Сергей Соловьев

Томас С. Элиот: Поэт Чистилища

© Соловьев С. В., 2024

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2024

* * *

Предисловие

Для массового российского читателя стихи Томаса Стёрнза Элиота сделались актуальными внезапно – после распада СССР, когда многие аспекты повседневности стали напоминать описанную в его поэме «Бесплодную землю». Возможно, этим объясняется появление многочисленных переводов из Элиота в 1990-х годах и в последующий период.

На Западе этот поэт тоже отнюдь еще не переместился в область классики – почитаемой, но не читаемой. Его произведения регулярно переиздаются, год за годом продолжают выходить книги и статьи, посвященные различным аспектам его жизни и творчества. Среди этих работ немалое место отводится биографической теме. Во-первых, сам Элиот был человеком достаточно закрытым и в его биографии остается немало неясных моментов, а во-вторых, многое в его творчестве неразрывно связано с биографией – вопреки тому, что публично он это настойчиво отрицал.

«У шкатулки ж тройное дно…» – эти слова из «Поэмы без героя» Анны Ахматовой вспоминаются, когда пишешь об Элиоте. Сам он говорил: «Поэзия – это не отпуск на волю эмоций, но бегство от них; это не выражение личности, но бегство от нее. Однако, разумеется, лишь те, кто обладает и личностью и эмоциями, знают, что значит стремиться от них освободиться».

Бывают творческие люди, которые хотят обогнать свое время. Другие стараются следовать за эпохой, выразить ее дух, air de temps. Третьи пытаются, вопреки всем воздействиям, сохранять в себе нечто неизменное (для кого-то – связь с традицией, для кого-то – с вечностью). Элиот кажется более близким именно к ним. Но дух эпохи так или иначе выражается через всех.

Биография – рассказ об эпохе, сюжетной основой которого является личность. Направление внимания биографа противоположно направлению бегства от времени к вечности, о котором говорит Элиот. Многое в той части его биографии, которая привязана к событийному, историческому времени, имеет тенденцию замыкаться в кольцо. Знаменитая строчка из поэмы «Ист-Коукер» говорит именно это – in my beginning is my end, «в моем начале мой конец». Его предок Эндрю Элиот уехал в конце XVII века в Америку из городка Ист-Коукер на западном побережье Англии. Элиот же, наоборот, вернулся на родину предков – в 1927 году он получил британское гражданство и обрел последний приют в том же Ист-Коукере.

В эпоху переворотов и перемен интерес вызывают преимущественно носители нового, но их значение теряется без хранителей утраченного и строителей мостов. Без хранителей – не с чем сравнивать. Без строителей мостов, не только между старым и новым, но и между крайностями, трудно понять друг друга. Отсутствие понимания – одна из бед, ведущих к катастрофам.

Элиот объединял в себе черты всех трех типов. В поэзии его считали одним из крайних модернистов – но содержанием его стихов в большой мере были утраченное прошлое и утраченная большинством его современников вера, и мосты он тоже строил. Несомненно – между Европой и Америкой, но не только.

Нам известно не так уж много поэтов, окончивших – вполне серьезно – философский факультет. Обращавшихся «Берти» к знаменитому философу Бертрану Расселу (на 16 лет его старше) или окликавшим «Винер» юного гения, будущего создателя кибернетики Норберта Винера. Несколько лет работавших в банке, а потом, на протяжении нескольких десятилетий, директором крупного издательства. Не обойденных славой, причем в достаточно молодом возрасте. Подчеркнем – и при этом оставшихся поэтами.

С какого-то момента Элиот занял такое положение в литературе, что границы, язык, идеология больше не были непреодолимым препятствием для его влияния. Это произошло задолго до того, как на склоне лет ему присудили Нобелевку. Он опубликовал от силы три-четыре тысячи стихотворных строчек, но большинство из них оказалось на вес золота или какого-нибудь еще более драгоценного металла. Маяковский, который сравнивал поиски поэтического слова с добычей радия, напечатал во много раз больше.

Еще в тридцатые годы первые переводы стихов Элиота появились в СССР. О нем знали, но связь не ограничивалась этим. Одна из его ранних поэм, «Женский портрет» (1911), звучит неким музыкальным контрапунктом к знаменитому раннему стихотворению Бориса Пастернака «Марбург» (1912). Его статья «Данте» (1929) перекликается с «Разговором о Данте» Осипа Мандельштама (1932). Уже упомянутую строчку из «Четырех квартетов» Элиота «В моем начале мой конец» Анна Ахматова взяла одним из эпиграфов к венчающей все ее творчество «Поэме без героя». Если взглянуть на годы рождения Элиота (1888), Ахматовой (1889), Пастернака (1890), Мандельштама (1891) и Цветаевой (1892), создается впечатление, что они принадлежит к одному и тому же поэтическому созвездию.

Позже, уже «входя во славу», с 1922 по 1939 год. Элиот был редактором влиятельного общеевропейского журнала «Criterion» – и в качестве редактора очень много делал для наведения мостов между странами и культурами. В первом номере журнала (октябрь 1922 года) сенсацией стала публикация плана романа «Житие великого грешника» Ф. М. Достоевского». В том же номере была опубликована ставшая вскоре знаменитой поэма «The Waste Land» (в переводе «Бесплодная земля» или «Пустошь») самого Элиота.

Тема «Бесплодной земли» – утраченное прошлое, тоска по этому прошлому, стремление удержать хотя бы малую часть того, что мы потеряли, и дать понять, насколько огромно утраченное.

Эти обломки я выудил и сложил у моих развалин…

После этой поэмы, далекой от ортодоксального христианства, Элиот обращается к христианской вере. Он принимает крещение в «высокой церкви» – наиболее близкой к истокам христианства ветви англиканства (родители его были американскими унитарианцами).

До самой смерти оставалось неизменным его стремление «спасти и сохранить» наивысшие достижения культуры. Что Элиоту не удалось сохранить – так это свою семью. Психика его первой жены, Вивьен, с самого начала отличалась неустойчивостью. Признав себя англокатоликом, Элиот не мог развестись, однако на восемнадцатом году брака принял решение «разъехаться». Вивьен в конечном счете окончила свои дни в психиатрической лечебнице. Трагический надрыв в отношениях с женщинами (и в отношении к женщинам) не ускользает от внимательного читателя и в его стихах.

Во втором, позднем браке (в 1957 году Элиот обвенчался с Валери Флетчер) не было никакого надрыва – но и стихи почти не писались. Сам он говорил, что без Вивьен не было бы его поэзии. Но наивысшим его достижением многие считают «Четыре квартета» (1936–1942), написанные в те годы, когда Элиот жил один.

В соответствии с последней волей его похоронили в Ист-Коукере, откуда Эндрю Элиот некогда отправился в Америку. В определенном смысле круг замкнулся – но те взлеты и глубины духовных поисков, которые отразились в поэзии Элиота, выходят далеко за границы этого круга, и сама поэзия открыта в будущее. И воздействие ее никуда не делось.

Глава первая. Детство, отрочество, юность

1

Томас Стёрнз Элиот родился 26 сентября 1888 года в Сент-Луисе, штат Миссури. Его родителям было уже далеко за сорок – он стал последним, младшим из шести выживших детей в семье Генри Уэйра Элиота (1843–1919) и Шарлотты Чэмп Элиот, урожденной Стёрнс (1843–1929).

История семьи Элиотов легко прослеживается до XVII века. Их предок Эндрю Элиот (Andrew Eliot) упоминался в известном справочнике Бёрка[1]. В «Генеалогическом словаре» Сэвиджа 1860 года Элиотам уделялось не менее пяти страниц. Эндрю Элиот (1627–1704) родился в Ист-Коукере (East Coker), деревне в графстве Сомерсет на западном побережье Англии, и эмигрировал в Америку в 1670-м. По вероисповеданию он был кальвинистом, в Англии их обычно называли пуританами. Массовая эмиграция в американские колонии была связана с религиозными преследованиями после 1660 года, когда на английский трон вернулись Стюарты.

Эндрю обосновался в портовом городке Беверли недалеко от Бостона. Эту часть Американского континента и поныне называют Новой Англией. О первом из Элиотов сохранилось немало сведений. В 1690 году он принимал участие в военной экспедиции в Канаду в качестве лейтенанта, а в 1692–1693 годах был одним из присяжных на печально знаменитом процессе салемских ведьм[2].

Сэйлем, или Салем, городок, основанный пуританами, бежавшими от религиозных преследований, оказался центром «охоты на ведьм», по крайней мере по уровню «народного рвения» превзошедшей испанскую инквизицию. В результате процесса было повешено 14 женщин и 5 мужчин. Один мужчина, не признававший вину, погиб под пытками. Процесс в Сэйлеме способствовал тому, что выражение «охота на ведьм» прочно обосновалось в английском языке.

У Сэвиджа про Э. Элиота говорится: «Согласно преданию, он принадлежал к числу присяжных, тех, что судили ведьм, и в дальнейшем очень упрекал себя за это до конца своих дней…»[3] Его подпись стояла под декларацией, выражавшей сожаление по поводу участия в процессе, которую все 12 присяжных подписали в 1697 году[4].

Его потомки жили в основном в Бостоне и его окрестностях. Многие занимали видное положение в обществе, например, С. Э. Элиот был мэром Бостона в 1837–1839 годах. Среди родственников Элиотов было два президента США. Однако дед будущего поэта, преподобный Уильям Гринлиф Элиот (1811–1887), окончив богословский факультет Гарвардского университета, в 1834 году покинул родной Массачусетс и перебрался в штат Миссури, в быстро растущий Сент-Луис.

По окончании Гарварда Уильям Гринлиф стал священником (minister) унитарианской церкви. Унитарианство – протестанская секта, возникшая в начале XVII века в Восточной Европе. Унитарианцы отвергают Троицу, большинство христианских догм и обрядов. В Англию их учение проникло в XVIII столетии и вскоре пустило корни на Американском континенте, где сделалось наиболее интеллектуальной из всех христианских сект – не удивляет поэтому его тесная связь с Гарвардским университетом. Известный писатель и философ Ральф Уолдо Эмерсон начинал как унитарианец, прежде чем сделаться трансценденталистом. Унитарианство – куда менее радикальная ветвь протестантизма, чем кальвинизм, в основном нацеленная на просветительскую и благотворительную деятельность. С точки зрения ортодоксального христианства унитарианство, впрочем, является обыкновенной ересью. В зрелые годы так полагал и Т. С. Элиот, что не исключало влияния унитарианства на его воспитание и характер.

Сент-Луис считался пограничным городом, его называли «врата Запада». Оттуда шли на Дикий Запад переселенцы и исследователи, а знаменитая экспедиция Льюиса и Кларка отправилась к тихоокеанскому побережью. Он привлек энергичного молодого унитарианца широкими возможностями для миссионерской и благотворительной деятельности.

Названный в честь короля Франции Людовика Святого, Сент-Луис был основан французским торговцем мехами и путешественником Пьером Лакледом и его приемным сыном Огюстом Шуто в 1763 году на берегу Миссисипи, недалеко от ее слияния с главным притоком, Миссури. После поражения Франции в Семилетней войне город отошел к Испании, но был возвращен в 1800 году, а в 1805-м продан США вместе со всей огромной территорией Луизианы.

По свидетельству Чарльза Диккенса («Американские заметки», 1842), в Сент-Луисе «преобладает римско-католическая вера, завезенная первыми французскими поселенцами. Из общественных учреждений следует упомянуть иезуитский колледж, женский монастырь Святого сердца и большую церковь при колледже… Помимо этих заведений имеется еще римско-католический кафедральный собор св. Франциска Ксаверия, а также больница, построенная щедротами покойного горожанина из числа прихожан этого собора…».

Население Сент-Луиса стало стремительно расти, когда Миссисипи сделалась главной водной артерией Соединенных Штатов. В 1817 году сюда прибыл первый колесный пароход, и город вскоре стал одним из важнейших портов на великой реке. В 1799-м там числилось около 1000 жителей, а в 1834-м, когда туда прибыл У. Г. Элиот, – около 20 тысяч. В 1850-м население составило 77 860 жителей и превысило 160 тысяч десять лет спустя. Более половины были недавними эмигрантами из Европы. На некоторое время Сент-Луис оказался больше Нью-Орлеана, хотя недалеко еще лежали территории независимых индейских племен – освоение Запада было в самом разгаре. Сын У. Г. Элиота и отец Т. С. Элиота Генри Уэйр Элиот вспоминал, что в детстве, заигравшись, вполне мог попасть к «дружественным» индейцам, стоявшим лагерем под городом.

Одним из первых деяний Уильяма Гринлифа было основание в городе унитарианской церкви. Она была названа церковью Мессии, а он сам стал настоятелем – по результатам голосования прихожан, как это принято у унитарианцев. Только через три года, в 1837-м, он решил, что может на время оставить приход и отправиться за своей невестой Эбби Кранч, дочерью окружного судьи в Вашингтоне[5], с которой обручился еще до приезда в Сент-Луис.

В то время поездка из Сент-Луиса в Вашингтон и обратно была делом серьезным. Особенно обратно, так как теперь Уильям Гринлиф ехал вместе с женой. Брак заключили в июле, но до Сент-Луиса новобрачные добрались лишь осенью. Линия железной дороги от Вашингтона до Филадельфии открылась недавно, и на ней путешественников растрясло чуть не до смерти. По словам Диккенса (разница в несколько лет несущественна), «в целом поезд очень тряский и шумный, со всех сторон закрытый и почти не имеющий окон, зато имеющий паровоз, гудок и звонок».

От Филадельфии до Нью-Йорка плыли колесным пароходом. Затем – на барже, которую тянули бредущие по берегу канала конные упряжки. Другой отрезок пришлось проехать на дилижансе. На последнем этапе, от Цинциннати до Сент-Луиса, молодожены снова могли воспользоваться пароходом – спуститься по реке Огайо, а затем подняться по Миссиссипи, но вода в реках стояла так низко, что судну приходилось двигаться медленно, обходя песчаные мели, из-за чего эта часть пути заняла целых две недели, и у них едва не иссякла провизия…

Описание маршрута оставил тот же Диккенс: «Пароходы Западной линии еще более далеки от нашего представления о корабле… Даже палубы и то на них не видно, – лишь длинный черный уродливый навес, усеянный хлопьями гари, а над ним – две железные трубы, выхлопная труба, через которую со свистом вырывается пар, и стеклянная штурвальная рубка…. право же, кажется удивительным не обилие роковых катастроф, а то, что плавание на таких судах может вообще пройти благополучно…»

«Еда, – продолжает английский классик, – была карой за грехи и преступления…»

2

Бабушка Т. С. Элиота вспоминала, что первыми ее впечатлениями от Сент-Луиса были пелена дыма, окутывавшая город, и грязь на улицах. Семейный дом, впрочем, выглядел достойно – Элиоты принадлежали к американскому привилегированному слою, состоятельному и одновременно работящему. В этом слое каждый, кто, как считалось, выбрал правильную дорогу, мог рассчитывать на поддержку, пропорциональную его собственной энергии – это как раз случай У. Г. Элиота.

Он был человеком «маленького роста и хрупкого телосложения, но неуемной энергии», амбициозным и знающим себе цену. Когда его спросили на каком-то собрании, как он себя чувствует в окружении значительно более рослых людей, он не раздумывая ответил: «Как серебряный шиллинг среди медяков»[6]. Диккенс в путевых заметках упомянул встречу с У. Г. Элиотом: «Унитарная церковь в этой глуши, как, впрочем, и во многих других местах Америки, представлена джентльменом великих достоинств»[7].

Семье У. Г. Элиот уделял не меньше сил, чем общественным делам. Но семейная жизнь не избавляла от трагедий – из четырнадцати детей совершеннолетия достигло только пятеро. Элиот глубоко переживал из-за этого. Одна из его книг называлась «Дисциплина печали».

Общественные дела для него отнюдь не ограничивались заботами о состоянии прихода. Несомненно, У. Г. Элиот рассматривал себя как духовного лидера, но он скорее стремился цивилизовать город, а не обратить всех в унитарианство. Однако нельзя было забывать и о конкуренции с католиками. Дела должны говорить сами за себя, а для этого нужны результаты: голодных надо кормить, больных – лечить. Следовательно, надо собирать деньги, строить больницы, учить врачей и инженеров, принимать законы. И делать все хорошо и с полной ответственностью.

У. Г. Элиот не жалел сил и средств для ликвидации последствий большого пожара, от которого Сент-Луис пострадал в 1849 году. Организовал борьбу с разразившейся в том же году эпидемией холеры. В 1848-м он занял должность председателя совета школьного округа и очень гордился, что добился принятия решения о налоге на собственность в размере 0,1 процента для нужд школы.

Сент-Луис находился не только на границе Дикого Запада, но и на границе Севера и Юга. Штат Миссури был рабовладельческим. Такие штаты, как правило, выступали противниками образования, доступного для всех. Среди законодателей там господствовала точка зрения, что допустимы лишь школы для бедных, созданные на пожертвования, но облагать граждан налогом, чтобы обучать чужих детей, означает покушаться на священное право собственности. А от этого недалеко и до освобождения рабов.

У. Г. Элиот ненавидел рабство – ведь унитарианцы признавали, что люди по своей природе свободны[8]. При этом, подобно Линкольну, он был сторонником единства страны и полагал, что рабство может быть отменено лишь в рамках закона. Причем – закона Соединенных Штатов. Где, как не на границе Севера и Юга, так остро чувствовалась близость гражданской войны? Но то, что он не поддерживал идею немедленного освобождения рабов любыми средствами, вызывало грома и молнии радикальных аболиционистов.

В 1853 году один из его прихожан, крупный предприниматель Уэйман Кроу, предложил создать семинарию Элиота. В качестве соучредителей он пригласил У. Г. Элиота и еще 15 прихожан. В 1854-м по инициативе У. Г. Элиота она была переименована в институт Вашингтона в честь первого президента США. В 1857-м институт был преобразован в университет Вашингтона. «Доктор Элиот» стал председателем попечительского совета университета. В те же годы им была основана при университете школа для мальчиков (она называлась Smith Academy), а чуть позже, в 1859-м – школа для девочек (Mary Institute), названная им в память любимой дочери Мэри, которая умерла подростком. Mary Institute процветает и поныне.

В полной мере организационный талант доктора Элиота проявил себя во время Гражданской войны 1861–1865 годов. Законодательное собрание штата Миссури пыталось вести умеренную линию в начинающемся конфликте – оно выступало против независимой Конфедерации, но пыталось сохранить суверенитет штата, препятствуя свободному проходу федеральных войск и настаивая на переговорах между враждующими сторонами. Положение осложнялось тем, что губернатор штата Джексон был сецессионистом – сторонником Юга.

В этом противостоянии доктор Элиот принял сторону федерального правительства. Он не принимал участия в боевых действиях, но его авторитет помог сорганизоваться сторонникам Линкольна, а после того, как губернатор Джексон и собранное им ополчение отступили к южной границе штата, Миссури оказался надежно вовлечен в орбиту Севера. В августе 1861-го У. Г. Элиот выступил главным организатором «Западной санитарной комиссии». Эта комиссия, пишет Т. С. Мэтьюз, «не имевшая никакого отношения к уборке улиц и самое прямое к военным госпиталям, стала началом его второй карьеры. К 1 мая 1862 года в Сент-Луисе и его окрестностях действовало 15 военных госпиталей, в которых лечилось 6000 пациентов; после того как был взят Мемфис <…> еще три госпиталя открылись в Теннесси и Арканзасе»[9].

После войны У. Г. Элиот долгое время продолжал оставаться настоятелем церкви Мессии. При этом общественная активность его только усиливалась – он выступал за сухой закон, за запрет проституции, за избирательное право для женщин, читал лекции, писал книги…В 1870 году он принял предложение стать канцлером университета Вашингтона и сложил наконец с себя обязанности настоятеля. В этой должности он оставался до самой смерти.

Вот отрывок стихотворения, которое У. Г. Элиот написал 5 августа 1886 года, на свой день рождения:

Успокойся же, сердце! И в молчаньи Господь говорит:

Твое место внизу, а не тут, у порога рая.

Есть дела у тебя, хотя слаб ты и голос дрожит.

Делать можно страдая; что сильна твоя вера, Я знаю.

Я служенье твое, велико иль мало, принимаю,

А все время, ты знаешь, и так Мне принадлежит[10].

У. Г. Элиот скончался 23 января 1887 года, когда до рождения Тома оставалось чуть больше полутора лет. Но влияние деда в семье ощущалось долго.

Много лет спустя сам Т. С. Элиот вспоминал: «…как ребенок я продолжал считать его главой семьи – правителем, в отсутствии которого регентом вытупала бабушка. Образец поведения был задан именно дедом; наши моральные оценки, наш выбор между долгом и снисходительностью к себе, определялись им так, будто, подобно Моисею, он принес скрижали Закона…»[11]

3

Девизом Элиотов было латинское выражение «Tace et facе» – «Молчи и делай». То, что вызывает восхищение у посторонних, может угнетать близких – рядом с «серебряным шиллингом» чувствуешь в себе избыток меди.

Второй сын У. Г. Элиота, Генри Уэйр Элиот (1843–1919), отец Томаса Стёрнза Элиота, решил по окончании университета Вашингтона стать бизнесменом. Т. Мэтьюз пишет: «Когда он сообщил отцу новость, что собирается заняться бизнесом, старик сказал резко: “Тогда все твое образование ушло впустую”. Но, взяв себя в руки, добавил: “Не считая того, что оно сделало тебя человеком”». В дальнешем, если кого-то интересовало объяснение его поступка, Генри Элиот предпочитал отвечать грубоватой поговоркой: «Пес объелся пудингом…»[12]

В 1868 году Генри Уэйр женился на Шарлотте Чэмп Стёрнз. Фамилия Стёрнз (Stearns), как и Элиот, фигурирует в справочнике Бёрка, но отец ее был всего лишь совладельцем торговой фирмы в Бостоне, а Шарлотта – простой учительницей. Правда, один из ее предков участвовал в качестве судьи в процессе салемских ведьм…

С учительством ей пришлось расстаться. К моменту рождения Тома у Элиотов было уже четыре дочери и сын (пятая дочь умерла в младенчестве). Старшая из сестер Тома, Ада, была старше его на 19 лет, брат Генри – на восемь.

В бизнесе Генри Уэйр Элиот преуспел, хотя и не сразу – в 1874-м, когда он оказался в трудном положении, ему даже пришлось одалживать деньги у собственного отца, но он сумел справиться с трудностями и расплатиться по всем счетам. К 1888 году он был совладельцем и президентом самой современной в то время компании по производству кирпичей в Сент-Луисе – «Hydraulic-Press Brick Company». Он входил также в попечительский совет университета Вашингтона. Теперь никто не сомневался в его деловых способностях – он управлял всей семейной недвижимостью и финансами. Правда, с возрастом он начал глохнуть и с годами все больше замыкался в себе.

Дом, в котором родился Том (2635 Locust street) и в котором прошло все его детство, не считая летних каникул, не сохранился, но остались фотографии. Это был обширный кирпичный двухэтажный дом (четырехэтажный, если считать с мансардной надстройкой) с широким арочным входом. От улицы его отделяла ограда. Стоял он на большом участке земли, купленном У. Г. Элиотом. На участке росло много тенистых деревьев, например айлант или китайское «небесное дерево». Во время цветения, правда, айлант испускает неприятный удушливый запах.

В соседнем здании, за кирпичной стеной, находился Mary Institute, основанный дедом Тома. В стене была ведущая туда дверь, которая запиралась на ключ. А его бабушка жила за углом, по адресу 2660 Washington avenue.

Немного о Сент-Луисе в первые годы жизни Тома.

Т. С. Мэтьюз: «Они (жители Сент-Луиса. – С. С.) настолько привыкли к лицу своего города, что больше не видят его. Это уродливое лицо – если в самом деле можно о нем думать как о лице; город больше напоминает двухголового монстра. Деловая часть города, вытянувшаяся вдоль западного берега Миссисипи, на мили отстоит от жилого центра, и эти две зоны объединены, или разъединены, наполовину опустевшими и разрушающимися трущобами»[13].

Помимо этих двух центров, был еще Восточный Сент-Луис на восточном берегу Миссисипи, административно принадлежавший другому штату – Иллинойсу. В 1874 году берега соединил мост Идса длиной 1964 метра, признанный выдающимся достижением инженерного искусства (два предыдущих моста снесло паводками).

Марк Твен «Жизнь на Миссисипи» (1883):

«Вот наконец нашлась вещь, которая не изменилась: два десятка лет ничуть не повлияли на мулатский облик этой реки; да и десяток столетий, пожалуй, ничего не сможет поделать. <…> Если вы дадите воде постоять в сосуде полчаса, вы можете отделить воду от суши с такой же легкостью, как при сотворении мира; и увидите, что это хорошо: одну можно пить, другую – есть <…> Город как будто мало изменился. В действительности перемен было много, но <…> ни одну новую вещь не заставишь уберечь свою новизну: угольный дым превращает ее в древность в ту же минуту, как выпустишь ее из рук. Город вырос ровно вдвое с тех пор, как я там жил, и теперь в нем четыреста тысяч населения <…> Но все же я уверен, что в Сент-Луисе теперь не так много дыма, как прежде…»

Кирпичную стену, разделявшую двор Элиотов и двор Mary Institute, тоже приходилось регулярно мыть…

«На окраинах – продолжает Твен, – перемены достаточно заметны, особенно в архитектуре жилых домов. Прекрасные новые дома благородны, красивы и вполне современны. Кроме того, они стоят особняком, окруженные зелеными газонами, тогда как жилища прежних лет стоят стена к стене на целые кварталы, и все – на один образец, с одинаковыми окнами в полукруглых наличниках резного камня…»

В 1892 году в Сент-Луисе побывал начинающим журналистом Теодор Драйзер, который писал: «По контрасту с Чикаго Сент-Луис совсем не кажется метрополией. Он богат и успешен, но отличается совсем другим настроем и растет гораздо медленнее… Я тотчас же вышел на Сосновую улицу (Pine street) и принялся разглядывать вагончики городского трамвая, желтые, красные, оранжевые, зеленые, коричневые…»[14]

Он, впрочем, тоже на всю жизнь запомнил мутную воду в стаканах.

А вот как вспоминал о Миссисипи и своем детстве в Сент-Луисе сам Т. С. Элиот («Драй Сэлведжес», 1940):

Я не слишком в богах разбираюсь; но думаю, что эта река

Сильный коричневый бог; непобежденный, угрюмый, недоговороспособный,

Хотя и не лишенный терпенья, когда-то она считалась границей;

Пользу она несет, но доверять ей не стоит, это лишь конвейер торговли;

Позже в ней стали видеть вызов для мостостроителя, инженера.

<…>

Ритм этого бога ощутим был в колыбели и в детской,

В айланта запахе душном на апрельском дворе,

В виноградном запахе гроздьев над столом, что осень накрыла,

В кругу вечернем семьи, в зимнем газовом свете[15].

4

Вскоре после рождения у Тома обнаружилась двусторонняя паховая грыжа. Серьезной опасности она не представляла, но на операцию родители не решились – антисептика и обезболивание в хирургии только начали развиваться, антибиотиков для лечения послеоперационных осложнений не было и в помине. В результате долгие годы Тому приходилось носить бандаж и не рекомендовалось заниматься спортом. Но в остальном он рос вполне здоровым ребенком.

В доме под влиянием отца царила достаточно строгая атмосфера. Правда, родители называли друг друга Лотти и Хэл, не возбранялись добропорядочные шутки, и все же… Несмотря на то что Генри Уэйр, в отличие от У. Г. Элиота, не был унитарианским проповедником, в повседневной жизни он оставался образцовым унитарианцем – не курил, не признавал развлечений, не прикасался к алкоголю. Потакание любым человеческим слабостям считалось недопустимым. Мы – Элиоты. Во многих отношениях мы выше обыкновенных людей, помним о дедушке, но подчеркивать это нельзя. Мы живем в западной части города, в хорошем районе.

Зимой в доме не должно быть слишком натоплено. Холодным зимним утром в комнату к маленькому Тому заходила служанка, грела на огне воду, забирала из-под кроватки и уносила ночной горшок. Прохладная, упорядоченная жизнь, настоящий островок Новой Англии в Сент-Луисе.

Впрочем, понятие хорошего района в Америке не отличается стабильностью. Времена меняются, и район, который еще недавно считался хорошим, может испортиться. Участок, приобретенный У. Г. Элиотом, постепенно превращался в островок респектабельности, окруженный неблагополучными кварталами иммигрантов. Но бабушка Эбигейл никуда переезжать не хотела, да и Mary Institute переехать не мог. В результате у Тома в раннем детстве почти исключалось общение со сверстниками даже своего круга, об иных и речи не шло. Лишь иногда через стену, из школы для девочек, доносились детские голоса…

Летом наступала жара. Риск появления ночных грабителей был вполне реальным, поэтому только на рассвете хозяйка дома или одна из служанок распахивала ненадолго все окна нижнего этажа, чтобы впустить желанную прохладу.

