляция патриотическими чувствами вкупе с массовым террором оказались настолько сильны, что навязанная целым народам клятва молчания, за редкими исключениями, соблюдалась. Совсем как в условиях мафии Omerta, как в бандах разбойников, в криминальной среде.

Этот, 1940 год для меня был более чем странным. Да — страшное лето, так же, как для многих в Латвии, но в то же время, кажется, самое прекрасное и счастливое во всей моей жизни. Невероятно, но я могу подтвердить, что такое возможно, и не стыжусь заявить об этом. Эйфория чувств скрадывала, ослабляла разрушительные толчки фатального землетрясения, в ходе которого обращалась в руины вся наша предыдущая жизнь. В эгоизме человека, переполненного счастливой любовью, реально существовали только мы двое — я и Дима. Я укрылась в почти герметично закрытом мирке, — слышали про око тайфуна?

Лето провели в Юрмале. Тоже в последний раз. Дима оказался прекрасным яхтсменом и гребцом, целые дни мы проводили на яхте или в лодке. Посреди реки Лиелупе мы открыли островок, который теперь принадлежал только нам. Но островок островком, а вокруг иссиня-черные тучи все сгущались. В Латвии — позорный спектакль с выборами без права выбора и в конце концов гротесковое "вступление в семью братских народов", дома — тревожные разговоры, самобичевание отца, радикальная перекройка повседневной жизни... Все это творилось тут же, рядом, безусловно касалось также и меня, но сознание лишь безучастно отмечало все происходящее. Я все еще не понимала, что в этой исторической трагедии я — действующее лицо, а не наблюдатель.

Сегодня, вспоминая 1940 год, мне надо сильно напрячься, чтобы отделить тогдашние свои ощущения от сегодняшних взглядов. Это действительно нелегко, но надо постараться.

Было совершенно ясно, что у людей отберут их имущество. Но у евреев отсутствовала альтернатива, в Советском Союзе мы надеялись сохранить хотя бы голую жизнь. Для таких людей, как мои родители, расставание с материальными ценностями не было самой большой из трагедий. Отец размышлял: "Если бы эта власть и впрямь придерживалась своих хваленых принципов — от каждого по способностям, каждому по труду, — ни мне, ни вам не пришлось бы беспокоиться о куске хлеба".

Конечно, принципы, провозглашаемые коммунистами, воспринимались мною с осторожностью. Но и в предельно неблагоприятных условиях будущего я не раз убеждалась в том, что знания помогают и самому выжить, и другим пригодиться, и я всегда считала этот постулат отца верным.

Отец лишился доступа к банковским счетам в Швейцарии и США, не говоря уж о потерях в Латвии, но, сравнивая с бедами других людей нашего круга, это было не самой большой проблемой. Помню, мама смеялась: "Твои сестры всегда меня осуждали за легкомыслие и расточительность, мол, из-за меня у тебя нет ни заводов, ни домов, ни прочего добра. Теперь видно, что мы жили правильно и нам не о чем жалеть!"

Действительно, материальные потери были самым последним из того, что определяло наше отношение к новой власти. Несравнимо тяжелее была потеря человеческих и гражданских прав и свобод, хотя и в годы правления Ульманиса они уже были затронуты. И крах всех надежд на то, что Балтия могла бы сохранять статус нейтральной правовой зоны, быть буфером между агрессивными державами и идеологиями. Как Швеция или Швейцария.

Иные из моих подруг совершенно опустили руки, будто выброшенные в бурное море кораблекрушением. Тогда они и вообразить не могли, что грядет нечто намного более страшное, чем потеря имущества. Они были милые девушки, хорошо воспитанные и образованные, но большинству их будущее с непоколебимым порядком вещей, под защитой семейного состояния — солидной недвижимости и внушительных банковских счетов — казалось вполне предсказуемым. И вдруг — буквально в несколько дней — как будто стремительная лавина унесла все с собой.

Моя мать спокойно и не без иронии восприняла и бытовые изменения. После слезного расставания Маня у нас больше не работала, и мама легко и естественно выполняла всю работу по дому, прекрасно готовила, преподносила нередко кулинарные сюрпризы. Жалобы, слышимые от других, она просто презирала.

Оглянувшись, вижу, что еще в 1940 и в 1941 году до 14 июня, по сравнению с другими, судьба мне и моим близким благоволила. Некоторые, как бы случайные совпадения спасали нас в ситуациях, которые легко могли стать роковыми. Моего отца ведь могли арестовать и даже убить, как это случилось со многими другими. Он был достаточно состоятельным, годами жил в Западной Европе, имел широкие связи во влиятельных финансовых кругах. Все это делало его персону в глазах властей более чем подозрительной и ненадежной.

Осенью 1940 года, приступив к занятиям в университете, я впервые столкнулась с бесчисленными бессмысленными вопросами советских анкет. Самый трудный вопрос для меня был о моем проживании за границей, что при новом строе считалось величайшим грехом. Логики тут не наблюдалось никакой, ведь по отношению к СССР Латвия сама была точно такой же заграницей, как любое другое государство Лиги Наций.

Опасным подводным камнем мог стать и подробный перечень трудовых отношений отца. Договорились указывать только два места, где он работал постоянным консультантом — химический концерн IG-Farben и концерн киноиндустрии UFA. Подозреваю, что местные чекисты, старательно изучавшие анкеты, толком не знали, что это за предприятия, или не считали их особо важными. Так я приобрела первый опыт с советскими анкетами. Позднее, как и все, я заполняла их в немалых количествах, потихоньку упрощая и укорачивая. Конечно, я не могла вовсе скрыть, что росла за границей, но скостила большую часть этого времени. В Берлине я находилась в совсем раннем детстве, а в школьные годы постоянно жила у бабушки и дедушки в Риге. Париж я не упоминала вовсе.

Может быть, самым крепким щитом, защищавшим моего отца в 1940—1941 годах, был листок бумаги — трагикомический парадокс: удостоверение консультанта UTAG. UTAG называлась организация, которая занималась всеми имущественными вопросами, связанными с репатриацией балтийских немцев. Основная их масса отбыла в Германию в 1939 году, но в Латвии еще оставалось некоторое число немцев, не спешивших выполнить приказ Гитлера, пока темные слухи о предстоящей советской оккупации прибалтийских стран не обернулись реальностью. Тогда почти все они обратились в бегство.

Так как между гитлеровской Германией и Советским Союзом был заключен пакт о ненападении, репатриация балтийских немцев продолжалась вплоть до самого начала войны. К слову, некоторым латышам тоже удавалось покинуть страну, если они могли доказать свою этническую принадлежность к немцам.

UTAG действовал еще долго в течение первого советского года, подсчитывая имущество балтийских немцев, занимаясь вопросами его передачи и компенсаций. Советское правительство не особенно вмешивалось в дела будущих подданных Гитлера и отъезду не мешало. Так как юристы из местных немцев по большей части уже уехали, бывшие школьные товарищи отца попросили его проконсультировать UTAG в делах финансовых и ликвидационных. В основе всего была частная договоренность, но одноклассники достали ему вроде бы официальное, хотя в действительности нигде в немецких бумагах не зарегистрированное служебное удостоверение, которое в глазах советов было весомым документом. Чекисты относились к нему очень уважительно, так как Гитлер вдруг оказался большим другом СССР — в то время его даже критиковать было нельзя. Абсурд на абсурде!

В Латвии сразу же начались аресты и казни политических противников. В кругу наших знакомых первой под безжалостный удар попала русская белая эмиграция. Кажется, это совпало с уничтожением латышской политической элиты. В любом случае, ненависть советской власти к белоэмигрантам проявилась незамедлительно. Один за другим пропадали мамины близкие друзья — русские и евреи — из редакций популярнейших русских газет Сегодня и Сегодня Вечером. Мама была хорошо знакома с женой зам. редактора газеты Сегодня Харитонова, так что я хорошо помню эти события. Так же бесследно исчез знаменитый карикатурист этой газеты, выступавший под псевдонимом Civis, и другие наши знакомые.

Но не меньше, чем сами репрессии, меня потрясли изменения в обществе, рожденные сменой власти, разительные перемены в поведении и разговорах людей, которые без стеснения приспосабливались к требованиям и стилю оккупантов и новых правителей. Уже тогда я спрашивала себя, сколько в этом лжи и лицемерия, а сколько — просто невероятной способности самовнушения. Я не говорю, конечно, об убежденных коммунистах, на тогдашнюю радость которых и веру в лучшее будущее я никогда зла не держала. Вера и одержимость иллюзиями по крайней мере искренни, хотя никому от этого легче не бывает. Свой резон был в тогдашних толках о том, что шесть лет авторитарного режима Ульманиса косвенно подготовили почву для тоталитаризма. Хотя бы в смысле менталитета. Демократия была ликвидирована, ограничения свободы слова и взглядов уже привычны. И еще вспоминаю дискуссии вполголоса о том, правильно ли было не сопротивляться оккупации, почему так было надо или не надо. Приводили финский пример. Отец и Андзя Бланкенштейп рассуждали: такое могло случиться лишь потому, что в условиях единовластия вождя все определяет неоспоримое решение одного человека и его клики. Никто, правда, не утверждал, что война с советским гигантом могла бы в корне изменить судьбу Латвии. Ситуация, все условия радикально отличались хотя бы от предпосылок борьбы финнов. Говорили также о другом. Если со стороны правительства нет никакого сопротивления, не слышно даже протестов, заявленных на международном уровне, может создаться впечатление, что Латвия добровольно соглашается с происходящим, так сказать, легализует его. Если бы в Латвии еще сохранился парламент, то имели бы место демарши, предпринимались бы какие-то дипломатические шаги, как это делалось в похожих случаях в других странах. Я тогда знала слишком мало, чтоб полноправно участвовать в этих разговорах. Мне многому предстояло научиться. Но в тот момент обнаружилось, что мы все слишком мало знали.

Полны легковерия, но также и дурных предчувствий, цепляясь за слабую надежду, что в конце концов все как-нибудь уладится, мы сделали единственное возможное: констатировали факт оккупации и в дальнейшем старались себя спасти и сохранить. Была противна навязчивая полит-пропаганда, подчас принимавшая фарсовые формы, но случались и события, которые нам, молодежи, были по душе. В моем случае это относилось к области искусств. Например, в университете развивалась самодеятельность разных видов, которая объединяла студентов разных факультетов. Особенно удачно, на мой взгляд, в наименее политизированной сфере жизни — в музыке. О комсомоле не могло быть и речи, но в студенческий профсоюз я записалась.

Мы с Димой радовались созданию студенческого оркестра и активной музыкальной жизни университета. Дима находился в центре событий, я участвовала в качестве непременной слушательницы. Бывали и студенческие симфонические концерты. Помню, Дима играл фортепьянные концерты Шопена и Листа, а я витала в небесах, напрочь забыв о грозных событиях реальной жизни.

Рижская музыкальная жизнь в 1939—1941 годах встает передо мной во всей своей красе, как бы не затронутая смутой, бушевавшей вокруг. Отчасти и потому, что в Рижской опере тогда три сезона работал всемирно известный дирижер Лео Блех, — при нем и без того высокий уровень вокальной и симфонической музыки взлетел еще на порядок выше. Преследуемый расистами немецкий еврей Блех в Латвии нашел убежище и плодотворное поле деятельности. В разговоре с моими родителями (они были немного знакомы с берлинских времен) Блех более чем похвально отзывался о богатых талантами вокалистах и инструменталистах Латвии. В 1939 и 1940 году продирижированный Блехом цикл опер Верди — Аида, Трубадур и Бал-маскарад принадлежит к моим самым счастливым художественным впечатлениям, которые к тому же увенчались незабываемой интерпретацией Волшебной флейты Моцарта в начале 1940 года. В ней Блех открыл перед изумленной публикой, в том числе перед Димой и мной, феноменальное колоратурное сопрано тогда еще малоизвестной и до этого, вероятно, не особо привечаемой в Опере молодой певицы Эльфриды Пакуль в партии властной Царицы ночи. В этом единственном периоде жизни музыка доминировала во всех моих жизненных восприятиях, и архитектура звуков как бы создала пространство, где я обитала рядом с человеком, присутствие которого во всех радостях, также и в духовных, теперь уже стало не заменимым ничем.

Кульминацией был вечер в конце 1940 года, когда мы вместе с другими молодыми людьми, прильнув к балюстраде третьего яруса, судорожно сжимая в руках толстую партитуру, слушали Девятую симфонию Бетховена в грандиозном симфоническом концерте под руководством Блеха. Никогда ни раньше, ни позже в своей жизни я не переживала такого абсолютного, освобождающего триумфа ценностей человека и человечности над окружающей действительностью и грозовыми предвестьями будущего.

Конечно, полностью отгородиться от реальной жизни было невозможно, она ежедневно вторгалась в мой мир музыки и любви. Мало-мальски точное представление о том, чем в действительности является советская система, коммунистический режим, не могло у меня появиться сразу. Событий было слишком много, достоверной информации слишком мало, к тому же не все поддавалось немедленному осмыслению. Понемногу во мне накапливались разрозненные впечатления, краткие эпизоды; отпечатываясь в памяти, они стали материалом, на основании которого, анализируя и делая выводы, я строила свои понятия.

Видно, ангел-хранитель не покинул нашу семью, когда мы столкнулись с таким феноменом советской системы, как коммунальные квартиры. Из пяти комнат нам самим оставили три, в остальные две поселили советского майора с женой. Надо сказать, что вначале в Латвию посылали только военных, гражданские появились потом. Слыша и видя, как складывались отношения с новыми соседями у других, мы поняли, насколько нам повезло. Нощинские были ленинградцы, муж — военный врач, видимо, из поляков. Католик, как объявил он. Его жена Елизавета — карельская финка, медицинская сестра в военном госпитале. Сейчас же после приезда, сложив вещи, Нощинский постучал в дверь нашей комнаты. Открыла моя мать. Он представился и извинился. "Я хочу, чтобы вы знали, — пояснил офицер, — я считаю неправильным приехать и просто так поселиться в чужой квартире. Но не нам решать, поэтому могу только лично перед вами искренне извиниться".

Нощинские оказались приятными, интеллигентными людьми, и наши отношения с самого начала складывались прекрасно. Ни минуты мы не чувствовали, чтобы эта навязанная нам совместная жизнь была для нас обузой. Мама часто приглашала Нощинских на кофе, отец угощал коньяком, мы много беседовали. Разговоры становились все откровеннее. Откровенность майора тогда особенно не удивляла. Только позже я поняла, насколько сильно он рисковал, доверяя нам и положившись на нашу порядочность.

Майор Нощинский предупреждал, что только в данный момент, сразу после прихода армии, все еще относительно спокойно. Наказания без суда и следствия пока направлены главным образом против политиков, бывших государственных чиновников, крупных промышленников. Но неизбежно придет время массовых репрессий. "Вы даже представить себе не можете, что вас ожидает," — сказал Нощинский.

Ближе к весне, когда атмосфера действительно заметно сгустилась, Нощинский уже придумал что-то вроде плана действий. "Когда за вами придут, как только начнут барабанить в дверь, пусть ваша дочь сразу же идет к нам. Мы люди военные, наша жилплощадь принадлежит другому ведомству. Без отдельного ордера они не имеют права нас обыскивать. Драгоценности и другие ценные вещи, которые вы хотите оставить дочери, можете спрятать в наших комнатах. Валентину мы вначале спрячем, а потом выдадим за свою родственницу. Когда массовая высылка была в Ленинграде, таким образом спасли немало детей — соседи брали их к себе."

Родители понимали, что майор говорит правду, и верили ему, но скорее теоретически, — представить себе, что именно так и случится, они по-настоящему не могли.

Один, на фоне событий того времени, казалось, мелкий эпизод остался в моей памяти как емкий образ времени. Он связан с семьей, мало знакомой моим родителям, я этих людей и вовсе не знала. Муж, состоятельный рижский еврей, владелец не помню каких предприятий, был активным сионистом, жена Нелли была из Вены, намного моложе мужа, тихая, милая женщина, и мальчик трех-четырех лет. Мужа немедленно арестовали, а семью лишили всей квартиры, куда вселился охранник. Он приказал им собрать как можно больше вещей и убираться. Нелли не говорила по-русски, плохо понимала по-латышски и, по всей видимости, не имела ни родственников, ни друзей в Риге, что делало ее и ее ребенка растерянными и беспомощными в этой ситуации. Меня попросили пойти с ней в недавно созданное городское жилищное управление. У нее была только одна просьба — чтобы ей выделили хотя бы маленькую комнату в квартире, так как жить с ребенком ей было негде. Я пошла с ней в качестве переводчика. Это был первый раз, когда я оказался в советском учреждении. Встреча была организована наспех, и на ней присутствовало несколько явно советских женщин — поначалу их одежда и внешний вид отличались от наших. Однако одна из них, по-видимому, был местной, судя по всему, недавней подпольщицей, еврейкой, как и мы, посетители. Мы разговорились, я попыталась перевести, но она начала кричать - о чем ты думаешь, тебе это нужно, твой муж этого заслуживает! Были упомянуты и другие модные в последнее время слова из политического лексикона.

И вдруг эта советская служащая поворачивается к стоящему там ребенку, совершенно перепуганному громким, непонятным обменом слов, и с нескрываемой ненавистью, рыча сквозь зубы, говорит: «Ну, буржуй, сейчас увидишь!» Маленький мальчик в ужасе прячется в руки матери. Это зрелище осталось у меня перед глазами как один из символов того времени. Много жестокостей и зверств пришлось пережить в тот год, родственников и друзей арестовывали, отправляли в Сибирь, но самое яркое воспоминание — о малоизвестном мальчике, который спрятал свое лицо, чтобы враждебный мир исчез. Именно в этом многоквартирном доме я впервые лично осознала, как подлая душа реагирует на искушение насладиться своей властью над бессильными людьми.

Когда позже я услышала обвинения, ставшие избитыми клише, о том, что в 1940-1941 гг. евреи в первую очередь ответственны за зверства этого года, я вспомнила эту сцену. Крикун был евреем, и маленький мальчик был евреем, как и я, и его мама. Дело было не в том, что национальность имела значение, именно идеология, система власти и соблазн безнаказанности сделали людей бесчеловечными. Я уже видел это в Германии, когда гитлеровцы пришли к власти, и увижу это в третий раз в будущем, когда войска гитлеровской Германии вторгнутся в Латвию. Для многих слой цивилизации оказался довольно тонким слоем. Такая вот глазурь, но под ней — низменные инстинкты, которые уже не сдерживались ни законом, ни воспитанием, ни культурой, ни традициями, ни религией. Я ясно увидела, как неожиданная власть унижать, решать судьбу людей, даже их жизнь или смерть, опьяняла мелких людей. Для меня это был урок социальной психологии.

Все происходящее вокруг все больше наводило меня на мысль о том, что жизнь при новой системе может стать невыносимой. Хотя я еще не ощущала угрозы физического уничтожения, меня лично больше всего огорчали трагикомические изменения, которые новые хозяева привнесли в культуру. В том числе и в университете. У меня сложилось впечатление, что в первый советский год в наших университетах не было ни одного высококлассного русского учёного и преподавателя из Москвы и других центральных институтов и университетов. Там работало немало представителей старой русской интеллигенции и их потомков. Именно благодаря им, несмотря ни на что, многие из нас в послевоенные годы получили так много ценного от обучения в российских высших учебных заведениях. Университет был заполнен полуграмотными преподавателями, присланными партией, которые уверенно поднимались по лестнице и проповедовали примитивные догмы. Всего через пять минут мне стало ясно, что наши преподаватели знали лишь десятую часть того, что я освоила уже в школьные годы. Меня душили гнев и сожаление о бессмысленно потраченном времени, так как не ходить на лекции было нельзя. Да я и готова была бы слушать, если бы учение марксизма анализировал человек компетентный. Анализ структур капитализма интересовал меня, хотя политическая утопия марксизма меня никогда не могла убедить или привлечь. Однако то, что нам сообщали на курсе марксизма в университете, не превышало уровень колхозной политинформации.

Наверное, лекции читали и другие прежние преподаватели, но я помню только Эдгара Дунсдорфа. Он не разочаровал своих студентов, и я к нему очень привязалась.

В тот год каждый день приносил горькие открытия, разрушавшие основы нашей прежней жизни. Я все еще продолжала жить с как бы раздвоенным сознанием. Реальность чувств оставалась настоящей, убедительной, а мир новых фактов, событий и правил я до конца не воспринимала как действительность.

Со временем крепло понимание того, что при этой власти все самое худшее возможно и все дозволено. До роковой ночи с 13 на 14 июня 1941 года еще верилось, что репрессии утихнут, как только те, кого режим считает враждебными и опасными элементами, будут схвачены — явно незаконно, несправедливо, но так или иначе все это ведь когда-нибудь закончится, и оставшиеся, хоть и с горькими потерями, смогут начать мало-мальски нормальную жизнь.

14 июня поставило точку, и на Латвию обрушилась лавина ужаса, отчаяния и неизвестности. О массовых репрессиях в СССР, конечно, слышали, но допустить, что с нами может случиться нечто подобное, было невозможно. Мы все еще цеплялись за наивную веру в то, что обещания Вышинского, данные, когда вошли советские танки, имеют какой-то вес. Ведь он уверял, что в странах Балтии сохранится многое из привычных устоев жизни, к примеру, не будут навязывать колхозную систему.

Репрессии больно коснулись и нашей семьи. Выслали мамину двоюродную сестру тетю Фриду, которая с мужем и четырехлетней дочкой Ноэми жила в особняке в Межапарке. Веселая, остроумная рыжая Фрида была самой любимой родственницей моей мамы, она и внешне была немножко на нее похожа. Фрида, рано лишившись родителей, до замужества часто находила приют и уют в семейном гнезде на улице Элизабетес. К всеобщему удивлению она вышла замуж за добродушного и спокойного вдовца старше ее, для дочери которого Фрида стала любящей второй матерью. Родилась и их общая дочка Ноэми. По счастливой случайности падчерица перед самой советской оккупацией успела уехать в Италию изучать искусство; там она и осталась, выйдя замуж за одного из своих профессоров. Мужу Фриды, господину Финкельштейну принадлежала небольшая текстильная фабрика. Роковым вечером 13 июня Фрида отмечала день рождения или другой праздник (точно не помню), на который отправился и мамин брат Жоржик. Празднование затянулось, и он остался ночевать у двоюродной сестры.

На заре Жоржик, чудом спасшийся, прибежал к нам. К дому тети Фриды подъехал грузовик, туда посадили всю семью и увезли. Жоржику с трудом удалось доказать, что он всего лишь запоздалый гость, фамилия, местожительство и прописка у него ведь другие, и прислуга это подтвердила. Высылка Фридиной семьи была для нас тяжелым ударом, мы очень горевали, но в то же время радовались, что такая судьба миновала нашего милого Жоржика. Если бы знать, что случится с ним через несколько недель! Уж лучше бы его забрали.

Черные известия приходили одно за другим — увезены некоторые из подруг, несколько соучеников и товарищей по университету. Мы не сомневались, что такая же судьба ожидает и нас.

Одна ночь все изменила до неузнаваемости. Отсутствовала какая-либо официальная информация, газеты и радио ничего не сообщали, государственные учреждения делали вид, что ничего не случилось, зато сеть устной информации работала с полной силой. Знающие люди говорили, что через пару недель опустошенные на конечных станциях вагоны вернутся назад и последует новая волна депортаций. Теперь это уже не казалась невероятным. Майор Нощинский стал еще более настойчивым — мы должны быть готовы. И первое — я по ночам должна спать на их половине.

Но у нас с Димой был другой план. До этого мы о женитьбе конкретно не говорили, казалось более важным сперва окончить учение — Диме, а потом и мне. Мы были настолько уверены друг в друге, что печать в паспорте нас мало интересовала. Однако сейчас мы были вынуждены считаться с совершенно другими обстоятельствами. Столько мы успели понять, что в ссылке надежда если не остаться вместе, то по крайней мере потом найти друг друга будет только у зарегистрированных супругов. Нам рассказывали, что и в тюрьме шанс получить какую-либо информацию есть только у членов семьи, могущих доказать свое родство документами.

Регистрация брака в то время была очень простой. Утром подаешь заявление, после обеда ты уже замужем. Мы никому ничего не сказали, только вечером придя из ЗАГСа, объявили родителям, что мы муж и жена. В отделении ЗАГСа нам выдали свидетельство о браке, с которым нужно было идти в паспортный стол и там получить соответствующую печать в паспорте. Но сделать этого мы не успели, что впоследствии приобрело неожиданный смысл. Мы поженились 16 июня. Два месяца спустя, уже во время немецкой оккупации, мы обвенчались в католической церкви.

Свадьбы у нас с Димой, конечно, не было, никакого торжества, только небольшое свадебное путешествие. Людмила Дмитриевна пригласила нас погостить у нее в Приедайне, и мы на велосипедах туда поехали.

Как раз в эти дни отец слег со своей старой болезнью почек. К нему приходил очень хороший уролог доктор Гольдберг. У доктора была необыкновенно красивая подруга жизни — немка (мать ее, правда, была латышка) Маргарита Клаус. Осталось в памяти, как сильно она боялась высылки, надеялась, что репутация врача спасет их от этого. Не прошло и месяца, как именно она стала спасительницей своего друга-еврея, подыскивая ему убежища и поддерживая в нем веру в будущее. После войны они официально поженились и остались вместе на всю жизнь.

Неделя между 14 и 22 июня прошла в леденящем ожидании. Список известных нам депортированных пополнялся ежедневно. Начиная с действительно богатых семей и кончая еврейскими мелкими лавочниками, ремесленниками и даже рабочими. Больше всего сбивали с толку как раз репрессии против рабочего люда, который никак не подходил под категорию буржуев. Среди евреев таких было довольно много. Но большей части их грехом считалась прежняя принадлежность к бундовцам и социал-демократии Латвии, за что их осуждали уже при Ульманисе. Большевики, как известно, левых некоммунистов ненавидели не меньше, чем классовых врагов. И в этом тоже выражалась странная логика новой власти.

В общем, евреи во время акций 14 июня в Риге и по всей Латвии пострадали очень сильно. Это можно было видеть невооруженным глазом, и только — в следующие полвека никакая статистика не была доступна. Гитлеровская пропаганда уже вскоре объявила, что во всех злодеяниях ЧК виноваты жиды, и в ситуации шока того времени, когда латышское общество от боли утраты и отчаяния искало козлов отпущения, многие поддались на эту сознательную, целеустремленную клевету. И поскольку в СССР после войны более или менее скрытый антисемитизм принадлежал к государственной политике, миф этот продолжал укрепляться в сознаний людей.

Никакого реального представления о конкретных размерах репрессий 14 июня 1941 года мы, конечно, не могли получить вплоть до восстановления независимости Латвии. Оно складывалось постепенно из индивидуальных сведений каждого и при встречах с теми, кому удалось вернуться. Так, в 1958 году приехала из Сибири моя тетя Фрида с дочкой, уже взрослой и закончившей школу. Дядя в лагере умер от голода и непосильного труда. Тете посчастливилось в эшелоне встретить хорошую знакомую — мадам Нукше, француженку, жену латвийского дипломата; держась вместе, они попали к совестливым русским колхозникам, без помощи которых скорей всего погибли бы от голода и холода.

Во всеобщем замешательстве и отчаянии прошла всего неделя, как последовал новый страшный удар — началась война. Вроде как внезапно, хотя из газет и из других источников можно было понять, что медовый месяц Сталина и Гитлера близится к концу. Они, конечно, состояли в близком родстве и многому учились друг у друга, так сказать, обменивались опытом. Все же имперские амбиции и экономическая ненасытность одержали верх. В Приедайне мы успели прожить всего лишь несколько дней. Диме позвонили из Риги, что пришла повестка — его призывают в армию. Дима был студентом последнего курса и в военное время уже считался пригодным для медицинской службы, хотя от непосредственной воинской обязанности был освобожден из-за перенесенного в детстве детского паралича. Надо заметить, он с ним удачно справился и позже, много занимаясь спортом, преодолел все последствия болезни, за исключением редких рецидивов — время от времени одну ногу сводили сильные судороги. Это считалось причиной, достаточной, чтобы Диму освободили от военной службы. Оказалось, и сейчас это приняли во внимание. Эту новость Дима сообщил по телефону из Риги, добавив, чтобы я поскорей садилась на велосипед и ехала домой. Оставаться в Приедайне не было никакого смысла, к тому же срочно надо было решать, что делать дальше.

НАЧАЛОСЬ ПОСЛЕДНЕЕ ДЕЙСТВИЕ

В те несколько дней до прихода гитлеровцев в Ригу нам надо было принять решение, от которого зависели наша жизнь и судьба. Впоследствии, стократ возвращаясь к событиям того времени, перебирая в уме, что было бы, если бы мы действовали иначе, я поняла — нам фатально не хватило времени для разумного решения. Мы были во власти эмоций, слабо контролируемых разумом. Но при всем том мозг ведь не был полностью парализован, разум твердил нам свое: евреи должны бежать!

Наша семья тем более должна была это понимать — ведь мы своими глазами видели проявления агрессивного антисемитизма в Берлине. С того времени, насколько мы могли судить, живя в Риге, положение изменилось к худшему. Однако нас, наших родных и друзей буквально сковывала мысль, что теперь по своей воле надо отправляться туда, куда только что насильственно угнаны близкие нам люди, в страну, которая в нашем понимании походила на антимир.

И хотя разум не унимался, предупреждая, что оставаться в Риге еще опасней, мы выискивали и находили все новые доводы для того, чтобы не эвакуироваться на восток вместе с отступающей Красной Армией. Старались себе внушить, что все как-нибудь обойдется. Людям ни за что не хочется верить в то, что находится за пределами здравого рассудка, хотя даже опыт недавнего времени не раз свидетельствовал о возможности невозможного. Отец ни минуты не сомневался — США обязательно вступят в войну, и союзники общими силами разобьют Гитлера. До того времени придется смириться с оскорблениями, унижениями, репрессиями. Но мы выстоим. Массовые убийства евреев, геноцид в полном смысле этого слова, известный к тому времени в XX веке только в связи с армянской трагедией, нацисты в самой Германии на глазах у своих граждан не практиковали. Поэтому ничего подобного мы себе не могли представить. "Здесь все-таки Латвия, наш дом, мы тут среди своих, латвийских граждан", — приблизительно так мы рассуждали. К тому же в двадцатые и тридцатые годы отношение большинства латышей к евреям в целом не казалось враждебным, исторически предопределенной была, скорее, неприязнь латышей к немцам.