Ранние детские впечатления Тома передают строки из его стихотворения «Animula» (1928)[16]:

Выходит из руки Божьей простая душа

В плоский мир переменного света и шума,

В светлое, темное, сухое или влажное, прохладное или теплое,

Двигаясь между ножками столов и стульев,

Поднимаясь или падая, жадная до поцелуев и игрушек,

Смело устремляясь вперед, но вдруг, как по тревоге,

Отступая в угол руки и колена,

Требует, чтоб ее утешали, веселится

Душистому великолепью рождественской елки,

Радуется ветру, солнцу и морю;

Изучает солнечные узоры на полу

И оленей, бегущих по краю серебряного подноса;

Путает явь и выдумку,

Довольна игральными картами, королями и дамами,

И что феи делают и что слуги говорят.

(Пер. О. Седаковой)

Слуг в доме было много, около десятка – кухарка, садовник, горничные, няня. Дом защищал от жизненных трудностей, но воспитание детей было строгим. Вот еще несколько строк из того же стихотворения, про чуть более поздний возраст:

Тяжелое бремя растущей души

Ставит в тупик и обижает, и день ото дня тяжелей;

Неделю за неделей обижает и ставит в тупик

Своими императивами: «быть и казаться»,

Можно и нельзя, желанием и контролем.

Боль жизни и снадобья воображенья

Загоняют маленькую душу скрючиться у окна

За полками с Британской Энциклопедией.

И под гладью хорошо организованной, упорядоченной жизни могли чувствоваться подводные течения. Г. У. Элиот остался верным унитарианцем, но сошел со стези отца, строгость могла вызываться чувством вины… В молодости он не был столь строгим приверженцем порядка и авторитета. Он играл на гитаре и флейте, заносил в дневник слова популярных песен, во время войны Севера и Юга записался в ополчение. Характерно, что в 1910–1911 годах он написал мемуары, озаглавленные «Воспоминания простака» («The Reminiscences of a Simpleton»).

К моменту рождения Тома его отец почти оглох. Потеря слуха сопровождалась у него обострением обоняния. Возможно, впрочем, это качество было наследственным и лишь развилось сильнее благодаря глухоте. Том в дальнейшем тоже отличался повышенной чувствительностью к запахам.

Прямое участие Генри Уэйра в воспитании младшего сына было незначительным, барьер глухоты слишком мешал, хотя попытки его преодолеть все же были. Когда к завтраку детям давали вареные яйца, порой отец рисовал на скорлупе смешные рожицы. Вообще, его живые рисунки запомнились Тому на всю жизнь[17]. Особенно он любил рисовать кошек – не отсюда ли исходят корни «Практического котоведения» его знаменитого сына? Но куда большую роль в воспитании играли женщины – мать и сестры, а также старший брат. Однако и здесь далеко не все было идеально…

После рождения последнего ребенка Шарлотта Чэмп Элиот много энергии вкладывала в общественную деятельность. Она была в числе организаторов «крестового похода» против детской преступности, боролась за организацию особого суда для несовершеннолетних. Она также написала биографию У. Г. Элиота и драматическую поэму «Савонарола». По свидетельствам родственников, она не особенно любила детей. В ранние годы наибольшую привязанность Том чувствовал к своей няне Энни Данн (Annie Dunne), бойкой молодой ирландке, которая брала его иногда с собой на мессу в католическую церковь (распятие, изображения святых, свечи, запах ладана…).

Чуть позже, когда стало ясно, что Том растет умным ребенком и любит читать, мать постаралась увлечь его той литературной культурой, которой увлекалась сама. Благодаря ей в доме не угасал интерес к культуре. С юношеских лет она мечтала стать поэтом, но этому помешала работа в школе. Потом она вышла замуж, растила детей и в конце концов ее нереализованные амбиции переключились на младшего сына.

Директору подготовительных курсов для его поступления в Гарвард она писала: «Я говорю с ним, как говорила бы со взрослым, что, возможно, не столь хорошо, как если бы вокруг него были его сверстники»[18]. А вот ее слова, адресованные Тому: «Надеюсь, что в литературной работе ты добьешься раннего признания, к которому я стремилась и потерпела неудачу. Я так хотела учиться в колледже, но вынуждена была сама стать школьной учительницей, когда мне еще не было девятнадцати. Школу я окончила с высокими оценками, в моем пожелтевшем аттестате обо мне говорится «молодая леди, отличающаяся блестящими успехами в учебе», но когда мне пришлось учить малышей, успехи в Тригонометрии и Астрономии ничего не значили, и все закончилось полным провалом»[19].

Как только Том научился читать, семейная библиотека, за исключением нескольких книг, считавшихся вульгарными, была предоставлена в его распоряжение. В число «неподходящих» попали такие произведения, как «Приключения Тома Сойера» и «Приключения Гекльберри Финна»[20], зато «Британская энциклопедия» или «История Англии» Маколея считались допустимым чтением. Мог он заглянуть и в Диккенса, Шекспира или в толстый том «Дон Кихота» с иллюстрациями Доре. Его отец в шутку любил называть этот том «ослиной книжкой» благодаря сходству слов Don Quixote и donkey (осел). Когда Тома по праздникам стали сажать со взрослыми, поначалу ему подкладывали на сиденье этого «Дон Кихота».

К слову, «Британская энциклопедия» содержала куда более сомнительные с пуританской точки зрения сведения, чем «Приключения Тома Сойера». В девятом ее издании (1875–1888) около 200 страниц занимает подробнейшая статья «Анатомия». В статье «Эволюция» обсуждаются идеи Декарта, Ламарка, Чарльза Дарвина. Есть там и раздел (критический) про римскую церковь в статье «Церковная история». Статьи «Католицизм» как таковой в энциклопедии нет, но есть статья про «полковника Блада», знаменитого авантюриста, попытавшегося в 1671 году похитить драгоценности короны из Тауэра. Мать Тома (девичья фамилия ее матери была Блад) в разговорах с сыном иногда называла его в числе своих предков, как, впрочем, и писателя Лоренса Стерна.

О детстве Тома известно многое. Надо помнить, однако, что речь идет об очень замкнутом, очень книжном ребенке, наделенном богатой фантазией. «Простая душа» быстро теряла первозданную простоту. До того, как Том найдет слова, чтобы рассказать об этой утрате, пройдет немало времени, причем слова будут не свои, но очень точные и уместные слова английского философа Ф. Г. Брэдли: «Мои внешние ощущения не в меньшей мере являются моей собственностью, чем мои мысли или чувства. В обоих случаях мой опыт попадает внутрь моего собственного круга, круга, закрытого для внешнего мира; и, подобно всем ее элементам, каждая сфера непрозрачна для других, которые ее окружают… Короче, рассматриваемый как существование, которое появляется в душе, мир в целом есть для каждого из нас нечто особенное и принадлежащее только этой душе»[21].

Поскольку центр круга скрыт от внешнего мира, сведения о детстве Т. С. Элиота кажутся достаточно разрозненными. Они рассеяны по радио– и телевизионным передачам разных лет, по опубликованным и неопубликованным мемуарам и письмам. В выступлении по Би-Би-Си (1951) Элиот назвал себя в детстве «маленьким педантом и зазнайкой». В телепередаче «Этот таинственный мистер Элиот» (BBC, 1971) его кузина Эбигейл Элиот (1892–1992) рассказывала о нем как о «задумчивом, ярком, замкнутом, склонном к проказам ребенке». Друг детства, банкир Томас Мак-Киттрик, вспоминал, что Том любил играть один. У него бывали карманные деньги, которыми он ни за что не хотел делиться с приятелями старшего брата.

На своем выступлении по случаю столетнего юбилея Mary Institute сам Элиот рассказал целую историю: «Через стену, которая отделяла наш сад от школьного двора, я мог слышать голоса девочек, но их не было видно. Но в стене была дверь, и от нее был ключ. Когда во второй половине дня девочки уходили, или в конце недели, я мог заходить туда, и двор был весь мой, чтобы играть, сначала под присмотром няни, а позже чтобы практиковаться с детской клюшкой для гольфа… В любом случае, мне запомнилась в школьном дворе горка, на которой рос огромный айлант…»[22]

Иногда Том бродил по коридорам опустевшей школы. Но однажды он пришел слишком рано, увидел, что девочки смотрят в окно – и убежал.

Был ли «душный запах айланта» из его позднего стихотворения каким-то намеком на его отношение к женщинам?[23]

Впрочем, иногда именно Мак-Киттрик, ребенок из такой же благополучной семьи (у Элиотов его прозвали «Том Кик»), составлял компанию Тому Элиоту в его вылазках в Mary Institute. Они забавлялись с детскими клюшками для гольфа, рискуя разбить стекла, а иногда добирались и до пустого гимнастического зала[24].

Дома допускались добропорядочные интеллектуальные развлечения. Отец был шахматистом, сестры играли с Томом в шарады. Том соображал быстро, но, если слишком увлекался, мог надоесть всем.

Многое в этих воспоминаниях разрушает стереотипные представления об Америке тех лет. Например, семью Элиотов можно назвать «негрофильской» – это отношение, очевидно, шло от деда. Старого негра-сторожа Mary Institute называли «дядя Генри». Т. С. Элиот вспоминал о нем с неподдельной теплотой. Дядя Генри «жил в чем-то вроде дворницкой под входом со стороны Бомон-стрит. Для меня, как ребенка, он был романтической личностью, не только из-за того, что у него был попугай, который мог немного разговаривать, но еще и потому, что у него была репутация беглого раба и бросалось в глаза изуродованное ухо. Говорили, что его преследовали с гончими. Но дядя Генри Джонс был большим другом нашей семьи. На самом деле вся его семья дружила с нашей семьей…»[25]

Тут допускалась даже некоторая снисходительность в отношении морали. Когда оказалось, что у дяди Генри две жены, это не привело ни к каким драматическим последствиям.

«Энни Данн… – вспоминал Т. С. Элиот свою няню, – водила меня в мою первую школу, школу миссис Локвуд…»[26] До школы было около двух миль. По окончании начальной школы он перешел (осенью 1898 года) в Smith Academy, среднюю школу, основанную его дедом. Она находилась ближе к Миссисипи, недалеко от знаменитого моста Идса, с которого интересно было наблюдать за рекой во время паводка. Память о великой реке осталась с ним на всю жизнь как источник не только образов, но и размышлений о судьбе. Возможно, и своей собственной.

Время сметает – время же и сохраняет:

Как река, несущая груз мертвых негров, коров и курятников,

И горькое яблоко со следами зубов…[27]

Из предисловия Т. С. Элиота к «Гекльберри Финну» (1950):

«Когда Марк Твен писал “Гекльберри Финна”, он сумел объединить два элемента…благодаря которым книга стала великой: эти два элемента – Мальчик и Река… То, что Гек упорно восхищается Томом, только подчеркивает в наших глазах исключительные качества первого и заурядность второго. Том обладает воображением сообразительного мальчика, который начитался романтической литературы: он мог бы, разумеется, стать писателем – он мог бы стать Марком Твеном. Точнее, он мог бы стать более банальной частью Марка Твена. Гек обладает не воображением в том смысле, в каком им обладает Том: но вместо этого он обладает видением…»

5

Много позже Элиот говорил, что отличающееся наибольшей проницательностью описание материнской любви и ее влияния на ребенка можно найти в книге Д. Г. Лоуренса «Фантазия бессознательного» (1922). Лоуренс подчеркивает, что любовь матери, идеализирующей сына, может питать развитие его интеллекта и духовности в ущерб чувственности и независимости[28].

Еще в школе миссис Локвуд Том отличался разнообразными интересами «научного» плана. В письме к отцу, написанном в десятилетнем возрасте, он сожалел, что во время поездки на каникулы у него разбился микроскоп и была повреждена коробка с коллекцией бабочек. Он вел наблюдения за птицами[29]. В Smith Academy почти по всем предметам он сначала оказался в числе первых[30].

«Это была хорошая школа. В ней учили, а теперь такое встречается все реже, тому, что я считаю основами: латыни и греческому, вместе с греческой и римской историей, элементарной математике, французскому и немецкому. И английскому! Я с удовольствием вспоминаю, что тогда сочинение по английскому называлось упражением в риторике. Чтобы вы не подумали, что программа была невероятно примитивной, я добавлю, что в школе была лаборатория, в которой могли ставить физические и химические эксперименты те, у кого на это доставало умения. Поскольку я провалил экземен по физике, не удивляйтесь, что я забыл имя учителя. Но я помню имена других прекрасных учителей»[31].

В школе учились дети из «хороших семей». Кроме того, Том был внуком основателя школы и имел освобождение от коллективных игр, т. е. мог держаться в стороне от остальных детей на вполне законном основании. Впрочем, и такая школа не защишала его от обид и огорчений.

Наиболее популярными учениками так или иначе были спортсмены. Защитник школьной футбольной команды Гас Кратч, центровой Фред Клипстейн, запасной Отто Шварц, успешно заменивший Клипстейна во время решающего матча. Вспоминая школьные годы, Элиот назвал по именам многих учителей, но никого из учеников, хотя и сказал в их адрес, не называя имен, несколько добрых слов. Однако Кратч, Клипстейн и Шварц мелькают в его стихах в довольно малопривлекательном контексте.

Сам он запомнился товарищам как «жутко книжный»[32].

Позже он объяснял, как в детстве ему было трудно определить, считать ли себя южанином или северянином[33]. Различие между южанами и северянами проявлялось во всем, вплоть до акцента. Рифмы в стихах его матери, сохранившей акцент Новой Англии, южанами не всегда воспринимались. Сам он, выросший в Сент-Луисе, долго сохранял следы южного акцента, но чувствовал себя северянином. До него доходили отголоски «южных» политических и коррупционных скандалов, ведь его родители принимали активное участие в городских делах. Всю жизнь он старался избегать политики, но ощущение, что «это не твое», не слишком отличается от ощущения, что ты сам – чужой.

В школу – и в школу миссис Локвуд, и в Smith Academy – можно было идти по улочкам обедневших старых кварталов. В старших классах он испытывал странное удовольствие, сознательно выбирая этот маршрут.

Многих поэтов в молодости привлекают руины – недостаток собственного эмоционального опыта возмещается наблюдением за разновременными чужими драмами, застывшими в формах внешнего упадка и разрушения. Здесь острее чувствовались запахи, особенно весной. Дыма, талой воды, ржавчины, кошачьей мочи, гниющего дерева, раскрывающихся почек на ветках, первых цветов, отбросов. Где-то Тому попалась на глаза вывеска «Пруфрок» – это имя позже он подарил одному из своих персонажей.

В школе, как и положено книжному ребенку, занятия для него были на первом месте. Впрочем, и культурная жизнь тоже. Можно было договориться с другим «первым учеником» ради экономии усилий, кто из них возьмет приз по греческому, а кто – по латыни[34]. А в освободившееся время подготовить восемь выпусков своего собственного школьного журнала «У камелька» («The Fireside»). В аннотации говорилось, что читатель найдет в журнале «художественные произведения, сплетни, театр, шутки и все, что есть интересного».

В журнале чувствовалось влияние американских книжек для детей и «веселых картинок» (эра комиксов еще не наступила). Чередуясь с шутками и комическими стихами, появлялись такие персонажи, как Боб Гремучая Змея и Болтушка Габи. В женских именах можно было увидеть намек на типажи из элитных кругов, к которым принадлежала и семья Тома: мисс Бондхолдер Форчунс, мисс Камчатти де Хейвенс или мисс Сноб.

В области культуры «The Fireside» придерживался космополитической и франкофильской ориентации. В разделе «Театр» Том писал, что драма Ростана «Сирано де Бержерак» произвела «грандиозное впечатление» в местном театре, рецензию сопровождало изображение Сирано – нос, шляпа, шпага… Упоминались мелодрама «За морем», шедшая в мюзик-холле, и комическая опера в стиле регтайм «У волн печального моря». Говорилось о скандальной актрисе Анне Хелд, игравшей в музыкальной комедии «Французская горничная».

В неожиданном сочетании разнородных фрагментов иногда можно увидеть предвестие будущего стиля Элиота с его ошеломляющим столкновением «высокого» и «низкого».

«Настоящая» поэзия попадала в мир Тома главным образом из книг – в контрапункте с ахматовским «когда б вы знали, из какого сора…».

Комические стихи и лимерики Эдварда Лира были «вирусным» чтением в школе, но менее очевидное воздействие пришло с другой стороны. В приемной у дантиста лежало собрание сочинений Эдгара По. Как ни странно, в душу Тому запали не стихи самого По, а строки поэта XVII века Генри Кинга, которые По поставил в качестве эпиграфа к рассказу «Свидание»:

Жди меня там! Я не подведу,

В этой мрачной долине тебя я найду[35].

Том потратил немало усилий, чтобы выяснить, кто такой Генри Кинг и что еще он написал. Возможно, при этом он впервые услышал о Джоне Донне (1573–1631), самом значительном из «метафизических» поэтов, чьим другом и душеприказчиком был Кинг. Влияние Донна на Элиота очевидно – в «Шепотках бессмертия» он пишет: «Таким же был, наверно, Донн…» Но настоящее знакомство с его стихами состоялось позже, в Гарварде.

Лет до двенадцати-тринадцати Том увлекался Киплингом – певец «бремени белых» с его сложными рваными ритмами и мужественной имперской экзотикой увлекал тогда многих. Но выбор стихов тоже о чем-то говорит. Том знал наизусть балладу «Дэнни Дивер» – о том, как вешают солдата, который убил спящего товарища.

Будет вздернут Денни Дивер ранним-рано, на заре,

Похоронный марш играют, полк построился в каре…[36]

Впрочем, читая примерно в это же время предания о короле Артуре в адаптированном для детей издании, Том тоже воспринимал их как форму поэзии.

В школе его учительницей французского была швейцарка миссис Кауфман, которая регулярно ездила в Европу. Такой стиль жизни вдовы, которой было около пятидесяти, воспринимался сент-луисцами как проявление крайнего космополитизма – местный журнал «St. Louis Republic» поместил список жителей города, пересекавших Атлантику от 10 до 20 раз, в котором она оказалась единственной женщиной.

По-французски Том читал такие произведения, как «Маленькая Фадетта» Жорж Санд, «Мадемуазель де ла Сельер» Жюля Сандо, «Рамунчо» Пьера Лоти. Круг чтения мальчика не ограничивался школьной программой, хотя трудно узнать точно, когда он познакомился, например, со стихами Бодлера. Он признается: «Я был страстно увлечен кое-какой французской поэзией задолго до того, как смог бы перевести без ошибки пару стихотворных строчек»[37].

Затем Том наткнулся на «Рубайят» Омара Хайяма в переводе Э. Фицджеральда: «Я могу вспомнить достаточно ясно тот момент, когда, лет в четырнадцать или около того, мне попался экземпляр Фицджеральдова Омара, и ошеломившее меня погружение в новый мир чувств, который эта поэма могла дать мне. Это было похоже на неожиданное обращение в новую веру; мир показался обновленным, раскрашенным в яркие, вызывающие восхищение и причиняющие боль тона. Вслед за тем я вернулся к школьному курсу, состоявшему из Байрона, Китса, Россетти, Суинберна…»[38]

В вольном переводе Э. Фицджеральда «Рубайят» представляет собой единую поэму, аллегорию жезненного пути человека, от рассвета и до прихода ночи:

Вставай! Свой камень в чашу тьмы Рассвет

Уже метнул – и звезд на небе нет,

Гляди! Восходный Ловчий полонил

В силок лучей дворцовый минарет[39].

К слову, у Фицджеральда вообще нет упоминаний красавиц, к которым мы привыкли по русским переводам Хайяма.

Школьная программа содержала немало первоклассных литературных произведений. Включение произведения в школьную программу иногда отталкивает ребенка, но с Томом было не так – впечатление от «античного цикла» и пьес Шекспира осталось на всю жизнь. Возможно, сказалось желание противостоять однообразному унитарианскому морализаторству, которого ему хватало дома.

Читали античную классику: Гомера и Ксенофонта – по-гречески; Виргилия, Овидия, Цицерона – по-латыни. На занятиях по английскому языку и литературе – Шекспира, Мильтона, Маколея, Аддисона. На французском – Расина, Мольера, Лафонтена, Гюго. В дальнешем Элиот охотно использовал цитаты этих и других авторов, чувствуя себя абсолютно свободно в этом книжном мире.

В 1901 году Том был отмечен четырьмя пурпурными и одной золотой звездой за особые успехи в латыни. Но возникает естественный вопрос: а где же были девочки? Smith Academy – школа для мальчиков. Конечно, в семье с Томом были старшие сестры. Рядом – Mary Institute. Во время различных визитов и домашних праздников Том виделся с девочками своего круга. Курьезный момент – два номера «У камелька» десятилетний Том выпустил с посвящением «Моей жене». Кто имелся в виду, ни один из биографов так и не выяснил.

Местом, позволявшим регулярно встречаться с девочками, была школа танцев. Том посещал такую школу, носившую по-американски пышное название «Танцевальная академия профессора Джекоба Малера». Сюда ходили крупная, атлетического вида, дочь миллионера Маргарет Лайонбергер, Джейн Джонс, которую сам Элиот иногда вспоминал позже, красавица Эдвина Торнбург, Эффи Багнелл (Багнеллов считали «нуворишами»), сестра одноклассника Тома Маргарет Шапли.

В школу танцев Тома записали родители, несмотря на его сопротивление – он отличался стеснительностью. Та же Маргарет Шапли вспоминала, что Тома девочки про себя звали лопоухим[40]. Тем не менее он научился хорошо танцевать.

Вернемся, однако, к литературе.

Оглядываясь назад, Элиот писал, что в юности «стихотворение или поэзия какого-то поэта иногда вторгаются в молодое сознание и полностью им овладевают на некоторое время… Зачастую результатом является взрыв сочинительства, которое мы можем назвать подражанием… Это не намеренный выбор поэта для имитации, но писательство в состоянии своего рода демонической одержимости одним поэтом»[41].

К концу школы он научился сознательно выбирать поэтов для подражания.

Последний год в Smith Academy ознаменовался несколькими публикациями, подписанными «Т. С. Элиот», в «Smith Academy Record», журнале, выпускавшемся школой, а не самим Томом. От школьных товарищей автора отличала большая способность к имитации и умение организовать разнообразный материал.

«A Fable for Feasters» («Басня для Празднующих» о призраке в средневековом монастыре) была написана в стиле «Дон Жуана» Байрона. Чувствовалось в ней и влияние викторианского юмора, высмеивающего «мрачное средневековье». Генрих VIII с его восемью женами упоминался как «король-мормон». Для ободрения сонных монахов использовался Knout – это русское слово было зыбким мостиком, связывавшим Тома с Россией, о которой он, как и подавляющее большинство его сограждан, ничего не знал.

Стихотворение «A Lyric» («Лирика») – в стиле Бена Джонсона.

Опубликовал «Record» и прозу Тома. Мрачный рассказ о стервятниках на поле битвы («Birds of Prey») и «сказки» – о двух моряках, потерпевших кораблекрушение и живущих на спине кита («Tale of the Whale»), и о другом моряке, капитане, оказавшемся хозяином необитаемого острова («The Man Who Was King»). Тут чувствовалось влияние Киплинга.

В том же году Том получил золотую школьную медаль за успехи в латыни. Отец подарил ему по такому случаю 25 долларов. Часть из них Том тайком от родителей потратил на то, чтобы купить томик Перси Биши Шелли, считавшегося атеистом и не допущенного в домашнюю библиотеку. Маленький бунт? Шелли был очередным его увлечением, правда недолго.

Скиталица небес, печальная луна,

Как скорбно с высоты на землю ты глядишь!

<…>

Всегда, везде – одна,

Не зная, на кого лучистый взор склонить,

Не зная ничего, что́ можно полюбить![42]

6

Еще одна составляющая той волшебной смеси, которую называют детством, – летние каникулы.

Каникулы в Новой Англии стали семейной традицией еще до рождения Тома, по инициативе его деда, сохранившего связь с местами, где он родился и вырос.

После кончины Уильяма Гринлифа традицию продолжил Генри Уэйр. На лето Элиоты ездили сначала в Хэмптон-Бич в штате Нью-Гемпшир, затем, с 1893 года, в Глостер – океанский рыболовный порт в штате Массачусетс. Теперь поездки занимали не больше двух суток по железной дороге, а вагоны стали намного комфортабельнее, чем пятьдесят лет тому назад.

В Новой Англии они оставались с июня по октябрь. В первые годы они жили в гостинице с «литературным» названием «Готорн инн». Потом Генри Уэйр купил участок и построил дом на мысу под названием Истерн-Пойнт. С одной стороны открывался вид на океан, а с другой – на гавань Глостера. Взрослые шутили, что Атлантический океан – это огромное озеро, на восточном берегу которого находится Англия. Но пересечь его никто из них не стремился. К бывшей метрополии большинство американцев относилось с подозрением, и старшие Элиоты не были исключением. Для Тома, однако, с этих выездов началось обратное движение, возвращение к «исторической родине».

Искореженные океанскими ветрами сосны, можжевельник, обточенные волнами гранитные скалы. С конца каменистого мыса виднеются гранитные островки, почти скрытые волнами, а во время прилива совсем незаметные. У островков есть свои имена – например, группа из трех маленьких островков зовется Драй Сэлведжес. Считается, что это искаженное французское trois sauvages – «три дикаря». Они особенно опасны для моряков в бурю.

На каникулах Том много читал – сохранилось немало фотографий, где он сидит с книжкой на веранде. Но вдали от школы складывались иные отношения с природным, не городским миром. Недаром он возил с собой книгу о наблюдении за птицами.

Менялось и отношение к собственному телу. В школе для Тома исключалось участие в занятиях спортом и соревнованиях. Здесь – другое дело. Он учился плавать и брал уроки хождения под парусом у старого моряка по прозвищу Шкипер, а позже сам выходил в море на лодке или на яхте.

Река внутри нас, море вокруг нас,

Море к тому же граница земли, гранита,

В который бьется; заливов, в которых

Разбрасывает намеки на дни творенья —

Медузу, краба, китовый хребет…[43]

Позже, с другого берега океана, в письмах родным, он часто вспоминал Глостер: «Гавань в Бошэме не такая хорошая, как в Глостере, потому что здесь узкий канал и сильный прилив, но хождение под парусом везде одинаково…»[44]

Глава вторая. Гарвардец

1

Предполагалось, что после Smith Academy Том сразу поступит в Гарвард, самый престижный университет Новой Англии. К слову, Элиоты из Сент-Луиса находились в родстве с тогдашним президентом Гарварда, тоже Элиотом. Вступительные экзамены Том сдавал заранее, частью в 1904-м, а частью в 1905 году. Правда, к концу школы его оценки резко снизились. На экзаменах они тоже оказались неблестящими.

На семейном совете решено было, что ему лучше провести год в Milton Academy под Бостоном, специализировавшейся на подготовке к Гарварду. В связи с этим мать Тома отправила ряд писем директору Milton Academy[45]. В первом письме (27 марта 1905 г.) она писала: «Моему сыну шестнадцать лет… Его достижения в школе высоки, но в последнее время он быстро рос, и с учетом его здоровья у нас сложилось впечатление, что ему лучше было бы подождать, прежде чем поступать в колледж…»

В ее словах о высоких достижениях есть некоторое лукавство, но быстрый рост – чистая правда. На фотографиях можно видеть тонкого, тянущегося ввысь ушастого подростка. Вскоре ему предстояло достичь своих пяти футов одиннадцати дюймов – 187,5 см. И крючковатый нос хищной птицы, такой заметный в будущем, уже вполне узнаваем… Так и не назвав оценок сына, Шарлотта сообщала, что он заранее сдал вступительные экзамены в Гарвард, а в прошлом году получил приз по латыни.

В ответ директор поинтересовался, каковы же оценки. Но в следующем письме (от 4 апреля) содержался только список предметов, сделанный рукой Тома, с указанием числа «кредитов» (а не оценок) за каждый. Шарлотта уклонилась от прямого ответа – вместо него вновь следовали похвалы сыновним талантам:

«Немецкий он изучал всего два года, причем в течение одного у него был плохой учитель, и готов продолжать заниматься этим языком, но может обойтись без французского, поскольку тут ему нужна главным образом разговорная практика. Я думаю, что на этот год латынь и греческий для него необязательны. В прошлом году он получил в Smith Academy премию по латыни… Он всегда был склонен к учебе и много читал по английской литературе… Он читал практически всего Шекспира, которым он восхищается, и многое знает наизусть.