Все эго горячо обсуждалось и в нашем доме, и в некоторых других знакомых семьях. В нашем распоряжении были считанные дни для принятия решения. Хорошо помню лживые радионовости, призывы не беспокоиться; на улицах, наоборот, царили хаос и паника. Советские учреждения с сотрудниками и их семьями бежали, пропагандой объявленная непобедимой Красная Армия отступала, застигнутая врасплох и неподготовленная, потерявшая в годы террора компетентных военачальников, превращаясь в дезориентированную, неуправляемую стихию.

На пути нашего отъезда встали и некоторые бытовые преграды. Дедушка и бабушка призывали нас немедленно ехать, однако сами бросить Ригу и отправиться на чужбину отказывались. Они, дескать, свою жизнь уже прожили, терять им почти нечего. Мама и сейчас не могла бросить своих близких, а подготовить к эвакуации по крайней мере девять человек в этих условиях было невозможно. К тому же, отец все еще лежал в постели с болезнью почек. Позже я думала — если бы между началом войны и приходом немцев в Ригу было хотя бы две недели, затмение разума, вызванное депортациями 14 июня, успело бы рассеяться, и мы бы сообразили, что речь не о том, приемлема для нас советская власть или неприемлема. Осознали бы, что нам угрожает элементарная гибель. Мы не понимали, что в глазах нацистов любой еврей существо истребляемое, все равно, богатый или бедный, иудейского или христианского вероисповедания.

Димина семья тоже осталась в Риге. Его мать была ведь белоэмигрантка, к тому же с подходящей родословной. Два ее брата жили в эмиграции в Берлине. Старший, Александр Оцуп и был известным писателем — литературный псевдоним Сергей Горный стал его настоящим именем. Дочь Оцупа была балериной в одном из немецких театров. Этот Димин дядя с 1922 года жил в Берлине и в православной общине пользовался большим уважением, активно сотруднчал и публиковался в эмигрантских изданиях. Второй дядя — Сергей Оцуп, хотя и закончил царскую военную академию и дослужился до чина гвардии генерал-лейтенанта, стал авторитетным знатоком русской иконописи. Ему принадлежала самая крупная частная коллекция икон в Европе. Оба брата с семьями перед началом войны переселились из Берлина в Мадрид. Невдалеке от Мадрида, в стенах старого монастыря уже около сорока лет существует музей, названный именем Серхио Оцупа, туристическая достопримечательность. Как только гитлеровская армия вошла в Ригу, дяди прислали сестре сильные бумаги, могущие послужить защитой в вопросах национальности и происхождения.

Итак, ни моя, ни Димина семья не уехали, как и большинство ближайших наших знакомых. Почти каждый из нас 14 июня потерял кого-нибудь из близких, и потому роковую черту — решение об эвакуации — переступить было так трудно. Уехала лишь часть школьных и институтских товарищей. Многих моих одноклассников, как и других молодых людей, вдохновляла перспектива вместе с Западными союзниками идти в бой против преступного Третьего рейха, вплоть до несомненной победы, — тогда, думали они, под влиянием союзников в советской системе тоже многое изменится. Еще одна иллюзия. Но многие семьи, чьи корни на балтийском побережье уходили в глубь веков, многие образованные, достойные члены еврейской общины остались в Латвии и за свое простодушие поплатились жизнью.

Мы слышали, что в Риге и в других местах Латвии множатся самодеятельные вооруженные так называемые группы самообороны. На видземских дорогах они стреляли не только по последним в беспорядке отступающим красноармейским частям, но и по штатским, по всем, кто на грузовиках, велосипедах и пешком уходил на восток. Один из участников такой группы, не подозревая, кто я, год спустя в пьяном виде мне хвастался "подвигами", совершенными в то время. О пережитом рассказывали и неудачливые беглецы, которым пришлось вернуться. Скрываясь от вооруженных людей, по одному, по двое они пробирались в города, чтобы в итоге снова оказаться в точке исхода.

На улицах многие ликовали, веря, что вот-вот, сейчас, сразу Латвия вернет свою независимость. Как если бы отступление Красной Армии давало возможность повернуть стрелки часов на год назад и заново начать прежнюю жизнь. Новых оккупантов поддерживали в противовес предыдущим, лелея радужные надежды. Позже я подумала: впервые в истории латыши, по меньшей мере, их видимая часть, с восторгом встречали немцев. Опыт веков, вплоть до нескрываемо отрицательного отношения Ульманиса к гитлеровскому государству в последние годы независимости, — все это забылось в шоке одного советского года. А для других Рига, покинутая советской армией, но еще не захваченная немцами, постепенно усиливала жуткое чувство обреченности и сознание того, сколь роковую ошибку они совершили, оставшись здесь. Начинался последний акт в жизни нашей и других, подобных ей, семей.

ПОД ЖЕЛТОЙ ЗВЕЗДОЙ

С 1 июля 1941 года, когда солдаты вермахта вошли в Ригу, жизнь моя стала напоминать клаустрофобический бред. По отношению к евреям нацистское правление последовательно отменяло все до одного табу, принятые цивилизацией, и подобное искушение вседозволенностью для многих оказалось сладким. Наши мужчины — отец и Дима — старались оградить меня и мать от прямого столкновения с унижениями и насилием, с которыми можно было встретиться на улицах. В ближайшие месяцы мое ежедневное жизненное пространство ограничивалось стенами нашего жилья.

В Риге регистрация евреев началась 25 июля 1941 года. Каждому выдавалась особая регистрационная карточка с указанием: на груди, с левой стороны носить прикрепленную к одежде желтую шестиконечную звезду, так называемую звезду Давида диаметром в 10 сантиметров. Требование окончательно входило в силу 28 июля. Одновременно евреям запретили ходить по тротуару. Первого сентября последовал дополнительный приказ — прикрепить желтые звезды и на спине.

Отец, как и все евреи, эту желтую звезду прикрепил, он чаще всего показывался на улицах города, так как занимался необходимыми в повседневной жизни делами. Диму, как "полуарийца", то есть "полуеврея", наоборот, все эти и последующие, направленные против евреев, распоряжения прямо не затрагивали. Он все еще оставался свободным человеком. От них обоих мы с мамой узнавали обо всем, что происходит снаружи. И в ближайшие месяцы все, что творится в мире, за стенами нашего дома, будет большей частью до меня доходить косвенно, как сообщения надежных свидетелей, из опубликованных законов, приказов и т. п. Но все-таки прямо в глаза насильникам и убийцам я не смотрела, не была вынуждена молча сносить брань и насмешки. Так я, к примеру, знала, что ширится произвол шуцманов, ставших уже организованной силой. Они начали рыскать по квартирам рижских евреев. Точно так же, как и в Германии, оказалось, что одной из движущих сил антисемитизма, наряду с прочим, является простая зависть и склонность к грабежам — начиная с конфискации ценного имущества и кончая погромами и разграблением квартир. Евреи просто-напросто были объявлены вне закона, поэтому любой мог зайти к ним в дом и вести себя, как ему вздумается.

Готовясь к возможной высылке, отец еще в последние советские дни все свободные средства вложил в ювелирные изделия и золотые монеты, которые в случае депортации можно было бы поменять на продукты. Главным образом, эго были мелкие украшения — кольца, цепочки, браслеты, часы. Вместе с мамиными драгоценностями их зашили в два широких льняных пояса, которые мы, женщины, могли под одеждой обернуть вокруг талии. В спинке большого кресла был устроен и секретный сейф; уходя в гетто, мама там спрятала свой талисман — кольцо, подаренное Нобелем. С ним мама не расставалась ни на миг, считая, что оно защищает ее и несет ей удачу. Хотя я не особенно суеверна, но тогда появилось предчувствие, что эго не к добру. Маме все-таки нужно было взять кольцо с собой.

Уже в первые дни нацистской оккупации молодчики из вспомогательной полиции (в скором времени их всех начали звать шуцманами, хотя отряды были разные) ворвались в дом моего детства — квартиру бабушки и дедушки на Элизабетес 23. Они объявили себя мстителями: жидов ждет отмщение за высланных латышей. Бесились и обзывали дедушку с бабушкой коммунистами, прихватили с собой ценные вещи. И увели единственного молодого, сильного мужчину в семье — Жоржика, который только что счастливым образом спасся от высылки. Он погиб первым в нашем роду.

Мужчин, захваченных подобным образом, по большей части вели в латышскую префектуру или в штаб латышского отряда вспомогательной полиции немецкого SD. Их избивали и унижали. В первые дни их заставляли откапывать могилы жертв Чека или хоронить тех, кто остался непогребенным, когда чекисты в спешке покидали город. Подобные картины были сфотографированы и опубликованы, например, в газете Tēvija. Стоит упомянуть, что этот листок в своей оголтелой пропаганде кары для жидов мне казался одним из самых одиозных, переплюнувших даже немецкую прессу, которую я тоже читала. Помню подпись под одной фотографией: "Жидовские палачи у могил своих жертв". Мы знали, что после идентификации и торжественных похорон убитых судьба тех, кто копал могилы, была предрешена. Они были расстреляны и сброшены в вырытые ими же ямы или в другом месте. Судя по всему, такой же была и судьба Жоржика.

Д-р Пауль Шиман, к которому я попала позже, сказал мне, что трупы замученных в Риге людей, которых в начале войны, зарытыми и не зарытыми, в спешке оставили чекисты, удалось идентифицировать практически все, но в официальных регистрах имеются и записи "Неизвестен". Среди жертв были и евреи, но их нельзя было упоминать, чтобы не разрушить миф о жидах-палачах. Этот миф прекрасно подходил, чтобы манипулировать возмущенными латышами и сделать их соучастниками преступлений нацистов.

В это время мой отец, а вместе с ним и мы с мамой пережили еще одно разочарование. В конце тридцатых годов у моего отца частным образом консультировался последний министр финансов независимой Латвии Альфред Валдманис. Весьма приятный, воспитанный человек, он приносил маме цветы и говорил комплименты. Отцу выражал большое уважение, восхищался его умом и эрудицией. Но, извиняясь, многократно просил никому ничего не рассказывать о его посещениях: если узнают, что он приходит к еврею, частному лицу за советом, его министерский престиж будет поставлен под удар. Тс, кто метит на его кресло, не преминут уличить его в том, что в государственных делах он обращается за советом к еврею. Отец воспринимал это без особого драматизма, хотя и с некоторой брезгливостью.

В советский год Валдманису удалось избежать худшего. Отец, никогда дома не обсуждавший чужие тайны, лишь коротко отметил, что ему удалось помочь коллеге, нуждавшемуся в укрытии. Подробностей не знаю.

При немцах бывший министр очень быстро всплыл на поверхность и, насколько помню, занял достаточно высокий пост в судебной системе самоуправления. Отцу пришло на ум поговорить с ним, не затем, чтобы просить о конкретной помощи, но в надежде, что у Валдманиса могла быть информация о том, что нас ждет и, вместе с этим, совет, что предпринять. Однако, когда отец позвонил, Валдманис, казалось, лишь с трудом его вспомнил, говорить отказался и попросил больше не беспокоить. После всех лет сотрудничества и изъявлений уважения отец такого попросту не ожидал. Недавно я обнаружила в XXV томе документов, подготовленных Комиссией историков Латвии (2010 год), текст письма, которое Совещание латышских организаций адресовало Адольфу Гитлеру; начиналось оно словами поздравления и благодарности. В числе тринадцати пунктов этого документа с заверениями в верности и ходатайствами об относительной самостоятельности, а также о принятии под эгиду Великой Германии, был и девятый — требование освободить Латвию от всех евреев и в принципе также от русских и поляков. Одним из главных докладчиков на этом совещании был А. Валдманис. Он, усердствуя, спешил не просто исполнить, а заранее предупредить желания и повеления немцев. В связи с этим на ум приходит сказанное Ханной Арендт: "Шоком было не то, что делали наши враги. Шоком было то, что делали наши друзья".

Об этих первых месяцах немецкой оккупации в памяти отпечатался еще один момент. Как уже было сказано, в первые недели оккупации так называемая Lettische Hilfspolizei (Латышская вспомогательная полиция) весьма шустро шарила по еврейским квартирам под предлогом того, что ищет подозрительных личностей и оружие. Мужчин, особенно молодых, уводили в префектуру. Однако многих шуцманов больше интересовала возможность обойти жилища состоятельных людей, забирая все, что душе угодно. Повод — национальная борьба — таким образом выгодно сочетался с типичным лозунгом классовой борьбы, экспроприацией буржуев. Под флагом борьбы с большевизмом действовали вполне по-большевистски. Недаром, видно, партия Гитлера называлась "национал-социалистической".

Среди грабителей было достаточно темных людишек, до этого прозябавших в безвестности; теперь их опьяняло сознание неожиданно полученной власти и вседозволенности. С особым удовольствием они издевались над интеллигентными и образованными евреями, не забывая обзывать их большевиками, чекистами, палачами и т. п. Это испытали на себе бабушка с дедушкой, пережили и другие.

Однажды позвонили и в наши двери. Отец открыл — там стояли двое с красно-бело-красными повязками на рукаве. Один — подвыпивший мужчина средних лет, судя по выговору, латгалец; другой — молодой парень, может быть, на несколько лет старше меня. Вошли в квартиру. Молодой молчит, зато тот, что постарше, говорит за обоих и совсем по-свойски садится за стол: "Ну, хозяин, накрывай!" Отец принес бутылку коньяка, мать нашла что-то поесть. Шуцман (кажется, тогда их еще так не называли) не был агрессивно настроен, и в подпитии ему совсем не хотелось самому ходить по комнатам. Еще немного выпив, он потребовал: "Давайте сюда все, что выманили у латышей!" И, словно это была удачная шутка, смеясь, добавил: "Золотые вещи вам уже так и так не понадобятся". Отец принес золото — часы, кольца. Старший шуцман казался удовлетворенным, на большем не настаивал и вернулся к коньяку. Молодой в происходящем не участвовал, старший вспомнил и о нем: "Послушай, пусть барышня тебе покажет другие комнаты! Если тебе что-то понравится, бери, не сомневайся", — и сказав это, многозначительно подмигнул.

Девушки и молодые женщины подвергались особой опасности, грабежи нередко шли рука об руку с изнасилованиями. Только что такое случилось с моей одноклассницей, рыжеволосой миловидной Ангеликой, — ее изнасиловали в подворотне пьяные шуцманы, от пережитого она едва не сошла с ума. Позднее Ангелика погибла в гетто.

Я пыталась придумать, как спастись. Мужа I! тот момент не было дома, он ушел к своим родителям. Я поднялась и пошла с молодым. Он закрыл дверь за нами и сказал: "Не бойтесь, барышня, я вам ничего плохого не сделаю. И, пожалуйста, простите за то, что здесь происходит". Я заметила, что этот человек глубоко несчастен, как-то опустошен. Разговорились.

14 июня выслали всю его семью. Он чуть от обезумел от ненависти и жажды мести. Когда пришли немцы, тут же побежал записываться в полицию, одержимый одной единственной мыслью — отомстить, отплатить. Теперь, всего через пару недель, он с ужасом понял, как ошибся. Понял, что участвует в бессмысленном истреблении людей, которые к преступлениям большевиков не имели никакого отношения. Было видно, что компаньон, банальный грабитель, ему противен. Но парень понял и то, что этот опрометчивый шаг не так-то просто исправить, объединения такого типа своих не отпускают. Поэтому он решил лучше завербоваться, как только и латышей начнут посылать на фронт, там хотя бы с другой стороны будут вооруженные солдаты, а не испуганные женщины и дети.

Эта встреча для меня значила много. Она помогла сохранить уверенность, что и в опасных ситуациях внезапно может прийти спасение. Даже из рядов врага тебе вдруг может быть протянута дружеская рука.

Действительно, в течение следующих трех лет, когда я потеряла все и всех, и каждый, кто бы захотел, мог предать меня и физически уничтожить, мне впервые в жизни гак глубоко и убедительно открылись также и хранящиеся в человеческих душах благородство, порядочность и бескорыстие. Разные люди спасали мне жизнь, рискуя своей. Это может звучать парадоксально, но именно в самое бесчеловечное время я убедилась, что человечность тоже является реальностью. И этот критический момент, случайно встреченный парень — не знаю ни его имени, ни того, что потом с ним случилось, — по-своему укрепили мою веру в человека.

ЭМИЛИЯ

Судьба послала мне на моем пути верную спутницу, ангела-хранителя. Ее звали Эмилия Гаевская. Жительница Латгалии, из Аглоны, одна из тех немногих, чья глубокая вера последовательно выражалась в делах, полностью следуя христианской этике. Я ее знала с детских лег. Она вела хозяйство у друга нашей семьи и делового партнера отца, адвоката Анджея Бланкенштсйна. Моя мама была большой любовью всей его жизни, настолько самоотверженной и сильной, что он из-за этого так никогда и не женился. Он стал близким другом семьи, часто гостил в нашем доме. Бланкенштейн был родом из Польши, отпрыск еврейско-польского брака. В семье Анджея говорили по-польски; думаю, он был католик, но церковь обходил стороной. Последние годы независимой Латвии Бланкенштейн был почетным консулом Швейцарии в Риге; казалось, и при немецкой оккупации ему ничто особо не угрожает.

Между Бланкенштейном и Эмилией, хозяином и прислугой, сложились неординарные отношения. Пожилая, малообразованная женщина оказалась личностью настолько необыкновенной, что ее влияние распространялось не только на ее хозяина, но и на всех, кто ее знал. Эмилию уважали и к ней прислушивались известные в обществе люди.

Могу свидетельствовать без тени сомнения: она была человеком святым в своей любви и смирении, в своей непоколебимой уверенности, что Бог послал ее служить людям. Всегда чувствовалось: она выше обыденной суеты.

Так как Бланкенштейн часто бывал у нас дома, к нам нередко приходила и Эмилия. На улице Видус родители уже не устраивали больших приемов, но когда изредка все же нужно было принять большее количество гостей, Эмилия приходила на помощь нашей Мане. Она очень полюбила нашу семью, особенно меня, ведь своих детей у нее не было. Мало-помалу Эмилия мне и поведала историю своей жизни. В девичестве она мечтала уйти в монастырь и стать монахиней, но по воле Божьей она родилась старшей дочерью в бедной многодетной семье, а это означало, что она должна начать трудиться рано, помочь вырастить младших братьев и сестер. Как и многие латгальские девушки, она приехала в Ригу, позже переманила сюда одну из младших сестер, Марию, та в Риге вышла замуж и родила четверых детей. Ее муж Юзеф Карчевский, тоже из Латгалии, служил дворником при одном из больших доходных домов в центре Риги. Эта семья тоже сыграла важную роль в моей судьбе.

Бланкенштейи, человек состоятельный, платил Эмилии приличное жалование. Она почти все отсылала своим в Латгалию и помогала большой семье Марии. Гардероб Эмилии не менялся годами, разве что-то, что совсем поизносилось, заменялось таким же или очень похожим предметом одежды. У нее было все, что человеку нужно, — зимнее и демисезонное пальто, шерстяное платье па зиму и ситцевое на лето, все черное или белое, на голове всегда косынка, тоже черная, только в белый горошек. Небольшого роста, суховатая, смуглая, темноволосая, уже с проседыо. Голос тихий, по-латышски говорила с сильным латгальским акцентом.

В свободное время Эмилия удивительно красиво вышивала, в основном для церковных нужд. Однажды я видела покрывало ее работы, предназначавшееся под статую Божьей Матери. Это было настоящее произведение искусства. Отец Бутурович не раз утверждал, что при других условиях, получив должное образование, Эмилия стала бы художницей — так очевидны были в ней творческая искра, чувство цвета и композиции.

Эмилия любила и жалела всех людей, но некоторые все же были ближе ее сердцу. Среди них — хозяин, которого она, кажется, считала почти сыном, почему несколько беспорядочный образ жизни господина Бланкенштейна стоил ей немалых переживаний. Он жил холостяком, правда, время от времени у него появлялись подруги, которые, пожив у него некоторое время, потом исчезали. Помню, как в доме Бланкенштейна поселилась красивая венгерская танцовщица; из-за этого романа она осталась в Риге после гастролей. Молодая женщина приглянулась Эмилии, и та пыталась уговорить своего хозяина жениться. "Это ничего, что танцовщица, — говорила она, — зато в остальном честная католичка"'. Эмилия в тот раз очень возмущалась тем, что Бланкенштейн водит женщин за нос, а нормальную семью завести и не думает.

Для Эмилии все вещи были ясными и простыми, она знала, что есть добро и что есть зло, и в ее восприятии мира и убежденности таилась великая мудрость.

Мечтой Эмилии с времен моего детства было убедить меня принять крещение. Она этого желала всем, кого любила и считала добрыми людьми.

Я уже говорила, что примерно через два месяца после регистрации брака мы с Димой решили обвенчаться. Надеялись, что это сможет как-то повлиять на мой гражданский статус. Нас венчал в церкви Скорбящей Богоматери, рядом с Рижским замком, наш знакомый, духовный отец Эмилии Адам Бутурович. Перед этим меня окрестили в католичество, крестной матерью и свидетельницей бракосочетания стала Эмилия, которая к своим новым обязанностям отнеслась с огромной ответственностью и серьезностью. Я не хотела кривить душой и честно призналась священнику и Эмилии, что делаю все это под давлением обстоятельств и церковные ритуалы соблюдать не буду. Сказала примерно следующее: "Думаю, люди приходят к Богу разными путями, и отношения с ним — сугубо личное дело каждого". Мудрый священнослужитель мою откровенную речь принял благосклонно, а Эмилию моя позиция совершенно не волновала. И потом, после всех испытаний, которые тогда нам еще предстояли, я чувствовала уверенность моей Эмилии: "Ну и пускай дитя не ходит на исповедь и не твердит молитвы, она столько страдала, что Бог ее простит".

Мы с Димой обвенчались тайно, но уж никак не из романтических побуждений. Все было проще: я не имела права показываться на улице без желтой звезды, а прикалывать ее не собиралась. Когда я вошла в пустую церковь, в дальнем углу ее я заметила мужчину в немецкой военной форме и испугалась. Но Бутурович меня успокоил: "Не волнуйтесь, это армейский священник, его опасаться не надо. Он ничего не скажет, не сделает ничего дурного, он не доносчик".

По моим наблюдениям, в эту пору тяжких испытаний католическая церковь, с представителями которой я не раз встречалась, действительно следовала заветам Божьим, а не требованиям светских властей. Хотя Ватикан в некоторой мере давлению фашизма поддался (полвека спустя за это принес извинения папа Иоанн Павел II), во всей Европе многие католические священники не подчинялись нацистам, по мере возможности защищали несправедливо гонимых и обреченных. И в Латвии католическая церковь, включая самого епископа Язепа Ранцана, в годы немецкой оккупации много сделала для спасения отдельных евреев. Таков мой личный опыт. Достоинства самих людей являются тем, что создает представление о религии и церкви.

Благодаря Эмилии мы тоже сразу и вполне определенно попали в эту зону относительной защиты. Эмилию знали и ценили в кругах рижских католиков. Я догадывалась, что она является связной между церковью и теми, кому необходима помощь. Она была нашим другом.

Именно в трагически тяжелые времена такой человек может засиять во всей его красоте и силе. Эмилия помогала людям уже в испытаниях первого года советской власти. Она, к примеру, отыскала пристанище для нашей знакомой с маленьким мальчиком, когда их выкинули из квартиры. Только лишь немцы заняли Ригу, она явилась к нам. Она как бы заступила на пост, который не оставляла до тех пор, когда я опять могла свободно показаться на улице. Вне всякого сомнения, без Эмилии я бы не выжила. И не только я. Так как Эмилия никогда об этом не говорила, могу только догадываться, что она помогла многим людям, в том числе моей однокласснице Ривс Шефер, ее матери и брату.

На первом месте у Эмилии, конечно, был господин Бланкенштейн, но так как, по крайней мере вначале, казалось, что ему ничто не угрожает, наша семья, как и другие, попала в круг ее неослабевающей заботы. В первые месяцы Эмилия также оградила нас от необходимости выходить из дома и сталкиваться с унижениями и издевательствами на улице. Она доставала продукты и приносила известия извне. Новости становились все более ужасающими. Ежедневно знакомые нам евреи бывали вырваны из своего дома или схвачены на улице, и никто из них не вернулся. Все понимали, что это означает.

МУЖЬЯ И ЖЕНЫ

Еще до того, как всех евреев согнали в гетто, к знакомым явился один парень, которому посчастливилось сбежать из префектуры. Его ошеломляющий рассказ дошел и до нас. С Борисом Клиотом я была едва знакома, мы учились в одной школе, но в разных классах, он был на год моложе. Из префектуры, откуда редкий еврей выходил живым, он спасся только потому, что один из охранников, дежуривших у дверей, оказался его товарищем по балетному училищу. Он отвел его в сторону, приоткрыл какую-то дверцу и шепнул: "Беги, чем скорее, тем лучше!"

Меня особенно потрясла обрисованная Борисом картина, которая все еще стоит у меня перед глазами, точно я сама ее видела: старых, седых евреев заставляли мыть пол, вылизывая языком и вытирая бородой. Потом я читала, что подобный дичайший способ садистского унижения людей документирован в оргиях власти как немецких, так и венгерских, румынских и хорватских нацистов. Судьба пощадила меня в том смысле, что, все время скрываясь, своими глазами никакого насилия или кровавых злодеяний я не видела, была избавлена от травм, которые могут необратимо ранить психику человека.

Для нацистов, исключивших евреев из человеческого сообщества, все же оставалось несколько не до конца решенных вопросов. Один из них касался смешанных браков и судьбы родившихся в таковых детей — полуевреев.

В самой Германии было очень много смешанных браков. В Латвии, быть может, меньше, однако среди наших друзей и знакомых их было достаточно. Возникал вопрос — в какой мере к ним относить программу по уничтожению евреев? Этот вопрос на оккупированных территориях Восточной Европы решали еще более беспощадно, чем в самой Германии.

Уходя, советская власть в последний момент успела оказать евреям еще одну медвежью услугу, хотя и без умысла. Весной сорок первого года начался обмен паспортов Латвийской республики на советские паспорта. В латвийских, как и в большинстве паспортов Европы, не было записи о национальности. Вероисповедание записывалось, если владелец паспорта не возражал против этого. У крещеных евреев, которые считались католиками, православными или лютеранами, при немцах могла быть какая-то надежда на спасение. Но в новых паспортах в обязательном порядке указывалась национальность. Для евреев это было равносильно смертному приговору.

Когда началась война, обмен паспортов остановился на полдороге. У одной части жителей были новые, у другой старые паспорта. Часть осталась вообще без документов, так как латвийские паспорта они сдали на обмен, а новые так и не получили. Нам паспорта успели обменять. Муж по советскому паспорту был русским. Обстоятельства, о которых я уже рассказывала, для него складывались благоприятно. Поэтому Диму оставили в покое, и осенью он беспрепятственно мог продолжить занятия в университете.

Смешанные браки регулировались особыми законами. В Германии евреев, состоящих в браке с арийцами, радикально не преследовали почти до самого конца режима. Вначале еврейской половине полагалось тихо и незаметно сидеть дома, когда же началась война, надо было в обязательном порядке выполнять тяжелую принудительную работу, по большей части, для нужд оборонной промышленности. Загвоздка была в том, что немецкие мужья, имеющие еврейских жен, не вправе были участвовать в общественной жизни и занимать значительные посты. От жен отказывались, чтобы сохранить положение и карьеру. В конце войны репрессии ужесточились. Начались депортации в концлагеря "еврейских половин". В Латвии царили другие законы — жены вообще не могли сохранить своих еврейских мужей, им не оставалось ничего другого, как скрывать их или проститься с ними. Кое-кому удалось спасти своих мужчин, я хорошо знаю несколько таких семей. В свою очередь муж латышской или другой арийской национальности брак с женой-еврейкой официально был вправе сохранить лишь в том случае, если она была подвергнута стерилизации. Операция производилась в больницах.

Несколько отступив от последовательности повествования, хочу рассказать, каким образом этот цинично издевательский закон реально действовал, как влиял на людей и всю их дальнейшую жизнь.

Еще до войны, когда я гостила в Лиепае у тети Эдит, я познакомилась с одноклассницей моей двоюродной сестры по Первой гимназии Марией или Мурой, как ее называли, девушкой из солидной еврейской семьи. Совсем юная, она долго встречалась с молодым лиепайским врачом, латышом и потом вышла за него замуж.

При немцах муж Муры, который сам был врачом в больнице, был вынужден дать согласие на принудительную стерилизацию жены, чтобы по крайней мере спасти ей жизнь. Детей они, едва поженившись, завести не успели. Вся семья Муры погибла, там ничем нельзя было помочь. Война закончилась, вернулась советская власть, жизнь продолжалась.

Я встретила их через десять лет после войны. Они жили, работали в медицинских учреждениях — удачная, дружная пара. Казалось, вдвоем им удалось преодолеть глубокую травму. Но жизнь требует своего. Однажды Мура призналась мне, что никогда не забудет боль перенесенного унижения и увечья. Доктору с годами все больше хотелось иметь своего ребенка. Одна молоденькая медсестра из больницы родила ему сына. Он официально развелся с Мурой, хотя все еще любил ее, и женился на матери своего ребенка. В достаточно просторной квартире врача они жили одной семьей, вчетвером. Подобный странный союз, конечно, не мог вечно длиться. Мура всем сердцем привязалась к сынишке мужа, нянчила его, пока мать была на работе. Она все понимала, удивительно, насколько самоотверженно она возвысилась над своей судьбой. Вторая жена знала, что ее муж развелся только ради ребенка. Вначале она мирилась с такой ситуацией, но потом взбунтовалась. И ее тоже можно понять. Ей нетрудно было, оскорбляя и поминутно тираня, сделать жизнь первой жены невыносимой. Мура особенно переживала, что ей больше не разрешают даже приближаться к малышу. В конце концов она поняла, что именно ей придется сделать решающий шаг. В разговорах со мной Мура никогда не жаловалась на свою жизнь, а беспокоилась о муже, который в этой дикой ситуации впал в депрессию. Важнее всего для нее было и благополучие ребенка. Она решила полностью уйти из жизни своего бывшего мужа и переехала в Ригу. Вскоре у нее появилась неожиданная возможность эмигрировать. Каким образом это удалось — совсем другой сюжет, который мог бы послужить сценарием приключенческого фильма.

Теперь все действующие лица этой печальной повести умерли, поэтому я позволила себе пересказать эту, одну из многих долголетних тихих драм, рожденных войной и бесчеловечными режимами.

Поэт сказал: "Мы должны дорого платить за то, что нам причинили другие". Это в полной мере относится ко всем, получившим тяжелые раны, физические или психические. Не каждому за целую жизнь удается их залечить.

История Муры только началась летом 1941 года. В то же самое время и для меня подобные вопросы стали актуальными. Но нам с Димой не над чем было голову ломать, с нами и так все было ясно. По правилам борцов за чистоту расы для полуевреев никаких альтернатив не было: там все было определено четко и недвусмысленно. Если полуеврей женился на арийке, он свои позиции укреплял и в дальнейшем считался арийцем. В противном случае, выбирая спутницей жизни еврейку, он терял все гарантии и считался евреем. Именно это и грозило Диме, если бы стало известно, что мы женаты. Меня угнетало тяжкое бремя ответственности. Как только появился этот закон, стало ясно, что моему мужу грозит. Дима и в мыслях не допускал возможности в целях безопасности прервать связь с неправильно выбранной женой. Где выход? Я сказала, что мне надо уйти в гетто. Но об этом мой муж не хотел и слышать. Дима воспринял это как оскорбление. С рыцарской преданностью, без лишних слов он сделал свой выбор, означавший смертельный риск.

По счастливой случайности очень немногие знали о нашем браке, в университете об этом не было известно, отчасти потому, что он был зафиксирован не в паспорте и домовой книге, а только в записях бюро гражданского состояния.

Отныне Диме не оставалось ничего другого, как скрывать свое семейное положение, а мне — стать невидимой. Дима приготовился защищать меня до конца.

Дом 9 на улице Видус почти опустел. Кто в 1939 году репатриировался в Германию, кто подвергся репрессиям в советское время; немногие успели эвакуироваться в СССР. И офицеров Красной Армии, размещенных по квартирам, теперь не было. Их место заняли немецкие военные. В нашу квартиру, занимая две комнаты поближе к выходу — отцовский кабинет и зал, вселился гауптман вермахта (по нашим подсчетам — капитан), мужчина средних лет. Его денщика поселили в одной из полуподвальных квартир дома.

Тем временем число живущих в нашей квартире по улице Видус, 9 снова выросло. Мы приняли к себе трех человек — семью лиепайчан Бабстов. 13 и 14 июня они гостили в Риге, а значит, в ночь депортации не были дома в Лиепае. По этой причине их не вывезли вместе с другими членами семьи. Андрей Бабст был беженец из СССР, по национальности русский, один из невозвращенцев, о которых я уже упоминала. За много лет до того он приехал в Лиепаю с кратковременным визитом, но остался там, женился на лиепайчанке из состоятельной еврейской семьи Вере Михельсон. Теперь у них уже была двенадцатилетняя дочь Наташа. Вера была первой женой мужа Цили Романа, с которой он после короткого брака дружески расстался.

14 июня выслали всю семью Михельсонов — родителей Веры, брата с женой, итальянкой Лючией, и их сынишку. Мы еще удивлялись, что так долго медлили с поисками Андрея. Таким образом, Бабсты остались в Риге. Вначале их приняли мамины родители на улице Элизабетес 23, а потом мы, накануне ухода моих родителей в гетто.

Весь дом был официально передан в ведение немецкой армии. Хотя кое-где еще оставались и местные гражданские лица. Нежданно-негаданно гауптман оказался тихим, вежливым и порядочным человеком. На национальность нашу он никак не реагировал, ни словом не обмолвившись о создавшейся ситуации. Это можно было понимать по-разному, но его подчеркнуто учтивое отношение, особенно к нам, женщинам, все его поведение свидетельствовало о том, что он не относится к обожателям Гитлера. Так как считалось, что квартира отдана в распоряжение немецкой армии, рыскающие по домам шуцманы заявляться сюда без особого распоряжения больше не осмеливались.

Гауптман, как все его величали, не упоминая фамилии (оттого она и не запечатлелась в моей памяти), служил по хозяйственной части, его обязанности были связаны с отправкой продовольственных и других товаров из Латвии в Германию. Плоды земли и труда шли туда целыми эшелонами. Гауптман сопровождал все эти грузы, так как отвечал за их сохранность, поэтому в квартире его можно было встретить достаточно редко. На появление Бабстов он никак не реагировал.

Офицерские денщики и шофер, поселенные в двух полуподвальных квартирах, рассказали Диме, что гауптман родом из Восточной Пруссии, из семьи потомственных военных. Он профессиональный офицер, придерживающийся традиции — не воевать против гражданских лиц. Людей, в то лето нашедших приют в квартире на улице Видус, он избавил от лишних унижений и страданий.

ГЕТТО

Совсем скоро, в начале августа, в Московском предместье начали отгораживать закрытую зону, название которой выплыло из давних времен: гетто. Немного истории. Начиная с XIII века, в городах Европы евреи селились все вместе и отдельно от христиан, но тогда еще без заборов и стен. Первое обязательное отгороженное поселение, названное Ghetto, было зарегистрировано в 1526 году в Венеции. И прецедент, и название затем повторялись в других местах.

Было объявлено, что все евреи Риги должны отправиться в гетто. С собой брать разрешается столько, сколько помещается в чемодане или небольшой тачке. Все остальное приказано оставить в квартирах, которые отойдут другим людям. Изданные приказы и распоряжения, с немецкой пунктуальностью документировавшие крестный путь рижских евреев, среди них и моей семьи, с этой минуты я записывала малюсенькими буковками в блокнотик, чтобы он мне подольше прослужил. Вместе с моими последующими заметками я хранила его в кармане льняного пояса, как сокровище, среди драгоценностей. Записывалось все придуманным мною стенографическим способом. Эти неприметные бумажки мне удалось сохранить вплоть до осени 1950 года. При обыске в моей рижской квартире сотрудники советской госбезопасности конфисковали и хранившуюся в ящике письменного стола старую коробку, содержание которой было для меня бесценным — эти записи и примечания, и последние весточки — записки от моих близких. Однако содержимое этой коробки уже нестираемо в моей памяти.

Краткая хроника:

О создании гетто объявили 23 августа 1941 года. Границы "большого гетто" проходили но улицам Лачплеша, Екабпилс, Католю, Лаздонас, Лиепас, Кална, Лаувас, Ерсикас и Маскавас. Из этих 12 кварталов в другие места были переселены около семи тысяч жителей нееврейской национальности. В первых числах ноября, до начала массовых убийств, по данным используемых мною источников, евреев, заключенных в Рижском гетто, насчитывалось 29 602. Среди них — 17 моих близких.

23 октября по приказу немецкого обербургомистра Риги гетто было огорожено колючей проволокой. С городом оно сообщалось через единственные ворота, у которых дежурила латышская охрана.

Я лично не пережила все эти трагические события в городе. Я узнавала о происходящем из сухих приказов и распоряжений, из того, что мне рассказывали. Дима, у которого только что началась учеба в университете, и Эмилия, в меньшей степени Андрей Бабст и отдельные редкие гости стали моей связью с внешним миром. Эмилия и Дима много ходили по городу, многое видели, встречались с самыми разными людьми. Из того, что я слышала, следовало, что в общественном сознании мало-помалу происходят некоторые сдвиги. Первоначальные восторги начали понемногу спадать. Тем, кто не поддался самообману, очень скоро стало ясно, что восстанавливать независимость Латвии немцы не собираются. Создавались учреждения латышского самоуправления, обозначились новые светские круги, смыкающиеся с немецким руководством, легкомысленные девушки развлекали офицеров и не только их, — немецкие военные были молодцеваты, подтянуты, и они не скупились. Откровенно говоря, в тот момент для меня не было важно, какие появились структуры самоуправления, чьи знакомые имена прозвучали в новостях о сановных коллаборационистах.

Фронт переместился на восток, бомбы с неба не падали. Конечно, война есть война, жизнь стала несравненно тяжелее. Немногое можно было свободно купить, стол горожан заметно оскудел, и на крестьян тоже взвалили тяжелые подати. Продовольствие из Латвии целыми эшелонами отправлялось и на восточный фронт, и в Германию. В лексиконе горожан появилось новое словцо — черный рынок. Чтобы пополнить скудный паек, получаемый по карточкам, люди отправлялись в село, меняя различные вещи на продукты. Это было запрещено, но все же продолжалось в возрастающих масштабах все немецкое время. Эмилия и ее сестра иногда тоже шли на риск, приговаривая при этом, что менная торговля неистребима. Время шло, установился определенный порядок сосуществования с немцами. В общем, в городе шла обычная жизнь, — люди отдыхали у себя дома, работали, учились, отмечали скромные праздники, веселились и развлекались. Начала возрождаться культурная жизнь, осенью вновь заработали художественные учреждения, кое-какие издательства. Однако тут же, в Риге, рядом, но как бы в другом измерении, обретались 30 000 человек, отрезанные наподобие прокаженных ото всех, люди, с которыми даже перекинуться словом запрещалось под угрозой суровой кары. Большинство, живущее нормальной жизнью, старалось этого не замечать, не думать о евреях. Латышам хватало своих проблем.

Люди все же не звери, говорила Эмилия. Многие утешают себя мыслью, что совсем уж худо не будет. Ну — заставили ходить с желтыми звездами, только по проезжей части, заперли в гетто, но такова политика Гитлера, что мы тут можем поделать... Пусть там поживут, как-нибудь привыкнут. По сути дела, все знали о том, что в провинции евреи уже поголовно убиты и жители рижского гетто — последние евреи, оставшиеся в Латвии. А поздней, когда и в Риге все обитатели гетто погибли, рижане жили, как известные три обезьянки — закрыв глаза, заткнув уши и держа рот на замке.

Конечно, ни Дима, ни Эмилия не сталкивались с настоящими пособниками нацистов, такими, как члены организации Перконкруста, запрещенной во времена Ульманиса, — фанатичными поклонниками наихудшего варианта немецкого фашизма, а также с теми, кто извлекал наибольшую выгоду от сотрудничества с новыми господами.

После того, как девять месяцев я пряталась па улице Видус, мне пришлось снова лично соприкасаться с реальной жизнью нормальных людей, и я была поражена, насколько верной и точной была картина, составившаяся в моем воображении по рассказам Димы и Эмилии, по информации, почерпнутой из газет и журналов.

Подошел день, когда мои родители должны были отправиться в гетто. Идти с ними, без сомнения, должна была и я, и порядочный человек, дворник Оболевич в домовой книге так и написал: все трое ушли в гетто.

Вспоминаю последний свой разговор с матерью. Мы сидели на кухне, и я безутешно плакала. Мама терпеть не могла подобных проявлений чувств, и я уже давно научилась владеть собой. Но тут я о самообладании думать не могла.

Никогда еще моя обожаемая мать не казалась такой прекрасной, как в тот день, когда я видела ее в последний раз. Абсолютно спокойная, она сидела на кухонном стуле, как королева на троне. В то время ей было сорок два года, но выглядела она очень молодо, незнакомые принимали ее за мою старшую сестру. Отец шестью годами старше, но и ему меньше пятидесяти, мужчина в расцвете сил.

Мамины русские друзья из среды эмигрантов предлагали на первое время спрятать ее на своей даче в Юрмале. Казалось, что меньше всего для этой цели годились многоквартирные дома, в которых мудрено было найти тайник, зато не было недостатка в бдительных глазах и ушах. На самом деле именно в Риге кое-кому удалось спастись.

Мама категорически отказалась прятаться. Она, как обычно, все обосновала очень ясными, простыми, как бы древними, почти первобытными истинами. Как сегодня слышу ее спокойную речь, наш последний разговор: "Я жила, как хотела, шла свой дорогой, иногда и отдельно от твоего отца. Но на смерть надо идти вместе". В этот момент я поняла, что мать не питает ни надежд, ни иллюзий, в то время как отец еще пытался сохранять оптимизм.

Она закончила наш последний разговор, повторив свое безоговорочное решение: "Запрещаю тебе идти с нами. Я ухожу со своим мужем, ты должна оставаться со своим. Дима хочет доказать, что он настоящий мужчина. Ты не можешь запретить ему этого. Нам с отцом будет легче, если будем знать, что ты жива".

Я не знала, что делать. Это казалось мне почти предательством: они уходят, а я остаюсь! Но умом я понимала и то, что мать права. Мать знала, что они оба погибнут. Отец, повторяю, все еще на что-то надеялся: США вступят в войну, Красная Армия воспрянет духом, поражение Гитлера неизбежно, до тех пор нужно как-нибудь выдержать унижения, голод, тяжелый труд и прочее... В тог момент он — и не только он — не мог себе представить, что изверги возьмут и так просто убыот всех без исключения. Отец, казалось, все еще мыслил логически, разумно. Но время логики и разума уже давно миновало.

Мама привела себя в порядок и вышла из дому, как обычно, прекрасная и гордая. Лишь желтая звезда свидетельствовала о том, что даже ее ничто не защищает от злобы людской. То был последний раз, когда я ее видела.

Отец меня на прощанье крепко обнял и с улыбкой произнес сентенцию одного из своих любимых стоиков: "Perfer et obdura!" (Терпи и будь тверд до конца! Овидий). И, заставив себя подавить судороги рыданий, я ответила в том же духе: "Superando omnis fortuna ferendo est." (Кто все выдержал, тот победил судьбу. Вергилий). Разговаривать цитатами было нашим любимым развлечением в те дни, которые теперь казались счастливым сном.

У Диминых родителей хватало своих проблем. Могло показаться, что они живут как кошка с собакой, на время даже квартиру разделили напополам. Но при всем том они любили друг друга, только у отца вечно случались какие-то романы, мать была чрезвычайно ревнива и мучилась депрессиями, вплоть до истощения нервной системы. Однако мысль о разводе ни одному, ни другой не пришла в голову. Перед лицом смертельной опасности все разногласия и споры были забыты. Самой Евгении Осиповне вообще ничто не грозило, братья ведь прислали все нужные бумаги. Будучи больной и беспомощной, она не могла придумать, как найти убежище для мужа, как защитить его. Ей казалось легче во имя любви пожертвовать собой. Для ее русского фатализма такое решение было естественным. Она даже не воспользовалась своими документами. Димин отец, в свою очередь, не хотел, чтобы жена, которая не должна этого делать, отправлялась с ним в гетто. Так они снова поссорились и ушли вместе — чтобы не вернуться.

В те дни ушли в гетто и все остальные мои близкие. Квартиру на Элизабетес, гнездо моего детства, покинули мамины родители и Рая с двенадцатилетним Александром (его отец Жоржик был уже убит). Циля вместе с мужем, сыном — одиннадцатилетним Джекки и свекровью к ним присоединились. Там, в тесноте гетто, они держались вместе, поддерживая друг друга. Там же поселились и мои родители.

Ушли и родные моего отца. Дед умер уже давно, вместе с бабушкой Ревеккой жил старший брат отца Макс, который был так невероятно похож на него, и больная сестра Лонни. Уже сказано не раз, что мы с мамой, чувствуя себя другими, не были особенно близки к этой семье. Мать отца была доброй, заботливой женщиной, всю жизнь посвятившей семье, детям, но ее взгляды для нас были неприемлемы. Она также в немалой степени испортила жизнь Максу. Ревекка не была свободна от множества мещанских предубеждений, в том числе и в отношении других национальностей, чего совершенно не было в семье моей матери. Дядя Макс считался холостяком, однако в кругу близких все знали, что у него есть подруга, что он живет, как принято было говорить в таких случаях, с гражданской женой. В глазах матери у нее были два непростительных изъяна — во-первых, эго была латышка и, во-вторых, "разведенка" с сыном от первого брака. Как только Макс заикался о женитьбе, у матери тут же случался сердечный приступ, и в конце концов к вопросу женитьбы больше не возвращались. Может, понемногу все и утряслось бы, но отведенное им и всем нам время истекло. Думалось потом не раз — если бы они поженились, подруге Макса, как некоторым другим латышским женам, возможно, удалось бы спасти своего мужа.

Позже, когда родителей не стало, наступило странное время, когда мои ощущения и мысли путались. Наша квартира мне казалась чужой. Одна из комнат в прежнем жилище нашей семьи превратилась в мое укрытие на долгие девять месяцев, до осени 1942 года. Сама квартира не сохранила ничего от своего прежнего характера, даже оставшаяся там мебель мне казалась неузнаваемой. Квартира теперь делилась на три части. В двух комнатах жил гауптман, в двух — упомянутая уже семья Бабстов. Дальняя комната числилась за Димой, но там нелегально проживала и я.

Рижским дворникам было дано указание всех людей, перемещенных в гетто, выписывать из домовой книги с отметкой: "Выехал в неизвестном направлении". Уже тогда власти заботились о том, чтобы оставлять как можно меньше следов и свидетельств происходящего. Однако дворник нашего дома Александр Оболевич написал черным по белому, четко: "Ушли в гетто". Так поступили и некоторые другие дворники. Оболевича я позже смогла поблагодарить за эту запись и за поддержку другого рода, которая помогла мне получить документы и жилую площадь, когда возобновилась моя легальная жизнь. Отметив в домовой книге, что я ушла в гетто, он и сам так думал, потом вскоре понял, что я все еще живу в доме, но оставался нем, как могила. Совсем недавно исследователь еврейских судеб М. Вестерман рассказал мне, что наш дворник Оболевич некоторое время прятал у себя музыканта Островского, — потом тог перебрался к Жану Липке, праведнику, спасшему в годы войны десятки гонимых.

Квартира моих родителей теперь официально принадлежала немецкому гауптману. На законных основаниях там оставались двое мужчин — Бабст (с дочкой) и Дима, а нелегально проживали и две женщины — супруга Бабста и я. У Веры, правда, были бумаги, подтверждавшие, что она русская и православная. Но показываться на людях ей все же не следовало, так как внешне она отвечала расхожему представлению о евреях. От таких внешних признаков в то время зависели жизнь или смерть.

Гауптмана мы не боялись. Было заметно, что судьба моих родителей его взволновала. Он Диме сказал: "Если вам нужна какая-то конкретная (делая ударение на этом слове) помощь, говорите смело". Со мной он рассеянно здоровался, если случалось встретиться в коридоре. Словно было вполне естественным, что я еще здесь. К сожалению, гауптман по большей части был в разъездах. Проводи он больше времени в Риге, мы бы чувствовали себя безопаснее и, может быть, многое повернулось бы иначе, чем вышло потом.

Как бы то ни было, в моей жизни начался новый период. Дима продолжал учебу, точно ничего не изменилось. Изо дня в день он встречался с множеством людей, чьи взгляды и настроения сильно различались, поэтому приходилось быть всегда настороже и скрывать свои истинные мысли и эмоции. И свое настоящее положение, смертельно опасное из-за меня. Учеба на последнем курсе медицинского факультета — не развлечение. Болезни и способы их лечения не подчиняются никаким властям; студенты и преподаватели были слишком заняты, чтобы отвлекаться па политику, так что занятия Димы проходили без эксцессов.

Жить вовсе без документов все же было крайне опасно, и все, у кого появлялась хоть малейшая возможность, старались обзавестись ими. Из-за неоконченного при советской власти обмена паспортов таких людей оказалось много, поэтому учреждения местной власти им выдавали временные удостоверения, срок годности которых был полгода. Впервые кое-где появилась возможность нелегально обеспечивать такими документами и людей преследуемых, к примеру, евреев или бежавших советских военнопленных. Дима всячески искал контакты с теми, кто мог в этом смысле помочь. Понятно, что выйти на них было нелегко, — не соблюдай они строжайшую конспирацию, жить бы им осталось недолго.

В то время к нам часто приходил знакомый Диминой матери, русский эмигрант, гражданин Латвии Иванов. Это был пожилой лысый мужчина, служивший в одном из учреждений латышского самоуправления, где занимался гражданскими и национальными вопросами. Крупным начальником он не был, всего лишь рядовой сотрудник. Он пообещал мужу, что позаботится о документе для меня. Иванов то и дело напоминал, что безопасность стоит дорого, и мы безропотно платили. В конце концов он выкачал из нас довольно крупную сумму. Иванов также настойчиво предлагал взять на хранение ценные вещи, которые, мол, вернет, как только минует опасность. Муж ему доверял, в конце концов — знакомый его матери, но меня настораживали слащавый тон этого человека и его очевидное корыстолюбие. Иванов похвалялся связями в латышской полиции, якобы полезными и для меня, однако от него мы так и не дождались даже временного удостоверения. Я получила его от совершенно других людей.

Они тоже были знакомыми моего мужа — несколько молодых парней, работавших в латышской префектуре, к тому же отвечавших именно за временные удостоверения. Им удалось устроиться туда с тайной целью обеспечивать документами людей, которым угрожала опасность, главным образом — бежавших военнопленных. Группой руководил осветитель Театра русской драмы Юрий Перов. У него была красавица жена, итальянка по происхождению — актриса Ирина Цоппи-Перова. Перовы принадлежали к кругу ближайших друзей Бабста. Дима от них и получил для меня временное удостоверение. В новом документе я сохранила свое имя, а фамилию взяла от доктора Нощинского, оставившего по себе самые добрые воспоминания. К тому же эту фамилию можно было найти и в домовой книге. Теперь я была Валентина Нощинская. Появилась хрупкая надежда, что хотя бы в ближайшие месяцы внезапная проверка не станет для нас катастрофой. Подпольную группу Перова вскоре, кажется, в апреле 1942 года раскрыли, все ее участники были расстреляны.

Эмилия в это время стала для нас незаменимой. У нее везде были знакомства — даже в Центральной тюрьме и префектуре. Убежденная, что в эту пору испытаний Бог поручил ей спасение людей, Эмилия чувствовала себя настолько сильной, что не боялась ничего и никого. Всего удивительней было то, что с ней и вправду ничего не случалось. Тогда я уверилась в том, что людей зачастую губит страх, делающий их легко уязвимыми. Эмилия ради меня рисковала бесчисленное число раз, однако я не мучила себя упреками, что ей нужно бороться со своим страхом. Его просто не существовало. Так отчетливо ощущалась ее непоколебимая сила.

Эмилия приходила к нам, рассказывала, что происходит в городе, в гетто, приносила известия о близких, друзьях. Какой на самом деле была жизнь в гетто и как погибли его обитатели — ничего из этого я своими глазами не видела. Никакого прямого контакта с узниками гетто не было. Всего лишь разрозненные сведения, рассказы немногих спасшихся. В мыслях, в воображении я была с ними, однако ведь не разделила их безжалостную судьбу. Нестерпимые унижения и физические страдания, кровь и ужасы смерти — все, что стало уделом самых близких и любимых мною людей, миновало меня лично. Поэтому я не стану рассказывать о внутренних структурах и организации жизни гетто. Единственное, о чем свидетельствовали короткие записки, которые иногда удавалось передать нашим связным, было то, что евреи не опустились, не погрузились в хаос отчаяния даже в этой ситуации, стараются поддерживать хоть какую-то чистоту и порядок. Я знала, что при организованном ими совете гетто (Judenrat) создана медицинская служба, которой руководит знакомый нашей семьи, хирург с мировым именем Владимир Минц. В свою очередь, Дима слыхал о еврейских полицейских, отвечавших за порядок в гетто; среди них были молодые люди, которые пытались создать там центр сопротивления. В их планы входило поднять восстание и с отнятым у охраны оружием в руках, ясно понимая, что о победе не может быть и речи, по крайней мере захватить с собой на тот свет как можно больше врагов. История знает, как и почему это не удалось, я же навсегда сохранила в душе уважение к отважным людям, не побоявшимся выступить против врагов, заведомо бывших стократ сильнее. Но узнала я о них намного позже.

Вести извне становились все более угрожающими, чувствовалось, что зреет нечто ужасное, не постижимое уму. У Эмилии были доверенные лица — совестливые люди, верующие католики даже среди тех, кого отрядили охранять гетто. С ними мы могли иногда переслать своим хлеб и продукты, дважды даже ценные вещи. Сильных мужчин по утрам выводили на работу, в основном их требовали различные немецкие воинские части. Больше всего повезло казарменным евреям — тем, что работали в ремесленных мастерских воинских частей и там же ночевали. Армии нужны были и сапожники, и портные, и прочие мастера. Даже те, кто раньше не владел никаким ремеслом, старались выучиться какому-нибудь и работать. Женщин использовали в качестве уборщиц и швей. Между прочим, в военные казармы попала и моя школьная подруга Рива Шефер со своим братом, и после долгих испытаний они спаслись. Им тоже помогла Эмилия. Брат Ривы сутки скрывался в доме епископа Ранцана, затем нашедшего для него более надежное убежище.

Эмилия время от времени приносила не только известия о моих близких. И записки, и целые письма переправлялись туда и обратно. Мамина семья держалась вместе, при тамошней немыслимой тесноте в их жилище царила спокойная, сердечная атмосфера. Позже мне рассказывали, что люди ходили к ним в гости, чтобы поднять дух. Эмилия или ее шурин Юзеф Карчевский проследили маршрут, по которому мужчин вели на работу и обратно, по дороге их поджидали, потом, как бы нечаянно столкнувшись, удавалось перекинуться словом, передать какой-нибудь сверток. Мой отец, все еще полный сил мужчина, и муж Цили Роман попали в группу, которую по утрам водили на работу за пределами гетто, поэтому они получали немного больше продовольствия. О моей маме Эмилия слышала, что и в гетто все на нее смотрели как на чудо. Она, вопреки всему, до конца оставалась спокойной и светлой. Она умела поделиться силой с другими, показать пример стойкости, чувство собственного достоинства.

О том, насколько опасно было даже пытаться приблизиться к евреям, свидетельствовали доски с надписью, выставленные в разных местах (надпись я списала с фотографии, которую Дима принес мне, чтобы я смогла и визуально представить, как выглядит граница кошмара). На двух языках — немецком и латышском — прохожих предупреждали: "В тех, кто попытается перелезть через ограду или установить контакт с обитателями гетто, будут стрелять без предупреждения".

Все труднее становилось пробраться с передачами и к тем, кого, точно каторжников, гнали на работу, и к тем, что теснились, подобно прокаженным, за колючей проволокой. Я об этом все чаще слышала от Эмилии. Мы договорились, что Дима в ту сторону ходить не будет. Ом должен был выказывать всем своим видом то же безразличие, какое, точно маску поведения, приняла латышская Рига. Что скрывалось там, в глубине, за маской? Скрывалось, наверное, разное. В огромной амплитуде между двумя противоположными полюсами.

Мы знаем, что гетто находилось в ведении аппарата обербургомистра Витрока, под охраной роты латышских шуцманов лейтенанта Данцкона. Так это продолжалось с октября по декабрь 1941 года, пока не завершилась "акция" — уничтожение латвийских граждан-евреев в Риге.

Настали роковые дни конца ноября — начала декабря 1941 года. 29 ноября муж пришел из университета и сказал, что все работоспособные мужчины остались в малом гетто, а женщин, детей и стариков построили в длинные колонны и куда-то погнали. Часть гетто теперь опустела.

Вскоре, ознакомившись с двумя приказами, мы узнали подробнее, что именно происходит. В семь утра 29 ноября всем работоспособным мужчинам, начиная с 17 лет, приказали построиться. Их увели в уже заранее отгороженную часть территории, которую называли малым гетто. Там мужчины жили еще некоторое время, и оттуда их выводили на работу, обеспечивая нужды воинских частей. Второй приказ гласил: "Всем неработоспособным мужчинам, всем женщинам и детям подготовиться к перемещению в другой лагерь. С собой разрешается взять вещи весом до 20 килограммов". Устно им объяснили, что гетто надо освободить, поэтому их перемещают в другой лагерь. Однако, как мне потом рассказали оставшиеся в живых, многие понимали, что приказ этот означает смерть. Когда обитателей гетто выгоняли из квартир, многих немощных стариков, которые не могли шагать в колоннах, убивали тут же. Я читала в некоторых исторических источниках, что с улиц гетто тогда увезли около 800 трупов. Однако на тог момент, в конце ноября, нам точно еще ничего не было известно, кроме того факта, что в гетто никто больше не вернулся. Восьмого декабря произошла вторая акция, в которой точно так же расправились с теми обитателями гетто, которых не взяли 29 ноября. Теперь в малом гетто оставались лишь рабочие-мужчины, только что потерявшие свои семьи.

Оба раза колонны открыто, на глазах у всех, гнали по улицам города. Уже вскоре распространился слух, что этих людей не отослали ни в какие лагеря, а расстреляли здесь же, за городом, в лесу, в основном — в Румбуле. Характерно, что власти даже не пытались опровергать слухи. Все будто объединились в немом молчании о случившемся. Со временем многие и сами поверили в то, что ничего не знали. Жили так, как будто этих тысяч уничтоженных людей никогда не существовало.

Впервые в Европе это произошло в столь огромных масштабах. А гетто не пустовало, его уже заново заселяли евреями, которых сюда доставляли из Средней Европы. Об этом тоже знали все, кто хотел знать. Уже 30 ноября прибыл первый эшелон из Берлина. Так как гетто пока еще не опустело, почти тысячу человек сразу же расстреляли. Следом один за другим начали прибывать транспорты из Германии и Австрии. В начале 1942 года их число настолько возросло, что пожилых людей начали убивать сразу по прибытии поездов на станцию Шкиротава. И по сегодня в точности не выяснено число погибших или перевезенных в другие концентрационные лагеря. Всего в Ригу, по неполным данным, были доставлены из Германии, Австрии и Чехословакии 24 603 человека (убиты — примерно 11 000) и еще несколько тысяч из Венгрии и Литвы. Несколько составов ушли и в Эстонию. Последними, кого привезли в пустое гетто, были вроде бы евреи из Кёльна. В Германии и Чехии продолжается широкое расследование и документирование этих событий, активный сбор воспоминаний, свидетельств, издание соответствующей литературы и ее использование в процессе образования. На эту тему создан и ряд документальных фильмов.

Дима и Эмилия приносили ошеломляющие рассказы очевидцев. Все, что обитатели гетто взяли с собой из дому, отобрали уже заранее, главным образом, ценности и сменную одежду. У края ямы обреченных заставили совсем, догола раздеться. Пьяные палачи после расстрела женщин, детей и стариков побросали их одежду в грузовики и отвезли обратно в город. В некоторых европейских государствах не только жители старались защитить своих евреев, как это было в Дании и Болгарии, но и сами евреи оказывали вооруженное сопротивление, хотя и сознавали невозможность победы (вспомним знаменитое восстание Варшавского гетто). У нас не произошло ни того ни другого. Большинство наших евреев в замешательстве и ужасе покорились судьбе.