Теперь мы отчасти следуем его собственным желаниям, рассматривая возможность послать его на год в Мильтон <…> он очень дружелюбен, обладает мягким характером, джентльмен во всем, в быту очень скромен и нетребователен, и в то же время самодостаточен.

Мы двадцать пять лет жили в старом доме Элиотов, в то время как все наши друзья переехали, и Том нуждается в товарищах, которых он был из-за этого лишен…

Если вы полагаете, что Том сможет освоить курс, и вы советуете ему это, и готовы его взять, я приму решение в самом скором времени…

Его учитель говорит, что он может поступить в Гарвард на следующий год, не сдавая заново экзамены…»

К письму был приложен длинный список пройденного (английский язык и литература, французский язык и литература, латынь, греческий, история Греции и Рима, физика…).

В начале апреля Шарлотта Чэмп Элиот послала в Milton Academy официальную просьбу о приеме Тома в школу. И только в июле (22-го) она наконец сообщила директору об оценках: В+ по истории (соответствует 4+), В по французскому, С по английскому, латыни, греческому и алгебре, D по геометрии (планиметрии) и провальное Е по физике. Пытаясь объяснить оценку по физике, она сообщала, что учитель недавно испытал «нервный срыв» и не смог дожным образом завершить курс.

В письме от 23 июля она просила директора о личной встрече с нею и с Томом, чтобы получить подтверждение, что его примут. Ответ пришел от секретаря, т. к. директора не было в городе. В письме от 26 июля она снова просила о встрече, теперь уже в августе, со значением подчеркивая, что идею обучения в Milton Academy одобряет сам президент Гарварда. Письмо заканчивалось приглашением погостить денек в Истерн Пойнт, в доме Элиотов и полюбоваться прекрасным видом.

Наконец вопрос с поступлением был улажен. Следующее письмо, от 28 августа, интересно подробным обсуждением учебных предметов, которые мог бы выбрать Том, что подчеркивало почти всеохватывающий характер родительской опеки. Рассматривалось также несколько практических вопросов – например, какого размера сундучок для вещей брать в общежитие и понадобится ли фрак для торжественных случаев… В сентябре (Том уже принят) уточнялось его отношение к спорту:

«Я думаю, лучше, если я объясню вам, почему Том не может играть в футбол и участвовать в занятиях другими видами спорта, требующих физического напряжения, где существует риск резких усилий. Он страдает от врожденного разрыва (брюшной стенки. – С. С.), который, по мнению нашего доктора, поверхностно излечился, но, поскольку мышцы живота в этом месте до сих пор ослаблены, по-прежнему необходима осторожность… Том до сих пор не понимает до конца границы своих физических возможностей, будучи едва ли не единственным, кого освободили от футбола…»[46]

Наконец, в мае 1906 года Шарлотта обсуждала вопрос о купании сына: «Том написал домой, прося дать разрешение на купание в каменном карьере рядом с Академией. Поскольку требование такого разрешения – это нечто новое, создается впечатление, что тут есть какая-то опасность, и мистер Элиот и я хотели бы знать, каковы условия купания…»

После того как директор успокоил родителей, что купание происходит в безопасных условиях, разрешение все же было дано. В своем письме он также уверял, что Том кажется теперь гораздо счастливее, чем в первые месяцы в школе, и гораздо больше и охотнее общается с товарищами.

Можно добавить, что отношения у Тома с товарищами по школе сложились вполне приличные, но ему почему-то дали прозвище «Большой Шлем» (имея в виду, скорей всего, карточный термин).

Год в Milton Academy почти не привел к улучшению оценок. Но, пересдав физику, следующей осенью Том все же поступил в Гарвард.

2

Президент Гарвардского университета Чарльз Уильям Элиот (1834–1926), родственник сент-луисских Элиотов, своим деятельным характером во многом напоминал У. Г. Элиота. Он возглавлял университет в течение 40 лет, с 1869 по 1909 год. Президентом он стал в необычно молодом возрасте в связи с реформой Гарварда, уменьшившей влияние религиозных, в том числе унитарианских, кругов. В результате реформы попечительский совет университета стал избираться голосованием выпускников прежних лет.

Ч. У. Элиот, сам окончивший Гарвард, преподавал там химию и математику, но потом, в 1863-м, когда интриги помешали ему занять престижную Румфордовскую кафедру профессора прикладной физики и химии, на несколько лет отправился в Европу – изучать европейскую систему образования. По его словам, «пуритане думали, что им необходимы образованные священники для церкви, и они поддерживали Гарвардский колледж, – когда американский народ убедится, что ему нужны более компетентные химики, инженеры, художники, архитекторы… он …создаст институты, которые смогут их подготовить. Тем временем свобода и американский дух предпринимательства помогут нам, как они помогали в прошлом…»[47].

В результате реформ образование в Гарварде было организовано по европейскому образцу. Для поступления требовалась сдача вступительных экзаменов, лекции дополнялись семинарскими занятиями, каждый семестр заканчивался экзаменационной сессией. Резко сократилось преподавание латыни, греческого и другой «классики» – критики обвиняли Ч. У. Элиота, что он «лишил американскую юность классического наследия». Намного увеличился объем естественнонаучных и прикладных дисциплин. Еще одним новшеством стала космополитическая открытость мировой науке.

Ч. У. Элиот боролся с расизмом, и при нем Гарвард, в отличие от большинства американских университетов того времени, охотно принимал чернокожих студентов. Боролся он и с влиянием лоббистов, пытавшихся ограничить прием евреев или католиков. В то же время он пытался запретить командные игры вроде футбола и был противником женского образования.

3

Гарвардский университет находится в Кембриджe, штат Массачусетс. От Бостона его отделяет река Чарльз-Ривер.

За несколько лет до Тома Гарвард окончил его старший брат Генри, который был источником разнообразных практических советов. По его совету родители сняли Тому комнату на так называемом золотом берегу по адресу 52 Mount Auburn Street. Чуть ближе к Чарльз-Ривер начинался менее привелигированный серебряный берег. Соседями Тома в 1906/1907 учебном году были его товарищи по Milton Academy Роберт Хэйдок, Чарльз Перкинс и Констант Венделл.

Комната была не просто комнатой. Условия жизни студентов из состоятельных семей больше напоминали холостяцкий быт Шерлока Холмса и доктора Уотсона в рассказах Конан Дойля: «У каждого студента… была своя собственная спальня, но они делили между собой просторную гостиную…»[48]

Советы старшего брата не ограничивались, вероятно, правильным выбором жилья. Генри Уэйр Элиот-мл. закончил университет в 1902 году. Он пользовался популярностью на своем курсе и был редактором студенческого журнала «Harvard Lampoon» (название можно перевести как «Гарвардский смехач»). Ему принадлежало авторство шутливой поэмы «The Freshman’s Meditation» («Медитация первокурсника»), герой которой с энтузиазмом восклицает: «Ура! Я полноценный гарвардец теперь!»[49]

Новичку кружит голову чувство свободы. Его комната украшена университетскими флагами и бордовыми подушками (это цвет университета), а где-то не на виду хранится сундучок со льдом для бутылок – ведь холодильников тогда не было.

Радость, что удалось избавиться от родительской опеки, влияние приятелей, легкомысленно понятые советы брата – вряд ли есть смысл пытаться точно определять причину того, что первокурсник, еще недавно с восторгом думавший «я – студент», после первой же сессии оказался на грани вылета. С Томом в Гарварде произошло именно это, а его сосед Констант Венделл вскоре испытал нервный срыв и вообще покинул Гарвард…

Не все соблазны студенческой жизни угрожали Тому в равной степени. Единственным женским учебным заведением в Кембридже тогда был Радклифф-колледж. Но много ли надо первокурснику, чтобы почувствовать себя взрослым?

В путеводителе по Гарварду 1907 года говорилось: «между Ярдом (Harvard Yard, зеленая зона в центре кампуса. – С. С.) и Чарльз-Ривер… образовался центр… где общественный дух, приверженность своим колледжам, литературные, музыкальные и другие студенческие интересы находят свое выражение… На Массачусетс-авеню, напротив Ярда, и на Гарвард-сквер, к юго-западу, находятся магазины, рестораны, бильярдные и т. п., наиболее популярные среди студентов…» Там же находились и многочисленные клубы, располагавшие собственными обеденными залами и барами.

Том играл на бильярде – это известно из его писем знакомым. Принимал участие в студенческих розыгрышах. Читал он, правда, еще больше, чем раньше – но очень бессистемно, особенно в первый год.

У некоторых студентов были автомобили, но в основном по Кембриджу ходили пешком. В университете училось около 5000 студентов – впрочем, в английских Оксфорде и Кембридже училось тогда примерно столько же. Тихий городок по сравнению с Сент-Луисом мог казаться деревней, хотя его население составляло около 100 тысяч человек, а население соседнего Бостона перевалило за 600 тысяч.

В нескольких минутах ходьбы от Маунт-Оберн-стрит находились музыкальные кафе, где можно было просидеть весь вечер, а заодно и поужинать. Поблизости – магазины и ателье модной одежды, в основном мужской – например «Альфред Р. Браун и К°». Купить канцелярские принадлежности или заказать визитные карточки можно было в магазинах вроде «Все, что нужно студенту» братьев Эме.

Хорошо одеваться Том любил и умел – скорей всего, он отточил это умение именно в Гарварде. Студенты, тем более отпрыски «хороших семей», легче учебных предметов усваивали характерный для старейшего американского университета снобизм. Например, уважающему себя студенту полагалось иметь два носовых платка – аккуратно сложенный в нагрудном кармане, и другой, в который можно было сморкаться.

Колоритные рассказы о студенческой жизни тех лет можно найти в литературном студенческом журнале «Harvard Advocate». Advocate – здесь скорее «апологет», «приверженец». Уже упоминался сатирический «Harvard Lampoon». Выходила также ежедневная газета «Harvard Crimson». «Сrimson» – официальный цвет университета, «гарвардский малиновый». Все эти издания, основанные в XIX веке, существуют и поныне. Другие, например, «Harvard Illustrated Magazine» и «Harvard Monthly», «скончались» после Первой мировой. Все они печатали студенческие стихи, в большинстве безнадежно традиционные…

Студенты Гарварда обладали определенной свободой при выборе курсов. В юмористическом рассказе, напечатанном в «Harvard Advocate», студент по имени Голдкостидес (от Gold Coast – «золотой берег») выбирал исключительно те, которые читались с 10 до 12 утра. В другой заметке рассказывалось о первокурснике, который купил собрание сочинений Мопассана в обложках от Стивенсона, чтобы не смущать родителей…

Среди профессоров на первом курсе были весьма яркие и популярные, но разве это когда-нибудь спасало студента от неудач? Барретт Венделл и Ле Барон Рассел Бриггс с блеском вели семестровый курс по истории английской литературы. Т. С. Элиот вспоминал: «Профессор Бриггс часто читал первокурсникам, красиво и с большим выражением, стихи Донна. Я уже забыл, что он говорил о Донне как о поэте; но я знаю, что бы он ни сказал, его собственные слова и цитаты оказались досточными, чтобы побудить к самостоятельному чтению по крайней мере одного первокурсника, который уже успел впитать в себя драматургов елизаветинской эпохи, но не подошел еще по-настоящему к метафизическим поэтам»[50].

Том получил А у Бриггса, но этого было недостаточно, чтобы сдать первую сессию. По ряду предметов он получил D – самую низкую оценку. Одним из провальных для него оказался курс греческой литературы (греческий провалил и карикатурный Голдкостидес), хотя это был, в сущности, расширенный вариант того, что он изучал в школе. Получил он D и по средневековой истории, хотя в школе увлекался легендами артуровского цикла и сам сочинял стихи и прозу на средневековые темы. Менее удивительно, что он получил низкие оценки по конституционному праву и нелюбимому им немецкому языку, но провал по этим предметам только усугублял положение.

В начале декабря заместитель декана Э. Г. Уэллс написал отцу Тома, что «оценки Томаса в ноябре были настолько неудовлетворительны, что административный совет назначает ему испытательный срок…». Письмо заканчивалось грозным предупреждением – если оценки существенно не улучшатся, Том может быть отчислен без дальнеших формальностей[51].

Ответ не заставил себя ждать. Г. У. Элиот приводил некоторые оправдания для сына: «Наставники в колледже согласились с выбором предметов, сделанным Томом, требовавшим большого дополнительного чтения», но подчеркивал, что Том «глубоко озабочен» и что «на каникулах его ожидает серьезный разговор»[52].

Ближе к Рождеству Том поездом отправился в Сент-Луис и после «серьезного разговора» в начале 1907 года вернулся в Гарвард.

4

За ум Том взялся, но не следует думать, что в результате он превратился в блестящего студента. Все было сложнее.

Он, несомненно, обладал чувством цели. Это чувство вполне может существовать в отсутствие ясной цели, поскольку опирается на пример предков, у которых такая цель была. И чувством долга – опять-таки по их примеру. Во втором семестре ему удалось отойти от опасной черты. Годовая оценка по греческому поднялась до В, по средневековой истории, конституционному праву и немецкому оценки удалось исправить на С. Администрация учла эти усилия и убрала его фамилию из списка кандидатов на отчисление.

Тогда же, в феврале, Том попытался войти в команду по гребле. Его фамилия появилась в списке кандидатов, опубликованном в «Harvard Crimson». Это был единственный вид спорта, где у него имелся некоторый опыт, но в команду его не взяли – возможно, из-за хрупкого телосложения при высоком росте, а может, зная что-то о его физических ограничениях.

В дальнейшем в Гарварде он все-таки занимался греблей, но в одиночку, а летом в Истерн-Пойнт ходил под парусом. Навещали его там и университетские знакомые. Родители разрешали ему покидать Истерн-Пойнт вместе с ними на несколько дней – и он иногда ходил до самой канадской границы, а однажды с двумя однокурсниками из-за шторма провел пару дней на маленьком островке, питаясь исключительно омарами.

И все же весь первый год в Гарварде Том, как он не раз признавал в будущем, в основном бил баклуши. Едва ли в эти годы он чувствовал себя особо религиозным – скорее стремился отвернуться от слишком упрощенной родительской веры. Силу противоречий, неразрешимых в земной жизни, хорошо понимали отцы церкви, но от них всячески пытались избавиться унитарианцы, во всем искавшие логически безупречной ясности.

Джон Донн, поэт, стихи которого с таким увлечением читал Том, противоречий не избегал – скорее наоборот. Том едва ли в это время задумывался о глубоких парадоксах веры, но на фоне довольно бледной и подражательной американской поэзии начала ХХ века стихи Донна выглядели прорывом в иное измерение:

Взгляни и рассуди: вот блошка

Куснула, крови выпила немножко,

Сперва – моей, потом – твоей,

И наша кровь перемешалась в ней.

Какое в этом прегрешенье?

Бесчестье разве иль кровосмешенье?[53]

После летних каникул Том переехал на 22 Russell Hall, оставаясь в пределах «золотого берега». Теперь его соседями стали Говард Моррис и Джон Робинсон, все трое договорились поселиться совместно, зная друг друга по Milton Academy. Ни Моррис, ни Робинсон не отличались ярко выраженными литературными интересами, но Тома это устраивало.

Знакомые, разделявшие интерес к литературе, у него тоже появились, но не из числа соседей. Это были Конрад Эйкен и Уильям Тинком-Фернандес. «Тинк», на семь лет старше Тома, был ярким примером гарвардского космополитизма – он родился в Индии, отец его был англо-португальского происхождения, а мать – настоящая индуска, «хинди». Жил он в Нью-Йорке и приезжал в Гарвард только на занятия, поэтому старался записываться лишь на лекции, читавшиеся по вторникам и четвергам, подобно вымышленному Голдкостидесу.

Робинсон был яхтсменом-энтузиастом. Рослый, тяжелый Моррис считался легким в общении, любил хорошо поесть, выпить и послушать музыку, но мало интересовался литературой. После Гарварда он стал брокером на Уолл-стрит. Позже он взял в свадебное путешествие подаренный автором экземпляр «Бесплодной земли»[54], поэмы, сделавшей Элиота знаменитым, объявил «чушью» и выкинул из окна поезда. Тем не менее дружбу с ним Элиот ценил и переписывался с Моррисом до его смерти в 1954 году[55].

Важной стороной гарвардской социальной жизни являлись клубы, и Том вступил сразу в несколько. К слову, в студенческом Гарварде, в отличие от Бостона, действовал «сухой закон», но он не распространялся на клубы. Почти сразу он стал членом Southern Club – ведь Сент-Луис это почти Юг. В начале второго курса его приняли в элитный Digamma (это название одной из архаических греческих букв, «двойной гаммы»). Незадолго до получения диплома он вступил в Stilus Club и Signet Society – их названия подчеркивали интерес к литературе. Все эти клубы были чисто мужскими.

В Southern Club, как позже вспоминал сам Элиот, «в основном дулись в покер и чертовски много пили». Это могло быть одной из причин провалов Тома на первом курсе. В Digamma состояло много спортсменов и требовалось проходить секретный ритуал инициации. Товарищами Тома по клубу были Ван Вик Брукс, в будущем – литературный критик и историк литературы, Гарольд Петерс, увлекавшийся парусным спортом – это с ним Тому пришлось питаться омарами на острове, – и многие другие, например его второй сосед Робинсон и Леон Литтл, также энтузиасты хождения под парусом. Всего с курса Тома в Digamma вступило 17 человек. В 1908/1909 году Тома избрали казначеем клуба. По воспоминаниям Литтла, обязанности казначея вызывали у Тома отвращение, но опыт пригодился, когда позже ему пришлось работать в банке.

Все это соответствовало традициям становления «настоящего гарвардца». Стоит привести пространную цитату, описывающую студенческий быт на 22 Russell Hall. Область неустойчивого равновесия, островок покоя в середине первой половины жизни – детство закончилось, треволнения первокурсника остались позади, будущее еще не определилось. Описание принадлежит Т. С. Мэтьюзу (некоторые мелочи могут быть плодом его фантазии).

Гостиная «была хорошо освещена: посреди потолка висела люстра, приспособленная для освещения газом и электричеством; на стене были как электрическая розетка, так и краник для газа; на столике у камина стояла “студенческая лампа” под зеленым стеклянным абажуром в стиле art noveau. На столике, заставленном табачными жестянками, рядом с небольшой стопкой книг лежала газета “Saturday Evening Post» (должно быть, Морриса); по другую сторону от камина находилась маленькая этажерка для книг в форме усеченной пирамиды, с энциклопедией и подборкой “классиков” (должно быть, Элиота). Большой восточный ковер покрывал большую часть пола. Спиртовка с судком для разогрева пищи стояла на верхней полке пирамидки, чайный сервиз на еще одном столике. В эркере под двумя из трех окон место занимал диван, c многочисленными подушками и ковриками сверху. Были еще два мягких кресла с мягкими кожаными сиденьями, широкими деревянными подлокотниками и деревянным каркасом в стиле Морриса (другого Морриса, Уильяма, знаменитого дизайнера. – С. С.); и третий стул, бескомпромиссно жесткий.

Над каминной полкой висел большой квадратный вымпел малинового цвета с надписью Harvard 1910; цифры частично заслоняли две фотографии футбольных команд (неточность: в 1908/1909 году Элиот переехал из этой комнаты. – С. С.). Между фотографиями стояла большая пивная кружка; на второй полке над камином еще четыре, с двумя посеребренными спортивными кубками на флангах (собственность Морриса). В центре ее – дюжина книг (общая собственность). Сразу над камином находилась еще подвесная этажерка для трубок – ряд гипсовых головок троллей; около нее свисала с крючка германская крестьянская трубка. На каминной решетке сложены были короткие березовые поленья. Стены покрывали фотографии в рамках: семейные фото, снимки классических зданий и статуй, дипломы, тоже в рамках»[56].

5

Том писал стихи – пока не особо оригинальные.

Учился он более серьезно, решив, что станет бакалавром за три года вместо четырех. Усвоенное в университете сделалось одной из основ его собственного творчества – не самый типичный случай для поэтов. «Между 1906 и 1910 годами, когда он получил диплом магистра искусств, он сдал 25 курсов по десяти предметам: английскому, латыни, греческому, французскому, немецкому, сравнительному литературоведению, философии, истории, изобразительному искусству и государственному управлению»[57]. Кипучая студенческая активность дополняет картину – но о внутренней жизни личности можно судить, увы, главным образом по косвенным проявлениям.

Среди населения массачусетского Кембриджа студенты составляли едва 5 %, но знакомства Тома почти не выходили за пределы университетской среды. Что касается противоположного пола, тут еще царил викторианский идеал, усиленный новоанглийским пуританством. Cэмюэл Элиот Морисон, дальний родственник Т. С. Элиота, выпускник 1908 года, вспоминал: «Воскресенье после полудня было тем временем, когда гарвардцы из высшего слоя отвечали на приглашения. Их можно было видеть во фраках, расшитых жилетах и цилиндрах, с тросточками в руках, идущими в обе стороны по Commonwealth avenue (в Бостоне. – С. С.) чтобы постучаться к мамам [соучеников], которые пригласили их на ужин или на танцы. И горе тем, кто пропустил неделю или две – их вычеркнут из списка приглашаемых…»[58]

«Смешанные» танцевальные вечера бывали и на территории женского Рэдклифф-колледжа. Том, кроме того, навещал родных. Позже некоторых из них он вывел под псевдонимами в своих стихах – «кузину Нэнси Элликотт», «кузину Хэрриет», незамужнюю тетушку «мисс Хелен Слингсби». Посещал он и бостонских светских дам, что тоже отразилось в его поэзии – например, в «Portrait of a Lady» дается иронический портрет мисс Аделин Моффэт.

Биография Т. С. Элиота небогата яркими событиями, но биографии окружавших его людей часто создают неожиданные контрасты. Аделин Моффэт (1862–1956) была знакомой старшей сестры Тома Ады. Дочь миссионера, она работала секретарем писателя-южанина Джорджа Вашингтона Кэйбла (1844–1925), благотоворителя и борца за равноправие цветных граждан. В 1903–1904 годах. побывала в археологической экспедиции на Крите в качестве художника. Устраивала чаепития для гарвардских студентов. В поздние годы боролась за признание самозванки Анны Андерсен великой княгиней Анастасией, дочерью Николая II. Прочитав «Портрет», написанный Элиотом, об этом догадаться трудно.

В Гарварде одним из близких друзей Элиота был Конрад Эйкен (Conrad Aiken, 1889–1973). Вернее, «относительно близких». По меткой характеристике, данной Тому Т. С. Мэтьюзом, «у него не было близких друзей ни тогда, ни позже. Конрад Эйкен сблизился с ним не меньше, чем кто-либо иной, но только ценой собачьей преданности: он был подобен верному Ахату (другу Энея. – С. С.), которому Элиот покровительствовал, порой насмехаясь, а иногда жестоко третируя»[59].

Эйкен тоже стал известным поэтом. Элиот, однако, выражал недоумение, что из них двоих, «обладавших примерно равным талантом», Эйкен остался недооцененным – его признание свелось к нескольким американским премиям. Оба друга входили в редакцию «Harvard Advocate». В отличие от Элиота, выросшего в благополучной семье, Эйкен осиротел в 11 лет: его отец, врач-хирург, убил жену и покончил с собой. Конрад воспитывался у родственников. Он оставил яркие воспоминания о Гарварде и студенческих годах, проведенных с Элиотом:

«Сорок лет назад Кембридж <…> во многих отношениях все еще оставался деревней. Сирень и белые заборчики из штакетника под сенью вязов, запряженные лошадьми цистерны для полива улиц, покрытых слепящей пылью летом, дощатые мостки, которые укладывались поверх тротуаров зимой и убирались весной, сани, скользящие по снегу, и надо всем звон ужасного колокола в колледже. Были ли мы тогда, как младшекурсники, веселее, чем сейчас? Да, при всех обстоятельствах <…> и мое самое раннее отчетливое воспоминание <…> о нашем герое – это как о необычайно привлекательном, высоком и скорее щеголеватом молодом человеке с улыбкой, похожей на улыбку ламии (ламия – пьющий кровь мифический монстр с телом змеи, но головой и грудью женщины. – С. С.), который выглянул из дверей Lampoon и, увидав меня, внезапно меня обнял – в то время как из окон над нашими головами доносился шум вечеринки с пуншем <…> “А это, – заметил мой удивленный спутник, – если Том вспомнит это завтра, ввергнет его в агонию смущения”. И вне всякого сомнения, так оно и произошло, ибо он был стеснительным».

К слову, сам Эйкен был небольшого роста, рыжеволосым и веснушчатым.

«Впрочем, – счел нужным уточнить Эйкен, – это ни в коем случае не делало его необщительным. Ибо если мы первоначально встречались как члены редакции Harvard Advocate <…> мы также встречались на танцах в Бэкингем и Браттл-холле <…> Он откровенно признавал необходимость, если ты стеснителен, дисциплинировать себя, чтобы не лишиться некоторых видов опыта, которым сопротивляется твоя природа. Танцы и вечеринки были составной частью этой дисциплины»[60].

Об Аделин Моффэт Эйкен писал, что «она, подобно Цирцее, подвергла Цеце (Tsetse, прозвище Тома. – С. С.) странным превращениям…»[61].

Метаморфоза готовилась незаметно. Эзра Паунд позже говорил, что Элиот «сам воспитал в себе модерниста». Пока что его стихи в Advocate выглядели банальными. В мае 1907 года там была напечатана его «Песня» («Song»), слегка переделанное школьное стихотворение. Новая его версия появилась в ноябре 1908-го. Во всех обыгрывалась тема увядающих цветов. Вглядевшись, правда, можно заметить необычный образ, принадлежащий иной образной системе: Восток сплетал красное и серое, «the East was weaving red with gray». Но увидеть это легче, глядя из будущего…

В сатирическом Lampoon вскоре появилась пародия на это стихотворение, где автор заменил цветы на молочные бутылки: «Пустые бутылки, молочные бутылки, бутылки рассвета…» Молочники забирали по утрам пустые бутылки и оставляли полные на ступенях домов.

Чтобы завоевать популярность у товарищей, Том писал совсем другие стихи – скабрезные вирши, от которых его родители пришли бы в ужас. Не стоит удивляться – ведь речь идет о чисто мужской студенческой компании. Неуверенность прячется за бравадой, почти полное отсутствие опыта – за гротескными образами. Переходный возраст и предчувствие смены эпох.

Эйкен писал о Томе: «Это была первая “великая” эпоха комиксов, Krazy Kat, Mutt and Jeff… также, возможно, самый креативный период американского сленга, и в обоих этих разделах творчества он черпал огромное удовольствие… творческим способностям предстояло, разумеется, найти отражение в поэзии, особенно в “Пруфроке”… Но в более непосредственной перспективе они породили серии комично-непристойных parerga (побочных продуктов. – С. С.), выплескивавшихся спазматически и посвящавшихся совершенно особенному персонажу, на котором пробы ставить негде, королю Боло, не говоря уж о его королеве…»[62]

Боло – африканский король, а его королева обладает грандиозным задом – повод рифмовать queen и tureen («королеву» и «супницу»). Эти стишки можно было распевать на какой-нибудь известный мотив вроде «янки дудл».

Помимо серии о Боло была и другая, о капитане Коломбо (Columbo):

Как-то свежим утром воскресным, когда

Корабль проходил Гибралтаром,

Коломбо сидел у бушприта не зря,

Он псалтырь читал незадаром —

Жена боцмана вышла на палубу, чтоб

Помои выплеснуть тихо

Он немедля ее без стеснения сгреб

И изнасиловал лихо[63].

Эти вирши нравились однокашникам Тома, большинство которых тоже происходило из религиозных семей. Из юношеского чувства протеста могло нравиться и религиозное фрондерство – в одном из сюжетов королева Боло лихо отплясывает с кардиналом Виссарионом[64].

Справедливо, наверное, и мнение Р. Кроуфорда: «Связав воедино свои стихи о Боло и Коломбо, он сумел создать абсурдный мужественный эпос, который помог этому юноше (по собственному признанию, остававшемуся девственником) казаться шокирующе искушенным во всем, что касалось секса…»[65]

К концу ноября 1908 года относится публикация в Advocate стихотворения «Circe’s Palace» («Дворец Цирцеи»), где намечающаяся метаморфоза чувствуется сильнее. Цветы появляются снова, но совсем иные. Форма традиционная (два рифмованных семистишия), но интересна эволюция системы образов. Вот подстрочный перевод:

Вокруг фонтана ее, который струится

Голосами мужчин, терзаемых болью,

Растут неведомые цветы.

Их лепестки зубасты и красны,

Покрыты странными потеками и пятнами —

Они растут из тел мертвых.

Мы больше сюда не придем.

Пантеры выходят из своих логовищ,

В лесу, который густеет внизу,

Вдоль садовых ступеней

Лениво вытянулся питон;

Павлины выступают, гордо и неторопливо,

И все они смотрят на нас глазами

Мужчин, которых мы когда-то знали.

Хотя Том входил в редакцию «Harvard Advocate», он не был фаворитом читателей. Для этого он писал слишком мало и часто повторялся, пытаясь нащупать свой путь. В «Harvard Monthly» (редакция располагалась по соседству с «Advocate») он предложил еще одну «Песнь» («Song»), начинающуюся со слов «Лунный цветок раскрывается навстречу мотыльку…» («The moonflower opens to the moth»).

Мнения в редакции Monthly разделились: одни считали, что стихотворение в восемь строк можно опубликовать, если найдется место, другие выступали против, в итоге решено было передать стихотворение в виде подарка менее престижному «Advocate». Но даже в редакции «Advocate» приятель Тома «Тинк» и его одноклассник Пауэл оказались решительно против этого дара, хотя другие выступали «за», в результате чего стихотворение все-таки было опубликовано 26 января. Один из членов редколлегии, Х. Лонг, которому оно нравилось, сохранил рукопись с редакционными пометками[66].

6

В начале 1908/1909 учебного года Том переселился на 25 Holyoke House, также на «золотом берегу».

Гарвардские газеты и журналы печатали программы театров и концертных залов Бостона, объявления о выставках. Не менее половины полосы в 16-полосной «Boston Evening Transcript» уделялось новостям музыки и театра.

Несколько лет спустя Элиот напишет язвительно:

Читателей «Бостон ивнинг трэнскрипт»

Ветер колышет, словно пшеничное поле[67].

Заглянем для примера в какой-нибудь номер газеты. 1 февраля 1909 года она писала о концертах знаменитого певца Людвига Вюльнера, об исполнении отрывков из оперы Бородина «Князь Игорь» Бостонским хоровым обществом, о концерте пианиста Джорджа Проктора и певицы Эрнестины Готье (Шуберт, Шопен, Дебюсси, Форе), о возвращении с гастролей Бостонского симфонического оркестра, о концерте Арнольда Долмеча, который исполняет Баха…

В театрах шли мюзиклы, например «Крысолов» на музыку Мануэля Кляйна. Имена известных актеров, таких как Виктор Мур, выделялись особо крупным шрифтом. Была там и заметка о скандалах, которые ввели в моду, по мнению автора, артисты старшего поколения вроде Сары Бернар. Писала газета и о выставках, например в Бостонском музее изящных искусств.

В Бостоне театральная и музыкальная жизнь была интереснее театральных представлений и концертов в Гарварде, где почти все спектакли игрались, как во времена Шекспира, чисто мужским составом.

В Бостон через Чарльз-Ривер ходил трамвай. Том часто им пользовался. «Элитным» залам вроде Бостонского оперного театра (Boston Opera House) он предпочитал мюзиклы в залах попроще. Компанию ему часто составлял Эйкен. Но нет правил без исключений: в Бостонском оперном Том все же бывал. О «Тристане и Изольде» Вагнера осенью 1909 года он вспоминал как об одном из самых сильных потрясений[68].

Разумеется, вылазки в Бостон не сводились к «культурной программе». В Бостоне, в отличие от Кембриджа, алкогольные ограничения отсутствовали – «федеральный» сухой закон ввели только в 1919-м. После спектакля можно было зайти в ресторан, бар или музыкальное кафе, где тогда господствовали мелодии регтайма. Один из этих баров назывался «Opera Exchange». В будущем все эти впечатления отразились в стихах Элиота. Бармен в «Opera Exchange» напоминал их героя – подчеркнуто мужественного гориллоподобного Суини…

Серьезные стихи Элиота обычно созревали по нескольку лет, прежде чем приобретали законченную форму. Стихотворение «Об одном портрете» («On a portrait»), опубликованное в Advocate в конце января 1909 года, – это набросок поэмы «Женский портрет» («Portrait of a Lady»). В этой ранней версии «она», окруженная толпой туманных снов, одиноко глядит на улицу, по которой спешим «мы». У «нее» улыбка ламии, и за ней с любопытством следит со своей жердочки молчаливый шпион-попугай.

Бостонские, да и сент-луисские впечатления вплелись в TWL, самую известную из поэм Т. С. Элиота (1922) с ее виртуозными переходами от «высокого» к «низкому» и обратно. От «Тристана и Изольды» ко встрече со страдающей от насморка гадалкой и от античного мифа к разговорам в баре.

Следующие строчки попали в первую (черновую) редакцию поэмы:

Выкатились на улицу. Холодрыга.

Согреться б! Дернули в Опера-эксчейндж.

Хлебнули джина, срезались в картишки.

Мистер Фэй там был, пел «Девушку с мельницы»…

Были в Бостоне и «улицы красных фонарей». Но любопытство Тома в этом случае, вероятно, ограничивалось услышанным от других студентов:

Потом потерялся Стив

(«Через час я забрел в заведение к Мёртл…»)[69]

7

Разумеется, Том виделся с родственниками. В комиссии по благотворительным учреждениям работала его сестра Ада. Легко было найти темы для разговора с ее мужем Альфредом «Шефом» Шеффилдом, который в 1890-е годы окончил Гарвард. Одна из кузин Тома, Элинор Хинкли (Eleanor Hinkley, 1891–1971), училась в Радклифф-колледже. С ней он очень сдружился. Были еще множество тетушек, дядюшек, кузин и кузенов…

Комические оперы того времени часто высмеивали ту самую социальную среду, которой все они принадлежали. В меру образованную, в основном благочестивую, достаточно состоятельную, чтобы дать женщинам образование и донести до них современные веяния:

Вот один из таких комических куплетов в вольном переводе:

Она узнала, о боже, что Господь наш, он тоже

Порой допускает ошибки.

Об этом все знают, так весь Бостон считает,

Говорил профессор с улыбкой.

Но старик Шопенгауэр очень грустен и траурен,

А Ницше – вообще просто слезы…

А вот из стихотворения самого Тома:

Мисс Нэнси Элликотт

Курила и знала все модные танцы,

А тетушки не вполне одобряли ее,

Но знали однако, что это модно.

(Пер. Я. Пробштейна)

Кузина Нэнси «носится» по холмам Новой Англии, а на полке у нее стоят символы ее веры – Уолдо (Эмерсон) и Мэтью (Арнольд).

К еще одной кузине, Хэрриэт, герой в конце другого короткого стихотворения заходит с вечерней газетой.

Имена кузин Том, разумеется, поменял, как и имя в стихотворении «Тетушка Хелен», хорошо передающем «бостонскую атмосферу»:

Мисс Хелен Слингзби, моя незамужняя тетушка,

Жила в маленьком домике на фешенебельной площади.

У нее было четверо слуг.

Когда умерла она, на небесах была тишина

И тихо было на улице, где проживала она.

Вытирал на пороге ноги владелец похоронной конторы,

Он-то знал, что такое случалось и прежде.

В доме задернули шторы.

Как прежде, давали отборную пищу собакам,

Но попугай вскоре издох, однако,

А дрезденские часы все тикали на полке каминной.

Лакей сидел на столе в гостиной

И держал на коленях служанку, она

При жизни хозяйки была так скромна.

(Пер. Я. Пробштейна)

8

В декабре 1908 года на выставке новых поступлений в библиотеке университета Тому попалась книга Артура Саймонса о символизме[70]. Ее главы были серией отдельных эссе о писателях и поэтах, в основном французских: Жераре де Нервале, Вилье де Лиль-Адане, Артюре Рембо, Поле Верлене, Жюле Лафорге, Стефане Малларме, позднем Гюисмансе и Метерлинке как мистике.

Тома поразила глава о Жюле Лафорге (1860–1887). Саймонс начал эссе с сообщения о том, что Лафорг родился в Монтевидео и умер в Париже, не дожив двух дней до своего двадцатисемилетия. Для него была характерна «весьма строгая манера одежды, высокий цилиндр, темные галстуки, английские пиджаки, пальто как у представителей духовенства и, когда необходимо, зонтик, безупречно зажатый под мышкой». «Портреты его, – добавляет Саймонс, – показывают тщательно выбритое, замкнутое лицо, не выдающее особых эмоций».

Характеризуя поэзию Лафорга, Саймонс использует слова, которые Элиот мог или, скорее, хотел бы отнести к себе: «Стихи и проза Лафорга скрупулезно правильны, но правильны в новой манере…Похожим образом и проза и стихи оказываются своего рода маскарадом, где разговорная речь, сленг, неологизмы, технические термины тонко используются для создания аллюзионных, искусственных, отраженных смыслов, с которыми можно играть, и играть очень серьезно…»

Вот один из отрывков, которые цитирует Саймонс:

Еще один из моих Пьеро мертв.

Умер от хронического сиротства.

Лунный денди, чье сердце было полно благородства,

Лежит, изломанный, распростерт[71].

Тема Пьеро, печального клоуна, была в начале ХХ века чрезвычайно популярной.

Элиот сразу заказал в Париже трехтомник полного собрания сочинений Лафорга, который, правда, прислали только весной – трансатлантическая почта работала медленно.

В июне 1909-го Том получил диплом «бакалавра искусств» с приличными, хотя и не блестящими, оценками: по четырем предметам А; по трем – В; по двум – С; и только по одному – D. На 1909/1910 год он записался в магистратуру по специальности «английская литература».

Летом после экзаменов он приобрел в Глостере разлинованную записную книжку в 72 листа. Книжку он в дальнешем озаглавил «Измышления Мартовского Зайца» («Inventions of the March Hare»). В нее записывались наброски стихов и законченные стихотворения[72], поначалу в основном навеянные Лафоргом. Даже атмосфера Гарварда могла вдохновлять меланхолические размышления на тему «лунности» и «изломанного пьеро».

9

Благодаря Ч. У. Элиоту в Гарварде работало много ученых международного класса. Его аристократический демократизм проявлялся в том, что некоторые из них вполне могли лично у него вызывать неприязнь – например, известный философ Джордж Сантаяна (1863–1952). Работал там и знаментый психолог и философ Уильям Джеймс (1842–1910), первым в США начавший читать университетский курс психологии. Его книга «Многообразие религиозного опыта» («The Varieties of Religious Experience», 1902) была переведена на русский язык в 1910 году, на самом пике серебряного века.

Книги Генри Джеймса (1843–1916), брата Уильяма и знаменитого писателя, были в Гарварде настольным чтением. Том читал «Американца» («The American», 1876), «Европейцев» («The Europeans», 1877), «Женский портрет» («The Portrait of a Lady», 1881). Этим названием он воспользовался для собственной поэмы.

Среди популярных профессоров были Джордж Лайман Киттредж (1860–1941), профессор кафедры современных языков, полиглот (он знал, например, староисландский); Джордж Пирс Бейкер (1866–1935), теоретик театра (у него учились многие известные американские драматурги, например Юджин О’Нил); Чарльз Таунсенд Коупленд (1860–1952), «наставник» в области литературной техники; Джозайя Ройс (1855–1916), философ, сторонник «абсолютного идеализма»; Ральф Бартон Перри (1876–1956), тоже философ, последователь У. Джеймса; Ирвинг Бэббит (1865–1933), основатель движения «Нового гуманизма» («New Humanism») в литературе. Приглашенным профессором в Гарварде некоторое время был знаменитый логик и философ Бертран Рассел (1872–1970).

По-настоящему значительное влияние на Элиота оказали лишь двое последних. От Коупленда и его «писательского мастерства» Том старался отмежеваться. Много лет спустя он вспоминал: «В первое десятилетие века ситуация была необычной. Мне не приходит в голову ни один живой поэт, ни в Англии ни в Америке, в то время на высоте своих творческих сил, чья работа могла бы указать путь молодому поэту, ищущему новых способов выражения. Это был хвост викторианской эры…»[73] Во Франции (а также многих других странах континентальной Европы, включая Россию) положение выглядело иначе.

Популярный Коупленд был противоречивой фигурой. Его биограф Дональд Адамс писал: «Иногда выдающийся преподаватель и ученый сочетаются в одном лице – но это было не так в случае Коупленда… В нем доброжелательное отношение к людям сочеталось с интересом к окружающим, особенно молодым, дар прояснять и упрощать тонкие проблемы – с сильным желанием делиться своими знаниями и способностью будить энузиазм в других, и наконец, силой проекции своей личности…»[74]

В отличие от большинства преподавателей, Коупленд был «доном», т. е. не имел семьи, и жил в самом центре «золотого берега». Раз в неделю он устраивал у себя открытый вечер. Огромной популярностью пользовались его публичные чтения – иногда он читал сам, иногда приглашал знаменитостей. Внешность Коупленда не производила большого впечатления. Он был «серьезным маленьким человеком c подстриженными темными усами и величественным лбом… в клетчатом костюме, с воротничками из ткани с рисунком, и носил шляпы-котелки, которые казались больше его головы… Никто никогда не встречал профессора, который бы так выглядел. Он мог быть актером»[75].

Коупленда можно назвать успешным социопатом – однажды его портрет появился на обложке журнала «Time». В пояснении сообщалось: «Уже 21 год Гарвардский клуб в Нью-Йорке организовывает вечер в честь “Коупи”, ужин, сопровождавшийся чтением, в котором принимает участие счастливая компания Сподвижников Коупленда (только по приглашению). Здесь часто видели Теодора Рузвельта. Здесь бывали Дж. П. Морган… издатель Джордж Палмер Патнэм… и много обыкновенных Джонов Смитов и Томов Джонсов…»[76]

Автор книги, посвященной традициям и нравам Гарварда, Дуглас Шэнд-Туччи, пишет о Коупленде как о «очевидно гомосексуальном и горячо любимом гарвардском светоче». Неприятие у Элиота вызывали его тщеславие и агрессивная манера навязывать свои взгляды на литературу. Тот же автор приводит анекдот – когда один из выпускников Коупленда женился, не выпустив никакой посвященной ему статьи или книги, он заметил язвительно, что среди детей других выпускников уже шестеро названы в его честь.

Отрицательно к Коупленду относился и Сантаяна, называя его болтуном. В курсовой работе по его предмету Элиот раскритиковал Киплинга, которого всячески превозносил Коупленд, в основном за то, что его агрессивный стиль порождает все более и более бездарных последователей.

По курсу Коупленда Том получил В+.

10

Клубы тоже были частью «системы». Помимо в основном студенческих, как Southern Club и Digamma, существовали и клубы, куда входили и преподаватели – например, литературно-ориентированные Signet Society и Stilus Club. Прием в них сопровождался сложным ритуалом. По слухам, кандидат мог подвергнуться «трудным физическим испытаниям». Впрочем, психологические испытания тоже запоминались надолго. Например, комиссия из профессоров – членов клуба, таких как Киттредж, У. Джеймс, Дж. Ройс, Коупленд, напоминающая трибунал инквизиции, могла задавать кандидату один за другим каверзные вопросы, сделать вид, что он явно не подходит, заставить дожидаться окончания «допроса» остальных, а потом ошарашить расстроенных кандидатов сообщением, что они все же прошли испытание.

Хэниэль Лонг, товарищ Тома по редакции Advocate и член клуба Signet, предложил его кандидатуру на заседании 19 марта 1909 года. Оно длились несколько часов. Многие канидутуры были забаллотированы. Но Лонг умел ждать и назвал имя Элиота в самом конце, когда остальные участники устали спорить или осознали, что в списке осталось слишком мало имен.

Через несколько дней «мистер Т. С. Элиот» получил следующее письмо:

«Дорогой сэр!

C большим удовольствием я сообщаю вам о вашем избрании в состав четвертой седмицы курса 1910 г. (Т. е. курса, заканчивающего университет в 1910 г. – С. С.) К вашей инициации, каковая имеет место быть в пятницу вечером, апреля второго числа в семь тридцать, вам надлежит подготовить выступление не менее чем из десяти сотен слов.

Со всей искренностью, Мортон Пибоди Принс»[77].

Том благополучно прошел инициацию. В завершение церемонии новым членам клуба полагалось выпить из «дружеской чаши» с пуншем. Всем вручалась красная роза, которую следовало хранить (в засушенном виде), чтобы вернуть в клуб после публикации своей первой книги. Роза, возвращенная Томом, до сих пор хранится в клубе как реликвия.

В Signet уже состояли многие его знакомые по гарвардским журналам. Важнее всего было то, что студенты, преподаватели и выпускники прежних лет могли здесь встречаться в неформальной обстановке.

Вскоре Тома приняли также в близкий по профилю Stilus.

Signet мог похвастаться библиотекой, в которой было около 6000 томов. Не обходилось и без застолий – пользовались популярностью шампанское, ромовый пунш, кларет Château la Rose (только в Signet) и сигары марки Romeo and Juliet.

В обоих клубах состоял Пьер де Шеньон Ляроз (1871–1941) – художник, дизайнер, специалист по церковной католической геральдике и сам ревностный католик. Ляроз был автором нескольких великолепных интерьеров в Signet, а также герба с пчелами над парадной дверью. Он был хорошим знакомым философа Сантаяны и брата Тома, Генри. Благодаря ему перед Томом раскрылись двери еще нескольких «хороших домов» – например, салон покровительницы искусств Изабеллы Стюарт Гарднер (1840–1924).

В чисто практическом смысле клубные знакомства помогали публиковаться. Ряд профессоров рецензировал произведения для гарвардских журналов. Выпускники прежних лет нередко работали в крупных редакциях и издательствах. Были и другие «линии взамодействия». Например, в клубе Том познакомился с крупнейшим специалистом по санскриту Чарльхом Рокуэллом Лэнманом (1850–1941). Это способствовало росту его интереса к восточной, особенно индийской, философии и религии. Позже он записался на курс санскрита, который читал Лэнман.

В Гарварде у Тома на всю жизнь выработался интерес к философии. Еще второкурсником он посещал лекции по истории античной философии Джорджа Герберта Палмера (1842–1933). В этом курсе говорилось о Гераклите, Аристотеле, Платоне и Плотине. Ссылки на них кажутся в стихах Элиота само собой разумеющимися. Философские интересы у Палмера сочетались с любовью к литературе. Он коллекционировал издания своего тезки Джорджа Герберта (1593–1633) и устраивал выставки, посвященные «метафизическим поэтам».

Элиот охотно принял «антиромантические» взгляды Палмера: «Великие писатели стараются убрать из поля зрения себя и плоды своего личного воображения. Их письмо становится своего рода прозрачным окном, в котором отражена реальность и через которое читатель видит не их, а то, о чем они пишут. Как много мы знаем о героях Шекспира! И сколь мало мы знаем о Шекспире!»[78]

Со своей стороны и Палмер высоко оценивал способности Тома.

Курс современной философии читал Сантаяна. В творчестве испанца Сантаяны чувствовалось влияние католицизма, хотя он называл себя агностиком. К нему Том относился скептически: «Я никогда не любил Сантаяны, поскольку мне казалось, что его подход, в сущности, женский и что его философия служит, по сути, тому, чтобы показать себя, нежели выразить интерес к предмету. Тем не менее я считаю, что следует прочитать его книгу «Разум в здравом смысле» (первый том «Жизни разума». – С. С.)»[79]. Но Сантаяна мог передать ему свой интерес к Данте. В 1909/1910 году Том записался на другой курс Сантаяны. Интересно, что оценки по философским предметам так и не поднимались у него выше «В».

Среди других предметов, которые изучал Том, наибольшее место занимало «сравнительно-историческое литературоведение» (Comparative Literature). В 1909/1910 году он записался сразу на три курса лекций, которые читал профессор Уильям Аллан Нилсон (1869–1946) – по Чосеру, по истории аллегории и о поэтах эпохи романтизма.

Весной 1909 года Том получил из Европы свои три тома Лафорга. «Когда молодой писатель охвачен первой страстью такого рода, – писал он позже, – за несколько недель он может измениться, почти что претерпеть метаморфозу, из вороха позаимствованных чувств в личность»[80].

Новые его стихи отдавали «лафоргианством». Впрочем, сознательное заимствование, способность намеренно подчиниться чьему-то влиянию, Элиот скоро включил в арсенал своих методов.

Осенью 1909-го он записался на курс Ирвинга Бэббита «Литературная критика во Франции». В Гарварде Бэббит занимал лишь должность assistant professor (помощника преподавателя), но был шире известен публике, чем многие другие гарвардские профессора, за счет публикаций в Atlantic Monthly и Nation. Бэббит получил образование в Гарварде и Париже. В центре его интересов была современная литература, но основой профессиональных знаний служила античная классика. Он знал санскрит и пали и мог читать в подлинниках буддийские и индуистские тексты. Христианином он себя не считал, что в Америке, в отличие от Европы, еще было редкостью.

Благодаря Бэббиту Элиота увлекли новейшие направления французской мысли, которые оказались близки вектору его собственного развития. Например – неокатолическое направление, представленное Шарлем Моррасом (1868–1952), основателем крайне правого движения Action Francaise, и более умеренным философом-неотомистом Жаком Маритэном (1882–1973). Под влиянием Морраса Бэббит называл себя сторонником «аристократической и селективной демократии». Эта идея, по контрасту с радикально-капиталистической американской демократией, оказалась близка Тому[81]. Благодаря Бэббиту он познакомился и с работами Анри Бергсона (1859–1941), философа совсем иного направления – интуитивиста.

В 1909/1910 году Том выбрал также курс по истории английской драмы профессора Бейкера. В нем много говорилось о современниках Шекспира, таких как Бен Джонсон, Кристофер Марло, Уэбстер, Деккер и Хейвуд. И – в весеннем семестре – курс по флорентийской живописи Возрождения, который читал внук философа Эмерсона Эдвард Уолдо Форбс (1873–1969).

В том же 1909/1910 году Тома выбрали секретарем редакции Advocate. Совмещать учебу и общественную активность удавалось не всем. «Тинк» начал учебный год как глава редакции, но ему пришлось покинуть Гарвард из-за провалов с учебой. Перед отбытием он успел, однако, познакомить Тома со стихотворениями Эзры Паунда (1885–1972), которые Элиоту тогда не очень понравились.

В редакции по-прежнему оставалось много друзей и знакомых Тома. А 13 декабря 1909-го на общем голосовании курса его выбрали Одописцем. Ему предстояло написать торжественную оду и затем прочитать ее на выпускной церемонии. Шарлотта Элиот писала сыну: «Ты должен удостовериться и вовремя зарезервировать билеты, чтобы отец и я могли услышать твою Оду…»[82]

11

Из того же письма: «Меня до такой степени интересуют все детали твоей жизни, мне жаль только, что тебе не хватает времени писать подробнее. Ты еще не сообщил мне, какие у тебя оценки по двум другим предметам.

Шеф (муж Ады, сестры Тома. – С. С.) писал в начале осени, что он думает, что к концу учебного года твои идеи выкристаллизуются, и ты лучше будешь знать, каково наилучшее направление для твоей литературной активности. Я скорее надеялась, что ты не будешь в дальнейшем специализироваться по французской литературе. <…> Для меня невыносима мысль, что ты окажешься один в Париже, сами эти слова вызывают у меня дрожь. Англоязычные страны так отличаются от остальных. Я вовсе не восхищаюсь французской нацией и гораздо меньше доверяю представителям этой расы, чем англичанам. Я, должно быть, недостаточно ученая, чтобы знать, что означает выражение «особый гений» какого-либо народа…»[83]

Очевидно, что семья знала о желании Тома поехать в Париж после окончания университета. Но вряд ли она знала о его желании там остаться. Том не спешил делиться с родными своим восхищением Лафоргом и интересом к Бодлеру, Верлену или Рембо. Шарлотте мог попасть в руки номер Advocate с его рецензией на книгу Джеймса Хaнекера (1860–1921) «Эгоисты: книга суперменов» («Egoists: A Book of Supermen»). Ханекер, подобно Саймонсу, превозносил Лафорга. Джона Донна он сопоставлял с Бодлером, восхищаясь «силой кощунства» у последнего. Более половины книги посвящалось французской культуре, много говорилось о Ницше. Рассматривалось там и «Преступление и наказание» Достоевского. Про Ханекера Элиот писал в Advocate: «Он слишком чуток [к новому] для американца; по стилю и темпераменту он – француз…»[84]

Шарлотте было из-за чего тревожиться…

Незадолго до последних экзаменов, в начале мая, Том внезапно угодил в больницу с подозрением на скарлатину. Когда-то его отец из-за скарлатины почти потерял слух. Теперь он писал брату: «Мой Том в госпитале в Кембридже – вероятно, скарлатина, в Бостоне эпидемия. Нам так трудно добывать информацию, что сегодня вечером Лотти едет в Бостон»[85].

Болезнь у Тома протекала легко, но он не участвовал в сессии, возможно, из-за карантина. Тем не менее сдачу экзаменов все-таки удалось оформить. Оценки были значительно лучше предыдущих: В по курсу драмы, В+ по Чосеру, и А по курсам Бэббита, Нилсона и Сантаяны.

Он успел написать оду и подготовить ее для публикации в Advocate.

«И тогда, в пятницу 24 июня, наступил день выпуска. <…> Лужайки Гарварда зеленели после дождей, прошедших на прошлой неделе <…> В Ярде <…> большая часть старшекурсников собралась перед Hallwarthy Hall и затем промаршировала к Appleton Chapel, где профессор философии Тома, Дж. Г. Палмер, прочитал молитвы. Затем в 10.30 процессия направилась к Sanders Theater. В ходе состоявшейся там церемонии Эдвард Эйре Хант прочел длинную поэму своего сочинения; Уильям Ричард Олер выступил на тему “Гарвард и общество”, подчеркивая тему “служения”. Полные гордости родители Тома выслушали “Выпускную Оду”, прочитанную Томасом Стёрнзом Элиотом а затем исполненную выпускниками на мотив “Прекрасный Гарвард”, с хормейстером курса Твайнингом Лайнсом в качестве солиста»[86].

Лишь годы, которые стирают и разрушают

Даруют нам зрение, позволяющее увидеть

Чем мы обязаны за наше будущее, настоящее и прошлое,

Прекрасный Гарвард, тебе и твоим [профессорам][87].

Перед семьей Элиотов 24 июня 1910 года стояла неотложная задача организации «грандиозного приема на открытом воздухе». А Тома, которому уже исполнился 21 год, ждало лето и вдохновляла надежда на поездку в Париж.

Глава третья. Прекрасная эпоха

1

Начало ХХ века – это конец Belle Epoque, «прекрасной эпохи». Париж – ее центр, самое яркое воплощение. В предвоенной Европе пересекалось много путей, но для «невстречи»[88] достаточно было немного разминуться. Сохранив, однако, на всю жизнь в чем-то очень схожие впечатления.

Немного хронологии:

– 1907/1908. О. Мандельштам учится в Сорбонне, посещает лекции А. Бергсона в Collège de France. Короткая поездка в Италию.

– Весна 1909 (май – июнь). Поездка А. Блока по Италии, «Итальянские стихи».

– 1909/1910. О. Мандельштам учится в Гейдельбергском университете. Снова ненадолго ездит в Италию.

– 1910 (май – июнь). Первое посещение Парижа А. Ахматовой (в ходе свадебного путешествия с Н. Гумилевым).

– Октябрь 1910-го – октябрь 1911-го. Т. С. Элиот изучает французскую литературу в Сорбонне. Посещает лекции А. Бергсона в Collège de France (январь – февраль 1911). В этот же период – поездки в Лондон (апрель 1911-го) и в Северную Италию через Мюнхен (июль – август). Делает выбор в пользу философии (перед поэзией), но потом этот выбор будет пересмотрен.

– Весна 1911-го. А. Ахматова в Париже. «Весну 1911 г. я провела в Париже, где была свидетельницей первых триумфов русского балета».

– 1912. Поездка А. Ахматовой по Северной Италии.

– 1912 (апрель – август). Б. Пастернак слушает лекции по философии Марбургском университете (один семестр), делает выбор в пользу поэзии.

– 1914 (начало июля). Т. С. Элиот приезжает в Марбург для занятий философией, но вынужден вскоре уехать.

1 августа 1914 года – начало Первой мировой войны.

2

Сам Элиот так вспоминал о влиянии на него «французов»: «Я думаю, что от Бодлера <…> я впервые научился поэтическим возможностям, никогда ранее не развившимся поэтом, пишущим на моем собственном языке, скрытым в наиболее низменных сторонах жизни современной столицы, узнал о возможности слияния низменно реалистического и фантасмагорического, наложения само собой разумеющегося и фантастического. От него, как от Лафорга, я узнал, что тот материал, которым я располагал, тот опыт, который мог выпасть на долю подростка, растущего в индустриальном американском городе, может быть материалом для поэзии…»[89]

В ноябре 1909 года в Advocate было опубликовано его стихотворение «Ноктюрн» («Nocturne»). Это все еще подражание Лафоргу – ирония, неожиданные столкновения литературных клише, вырванных из привычного контекста. Ромео с Джульеттой в обычном любовном споре под скучающей, но вежливой луной. Разговор спотыкается – банальный мотив. Из жалости автор спрятал за стеной слугу, который, дождавшись, ударяет леди кинжалом. Она падает, бездыханная, в лунном свете кровь выглядит очень реалистично. Герой слегка улыбается, возводит к луне глаза, полные отчаяния. Что нужды искать – и чего? Вечной любви? Любви на следующей неделе? Все читательницы в слезах. Ироническое заключение: «Все, кто любит по-настоящему, ищут идеальной развязки!»