В ноябрьских и декабрьских акциях погибли все мои близкие — мама и ее родители, вторая бабушка, дядя Макс, тети, маленькие двоюродные братья, общим числом семнадцать самых близких родственников. Как догадываюсь, их увели из гетто уже в первых колоннах, хотя я никогда уже не узнаю всей правды. В живых остались только тетя Эдит и обе двоюродные сестры, уехавшие в Россию с военным госпиталем, в котором работал дядя Давид Глинтерник, бывший капитан медицинской службы Латвийской армии, а также мамина двоюродная сестра Фрида с дочкой, которых депортировали 14 июня. Два дяди погибли — один на фронте, точнее, в госпитале, от полученных ран, второй — в Сибири, в лагере, но женщины вернулись. За границей осталась младшая сестра отца — тетя Женя, певица, с мужем и сыном. Они вовремя эмигрировали в Аргентину.

Среди мужчин, оставленных в малом гетто, которых еще довольно долго использовали на работах, пока тоже не ликвидировали, был и мой отец. По горькой иронии судьбы моих родителей разделили на их последнем пути, и моя мать не могла принять смерть вместе с мужем, как она твердо решила, отказавшись от относительно верной возможности спастись. То же самое относится и к Диминым родителям. Я не знаю, где похоронена моя мама и все мною любимые — в Бикерниекском лесу, Румбуле или где-нибудь еще. Никто из нас, живых, не знает, где именно он мог бы предаться воспоминаниям о погубленных, куда возложить цветы. У нас есть только символические памятные места, мемориал. Зато сердцем и умом мы все помним.

ЛЮДИ. СУДЬБЫ

В то время, в конце 1941 года, я почти потеряла чувство реальности, — жила, двигалась, говорила, как в кошмарном сне. Я чувствовала, как во мне что-то отмирает и неживая зона постепенно расширяется. Я не плакала, не было слез. Не чувствовала боли, как это бывает в случаях тяжелых ранений, когда в начальном шоке ощущения человека оглушены, как при местном наркозе. Подобное состояние продержалось все время немецкой оккупации и не проходило еще довольно долго после войны. Я превратилась в ходячий морозильник и всеми силами старалась его не размораживать, так как иначе я вообще не смогла бы жить, справляться с задачами выживания. Напротив, мозг действовал ясно, как никогда, мышление было на удивление четким, и всегда присущее мне желание понять мир стало просто наваждением. В голове бесперебойно работало нечто вроде машины, я беспрестанно думала, думала, думала — как это может быть, что мир превратился в место, в котором больше невозможно ориентироваться, где происходят вещи, которые вообще не должны происходить, а люди поступают так, как люди вообще не поступают. Я запретила себе такую роскошь, как траур. Еще небывалое, яростное упрямство овладело мною, обжигающе холодное презрение к тем, кто, безразлично по каким мотивам, потерял право называться людьми.

Голова прямо раскалывалась от мучительных мыслей. И единственное, что меня еще удерживало в здравом уме, была любовь. Мы с Димой друг для друга оставались единственными на целом свете, поэтому держались вместе с силой, не знакомой в мирной обыденной жизни. Быть вместе было счастьем вопреки всему. Думая о себе, я всегда оставалась человеком бесстрашным в условиях как одной, так и другой враждебной мне власти. Однако думая о близких, любимых мной людях, я превращалась в неразумное, измученное бесконечными опасениями существо, которому лишь самообладание помогает скрывать свою непреодолимую слабость. Все то страшное время я боялась за родителей, их родителей и за других близких. Их я потеряла. Теперь я боялась всего лишь за отца и за своего мужа, для которого в первую очередь я сама создавала опасность.

Не оставалось ничего другого, как собраться с силами и жить дальше. Муж продолжал посещать университет, а я взаперти жила дома с Бабстами и гауптманом, который по-прежнему в квартире появлялся лишь изредка. В противовес насилию и злу, которому мы подвергались, я чувствовала, как во мне зреет то самое неодолимое упрямство. Мы с Димой делали все, чтобы создать для себя хотя бы иллюзию нормальной жизни. Мы читали, обсуждали новости, услышанные по радио и другие, иногда к нам заходил кто-нибудь из немногих верных друзей, пару раз, как нечаянная радость, объявлялся и кто-то спасшийся во время ликвидации гетто.

На лестнице нашего дома Дима разговорился с немецким фельдфебелем — шофером, который жил в полуподвальной квартире прямо под нами. Дима в нем угадал человека порядочного и не ошибся. Несмотря на разницу в возрасте, они подружились. Я тоже с ним познакомилась. Отто Вихман (Wiechmann) возил майора, жившего здесь же в одной из господских квартир. Вскоре наши беседы стали совсем откровенными. Отто был квалифицированным наборщиком, работал в одной из типографий Лейпцига. Все ее работники по традиции были социал-демократами, поэтому многие из них подверглись репрессиям. Он также какое-то время провел в концентрационном лагере. Потом согласился идти в армию, хотя уже не отвечал призывному возрасту, и потому в войсковую часть так и не был зачислен.

Мы инстинктивно чувствовали, что ему можно доверять, он часто приходил к нам, знал, кто я. Господин Вихман часто помогал Диме в общении с чиновниками местного управления, которые при виде любого немецкого фельдфебеля становились тише воды ниже травы.

Тогда, в первую военную зиму, мы очень сдружились с дирижером Арвидом Янсоном и его супругой. Они были старше нас, поэтому раньше мы особенно не общались, хотя и были знакомы. Янсоны жили совсем близко, на улице Экспорта. Это было единственное место, куда мы иногда вечером отправлялись в гости, хотя и это было опасно.

В тридцатые годы часто путали двух латышских певиц — Лидию Блюменталь и Иду Блюменфельд. Иду я знала уже давно, она была намного старше меня, очаровательная рыжеволосая женщина с приятным, хотя и не слишком сильным голосом. Помню ее в партии Зибеля в Фаусте Гуно, а особенно — Прекрасную Елену Оффенбаха, которая в ее исполнении идеально соответствовала названию роли. В последние годы независимой Латвии Ида работала в Лиепайской опере, там и познакомилась с Арвидом, который вначале, пока не открылся его талант дирижера, играл в оркестре на скрипке. В Лиепае, когда я в школьные годы приезжала в гости к родственникам — семье Глинтерник, — я и познакомилась с этой парой, посвятившей себя музыке. Они в то время дружили с дирижером городской оперы, еврейским эмигрантом из Австрии Вальтером Ханом (Walter Hahn). У Димы, разумеется, оказалось с Янсонами еще больше общих интересов. Ида и Арвид полюбили друг друга в Лиепае, но поженились в первый советский год, когда Арвида пригласили из Лиепаи в качестве дирижера Рижской оперы. Арвид был человеком необычайно обаятельным и славным, я искренне полюбила их обоих. Ида настолько верила в талант мужа, что, без преувеличения можно сказать, жизнь свою целиком посвятила ему.

Рижская опера их обоих встретила невообразимой завистью и интригами. Лео Блех при встрече с моими родителями рассказывал, что Опера— точно черная яма: в тайных заговорах, интригах там пускаются в ход любые средства. Каждого вновь прибывшего считают опасным конкурентом, от которого нужно избавиться. Арвида это недоброжелательство касалось меньше, так как его задачей было дирижировать балетом, зато на Иду обрушились потоки женской ненависти. То, что она еврейка, считалось большим недостатком уже в советское время, а когда пришли немцы, положение Иды могло стать трагическим.

Ида рассказывала мне: ее отец уже в первые дни немецкой оккупации понял, к чему идет дело. Он поступил мудро и, главное, незамедлительно. Договорившись с двумя латышскими друзьями — врачами, он вместе с ними отправился в немецкое военное учреждение, которое в первые дни всем заправляло. Оба медика засвидетельствовали, что Ида не родная дочь Блюменфельда, а ее удочерили, взяв из русской семьи, что ее мать умерла при родах и что в действительности ее зовут Ираида. Оба доктора подтвердили, что присутствовали при родах, но, дабы ребенок не узнал о своем происхождении, документов не писали и их вообще не было. Военные ведомства в принципе не интересовались еврейскими делами, все удалось уладить на месте. Был выдан документ о мифическом удочерении.

Таким образом Иде, у которой в советском паспорте коротко и ясно было написано, что она еврейка, выдали документ, что она больше не является таковой. В этом документе она из Иды превратилась в Ираиду. В самые первые дни немецкой оккупации, пока власть еще находилась в руках армии, таким способом удалось исправить документы нескольким десяткам рижан. Позже, когда начали действовать немецкие и местные службы безопасности, эго уже стало невозможным. Погиб смелый и находчивый отец Иды, как и другие ее близкие.

Хотя документы Ираиды, казалось, были в полном порядке, она все же чувствовала себя под угрозой. Как же так — все время была еврейкой, а тут вдруг ею быть перестала? Когда у человека хватает недоброжелателей, такой вопрос становится ультраопасным. Ида сидела дома тихо, как мышь.

Панический страх всем внушала Милда Брехман-Штенгеле, имевшая в Опере большое влияние. Бесспорно выдающаяся, талантливая певица была противоречивым, временами злым и жестоким человеком. Об этом говорил и Лео Блех, которого она ненавидела, — хотя бы за то, что этот заезжий еврей протежировал других солисток, например, Алиду Ване, а также способствовал продвижению Эльфриды Пакуль.

У жены Арвида был и еще один, так сказать, коллективный враг — несколько влюбленных в дирижера балерин. В итоге Ираида, которую снабдили не поддельными, а совершенно официальными документами, чувствовала себя не намного увереннее меня. Это нас очень сблизило.

Ираиду угнетали проблемы, требовавшие немедленного решения. Она не раз их откровенно обсуждала со мной. Она была старше Арвида, уже за тридцать, но, как это бывает нередко в семьях служителей сцены, рождение ребенка все время откладывалось на будущее. Ираида сознавала, что ее статус удочеренной, если какой-нибудь доброжелатель постарается, в любую минуту может быть аннулирован. Непосредственно смерть ей, жене латыша, не угрожала, зато неизбежная стерилизация — да. Арвид мечтал о сыне, и Ираида решилась на беременность в это совершенно непредсказуемое время. Верным их другом был Марисс Ветра, в то время премьер оперы. Он старался всячески поддерживать и оберегать Янсонов, хотя у него и своих проблем хватало. Жена его была немецкая еврейка, ее даже однажды арестовали и некоторое время держали в тюрьме ЕК-2. Когда в 1943 году родился сын Ираиды и Арвида, будущего дирижера с мировым именем назвали в честь Марисса. Но это произошло, когда меня на улице Видус уже не было.

Так мы и жили, пытаясь сохранить хоть видимость обычной, нормальной жизни. Это было тяжело, требовало самообладания и самоконтроля, нельзя было дать волю скорби, любой ценой следовало сохранять душевное равновесие и здравый рассудок. Тревожное чувство, предощущение неминуемой опасности все же постепенно нарастали. Все чаще мы обсуждали план переселиться из Риги в провинцию. Наши знакомые, добывшие поддельные документы, поступили таким образом и в деревне жили относительно спокойно. Врач Гуна Снера, тоже одна из наших знакомых, скрывала своего мужа Владимира Вигдорчика на хуторе. Кажется, остальные работники и не догадывались, что с ними рядом батрачит еврей. Выручили его, надо полагать, безупречное владение латышским языком и "нейтральная" внешность. Гуна с детьми осталась в Риге, где у нее был зубоврачебный кабинет на углу Бривибас и Элизабетес, над аптекой. В немецкое время, где бы я ни скрывалась, когда зубная боль начинала меня мучить, отправлялась к Гуне. В таких случаях человек готов бежать, кажется, хоть в руки уличного патруля.

Я всегда считала Вигдорчиков образцовой семьей. Правда, начало у них было не из легких. Они поженились в тридцатые годы, когда в рижском обществе национальные предрассудки в быту попритихли, но как только речь заходила о смешанном браке, сразу появлялись возражения. Семье Гуны, без сомнения, не нравилось, что дочь выходит замуж за еврея. Семья Вигдорчиков вначале также была недовольна тем, что их невесткой станет никому не известная латышская девушка. Но вскоре, при виде согласия этой пары, все смирились. Никто ведь не желает зла своим детям. К тому же — я это наблюдала бессчетное количество раз — подобные предрассудки бывают весьма абстрактными, и о них забывают, как только узнают конкретного человека. В силу тогда вступает другое, индивидуальное отношение. Мне рассказывали, что даже в малом гетто Риги немецкие военные защищали хорошо знакомых им еврейских рабочих и не выдавали их для ликвидации.

Все более отчетливо, почти физически я ощущала, как вокруг меня и Димы неумолимо затягивается петля. Было наивно думать, будто никому до сих пор неизвестно, что я скрываюсь в квартире, как и то, что мы с Димой — муж и жена. Со временем число свидетелей, вольных и невольных, возрастало. Правда, в большинстве они были дружелюбно или хотя бы нейтрально настроены, — такие люди сами не пойдут доносить, но как они в случае чего поведут себя, например, на допросе, никто знать не мог.

Приходила на ум еще одна возможность спасения. Мы слышали, что кое-кому удалось бежать морем на рыбацкой лодке с курземского берега на остров Готланд, а значит — в Швецию. Дима много лет занимался парусным спортом, у него были знакомые в среде рыбаков и моряков.

В марте 1942 года он начал восстанавливать эти связи, в целях безопасности не посвящая меня в детали. Знаю только, что к весне намечались конкретные возможности. Оба мы начали изучать шведский язык.

В середине зимы, кажется, после Нового года к нам заявился наш общий друг Гавриил Цивьян, которого звали просто Гава. Мы знали, что он был в гетто. Оказалось, его родителей и сестру убили, а самому Гаве, заключенному в малом гетто, удалось бежать. Гава тоже учился в школе Эзра, только, будучи на год моложе меня, в другом классе, в свою очередь Димины родители дружили с Цивьянами. Гава очень любил Диму, восторгался им, как старшим братом (разница в возрасте была пять лет). Они были очень близкими друзьями. Сбежав из гетто, Гава отправился в Юрмалу к своей тете. Жена дяди, к тому времени уже умершего своей смертью, была русская дама, очень милая женщина, по имени Анна Филаретовна. В Юрмале ей принадлежал двухэтажный красивый особняк, в котором обосновались немецкие офицеры. Она представила племянника как своего родственника из провинции, и в этом никто не усомнился. Он был видным, стройным парнем, совсем не похожим на еврея нацистских карикатур, к тому же в свои девятнадцать лет походил на подростка, еще не достигшего призывного возраста, а потому довольно смело мог разгуливать кругом. Опасность для него таила только проверка документов. Гава пережил еще одну, сугубо личную трагедию. Он учился в одном классе с самой красивой девушкой школы, — в этом звании Эстер никто не сомневался, ею можно было любоваться, как произведением искусства.

Помню ее очень хорошо — большие глаза янтарного цвета, бархатная кожа, крохотная темная родинка па щеке. Гава обожал Эстер с младших классов, в последний школьный год они уже сошлись и, заключенные в гетто, поженились. Но потом Гаву как молодого работоспособного мужчину с ней разлучили и перевели в рабочий лагерь малого гетто. Эстер, которая ждала ребенка, ушла в колонне обреченных на смерть и погибла вместе в другими женщинами и детьми. Гава спасся, но, что бы ни случалось в его жизни, никогда не забывал Эею, и спустя годы его милая жена Ляля и оба сына признавали и чтили эти воспоминания.

Гава был знаком и с нашей Эмилией. Узнав от нее, что мы живы, он сейчас же прибежал к нам. Отчетливо помню, какая это была радость. Тем вечером мы сидели втроем в квартире па улице Видус и — смеялись. Гава рассказывал и изображал в лицах свою жизнь у тети в Юрмале. Дом полон немецких офицеров, однако Гава в статусе родственника из провинции там живет без забот. Для большей достоверности он притворяется, что не знает немецкого (в доме Цивьянов это был повседневный язык). Один из офицеров ему особо благоволил и решил учить его немецкому языку. Гава делает вид, что он тугодум и немецкие слова не в силах запомнить, зато когда ему удается хоть что-нибудь заучить, немец радуется, как дитя. Диалоги эти Гава блестяще разыграл перед нами.

Однако нужно было подумать и о весьма серьезных вещах, ведь было ясно, что долго наш друг в Юрмале не может оставаться. Группа Перова в префектуре в те дни еще не провалилась, и Гаве также без проволочек надо было добыть временное удостоверение. Для нового документа необходимы были новые имя и фамилия. Я предложила оставить прежние инициалы — Г. и Ц. Откуда, непонятно, но у меня было предчувствие, что эта как бы связь с прошедшим принесет удачу. И так мы окрестили Гаву Гунаром Цирулисом. Оба мы стали его крестными, но, конечно, не догадывались, что в этот вечер родился латышский писатель и публицист Гунар Цирулис.

Диме пришло в голову, что Гаве, теперь уже Гунару мог бы помочь его родственник, Димин троюродный брат, медик Александр Шенфельд. Семья врачей-психиатров Шенфельдов в Риге была известна, им в Задвинье принадлежала клиника и санаторий для нервнобольных Атгазене, основанные в конце XIX века отцом и дядей Александра, оба — доктора Шенфельды. С санаторием Атгазене связано трагическое событие, происшедшее перед Первой мировой войной: больной, шизофреник барон Раутенфельд, где-то раздобывший револьвер, застрелил своего врача Макса Шенфельда. Печальное событие обросло романтической легендой и было даже увековечено в романе и немой киноленте. Там, в кино, Раутенфельд влюбился в простую латышскую девушку и хотел на ней жениться, а родственники заперли барона в сумасшедшем доме. Когда мы расспрашивали об этом Шенфельдов, те только отмахивались. Барон и впрямь женился на служанке, у них были дети, но Раутенфельд действительно страдал шизофренией.

Хотя он и не считался опасным, семья не захотела держать больного дома и поместила в санаторий. Там в мозгу Раутенфельда созрела мысль, что родственники сговорились избавиться от него, чтобы прибрать к рукам наследство, а доктора подкупили. Насколько были обоснованы эти догадки, я не знаю.

Когда я начала дружить с Димой, познакомилась и с этими его близкими родственниками Шенфельдами. У застреленного доктора был брат, поэтому имущество разделили, и в Атгазене образовались два санатория, каждый со своим владельцем. С семьей второго брата я не была знакома. В мое время частью Атгазене с большим домом управлял двоюродный брат Димы Александр или Алик Шенфельд. Там же работала и его сестра. В первый советский год бывшим владельцам разрешали в национализированном санатории иметь медицинскую практику и там же жить. Потом немцы устроили там лазарет, а когда вернулась советская власть, санаторий стал отделением госпиталя Прибалтийского военного округа.

Мать Алика, Мария Шенфельд приходилась матери Евгении Осиповны Фейнман, то есть Диминой бабушке, младшей сестрой. В свое время она была близка к кругам русской аристократии, знаменитая красавица. Еще в Первую мировую войну в нее был влюблен генерал-губернатор, снабдивший ее какими-то внушительными ценными бумагами. Даже в почтенном возрасте госпожа Шенфельд все еще была дамой импозантной и привлекательной.

Александр Шенфельд мне много рассказывал о прошедших временах. Санаторий специализировался на лечении алкоголизма, во времена независимой Латвии пациенты приезжали даже из-за границы. Особенно хорошо я помню рассказ о гениальном русском актере Василии Качалове, который в Атгазене был постоянным пациентом, несколько раз приезжал из Москвы. Он был бесконечно приятным, неотразимым мужчиной, но пациентом, увы, совершенно неизлечимым, так как все время удирал. Рижский вокзальный буфет, где каждый день на заре собирались грузовые извозчики — фурманы, притягивал его с магической силой. Буфет работал круглосуточно, и по утрам, развезя товар, они там останавливались, чтобы подкрепиться. Качалова такая компания настолько притягивала, что удержать его было невозможно. Он утверждал, что вовсе не является алкоголиком, ему всего лишь невыразимо нравятся атмосфера и публика трактира. Он там изучает типажи, которые могли бы вдохновить его на роли.

Молодые Шенфельды были крещены в православии, считались русскими, хоть и полуевреями, но их положение оставалось шатким. Некий недоброжелатель уже начал утверждать, что старая мадам Шенфельд сама из евреев, а значит, ее дети являются стопроцентными евреями и место им в гетто. Мадам взяла свои старые, когда-то выданные генерал-губернатором документы и пошла к самому рейхс-комиссару Остландии Лозе. И правильно сделала. Пойди она в префектуру или в другое ведомство самоуправления, навряд ли чего-нибудь бы добилась.

Госпожа Шенфельд представилась Лозе и рассказала о своих отношениях с царским двором в Петербурге. Седая, величественная дама настолько очаровала Лозе, что он незамедлительно выдал ей письменное подтверждение ее благородного происхождения и неприкосновенности всей семьи. То была достаточно верная защита.

Возвратясь домой, госпожа Шенфельд отдала сыну и дочери только что полученные документы, а сама пошла и повесилась: не смогла пережить унижения, даже ради детей. Видимо, невыносимой показалась сама мысль, что она старалась очаровать мелкого, ничтожного человечка, как бы предавая тем самым свое прошлое. Свой долг перед детьми она исполнила и — позволила себе уйти из жизни.

Алик был намного старше моего мужа, очень его любил, и меня тоже причислил к родне. Когда я еще скрывалась на улице Видус, он пару раз заходил к нам. Алик с каждой минутой все больше понимал, что должен исчезнуть из Риги, — объявились люди, которые не унимались и, несмотря на хорошие бумаги, видимо задались целью его уничтожить. У Алика был давний знакомый, балтийский немец Гарри Марниц, на тот момент руководитель отдела здоровья генерал-комиссариата Латвии, он предложил ему официальное место работы. Врачей всюду не хватало, поскольку многие были призваны в армию, и Алик согласился отправиться в Латгалию — на самый юго-восток, в Индру. На весь большой округ Алик был единственным врачом, к тому же без медсестры или другого помощника. Когда появился Гунар Цирулис, мы подумали, что он мог бы работать у Алика санитаром. Все происходило совершенно легально — доктор прислал вызов, Гунар со своим временным удостоверением сходил в соответствующее ведомство и все уладил. Это, должно быть, было в феврале или марте 1942 года, потому что мой муж успел еще получить от него пару остроумных писем. Там говорилось, в частности: Алик ему довольно быстро показал, что нужно делать, и справиться с этим совсем нетрудно, но, к сожалению, и в Индре нет полной безопасности.

Он еще раз приезжал в Ригу к тете за своими вещами, сколько уж их у него было, и сказал, что в Индре становится неуютно. Там действует очень агрессивная группа так называемой самообороны, и если им придет в голову поинтересоваться, что это за Гунар Цирулис из Риги... В тот момент немцы призывали молодых парней для отправки в Германию на трудовую повинность — Arbeitdienst. Гунар не уклонялся специально, и его тоже взяли. Он не хотел в Латвии ждать, когда истечет срок годности его временного удостоверения. Полугодовой срок годности моего удостоверения, увы, тоже заканчивался.

Гунар успел нам и из Германии прислать открытку — работает в Северной Германии (упоминался вроде бы Штеттин) санитаром, так как, поступая на рабочую службу, указал, что является медицинским работником. Позже все связи были прерваны, и о дальнейших путях Гунара я узнала только после войны, когда он вернулся в Ригу.

Еще во время работы в Индре Гунар нам писал, что его беспокоит необузданное пьянство Алика. Беднягу можно было понять, но, к сожалению, алкоголь вскоре погубил его. Не помню как, но я узнала, что Алик часто пьянствовал с шуцманами и по пьянке однажды наговорил лишнего. Они — тоже пьяные — вывели его во двор и расстреляли. Так и погиб наш Алик.

Доктор Марниц, между прочим — штандартенфюрер СА, член партии национал-социалистов со стажем, с золотым партийным значком, поднял шумный скандал по поводу расстрела Шенфельда и еще одной докторши из пограничного района, Лидии Кирхенштейн, казненной за левые взгляды. Доктор протестовал и жаловался вплоть до Берлина. Но победила служба безопасности, и Марница из Риги отозвали в Германию. Узнала я об этом совсем недавно.

НА УЛИЦЕ ВИДУС ПАДАЕТ ЗАНАВЕС

Время шло, наступило 9 мая 1942 года. Мы, конечно, все время были готовы к возможному вторжению шуцманов в нашу квартиру. Они могли просто вломиться в отсутствие гауптмана, во время своих набегов, или прийти уже с определенной целью, зная, что я тут прячусь. На момент опасности у нас был предусмотрен особый сценарий, с использованием преимуществ дома. Как я уже говорила, он находился на перекрестке двух улиц, угловой дом с двумя входами — с улицы Видус и Виландес, квартира также имела два выхода — парадный вход был на Видус 9, а черная лестница из кухни вела во двор и дальше на улицу Виландес. Поэтому мы договорились, что при появлении посторонних Дима постарается их задержать, а я тем временем из кухни прошмыгну во двор.

Пугающий звонок однажды прозвучал. Дима подошел к дверям, я слышала латышскую речь. Однако в жизни не все происходит так, как предусматривают даже самым тщательным образом выверенные планы. Второй выход со стороны парадного хотя и не был виден, но достаточно было сделать несколько шагов в прихожую, чтобы открылся второй коридор, который вел на кухню. Все двери в тот момент были открыты, и я не могла попасть на черную лестницу. Мне удалось проскользнуть в девичью, в которой с 1940 года, когда ушла Маня, никто больше не жил. Там были свалены в кучу старые газеты, которые в то время берегли для разных нужд, друг на друга сложены старые стулья, в углу стояла старая швейная машинка.

И тогда свершилось то, о чем я потом много думала. Такое в моей жизни случалось раз или два, когда решался вопрос быть или не быть. В минуту смертельной опасности, когда нужно действовать молниеносно, логическому мышлению может не хватить быстродействия, и тогда в человеке включается что-то вроде автопилота, руководство перехватывают интуиция, инстинкт. И потом, в спокойную минуту, ты понимаешь, что именно это тебя и спасло.

Войдя в комнатку, я автоматически повернула ключ, торчавший изнутри, и так же машинально вынула его, а сама прижалась к стене рядом с дверью. Я слышала, как грохочут сапоги шуцманов в коридоре, вот они входят на кухню, слышу, говорят: "Здесь тоже никого..." — и потом начинают дергать мою дверь. Догадываюсь, что смотрят в замочную скважину. "Э, да гам один старый хлам..." Если бы я оставила ключ в замке или стояла напротив двери, это был бы конец. Прислушалась — шаги отдаляются. Я не мешкала — они ведь могли передумать и все же взломать дверь, — потихоньку вышла, закрыла ее на ключ и прокралась на кухню. И снова счастливые случайности — дверь не скрипела, на ногах у меня были уличные туфли на мягкой резиновой подошве, в которых можно передвигаться беззвучно. Я прошмыгнула в коридор. И вдруг увидела там шуцмана, стоящего, благодарение Богу, ко мне спиной. Стоял он с широко расставленными ногами, уперев руки в бока, совсем так, как показывают в кино. Рядом с кухонной дверью была вешалка, где мы держали верхнюю одежду на каждый день. Я прихватила свое пальто и выскользнула наружу. Так тихо, что шуцман не обернулся. По всей вероятности его внимание было направлено на то, что происходило в комнатах. Слышался шум и грохот — его напарник, видать, вываливал из шкафов их содержимое.

Я вышла на улицу Виландес у того места, откуда был виден угол улицы Видус, даже машина, на которой приехали шуцманы. Я прижалась к стене дома и решила ждать, пока они уедут. Прошло порядком времени, пока они вышли, тяжело нагруженные нашими чемоданами, еще и с картинами под мышкой — взяли, сколько могли унести. Шуцманы вели и моего мужа. Мне больше возвращаться было некуда. Дима арестован, наша комната, скорей всего, опечатана.

Потом я узнала, что нас выдали. До сих пор не смогла установить, кто и при каких обстоятельствах это сделал. Моего мужа обвинили в том, что он скрывал жену еврейку. Его заключили в Центральную тюрьму. Странное совпадение — Дима попал в одну камеру с адвокатом Бланкенштейном, которого тоже только что арестовали, несмотря на его статус почетного консула Швейцарии. Сразу все-таки их не расстреляли. Так поступали только с арестованными евреями, для остальных все же старались оформить приличное обвинительное дело. Важно было то, что меня не нашли. Эмилия узнала — Дима непоколебимо стоял на своем, отрицая, что я там вообще находилась. Одежда принадлежала прежним жильцам, он ее забрал, так все делают. Я верила, что у меня есть основания надеяться. Этим двоим, может, и удастся выскочить, случалось и такое, если только арестованный не был евреем.

Когда шуцманы с моим арестованным мужем уехали, я поняла, что и мне надо немедленно исчезнуть с улицы. Но куда идти? В уме промелькнуло: господин Вихман. Ему я доверяла. И он меня тут же впустил в свою квартиру, где проживал вместе со вторым шофером и денщиком гауптмана. По счастливой случайности оба уехали со своими хозяевами. Господин Вихман сказал, что пока он один, я могу спокойно оставаться. Предложил воспользоваться и телефоном. В первую очередь я позвонила Эмилии. Та была потрясена арестом своего хозяина, случившимся за несколько дней до этого, однако, не поддаваясь отчаянию, уже успела наладить связи с Центральной тюрьмой. Как везде, и там у Эмилии был знакомый из Латгалии, брат по вере — тюремный охранник с времен Ульманиса, мужчина уже пожилой. Он стал нашим связным.

"Ну как же, — объясняла мне Эмилия, — я ему сказала, что однажды, может, даже довольно скоро, ему придется предстать перед Богом, и та работа, которую он выполняет, все же греховна. Так что, если у него появилась возможность совершить доброе дело, то сейчас для этого, может быть, последний шанс".

Эмилия обладала удивительной способностью пробуждать в человеке совесть, напоминая о том, что он создание Божие. Это ей удавалось лучше любого священника, особенно если она имела дело с собратом по вере.