В январе 1910-го там же вышла «Юмореска» («Humouresque») с подзаголовоком «из Ж. Лафорга». Сюжет – смерть марионетки. Местами она похожа на вольный перевод стихов Лафорга, местами Элиот скорее использует его метод, перенесенный на американскую почву: «Этот проклятый тощий лунный свет, хуже газового освещения в Нью-Йорке…» «Ученые» сравнения звучат не менее эффектно, чем у Лафорга: «Марионетка – это логика с неправильными посылками…»

Несмотря на то что Элиот учился у Лафорга, кое-что в этих «лафоргианских» стихах было отчетливо и неповторимо своим. Л. Гордон: «Он разделял с Лафоргом и Бодлером их мощное ощущение зла и страстное противостояние обществу, но не разделял их нежности. Удовольствие ненавидеть… самого себя, если не найти более подходящей жертвы, не самое редкое развлечение в Новой Англии. В своих ранних произведениях… Элиот был безжалостно жесток к своим персонажам и еще более жесток к самому себе»[90].

Еще одно стихотворение, «Сплин» («Spleen»), было напечатано в конце января. По названию кажется, что оно навеяно Бодлером, но больше в нем от Лафорга, его цикла «Воскресенья» («Dimanches»). Есть в нем и кое-что от Генри Джеймса:

И Жизнь, серенькая и убогая,

Привередливая, апатичная, изнывающая в тоске,

Замирает, с парой перчаток и шляпой в руке,

Не терпящая отсрочки, даже минутной,

В галстуке и сюртуке – педантично-строгая,

Замирает на пороге Абсолюта[91].

В июне перед получением диплома было написано стихотворение «Молчание» («Silence»)[92]. В нем говорится о приближении особого часа, когда все затихает. В этот час «оправдывается жизнь». В отличие от подражаний Лафоргу, речь ведется от первого лица: «Меня страшит этот покой».

3

Перед поездкой во Францию пару летних месяцев Том провел в Глостере, на берегу океана. Здесь тоже было написано несколько стихотворений (они сохранились среди «Изобретений Мартовского Зайца»). Небольшой цикл назывался «Goldfish» («Золотая рыбка») с подзаголовком «Essence of Summer Magazines» («Суть летних журналов»). Это скорее коллаж из летних впечатлений и выдержек из журналов. Вот подстрочный перевод некоторых отрывков:

I

Приходят все эти августовские вечера

С их приготовлениями к вальсу…

<…>

Мелодиями из «Веселой вдовы» и прочим…

<…>

И вальсы кружатся, возвращаются,

Плывут по воздуху, падают,

Как сигаретки

Наших марионеток,

Ничего не значащие, нестерпимые…

II

Отплытие на Киферу[93]

Леди, луна восходит!

Все собрались?

Сэндвичи и имбирное пиво не забыли?

<…>

Крайне нелогично

Вот так отплывать

И думать, что нам необходимо вернуться…

<…>

(Ровно столько времени будет тлеть сигарета,

Когда прикуриваешь от Вечерней звезды.)

<…>

Философия через соломинку для коктейля.

III

Каждым душным вечером

На верандах, как на таможенном досмотре,

Церемонии белой фланели,

С выпечкой, с чаем…

…

Суть летних журналов —

Колебаться и оценивать,

Насколько многое – просто случайность,

Насколько много кто-то знает

И сколько – подразумевает.

Короче! Среди множества апофегм[94]

Вот одна, на этот случай —

Действуй по совести

В лабиринте

Средств и путей

И носи корону своего идеала

Лавры

И розу.

IV

Среди обломков этого года,

С которых осень собирает свою пошлину:

Старых писем, программок, неоплаченных счетов

Фотографий, теннисных туфель, и еще,

Галстуков, открыток, всей массы, скопившейся

Как в лимбе, в ящике письменного стола,

С которых берет пошлину октябрь,

Среди этих обрывков я нашел один,

Озаглавленный «Баркарола».

<…>

“Просим вас обратить внимание

На некоторые незначительные проблемы души”.

Л. Гордон: «Следующие три страницы в записной книжке, которые, возможно, содержали “Баркаролу”, вырезаны. За ними идет “Женский портрет”, и удивляешься, не могла ли “Баркарола” быть его ранним вариантом или, во всяком случае, тоже появиться в связи с обременительной привязанностью к Аделине [Моффат]»[95].

4

Часть летних впечатлений, связанная с морем и с жизнью моряков, нашла свой путь в стихи гораздо позже.

Взрослея, значительную часть каникул Том проводил в море. Правда, сведения об этом трудно датировать точно.

Многие морские походы были рискованными, тем более что он большей частью ходил на кэтботе, небольшой прогулочной яхте. Тут у него была своя компания, состоявшая из гарвардцев. Литература этих спутников Тома интересовала мало (за исключением Тинком-Фернандеса). Кроме «Тинка» с Томом под парусом ходили в разное время его сосед по Russell Hall Джон Робинсон, а также Гарольд Петерс и Леон Литтл…

Том предпочитал северо-восточное направление, к канадской границе и Новой Шотландии, хотя иногда ходил и на юг, к Сейлему, где жил Робинсон. В море там выдается мыс, на котором расположен другой городок, Марблхед.

По воспоминаниям Литтла (он написал их в 1968 году для мемориального выпуска «Advocate»), Петерс увлек Тома «плаванием на ботиках и они вместе сделали много ходок между Марблхед и канадской границей. Cамый впечатляющий эпизод за время всех этих круизов случился, когда на 19-футовой лодчонке, а тогда никаких моторов не было, при сильном волнении и двухрифовом бризе (сила ветра оценивалась по необходимому зарифлению парусов. – С. С.), они обогнули Mt. Desert Rock в гуще тумана. Вахтенный журнал за следующий день содержит рисунок, изображающий Тома в спасательной шлюпке, отвязывающего канат от огромной причальной сваи на Duck Island. Название рисунка “Геройская работа шваброй”. Они провели беспокойную ночь у этой пристани и решили, несмотря на туман, который и не думал рассеиваться, сильный ветер и волнение, идти оттуда на Mt. Desert, где была защищенная от ветра гавань. Теперь уже при трехрифовом ветре они направились к берегу и в конце концов стали на якорь в окруженной со всех сторон землей бухте у Somesville. Последняя запись в вахтенном журнале за эти дни сообщала: “Сошли на берег поужинать в Somes House, $1, великолепно”»[96].

Mt. Desert Rock – скалистый островок в 25 милях от берега. Другой остров, Duck Island, побольше и находится примерно на полпути к берегу. Наконец, Mt. Desert – это большой остров с хорошей гаванью и городком Сомсвиллом.

Петерс был более опытным моряком, чем Элиот. Его жизнь и дальше в основном была связана с морем[97]. Но Литтл, сам опытный яхтсмен, считал поход Тома и Петерса вокруг Mt. Desert Rock при такой погоде чистым безумием.

Даже когда имелась возможность спать в доме на берегу, Том предпочитал ночевать на борту ботика. Что касается еды, то Литтл вспоминал о «беконе, бобах, хлебе и бананах». Бананы и тогда в США ввозились в изобилии. На нескольких сохранившихся фото видно, что гарвардцы не пренебрегали выпивкой и сигарами. Элиот остался тяжелым курильщиком на всю жизнь.

Тома привлекала возможность общаться с настоящими моряками, хотя бы ненадолго почувствовать себя своим среди людей иного круга, чем круг родственников и знакомых в Гарварде, Бостоне или Сент-Луисе. Речь моряков бывала куда более грубой, чем вирши о Боло и Коломбо. Разница была в контексте – слова у них служили не для развлечения. «Что касается ГРУБОСТИ, – писал он много лет спустя Эзре Паунду, – я не хочу хвастаться, поэтому не стану повторять вам, что сказал обо мне капитан Эбен Лейк из Джоунспорта капитану Джо Тиббетсу из Ист-Мэчайеса»[98].

Во время остановок в портовых городках бывали и другие запоминающиеся сцены. В конце жизни Элиот писал Литтлу: «Я никогда не забуду Пита, возглавившего Большой Выход во время летнего бала в Джоунспорте в паре с миссис Уилли Карвер, никогда не приходилось видеть ничего более респектабельного…»[99] Речь идет о капитане Уильяме Карвере и его жене, Пит – прозвище Петерса.

В связи с этой сценой он пытался вспомнить морскую балладу, от которой его память сохранила только начало, но Р. Кроуфорду удалось найти ее полный текст.

Добрая шхуна «Чибис» из Джоунспорта летит,

На всех парусах несется, пенный бурун кипит…[100]

Вот краткое содержание баллады. После стоянки в Катлер-Харбор, которая хорошо защищает от высоких приливов, «Чибис» направляется на север, к острову Гран-Манан, покидая девушек, в компании которых экипажу так весело проводить время на берегу. Там шхуна попадает в шторм. Рыба ловится плохо, а буря относит рыбацкое судно к краю льдов, «океан – сплошное белое поле, секущий ветер несет снег и ледяную крупу».

В черновиках TWL есть похожий эпизод гибели среди льдов. В окончательном тексте от него осталась только символическая «Смерть от воды» («Death by Water»), какие-то десять строчек.

Но это далеко не единственный отголосок моря и севера в стихах Т. С. Элиота. В другом стихотворении, «Gerontion» (можно перевести как «Старичок»), есть такие замечательные строки:

Чайка летит против ветра

В теснинах Бель-Иля, [или] торопится к мысу Горн,

Белые перья со снегом[101].

Элиот, пожалуй, единственный из крупных поэтов, в стихах которого нашла свое отражение гонка к полюсам, «ледовая лихорадка», охватившая мир в начале ХХ века. «На эти строки меня вдохновил рассказ об одной антарктической экспедиции (не помню, какой именно, но, кажется, экспедиции Шеклтона)…»[102]

5

Во Францию Том уезжал в октябре 1910 года.

В то время он всерьез рассматривал идею остаться во Франции. Пересечение Атлантики на пассажирском лайнере занимало 7—10 дней и давало много времени для размышлений.

По пути он задержался в Лондоне. Сохранился его лондонский путеводитель «Бедекер» с надписью чернилами «Thomas S. Eliot, October 14, 1910». Во Франции, как видно из тогдашних газет, до 18 октября продолжалась забастовка железнодорожников, поезда почти не ходили. Но ближе к концу октября он все-таки добрался до Парижа и записался студентом в Сорбонну.

Поселился он в самом центре, недалеко от Пантеона, в частном пансионе по адресу 151 bis rue Saint-Jacques. Здание с тех пор мало изменилось – входная дверь под аркой с лепниной, над ней балкон с затейливой решеткой, три этажа с высокими окнами и балкончиками попроще, мансарда. Во дворе – садик. По бокам от входа до Первой мировой находились ресторан и лавка, в которой торговали битой птицей. Над ними – каморки, где жили слуги. В хорошую погоду на тротуар перед рестораном выставлялись столики. В окне лавки красовались ощипанные тушки. По вечерам улицу освещали газовые фонари.

Утром и вечером звонили колокола – у вершины холма Святой Женевьевы, на Сент-Этьен-дю-Монт, у его подножия, на Нотр-Дам-де-Пари. У самой Сены находилась церковь Святого Северина (Saint-Severin), старинные витражи которой изображали убийство святого архиепископа Томаса Бекета (1118–1170), особо почитаемого англокатоликами. Он был убит по приказу короля прямо в Кентерберийском соборе.

По преданию, здесь же, в Латинском квартале, несколько лет жил изнанный из Флоренции Данте. А рю Сен-Жак – часть одного из путей, по которым шли паломники на поклонение мощам святого Иакова Компостельского в Испании.

Глубину времен можно было ощутить, едва отойдя от пансиона.

Вместе с тем к 1910 году в Париже действовало уже шесть линий метро. По городу бегало несколько тысяч такси, в основном «рено». Незадолго до приезда Элиота знаменитый «Мыслитель» Родена был установлен перед Пантеоном[103].

Пребывание Тома в Париже оплачивалось отцом. Банковские переводы Том получал в главном офисе банка «Лионский кредит» (Crédit Lyonnais), на другом берегу Сены. Банку принадлежал комплекс зданий, включавший огромную галерею под стеклянной крышей и лестницу в виде двойной спирали. Стены укреплял металлический каркас, изготовленный в мастерских Эйфеля.

Исторический центр Парижа не так уж и велик – пешком от пансиона до банка Том мог дойти минут за сорок. Если не считать транспорта, центральная часть Парижа с тех пор почти не изменилась. Правда, в Crédit Lyonnais в 1996 году произошел грандиозный пожар. В 2019-м другой пожар нанес огромный ущерб Нотр-Дам, и колокола собора перестали звонить. Но прогулки Тома при желании вообразить нетрудно.

Что касается его собственных впечатлений, то в 1944 году, после высадки союзников в Нормандии, выступая по радио на французском языке, он говорил: «Иногда Париж был весь прошлое, иногда весь будущее: и эти две стороны объединялись в одном совершенном настоящем»[104].

6

Владела пансионом пожилая пара – элегантный седобородый мсье Казобон и мадам Казобон, которая сама разливала чай для гостей из серебряного чайника. Том снимал небольшую комнату на втором этаже.

В пансионе принимали жильцов, говорящих как по-английски, так и по-французски, чета Казобон хорошо знала английский. Одним из соседей Элиота оказался Генри Уордсворт Лонгфелло Дейна (1881–1950), тоже гарвардец, молодой преподаватель английского в Сорбонне. Другим соседом был искусствовед Мэтью Причард (1865–1936), англичанин, работавший в Бостонском музее изящных искусств, специалист по Византии и Средневековью. Жила там и весьма строгая, но приятная английская леди, которая, как отмечал Элиот в письме домой, «плохо понимает американский диалект».

Были среди постояльцев и французы – например, студент-медик Жан Верденаль (1890–1915), который стал одним из ближайших друзей Тома.

7

Элиот иногда называл этот год, проведенный в Париже, своим «романтическим годом». Он лелеял мечту стать французским поэтом. Но Париж, тогда один из главных центров мировой культурной и интеллектуальной жизни, не ценил молодых поэтов. Ахматова вспоминала: «Стихи были в полном запустении, и их покупали только из-за виньеток более или менее известных художников»[105].

Он брал уроки французского языка у Алена-Фурнье[106], молодого писателя, автора романа «Большой Мольн» («Grand Meaulnes»), считающегося ныне классикой французской литературы. В тот год работа над романом была в самом разгаре.

Герои романа – молодые люди, почти подростки. Любовь, переплетающаяся с мистикой и сильными, но неясными предчувствиями будущего. Оглядываясь назад, похожие предчувствия сумела несколькими словами очертить Ахматова: «…приближался не календарный – настоящий двадцатый век»[107]. Ален-Фурнье погиб в первые месяцы мировой войны.

В ходе занятий Том должен был читать отрывки из классики. Кроме того, «Фурнье со своим учеником наслаждался чтением Жида, Пеги, Стендаля, Мариво и французских переводов романов Достоевского…»[108]. За зиму Элиот прочел «Преступление и наказание», «Идиота» и «Братьев Карамазовых». Видел постановку «Братьев Карамазовых» в театре Вьё-Коломбье. По совету Фурнье он читал также католического поэта Поля Клоделя (1868–1955), особенно его поэтические драмы.

Шурином Алена-Фурнье был Жак Ривьер (1886–1925), один из авторов, а в дальнейшем и редактор журнала «Nouvelle Revue Française». Он входил и в круг знакомых Жана Верденаля, у которого вообще было немало знакомых в парижских литературных и художественных кругах.

Брат Генри еще в Гарварде представил Тома другому его соседу по пансиону, Мэтью Причарду. Причард «послужил Элиоту гидом по парижскому миру искусства». В марте 1911 года он организовал встречу Элиота и Верденаля с Анри Матиссом в мастерской Матисса в Исси[109]. Незадолго до этого Матисс создал свой «Танец», который сам сравнивал с наскальными рисунками.

Причард также познакомил Элиота с английским художником и художественным критиком Роджером Фраем (1866–1934). Фрай был близок к Блумсберийскому кружку (Bloomsbery group), куда входила Вирджиния Вулф (1882–1941). Через несколько лет Леонард и Вирджиния Вулф и их издательство «Hogarth Press» стали одними из первых издателей Элиота.

Мог он познакомить Элиота и с японцем Окакурой Какудзо (1862–1913), заведующим отдела Китая и Японии в Бостонском музее изящных искусств, автором книги о чайной церемонии и знакомым Матисса.

Эти парижские знакомства укрепляли интерес Элиота к буддизму и восточной философии, к истокам религии и первыбытным ритуалам, зародившийся в Гарварде. В TWL он цитирует «Огненную проповедь» Будды и «Упанишады». Древним ритуалам плодородия там также отводится важная смысловая роль.

Разумеется, помимо частных уроков французского Том слушал лекции в Сорбонне, а в начале 1911-го ходил на лекции Анри Бергсона в Collège de France. Возможно, их рекомендовал Причард – он, как и многие тогда, был поклонником этого мыслителя. Философия Бергсона в то время находилась на пике популярности – в 1907-м вышла его знаменитая «Творческая эволюция» («Evolution créatrice»). Элиот говорил, что более ранняя книга Бергсона «Материя и память» (1896) была «важной» для него самого и его поколения. Бергсон, противник рационалистической философии, оказал заметное влияние на литературу модернизма, например на распространение метода «потока сознания»[110].

Разговоры о Бергсоне переплетались с дискуссиями о современном искусстве. В них участвовали Верденаль, Причард и Дейна. Позже Элиот так отзывался о Причарде: «Я уверен, что его эстетика, основанная, по сути, на его исключительной чувствительности, обладает независимой ценностью и что Бергсон скорее дал ему важный эмоциональный стимул, чем интеллектуальную структуру. И разумеется, Причард обладает настолько сильной индивидуальностью, а его убежденность (я бы мог сказать фанатизм) настолько велика, что разговор с ним может влиять почти гипнотически…»[111]

В 1910–1911 годах, единственный раз в жизни, признавал Элиот, он находился под чьим-то сильным интеллектуальным влиянием, и это было влияние Бергсона. Тогда же, в Париже, он начал отчетливо формулировать для себя отношение к традиции. Определенную роль в этом сыграл резко консервативный Шарль Моррас – сейчас его бы назвали «харизматиком». Помимо этого, он обладал талантом публициста и писателя, способного четко и убедительно формулировать свою мысль. Идеями Морраса интересовался Верденаль.

К любому лидерству Элиот относился чрезвычайно недоверчиво, однако на полке у него в 1911 году стояла книга Морраса «Будущее разума» («Avenir de l’Intelligence»). «Nouvelle Revue Française, – пишет Кроуфорд, – определяло Морраса… как “классициста, католика, роялиста”; через пятнадцать лет Том теми же словами характеризовал себя…»[112]

Спустя много лет Элиот с удивлением, смешанным с восхищением, вспоминал молодежь из Camelots du Roi (своего рода «боевые дружины» Action Française), которые встречали приветственными криками кирасиров, посланных для того, чтобы разогнать их демонстрацию: армией, согласно Camelots, следовало восхищаться.

Не только эти схватки интересовали Тома. Он был острым наблюдателем. В письме племяннице Теодоре, которой шел седьмой год, «дядя Том» мог писать о детях, которых катают по Елисейским Полям в тележках, запряженных козочками, и о том, как дети пускают кораблики в пруду Люксембургского сада. На рисунке (с приветом от французских детей) он изобразил разнообразные костюмчики, в которые маленьких французов тогда одевали – мушкетерский, матросский, пелеринку школьника, на девочке – костюм балерины…

В тот год, как позже писал Элиот, «мои взгляды на искусство, так же как и на другие предметы, изменились радикально»[113].

8

Предполалось, что, проведя учебный год в Сорбонне, Элиот вернется в Гарвард и начнет работу над диссертацией, но его одолевали сомнения.

В событийном плане его парижская жизнь кажется весьма насыщенной. В культурном и интеллектуальном – тоже. Остается эмоциональная сторона, чувство одиночества. Контакты с Америкой не прерывались – он переписывался с родственниками, встречался с К. Эйкеном, когда тот оказался в Париже. Ностальгии по Гарварду не испытывал.

Настроение тревожного одиночества передают стихи. Правда, над ними Элиот работал подолгу, и многие из тех, которые он закончил в Париже, начаты были еще в Америке, например «Прелюды» («Preludes») или «Рапсодия о ветренной ночи» («Rhapsody on a windy night»)[114], т. е. ощущения изоляции и одиночества он принес с собой. Первые наброски «Женского портрета» и «Пруфрока» тоже появились еще на другом берегу Атлантики…

Нелегко передать по-русски новизну (для своего времени) этих стихов. Ныне, как ни странно, ее оценить легче. Вот начало первого «Прелюда»:

The winter evening settles down

With smell of steaks in passageways…

С сохранением размера и основных образов:

Ложится зимний вечер, вновь

Запахло стейками в проулках.

В третьем «Прелюде» появляются цитаты из книги «Бубу с Монпарнаса» Ш.-Л. Филиппа[115]. Они вплетены в стихотворение настолько естественно, что воспринимаются как реалистическое наблюдение.

Вы одеяло сбросили с постели

И, лежа на спине, застыли —

<…>

И внешний мир, как свет, проник сквозь

ставни,

<…>

Сидели, стиснув руки на груди,

Или накручивая бигуди,

Или тревожно трогая рукой

На желтых пятках желтые мозоли[116].

Как пишет Г. Смит: «…сюжет третьего Прелюда, пробуждение женщины в трущобах, взят прямо из IV главы Бубу с Монпарнаса, в которой проститутка Берта, которая должна признаться своему любовнику Бубу, что она заразилась сифилисом, поворачивается в постели и просыпается…»[117]

Прямые совпадения – неубранная постель в полдень, дешевый отель, где грязны и тела, и души, серый свет, просачивающийся со двора.

Уже в этом юношеском стихотворении Элиот сумел подчинить заимствования своей поэтической задаче, так что они не воспринимаются как чужеродные.

Смит отмечает и другие влияния – более позднего романа Ш.-Л. Филиппа «Мари Донадье» и «Преступления и наказания».

Вот довольно точный перевод четвертого «Прелюда»:

Душа растяжкой в небе бледном

Вдали над крышами домов

Иль под ногами толп спешащих

В четыре, в пять и в шесть часов;

Квадратный палец мнет табак,

Глаза – в газету, верный знак

Уверенности несомненной;

Сознанье улочек лядащих

Всем миром так овладевает.

Я растроган фантазиями, что витают,

Цепляясь к образам этим впотьмах,

О каких-то бесконечно кротких,

Бесконечно страдающих существах.

Вытри губы рукой и смейся;

Миры крутятся, как старушки,

Растопку собирающие на пустырях.

Сюжетно стихотворение тоже связано с «Бубу с Монпарнаса». Г. Смит: «Ситуация, описываемая в поэме, находится в очевидном соответствии с тем, что испытывал Пьер Арди в Бубу с Монпарнаса (глава I). Одинокий студент, он бродит по улицам и наблюдает за женщинами, которые, подобно Берте, предлагают свои услуги…». Герой Рапсодии также «одержим воспоминаниями». Гуляя по улицам, он “несет в себе все, что с ним происходило в жизни…”»[118]

Двенадцать.

Вдоль по извивам улицы

В чарах лунного синтеза

Под лунный шепот и пение

Стираются уровни памяти

И четкие отношения

Сомнений и уточнений,

И каждый встречный фонарь,

Как барабанный удар,

И всюду, куда ни глянь,

Ночь сотрясает память,

Как безумец – сухую герань[119].

Элиот очень точен в деталях. В стихотворении имеются в виду газовые фонари, пламя которых могло ритмически слабеть и вспыхивать снова.

Все переводы неидеальны. Перевод следующей строфы точнее у Зенкевича:

Уличный фонарь лопочет,

Уличный фонарь бормочет,

Фонарь говорит: «Вон там женщина

Тебя поджидает в свете двери,

Зияющей сзади нее как оскал.

Ты видишь, что подол ее платья

Потрепан и испачкан в грязи.

Ты видишь, что угол ее глаза

Скручен, как булавка, крючком».

В оригинале подол платья «в песке», так что первоначальное впечатление, возможно, связано с Бостоном, а не с Парижем. Следующие строки явно основаны на воспоминаниях, принадлежащих самому Элиоту.

И память сухо швыряет вверх

Сотни скрученных вещей:

Скрученную ветвь на пляже,

Обглоданную волной дочиста,

Как будто бы выдал мир

Тайну своего скелета,

Напряженно-белого.

Пружину на фабричном дворе.

Ржавчина льнет к ней, лишенной силы

Напрягаться, сжимаясь и щелкая.

<…>

И помню старого краба в луже,

С разводами очков на спине,

Вклещившегося в мою трость[120].

Пружина, возможно, попала в это стихотворение прямо из Сент-Луиса.

У Зенкевича, впрочем, есть одна неточность – у краба, по Элиоту, не «разводы очков на спине» (очки – spectacles), а маленькие ракушки, barnacles, что подчеркивает его старость. У Сергеева ни ракушки, ни «очки» не упоминаются.

Говоря о крабе, мы забежали вперед. Вот начало соответствующей строфы:

Полтретьего.

Фонарь шепнул:

«Гляди, в водостоке кошка погрязла;

Облизываясь, она доедает

Комок прогорклого масла».

Так машинально рука ребенка

Прячет в карман игрушку,

Катившуюся за ним.

Я ничего не увидел в глазах ребенка.

Я видел глаза, которые с улицы

Старались взглянуть за шторы[121].

Еще несколько уточнений. Кошка не «погрязла» – в оригинале flattens itself, т. е. она вжимается, вытягивается, чтобы дотянуться до масла. Важна жадность, стремление дотянуться. Рука ребенка не «прячет», она slipped out and pocketed, т. е. она выскользнула наружу и спрятала в карман – ребенок схватил игрушку. Игрушка катилась мимо, а не за ним. Снова – дотянуться и схватить. Глаза тянутся за шторы (у Сергеева) или ставни (у Зенкевича) – в оригинале shutters, Зенкевич тут точнее, но главное – тянутся, чтобы подглядеть, схватить то, что за ними. Краб, хоть и старый, хватает конец трости или палки, а прилипшие к его спине моллюски тянутся к нему самому.

Переводы концовки стихотворения у обоих довольно точные, за исключением последней строчки. Вот, например, перевод Сергеева:

Фонарь сказал:

«Четыре часа.

Вот номер на двери.

Память!

У тебя есть ключ.

Пыльной лампочки желтый луч.

Вверх по лестнице.

Кровать раскрыта, зубная щетка висит на стене,

Выставь ботинки за дверь, усни, пока тишина,

Готовься жить».

Ножа последняя кривизна.

У Зенкевича «Ножа последняя скрученность». В оригинале «The last twist of the knife», т. е. имеется в виду удар ножом «с подворотом», когда нож для верности поворачивают в ране.

9

В этих стихах очевиден тревожный, окрашенный эротикой, но совсем не романтический интерес к женщине (А также исключительная способность Элиота к литературному синтезу, умению превращать заимствованное в свое.)

Для молодого человека 22–23 лет подобный интерес понятен. Но важно не забывать о различии эпох. Вот цитата из воспоминания Жюльена (Джулиана) Грина, младшего современника Элиота[122]:

«Эта болезнь, ужас нашей молодости… сифилис. Его видели повсюду. В наши дни трудно вообразить, какой страх одно только имя этой болезни вызывало в сердцах юношей. Чудовищные последствия всегда возможного заражения, поврежденный мозг, разбитая постыдным образом целая жизнь… Моя сестра Элеонора, которая все доводила до крайности, читала “Бубу с Монпарнаса” не иначе как в перчатках, поскольку в этом романе Шарля-Луи Филиппа шла речь о сифилисе…На плотских связях вне брака лежало проклятие… Понятие наказания за грех неизбежно вставало перед многими из нас. Я был среди них. Поцелуй в губы мог повлечь за собой безумие и смерть. Вслед за чувственным экстазом – муки ужаса…»[123]

Путь Грина, американца из кальвинистской семьи, похож на путь, который мог выбрать Элиот. Грин поселился во Франции, получил французское гражданство, стал французским писателем и даже членом Французской академии. В юности он принял католичество.