Благодаря этому охраннику, которому Эмилия сумела внушить, что пора позаботиться о своей бессмертной душе, у нас теперь было довольно внятное представление о том, как живется в тюрьме Диме и Анджею Бланкенштейну. Однажды я даже получила от своего мужа микроскопическую записочку с приветами и известием, что он жив, здоров и не теряет надежду, так как ничего не доказано. Ничтожный кусочек бумаги я хранила много лет, лишилась его только при уже упомянутом обыске в 1950 году.

Поговорив с Эмилией, я тотчас же позвонила Кате Немировской, маминой русской подруге, хотя надолго у нее оставаться было бы нельзя из-за ее мужа, еврея. Он, правда, прятался не на квартире, а где-то в другом месте. Катин сын, как и до сих пор мой муж, жил легально. Катя подумала и сказала, что на день или два я могу остаться у нее.

Однако первые два дня я провела у немецкого фельдфебеля Отто Вихмана и всегда буду благодарна ему за искреннее сочувствие и доброту. Он меня кормил, утешал и подбадривал в тяжелую минуту, когда я словно окаменела.

В нашей квартире на улице Видус драма продолжалась и после того, как мы с Димой сошли со сцены. Шуцманы, проверяя все помещения в поисках меня, конечно же, наткнулись на Бабстов. Андрею, как русскому, и двенадцатилетней Наташе ничего не грозило. Документы Веры оказались недостаточными. Андрей сказал, что затребует еще дополнительный документ из Лиепаи. Надеялся там купить нужную справку о национальности. Однако ничего из этого не вышло, через неделю Веру все же взяли и отвезли в тюрьму, где она вскоре умерла. Как это случилось, никто не знает, просто объявили умершей.

Андрей Бабст и Наташа пережили все невзгоды, и я их встретила сразу после ухода немцев, в октябре 1944 года. Они уже не жили на улице Видус, да и я при всем желании не могла бы вернуться туда, поскольку весь дом сразу же забрали для нужд ЦК компартии Латвии. В квартиру моих родителей только что въехал некий товарищ Солдатенко; Бабсту в качестве компенсации он предложил квартиру па улице Рупниецибас. Каких-либо моих прав на жилье он однако не желал признавать, потому что, как он сказал, я ведь там больше не была прописана. Даже мебель, которую не прихватили с собой немецкие офицеры, он отказался мне выдать. Только когда Бабст вкупе с дворником Оболевичем пригрозили, что пойдут вместе со мной в суд и будут свидетелями, новый хозяин согласился мне что-то отдать. Пусть приезжают через два дня, сказал он им. Когда Оболевич с Бабстом два дня спустя на грузовике привезли меня к дому, оказалось, что Солдатенко переехал, прихватив с собой лучшую часть обстановки. Я собрала то, что осталось, и в октябре 1944 года навсегда простилась с домом 9 по улице Видус.

БЕГСТВО: НАЧАЛО

Начались годы моего беженства, бегства. Я осталась одна на свете. Об отце не было точных известий: жив ли он? Все ли еще его держат в малом гетто вместе с другими рабочими? Неизвестность мучила. Родная Рига стала для меня совершенно чужой. Я поняла, что по-настоящему и не знала своего города. Теперь пути бегства (как их назвать иначе?) швыряли меня от одного места к другому.

Не знаю, как бы мне жилось и что бы со мной случилось без ангела-хранителя в образе Эмилии. Она брала меня за руку и вела. К чужим, лишь ей знакомым и проверенным ею людям, которые рисковали своей жизнью и жизнью своих детей, принимая меня хотя бы на самое короткое время. Эмилия собрала мне рюкзак со сменой белья и самыми необходимыми предметами на каждый день. Потом, с приходом осени и зимы, я получила теплую одежду.

В начале убежища менялись очень часто — оставаться на месте можно было несколько ночей, в лучшем случае неделю. Несколько раз приходилось оставлять хорошее во всех отношениях место из-за соседей. Они не обязательно были плохими людьми, нет, — всего лишь неисправимо любопытными и/или болтливыми, более или менее безобидными в обычной жизни любителями совать нос в чужие дела. Возникали и другие обстоятельства, по причине которых укрытие не казалось достаточно безопасным. И больше всего я боялась, что люди могут пострадать из-за меня. За любую помощь евреям карали жестоко. Причем вполне официально.

Бремя этой ответственности заставило меня разработать особую стратегию. Я знала: духовно им меня не сломить, любое насилие лишь укрепляло во мне дух сопротивления. К сожалению, это не относилось к физическим страданиям. Против физической боли я беззащитна и слаба. Если бы меня пытали, рассказала бы, наверное, все, что знала. Панически боялась, что из меня выдрали бы имена тех людей, которые мне помогали. Поэтому надо было исключить подобную вероятность.

Как только мои родители ушли в гетто, от доктора Гольдберга, врача моего отца, я получила ампулу с цианистым калием. Он запасся ядом и сам и обеспечил им некоторых пациентов, которым угрожала опасность. Маленькая ампула меня чудесно поддерживала. Я ее зашила в лямку лифчика, чтобы пригнув голову, можно было взять в рог и надкусить, если, к примеру, руки у меня будут связаны за спиной. Каждый раз, когда меняла белье, я перешивала свою дозу яда. Тогда мне так и не пришлось ее применить. В советское время я на всякий случай еще долгое время хранила ампулу в своей аптечке. И наконец, лишь в шестидесятые годы я эту стеклянную трубочку выбросила.

Но этого было недостаточно. Могло случиться, что я попаду в руки мучителей, а воспользоваться ядом возможности не будет. Они из меня ничего не смогут выжать лишь в том случае, если я действительно ничего не буду знать. Поэтому я придумала и договорилась с Эмилией, что постараюсь не запоминать, а лучше всего — не знать, на какой улице находится дом, куда она меня ведет, пусть для меня тайной останется фамилия хозяев. Мы звали друг друга только по именам. Так я чувствовала себя спокойней.

Для меня это не представляло никаких трудностей. Не только потому, что я недостаточно хорошо знала районы Риги и к тому же моя близорукость сильно прогрессировала. Эмилия тоже обычно петляла, как заяц, путая следы. Мне кажется, что помогали и освоенные в детстве навыки самообладания и самодисциплины, только теперь их дополняло самовнушение. Я запрещала себе осознавать некоторые реалии, приказала себе исключить их из памяти. Поэтому не запомнила имена многих людей, о которых думаю с неизменной благодарностью. Конечно, в случаях, когда я проводила долгое время в одном и том же месте, это оказывалось невозможным... Зато в последующие годы я никогда больше не могла найти дома, в которых находилась короткое время, приблизительно представляя себе только квартал и ближайшее окружение.

Жизнь в подполье, кроме всего прочего, усложняли и выдаваемые в военное время продовольственные карточки, которые, понятно, получали только легально проживающие люди. Лишний рот в таких условиях означал тяжкое бремя для семьи. Ни от кого нельзя было требовать этого. Правда, действовал черный рынок, где не столько продавали за деньги, сколько меняли товар на товар. Пока еще оставались припасенные отцом золотые вещи, на этот счет я была спокойна, но, к сожалению, оба тяжелых пояса скоро иссякли. Тогда начались трудности. Но к тому времени я научилась зарабатывать себе на пропитание, о чем еще расскажу.

Надо сказать, из нескольких десятков людей, с которыми меня судьба сводила в те годы, лишь немногие брали у меня золото, как плату за риск, а не только для обмена на продовольствие. Я и к ним испытываю искреннюю благодарность, они ведь не были обязаны спасать мою — чужого человека — жизнь. Это и их заслуга, что я все еще живу на этом свете. Однако большинство моих спасителей действовали совершенно бескорыстно, в любом случае — не из корыстных побуждений. Каждый из них руководствовался своими мотивами — моральное убеждение, религиозные взгляды, отвращение к оккупационной власти, простое человеческое сочувствие к молодой девушке, которую сделали разом сиротой и вдовой, причем и саму ее по закону полагалось отдать палачам. Они совсем не чувствовали себя героями, прислушиваться к голосу своей совести было для них естественно. И не только в моем случае. Я знала женщин, семьи которых сильно пострадали в первый советский год. И все же, когда мимо гнали оборванных, полуживых от голода советских военнопленных, они могли отдать несчастным последний кусок хлеба. Эти измученные люди переставали быть русскими или нерусскими, противниками или своими, представителями каких-либо политических сил. Все это больше не имело смысла. Перед глазами были экзистенциальные страдания живых существ. И на пути колонны военнопленных всегда попадались женщины, отдававшие им молоко, хлеб — что могли выкроить при тогдашней скудости. Охранники их отгоняли, даже наказывали, однако тихая манифестация человечности продолжалась.

Труднее всего мне было в первые недели скитаний, когда Эмилии приходилось импровизировать. Еще не возникло что-то вроде стабильной цепочки, по которой меня позднее передавали из рук в руки. Уйдя от тети Кати, я несколько дней и ночей провела у женщины, жизнеописание которой может показаться немыслимым, но в своем роде его можно было считать и характерным для времени, которое было немыслимым само по себе.

Ее звали Тамара Дворкина, урожденная Копеловская. Женщина броской чувственной красоты, блондинка, не знаю, естественная ли, с фарфоровыми голубыми глазами, лицо ее также казалось вылепленным из бледно-розового фарфора. Стройная, женственная. Лет на восемь старше меня. Но поскольку она была замужем за мужчиной намного старше ее, владельцем трикотажной фабрики, я с ней в свое время познакомилась в кругу общения моих родителей. Тамара была урожденная лиепайчанка. Ее родителей 14 июня вывезли в Сибирь, она же, будучи замужем в Риге, спаслась.

Муж Тамары весной 1941 года, перед началом депортаций и войны, умер от сердечного удара. В ходе дальнейших событий Тамара оказалась в гетто. Подошел тот декабрьский день, когда вместе с другими женщинами и детьми ее уже в колонне смертников гнали в Румбулу. Тамаре с подругой и ее четырехлетним сынишкой удалось в самом начале сбежать и спрятаться в подвале одного из домов. Они были не единственные. По всей вероятности, палачи вскоре заметили исчезновение и других непокорных женщин и стариков, и два дня спустя особая группа латышских полицейских под руководством двух офицеров немецкого СД явилась, чтобы прочесать дома и подвалы в гетто. Нашли и согнали вместе более двадцати несчастных, в том числе и Тамару. Ее заметил эсэсовец высокого ранга, один из руководителей акции. Им оказался Карл Егер (Jāger), по рассказам Тамары, какое-то время — адъютант генерала Еккельна (Jekeln). Его чин и официальные функции мне точно неизвестны. Вероятно, мужчину словно поразило молнией — он сразу вызвал Тамару и спросил: "Как вы сюда попали?" Не знаю, как проходил этот разговор дальше, но Тамаре не пришлось продолжать смертный путь. Очень скоро Егер из временного жилья перевез ее к себе в квартиру на улице Аусекля — в бывшем немецком форбурге, где обосновалась элита СС и СД. Там же в одном из блочных домов находились мастерские, в которых некоторые работы выполняли евреи. Они пока еще имели право жить, чтобы у представителей расы господ не было недостатка в слугах. Тамара жила у Егера как любовница, официально — прислуга. Он снабдил ее необходимыми документами, сперва это было временное удостоверение на имя русской Тамары Павловой. В дальнейшем вопрос был решен просто. У Тамары уже до этого был знакомый адвокат Дзенис, старый холостяк лет шестидесяти, которому рекомендовали или просто приказали фиктивно жениться на ней. Так она стала Тамарой Дзене и получила официальный паспорт. У Дзениса была довольно большая пятикомнатная квартира на улице Парка, где Тамару прописали. Но ей, конечно, по большей части надо было жить на улице Аусекля у своего господина. Лишь когда он уезжал в длительные служебные командировки, Тамара иногда жила в отдельной комнате у Дзениса. Со временем возникли нешуточные осложнения, ибо фиктивный муж в конце концов тоже был живым мужчиной.

Очень скоро Тамара разыскала Янсонов, с которыми была знакома с лиепайских времен и с которыми могла говорить совершенно откровенно. Вначале Ираида нам о ней только рассказывала, потом свела вместе. Тамара однажды даже пришла к нам на Видус. Егер в своей безумной страсти вообще старался держать ее взаперти в квартире. Но эти визиты облегчало то, что мы все жили по соседству. Тамара чрезвычайно боялась Егера и рассказывала, что человек этот не в своем уме, истеричный, с глубокими депрессиями, к тому же начал жутко пить. Ему уже делали внушение. Тамара слышала, что прежде он был другим. Она думала, что Егер по своей природе бесчеловечным не был, потому так и мечется. В прежней жизни он изучал юриспруденцию, даже диссертацию защитил, поэтому любит, когда к нему обращаются не по военному званию, а просто — “Herr Doctor". Так возникло недоразумение, попавшее позже в некоторые документы, а именно, что Егер был врачом.

Тамара не скрывала, как ей тяжело спасать жизнь таким способом. Она бы чувствовала себя лучше, если бы была просто постельной рабыней этого человека. Но он ее безумно любит, словно пытается ею искупить все то зло, что нанес другим, и эта одержимость пугает. Тамара со своими законными документами могла бы сбежать, но она сознавала, что Егер найдет ее и в мышиной норе, и в ходе этой охоты не только ей, но и многим другим пришлось бы солоно. Чтобы хоть как-то оправдаться перед людьми и самой собой, Тамара старалась добывать сведения, которые могли бы спасти людей обреченных. Информацию она передавала евреям — рабочим мастерских. Массовые акции больше не происходили по той простой причине, что латвийские евреи почти поголовно были уничтожены. Однако соответствующие службы все еще отслеживали людей, которые кое-где скрывались. Высокий чин СС иногда в пьяном виде проговаривался об ожидаемых рейдах, и Тамара предупреждала о готовящемся. Ничего большего она сделать не могла. Привезенные в Рижское гетто немецкие, чешские и другие евреи не были в компетенции Егера.

Между тем тяжесть служебных и прочих грехов, числившихся за ним, нарастала и оказалась наконец столь внушительной, что начальство больше не пожелало с ним возиться. Решено было вначале перевести Егера в другое место, а если не исправится, послать на фронт. Перед тем, как покинуть Ригу, Егер позаботился о том, чтобы защитить обожаемую женщину. Тамара должна была тихо поселиться у своего законного мужа Дзениса, а затем ее ожидало место секретарши в военном ведомстве, кажется, в Великих Луках. Так она исчезла из моего поля зрения. Дальнейшие пути Тамары, по слухам, также изобиловали приключениями, но мне об этом почти ничего не известно. Я много думала о противоречивом, по сути безвыходном положении этой молодой женщины, однако понимала, что не имею никакого права осуждать ее. Трудно до конца понять, что происходило в ее душе, когда Тамара день за днем была незримой цепью прикована к убийце, любившему ее больше всего па свете. Описать эту судьбу и характер, по-моему, можно было бы лишь пером Достоевского.

Когда Диму арестовали и Эмилии было трудно найти для меня приют, я позвонила Тамаре. В тот момент она опять жила у Дзениса. Ему, конечно, я показаться не могла, но случилось так, что Дзенис на неделю уехал в командировку, и мы решили этим воспользоваться. Тамара сама тоже как раз собиралась уезжать из Риги. Таким образом, я прожила на улице Парка несколько дней.

Я снова встретилась с Тамарой весной 1945 года. Она вернулась в Ригу из Таллина, своего последнего местожительства, и тут же была арестована. Я должна была давать показания по делу Тамары в КГБ (настоящего судебного процесса не было). Отрицать, что она жила у туза СС или СД, было невозможно. Однако я старалась ничего лишнего о ней не рассказывать. Поначалу обвинение было ужасным: сотрудничала с гестапо, выдавала евреев, которые жили по чужим документам, с немцами не уехала только потому, что была оставлена в Таллине как шпионка и доносчица. Не знаю, как допрашивали других свидетелей, по меня всячески провоцировали, чтобы я Тамару заподозрила в том, что именно она предала моего мужа и меня. Но я сделала вид, что ничего не понимаю, и рассказывала только то, что и без меня было известно. Ни на миг я не подозревала Тамару. "Органам" не удалось выманить у свидетелей ничего, даже похожего на настоящее обвинение. Поэтому — редкий случай — обвинение было признано недоказанным. Все же Тамару Дворкину, как личность подозрительную, решили без суда в административном порядке выслать на пять лет в лагерь на Урале. После двух с половиной лет, проведенных на лесоповале, ее помиловали. Об этом я узнала, случайно встретившись с Тамарой снова в Риге, на кольце 6-го трамвая. Я вела за руку дочку, значит, это мог быть примерно 1949 год. Тамара приехала на пару дней выправить документы и уже назавтра уезжала на Дальний Восток. В Красноярске ей удалось разыскать своего высланного отца; мать, правда, умерла уже в начале ссылки. И новый муж у нее тоже есть. Теперь они все, в том числе и отец, попробуют в самом дальнем краю начать новую жизнь. В Ригу она никогда больше нс вернется. Здесь люди никогда не забудут ее прошлое, а муж об этом ничего не знает, да знать ему и не надо... Потом долгие годы мне не было известно, удалась ли ее новая жизнь.

Большим утешением для меня было и то, что Тамара меня похвалила за тогдашние показания на допросах в ЧК (ей показали протоколы). В девяностые годы, благодаря основателю музея Евреи в Латвии историку Маргеру Вестерману, у меня самой появилась возможность ознакомиться с ними. И сознаюсь, при чтении своих ответов я почувствовала, будто у меня камень с души свалился. Я поняла, что краснеть мне не приходится. Когда я читала те протоколы, в которых записаны пространные ответы Тамары на вопросы следователей о ее спасении и жизни в Риге среди эсэсовцев, я увидела, как разительно запротоколированный жизненный путь отличается от того, который доверяла мне Тамара в те моменты, когда мы оставались вдвоем в моей квартире на улице Видус или на улице Экспорта у Янсонов. Так что существует несколько версий обстоятельств спасения Тамары: документированная, которую ей пришлось сочинить для следователей из советских органов госбезопасности, рассказанная впоследствии с соответствующим отбором в кругу знакомых и третья, та, что отпечаталась в моей памяти. Этот эпизод, как и прочие подобные случаи, лишний раз убеждает меня: близоруко и наивно (а может быть, в какой-то степени выгодно?) целиком и полностью полагаться на документы, особенно те, что появлялись в условиях тоталитаризма.

В начале нового тысячелетия случайность свела меня с человеком, который познакомил меня с дальнейшей судьбой Тамары Дворкиной. В Германии автор ряда весомых публикаций Dr. Hist. Анита Куглер готовила книгу об уникальном историческом персонаже — офицере СС еврейского происхождения Шервитце, который действовал и в Риге (книга вышла на немецком языке в Кельне в 2004 году, переведена на латышский язык).

В этой связи она разыскала также информацию о неизвестном мне последнем периоде жизни Тамары Дворкиной, даже встречалась с самой Тамарой. Оказывается, она в 1963 году добилась реабилитации (в постановлении сказано: "Ее судьба была личной трагедией... приговор являлся судебной ошибкой") и пять лет спустя эмигрировала. Сначала в Израиль, откуда в 1972 году перебралась в Западную Германию. Ее третий брак был расторгнут еще в Советском Союзе. За границей она вышла замуж в четвертый раз, снова развелась. Она жила во Франкфурте и работала в одном из издательств, затем вышла на пенсию, на закате дней проживала в комфортабельном пансионате для престарелых. Теперь ее уже нет в живых.

БАПТИСТЫ ПОМОГАЮТ

До конца 1942 года и еще в начале следующего я неустанно перемещалась, потому что приют удавалось найти лишь на короткое время. Я и правда не знаю, где именно каждый раз находилась и как звали этих добрых людей. И сейчас в воспоминаниях о некоторых из тех калейдоскопических отрезков времени всплывает какое-то событие, лицо, но без привязки к конкретному месту и времени. Иначе это бывает с местами и людьми, с которыми рядом привелось быть подольше и узнать их поближе.

Сама же я стала почти бесчувственной, совершенно спокойной и на удивление здоровой. До того момента, как убрались немцы, я ни дня не болела, даже не простужалась. Зато появилась необыкновенная сонливость. Если была возможность, могла проспать часов четырнадцать-пятнадцать подряд.

Спустя годы врачи объяснили, что эти реакции моего мудрого организма защитили нервную систему от повреждений, которые могли быть весьма тяжелыми. Зато наяву мозг работал на полную мощность. Мой разум очень нуждался в человеке, который помог бы проанализировать мои наблюдения, с которым возможен был бы полноценный обмен мнениями. В таком случае я была бы лучше вооружена.

Уже говорилось, что я полностью потеряла страх. Уверена, что еще и поэтому осталась жива. Человек, который чего-то боится, безусловно привлекает внимание окружающих, он как бы невольно излучает сигналы неуверенности, которые легко перехватить, его выдают мимика, движения, неподконтрольный разуму язык тела. В условиях, когда вокруг бродят потенциальные доносчики и профессиональные охотники за людьми, это вопрос жизни и смерти.

Я была осторожна, очень внимательна, но то были не проявления боязни, а нечто иное. Ощущение было такое, будто на мне волшебная шапка-невидимка. Вернее, я чувствовала, что очутилась как бы в центре волшебного круга, за границу которого никто не ступит без моего ведома и согласия. На улицах на меня действительно никто не обращал внимания. Я становилась все смелее, особенно когда оказалась в Задвинье — почти в другом городе, куда прежние дороги меня никогда надолго не приводили. Всегда, в любой ситуации я старалась что-то узнать, чему-нибудь научиться. Эти скитания, вопреки всему, принесли мне жизненный опыт, которого я была бы лишена в других условиях. Я не прозябала, мой ум жил весьма интенсивной жизнью.

В темные зимние вечера я иногда выходила гулять, глядела в освещенные окна, как на киноэкран, где показывают картины из нереальной мирной жизни. Особенно в памяти остался канун Рождества. Наряжались елки, готовились подарки, суетились дети. Два параллельных мира — мой и мир нормальных людей: темная улица и в светлом окне праздничный символ, елка в свете горящих свечей и золотых украшений. Оба мира в одном и том же времени и пространстве, но между ними — непреодолимая пропасть.

Летом 1942 года Эмилия привела меня к молодой верующей паре баптистов с маленьким ребенком, совсем еще младенцем. У них я жила довольно долго, целых два месяца. Очевидно, у верующих людей разных конфессий было общее понятие — служение Богу подразумевает и помощь неправедно гонимым.

Помню и фамилию этой семьи — Трейгис — и адрес. Дом № 37 по улице Лачплеша знают многие рижане хотя бы потому, что потом там десятилетиями находился Театр юного зрителя. Однако до этого здание принадлежало баптистской общине, и после восстановления Латвийской республики в ходе денационализации оно вернулось к прежним владельцам. Когда я туда попала, здание служило не только молитвенным, но и просто жилым домом. Квартира Трейгисов выходила во двор. Маленькая семья была милой и дружелюбной, жизнь — тихой. Вообще среди баптистов, с которыми я в то время познакомилась, не было приспешников нацистов, совсем наоборот, они каким-то образом были связаны со своими братьями по вере в Америке, богатыми и сильными общинами. Не знаю, как это им удавалось, но и в первый советский год, и во время немецкой оккупации рижские баптисты, как тогда мне рассказывали, получали из общин США и материальную помощь, и газеты, книги.

Соседи Трейгисов, конечно, заметили, что я там живу, но слишком не интересовались. Меня, как обычно, представили родственницей, которая, только что закончив школу, приехала из провинции в поисках работы. На глаза я никому особенно не лезла. Но тут как назло в соседней квартире появился шумный и деятельный парень, лет на пять старше меня, по имени Ансис. Он даром времени не терял и катил на меня, как танк.

Помню, Ансис как-то вечером явился, уже изрядно заправившись, принес с собой разную деревенскую снедь и попросил мою хозяйку накрыть на стол. Ему хочется с нами посидеть. Хозяева не могли его так просто выставить, зная, что он шуцман.

И вот мы, вся семья, сидим за одним столом с соседом. Супруги Трейгис, конечно, не пьют, у Ансиса с собой бутылка, он опрокидывает рюмку за рюмкой, закусывает и становится все разговорчивее. И начинает хвастаться своими подвигами. Как, ожидая немцев, они объединились в вооруженную "группу самообороны", как на дорогах Видземе ловили тех, кто вместе с русскими отступал в Эстонию. Приканчивали всех подряд, но с особой радостью — коммунистов и жидов. Сосед обрисовал со всеми подробностями, как они поймали группу комсомольцев, заставили их вырыть себе яму, а потом расстреляли. При появлении первых немцев они могли уже предъявить целый геройский послужной список, показав тем самым, что латыши тоже не лыком шиты. Для меня не так было важно, сколько в этих рассказах правды, сколько вымысла. Само по себе то, что убийство безоружных людей может быть причиной для бахвальства, гордости, казалось настолько отвратительным, что к горлу подступала тошнота. Самодовольная физиономия Ансиса прямо-таки лоснилась: уж так хотелось произвести впечатление! Атмосфера накалялась.

Из-за Ансиса мне пришлось оставить приют у этих милосердных и сердечных людей. Мое сердце только что немного оттаяло в надежде, что задержусь у них подольше. Неустанные скитания из дома в дом означали необходимость всякий раз заново приспосабливаться к новым условиям, к другим, незнакомым людям. И никогда не оставляло сознание ответственности за то, что их уговорили взять на себя непомерный риск.

Трейгисы жалели, что из-за назойливого соседа нам пришлось расстаться раньше, чем думалось. Они договорились, что я поживу у других баптистов — в доме престарелых, который община содержала на свои средства. Пансионат занимал деревянный двухэтажный особняк с садом, адрес мне удалось не запомнить, так же как имя заведующей пансионатом.

У этого дома обнаружилось большое преимущество. Незадолго до моего появления уборщица пансионата вышла замуж и уволилась. Им действительно требовалась новая работница, и ею стала я. И жила бы да жила спокойно, но старые, одинокие люди оказались бесконечно любопытными. Не из подозрительности, а скуки ради они меня допрашивали при каждом удобном случае: откуда ты, доченька? Кто твои родители? А братья или сестры у тебя есть? У нас с заведующей, конечно, была подготовлена легенда о моем происхождении, однако очень скоро я поняла, насколько ненадежна фиктивная биография. Вдруг выясняется, что одна старушка жила почти рядом с моим домом, и вот уже она радостно начинает не только рассказывать, но и расспрашивать. Снова проблемы.

Так я начала работать уборщицей, хотя до этого мне ни разу не доводилось ни мыть полы, ни чистить туалеты. Большую белоручку трудно было бы представить. Однако я справилась с задачей и очень этим гордилась. В моих ушах звучал голос матери: "Интеллигентный человек отличается от неинтеллигентного тем, что непривычная работа, которой он не обучен, не составляет для него неразрешимой проблемы. Он посмотрит, подумает, попробует и поймет, что надо делать. Неинтеллигентный человек может делать только то, чему обучен или к чему привык с малолетства".

Никакие достижения в изучении языков или наук мне никогда не казались достойными восхищения. Лишь некоторые работы, самостоятельно задуманные и осуществленные вопреки всем препятствиям, давали некоторый повод для гордости. Но все это не сравнить с тем удовлетворением, которое овладело мною в баптистском доме престарелых, когда я убедилась, что приложив достаточные усилия, вникнув в суть задачи, могу выполнить обязанности уборщицы. Ощущение было просто великолепным.

Недостатка в работе не было. Руководившая этим заведением дама была чрезвычайно чистоплотна и требовала, чтобы многочисленные помещения выглядели безукоризненно. На кухне и в умывальных латунные краны нужно было начистить порошком до золотого блеска. В таких случаях я роптала про себя. Но в остальном жизнь в пансионате была хорошей. Еды хватало, и я чувствовала себя в большей безопасности, чем в многоэтажном доме.

У заведующей пансионатом была небольшая отдельная квартира под самой крышей. Я жила у нее в маленькой каморке. Я научилась не только чистить и убирать помещения. Заведующая мне показала, как художественно штопать шелковые чулки и специальным крючочком поднимать спустившиеся петли. Во время войны и еще долго после ее окончания на это ремесло был большой спрос. Синтетические шелковые чулки были большой роскошью, их трудно было достать даже на черном рынке. Чулки, починенные мною, выглядели как новые. После дома престарелых я попала в другое временное прибежище, где этим умением зарабатывала на жизнь. Хозяйка на свое имя брала заказы, я чинила чулки, и на заработанные таким образом деньги она на базаре покупала продукты. Я не была дармоедом. А петли чулок для себя и для своих подруг я поднимала и в другой, советской жизни до тех пор, пока эго имело хоть какой-то смысл.

Заведующая пансионатом была незамужняя женщина лет сорока пяти — пятидесяти, по-своему безупречная, но сурово и фанатично верующая. Я была знакома с религиозными людьми, во многом несхожими, всегда старалась понять и уважать даже само их несходство, однако вере заведующей были присущи настойчивая воинственность и некоторая агрессивность миссионерши, и это заметно обременяло ее взаимоотношения с людьми. Для меня установили некоторые ограничения, которые я молча приняла, так как сознавала свое положение. Я не должна была читать светские книги, держать в своей комнатке газеты и журналы. Обитатели пансионата в принципе не слушали радио, разве что изредка музыку. Радионовости доставались только заведующей, у нее в комнате был коротковолновый приемник. От меня она не скрывала, что слушает и запретные передачи на английском. Это нас сближало. Зато художественную литературу она терпеть не могла, и таковой в доме не было.

На ночном столике в моей комнатке лежали две Библии — на латышском и на английском языках. Библию я, конечно, читала и раньше, но теперь заново обратилась к ее страницам и проштудировала их довольно основательно. Я была даже благодарна своей хозяйке — в Библии, сколько раз ни читай, всегда обнаруживаются новые духовные импульсы, ее метафоры и притчи касаются фундаментальных основ существования.

Вокруг опять же была новая среда, которую я принимала с живым интересом и уважением; встреченные мною ее представители были людьми чистыми и честными. Заведующая много рассказывала об американских братьях и сестрах, весьма влиятельных у себя в стране. О том, как они борются за моральную чистоту нации. К сожалению, она задалась целью любой ценой обратить меня в свою веру. Уже с самого начала я не скрывала, что по-настоящему не принадлежу ни к одной конфессии, хотя уважаю все. Я старалась не оскорбить заведующую слишком резким отпором, но она хотела от меня одного — чтобы я перешла в баптисты.

Разумеется, своим согласием я могла бы обеспечить себе самое надежное убежище. И ведь никому от этого не было бы вреда. Думаю, однако, излишне объяснять, почему я не могла этого сделать. Такой поступок был бы бесчестным.