Для современного Запада характерен доведенный до крайности поиск «самоидентификации» и попытки строить жизнь на ее основе. Аскетизму тут нет места. Но в контексте первой трети ХХ века обращение к традиции (в которой аскеза пользовалась глубоким уважением) играло иную роль.

В Англии перед нами католицизм Честертона и Толкина, религиозные поиски К. С. Льюиса. Во Франции – католический экстремизм Морраса и Action Française, но также – более умеренные формы католицизма и окрашенного им художественного творчества и философии, как у Маритена, Клоделя, друга Пикассо Макса Жакоба[124]. Жюльен Грин принял католичество в 1916 году. Элиот стал англокатоликом в 1927-м.

Включал контекст эпохи и рискованные художественные эксперименты. В мае 1911 году в театре Шатле шел балет-экстраваганца «Мученичество святого Себастьяна»: либретто Габриеле д’Аннунцио, музыка Клода Дебюсси, хореография Михаила Фокина, костюмы Льва Бакста, с Идой Рубинштейн в роли святого Себастьяна. В спектакле он молит лучников: «Дайте же мне познать вашу любовь / Вновь в этих стрелах…»

Произведения д’Аннунцио попали в Индекс запрещенных книг, архиепископ Парижа грозил отлучением католикам, посетившим балет. Но парижане все равно ходили. Газета «Фигаро» напечатала карикатуру, изображающую изысканно одетую даму, которая признается на исповеди, что посмотрела «Мученичество». «Сколько раз?» – спрашивает устало кюре.

Р. Кроуфорд об Элиоте: «Незвестно, посещал он балет или нет, но он, несомненно, слышал о нем…»

Контекст включал и философские поиски, которые привели к оформлению экзистенциализма как особого философского течения. Интеллектуалам, озабоченным «последними вопросами», независимо от их отношения к религии, было ясно, что какое-то материальное действие (типа сексуального акта) никаких экзистенциальных проблем не решает.

10

Соседи Элиота по пансиону дали много поводов для рассуждений на темы его «ориентации». Дейна много лет спустя «был арестован по обвинению в приставаниях к юноше-подростку»[125]. Причард, скорее всего, также отличался гомосексуальными наклонностями[126]. Брат Генри, который представил Тома Причарду, вряд ли об этом знал. Благодаря своим искусствоведческим познаниям Причард принадлежал бостонскому кругу Изабеллы Стюарт Гарднер, для Генри этого было достаточной рекомендацией.

Из всех этих спекуляций только одна появилась еще при жизни Элиота. В 1952 году вышла статья американского критика Дж. Петера[127], рассуждавшего о «любви» Элиота к Жану Верденалю – его самому близкому парижскому другу. Элиот подал в суд на Петера по обвинению в диффамации и добился изъятия статьи из обращения.

До нас дошло семь писем Верденаля Элиоту, написанных на французском языке и датированных 1911–1912 годами. Они хранятся в библиотеке Гарвардского университета (Houghton Library). Ответные письма не сохранились. Верденаль погиб в 1915 году во время катастрофической высадки экспедиционного корпуса Антанты в Галлиполи, на берегу Дарданелл.

Содержание и стиль писем позволяют многое узнать о характере Верденаля. Важность этой дружбы для Элиота подчеркивается несколькими посвящениями Верденалю при публикации стихов и небольшим отрывком из воспоминаний о Париже 1910-х годов, опубликованном в 1934-м.

В апреле 1911 года Элиот писал кузине: «Дорогая Элинор, я только вернулся из Лондона прошлой ночью <…> Monsieur Дейна переселился в Нормальную Школу <…> Monsieur Верденаль занял его комнату, поскольку она больше, чем комната м. Верденаля, и выходит в сад. Был ли я в саду, чтобы посмотреть, как деревья poussent (распускаются)? [поинтересовалась мой друг коридорная.] И тогда мне пришлось пройти в комнату м. Верденаля, чтобы посмотреть, как поживает сад. Параллельный сюжет в этом месте, поскольку м. Верденаль находился в саду, и я бросил в него кусочком сахара <…> Париж, пока меня тут не было, вырвался на просторы весны; это такое откровение, о котором, я чувстую, я просто обязан сказать…»[128]

Судя по письмам, Верденаль отличался спокойным и ироничным характером в противовес невротическому характеру Элиота. Он был очень начитан, имел много знакомств среди литературной молодежи, так что их объединял и общий интерес к литературе. Много общего было и в консерватизме, и в отношении к религии…

«Я прочел вчера вечером Мать и Дитя Филиппа, – писал Верденаль своему другу, – какая красивая и добрая вещь; белая, как хлеб и молоко, без хитростей, без литературщины. Надо ее любить, очень любить, чтобы ее понять. Я понял по поводу доброго Филиппа всю низменность чисто интеллектуальной критики, услышав, как один сорбоннар (sorbonnard, по аналогии с «коммунар». – С. С.) говорит о его романах: “Очень интересно! Как хорошо он изучил жизнь простых людей”. Бедный, бедный друг, как ему больно было бы слышать эту фразу вдобавок ко всем его несчастьям <…> Всякая попытка интеллектуального доказательства красоты произведения искусства, без всякого сомнения, содержит противоречие. Мсье Дейна задрожал бы от этих рассуждений за своим золотым лорнетом, но это так, рациональная критика всегда заставляет меня думать о ребенке, который ломает заводную игрушку, чтобы посмотреть, что внутри…»[129]

Вот еще несколько выдержек из писем Верденаля. В письмах возникала необходимость, когда Элиота не было в Париже. (В июне он отправился в поездку по Германии и Северной Италии и в июле был в Мюнхене.)

«Мой дорогой друг,

Я получаю ваше письмо в тот момент, когда собираюсь на пятнадцать дней уехать в Пиренеи. <…>

Зрелище Парижа в эти дни (праздник 14 июля) было достаточно интересным. Это, наряду с днями масленицы, настоящий праздник Парижа, ныне, когда “древнее обновление ежегодных праздников не цветет более на старых мостовых черствого века”. Я думаю, что художественное выражение тут даже более совершенно, чем на Масленице (Mardi Gras), ничто не звучит вразрез. Официальные иллюминации, парад и кокарды, танцующий народ; ужасные оркестры, вальсы которых вас гипнотизируют целиком; теплая, потная, пыльная атмосфера под пылающим небом; все трехцветное по заказу государства, и люди для смеха этому поддаются. После полудня торжествуют мальчишки, грязные мальчишки со свистульками; к вечеру поднимается чувственное возбуждение, которое все нарастает; волосы девушек прилипли к вискам от пота; вертятся лотерейные барабаны; колесо карусели крутится тоже, увлекая за собой, привлекая подсветкой, каждое качание лошадок подчеркивает гибкость торсов курочек, изящная ножка видна в модном разрезе юбки; проносится тяжелое, жирное и теплое дыхание».

Мало что известно о том, как проводили время Элиот и Верденаль, когда оба находились в Париже. Бродили по городу, спорили, сидя в кафе или в комнате пансиона Казобон? В письмах от выразительных зарисовок Верденаль легко переходит к рассуждениям.

«Вы слышите, как светские люди говорят с улыбкой, что «полу-культура, полу-наука, полу-интеллектуализм ничего им не даст». Но, славные вы ребята, разве полный интеллектуализм даст намного больше? В то время как позитивизм (плохо скрытый материализм) опускается и делается вульгарным, в Элите проявляется и с каждым днем становится сильнее тенденция, ведущая к Идее. Весь конец XIX века был полон ею, она, без сомнения, наиболее ярко проявлялась в современной поэзии, а затем в музыке. Формой, которую она часто принимала, был возврат к христианству католическому или евангельски-галилейскому. Какое значение имеют бесчисленные и разнообразные произведения, отражающие этот аспект? Какие различия, в самом деле! Которые замечаешь, как только перечисляешь имена (Верлен, Гюисманс, Баррес, Франсис Жамм, Пеги, Бурже, Клодель, Ле Кардоннель). Я специально даю этот винегрет, чтобы показать, сколь во многом надо разобраться. Мы об этом еще поболтаем, если вы захотите…Стоило бы сказать о каждом в особенности в какой мере он может повлиять на нашу внутреннюю жизнь в направлении познания высшего блага»[130].

Элиот переписывался не только в Верденалем – в конце июля его парижский «наставник» Ален-Фурнье в не менее любезных выражениях благодарил его за советы по поводу современной английской литературы.

Вернувшись в конце лета, в середине сентября Элиот покинул Париж и отплыл в Америку, так что встреча была недолгой.

В коротком письме, отправленном ему вслед, Верденаль писал:

«Не думайте, что я вас забываю. Но еще несколько недель мне предстоит работать по двенадцать часов в день. Без большой надежды я сдаю различные экзамены, и все время мне немного недостает до успеха; каждый раз я слышу, что я слишком молод. <…>

От всего сердца посылаю вам тысячу горячих приветов.

Ж. Верденаль.

P. S. Я несколько раз обедал с Причардом, который, как мне кажется, ступил на дурной путь – “искусственный”, сказал бы я – в том, что касается морали …»[131]

Переписка постепенно окрашивалась в более грустные тона. Осенью 1911-го Верденаль писал:

«Мой дорогой друг, мы с вами не так уж далеки от того предела, за которым существа теряют друг друга, я не знаю, какое влияние, эмоции какой силы могут родиться вновь, когда они снова окажутся рядом. Не только время может вести к забвению – расстояние (пространство) вносит свою долю, которая тоже велика. Оно уже давит на нас, без сомнения (признаемся честно), поскольку глупые занятия и большая лень очень притормозили мою корреспонденцию… Напишите мне о своих новостях, с выразительными деталями, как вы умеете; встряхните свою изящную беспечность и уделите мне немного времени, отнятого у занятий – каким бы недостойным этого я ни был. Я не очень представляю, как вы выглядите среди всех этих американцев (должны ведь некоторые оставаться и там, несмотря на то, сколько их тут). Я забыл вам рассказать о новостях нашей лавочки – все совершенно так же (в 2474-й раз сегодня вечером я видел, как мадам Казобон придерживала подбородком салфетку, смешивая салат морщинистыми руками)»[132].

В конце Верденаль цитирует А. Жида: «Альтернатива – или еще раз отправиться в лес, полный тайн, – в то место, которое я знаю, где в темной мертвой воде еще мокнут и разлагаются листья минувших лет, листья восхитительных весен»[133].

Письмо, написанное в апреле, звучит не так меланхолично:

«Живой жар весеннего солнца сегодня подтолкнул меня выйти на прогулку в леса. Кораблик, плывя под сенью светло-зеленых нежных молодых листочков, пронизанных светом, не спеша отвез меня в Сен-Клу. Там весенний рост был менее ослепительным, кристаллизованный в искусственных линиях больших аллей; деликатное, почти нереальное и, я бы сказал, феерическое убранство, если бы это слово не употреблялось как попало и смысл его не искажался. И вот, вернувшись вечером, я решил вам написать, поскольку именно о вас мне напомнил этот пейзаж, который мы когда-то прочувствовали вместе…»

На этой эмоциональной ноте письмо, однако, не заканчивается, и Верденаль продолжает в более философском ключе:

«С прошлого года ничего особенного со мной не произошло, и все же, возможно, время не было потеряно. Я не узнал ничего особенного, не завел новых знакомств в сфере Искусства. Но я осознал силу некоторых моих порывов… я начинаю меньше бояться жизни и видеть истины в менее искусственном свете. <…> Меняется освещение моего внутреннего мира: лица, находившиеся в тени, выходят на свет (будут ли они сиять всегда?) Я чувствую себя одновременно более молодым и более зрелым; я задыхаюсь в беспечном разочаровании, в котором жил раньше. Вот, несомненно, преддверие некоей новой погони за абсолютом, и как бывало, позволишь себя обмануть. <…> Извините меня за эту болтовню <…>

К слову, кубизм уничтожен футуризмом, который протестует против музеев и т. п. и устроил грандиозную выставку у Бернхайма. Вот образцы новой школы, разве что еще одна появится, пока это письмо пересекает море. В наше время выводит из себя недостаток скромности писателей и художников, которые создают новые школы каждые шесть месяцев, и то, что из-за своей слабости они собираются помногу, чтобы бороться. Эта смесь насилия и недостатка силы не указывает ни на что достойное, и мы страдаем из-за того, что искусство оказывается не на высоте нашего восприятия.

До свидания, старик, напишите мне, когда вам это придет на ум. Я надеюсь, что вы создаете там вдали замечательные вещи и что прорастают сияющие цветы»[134].

В конце августа все усилия Верденаля уходят на подготовку к конкурсу, но мысли иногда обращаются к прошлому: «И этим вечером вдруг, как звонят десять (все колокола квартала бьют почти одновременно, мелкой дробью, которую вскоре перебивают более редкие удары одного басовитого колокола, помните об этом?), вдруг я думаю о вас, пока бьет десять часов. И ваш образ стоит передо мной, пока я пишу эту записку. Быстрее, еще быстрее – добрый вечер… итак, я возвращаюсь к работе…»[135]

Последнее сохранившееся письмо датировано 26 декабря 1912 гола. Верденаль пишет, что конкурсные испытания наконец подходят к концу:

«У меня будет ремесло… Но определенная интеллектуальная гордыня заставляет принижать ценность ремесла. И боишься, кроме того, что потерял время, которое можно было бы уделить более серьезным проблемам. <…>

Я ставлю себе задачу регулярного увеличения философской и литературной культуры. Простите мне эти амбиции, но я ненавижу любителей. Они кишат везде, так как публика любит фальшивый блеск; но есть ли нагромождение более отвратительное, чем нагромождение святынь? <…> Я желаю вам в новом году новый жар, который возрождается снова и снова – жар, пламя – но источник его в сердце, и именно тут от наших пожеланий требуется осторожность. “Одари меня благами, о Боже, прошу я их или нет, и избави от зла, даже если я тебя о нем прошу”.

До свидания, мой дорогой друг, преданный вам

Ж. Верденаль»[136].

11

Через двадцать лет Элиот писал: «Я охотно признаю, что мое собственное обращение к прошлому тронуто лучами сентиментального заката, памятью о друге, который шел через Люксембургский сад в конце дня, махая [мне] веткой сирени, о друге, которого позже (насколько я смог узнать) смешали с грязью в Галлиполи»[137].

В стихах Элиота насчитывают пять посвящений Верденалю. Точнее, пять вариантов одного: «Жану Верденалю, 1889–1915, погибшему в Дарданеллах», с цитатами из Данте, которые менялись от публикации к публикации. Наиболее важной считается цитата, где тень поэта Стация обращается к тени Вергилия: «Смотри, как велика была любовь, которая влекла меня к тебе, если, забывая нашу бренность, я обращаюсь с тенью, как будто она телесна»[138]. Другие варианты эпиграфа включают слова Гвидо де Монтефельтро из «Ада» и Арно Даниеля из «Чистилища».

Что же известно о Верденале? Основные факты можно найти в статье Дж. Уотсона «В поисках француза»[139]. Согласно послужному списку, Жан Верденаль родился 11 мая 1890 года. Семья его жила в По, в северных предгорьях Пиренеев. С 1910-го он изучал медицину в Париже. Дважды – в 1911 и 1912-м – пользовался отсрочкой от военной службы в связи с учебой, но в 1913-м отказался от нее и был мобилизован. Участвовал в боевых действиях на Западном фронте, в ноябре 1914-го стал офицером медицинской службы. 25 апреля того же года участвовал в первой волне десанта в Галлиполи. Запись 30 апреля: «Едва оправившись от плеврита, без колебаний провел большую часть ночи по пояс в воде, помогая эвакуировать раненых морем, давая этим достойный пример самопожертвования». Последняя запись, 23 июня: «Верденаль, помощник врача, исполнял свой долг храбро и самоотверженно. Погиб 2 мая 1915 г., перевязывая раненого на поле боя».

В первый же день высадки погибло около 18 тысяч бойцов. Многие тела похоронные команды просто сбрасывали в Дарданеллы, где их уносило течением.

Уотсон посетил младшего брата Верденаля, Пьера: «Он до сих пор жил в большом каменном доме недалеко от центра города, где выросли он сам, его брат, а до этого – их отец. Дом и его жители дышали воздухом консервативной грации и сознания преемственности. Будучи родом с севера, семья до смешного гордилась местным беарнским наследием, была настроена твердо против радикалов и голлистов и отчасти сохраняла настроения, которые в начале века назвали бы антидрейфусарскими»[140].

Брат подтвердил большой интерес Жана к литературе (он занялся медициной из уважения к семейной традиции). Говорилось о его способностях к языкам, о любви к поэзии (Лафорг, Малларме), о знакомствах в кругах молодых парижских литераторов консервативного направления.

Знакомый Жана Андре Шлеммер, французский протестант-англофил, писал Уотсону, что Верденаль «мог склоняться к монархизму теоретически, но не собирался принимать участие в экстремистских движениях». Этот взгляд был близок и Элиоту. Они ценили свободный разговор на глубоко интересовавшие обоих темы. Хотя ответных писем не сохранилось, это ясно чувствуется в письмах Верденаля. Казалось бы, ничего особенного, но для Элиота это могло быть очень важным.

Дружба, так, по существу, и не получившая развития, более того, постепенно угасавшая (это видно из писем), могла переживаться с новой силой, уже как утрата, после того как до Элиота дошла весть о гибели Жана Верденаля.

12

«Европейский год» Элиота завершился поездкой в Мюнхен и по северу Италии. В поездке он интенсивно работал над двумя поэмами – «Любовной песнью Дж. Альфреда Пруфрока» («The Love Song of J. Alfred Prufrock»») и «Женским портретом» («Portrait of a Lady»).

В Мюнхен Том приехал в июле и поселился в Pension Bürger (Luisenstrasse, 50) в нескольких минутах ходьбы от знаменитых мюнхенских музеев – Старой Пинакотеки с великолепной коллекцией картин старых мастеров, включающей и нескольких «Святых Себастьянов», и Глиптотеки с ее античной скульптурой. Чуть дальше находились старый королевский дворец (еще недавно Бавария была независимым королевством) и парк Хофгартен в ренессансном стиле, разбитый еще в XVII веке.

Хофгартен с двух сторон окаймлен колоннадой. В центре прямоугольного парка находится изящный храм Дианы. Под колоннадой – несколько кафе. С противоположной от главного входа стороны можно выйти в старый город, улицы которого плавно спускаются к реке Изару. Истоки Изара находятся на юге, в Тирольских Альпах. В том же направлении, к югу от Мюнхена, примерно в 25 километрах, лежит озеро Штарнбергерзее. Там, на острове Роз (Roseninsel) находилась вилла баварского короля Людвига II. Признанный психически больным, он утонул в озере вместе с сопровождавшим его доктором. Людвиг II был покровителем композитора Вагнера и до фанатизма любил средневековую мифологию. TWL полна намеков на эти события недавней истории.

По-видимому, к 1911 году относится (скорее всего, случайная) встреча Элиота с графиней Марией Лариш (1858–1940):

Лето напало на нас, пронесшись над Штарнбергерзее

Внезапным ливнем, мы скрылись под колоннадой

И вышли, уже на солнечный свет, в Хофгартен,

Bin gar keine Russin, stamm’aus Litauen, echt deutch.

А когда мы в детстве ездили в гости к эрцгерцогу,

Он мой кузен, он меня усадил на санки,

А я испугалась. Мари, сказал он, Мари,

Держись покрепче. И мы понеслись.

(Пер. А. Сергеева)

На связь этого отрывка с воспоминаниями графини (Larisch М. My Past. London, 1913) обратил внимание Дж. Моррис[141], однако, как указывает вдова поэта Валери Элиот, «предполагалось, что Элиот должен был читать книгу, но на самом деле он встретил автора (где и когда неизвестно), и его описание катания на санях взято дословно из разговора, который у него состоялся с племянницей и доверенным лицом австрийской императрицы Елизаветы»[142]. Елизавета Австрийская (1837–1898) была супругой австрийского императора Франца-Иосифа I и сестрой несчастного Людвига II.

Смысловую нагрузку этого отрывка намного увеличивают события, в которых была замешана Мария Лариш. Элиот, видимо, прекрасно сознавал это десять лет спустя, работая над TWL. К этому времени он уже познакомился с мемуарами Марии Лариш: сумасшествие Людвига II, Вагнер, пристрастие Елизаветы Австрийской к жемчугам (им отводится символическая роль в TWL) и трагическое самоубийство эрцгерцога Рудольфа в замке Майерлинг, тоже отразившееся в поэме.

В 1911 году в пансионе на Луизенштрассе он писал другую поэму, «Любовную песнь Дж. Альфреда Пруфрока».

Как город соблазнов, Мюнхен мог соперничать с Парижем. Помимо серьезной «Любовной песни …» Элиот написал в это время ерническое стихотворение, озаглавленное «Баллада для толстой Лулу»[143]. Содержание американской газеты «Outlook» (с пуританским уклоном) прямолинейно противопоставлялось рефрену, обращенному к Лулу, с призывом приходить на «Whore House Ball»[144]. Элиот хладнокровно экспериментировал с техникой стихосложения и игрой слов, например, «Whore House» («публичный дом») рифмовался с «warehouse» («складом»). Другой пример подобной рифмы: Hauptbanhoff (главный вокзал) и «pulled her stockings off» («сорвала чулки»).

В Мюнхене Элиот также испытал серьезное недомогание – позже он писал об «анемии головного мозга», хотя трудно интерпретировать в терминах современной медицины диагноз столетней давности. Течение было не очень тяжелым, в госпиталь он не попал. В качестве лечения рекомендовались здоровая еда и прогулки. Поездка на Штарнбергерзее могла входить в курс лечения. И в этот раз, и в будущем, недомогание помогло ему сконцентрироваться на творчестве.

Можно сопоставить «Любовную песнь…» и «Женский портрет» Элиота с «Марбургом» Бориса Пастернака. События, о которых писал русский поэт, произошли в 1912 году, – совпадение почти идеальное. Зато радикально отличаются характеры героев и развитие сюжета. Но ситуации удивительно похожи, только разрешаются почти противоположным образом – нечто вроде музыкального контрапункта. Причем много общего в остроте взгляда и решительности разрыва с поэтической традицией своего времени. Элиота и Пастернака сближают близость «музыкальной техники», сходство поэтических координат.

В тумане и дыму декабрьского дня

Сама собой готова сцена, как это кажется подчас, —

С «Я этот день оставила для вас»

И четырьмя окружьями огня

На потолке от восковых свечей,

И в комнате, похожей на Джульеттову гробницу,

Все приготовлено для недомолвок и речей[145].

Особенно заметно «сходство по контрасту» с ранним вариантом «Марбурга», опубликованным в 1916 году:

День был резкий, и тон был резкий,

Резки были день и тон —

Ну так извиняюсь. Были занавески

Желты. Пеньюар был тонок, как хитон.

Более известная версия 1928 года начинается с четверостишия:

Я вздpaгивaл. Я зaгopaлся и гaс.

Я тpясся. Я сдeлaл сeйчaс пpeдлoжeньe, —

Нo пoзднo, я сдpeйфил, и вoт мнe – oткaз.

Кaк жaль ee слeз! Я святoгo блaжeннeй!

Лирический герой Пастернака «святого блаженней» благодаря отказу.

Персонаж Элиота готов рассуждать на любые темы, лишь бы уклониться от объяснения. Но острота зрения от этого не страдает.

Ну что ж, пожалуй, прогуляемся с тобой.

На небе вечер распростерся, как больной,

Вдохнув эфира на столе хирурга…

У Пастернака лодочник – Харон…

Плитняк paскaлялся, и улицы лoб

Был смугл, и нa нeбo глядeл испoдлoбья

Булыжник, и вeтep, кaк лoдoчник, гpeб

Пo липaм.

Когда позже, весной 1914 года, К. Эйкен предложил «Пруфрока» поэту и издателю Г. Монро[146], тот буквально швырнул ему рукопись, заявив, что это «абсолютное безумие»[147]. В наше время трудно понять, чем была вызвана такая реакция, но подобную вызывали и ранние стихи Пастернака или Маяковского.

В тoт дeнь всю тeбя, oт гpeбeнoк дo нoг,

Кaк тpaгик в пpoвинции дpaму шeкспиpoву,

Нoсил я с сoбoю и знaл нaзубoк

Шaтaлся пo гopoду и peпeтиpoвaл.

(Пастернак «Марбург»)

В гостиной дамы тяжело

Беседуют о Микеланджело.

(Элиот «Любовная песнь…», перевод А. Сергеева)

А вдруг однажды на исходе дня,

В седой и дымный полдень иль

в розовато-желтый вечер

Она умрет, а я с пером в руке застыну.

(Элиот «Женский портрет», перевод Я. Пробштейна)

Вeдь нoчи игpaть сaдятся в шaxмaты

Сo мнoй нa луннoм пapкeтнoм пoлу,

Aкaциeй пaxнeт, и oкнa paспaxнуты,

И стpaсть, кaк свидeтeль, сeдeeт в углу.

И тoпoль – кopoль. Я игpaю с бeссoнницeй.

И фepзь – сoлoвeй. Я тянусь к сoлoвью.

И нoчь пoбeждaeт, фигуpы стopoнятся,

Я бeлoe утpo в лицo узнaю.

(Пастернак «Марбург»)

…Их пенье не предназначалось мне.

Я видел, как русалки мчались в море

И космы волн хотели расчесать,

А черно-белый ветер гнал их вспять.

Мы грезили в русалочьей стране

И, голоса людские слыша, стонем,

И к жизни пробуждаемся, и тонем.

(Элиот «Любовная песнь…», перевод А. Сергеева)

Общим было влияние Лафорга. Как отмечал Вяч. Вс. Иванов: «Пастернак был под влиянием Лафорга примерно в 1914–1915 годы. Издательству “Всемирная литература” Пастернак предлагал свои переводы Лафорга (около 1919–1920 гг.), которые были отклонены»[148].

Сходство и различие не ограничиваются текстами. Пастернак, покидая Марбург, решил забросить философию и стать поэтом[149]. Элиот, покидая Европу в 1911 году, решил, что будет заниматься философией. Но в 1914-м он побывал в Марбурге и выбрал поэзию.

Другим источником влияния было то, что и Элиот, и Пастернак застали конец Belle Epoque, прекрасной эпохи. Когда Пастернак писал «Марбург», он знал, что ей пришел конец. Элиот его предчувствовал, работая над «Любовной песнью Дж. Альфреда Пруфрока» и «Женским портретом».

13

Оправившись от недомогания, Элиот поехал в Италию. Благодаря железной дороге всего за две недели он смог побывать в Вероне, Виченце, Венеции, Падуе, Ферраре, Болонье, Модене, Парме, Милане и Бергамо. По дороге он приобрел карманный блокнот, в котором делал архитектурные зарисовки, сопровождая их комментариями[150].

Про Виченцу, где он поднялся к базилике Santa Maria di Monte Berico: «Вид от ближайшей церкви великолепен, на плоские равнины в одну сторону и к Альпам в другую. Голубая дымка и говорящие колокола. Дорога ведет <…> на виллу Вальмарана. Вилла и сад очаровательны, но Тьеполо скорее разочаровывает». К записи Элиот добавил план знаменитой ротонды архитектора Андреа Палладио, а в записной книжке сохранился засушенный цветок шиповника.

О площади Сан-Марко в Венеции: «Пьяцца не так привлекательна, как пл. Эрбе (или пл. Викт. – Эмм.) в Вероне. Она большая и величественная (я допускаю), но имеет странный, деловой и торговый вид». О знаменитом византийском иконостасе в Сан-Марко: «Непривлекательное золото». О не менее знаменитой библиотеке: «Libreria Vecchia… меня не впечатляет».

На него, однако, произвела глубокое впечатление фигура Богоматери в базилике Santi Marie e Donato на острове Мурано: «Дева-Заступница – это наиболее утонченная мозаика, которую я видел; наилучшая Дева и один из наиболее утонченных религиозных образов, виденных мною где бы то ни было».

Создается впечатление, что Элиот намеренно избегал следовать «Бедекеру», а мнения его шли вразрез путеводителю. О знаменитой «Пармской обители» (Chertosa di Parma) он писал: «Одно из самых отталкивающих произведений искусства Ренессанса. Произведение загнивающего искусства»[151].

На обратном пути он заехал в Париж, но в сентябре уже был в Гарварде.

Глава четвертая. Рождение трагедии из духа музыки

1

Из Парижа Том возвратился «ощутимо европеизированным: одно время подчеркнуто, очень не по-американски подчеркнуто, ходил с тросточкой… жалуясь, что элегантно пользоваться ею не так-то просто»[152]. Еще он расчесывал волосы на пробор сзади. Фраза о проборе на затылке даже попала в монолог вечно колеблющегося Пруфрока: «Shall I part my hair behind?» Он подписался на «Nouvelle Revue Française», которое издавал Жак Ривьер, приобрел «Юношеские письма» («Lettres de jeunesse») Ш.-Л. Филиппа и заказал изданные в Бостоне на французском произведения Корнеля и Расина.

Родители Тома радовались, что он отказался от планов остаться в Европе. Его отец охотно финансировал продолжение обучения в Гарварде, а мать прочла «Творческую эволюцию» Бергсона в английском переводе.

Поселился на этот раз Том в тихой, «деревенской» части Кембриджа, на Ясеневой улице (Ash Street), вблизи женского Радклифф-колледжа, сняв две комнаты на третьем этаже деревянного дома. Завел у себя небольшую печку – возможно подражая быту парижской богемы или в знак отказа от пуританского аскетизма.

Одно время его соседом по этажу был другой студент, Элмер Кейт, который учился в Оксфорде и мог поделиться впечатлениями о жизни в Англии. Позже Том удивлялся его «английскости» – кажущейся легкости в общении в сочетании с непроницаемостью на более глубоком уровне. Этажом ниже жили мисс Мэри Стимпсон и мисс Элла М. Палмер. Хозяйка, мисс Кэролайн Дж. Кэрролл, жила в том же доме. Находился он в наиболее «женской» части Гарварда. Неподалеку жила кузина Элиота Элинор.

По словам Эйкена, Элиот в это время придавал на удивление мало значения своим новым стихам. Все же ему он показал и «Пруфрока», и «Балладу о толстой Лулу» и еще одно стихотворение c французским названием «Entretien dans un parc» («Разговор в парке»). Показывал он ему и «Женский портрет», над которым продолжал работать, вернувшись в Гарвард.

На стене он повесил репродукцию «Желтого Христа» Гогена, которую привез из Парижа. На глубокомысленные замечания о каком-нибудь «изощренном примитивизме» Гогена он язвительно отзывался, что «тут нет ничего примитивного». Язвительность в это время стала характерной чертой Элиота. «Говоря в скобках, – отмечал Эйкен, – его иногда заносило: “Шелли был дурак” или, о Чехове, “я предпочитаю моего Ибсена неразбавленным”»[153]. Чехов был популярен, в 1912 году вышли переводы на английский «Чайки» и «Вишневого сада».

На оборотной стороне черновиков «Женского портрета» сохранились стихи о Боло и Коломбо[154].

Крайняя неуверенность в себе героя «Пруфрока» и «Женского портрета» вызывает интерес и удерживает внимание читателя. На нее опирается развитие сюжета. В столкновении с нею оживают сюжетные детали. Ею подчеркивается острая наблюдательность героя. Видение противостоит действию. Эта черта долго будет одной из главных в его поэзии. TWL: «Являясь всего лишь наблюдателем происходящего и никак не действующим лицом, Тиресий все же остается тем важнейшим персонажем поэмы, который соединяет в себе всех остальных персонажей»[155].

В «Женском портрете» неуверенность героя нарастает к концу поэмы. В первой части он приглашен на чай к немолодой даме. Аранжировка предполагает возможность дальнейшего сближения: «Я этот день оставила для вас…» Перед этим они побывали на концерте, польский виртуоз играл Шопена. Дама: «Шопен интимен так/ Что кажется, его душа/ Воскреснуть может лишь среди друзей…» (пер. Я. Пробштейна).

Неуверенность героя, однако, сильнее всех ухищрений.

Во второй части поэмы рассказывается о следующей встрече (герой собирается в Париж). Дама уже осознает, что отношения не складываются.

Вот и сирень в разгаре цветенья.

В комнате дамы – ваза с сиренью.

Она говорит и ветку сирени сжимает:

«Вы не знаете, не знаете, право, мой друг,

Что есть жизнь, – вы, кто держит ее в руках».

(Она медленно веточку вертит в руках.)

«Но жизнь ускользает из наших рук,

А молодость жестока и бессердечна

И смеется над тем, чего не замечает».

Я улыбаюсь, конечно,

Не отрываясь от чая.

(Пер. Я. Пробштейна)

В конце поэмы неуверенность достигает кульминации:

Она умрет, а я с пером в руке застыну,

Над крышами – покровы дыма и тумана,

И на мгновенье

Я погружусь в сомненья,

Не разобравшись в чувствах, не поняв,

Глупо или мудро, поздно или слишком рано…

Быть может, лучше будет ей за той, последней

гранью!

(Пер. Я. Пробштейна)

Это не значит, что герой поэмы – alter ego автора. Вернувшись в Америку, Том стал брать уроки бокса. Спортивный зал находился в южной части Бостона, в основном населенной ирландскими эмигрантами-католиками. Тренера звали Стив О’Доннелл.

Эйкен: «Был ли Стив О’Доннелл прототипом Суини, как полагали некоторые? В любом случае у нас вошло в привычку ужинать вместе после этих вечерних занятий, обычно в греческом ресторане на Стюарт-стрит, маленьком, грязном и на удивление дешевом заведении, которое к тому же соединяло в себе ресторан и бильярдную; и именно здесь мы собрались однажды… когда он случайно ударил Стива слишком сильно, и тот пришел с подбитым глазом…»[156]

2

Целью возвращения в Гарвард была подготовка диссертации. Новым у Элиота был интерес к санскриту и индийской философии, возможно вызванный влиянием И. Бэббита. Сказалось и влияние родственников. Модное увлечение Востоком не обошло «Шефа» – Шеффилда, мужа сестры Ады, а знаменитый индолог Ч. Р. Лэнман (1850–1941), преподававший санскрит, был женат на представительнице семейства Хинкли.

Благодаря Лэнману Гарвард располагал великолепной коллекцией книг и рукописей на санскрите. Постоянство в переменах – эта идея могла привлекать Элиота. В лекциях Лэнман подчеркивал, что в «Джатаках» упоминается не менее 547 рождений Будды, предшествовавших его просветлению. Он также обращал внимание на параллели между буддизмом и христианством. В его статье «Буддизм» говорилось, что Будда видел причину страдания «в жажде существования (неважно, сколь благородного) и в жажде удовольствия. Если вы сможете подчинить эти виды жажды, вы оказываетесь на пути к спасению, Нирване»[157].

В 1911–1912 годах Элиот сдал Лэнману экзамены по индийской филологии и началам санскрита, а в 1912–1913 годах – еще по двум предметам, включавшим пали, язык самых древних буддийских рукописей. Занятия в 1911–1912 годах включали чтение «Панчатантры» и «Бхагавад-Гиты». В 1912–1913 годах на пали читались «Джатаки» и «Огненная проповедь» Будды. Параллельно он слушал курс индийской философии Дж. Х. Вудса (1864–1935) и годовой курс по буддизму японца Масахару Анэсаки (1873–1949). Возвращаясь в Америку для продолжения академической карьеры, Элиот подчинялся давлению семьи. А избавление от желаний дает свободу…

Буддистом Элиот не стал – скорее всего, интерес к восточной философии и буддизму у него отвечал каким-то психологическим потребностям. Позже он утверждал, что курсы Лэнмана и Вудса оставили у него ощущение «просвещенной мистификации».

Со стороны могло показаться, что он начал строить академическую карьеру. В 1912–1913 годах он уже вел занятия в качестве ассистента. Сочетание преподавания и подготовки диссертации типично для американских университетов, поэтому срок в 5–6 лет для написания диссертации считается нормальным. На следующий год он стал председателем университетского философского общества.

К восточной философии в 1913 году добавились современная философия и методология – осенью Элиот записался на курс Джозайи Ройса «Сравнительное изучение различных типов научного метода». Впрочем, и здесь он склонялся к изучению «корней» – его курсовая была озаглавлена «Интерпретация первобытного ритуала» («The Interpretation of Primitive Ritual»).

Но тему для диссертации выбрал менее экзотическую. В июне 1913-го он приобрел книгу оксфордского философа Ф. Г. Брэдли (1846–1924) «Видимость и реальность» («Appearance and Reality»). Точка зрения, которую Элиот развивал в своем эссе, была довольно близка Брэдли. Он утверждал, что никакой ритуал невозможно правильно интерпретировать, опираясь на чуждую ему систему верований. От нее зависит и то, что принято считать «фактами». В докладе на семинаре Ройса он заявил: «Вы не можете понять меня. Для того чтобы понять мою точку зрения, вы должны сначала в нее поверить»[158].

Брэдли, однако, предлагал и некоторый выход. Для него реальность едина и целостна – не поддается разделению на отдельные отношения и категории. Даже пространство и время дают лишь частичное и одностороннее понимание реальности. Для единства необходимо более глубокое основание, которое он называет Абсолютом, иначе мир становится бессмысленным. Мысль и реальность, волю и ощущение удерживает вместе именно Абсолют.

Но «конечные центры», индивидуальные сознания, могут приблизиться к Абсолюту только через причастные ему явления, потому что мы живем в мире явлений. И хотя доступная им ограниченная истина может быть только условной, все же через явления мы приближаемся к Абсолюту. Абсолют придает смысл и значение индивидуальным существованиям, даже если они не способны полностью этот смысл познать. Разделение удаляет от Абсолюта, а организованная и гармоничная система позволяет приблизиться к нему.

3

В начале 1914 года в Гарвард был приглашен Бертран Рассел. В 1910–1913 годах вышли три тома знаменитого трактата Рассела и Уайтхеда «Principia Mathematica». Рассел читал курс лекций «Наше знание и внешний мир», куда входили элементы символической логики. Элиот был одним из слушателей.

В дальнешем Рассел сыграл немалую роль в жизни Элиота. Первый раз за пределами университета они встретились, по-видимому, у покровительницы искусств Изабеллы Стюарт Гарднер.

Рассел выделял Элиота среди студентов. 27 марта Элиот и другой студент, Рафаэль Демос, были приглашены в кабинет Рассела для беседы. Он вспоминал позже: «…один, по имени Элиот, очень хорошо одет и воспитан, с манерами, как у выпускника Итона; другой – небритый грек, с подходящим именем Демос, подрабатывает официантом в ресторане, чтобы оплачивать свое обучение. И оба, очевидно, друзья, ни один не обращает никакого внимания на социальные различия»[159].

Между тем Элиот писал кузине, что считает себя «законченным снобом»[160].

На занятиях у Рассела он бывал обыкновенно крайне сдержан. Как-то они говорили о философии Гераклита – Рассел рассматривал его учение в лекции «Мистицизм и логика» – и Элиот заметил, что считает Гераклита похожим на Франсуа Вийона. Возможно, он имел в виду стихотворение Вийона о «дамах былых времен», где повторяются рефреном сравнение с прошлогодним снегом и слова Гераклита о невозможности войти дважды в одну и ту же реку.

Расселу замечание очень понравилось. Он даже упомянул о нем в одном из писем, однако со свойственной ему ядовитой иронией добавил, что замечание Тома было «настолько хорошо, что мне всегда хотелось услышать от него еще одно»[161].

Еще одна их встреча вне университета произошла 10 мая 1914 года на вилле у друга Сантаяны и знакомого Жана Верденаля Бенджамина Арторпа Фуллера, исследователя античной философии и большого поклонника всего французского. Это событие отразилось в поэзии Элиота. В стихотворении «Mr. Appolinax» он под именем «мистера Апполинакса» вывел Рассела, что тот охотно признавал. Рассел в свою очередь упомянул Элиота в одном из писем домой: «Мой ученик Элиот был там – единственный цивилизованный из всех…»

Что касается описания, оставленного Элиотом, оно не менее иронично. Стихотворение впервые было опубликовано в 1916 году без эпиграфа. В более поздних публикациях (начиная с 1920-го) появился эпиграф из сатирика Лукиана. В переводе с греческого: «Какая новизна! Какие удивительные парадоксы! Какой изобретательный человек!»[162]:

Когда мистер Апполинакс посетил Соединенные Штаты

Его смех звенел между чайных чашек.

Я думал о Фраджилион, этой робкой фигурке среди берез,

И о Приапе в кустах,

Глазеющем на девушку на качелях.

Во дворце миссис Флаккус и профессора Ченнинг-Гепарда

Он смеялся как ни за что не отвечающий эмбрион.

Рассел отличался весьма свободными взглядами на любовь и человеческие отношения, но они не были широко известны, тем более в пуританском Гарварде. Описание основано на непосредственных впечатлениях Элиота – он блестяще передает растерянность своих американских соотечественников, которые чувствуют чуждость знаменитого гостя. С ним ассоциируются хрупкая нимфа Фраджилион и Приап, римский божок плотской любви, чья фигурка скрыта в кустах. Фамилия хозяина Fuller заменена на сатирическую кличку Channing-Cheetah (Ченнинг-Гепард).

Но смех его был подводным и глубинным,

Как у морского старца,

Скрытого под коралловыми островами,

Где беспокойные тела утопленников погружаются в зеленом молчанье,

Когда их выпустят пальцы прибоя.

Я искал взглядом голову мистера Апполинакса, перекатывающуюся под стульями

Или выглядывающую из-за ширмы

С водорослями в волосах.

Рассел мог вызывать глубинную тревогу у Элиота, иначе трудно объяснить резкие смены тональности и системы образов, напоминающих местами «Пруфрока»:

Я слышал топот копыт кентавра по твердому дерну,

В то время как его сухая и страстная речь пожирала час за часом после полудня.

«Он очаровательный человек. – Но, в конце концов, что он имел в виду?

– А эти заостренные уши… Он, должно быть, неуравновешен, —

– Кое с чем из того, что он сказал, я бы поспорил».

Что касается вдовой миссис Флаккус и профессора Гепарда с женой,

Мне запомнились только ломтик лимона и надкушенное печенье[163].

Вскоре при поддержке Рассела Элиот смог получить академическую стипендию для поездки в Европу. В Оксфорде он собирался продолжать работу над диссертацией, посвященной философии Брэдли.

4

В конце 1911-го или начале 1912 года Элиотом было написано красивое стихотворение «Плачущая девушка» (La figlia che Piange) с эпиграфом из «Энеиды» «O quam te memorem virgo…»[164]:

Стой на самой высокой ступеньке, стой,

Над вазой садовой легко склонясь,

Солнечный свет в волосах сквозной,

Осени вязь.

С болью во взгляде стисни в руках цветы,

Затем брось их наземь и повернись,

Презрительным взглядом по мне скользнув,

Но в волосах тот же солнечный свет сквозной,

Та же осени вязь.

Я так хотел, чтобы он ушел.

А она стояла с болью в глазах,

Чтобы он ушел,

Как душа оставляет тело, переломанное и разбитое,

Как разум оставляет тело, им использованное и убитое,

Очевидности вопреки

Мне следовало найти

Способ, удивительно легкий и ясный,

Решенье, с которым мы оба будем согласны,

Подлое и простое,

Как улыбка и пожатье руки.

Она отвернулась, но этот денек осенний

И поныне мое мучает воображенье.

Легкий росчерк ускользающей красоты,

Солнечный свет, волосы, руки, рассыпавшиеся цветы.

Я думаю до сих пор, как жилось бы им вместе?

Никакие ко мне не доходят вести.

Мне давно уже не до жестов и поз.

Но праздный все равно тревожит вопрос

Мой полуденный отдых и ночью приводит в смятенье.

Выделяется это стихотворение лиричностью и отсутствием иронии. Правда, неуверенность героя никуда не делась. Неясно, где проходит граница между тем, что произошло и только могло бы произойти, и даже, кто этот «он» – кто-то третий или сам герой стихотворения, но в том случае, если события приняли бы иной оборот…[165]

В стихотворении намечены целых три варанта развития событий. Отворачивается в раздражении (и уходит) девушка – по-видимому, именно это произошло «реально». Мог бы уйти «он», а «она стояла с болью в глазах». Наконец, в конце герой задает себе вопрос, «как жилось бы им вместе».

При этом стихотворение воспринимается как очень цельное. Что же придает ему цельность? Восхищение красотой, которая поднимается над хаосом? Сила и искренность чувства, которое не способно тем не менее стать действием? Так или иначе, это стихотворение очень многое говорит о характере Элиота.

5

До новой поездки в Европу оставалось немало времени. Том ходил в гости к родным. Посещал концерты и спектакли. Занимался боксом. Заглядывал в кафе и бары. Играл в любительских театральных постановках.

В тех кругах, которым принадлежали Элиоты, любительский театр пользовался популярностью. Не в последнюю очередь потому, что обучение было раздельным, юноши и девушки имели мало возможностей встречаться в неформальной обстановке. The Cambridge Social Dramatic Club выступал организатором спектаклей.

Кузина Тома Элинор посещала курсы по драматургии и театральному мастерству, играла в любительских спектаклях, писала пьесы, но родители ее и думать не хотели, чтобы она связала свою судьбу с профессиональным театром. Всего она написала более десятка пьес. Некоторые вышли в малотиражных изданиях, но лишь одна шла на профессиональной сцене: ее комедия о Джейн Остин («Dear Jane») была поставлена в нью-йоркском Civic Repertory Theater в 1932 году и выдержала 11 представлений.

Помимо Элинор, в любительских спектаклях регулярно играли ее подруги, среди них Эми де Гоццальди (Amy Frances Alba de Gozzaldi, 1887–1981) и Эмили Хейл (Emily Hale, 1891–1969).

По части смелых экспериментов Кембриджу было далеко до Парижа, но в любительском театре допускалось многое из того, что считалось недопустимым в обыденной жизни. Спектакль «Восхитительный Крайтон» («The Admirable Crichton») запомнился участникам тем, что «одна из наших лучших актрис вышла на сцену в довольно короткой леопардовой шкуре без обуви и чулок»[166].

В комедии «Помощник командира» («Second in Command») актриса читала вслух описание страстного поцелуя из романтической повести и тут же иллюстрировала это описание действием.

На пьесы, игравшиеся тогда, можно найти аллюзии в стихах Элиота – например, шуточный танец вокруг тутового куста, который танцуют влюбленные в комедии «Холостяк» («A Single Man»), превратился в танец вокруг кактуса в «Полых людях» («The Hollow Men», 1925).

Подчеркнутая театральность «La Figlia qui Piange» может иметь отношение к этому опыту – «режиссерские указания» в первой строфе, упоминание «жестов и поз» в конце… Вопрос, обращены ли стихи к конкретному человеку, остается открытым.

Вопрос этот, однако, не праздный – в эти годы Элиот встретил Эмили Хейл.

6

Домашнее благотворительное представление, организованное матерью Элинор Хинкли 17 февраля 1913 года, называлось «Stunt Show», что предполагало разнообразные номера в стиле цирка или кабаре.

Жарко натопленный дом. Снаружи – холодный и ветренный февральский вечер. Незадолго до этого, 10 февраля, температура в Бостоне падала до —16[167].

На программке сохранился комментарий Элинор: «Сцены разыгрывались у камина в гостиной, не площадке не более семи квадратных футов, чтобы те зрители, которые находились в соседней комнате, могли видеть актеров через дверной проем шириной четыре фута восемь дюймов…»

Режиссером и автором нескольких скетчей была Элинор. Она же распределяла роли. В скетче «Вечер с мистером Вудхаузом» (по роману «Эмма» Джейн Остин) она играла Эмму, Том – ее отца, эгоистичного, но забавного ипохондрика, мистера Вудхауза, Эмили – тщеславную и несколько вульгарную миссис Элтон.

Специально для Тома ироничная Элинор написала скетч «Мсье Марсель и его последнее чудо», где роль парижского сноба играл Элиот, а роль «чуда» – Эми де Гоццальди[168]. Но «звездой» вечера была Эмили Хейл. Помимо ролей в скетчах, она исполнила целых шесть песен. Вечер открывался первой из них, «Экстаз»:

Только мечтать средь увядших цветов,

Только скользить по тихому морю…

Чувство достигает экстатической силы на словах «Ah, dearest, dearest…»:

Ах, дорогой, дорогой мой, разве у нас с тобой вместе

Не один долгий светлый день любви, столь радостный и свободный?

Завершала вечер ирландская песня «Mavourneen». В ней говорится о беге времени и разлуке и рефреном повторяется это странное имя[169].

Том и Эмили познакомились раньше. У них было много общих интересов – к музыке, к театру. Эмили вообще страстно любила театр. Но, возможно, благодаря этому вечеру ей досталась особенная, исключительная роль.

7

Эмили принадлежала к тому же кругу, что и сам Элиот – причем к более «центральной», бостонской его части.

«Эмили Хейл родилась в Честнат-Хилл, пригороде Бостона, 27 октября 1891 г…. Ее отец, Эдвард Хейл, был архитектором, который позже стал унитарианским священником, подобно ее дяде, Джону Кэрролу Перкинсу. Другой дядя, Филип Хейл, работал музыкальным критиком в «Boston Evening Transcript»…»[170]

Когда умер ее младший брат, Эмили осталась единственным ребенком. Ее мать испытала «нервный срыв». Смерть брата была шоком и для самой Эмили, однако для ее матери последствия оказались настолько серьезными, что многие годы та провела в психиатрической лечебнице. Отец Эмили вскоре умер, и она росла в семье Перкинсов. Образование ее ограничилось средней школой для девочек.

«Хотя она не посещала колледж, факт, который отрицательно сказался на ее карьере, Эмили была страстной театралкой, актрисой и режиссером любительских спектаклей и [в дальнейщем] сделала карьеру в качестве преподавателя драматического искусства»[171].

8

В 1913–1914 годах Том стал намного чаще ходить на концерты и аккуратно хранил программки, составителем которых был Филип Хейл. Первого декабря 1913 года он вновь побывал на «Тристане и Изольде», вероятно с Эмили[172].

По мнению ряда биографов Элиота, именно Эмили была прообразом «гиацинтовой девушки», «the hyacinth girl» в TWL, появление которой обрамлено там цитатами из «Тристана и Изольды» Вагнера.

Frisch weht der Wind

Nach Heimat zu

Mein Irisch Kind

Wo weilest du?[173]

«Вы впервые подарили мне гиацинты год назад;

С тех пор меня прозвали “гиацинтовой девушкой”»

<…>

Oed’und leer das Meer[174].

Р. Кроуфорд пишет: «В Гарварде в октябре и ноябре Том слушал …Седьмую симфонию Бетховена, Четвертую симфонию Сибелиуса и Второй фортепианный концерт Брамса. Затем, в Бостоне, он посетил “Тристана и Изольду”, а во вторник 2-го декабря слушал Шопена в Symphony Hall в исполнении пианиста Джозефа Хоффмана. Готовя в это время свой доклад о первобытном ритуале для семинара Ройса, 7 декабря он побывал на дневном концерте Фрица Крейслера (снова в Symphony Hall). Вечером понедельника 22 декабря он видел “Тоску” в Бостонском оперном театре; декорации показывали блистательную архитектуру Рима.

Демонстирируя неутолимую жажду музыки, вечером 2 января он снова посетил Бостонский Оперный Театр, на этот раз чтобы послушать “Мадам Баттерфляй”, побывал на дневном скрипичном концерте Миши Элмана 10 января (вновь Бетховен), а через неделю на выступлении “прославленного бельгийского скрипача” Эжена Изаи, на дневном воскресном концерте 18-го. В эти же дни он рассуждал на семинаре Ройса о различии между описанием и объяснением, между реальностью и иллюзией. 30 января дипломник философского факультета, который не так давно гулял по Монмартру, внимал завораживающей арии юной любви “Depuis le jour» из монмартрской оперы Шарпантье “Луиза”, современные парижские типы которой включали, как отмечала программка, “первого философа” и “второго философа”. 5 февраля в театре Сандерса Том слушал, как Бостонский Симфонический исполнял на своем вечернем концерте Неоконченную симфонию Шуберта и эмоциональный фортепьянный концерт “Император” Бетховена».

«Возможно, конечно, – делает вывод Кроуфорд, – что он лишь хотел отвлечься от бесконечных семинаров; но в сочетании с тем фактом, что он заплатил 7 долларов учительнице танцев Эмме Райт Гиббс за три часа уроков 15 декабря, а затем за урок в Кембриджском клубе катания на коньках 4 апреля – и в это самое время развивались его отношения с любительницей музыки и певицей Эмили – выглядит правдоподобно, что это была на самом деле самая настоящая серия свиданий»[175].

Позже Элиот писал: «Поэзия это не отпуск на волю эмоций, но бегство от них; не выражение личности, но бегство от нее. Однако, разумеется, лишь те, кто обладает и личностью и эмоциями, знают, что значит стремиться от них освободиться»[176].

Слова, сказанные много лет спустя, вряд ли беспристрастны.

Валери, вторая жена Т. С. Элиота, вспоминает со слов мужа: «Он встретил ее [Эмили]… в доме Элинор Хинкли в 1912 г. и до своего отъезда в Европу в 1914 г. сказал ей, что ее любит. По тому, как это признание было встречено, у него не возникло никаких оснований рассчитывать “на хоть какую-то взаимность”. Они обменялись несколькими письмами “чисто дружеского характера”, когда он был в Оксфорде»[177].

Эмили: «В 1913 г. он уехал [для подготовки диссертации] в Германию. Перед отъездом он сказал мне, как много я для него значу; в то время я не могла ответить взаимностью»[178].

Эмили Хейл, вероятно, знала о планах Тома остаться в Европе. К началу 1914 года он уже выбрал тему диссертации. Предполагалось, что следующий учебный год он проведет в Оксфорде.

В архивах окфордского Мертон-колледжа, сотрудником которого был Ф. Г. Брэдли, имеется запись от 21 января 1914 года о том, что «М-р. Т. С. Элиот из Гарвардского колледжа принят в качестве студента, обучающегося за свой счет на 1914—15 учебный год». В мае Элиот смог получить от своего университета грант на поездку (Sheldon Travelling Fellowship). Наверное, знала Эмили и то, что для Элиота выбор между поэзией и философией все еще не является окончательным, что бы ни говорил он своим родителям. А судьба поэта не дает никаких гарантий.

Р. Кроуфорд: «Умная, ранимая, воспитанная в строгих правилах, умеющая в порядке самозащиты «правильно» держаться, как положено леди, в стиле, который уже трудно понять ныне, Эмили была приучена к бостонской сдержанности… Не имея опыта общения с поклонниками, она могла не дать никакого знака ободрения»[179].

Но в 1930 году, когда после большого перерыва между ними началась интенсивная переписка, Элиот писал Эмили Хейл: «Я хочу уверить тебя, что моя любовь к тебе была единственной великой вещью в моей жизни»[180].

Глава пятая. Грозовой перевал

1

Из стихотворных набросков Элиота того времени:

Знаю ли я, каковы мои чувства? Знаю ли я, что я думаю?

Взять ли мне чернил и бумаги, взять ли перо и чернила…

Или, взяв перчатки и шляпу, будто собравшись пойти на прогулку,

Мягко спуститься в холл, остановиться у подножья лестницы,

Забрать письма у портье – попросить у него чего-нибудь выпить,

А если расспрашивать его осторожно, скажет ли он мне, что я думаю и чувствую?

– Или только «Вы тот джентльмен, который жил на втором этаже

Год или больше»[181].

Элиот отплыл в Европу в начале июля 1914 года и 7-го был в Лондоне. Близость войны им, похоже, не ощущалась. До Оксфорда он намеревался принять участие в летней школе в Марбурге, посвященной философии знаменитого в то время Эдмунда Гуссерля.

Письмо Эйкену из Марбурга (19 июля) он начал с просьбы прислать чемодан, оставшийся в Лондоне, где находился Эйкен. «Марбург очарователен <…> В настоящее время студенческие союзы очень бросаются в глаза, так как они устривают праздники и парады, и все дома украшены их цветами; но через пару недель это закончится. Я думаю, что это в целом будет очень приятным изгнанием, – хотя я не могу воспринимать лето в Германии как что-то иное, нежели изгнание».

По дороге, в Брюгге, Генте и Антверпене ему не давал спать колокольный перезвон. Выспаться удалось только в Брюсселе. В восторженных выражениях отзывался он о «Поклонении Агнцу» в Генте, о «сокровищах» Мемлинга, ван Эйка, Метсиса, Давида, Брейгеля, Рубенса в Брюгге, Антверпене и Брюсселе, попутно сравнивая трех «великих» святых Себастьянов: кисти Мантеньи в Венеции, Антонелло да Мессина в Бергамо и только что виденного в Брюсселе, кисти Мемлинга.

Не меньше половины письма занимали шутливые рассуждения о «короле Боло», его «большой черной королеве» и новом персонаже, «герре Шницеле из Вены». Была там и пара карикатур – на Боло и «проф. д-ра Краппа».

Письмо Эйкену от 25 июля было выдержано в чуть более серьезном тоне. Об угрозе войны и наивности автора говорила одна-единственная – последняя – фраза: «Мы рады, что опасность войны миновала».