Таким образом мы с заведующей боролись больше месяца, пока я не поняла, что так дальше продолжаться не может. Если я категорически скажу нет, изменится ее доброжелательное отношение ко мне, у нее свои принципы. Лучше самой уйти. Эмилия меня здесь не навещала, были другие, кому в тот момент ее поддержка была нужнее. Но тут я передала весточку ее сестре: отсюда пора уходить.

Эмилия появилась, признала мою правоту, и вскоре, поблагодарив за все, я ушла. Быть может, решение было правильным и по другой причине. Старания старичков выяснить мою биографию во всех подробностях могли все же кончиться печально.

Так я рассталась с обществом баптистов. Снова я повстречала людей, которых вспоминаю с благодарностью. К тому же опыт в работе, до того мне совершенно незнакомой, укреплял надежду на то, что в последующей жизни я не пропаду.

PERFER ET OBDURA. ТЕРПИ И БУДЬ ТВЕРД ДО КОНЦА

Эмилия заранее договорилась с одной знакомой латышской семьей в районе Новой Гертрудинской церкви, что если вдруг понадобится, они меня примут на короткое время. Фамилия их мне не известна, мы обращались друг к другу по имени. На этот раз совсем светские, индифферентные в смысле религии люди просто пожалели молодую жизнь, которую преследуют. Попала я к ним в драматический момент. Их единственный сын, юноша моложе меня, был призван в немецкую армию. В семье царило смятение, родители не питали наивных иллюзий, что их чадо отправляется на защиту свободной Латвии. Людям, которые хотели видеть и понимать, уже стало ясно, что независимость Латвии для гитлеровцев так же нежеланна, как для сталинистов. Однако мои новые хозяева не знали, как избежать призыва сына в армию. Они сокрушались — жили бы в деревне, можно было бы сказать, что сын уехал и давно не давал о себе знать. Но в большом доме в Риге соседи все время видели его входящим и выходящим. Если он исчезнет сразу после получения повестки, родителей призовут к ответу. Мое появление в этот момент им ничем не грозило. Неужели в доме, где сын готовится к службе в немецкой армии, станут искать лиц, разыскиваемых режимом?

В армию идти должен был не только сын, но и его друг, приехавший из деревни, и теперь оба они готовились к дню, когда надо будет явиться на призывной пункт. В ожидании этого оба беспробудно пили, прощаясь с жизнью, так как считали, что больше не вернутся. Не забуду последний вечер, когда мы все сидели за столом и пили. Пили и плакали. Каждый о своем и из жалости к остальным. Я оплакивала свою судьбу, и мне было искрение жаль двух молодых, скорей всего, обреченных на смерть парией. Я сочувствовала их родителям, разделяла их горе, и им всем меня тоже было жалко. Так мы все плакали, и под конец совсем напились.

Однако терять бдительность мне было нельзя: оба новобранца, повторяя, что пьют на своих похоронах, начали себя жалеть. Они, дескать, так молоды, что даже еще не знали женщины. Дальше больше — они начали по-черному ко мне приставать. Слава богу, оба были настолько пьяны, что просто сломались. Я не держала на них зла, хотя отбиться было совсем нелегко. Так драматургия жизни смешивает трагическое с комическим.

Дом этот навсегда останется в моей памяти еще и потому, что здесь меня настигло страшное известие. Мой муж, судя по всему, расстрелян. Кое-какие связи, хоть и редкие и скудные, все время сохранялись между нами благодаря знакомому Эмилии тюремщику. Все это время я судорожно цеплялась за надежду, что Дима все-таки спасется. Его, как и адвоката Бланкенштейна, в тюрьме не квалифицировали как еврея, не поместили в еврейские камеры, иначе убили бы сразу. Диму обвиняли только в одном: что скрывал еврейку-жену, но он это отрицал полностью и утверждал, что я ушла в гетто. Так было записано в домовой книге, и об этом дал показания дворник Оболевич. В квартире хоть и нашли мою одежду, но это ничего не доказывало. Люди рассказывали Эмилии: в одном полицейском участке видели мою фотографию с указанием — сбежала и находится в розыске. Мы знали и то, что с Димой и Бланкенштейном обращаются сносно — не бьют, не пытают. Поэтому мы с Эмилией все еще не теряли надежду.

Но тут в Центральной тюрьме вспыхнула дизентерия, к тому же именно в том корпусе, где были заключены наши. Никто не отделял больных от здоровых, никто их не лечил. Сказали, что нужно продезинфицировать помещения, чтобы инфекция не пошла дальше, заключенных собрали — и заболевших, и тех, которые могли быть инфицированы, и увезли. Никто их больше не видел. Мало кто сомневался, что с ними случилось. Метод, что уж говорить, в высшей степени оригинальный и безотказный: эпидемию побороли, отстреляв уже заболевших и потенциальных больных.

Все же еще спустя много, много лет, и тогда, когда я еще раз вышла замуж и развелась, затем снова вышла замуж, когда у меня рос ребенок, в моем воображении вспыхивала безумная надежда — а что если Дима все-таки жив? Что если его увезли в другую тюрьму или концлагерь и после освобождения он уехал на край света, чтобы не возвращаться на оккупированную родину? Разум мне подсказывал: это невозможно — все знали, что произошло в тюрьме. Но, как это характерно для тоталитарных режимов, никакие документы ни о чем не свидетельствовали. Были моменты, когда мне вдруг казалось, что я вижу своего мужа, идущего мне навстречу, — узнаю его уже издали... И до последнего мига, пока не обнаружу в прохожем совсем чужого человека, я чувствую, что сию же минуту не оглядываясь уйду с ним.

Когда Эмилия мне бережно сообщила это известие, мы в комнате были только вдвоем. Со мной произошло нечто странное. Вдруг все потемнело. Я в прямом смысле ослепла. Сидела окоченевшая, ничего не видя. Слышала, как Эмилия меня утешает, чувствовала, как она обнимает меня. Но я продолжала сидеть в темноте. Эмилии надо было куда-то бежать, она велела ждать, сказала, что вернется. Она и не заметила, что со мной случилось. Так я осталась сидеть — бесчувственная, холодная, слепая. Спокойно свела все счеты с жизнью. Я ведь не была дурой, хорошо понимала, что беспомощного слепого человека никто не сможет ни прятать, ни спасать, если настолько трудно помочь и здоровому. Значит, для меня все кончено. Нужно как-то выбраться из квартиры и где-нибудь в подворотне или во дворе раскусить ампулу.

Прошло некоторое время, может полчаса, может больше или меньше, никакого ощущения времени не было. Когда я продумала все до конца и спокойно решила, что делать, зрение вернулось так же внезапно, как было потеряно. И вместе с возвращенным светом я исполнилась решимости и спокойствия. Я знала, что спасусь, что так и будет, и больше ни минуты в этом не сомневалась. Я буду жить, это мой долг перед умершими, чью жизнь я буду продолжать, и это будет нашей победой над "ними", как я про себя называла огромную, до предела насыщенную негативной энергией силу врага. Ослепнув на минуту, я теперь обрела новое зрение.

В то же время казалось, что у меня ампутированы руки и ноги. Именно это ощущение я переживала каждый раз, когда один за другим погибали люди, с которыми я срослась так сильно, что, казалось, нас соединяла общая система кровообращения. У меня было чисто физическое ощущение: как под наркозом. Ничто не болело, внутри все сделалось нечувствительным, как бы заключенным в капсулу. Ни слез, ни боли, ни отчаяния. Зона мерзлоты. Такой я оставалась долго, очень долго, уже начала думать, что навсегда. Оттаивать, очень медленно, понемногу начала уже в другой жизни.

В этой другой жизни меня, бывало, спрашивали, не чувствую ли я угрызений совести — ведь мой муж отдал свою жизнь, чтобы спасти мою. Нет. Я не испытываю и никогда не испытывала ничего такого, что можно было бы назвать угрызениями совести, пусть меня называют хоть бесчувственной, хоть законченной эгоисткой. Нет у меня этого чувства. Не я была виновата, а система кровавой тоталитарной власти и люди, служившие ей опорой. Приходилось читать, да мне и рассказывали, что люди в похожей ситуации всю оставшуюся жизнь терзались сознанием вины. Я не сомневалась и не сомневаюсь в том, что без колебаний поступила бы так же, как Дима, если бы мы поменялись ролями.

Я думаю также, что все мои ушедшие — люди, которых я любила и которые любили меня, где бы они ни были, радуются, что я все еще существую. Не знаю, есть ли загробная жизнь, но если есть — уверена, они оттуда с любовью смотрят на меня. У меня нет комплекса вины, но я чувствую, всегда чувствовала свою перед ними ответственность. Я посчитала бы себя виноватой только в том случае, если бы растратила свою жизнь понапрасну, впустую.

В конце 1942 года я попала в семью дворников в многоэтажном жилом районе улиц Матиса и Марияс. Эго место нашел шурин Эмилии Юзеф, который сам тоже был дворником. Начиная с советской, потом при немецкой и снова советской оккупации дворники в жизни рижан были очень важными людьми. Все власти старались сделать из них сыщиков и доносчиков, некоторые ими и становились, но, судя по моему опыту и по словам знакомых мне людей, не меньше было и тех, кто предупреждал и даже спасал жителей своих домов. К тому же дворники были весьма хорошо информированы, так как органы самоуправления их часто собирали, давали указания. Дворники разносили по квартирам продовольственные карточки, счета за аренду и, конечно, знали или хотя бы догадывались, что где случается. От них действительно зависело многое.

Мои новые хозяева были особыми еще в том смысле, что дворничиху могли преследовать так же, как меня, — она была цыганка, а этот народ нацисты также преследовали и убивали. В девичестве она была Марцинкевич, а выйдя замуж за латыша, приняла его фамилию, — если память мне не изменяет, Бродерс. Раньше она жила в других местах, в Риге, кажется, никто о ее происхождении не знал, и она спокойно работала. Мужа ее я вообще не встречала. Должно быть, уехал на заработки в деревню. В семье росли двое детей. Госпожа Бродерс оказалась предприимчивой и симпатичной женщиной. На ее довольствии я сыта была всегда, так как она с размахом спекулировала — торговала продуктами питания. Их привозили ей из деревни, может быть, об этом заботился муж, и она умудрялась обеспечивать провизией весь дом.

У моей хозяйки был брат, женатый тоже на латышке, привлекательной блондинке, фамилию которой — Мелдерис — он принял. Если в типаже сестры еще можно было признать цыганку, то брат Мелдерис совсем не напоминал своих предков. Господина Мелдериса не только не подозревали по поводу его происхождения, но и взяли на работу сопровождающим к тем группам еврейских мужчин, которые в конце 1942 года еще были заняты на работах в мастерских немецкой армии. Оставшихся в живых и заключенных в малое гетто считали счастливчиками — военные нередко их защищали, не выдавая ни немцам-эсэсовцам, ни подобным им латышам, которые время от времени проводили чистки в рядах работоспособных еврейских мужчин. Эта рабочая сила не была лишней для армии. Но части вермахта во время войны часто перебрасывались. И в таких случаях еврейские рабочие теряли защитников, а с ними и жизнь. В моменты перебросок, когда солдаты отправлялись на фронт и казарменные мастерские ликвидировались, некоторым из евреев удавалось бежать.

В это время я узнала, что мой отец жив и работает в одной из этих мастерских. Каждое утро их из малого гетто ведут в казармы, каждый вечер — обратно. Именно эту колонну обычно сопровождал брат дворничихи. Он был, наверное, человеком осторожным, но не трусливым, помог не одному еврею встретиться с оставшимися на свободе близкими или друзьями. Так он согласился устроить и мою встречу с отцом. Когда мне сказали о такой возможности, я боялась поверить, чтобы не переживать потом горькое разочарование. Но это оказалось правдой. Все удачно совпало, так как маршрут, который Мелдерис имел право немного изменить, проходил мимо дома дворничихи. Госпожа Бродерс договорилась с братом, что он минут на 10-15 заведет отца во двор этого дома. Так неожиданно я еще один раз встретила своего отца.

Он выглядел лучше, чем можно было ожидать: сильно похудевший, не только из-за скудной пищи, но и от повседневного физического труда, и поэтому — здоровый и подтянутый. Одежда тоже выглядела чистой, хотя и очень простой. Я ощутила в нем то же упрямство и решимость, которые укрепились во мне. Его вид не располагал к тому, чтобы мы обнявшись плакали, вспоминая маму, или чтобы он начал жалеть меня. "У нас есть десять минут, — сказал отец, — поэтому говорим только о том, как оба можем выжить и что сейчас надо делать". Его речь была чрезвычайно сжата, — должно быть, подготовился заранее, взвесив каждое слово.

Отец сказал, что они, небольшая группа евреев, готовят побег. Снаружи есть люди, которые дадут документы и оружие. С характерным для него оптимизмом он почти не сомневался, что побег удастся, но подумал и о том, как поступить, если он погибнет и спасусь только я. У него хранились деньги в двух местах за границей, и он велел мне запомнить, как их после войны можно получить, к кому обращаться, ведь документов у меня не будет. Бедный отец, он не мог представить себе, за каким железным занавесом я проживу почти сорок пять лет, не мог знать, что никого из доверенных лиц живыми я уже не застану.

Только отец успел мне это сказать, отведенное нам время закончилось. Мы обнялись и без слез несколько секунд постояли вместе. Я смотрела, как он уходит. Больше я никогда его не видела.

Вскоре Эмилия принесла известие, что и группа, готовившая побег, и те, кто должен был снабжать их документами, раскрыты, увезены в Центральную тюрьму и там расстреляны. Они очень основательно подготовились, нашли средства, но бежать не успели. Теперь у меня на свете действительно никого не осталось.

В ЗАДВИНЬЕ КЛИМАТ ПОМЯГЧЕ

В то время, когда я жила у госпожи Бродерс, на Восточном фронте шла Сталинградская битва. Она длилась и длилась, везде только об этом и говорили, причем немецкие новости, конечно, совершенно не совпадали с запретной британской радиоинформацией. Хотя все радиоприемники и были конфискованы или в исключительных случаях взяты на учет, почти в каждом доме имелся маленький коротковолновый вэфовец. Мне тоже такой приемник обычно был доступен. В тот год зима была жутко холодной не только в России, где она стала сильным оружием против немцев, но и у нас.

У дворничихи было хорошо, и дров хватало, — квартира всегда была так натоплена, что я ходила в ситцевом халатике и с босыми ногами в тапочках, конечно, еще и затем, чтобы поберечь чулки. Как-то вечером, когда мы с хозяйкой и обоими детьми сидели за столом, раздался стук в дверь. Проверка. Слава Богу, они искали не людей, а запасы продовольствия. Это были простые латышские полицейские. Как я уже рассказывала, дворничиха торговала с размахом, однако была хитра и осторожна, добытое продовольствие держала отнюдь не при себе. Во время войны в Риге не было недостатка в пустых квартирах, в том числе и в ее доме; в одной из них она и устроила склад. Квартира не отапливалась, поэтому температура держалась как раз подходящая. Может быть, пара свиных ножек и еще какая-то мелочь из того, что не давали по карточкам, хранились в ее квартире, но за это пришить спекуляцию было трудно.

Моя хозяйка знала, как надо действовать: проверяющих она первым делом усадила за стол. На меня они не обратили внимания, но хозяйка сразу пояснила: "Соседская девчушка зашла. Ты уж иди, деточка, домой, там тебя небось заждались!" Я схватила с вешалки в прихожей висевшее там пальто и выбежала во двор — переждать, пока непрошеные гости уберутся. Но они, вероятно, для того и явились, чтобы плотно покушать. Госпожа Бродерс потом рассказывала, что сразу выставила на стол пару бутылок самогонки, закуску, а те самые свиные ножки, что нашли в квартире, завернула им с собой. Мужики в тепле и при хорошей закуске разомлели и никуда не торопились. Собираться начали только через пару часов.

Все это время я стояла в дверном проеме со стороны двора на том самом сталинградском морозе, который добрался тогда и до нас. На мне была коротенькая юбчонка и пальто едва до колен, по моде того времени; ноги голые, разве что байковые тапки чуть потеплее. В тот вечер ноги себе я испортила на всю жизнь. Обморожение задело глубокие ткани, кровеносные и лимфатические сосуды. Обе ноги, особенно правая, вскоре покрылись жуткими гнойными язвами, которые не хотели заживать, а потом затянулись твердыми узловатыми шрамами. Те, в свою очередь, давили на кровеносные и лимфатические сосуды и еще годами в мороз раскрывались. С болезнями ног я борюсь и по сей день. Если бы была возможность немедленно обратиться к врачу, последствия, вероятно, не оказались бы столь тяжелыми, но такое было невозможно. Единственные мази, которые я применяла, — хозяйские добрые деревенские продукты, масло и сметану. Вскоре начался и авитаминоз, который мешал заживлению. Хорошо еще, что благодаря тапкам ступни остались целы.

Утешала я себя тем, что могло быть и хуже: еще час-другой на морозе, и я стала бы беспомощным инвалидом .

Вскоре после этого меня ждал, если так можно сказать, более теплый, более благоприятный во всех отношениях климат. Я переселилась на другой берег Даугавы, в так называемое Задвинье.

Эмилия меня отвела к старой интеллигентной русской даме Анне Ивановне. Она жила в бельэтажной квартире одного из деревянных домов Агенскалнса. Меблировка состояла в основном из книжных шкафов. Хозяйка казалась поседевшей гимназисткой, — она жила в мире представлений и идеалов своей молодости, мне знакомом разве что по дореволюционным русским романам. Совершенно непрактичная, не приспособленная к жизни, — в результате мы с ней жили очень бедно, но все же не голодали по-настоящему. Здесь я попала в близкую мне духовную среду. Мы беседовали о философии, этике, литературе и временами забывали, что происходит за стенами нашего дома.

Именно здесь я залечила свои раны от обморожения. Вначале ведь казалось, что все несчастья этим и закончатся. Шрамы выглядели некрасиво, но в то время меня это мало волновало.

В каждом месте, где я жила, объявлялись причины, по которым я редко могла там оставаться дольше одного-двух месяцев. Соседям меня обычно представляли как родственницу, приехавшую в Ригу по каким-то надобностям. Пока еще гноились мои обмороженные ноги, самым достоверным основанием была необходимость посещения рижских врачей. Но я не могла подвергать людей риску слишком долго и отправлялась дальше. И от Анны Ивановны, где я чувствовала себя хорошо, вынуждена была уйти, — а вскоре после этого она умерла...

Так уж получилось, что почти все время, остававшееся до ухода немцев из Риги, я провела в Задвинье. От Анны Ивановны прямиком, как говорится, из рук в руки, меня передали в семью русских староверов Левитиных в Торнякалнсе, опять в совершенно новые для меня условия. Меня встретил покосившийся старый двухэтажный деревянный домишко с огородом, клетками для кроликов и поленницей. Старообрядцы жили в Латвии поколениями уже со времен Екатерины Второй, так как православная церковь, нетерпимая к раскольникам, да и государство их рьяно преследовали. В прибалтийских губерниях, где православие не было доминирующим и действовали свои, принятые балтийскими немцами правила, их никто не трогал.

Семья Левитиных уникальной оказалась потому, что жена по происхождению была еврейка. Перед замужеством она, разумеется, поменяла веру, крестилась и приняла имя Мария. Мария Борисовна стала столь же верной старообрядчеству, как и муж. Для обеих семей этот брак был столь драматичным событием, что последствия сказывались даже по прошествии многих лег, когда у Левитиных уже росли двое детей. Сами они были счастливы, хотя и жили бедно. Трогательной была их взаимная любовь и привязанность. Муж, высокий, видный мужчина, верующий искренне, но без фанатизма, работал кровельщиком. Он соблюдал все ритуалы и предписания старообрядцев, по вечерам брал почерневшие книги и читал мне труднопереводимые тексты. Мария замуж вышла в ранней молодости, и в мое время они прожили вместе уже больше двенадцати лет. Дети, поздно родившиеся, были еще маленькие. Они родились перед войной, как раз вовремя, потому что по введенным гитлеровцами расовым законам Мария Борисовна была стерилизована уже в начале немецкой оккупации. Старообрядческая община знала о происхождении Марии Борисовны, но не придавала этому никакого значения. И сама она, казалось, полностью вжилась в эту среду.

Именно здесь я выучилась шить, к тому же не какой-нибудь там фартук или ночную рубашку, а сразу детское зимнее пальто. Во время войны простой кровельщик купить ничего не мог, поэтому мы пороли и перешивали то, что в доме было. Женщины наловчились старую одежду комбинировать таким образом, что выходили новые, красивые наряды.

Мне выдали плюшевую штору малинового цвета и серую вату, предназначавшуюся для утепления окон на зиму. На подкладку Мария отдала поношенную блузку из серого шелка. Времени у меня было предостаточно, я основательно изучила одно уже готовое пальто и взялась за работу. Вначале приготовила теплую подкладку, нашивая вату на куски от блузки, потом шаг за шагом сделала все остальное. Мария сама шитьем не занималась, и швейной машинки у нее не было, так что все швы мелкими, как бы машинными стежками я прошила на руках.

Венцом всего стала шкурка съеденного нами кролика, серая с белым, послужившая материалом для воротника и муфты. Пальтецо получилось красивым, трех- или четырехгодовалая Ляля в нем выглядела чудесно. И опять я более чем гордилась проделанной работой. Главное, я хоть чем-то могла отплатить людям, делившим со мной драгоценный кусок хлеба и крышу над головой. Позднее я многое шила и себе и своему ребенку, и все — только руками. Работать на машинке я не пробовала.

У Левитиных я также много вязала из распоротой пряжи. Этому умению я научилась на уроках рукоделия в немецкой школе, но раньше применять его не было никакой нужды. Теперь оно мне пригодилось, и к тому же само занятие очень понравилось. Старые вязаные изделия в распоротом виде превращались в пестрые клубки ниток, из которых я комбинировала различные нужные вещи, начиная с кофт и перчаток и кончая вязаными куклами с растрепанной шевелюрой.

У Левитиных в трех маленьких комнатках на верхнем этаже мы жили в тесноте, но очень дружно, мило и даже весело, благодаря детям и характеру Марии. Наибольшей бытовой проблемой было резать кроликов. Не могла себя заставить участвовать в этом. Но должна признать, что в историческом контексте эти мои переживания казались довольно смешными. Жители нижнего этажа не были любопытны, в чужие дела свой нос не совали, и бояться их было не нужно. Мария, мне кажется, вообще не думала о том, что может попасться, помогать людям для нее было делом естественным и не требующим объяснений. Я часто думала о том, как мне повезло, что я встретила таких славных людей.

К сожалению, потом на Левитиных посыпались беды, одна за другой. Муж свалился с обледенелой крыши, стал инвалидом и начал свои проблемы топить в алкоголе. И сын, в мое время еще маленький, милый мальчик школьного возраста, по несчастью сильно разбил голову и болел. В советское время, в первое послевоенное десятилетие они все трое, и Мария тоже, друг за другом умерли. Осталась лишь дочь Бенита — маленькая Ляля, с которой я иногда встречалась, когда она уже была молодой женщиной.

Единственная, кто меня изредка навещал, была Эмилия. Она кое-что могла рассказать и о знакомых — врачах Вигдорчик и Гольдберге, о Шеферах и других. В один из дней Эмилия сообщила, что нашла мне новое укрытие. Потом их оказалось целых два — особняки там же в Торнякалнсе, на окраине города, невдалеке один от другого. Дома принадлежали двум в Риге хорошо знакомым, известным семьям. Вначале я попала к Марии Александровне Мельниковой на улице Залениеку, которая тогда еще была просто проселочной дорогой, ведущей к усадьбе Эбельмуйжа. По обе стороны ее простирались сады с небольшими деревянными домами. Поистине тихий уголок, ближайшие соседи — семья Страутманисов, приличные люди, которых не следовало опасаться. Помню, как у них в саду бегал маленький Ивар, в будущем известный архитектор.

Мои родители были знакомы с Мельниковыми, я лично в то время — нет. Но кто они, я, конечно же, знала. Сам Петр Иванович Мельников умер совсем незадолго до того, в 1941 году. Он был известный оперный режиссер. Вышел из музыкальной семьи, для его отца, знаменитого бас-баритона Ивана Мельникова, специально писал оперные партии его друг Мусоргский и другие композиторы Могучей кучки. Сын был со сценой связан с детства и остался ей верен. До начала двадцатых годов он работал в Москве и в Мариинском театре Петербурга. Потом эмигрировал и последний период жизни, почти два десятилетия посвятил режиссуре в Латвийской национальной опере.

Ближайшим другом Петра Мельникова был Федор Шаляпин. Когда установилась Советская власть, оба решили покинуть Россию. Великий певец в конце концов обосновался в Западной Европе, в Париже, а режиссер с супругой Марией Александровной остались в Риге. Когда ранней весной 1943 года я появилась в доме Мельниковых, там жили Мария Александровна с дочерью и Степанида Дмитриевна Макар. Степаниду нельзя было считать прислугой, хоть она и выполняла всю работу по дому и саду. Она вошла в состав семьи.

Жизненный путь Марии Александровны тоже не был обычным. Родом из семьи интеллигентных и богатых москвичей Крюковых, она в первом браке была замужем за влиятельным банкиром, от которого родила трех дочерей. Но уже тогда она всем сердцем жила в мире театра и музыки. Во время революции и смуты со своим банкиром она развелась и вышла за Петра Мельникова. У Марии Александровны была старшая сестра Пьеретта, настоящее имя которой было древнее, из православного календаря — Перепетуя, но она его терпеть не могла. Ее мужем был известный актер Московского Художественного театра, друг Станиславского Василий Лужский, впоследствии получивший звание Народного артиста СССР со всеми его преимуществами и льготами. Даже на сомнительное происхождение его жены смотрели сквозь пальцы. Поэтому сестра Марии Александровны единственная из всей семьи спокойно жила в Москве, и ей даже разрешили сохранить особняк на Арбате, в самом центре города. Его в начале двадцатого века на свадьбу актеру и его невесте подарил тесть. Я гостила там после войны — на очаровательном островке прежнего мира, который не был виден с улицы, так как в середине большого двора прятался между серыми многоэтажными новостройками тридцатых годов. Прекрасная двухэтажная вилла в итальянском стиле с маленьким садиком и фонтаном. Первый этаж сдавали в аренду семье иностранного дипломата, сама мадам жила на втором этаже, похожем на музей.

Поспешно покидая Советскую Россию, Мария Александровна не смогла взять с собой детей от первого брака. Ей не разрешили. Она надеялась их вызволить позже, уже как гражданка Латвии, но ничего не получилось, и долгих двадцать лет она не виделась со своими дочерьми, только переписывалась.

Единственная общая дочь Мельниковых, родившаяся, когда ее матери исполнилось сорок пять, к несчастью, оказалась страдающей синдромом Дауна, как тогда говорили — монголоидной. Когда я поселилась у них, Але было лет двадцать. Ласковая и дружелюбная, она оставалась на уровне развития восьмилетнего ребенка. Сад был ее миром, она оттуда не выходила.

Степанида Дмитриевна, так же, как и Мария Александровна, была вдовой. Русская из Петербурга, работая в обувном магазине в конце Первой мировой войны, она влюбилась в молодого статного покупателя и вышла за него замуж. Он оказался латышом, по фамилии Макарс, и в ходе репатриации латышей в начале двадцатых вернулся в Латвию. Здесь его родителям принадлежали солидный хутор и хозяйство. Степанида хорошо говорила по-латышски. Муж умер сравнительно рано, и его сын от первого брака, которого Степанида растила, тоже был не жилец, умер от чахотки еще молодым. Так она осталась одна. Хозяйство перешло к брату мужа, и она пошла работать по найму.

Обе женщины с больной Алей жили одной семьей. Степанида хозяйничала, потому что Масанна — так мы называли госпожу Мельникову — в домашних делах ничего не смыслила. Степанида и меня трогательно жалела и ухаживала за мной. Масанне, красавице в молодости, в чем я убедилась по фотографиям, было уже намного больше шестидесяти. После смерти мужа она из-за больной дочери редко покидала дом. Иногда заходил кто-нибудь из оперы — друзья и ученики покойного мужа. Беседы с госпожой Мельниковой были очень интересными, как-никак она была близко знакома с миром искусства, особенно театра дореволюционной Москвы, рассказывала о Московском Художественном театре (МХАТе), Станиславском, Немировиче-Данченко, великих актерах того времени, к которым принадлежал ее шурин, а также о любовных приключениях и безумствах богемы русского серебряного века.

Я спала в маленькой каморке за кладовой и кухней. Этот небольшой одноэтажный дом — три комнаты, просторная кухня и кладовая — с большим диким садом Петр Иванович Мельников купил незадолго до советского вторжения. Он вынашивал грандиозные планы по перестройке и благоустройству своего владения, но планы, конечно, сорвались, и все осталось как было. Зато дом не был национализирован. Мне очень нравился этот похожий на парк сад с большим газоном, могучими ветвистыми каштанами, орешником, с кустами, которые не позволяли любопытным следить за жизнью обитателей дома. А я впервые за долгое, долгое время могла наслаждаться весенним и летним солнцем, лежать на зеленой траве и смотреть в небо.

Мое второе место обитания находилось совсем близко. Небольшая пробежка по улице Залениеку, потом — через Елгавское шоссе (Виенибас гатве), и я оказывалась уже на улице Атгазенес, у Шиманов. В двух этих домах, по необходимости меняя один на другой, я провела года полтора вплоть до конца июля 1944 года.

ПАУЛЬ ШИМАН

Балтийский немец Пауль Шиман (Paul Schiemann) — одна из самых крупных и значительных личностей, с которыми мне довелось близко познакомиться в течение всей жизни. Встреча с ним много значила для меня в политическом прозрении, помогла пониманию закономерности событий в эпоху, когда все прежние этические и интеллектуальные точки отсчета были утеряны. Удивительным подарком судьбы было то, что я нашла приют именно у этого человека, ставшего мне учителем и другом. В двадцатые и тридцатые годы прошлого века Пауль Шиман был протагонистом европейских исторических событий, публичной фигурой политического театра, но тогда я не была по-настоящему знакома с его деятельностью. Пробелы были восполнены, когда Шиманы меня приняли в свой дом, и Herr Doctor, как к нему обычно обращались, диктовал мне свои воспоминания.

В то время, когда судьба на счастье свела меня с Шиманом, ему было 67 лет. Активная политическая жизнь его закончилась по вине исторических событий и болезни, и в сознании людей он понемногу начал превращаться в исторический персонаж. Поэтому мне в своих воспоминаниях не обойтись без биографических данных, которые я получила, общаясь с этим выдающимся человеком.

Нельзя говорить о становлении Латвийской Республики и укреплении ее государственности, не упоминая имя Пауля Шимана. Он был и делегатом Законодательного собрания (Сатверсме), и депутатом всех четырех созывов в парламенте Первой республики, внес заметный вклад в создание Конституции. В 1927 году Шиману даже предложили сформировать правительство Латвии, но он отказался. В 1929 году его назначили представителем страны в Лиге Наций. Он был награжден Орденом трех звезд, в июне 1994 года, ровно через полвека после его смерти в Риге, на площади Гердера в честь Шимана открыта мемориальная доска.

Пауль Шиман родился в 1876 году в Елгаве, в семье балтийского немца, юриста Юлиуса Шимана. Впоследствии в латвийском парламенте — Саэйме — он руководил фракцией Национального комитета балтийских немцев. Еще во времена царизма, начиная с 1907 года он был сотрудником и позже главным редактором влиятельной балтийско-немецкой газеты Rigasche Rundschau. После некоторого перерыва в 1919 году по возвращении в Ригу снова руководил газетой вплоть до 1933 года. Среди немецких баронов и городской знати он всегда считался белой вороной потому, что активно поддерживал стремления латышей к независимости, таким образом "предавая" интересы своих собратьев, боявшихся потерять многовековые привилегии, владения и влияние в Прибалтике, закрепленные когда-то благоволением царской власти. Шиман был юрист по образованию, доктор наук с широкими историческими познаниями, блестящий политик и журналист. Всю свою жизнь он оставался либеральным демократом. Авторитет Шимана как политика и честного человека был неоспорим, его уважали люди различных политических взглядов.

Пауль Шиман действовал и за пределами Латвии. После прихода к власти в Германии Гитлера он стал одним из руководителей международного антифашистского движения. В своих статьях, речах и, наконец, в беседах со мной, политически не слишком просвещенной молодой женщиной, он всегда подчеркивал как аксиому то, что коренной народ Латвии — латыши, и все, как местные немцы, так и остальные здесь живущие должны это понять и принять. Однако история Балтии развивалась таким образом, подчеркивал Шиман, что эта земля является родиной и для остальных национальных групп, пустивших здесь глубокие корни. И это тоже никак нельзя сбросить со счетов.

Я раньше не читала его статей, и тут впервые услышала его ясную и теоретически обоснованную мысль, которую смогла принять без возражений и в основе признаю по сей день: разнородные жители этой маленькой страны со сложной историей должны научиться сосуществовать, уважая друг друга, поддерживая Латвийское государство — свою родину, латышский язык, как язык этой политической структуры, одновременно, как это определено в основном законе — Конституции, — признавая и развивая права каждого меньшинства на образование, печать и общественные организации на родном языке, на свои культурные традиции. Признаюсь, что в то время, в борьбе с совершенно другой — роковой и смертельной угрозой, я не была настроена углубляться в дискутируемые Шиманом и все еще актуальные концепты о, например, политической нации, "анациональном (в этническом смысле) государстве", последовательном отделении культурных задач от общегосударственных и политических и т. д.

Об этой уникальной личности историки у нас не говорили десятки лет, так как Шиман не был угоден ни одному из авторитарных и тоталитарных режимов двадцатого века. Публикации о нем в Латвии снова начали появляться лишь в девяностые годы, после восстановления независимости. В сентябре 2000 года в Риге прошла посвященная Паулю Шимапу международная научная конференция и в этой связи появилась ценная публикация — сборник его статей, опубликованных в 1933—1940 годах в зарубежной прессе, главным образом в Вене, и почти не известных в Латвии.

Возрастающий международный интерес и фундаментальные исследования в этом направлении свидетельствуют об актуальности предложенной Шиманом политической системы. В 2004 году в Великобритании опубликовано многолетнее исследование английского историка Джона Хайдена (John Hiden) о Шимане, его идеях и деятельности. Шимана считают теоретиком движения меньшинств, он в этом вопросе разработал свою концепцию, приняв за основу исторические судьбы народов Средней и Восточной Европы.

Так как широко известные взгляды Пауля Шимана были обращены как против национал-социализма и гипертрофированного национализма вообще, так и против советского коммунизма, он подвергался двойному преследованию и опасностям, а потому был вынужден переезжать из страны в страну.

На протяжении двадцатых годов Шиман был одним из самых популярных депутатов Саэйма, некоторое время входил в состав Рижской думы, занимал и значительные посты европейского масштаба. До 1939 года Шиман был вице-президентом основанного в 1925 году в Женеве Конгресса национальных меньшинств Европы. После переворота Ульманиса 15 мая 1934 года, который он осуждал, Шиман уехал из Латвии в Вену и там основал Союз национального примирения Европы. В итоге Пауль Шиман считался не только теоретиком движения европейских национальных меньшинств того времени, но и его фактическим руководителем.

Но хватит перечислений. Мне хотелось лишь в общих чертах обрисовать жизненный путь необыкновенного человека, в дом которого меня привела судьба.

Диктуя свои воспоминания, он мне вкратце рассказал о разрушенной, уничтоженной мечте своей жизни: превратить Латвию в модель демократии, которая могла бы служить примером другим государствам. Он каждый раз повторял, что это не было утопией. Латвия имела все предпосылки к этому. К сожалению, предназначению всей его жизни не суждено было сбыться. Тоталитаризм на Западе и на Востоке от Латвии, связанные с ним мировые процессы и события в самой Латвии этому противостояли. Как жаль, что мы не успели записать все то, что он не диктовал, а просто рассказывал мне о Латвии двадцатых годов!

Основы его политического идеала зашатались уже в начале тридцатых. Когда в Германии к власти пришел Гитлер, влияние его усилилось и в кругах балтийских немцев. По большей части через посольство Германии в Риге, так как в общем, как я уже говорила, большая часть немецкого общества, особенно старшее поколение, к Гитлеру относилось весьма скептически и даже презрительно. Однако Шиману пришлось покинуть пост главы фракции балтийских немцев в Саэйме, а в 1933 году он сам отказался от обязанностей главного редактора Rigasche Rundschau, поскольку отверг неприемлемые для него требования руководствоваться при создании газеты нацистской идеологией.

Переворот Ульманиса в 1934 году для Шимана означал настоящую катастрофу. Насчет этого времени (напомню: я была тогда еще школьницей) у меня было много вопросов к Шиману. Я понимала, что в тот момент рухнула его мечта о Латвии как образцовом демократическом государстве. Национализм в качестве ведущей идеологии государства, как политический движитель он не только отрицал как архаичный и, к сожалению, не изжитый в девятнадцатом веке, но и усматривал в нем роковую опасность для страны и развития самих латышей. Он не скрывал существенных недостатков Латвийской парламентарной республики — межпартийные дрязги, продажность государственных чиновников, махинации — и все же (совсем как мой отец!) был уверен, что это всего лишь болезни роста. Мне он говорил, что демократический парламентарный строй в Западной Европе развивался и укреплялся на протяжении веков, нельзя требовать, чтобы у нас он созрел за несколько лет. Отца я вспомнила и тогда, когда Шиман рассказал, как радовался, видя, что латыши шаг за шагом распрямляют согбенные спины, учатся чувству собственного достоинства, освобождаются от комплексов, иррационального страха перед потерей свой идентичности, который характерен для коллективной психологии угнетенных народов. Такие комплексы в любой более или менее критической ситуации заставляют неверно реагировать, люди теряют способность логически мыслить, поддаваясь импульсам былых обид.

Я толком так и не успела расспросить его о времени, проведенном в Австрии, и событиях 1938 года, когда Гитлер аннексировал Австрию и Шиман вернулся в Ригу. Как бы то ни было, при Ульманисе в Латвии не надо было трястись за свою жизнь, не было столь свирепого насилия. Все же он никогда не смог одобрить недемократический строй с его гротескным культом вождя и узким культурным кругозором. Об этом периоде жизни мне рассказала его жена. Шиман в официальной общественной жизни не участвовал, к тому же болезни начали одолевать его. В 1939 году, когда Гитлер призвал балтийских немцев "домой, в Рейх", Пауль Шиман категорически отказался следовать этому призыву. И жена не пыталась поколебать его решение. Пока у власти Гитлер, ноги его не будет на немецкой земле! Но когда через восточную границу Латвии ворвались советские танки, Шиману деваться было некуда, он оказался в ловушке. Обоим не оставалось ничего другого, как укрыться в стенах своего дома.

Содержание наших бесед, повторяю, не попало в записанный мной текст его воспоминаний, записки прервались на дате рождения Латвийской республики. Мы успели оформить лишь период с 1903 по 1919 год. Рукописный текст сохранился еще об одном коротком периоде — 1940—1941 гг., который он анализирует в блестящем эссе. Шиман не успел мне продиктовать его, позднее в немецком издании он был расшифрован и присоединен к воспоминаниям.

Так я узнала много нового и о политических событиях в первый советский год. Шиман рассказал, что в самом начале советской инвазии питал наивную надежду, но лишь короткое время, причем он не был в этом одинок. В первый момент многие колебались, хотели верить, что пройдут действительно демократические выборы и удастся возобновить нечто похожее на упраздненный Ульманисом парламент. Вместе с коллегами они начали составлять списки кандидатов, особенно оживились бывшие депутаты Саэйма, противники авторитарного режима. Уважение, которым пользовался Шиман, было настолько велико, что хорошо информированные люди предупреждали его о готовящихся опасных событиях как при большевиках, так и при нацистах. Часть левых социал-демократов с появлением советских танков успели перекраситься в ярко-красный цвет и войти в доверие к новым властям. Однако бывшие коллеги со времен Саэйма шепнули Шиману, что никаких выборов по партийным спискам не будет. Он оценил ситуацию сразу, и когда его сторонники предложили ему выдвинуть свою кандидатуру на обещанных парламентских выборах, Шиман отказался. Действительно — списки кандидатов, кроме, конечно, угодных власти, одним махом превратились в списки арестованных и подлежащих расстрелу или высылке. Почти год спустя опять возникла угрожающая ситуация. Люди, желавшие Шиману добра, перед 14 июня по секрету предупредили, чтобы он несколько дней не ночевал дома, а тихонько пожил в другом месте. Хотя Шиман и был уже настолько болен, что почти не оставлял свою комнату, он послушался. Чекисты действительно приехали, и, если бы не предупреждение, его жизнь закончилась бы в Сибири или, вероятнее всего, по дороге туда.

Сразу после этого ворвались гитлеровцы. Если в Латвии на тот момент была значительная persona non grata, то Пауль Шиман был таковой. В Европе больше не оставалось страны, куда он мог бежать, к тому же, измученный болезнями, он все равно был бы не в состоянии скрываться, ему требовался постоянный надзор врача. Фрау Лотте считала, что именно эта беспомощность мужа в некотором роде спасительна — он больше не представлял опасности для властей. Как-то Шиман доверительно сообщил мне, что близкий родственник его жены занимает высокий пост в гебитскомиссариате в Риге, и тому крайне нежелательно, чтобы внимание лишний раз было обращено к "заблудшей овце" семейства. Поэтому он и ограждал дом на Атгазенес от лишних глаз. Herr Doctor посмеивался: кузен жены простер над его кровом защиту наподобие зонтика. Итак, Шимана не трогали, но фактически он был под домашним арестом. Он знал, что его корреспонденцию проверяют. Возможно, прослушивают телефонные разговоры. Из дома он выходил очень редко, только отправляясь к очередному врачу. Личный врач обычно сам приходил к нему на дом. Близкие друзья все же изредка его посещали. Как ни странно, все эти обстоятельства оказались благоприятными для укрытия преследуемого человека в особняке за сплошной зеленью сада.

Примерно такова была ситуация, когда Эмилия меня сопроводила в дом Шиманов. Имя его я знала, отец с ним был лично знаком, хотя и не очень близко. Подробнее я о нем слышала от доктора Шенфельда, которого связывали с Ториякалнским соседом по-настоящему дружеские отношения. Конечно, я для Шимана была всего лишь молодой гонимой еврейкой, которой он, без сомненья, готов был помочь. Но, откровенно говоря, мне очень льстило, когда он галантно утверждал, что в интеллектуальном смысле я являюсь зрелым человеком. Он добавлял со смехом, что все его болезни отступают, как только поблизости появляется приятная молодая женщина. Мы вообще много шутили, смеялись и не скучали ни минуты. А ведь в то время Шиман уже был тяжело болен — туберкулез легких и диабет, причем средства, облегчавшие течение одной из двух болезней, усугубляли симптомы другой.

В доме он жил вдвоем с женой Шарлоттой, мы звали ее Frau Lotte. Она была родом из Баварии, профессиональная актриса, играла на многих немецких сценах и в разных жанрах — как в легком, так и в драматическом. Еще до Первой мировой войны приехав на гастроли в Ригу, она в 1914 году вышла замуж за Шимана и с тех пор не выступала на сцене. В Риге был неплохой немецкий театр, но супруге Шимана, главного редактора Rigasche Rundschau и известного общественного деятеля, играть там было не с руки.

Фрау Лотте была моложе мужа, с которым я познакомилась уже как с больным стариком. Она была очень жизнерадостной, темпераментной, обаятельной женщиной. Несентиментальной и деловой, но вместе с тем чуткой и сострадательной, с превосходным чувством юмора. Ее присутствие вносило в дом искрометную легкость богемы. Супруги были мало похожи. Шиман, правда, рассказывал, что в молодости и ему нравилась богема и веселая жизнь, он увлекался прекрасными дамами и никогда не терял к ним интереса. И все-таки был он по преимуществу человеком серьезным, общественно ориентированным, глубоким интеллектуалом.

В то время фрау Лотте была уже немолода, далеко за пятьдесят, однако никто ей не давал ее лет. В браке Шиманов было время, когда фрау Лотте оставила мужа и даже успела выйти замуж за некоего барона, но два года спустя барона бросила и снова вышла замуж за Шимана. В мое время у нее был стабильный друг дома и поклонник — тридцатилетний Эйжен, кажется, брат одной из подруг, которым фрау Лотте всячески командовала. Эйжен был полунемец или онемеченный латыш, хорош собой и любезен, выглядел моложе своих лет. Нигде не работал, по-моему, очаровательный бездельник. Он немного помогал по дому, в том числе садовнику Фрейманису, жившему по соседству. Эйжен обычно сопровождал фрау Лотте в обществе и при посещениях оперы. Самое главное, человек во всех отношениях надежный. Измученный болезнями Шиман был доволен тем, что его жене не приходится ради него отказываться от развлечений. Его занимали другие проблемы, бытовые детали он воспринимал с олимпийским спокойствием. Супруги от всей души любили друг друга. Фрау Лотте восторгалась мужем, трогательно о нем заботилась и, когда он чувствовал себя бодрее, устраивала для него маленькие веселые праздники, в которых и мне посчастливилось участвовать. Подобное устроение жизни вызывало в памяти прежнюю жизнь моей семьи — соединение интеллектуальной активности и радостей жизни.

С фрау Лотте у меня сложились чудесные отношения. Она была очень смешлива, легкомысленна, но ни в коем случае не банальна. Она смеялась над всем и вся, начиная с Гитлера и кончая наместниками фюрера в Риге, над латышскими сливками общества, с которыми была хорошо знакома, так как ее частенько приглашали "в свет", и она иногда эти приглашения принимала. Возвращаясь, фрау Лотте нас развлекала свежими сплетнями из жизни лояльного оккупантам общества — у какой латышской дамы какой немецкий офицер в любовниках, какие драгоценности подарили той или другой оперной примадонне. Лощеные немецкие офицеры, не скупившиеся на подарки из военных трофеев, были завидными любовниками для женщин разных кругов.

Фрау Лотте рассказывала и о том, что не одна латышская семья старается отыскать в церковных книгах немецких предков, дабы доказать свое превосходство над соседями. Хотя советские репрессии смели большую часть ульманисовской политической элиты, многие все же спаслись и теперь, сотрудничая с деятелями оккупационных властей, блистали в замкнутом кругу, о котором остальные жители Латвии во время немецкой оккупации почти ничего не знали. Благодаря фрау Лотте мне, прячущейся в глубоком подполье, словно человеку-невидимке было позволено заглянуть за эти кулисы. Однако считаю эти маргиналии скорее материалами Сатирикона, чем исторической информацией. ТПиман терпеть не мог эту легковесную болтовню. Безмозглый (hirnlos, он говорил) расчет и похоть, лицемерие или опасный самообман, не говоря уже об атрофии человечности, — все это недостойно даже иронической усмешки. Чувствовалось, какая горечь, какое разочарование в знакомом ранее обществе вырывались у него в редких, крайне редких извержениях беспощадных слов и суждений.

В остальном жизнь в доме Шимаиов протекала так, как будто оккупационной власти вне его не существовало вовсе. Ее просто-напросто с презрением игнорировали. Ко мне относились, как к обычной желанной гостье. У меня больше не было семьи, но я снова попала в родственную духовную среду.

Сам Пауль Шиман, без сомнения, стал центром моей жизни. К счастью для меня, мы сразу нашли общий язык и даже общее поле деятельности.

Шиман, конечно, прекрасно отдавал себе отчет в своем положении, годах, болезнях и всей ситуации в целом. Знал, что жить ему осталось недолго. Однако он взял на себя еще один труд — обобщение огромного опыта своей жизни, мемуары, которые можно было передать для осмысления следующим поколениям. К сожалению, он был настолько слаб, что с трудом мог час-другой усидеть за письменным столом; для написания большой книги физических сил оказывалось недостаточно. В то же время, как он мне признавался, чужого, равнодушного человека Шиман не потерпел бы в качестве помощника.

Теперь судьба послала ему секретаршу, во всем отвечающую замыслам. Я была рада безмерно, что могу быть полезной. К тому же не уборкой или шитьем и латанием одежды — я гордилась и этим, — а занимаясь соответствующим моей любознательности в высшей степени увлекательным трудом.

Работали в комнате на втором этаже, служившей Шиману одновременно кабинетом и спальней. По большей части он полулежал на кровати, а я устраивалась у письменного стола. Диктофонов еще не существовало, я записывала рассказанное и затем перебеливала на пишущей машинке. Пользоваться ею я научилась еще у себя дома. Herr Doctor говорил медленно, берег силы. Часто текст был настолько продуман, а то и первоначально записан, что я сразу могла печатать на машинке.

Распутывать клубок жизни он начал с самого начала, с детства в Елгаве, потом перешел к веселым и легкомысленным студенческим годам и похождениям молодого журналиста в Ревеле (Таллине). Все это было необыкновенно занимательно. За неполных полтора года, которые я провела у Шиманов, он успел продиктовать мне историю своей жизни примерно до 1919 года.

В нашей работе, конечно, случались перерывы, когда я жила у госпожи Мельниковой. Иногда к Шиманам приезжали в гости родственники, к фрау Лотте — из Баварии; кажется, и члены семьи дяди Шимана Теодора. Этот дядя, известный консервативный историк, обосновался в Германии уже в конце XIX века и, как шутил племянник, постепенно онемечился. Балтийские немцы очень подчеркивали свое отличие от Reichsdeutsche — немцев, живущих в самой Германии, я уже в детстве замечала в "наших" даже некоторый оттенок высокомерия, снобизма.

Как только в доме появлялись другие люди, мне нужно было исчезнуть, и я шла через Елгавское шоссе к Мельниковым. Если на несколько часов приходили обычные гости, я оставалась наверху, а Шиман спускался вниз в гостиную или в теплую погоду на веранду.

Я не только записывала рассказ Пауля Шимана — часто наша работа превращалась в диалог двух неравных партнеров. Шимаиу даже нравилось, что я задаю вопросы, желая узнать побольше, или высказываю свои мысли. Он заново сформулировал и подкрепил многие выводы и установки, которые я получила еще дома или до которых дошла сама, читая книги.

Пауль Шиман подчеркивал обычно, что он всего лишь демократ и либерал, не больше и не меньше. Но все годы правления Ульманиса, а также во время обеих оккупаций и до конца жизни он сохранял хорошие отношения с бывшими депутатами парламента от социал-демократов. Дискуссии, различия во взглядах на это, по-видимому, не влияли. В мое время Шимана время от времени посещали Паулс Калныньш, многолетний спикер Саэйма, глава социал-демократов Латвии, его жена и соратница в политических баталиях Клара Калныня, видный дипломат, бывший министр иностранных дел Феликс Циеленс и другие. Они приходили и с целью привлечь Шимана к каким-то секретным общественным планам, но главным образом для того, чтобы услышать его мнение по тому или иному вопросу. Конечно, я их не видела, потому что тихо сидела на верхнем этаже, но всегда была первой, с кем Шиман делился содержанием только что прошедшей встречи. Особенно отчетливо помню два случая.

К нему в гости пришли малоизвестные мне латышские знакомые. Когда гости ушли, я услышала, как Шиман, сердито ворча и причитая, тяжело поднимается по лестнице. Гости с восторгом говорили о сформированном недавно латышском легионе. Теперь можно будет воевать против Сталина и восстановить свободную Латвию! "Эти люди или идиоты, или околдованы!" — негодовал Шиман. От молодых ребят, идущих в этот самый легион, нельзя требовать, чтобы они сразу разобрались в ситуации. Их уверяют, что это патриотический долг, что они будут сражаться за свою отчизну, и они в это верят. Но в том случае, когда так говорят взрослые люди с политическим опытом, это абсурд, безответственность, даже больше — злодеяние против молодежи своей страны! Они поистине или слепы или не хотят смотреть правде в глаза. "Нельзя изгнать черта с помощью дьявола!" (Man kann den Teufel nicht mit dem Beelzebul austreiben — старинная немецкая пословица). Гитлеру не нужна никакая Латвия, а только пушечное мясо. К тому же ясно, что Германия в конце концов будет разбита, так что в этой игре они ставят на карту, которая заведомо бита. А парням расплачиваться. В этой игре остается единственное — отойти в сторону, сохранив разум и честь. Как это ни трагично, на данных бегах у Латвии нет и не будет своей лошадки.

Во второй раз я видела его опечаленным и кипящим от раздражения, когда к нему явилась небольшая делегация, в том числе несколько бывших депутатов партий, когда-то представленных в Саэйме. Если не ошибаюсь, Феликс Циеленс и Паулс Калниньш в их числе. Я их, конечно, не видела и декларацию Центрального совета Латвии так никогда и не читала, знаю только в пересказе Шимана. Потом советские органы госбезопасности меня дважды допрашивали об этой декларации, но, должно быть, поняли, что я действительно толком ничего не знаю.

Проводив гостей, он вернулся в комнату сильно помрачневший. Ничего он не стал подписывать. Очередная утопия, совершенно иллюзорный проект, прекраснодушные мечтания, Wunschdenken, — якобы в этот момент, когда Гитлер ослаблен, можно получить автономию для Латвии, которая являлась бы чем-то вроде увертюры к независимости. "Если мы, уважаемые в Латвии люди, подпишем эту построенную на песке декларацию, мы будем обманывать народ, призывать его к безумным, авантюристическим действиям, неоправданным человеческим жертвам. Сейчас не 1918 год, английский флот не может появиться в Балтийском море. Ситуация совершенно иная. И нам не остается ничего другого, как мужественно признать — положение Латвии в данный момент трагично. Сравнить его можно лишь с патовой ситуацией в шахматах. Для восстановления независимости — безвыходное положение!"

Убеждение Пауля Шимана, высказанное мне, было следующим. Латвию, другие балтийские страны и в определенной степени всю Восточную Европу может спасти только переворот в самой Германии, если там антинацистским силам удастся убрать Гитлера и взять власть в свои руки. Тогда нужно будет немедленно заключить мир с Западными странами, пока Красная Армия остается в своих законных рубежах и еще не вошла в Латвию. СССР, как союзник, был бы вынужден присоединиться к мирному договору. У Латвии, всей Прибалтики, Восточной Европы появилась бы надежда вернуть и сохранить свою независимость. В том же случае, если в Германии ничего не изменится, война должна будет продолжаться до победы союзников, до желанной победы, но Сталин дойдет до Берлина, и никто больше не принудит его отступить из освобожденных и в то же самое время завоеванных территорий.

О переменах в Германии — своей единственной надежде — он часто говорил. А также и о том, как тяжело нормальным людям признавать, что для Латвии другого пути спасения нет. Ни легион, ни латышская дивизия не спасут Латвию. На ум приходит выражение одного ветерана войны: "У обоих правильные враги и у обоих неправильные друзья".

Шиман имел обо всем определенное, четкое мнение. Принципиальное осуждение советского режима не мешало ему безоговорочно признать героизм русского народа, сожалеть об огромных, часто напрасных человеческих жертвах обессиленной преступлениями Сталина армии. Он высоко ценил справедливую борьбу самого народа, защищавшего свою родину от фашистов, пускай формально и с именем Сталина, как в 1812 году — с именем царя на устах. Видно было, что даже разговоры обо всем этом так волновали больного политика, что казалось — вот-вот он перестанет дышать.

Подошло лето 1944 года. Советская армия уже стояла у восточных рубежей Латвии. Пауль Шиман осунулся и на глазах терял силы. Его чрезвычайно угнетало безысходное положение Латвии, ее незавидная судьба. Он многократно повторял, что единственным спасением сейчас, в последнюю минуту, было бы восстание в Германии или хотя бы покушение заговорщиков на Гитлера. В то время я знала слишком мало, чтобы оценить политическую ситуацию в Германии. Позже, анализируя сохранившиеся в памяти выражения Шимана и его поведение, у меня создалось впечатление, что, может быть, у него были какие-то косвенные связи, какая-то информация о готовящемся в Германии покушении на Гитлера. В нем наблюдалось странное беспокойство, напряженное ожидание, мысли неустанно возвращались к пункту о единственно возможном выходе из создавшегося положения. Я так никогда и не узнаю, была ли реальная основа для моих предположений, или все это лишь фантазии.

В тот момент, в мае-июне 1944 года Шиману надо было решить, что делать ему самому. Штатские немцы начали уже покидать Ригу, и фрау Лотте, женщина практичная, реально мыслящая, считала, что пора собирать чемоданы. И она, и ее муж понимали, что когда вернутся русские, ни одному оставшемуся здесь немцу несдобровать, безразлично, виноват он или нет. Я удивлялась справедливости Шимана, его способности понять даже чужую враждебность и ненависть, когда слышала от него: "Русских не упрекнешь в этом, если учесть, что им сделали немцы..." Но Шиман решительно объявил: пока Гитлер у власти, ноги его не будет в Германии. Не мог же он поступиться своими принципами, перечеркнуть свои стремления, идеалы, поступки, смысл всей своей жизни. Бежать в гитлеровскую Германию он был не в силах. Жену он, правда, торопил с отъездом в Баварию к родственникам. Но у фрау Лотте тоже были свои принципы. Она отказалась бросить тяжело больного мужа и одна в Германию не поехала.

В этот столь сложный для его семьи момент Шиман все же беспокоился и обо мне. “Kleine Frau, — он сказал (так он меня называл, маленькой женщиной), — у вас хотя бы есть выбор. Если сравнить с верной смертью, советская власть, конечно, меньшее зло. Свою жизнь вы спасете". Шиман подумал и о том, как помочь мне потом, когда война кончится, хотя никто из нас не мог себе представить, какой будет здешняя жизнь. Ему казалось, что после скорого поражения Гитлера и неизбежного очищения Германии мне надо бы попасть в Берлин, вообще на Запад, так как в Латвии, я все потеряла, меня будут угнетать воспоминания, да и кто знает, какой после победы станет советская власть. Фрау Лотте на миг даже подумала — может, мне попробовать получить поддельные документы и покинуть Латвию вместе с другими отъезжающими? Но это слишком опасно. При малейшем подозрении среди беженцев найдется достаточно людей, которые меня вычислят и со злорадством предадут гибели. На всякий случай Шиман дал мне адрес своего друга, знаменитого актера Пауля Вегенера. Если окажусь на Западе, пусть смело иду к нему с приветом от Шимана. Вегенер поможет при любых обстоятельствах. Тогда я единственно обрадовалась тому, что знаменитый деятель кино и сцены и при гитлеровском режиме сохранил человеческий облик. Было у меня предчувствие, что воспользоваться этой рекомендацией не придется.

20 июля 1944 года в Германии произошло неудачное покушение па Гитлера. Поворота в управлении государством и прекращения военных действий добиться не удалось. Война продолжалась, как это было предсказано Шиманом. С предсказанным исходом.

Пауль Шиман не дожил до ожидаемого события и его провала. Он ушел месяцем раньше, в канун Иванова дня 1944 года, — утром мы нашли его в постели навсегда уснувшим. Хотя он и был очень слаб, в тот момент мы не ожидали его смерти, ничто этого не предвещало. Позже, размышляя над тем временем, я не могла отделаться от чувства, что Шиман просто отключился, позволил себе умереть. Есть люди, которые это могут. Таким образом он справился с неразрешимой для него задачей — как поступить, бежать или остаться.

Смерть Шимана существенно изменила и ход моей дальнейшей жизни. За полтора года, проведенные в его доме и у Мельниковых, я хоть немного отошла от непрерывного напряжения, начала чувствовать себя нормальным человеком, насколько это вообще было возможно.

Ночь, когда Шиман умер, и для меня была последней, проведенной под его кровом. С утра мы с фрау Лотте обо всем договорились. Она дала мне адрес своих родственников в Баварии, наказав, чтобы я ее обязательно нашла, если удастся попасть в Германию.

Дом Шиманов сразу наполнился людьми, начались приготовления к похоронам, и фрау Лотте также не хотела ни дня лишнего оставаться в Риге. Она уже собирала чемоданы. С похоронами Шимана возникли сложности: немецкие власти ни в коем случае не хотели допустить значительного траурного торжества. Участвовать в погребении я, естественно, не могла, сразу же отправилась к госпоже Мельниковой — хорошо, что у меня было куда податься.

Я никогда больше не встречала фрау Лотте и годами ничего о ней не слышала. Долгие годы мне была неизвестна и судьба рукописи. Воспоминания Шимана, которые я записывала, фрау Лотте взяла с собой в Германию. И вдруг — уже во время перестройки, в конце восьмидесятых годов, однажды мне позвонил приятель, историк профессор Петр Крупников и весьма таинственно попросился в гости — "с сюрпризом". Он положил передо мной книгу воспоминаний Пауля Шимана "Между двумя эпохами" (Zwischen zwei Zeitaltern), выпущенную, оказывается, еще в 1978 году в ФРГ, в Люнебурге известным издательством Carl-Schirren-Verlag, специализация которого — литература балтийских немцев.

В предисловии говорилось, что книгу передала издательству вдова автора фрау Шарлотте Шиман. Она также рассказала, что мемуары создавались на закате жизни Пауля Шимана, поэтому рассказ не окончен, в конце он дополнен только отдельной главой о более позднем времени — событиях 1940—1941 года в Латвии. Фрау Шиман добавила еще, что текст был продиктован молодой, преследуемой в то время еврейской девушке, которая скрывалась в их доме. Я поняла, что фрау Лотте не назвала моего имени, чтобы в Советском Союзе не доставить мне лишних неприятностей. В семидесятые годы на Западе уже имели достаточно точную информацию о том, как органы советской госбезопасности относятся к неизвестно почему выжившим латвийским евреям.

Было так странно, так удивительно своими глазами увидеть эту книгу. Еще несколько позже, в 1989 году, после перерыва в пятьдесят пять лет снова оказавшись в Западном Берлине, я сразу позвонила в издательство Ширрена. Случилось так, что трубку поднял лично редактор книги. Я представилась как еврейская девушка, упомянутая в предисловии к воспоминаниям Пауля Шимана. Конечно, мое появление означало для них крайне интересный поворот сюжета. Из Люнебурга ко мне в Берлин немедленно поспешила симпатичная дама — редактор Габриела фон Митквиц, также работавшая с рукописью. Она сгорала от любопытства в предвкушении знакомства со мной, надеясь узнать как можно больше о Шимане и о том, как создавались его мемуары. Изумило меня и то, что она мне привезла гонорар. Я восприняла это как неординарный знак внимания, великодушный жест. Позже я поняла, что нахожусь в правовом государстве, где честно платить за проделанный труд — обязанность всех и каждого.

С уважением и благодарностью я вспоминаю Шимана, необыкновенного человека, оставившего глубокий след в моей жизни. То был не только мой спаситель и образец человечности, но и пример непоколебимой суверенной личности.

По моему предложению после проверки свидетельств и документов Yad Vashem (Мемориальный и научный центр мучеников Холокоста в Иерусалиме, в Израиле) в феврале 2000 года присвоил Паулю и Шарлотте Шиман высоко почитаемый во всем мире титул "Праведника между народами" (Righteous Among the Nations), который получили и другие люди Европы, в роковые годы Холокоста помогавшие обреченным на уничтожение евреям. Их имена высечены в стене почета Праведников (Righteous Honor Wall) мемориала Yad Vashem .

Несколькими годами раньше было принято предложение увековечить там имя Эмилии Гаевской, и мне приятно сознавать, что память о трех столь разных личностях объединилась здесь как утверждение высших человеческих ценностей. Потому что, как гласит старинная иудейская мудрость, "кто спасет хоть одного человека, тот спасет все человечество".

БЛИЗИТСЯ РАЗВЯЗКА

Два раза за годы, когда я скрывалась, опасными для меня оказывались люди, в той или иной мере принадлежавшие к презираемым расой господ неполноценным народам. Однажды, еще до Шимана и госпожи Мельниковой, я нашла кратковременный приют в Огре. Моей хозяйке там принадлежал дом с большим садом. Интеллигентная одинокая пенсионерка, настоящая латышская социал-демократка двадцатых годов, работавшая в свое время секретарем Саэйма или кем-то в этом роде. При Ульманисе ее на государственную службу больше не брали, да она и достигла уже пенсионного возраста. В Огре мне нравилось — там было сравнительно безопасно, хозяйка хорошая, с ней можно было говорить о политике и слушать интересные рассказы о временах, когда в Латвии еще был парламент.

Хозяйка одна была не в состоянии ухаживать за садом и к несчастью наняла работника — военнопленного, украинца. Тогда военнопленных больше не морили и не мучили так безбожно, как в начале войны. Обстоятельства изменились к лучшему, и частные лица могли их получить в качестве рабочей силы. Наш садовник оказался рьяным украинским националистом, советскую власть он ненавидел всем сердцем. Но еще больше он ненавидел евреев и поляков, к тому же настолько, что с утра до вечера мог говорить о том, как верно поступает Гитлер, уничтожая всех жидов подряд и прижимая поляков. Второго настолько патологического антисемита я в своей жизни не встречала. Он не догадывался, что я еврейка, однако же мы с хозяйкой жили в постоянном страхе, что в какой-то момент он прозреет. Мне не оставалось ничего другого, как исчезнуть оттуда.

Менее опасная, но все же неприятная ситуация создалась и у госпожи Мельниковой. Летом 1943 года она взяла в помощь Степаниде для работы в саду перемещенное лицо, русскую девушку лет восемнадцати, колхозницу из-под Великих Лук. Немцы с завоеванных территорий вывозили гражданское население, чтобы использовать в качестве рабочей силы. В Риге было нечто вроде распределителя, где таких людей можно было нанять на работу. В то время перемещенным лицам это было выгодно — их нормально кормили, по необходимости одевали, а бывало, и немного приплачивали наличными.

Когда мы у Марии Александровны Мельниковой впервые увидели Маню, нам всем стало ее очень жалко — исхудавшая, кожа да кости, большой старый платок вместо пальто. Девушку отмыли, приодели, она вскоре поправилась и превратилась в красивую молодую женщину. Тут стали замечать, что Маня слишком уж быстро полнеет. Когда спросили, она призналась, что ее изнасиловал немецкий солдат и у нее будет ребенок. Маню стали жалеть еще больше.

По правилам, работницы по вечерам должны были возвращаться в лагерь или в общежитие, но Маня очень просила Мельникову добиться того, чтобы она могла ночевать у нас. Все уладилось, Мане нужно было лишь регулярно проходить регистрацию, подтверждая, что она никуда не исчезла. Окончательно воспрянув духом и отъевшись, Маня показала свой облик советского человека. Если в украинском военнопленном я открыла, можно сказать, самородок беспримесного антисемитизма, то в лице Мани мы — обитатели обоих домов — увидели настоящую фанатичную комсомолку. До этого ни мне, ни остальным не доводилось встречаться лицом к лицу с подобным типажом.

Маня все окружающее видела именно таким, как ее учили на политзанятиях. Все было сразу же ясно, усвоенные раз и навсегда установки позволяли незамедлительно и без колебаний рассортировать всех людей. Госпожа Мельникова — бывшая богачка, буржуйская мадам, белоэмигрантка, прибрала к рукам Маню, чтобы безжалостно ее эксплуатировать. Я была буржуйская дочь, поэтому против меня немедленно была направлена вся пролетарская ненависть и осуждение. Когда фрау Лотте, добрая душа, за определенную плату, хорошую пищу и одежду взяла к себе Маню поработать в саду и по хозяйству, классовая ненависть немедленно загорелась и по отношению к ней, а ко мне еще усилилась. Маня заметила, что в доме Шиманов — у немецких врагов — относятся ко мне почти как к дочери, так как я целыми днями сижу за столом и пишу, в то время как она всего лишь чернорабочая. Фрау Лотте надеялась, что узнав другую жизнь, Маня хоть сколько-то изменится, однако случилось прямо противоположное. Во всем, что Маня увидела в доме Мельниковых и Шиманов, она усматривала лишь подтверждение коммунистических догматов.

Помощь людей она воспринимала как нечто ей причитающееся, без малейшего чувства благодарности, так как, по ее мнению, ей лишь возвращают то, что ненавистные буржуи вместе с потом и кровью высосали из ее мифических классовых братьев. Понемногу мы все и особенно я стали держаться от Мани подальше. Единственная надежда была на то, что в немецкие ведомства, к шуцманам она не пойдет, они ведь фашисты.

Когда приблизились роды, Маня преспокойно осталась в доме Мельниковых, что потребовало от хозяев дома немалых усилий и взяток. После вхождения в Ригу советских войск Маня с ребеночком нуждалась в помощи особого рода. Мария Александровна написала родителям Мани в колхоз, что их дочь родила ребенка от советского военнопленного, которого потом убили фашисты. Таким образом, Маня могла вернуться в родную деревню с незапятнанной комсомольской репутацией, а это было далеко не лишним, поскольку, по рассказам Мани, моральные требования там были куда как суровы.

Летом ситуация в Риге стала еще более напряженной. Множились и мои интуитивные опасения. По соседству с Мельниковой жил сапожник Игнатьев. Мы знали, что у него есть связи с партизанами — и с красными в Латгалии, и с национальными в Курземе. Он доверял госпоже Мельниковой и Степаниде Дмитриевне тоже и откровенно обо всем рассказывал. Я спросила Игнатьева, не мог бы он меня отвести к партизанам.

Игнатьев как-то странно посмотрел на меня и сказал, что евреев не берет. Вести их очень опасно — в случае провала последствия будут еще хуже, чем с другими. С евреями слишком много хлопот, и партизаны не очень-то рвутся их брать. Ни первые, ни тем более те вторые.

Так эта моя попытка не удалась.

После смерти Пауля Шимана я еще прожила в доме у Мельниковых больше месяца, до начала августа. Остаться подольше, как я надеялась, не получилось. Красная Армия уже вошла на территорию Латвии, и Рига напоминала прифронтовой город. Немцы по всей округе устанавливали зенитные батареи, и местом для одной из них выбрали сад Мельниковых. Всем жильцам приказали покинуть дом.

Сама госпожа Мельникова с больной дочерью Алей и Степанидой, взяв с собой самое необходимое, поселились недалеко, в знакомой семье; для меня там места не было. Эти люди были латвийские русские, которые эвакуировались еще в годы Первой мировой войны и не смогли вернуться. От революции в России они бежали не на Запад, как большинство белоэмигрантов, а на Восток, и оказались в Харбине, на территории Китая. Сначала им жилось довольно хорошо. В Харбине образовалась большая русская православная община. Но потом город захватили японцы. Соседи Мельниковых решили через весь континент пробираться обратно в Ригу и в конце концов объявились здесь незадолго до советской оккупации или же в первый советский год, точно не помню. Люди были хорошие. Их дочь Нина, старше меня, умная и красивая блондинка, к сожалению, постоянно болела. Нина была замужем за латышским парнем Освальдом Табаком и жила отдельно на улице Марияс. Их я тоже хорошо знала, они часто гостили в Торнякалнсе. Освальд работал на ВЭФе техником, продукция завода, по всей вероятности, считалась стратегической, и в армию его пока не призывали. Как-то раз Нина и Освальд упомянули, что ненадолго, если мне будет совсем некуда деться, можно укрыться и у них.

Теперь, кажется, этот момент наступил. Однако я ни с кем больше не могла связаться. Приближался фронт, все расшаталось, все начинало рассыпаться и рушиться. Телефон молчал, да мне и звонить было некому. Эмилия с тех пор, как арестовали Бланкеиштейна, осталась без жилья и ночевала то у одних, то у других. Правда, была договоренность, что в чрезвычайных случаях я должна идти к ее сестре Марии и Юзефу Карчевским в Старую Ригу. Дом, где они работали дворниками, я знала.

Впервые я одна отправилась в дорогу, не зная, встречусь ли я вообще с людьми, к которым иду. Городское сообщение толком не действовало, через мост надо было идти пешком.

Я надела на плечи рюкзак, в котором была вся моя собственность, и пошла. Уже издали я увидела, что перед мостом стоят немцы и проверяют документы. Это были не эсэсовцы, а простые армейские солдаты. Я видела, как они останавливают людей и спрашивают документы, некоторых отводят в сторону, осматривают сумки, других пропускают сразу.

Включился мой автопилот — я ни о чем больше не думала, полностью положилась на инстинкт. Кажется, даже не замедлила шаг, уверенно шла вперед. Подходя ближе, увидела молодых парней, улыбнулась им, взялась за рюкзак, спросила: "Показать?" — и пошла прямо вперед. Они тоже мне в ответ улыбнулись, один махнул рукой в сторону моста. Меня не останавливая пропустили, и я пошла через мост к Иосифу и Марии, как называла супругов Карчевских. То был еще один из невероятных, необъяснимых счастливых случаев, спасших мне жизнь.

В большом доме возле церкви Петра — он имел общий внутренний двор с еще одним домом — Карчевских я на счастье нашла в квартире, тут же появилась и Эмилия, и мы начали обсуждать, что же делать. Карчевских самих было шесть человек, и в маленькой квартирке дворника можно было разве только один раз переночевать, но никак не остаться на долгий срок.

В то время многие рижане уже уезжали в Курземе и в Германию, и Юзеф сказал, что в домах, находящихся в его ведении, пустуют несколько квартир, а ключи до возвращения жильцов оставлены ему. Все знали, что он человек порядочный. Юзеф поселил меня в полуподвальной квартире, где была оставлена вся мебель и много других вещей и, к моей вящей радости, даже радиоприемник. Окна, как раз на уровне тротуара, всегда были затемнены, раз в день Мария приносила мне еду — хлеб, молоко, что-нибудь на хлеб, иногда суп, мне хватало. Целыми днями я тихонько слушала Би-Би-Си — новости ободряли, я сочувствовала союзникам, флоту и десанту в Нормандии, в воображении вместе с французами, бойцами Сопротивления, побеждала немцев и уже подходила к Парижу. Русские передачи, в свою очередь, извещали о приближении фронта с Востока. И это означало, что близится меньшее зло, как выразился Шиман по поводу Советской Армии.

Целыми днями моим единственным обществом были крысы, с которыми я прекрасно ладила. Они не были мне ни отвратительны, ни страшны, хотя я прежде читала, что голодные крысы нападают и на людей. Я подкармливала их принесенными Марией продуктами, иногда даже сыром. Пока я сама ела, животные вели себя прилично — вылезали из щелей и блестящими глазками смотрели на меня, ожидая, когда во мне проснется совесть.

Однажды Мария не явилась. Я слишком не волновалась, кусочек хлеба у меня еще был, воду я пила из крана. Но когда она не появилась на второй и на третий день, мною овладела тревога. Я не имела понятия, что происходит снаружи. Начала думать, что дальше делать, и решила пока не вылезать, оставаться на месте.

На третий день с едой пришел Юзеф. Принес также номер газеты Тевия от 25 августа. Оказалось, в доме поблизости, на улице Пелду 15, дворничиха Альма Поле прятала семерых евреев, в том числе и одну женщину. Мужчинам удалось добыть какое-то оружие. Но тут на них донесли. В газете Тевия погоня за несчастными, которых там называли жидовскими преступниками, превратилась в настоящее сражение. Один из полицейских тоже получил свое. Пойманных в окруженном доме расстреляли на месте. Но, как сказал Юзеф, кому-то, видно, удалось спастись, убежав по крышам. Преследователи считали, что вырваться из окружения беглец не мог и прячется в ближних домах. Начали рыскать по квартирам. К Юзефу тоже пришли с проверкой. Осматривали одно помещение за другим очень тщательно, однако запертые квартиры полицейские оставили в покое. Юзеф пояснил, что их обитатели, убегая от русских, отправились в Курземе, и попасть туда можно, только взломав двери. Эти квартиры и не трогали.

Некоторое время около домов оставались посты, и Юзеф осмелился прийти ко мне с едой только вечером через два дня. Происшествие для нас закончилось счастливо, однако рисковать и дальше не хотелось, и мы решили, что я этот дом должна оставить. Лишь через годы я узнала, что еще в одной квартире прятались евреи — уже упоминавшаяся моя одноклассница Рива Шефер и ее брат. Тогда я не догадывалась, насколько строгой была конспирация у наших спасителей.

В конце августа я ушла в свое последнее место укрытия — на улицу Марияс к Освальду и Нине Табак. В то время в армию и легион начали брать и тех, кого не трогали раньше, получил повестку и Освальд, но подчиняться он и не думал. В начавшейся неразберихе он прятался в подвале своего дома, но довольно часто поднимался наверх, в свою квартиру. Соседи Освальдом особенно не интересовались. Каждый больше думал о себе, всем уже было ясно, что немецкой власти каюк. Когда я спросила Табаков, смогут ли они принять меня, Нина лишь усмехнулась: какая разница — прячу одного, возьму и другого.

Нина сама в это время сильно болела: астма, да еще проблемы с легкими. Как хроник, она получила удостоверение инвалида, освобождающее от работ. Из дома она выходила редко. Подрабатывала машинисткой на дому. В те недели сентября 1944 года, которые я провела у них, нам приходилось туго. Продовольственные карточки были только у Нины, и на стороне тоже ничего толком достать было нельзя. Помню, однажды нам принесли большой кусок мяса с костью, под которой кишели черви. Прокипятили в уксусной воде, жидкость слили и, переложив мясо в другую воду, сварили. Суп получился нормальный. Мы не отравились, не умерли. Правда, в конце концов сильно исхудали, — по выходе из укрытия мой вес был сорок семь килограммов.

Вскоре пришло время, когда в Риге редкая ночь проходила без воздушной тревоги, и каждый раз все должны были спускаться в подвал. Освальд, который там жил днем, вечером по черной лестнице поднимался наверх в квартиру; я, конечно, оставалась "у себя", наверху, а Нина в свою очередь поступала наоборот — спускалась в подвал, ей важно было, чтобы соседи видели, что она живет одна. Бомбежек ни я, ни Табаки особенно не боялись. Обо мне вообще не могло быть и речи — я все еще пребывала в том же бесчувственном трансе, но и Табаки вели себя очень спокойно, даже беспечно.

Этот дом на улице Марияс, как и предыдущие, мне потом найти не удалось. Думаю, он мог находиться недалеко от улиц Бруниниеку и Стабу. Прямо напротив нас был какой-то немецкий штаб. Вспоминаю поздний октябрьский вечер, когда другие обитатели дома, как обычно, сидели в подвале, а мы с Освальдом через окно наблюдали за эвакуацией штаба. Советская артиллерия обстреливала уже центр города. То, что происходило на улице, походило на театральную постановку, и нам достались очень хорошие места, точно бы в ложе. Я не заметила, чтобы немцы пытались жечь какие-то бумаги или взорвать здание, они просто выбегали из помещений, бросались к автомашинам, прыгали на мотоциклы и мчались прочь, прихватив какие-то ящики. Бумаги и бумажки из открытых окон вылетали, кружились очень высоко в воздухе и медленно опускались вниз, покрывая мостовую, как причудливые снежные хлопья. Как только немцы скрылись, на сцене появились жители близлежащих домов и, не обращая внимания на снаряды, которые все еще падали и весьма часто взрывались, начали грабить магазины. По всей длине улицы Марияс были магазины и лавочки, и товар в них еще держался. Мы с Освальдом заметили, что мужчин больше всего интересуют промышленные товары, которые при немцах продавались по особой системе пунктов, а женщины бросились в продовольственные лавки. Особенно смешно выглядело рвение, с каким мужчины опустошали магазин женского белья на противоположной стороне улицы, недалеко от уже брошенного штаба. Многие явились с велосипедами и ручными тележками и целыми пачками хватали лифчики и женские трусы.

Потом стрельба усилилась, улица Марияс опустела, и мы с Освальдом поняли, что больше нет никого, кто хотел и мог бы нас предать. Закончилось последнее действие, а предпоследнее я уже видела в окно своего шестого этажа в предыдущий день, когда с раннего утра по улице Марияс ехали, шли, стекались, как муравьи, в сторону морга люди с чемоданами и тюками — те, кто не мог или не хотел оставаться при русских. Когда штаба не стало, магазины были разграблены и немцев нигде не было видно, в последнюю ночь мы с Освальдом тоже спустились в подвал. Эта была странная ночь безвластия — и без немцев, и без русских, по крайней мере, в нашем районе.

Приятное, прохладное, солнечное (а может, только мне так показалось) утро тринадцатого октября с непривычной после грохота последних дней тишиной встретило меня, когда я, исполненная странных, непривычных ощущений, после почти трех с половиной лег скитаний вышла из подвала, своего последнего убежища. Было примерно пять часов утра. Меня больше не собирались на улице просто так арестовать и убить, однако вопрос о том, что будет дальше, почти ощутимо витал в воздухе.

Дверь подвала вела во двор, на противоположной стороне которого стоял соседний дом. И на такой же лесенке, по какой вышла я, сидел человек. В его позе мне что-то показалось знакомым. Подойдя ближе, я увидела знакомого молодого еврея. Того самого, о котором Эмилия когда-то сообщила, что еще в первые дни существования гетто он женился на моей подруге детства Виви Мизрох. Он последние сутки скрывался в подвале соседнего дома.

Мужа Виви Гарри Нисса я знала весьма поверхностно. Встретившись во дворе дома на улице Марияс, мы бросились друг другу на шею и обнялись, как брат с сестрой. Рассказ о Гарри и Виви — один из немногих со счастливым концом. В тот момент я знала только, что Виви, ее мать и младшая сестра не погибли, потому что работали в швейных мастерских при казармах, но потом их увезли в концлагерь Штутгоф. Все трое выжили. Мамина подруга Лиля и младшая дочь Ева после освобождения из концентрационного лагеря вместе с французскими заключенными ушли на запад, а Виви вернулась в Ригу, чтобы найти следы своего мужа, и что удивительно — нашла и встретила его живым. Как в сказке. Нам удалось поселиться в одном доме, чему я радовалась всем сердцем. Но вместе мы были недолго. У Гарри, который был намного старше нас, с первого послевоенного дня была непоколебимая решимость выбраться из Советского Союза. Как только было подписано соглашение о репатриации польских граждан на родину, Гарри (и не только ему одному) удалось приобрести свидетельство о рождении в Польше, вместе с женой выбраться из СССР и из Польши отправиться дальше, в Иерусалим. Но это уже другая история. В то время я чувствовала себя так, будто потеряла сестру, но все же радовалась их удаче.

После встречи с Гарри я вышла на улицу Марияс. Она была совершенно пуста, в поле зрения — ни одного человека. И тогда я увидела первого советского солдата, сапера, искавшего мины. Небольшого роста, с азиатскими чертами лица, совсем невзрачного на вид. Но я-то видела в нем героя: он был представителем великой антифашистской коалиции, даже если сам и не подозревал об этом. В другое время я на него, может, и не взглянула бы, но теперь при виде его мною овладело огромное чувство облегчения и благодарности, и напряжение, казалось, почти обратившее меня в камень, впервые отпустило.

К сожалению, я поняла и то, что в эту минуту мне не суждена та восторженная, чистая радость, которая переполняла бы меня при встрече с другими союзниками. Не буду лицемерить, самым главным и невероятным в тот миг было то, что я жива. И жизнь всех тех, кто были до этого лишены естественного права на нее, также была спасена. Все же после всего, пережитого ранее, я не лелеяла особенных иллюзий насчет того, что меня ожидает в будущем. Я не знала, как относиться к своим спасителям. Всегда считала, что неблагодарность чувство низкое, его нельзя оправдать никакими побочными соображениями. Солдат, который на улице Марияс искал мины, рискуя своей жизнью, спасал также и мою. Неважно, кем он был, каким еще станет, — в тог момент меня переполняла глубокая благодарность. И все же зрели сложные чувства. Я вспомнила Пауля Шимана. "Спасителей вам не суждено выбирать", — говорил он, предвидя подобную ситуацию.

Уже через несколько дней солдат в повседневной жизни заменили представители советской власти, и начался исторический период, который остроумные чехи впоследствии очень метко определили: "Пришли как освободители. Остались как оккупанты".

Хаос царил в моих чувствах и мыслях. При немцах было проще: я знала, кто мой враг, решивший меня уничтожить, и напрягала все силы для сопротивления, чтобы его замысел не удался. Теперь отличить друзей от недругов будет гораздо труднее.

Похожее противоречивое волнение во мне вызвало и 9 мая 1945 года. Во всем мире люди на улицах ликовали уже 8 мая. И я, конечно, тоже радовалась, что больше не гибнут люди, что на полуразрушенную Европу уже не падают бомбы, пушечные снаряды. Что уничтожен страшный, бесчеловечный режим. Но второй, также бесчеловечный, по-прежнему существовал. Пока продолжались военные действия и некоторое время после них у многих из нас еще теплилась надежда: должно же что-то в этом государстве измениться к лучшему! Сегодня нам известно, что такие надежды вдохновляли многих людей как на Западе, так и на Востоке, в СССР — особенно фронтовиков, повидавших Европу. Ходили слухи, что после разгрома фашизма, после колоссальных жертв, принесенных народами страны, там подует ветер свободы, не будет больше единовластия компартии, пойдет на убыль могущество органов госбезопасности и тому подобное. Русские друзья рассказывали, что, например, в Белоруссии был специально пущен слух о скорой ликвидации колхозной системы для того, чтобы быстрее восстановить разрушенное сельское хозяйство. Ход мирных переговоров, конференции и соглашения, а также действия органов власти у себя дома быстро развеяли эти иллюзии и надежды. Становилось ясно, что ловушка захлопнулась и мне суждено жить в неприемлемом разуму и чувству, неизменном советском мире.

Моя личная борьба оказалась не оконченной, она не увенчалась полной победой. Я знала, что предстоит бороться и защищать себя и дальше, изо дня в день. Эта борьба будет не такой, как вчера, иной, но также потребует всех сил. А ведь я осталась совершенно одна.

Воды сомкнулись над моей затонувшей Атлантидой, я стояла на чужом, неприветливом берегу, и передо мной, за непроглядными, тяжелыми валами тумана прятался неведомый континент.

Благодарность

Эта книга воспоминаний создавалась долго, больше чем десять лет. Надеюсь, нет нужды подробнее пояснять, почему энергия разума и души временами иссякала и иногда я месяцами не приближалась к полке, где собирались начальные наброски и заметки. Было трудно совладать с ожившими переживаниями. Для того, чтобы целеустремленно следовать главной обязанности — писать воспоминания, пришлось бы отмести в сторону все остальные жизненные обязанности.

Справиться с задуманным, отдать долг сердца утерянному миру и его людям удалось благодаря неоценимой поддержке, которую предложили мне некоторые понимающие и сочувствующие коллеги. Им я хочу принести свою глубокую благодарность.

Спасибо в первую очередь журналистке Гунте Страутмане. Многие годы в Риге и в Берлине она записывала на диктофон рассказы из моего прошлого, радуя меня своим вниманием и сопереживанием, а потом расшифровала их. Этот текст и стал основой книги.

Незаменимым для меня помощником была Марта Дзилюма, которая перенесла в компьютерную память и отредактировала мою рукопись.

Воспоминания не являются научным трудом по истории, призванным охватить ход событий во всех его контекстах, причинах и следствиях. Цель воспоминаний — оживить индивидуальные жизненные наблюдения и опыт в конкретных деталях, проследить, как мировая история вторгается в судьбу отдельного человека. Но одна только память способна и подвести. Нужно проверять достоверность фактов и дат, дабы избежать даже невольных ошибок. Благодарю историка Маргера Вестермана, с этой целью посвятившего мне свое время и знания.

Наконец, благодарность, омраченная печалью, первой читательнице моего, тогда еще далеко не готового манускрипта Лилии Дзене. Так получилось, что я еще успела высказать это ей лично за два дня до ее ухода в вечность.

Валентина Фреймапе

Рига — Берлин

Содержание

ПЕРВАЯ ЖИЗНЬ

У истоков..........................

Рига — Париж......................

Берлин, Meinekestraße 9...................

Как в кино.........................

Началась школа.....................

Улица Элизабетес....................

Отец и мать........................

Книги. Театр........................

Лютершкола........................

Меняется Берлин. Меняется жизнь........

Когда меняется Европа, надо менять и школу .

Улица Видус 9......................

Первая любовь......................

Как в русской классике................

ВТОРАЯ ЖИЗНЬ

Шок без терапии. Первый советский год.......

Началось последнее действие...............

Под желтой звездой.....................

Эмилия.............................

Мужья и жены........................

Гетто ...............................

Люди. Судьбы.........................

На улице Видус занавес падает.............

Бегство: начало........................

Баптисты помогают.....................

Perfer et obdura. Терпи и будь тверд до конца . .

В Задвинье климат помягче...............

Пауль Шиман.........................

Близится развязка......................

Благодарность

Валентина Фреймане

При участии Гунты Страутмане

Прощай, Атлантида!

Valentīna Freimane

sadarbībā ar Guntu Strautmani

Ardievu, Atlantida!

Apgāds "ATĒNA",

reģistrācijas apliecība Nr. 40003301814,

Blaumaņa ielā 16/18 - 2a, Rīga, LV - 1011,

e-pasts: atena@atena.lv

www.atena.lv

Iespiests un iesiets SIA "Jelgavas tipogrāfija"

Content

Фреймане Валентина Прощай Атлантида

ПЕРВАЯ ЖИЗНЬ. У истоков

РИГА — ПАРИЖ

БЕРЛИН, MEINEKESTRAßE 9

КАК В КИНО

НАЧАЛАСЬ ШКОЛА

НА УЛИЦЕ ЭЛИЗАБЕТЕС

ОТЕЦ И МАТЬ

КНИГИ. ТЕАТР

ЛЮТЕРШКОЛА

МЕНЯЕТСЯ БЕРЛИН. МЕНЯЕТСЯ ЖИЗНЬ

КОГДА МЕНЯЕТСЯ ЕВРОПА, НУЖНО МЕНЯТЬ И ШКОЛУ

УЛИЦА ВИДУС 9

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

КАК В РУССКОЙ КЛАССИКЕ

ВТОРАЯ ЖИЗНЬ

ШОК БЕЗ ТЕРАПИИ. ПЕРВЫЙ СОВЕТСКИЙ ГОД

НАЧАЛОСЬ ПОСЛЕДНЕЕ ДЕЙСТВИЕ

ПОД ЖЕЛТОЙ ЗВЕЗДОЙ

ЭМИЛИЯ

МУЖЬЯ И ЖЕНЫ

ГЕТТО

ЛЮДИ. СУДЬБЫ

НА УЛИЦЕ ВИДУС ПАДАЕТ ЗАНАВЕС

БЕГСТВО: НАЧАЛО

БАПТИСТЫ ПОМОГАЮТ

PERFER ET OBDURA. ТЕРПИ И БУДЬ ТВЕРД ДО КОНЦА

В ЗАДВИНЬЕ КЛИМАТ ПОМЯГЧЕ

ПАУЛЬ ШИМАН

БЛИЗИТСЯ РАЗВЯЗКА

Благодарность

Содержание