Элиот обсуждал немецкую еду (по его словам, отличную), симпатичных хозяев, у которых он остановился, вид из окна, купания, прогулки. Сообщал, что по утрам занимается греческим, а по вечерам изучает «Логические исследования» Гуссерля. К письму также были приложены два серьезных стихотворения: «Oh Little Voices of the Throats of Men» и «The Love Song of St. Sebastian».

На следующий день, 26-го, он отправил письмо кузине Элинор. Письмо было обильно иллюстрировано: немцы, поднимающиеся на гору, следуя указателю «местное пиво», жительница Марбурга (ученого вида, в очках), жительница Берлина (у столика, с сигаретой, под афишей, приглашающей на выставку-концерт), студент-бурш со шрамами от сабельных ударов на лице, парочка у столика с бюстом Гёте. Подчеркивалась вежливость немцев. Всего один раз упоминался «балканский вопрос». Характерна фраза: «Едва ли у меня будет много интересных тем для рассказа этим летом; жизнь здесь такая спокойная, как едва ли найдешь где-то еще».

2

Хотя Элиот продолжал работать над диссертацией, с начала 1914 года его поэтическое творчество заметно активизировалось.

Главенствовало, правда, ощущение нехватки и утраты, связанное, как считается, с Эмили Хейл.

О возлюбленная моя, что ты приносишь с собою —

Стопами вечерними приминая траву

Руками хрупкими раздвигая туман.

Я лежу на полу бутылки разбитым стеклом,

Которое выметет служанки окровавленная рука.

Эйкен в тот момент казался более успешным литератором, чем Элиот. По дороге в Марбург Элиот видел корректуру его первой книги. Две поэмы (больше 50 страниц каждая) Эйкен посвящал своей молодой жене.

Стихотворение Элиота «Oh Little Voices of the Throats of Men» («О [эти] голоски человеческих глоток»), посланное Эйкену 25 июля из Марбурга, навеяно занятиями логикой и философией:

О эти голоски человеческих глоток

Что вторгаются между певцом и песнью

<…>

Я изучал мир, идя диалектическими путями;

Вопрошал беспокойные ночи и знойные дни,

И проверял обходные пути, куда бы они ни вели;

И всегда находил тот же самый

Нестерпимый нескончаемый лабиринт…

Другое стихотворение из того же письма Эйкену, «The Love Song of St. Sebastian» («Любовная песнь святого Себастьяна»), должно было стать частью религиозной мистерии, которую Элиот предполагал назвать «Снятие с креста» («Descent from the Cross»), но так и не закончил.

Эйкену он писал: «Я включаю кое-что – ту вещь, которую тебе показывал некоторое время тому назад, и некоторые темы “Снятия с креста”, или как мне это назвать. Я их посылаю как есть, потому что я ими разочарован. <…> Думаешь ли ты, что “Любовная песнь Св. Себастьяна” слишком болезненная или нарочитая? После этого будет Безумная Часть, и другая песнь (более счастливого сорта), и рефрен в весьма французском стиле, начинающийся c

Замужняя девушка на той стороне улицы

Кутает душу в оранжевые платья из Шопeнеза[182].

Кажется ли все это слишком вычурным и надуманным?»[183]

Вот начало первой части в слегка ритмизованном подстрочном переводе:

Я пришел бы в рубашке волосяной,

Я пришел бы с лампой в ночи

И сел бы у подножья ступеней твоих;

И бичевал себя до крови,

А после – час за часом молитв,

И наслажденья, и мук,

Пока кровь моя лампу не окружила б кольцом,

В свете ее блестя;

И я встал бы тогда неофитом твоим

И свет погасил,

Чтобы следовать туда, куда ты ведешь…

Во второй части более «жесткий» сценарий:

Я пришел бы с полотенцем в руке

И согнул твою голову под колени мои;

Сзади линия твоих ушей изогнута по-особенному,

Как ни у кого другого во всем этом мире.

<…>

Ты бы полюбила меня, поскольку я задушил бы тебя

И из-за нечестия моего;

А я должен был бы любить тебя еще больше, поскольку я изуродовал тебя

И поскольку ты не красива больше

Ни для кого, кроме меня.

Темы, связанные с религиозным мученичеством и тоже окрашенные в эротические тона, можно найти у многих писателей того времени, в остальном далеких друг от друга.

Увечит себя, спасаясь от соблазна, отец Сергий у Толстого.

Юный Арсеньев у Бунина мечтает: «Полубезумные, восторженно горькие мечты о мучениях первых христиан, об отроковицах, растерзанных дикими зверями на каких-то ристалищах… Я пламенно надеялся быть некогда сопричисленным к лику мучеников и выстаивал целые часы на коленях…»

В западноевропейской литературе примеров еще больше. Но часто это лишь отражение «духа времени», а не личности автора.

Интересен современный взгляд на это стихотворении Элиота. Согласно Б. М. Джонстону, внимание персонажа, в отличие от гомоэротических интерпретаций святого Себастьяна, направлено скорее «на феминизированную проекцию самого себя, чем на какой бы то ни было реальный внешний объект»[184].

3

28 июля Австро-Венгрия объявила войну Сербии. 1 августа Германия объявила войну России, а 2 августа оккупировала Люксембург и предъявила ультиматум Бельгии, требуя пропуска войск к французской границе. 3 августа она объявила войну Франции. Бельгия ответила отказом на ультиматум, и 4 августа немцы вторглись в нее. В полночь с 4 на 5 августа Британия, гарант бельгийского нейтралитета, объявила войну Германии.

Элиот смог добраться до Лондона только 22 августа.

«Признаюсь, я чувствовал сомнения в том, что стоит оставаться в Германии, еще за день или два до того, как она объявила войну России; но мне не приходило в голову, что Англия тоже объявит войну, – писал он матери, – и мы все предполагали, что после мобилизации сможем легко выбраться (как это и оказалось для тех, кто был американцем). Кроме того, я ведь специально приехал в Германию. <…> Только вечером (2 августа), когда состоялось собрание слушателей, я осознал серьезность нашего положения. Нам сказали, что мы не сможем уехать в течение двух недель; что летний курс не может быть продолжен; но чтобы занять нас в ходе этой вынужденной задержки, будут организованы замещающие курсы и дискуссионные группы. <…> Русские, которые знали, что им не удастся выбраться в любом случае, выглядели несчастными и молчали; там был всего один француз, профессор, тоже выглядевший несчастным; англичане и американцы, наоборот, все взволнованно обсуждали».

Он хотел записаться на замещающие курсы, но сообразил, что тогда у него кончатся деньги. Он сумел обменять чеки American Express (сорок долларов) и получить назад 45 марок за курсы. Хозяева, сдававшие комнату, вошли в положение и не стали брать с него платы. После войны Элиот с ними расплатился.

Здесь вновь возникает параллель с Пастернаком. В «Охранной грамоте» он вспоминал, как навестил в 1923 году свою квартирную хозяйку с дочерью. «Я видел Германию до войны и вот увидел после нее. То, что произошло на свете, явилось мне в самом страшном ракурсе… Уезжая, я зашел в кондитерскую и послал обеим женщинам большой ореховый торт».

К концу двухнедельной задержки у Элиота оставалось около 40 марок. Этого с трудом хватало на дорогу до голландской границы.

Мужчины призывного возраста из стран, оказавшихся противниками Германии, подлежали интернированию. Старики, женщины и дети имели право выехать. Но всем, у кого кончались средства, в том числе «нейтралам», предстояло оказаться в приюте для бедных (позже возникли лагеря для «перемещенных лиц»).

16 августа Элиот выехал из Марбурга. До Франкфурта поезд шел пять часов вместо полутора. «Мобилизация закончилась, но опасались бомбардировок. На поезде были и солдаты, резервисты. Я никогда не забуду лица одной женщины, которая пыталась попрощаться с кем-то… Я уверен, она не надеялась больше его увидеть».

Во Франкфурте он получил в консульстве голландскую визу и узнал, что из Роттердама в Англию по-прежнему ходят паромы. «Потом была пересадка; за ней еще одна, и мы достигли границы около трех пополудни. Мы очень нервничали, ожидая обыска, но они даже не стали открывать наш багаж; взглянули на наши паспорта – “Amerikaner – ach, schӧn”[185] и пропустили».

Где-то через сутки он прибыл в Лондон.

Заканчивается письмо рассуждениями о Германии: «Американский паспорт в Германии значит все. Они делают большую ставку на американскую симпатию <…> В большинстве народ убежден в правоте германского дела; я тоже был, до некоторой степени, пока не увидел, что британские газеты пишут нечто прямо противоположное германским. Германией движет сильный дух, но я не вижу, как она может выиграть. Они не причинят вреда Англии; воды, когда мы приближались, были черны от английских кораблей. А Германия бросает вперед свои силы до последней крупицы. “Deutschland kampft um das existenz”[186], говорят они, и я думаю, что они правы. Но еще я думаю, что будет лучше, если Германия исчезнет»[187].

4

В Лондоне Элиот задержался больше чем на месяц. Он поселился по адресу 28 Bedford Place в районе Блумсбери, районе, давшем название знаменитому Блумсберийскому кружку. В Блумсбери тогда жили Леонард и Вирджиния Вулф, Литтон Стрейчи, экономист Джон Мейнард Кейнс, художник и литературный критик Роджер Фрай и другие английские интеллектуалы. Путям Элиота и блумсберийцев предстояло переплестись на долгие годы.

Письма Элиота отражают, впрочем, другую сторону жизни в Блумсбери.

Брату Генри: «Сейчас все набито французскими и бельгийскими беженцами, целыми семьями, скорее, состоятельного типа, с детьми и нянями <…> шум здесь, как в аду, перевернутом с ног на голову. Жаркая погода, все окна нараспашку, множество младенцев, пианино, уличных аккордеонов, певцов, болтунов, свистунов.

Десять часов вечера, несколько минут покоя, затем двое мужчин с вечерними газетами с ревом врываются на улицу: ВЕЛИКАЯ ГЕРМАНСКАЯ КАТАСТРОФА! Все бросаются к дверям и окнам, в любой одежде, от вечерних костюмов до пижам; яростные дискусии – на английском, американском, французском, фламандском, испанском, русском, испанском, японском; газеты проданы за пять минут; мы успокаиваемся на час, пока не появляется дополнительный выпуск…»[188]

Как ни странно, среди этого шума Элиот вполне мог работать.

Кузине Элинор: «И вот я в тенистом Блумсбери, самом шумном месте в мире, районе, ныне отданном художникам, музыкантам, литературным поденщикам, американцам, русским, французам, бельгийцам, итальянцам, испанцам и японцам; до недавнего времени и немцам тоже – теперь они пропали, включая нашего буфетчика, маленького и неэффективного персонажа, но, как заметила одна леди, “а что, если он нам подбросит в чай мышьяка?”».

Развлекая кузину, Элиот старался показать, что не скучает. Возможно, потому что она была в курсе его неудачного романа с Эмили Хейл. Рассказав, как ходил в зоопарк с одной американской знакомой, Элиот продолжал:

«Другой друг, который у меня тут есть, это моя французская знакомая с парохода, которая только что вернулась из Парижа, она тоже интересна, но по-иному – одна из тех людей, которые не способны поддерживать интересный разговор на разнообразные темы, но порой могут поразить глубоким замечанием».

Лондон он называл «чужим городом», но потом, не боясь противоречия, добавлял: «Мне теперь очень нравится Лондон».

Говорил он и о войне:

«Разумеется (хотя никто мне не верит), я не испытал сам ничего особенно интересного <…> однако весь этот опыт произвел на меня очень глубокое впечатление; я имею в виду, что увидел, как люди в обеих странах принимают происходящее, и глубокую моральную искренность с обеих сторон. В результате для меня невозможно полностью принять односторонний взгляд на ситуацию <…> хотя я, несомненно, хотел бы сражаться против германцев, если бы мне пришлось сражаться вообще. <…> Ни одна война еще не казалась мне столь реальной, как эта: я бывал в некоторых городах, вокруг которых теперь идут бои; и я знаю, что люди, которых я знал, включая одного из моих лучших друзей, должны теперь сражаться друг с другом. И таким образом, мне трудно интересно писать о войне».

В конце письма Элиот добавил, что рассказ об американке (и француженке) не надо повторять никому (никому – это Эмили Хейл?)[189].

В эти же дни, в сентябре, он случайно встретил недалеко от Рассел-сквера Бертрана Рассела – немыслимая в Новом Свете смесь символов и истории. Название Рассел-сквер связано с графами и герцогами Бедфордскими, носившими фамилию Рассел, предками Бертрана Рассела. Они владели землями и домами в этой части Лондона. Элиот снимал комнату на Бедфорд-плейс, неподалеку находился Бедфорд-сквер. Рассел пригласил Элиота к себе выпить чаю – поблизости у него была квартира.

Он был пацифистом.

«Я, естественно, спросил его, что он думает о войне, – вспоминал позже Рассел. – ‘‘Не знаю, – ответил он, – знаю только, что я не пацифист’’»[190].

5

В сентябре Эйкен убедил Элиота встретиться с Эзрой Паундом (1885–1972).

Сам он больше года находился в Англии. Опережая Элиота с публикациями, он искренне старался ему помочь. Например, предлагал «Пруфрока» и «Женский портрет» в издательство «Poetry Bookshop» Г. Монро, но тот их отверг. Говорил о стихах Элиота с Паундом – Паунд заинтересовался.

Хотя Паунд был всего на три года старше Элиота, он был уже широко известен. Родом со Среднего Запада США, в Англии он находился целых пять лет и успел к 1914 году выпустить пять поэтических книг. С 1912-го он был секретарем знаменитого ирландского поэта У. Б. Йейтса (1865–1939).

Паунд был энергичным организатором. К этому времени он собрал вокруг себя группу талантливых поэтов и писателей – в нее входили англичане Р. Олдингтон, Ф. С. Флинт, Ф. М. Форд, американцы Э. Лоуэлл, Х. Дулиттл, Дж. Г. Флетчер. Он был основателем имажизма, ставившего в центр поэзии image, «образ»: «Образ – это то, что представляет комплекс мыслей и чувств в мгновение времени»[191]. В 1914 году издательство «Poetry Bookshop», отвергшее Элиота, опубликовало антологию имажистов[192].

Как организатор и идеолог, он союзничал с вортицистами (от слова vortex, «вихрь») Уиндема Льюиса, боролся с футуристами Маринетти, но сохранял нейтралитет по отношению к блумсберийцам, с которыми враждовал Льюис. Сотрудничал он с чикагским журналом «Poetry» и лондонским «Egoist». При его поддержке в том же 1914 году в «Эгоисте» началась публикация «Портрета художника в юности» Дж. Джойса. Позже он «открыл» Хемингуэя. Ряд его стихотворений и эссе были напечатаны в июне 1914-го в первом номере журнала «Blast» («Взрыв») У. Льюиса. Его манифест «Vortex. Pound» вышел во втором номере (1915).

Со стихами Паунда Элиот познакомился еще в Гарварде, но не очень спешил с ним встречаться. Встреча состоялась только 22 сентября, незадолго до начала занятий в Оксфорде. Паунд принимал его дома с женой – художницей-«вортицисткой», англичанкой Дороти Шекспир.

«Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока» и «Женский портрет», чрезвычайно понравились Паунду. К тому же они соответствовали доктрине «имажизма». Удачей было и то, что к моменту встречи у Паунда период энергичного поиска союзников и завязывания литературных связей не сменился еще периодом поиска врагов. Особенность его характера, которую позже называли «антагонистической харизмой», не успела развиться в полную силу.

Паунд настоял на том, чтобы Элиот немедленно занялся подготовкой поэмы для публикации в чикагском журнале «Poetry». Обращаясь к его издательнице Хэрриэт Монро, он писал: «Это лучшая поэма, которую я до сих пор имел или видел из написанных американцем. МОЛЮ БОГА, ЧТОБЫ ЭТО НЕ БЫЛО ЕДИНСТВЕННОЙ И ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОЙ УДАЧЕЙ»[193].

Элиот – Эйкену (после встречи): «Я все еще в Лондоне… Я остаюсь до вторника, поскольку есть возможность пообедать в понедельник в китайском ресторане с Йейтсом, – и Паундами. Паунд был on n’est pas plus aimable[194], он опубликует ‘‘Пруфрока’’ в Poetry и даже заплатит мне за это. Он хочет, чтобы я подготовил кн[игу] после войны. Дьявольщина тут в том, что я не создал ничего хорошего после Дж. А[льфреда] П[руфрока] и корчусь от бессилия».

Радость от результата встречи не мешала некоторому скепсису по отношению к Паунду: он «скорее умный собеседник: его стихи хороши по замыслу, но трогательно некомпетентны [по исполнению]; хотя замечания порой удачны»[195].

6

В Оксфорде Элиоту предстояло вернуться к работе над диссертацией, но поэзия снова оказалась в центре его интересов. Правда, в письме Эйкену он говорил о своих недавних опытах как об «искусственных» и «вымученных», разве что идея была правильной. И добавлял: «Вот если бы я мог снова оказаться в Париже».

Еще один характерный пассаж из этого письма: «Разве что-нибудь убивает так, как мелкие тревоги? А в Америке мы беспокоимся все время. Тут, я думаю, великая польза страдания, если это трагическое страдание – оно уводит нас от самих себя – а мелкое страдание приводит к обратному и убивает вдохновение. <…> Я иногда думаю, что было бы лучше оказаться мелким клерком в почтовом отделении, где не о чем беспокоиться – но с сознанием загубленной жизни».

В Оксфорде «старая Европа» была представлена в неменьшей концентрации, чем в Венеции или Марбурге. «Ваш колледж называется Новый, но вы не думайте, он – современник Куликовской битвы»[196].

Как и в предыдущих главах, мы пытаемся реконструировать контекст в надежде лучше понять героя…

В то же самое время, когда Элиот приехал в Оксфорд, там учился будущий автор «Хоббита» и «Властелина колец» Дж. Р. Р. Толкин. Он был на четыре года младше. «В Оксфорде компания была мужская, – писал биограф Толкина Х. Карпентер. – Правда, на лекциях бывали и девушки-студентки, но они жили в женских колледжах, мрачных зданиях на окраинах города, и к молодым людям их подпускали не иначе как под строжайшим надзором. Да молодые люди и сами предпочитали общаться друг с другом. Большинство из них только что покинули стены закрытых мужских пансионов <…> даже изъяснялись они на своем, им одним понятном сленге, в котором самые обыкновенные слова сокращались и коверкались до неузнаваемости»[197].

В чем-то студенческая жизнь напоминала Гарвард, но тут Элиот не был своим. В письме кузине он признавался: «Возможно, когда я научусь, как воспринимать англичан, эта кирпичная стена [которая нас разделяет], перестанет меня беспокоить. Но всегда настолько легче понять, что думает француз или американец, чем англичанин»[198].

Мёртон-колледж, где ему предстояло заниматься (там позже работал Толкин), был основан в XIII веке. В часовне колледжа сохранилась дюжина витражей, созданных в то время. Из более современных артефактов в коридоре стоял бюст Николая II, подаренный им самим.

Во «внутреннее пространство» (четыре квадратных двора один за другим) надо было проходить через подворотню XV века, украшенную скульптурами святых. Дальше – привратницкая. Привратник выдал Элиоту ключи от его комнаты, выходившей на Cент-Олбенский двор. Здания этого двора подверглись реновации, водопровод и канализация там были самыми современными во всем Мёртоне, хотя и отставали от американских стандартов. Комнаты отапливались угольными каминами. В качестве ванны использовалась лохань, стоявшая под кроватью.

Из-за войны Оксфорд выглядел пустынным. В октябре 1914 года в Мёртоне числилось менее пятидесяти студентов, из них шесть американцев, четверо индусов и двое канадцев. Англичане, которые еще не пошли в армию, занимались военной подготовкой тут же, в Оксфорде.

В Лондоне «шум и спех» помогали Элиоту работать, а чинный распорядок оксфордской жизни скорее мешал. Вставать приходилось в 7.15 (чего он не делал со школы), бежать в соседний «двор», чтобы отметиться в журнале и ждать завтрака до 8.30. В промежутке он обычно писал письма. Необходимость присутствовать в строго определенное время на завтраке, обеде и ужине помогала организовать день, но и сковывала.

Во время общих обедов и ужинов завязывались контакты. Как и во всех старых английских университетах, студенты сидели за длинными столами. Для «донов» (преподавателей) и fellows (научных сотрудников) предназначался специальный «высокий стол» на подиуме. Студенты поверх обычной одежды обязаны были облачаться в короткие, до бедер, мантии. У «донов» мантии были длиннее. Блюда разносили слуги (на зарплате у колледжа). Таких слуг в Оксфорде называли скаутами. В промежутках между блюдами обычно оставалось время для разговоров…

7

Руководителем Элиота считался профессор Дж. Х. Вудс (1864–1935), остававшийся в Гарварде, а соруководителем в Оксфорде – Гарольд Джоаким (1868–1938)[199]. Темой диссертации была философия Ф. Г. Брэдли.

Брэдли был знаменитостью. В 1924 году, незадолго до его смерти, король Георг V пожаловал ему Order of Merit – орден Заслуг. Он был fellow Мёртона, преподавание не входило в его обязанности. Жил он очень замкнуто – болезнь почек, хрупкое здоровье. Историк и философ Р. Дж. Коллингвуд вспоминал: «Хотя я жил лишь в нескольких сотнях ярдов от него, я не припомню, чтобы мне довелось его видеть»[200]. Элиот с ним так ни разу и не встретился. При этом Брэдли принимал активное участие в жизни колледжа (через секретаря) и ездил на курорты для поправки здоровья. К его чудачествам относилась ночная стрельба из окна по кошкам.

Несмотря на колебания между поэзией и философией, Элиот относился к диссертации достаточно серьезно, чтобы полностью подготовить ее к защите. Стоит вкратце коснуться философии Брэдли и содержания диссертации, поскольку в ней Элиот пытался решать для себя вопросы, которые – иными средствами – пытался решать в поэзии.

Центральным для него являлось понятие «непосредственного опыта» («immediate experience»). Это – источник всех знаний, мысль его искажает. Объекты, представленные в мысли – это «видимости» («appearances»). Лишь в непосредственном опыте нам дается реальность. Он «чувствуется» («is felt»), а не мыслится, неотделим от реальности и в некотором смысле и есть реальность. Но ведь с точки зрения здравого смысла существует множество отдельных личностей, и у каждой – свой «непосредственный опыт», разве это не ведет к множественности реальностей? Брэдли в ответ утверждал, что непосредственный опыт предшествует личности. Для непосредственного опыта (и реальности) характерно единство. Отдельные вещи – только иллюзия, видимость. Впрочем, на всякий случай он вводит еще «абсолютный опыт» («аbsolute experience»), который является основой этого единства.

Согласно Коллингвуду, философия Брэдли начиналась с анализа проблем, с которыми столкнулась библейская критика. Он поднял вопрос о критическом анализе самой этой критики: «Радикальный исторический скептицизм вырос не из применения критических методов, но из сочетания этих методов с некритически и бессознательно воспринятыми постулатами позитивизма»[201].

Концепция Брэдли представляла для Элиота не только академический интерес. В чем-то он ее модифицировал, в чем-то с ней спорил. Спорит он не только с Брэдли, а, например, с Расселом, который по своим взглядам ближе к позитивистам, с которыми спорил Брэдли.

Интересный анализ диссертации можно найти у современных исследователей. По мнению Дж. Уайтсайда[202], Элиот очень изобретателен, но ему не удается до конца справиться с трудностями, в том числе и в собственной концепции. Наиболее интересны в диссертации взгляды Элиота на искусство, особенно концепция «безличностности» («impersonality») подлинного искусства.

В отличие от Брэдли Элиот не постулировал объединяющего все «абсолюта». По его мнению, разница непосредственного опыта и обычных житейских чувств и переживаний в том, что последние осознаются и тем самым искажаются мыслью, становясь всего лишь «видимостью». «Таким образом, – отмечает Уайтсайд, – в своей поэзии Элиот всегда старался объективировать свои чувства, приписывая их персонажам и затем пристально рассматривая их со стороны, а эта доктрина, признавая чувства объектами для рассмотрения, обосновывала это»[203].

Элиот усиливает значимость литературных идей: «Идеи не являются объектами, но занимают место на полпути между существованием (existence) и смыслом (meaning)… идеальный мир повествования (story) это тоже реальность»[204]. Подчеркивает он и роль символов: «Ни один символ, я настаиваю, не является просто символом, но неразрывен с тем, что он символизирует»[205].

Уайтсайд: «для Элиота литературные персонажи так же реальны, как население Лондона»[206]. Не случайно в TWL он цитирует Бодлера: «Город, полный снов, где призрак средь бела дня обгоняет прохожего». Он стремится подчеркнуть значимость литературного творчества: «…у нас нет объектов в отсутствие языка… Часто недооцениваешь, до какой степени определенные слова переплетаются с нашей реальностью»[207].

Еще одна любопытная деталь диссертации Элиота – концепция «конструирования души». Она выглядит развитием взглядов Брэдли, считавшего, что личность, «я», является производной от «непосредственого опыта», а объект выделяется из реальности «непосредственного опыта» через «фокусировку внимания».

Брэдли ввел понятие «конечных центров» («finite centres»), которые Элиот называет иногда просто «точками зрения» («points of view»). Для них обоих «центры ближе к реальности, чем «я». «Я» переходит от центра к центру…». Но души отличаются и от «центров», и от личности, «я». Согласно Элиоту, душа проходит через эти «центры» и «вспоминает». Элиот говорит о «мучительной задаче соединения… сталкивающихся и несовместимых миров…». Уайтсайд отмечает, что эти рассуждения воспринимаются, как комментарий к многим поэтическим усилиям Элиота[208].

В заключение Уайтсайд пишет: «Что же мы узнали об Элиоте из этого обзора его диссертации? Многое, но, по-моему, самое главное: что Элиот жаждал ощутить, но не мог, что все вещи составляют единство. Эта жажда заставила его признать монизм Брэдли, но недостаточность ощущения не позволила ему убедить себя в этом. Отсутствием убежденности можно объяснить, почему в конце концов Элиот отказался от монизма Брэдли. А жаждой – почему в дальнейшем он присоединился к христианскому единству»[209].

Перед защитой диссертации Элиоту необходима была сдача аспирантских экзаменов. Готовясь, он должен был разбирать сочинения Брэдли, Декарта, Спинозы, Аристотеля (последнего он читал в подлиннике по-гречески). Об этом он отчитывался в письмах профессору Вудсу.

Джоаким наряду с Брэдли разрабатывал теорию истины, основанную на «когерентности» («coherence theory of truth»), что можно передать по-русски как «самосогласованность» или даже «внутренняя гармония». Понятие истины может быть определено только по отношению к организованному целому, системе знания. Этот взгляд нашел свое отражение и в диссертации Элиота[210].

Главным выводом для нас будет, пожалуй, то, что Элиот относился к своей диссертационной работе с полной серьезностью. И в философия, и в поэзии он мучительно искал ответа на одни и те же вопросы, только выраженные по-разному.

8

Настоящим оксфордцем Элиот так и не стал. Более всего он сблизился с двумя студентами, Калпином и Бланшаром. Бланшар, несмотря на французскую фамилию, был американцем. У третьекурсника Калпина имелось английское гражданство, он учился на стипендию, выделяемую одаренным бедным студентам. Первоначально его признали негодным к военной службе по зрению. Позже он все же пошел на фронт и погиб в 1917 году.

Элиот ходил, «как большинство из нас, в коричневом твидовом пальто, свитере и серых фланелевых брюках; однако брюки у него всегда были тщательно выглажены, невзирая на непрестанный осенний дождь, – вспоминал Бланшар. – Мое первое впечатление, оставшееся неизменным, состояло в том, что, хотя он держался дружелюбно и с готовностью улыбался, в действительности он был стеснительным, сдержанным и не склонным к сближению».

Элиот общался также с молодым Норбертом Винером (1894–1964), будущим «отцом кибернетики», которого знал еще по Гарварду. Винер считался молодым гением (он окончил Гарвард в 16 лет) и находился в Англии, на стажировке в Кембриджском университете.

В середине декабря, на каникулах, Элиот с Калпином и Бланшаром ездили на морской курорт Суонидж (Swanage) в Дорсете. Долго гуляли по безлесным холмам и пустыным пляжам, осматривали местные достопримечательности. Шумный прежде курорт на берегу Ла-Манша казался вымершим. От нечего делать они ухаживали за молодой англичанкой из Борнмута. Шутливую поэму в ее честь написал Бланшар – друзья Элиота и не догадывались, что он пишет стихи.

Однажды за завтраком Элиот раскрыл толстый том «Principia Mathematica» Рассела и Уайтхеда и со знающим видом принялся разглядывать логические символы.

Каникулы длились шесть недель. После Суониджа Элиот поехал в Лондон. «Я снова в Лондоне до 15 января, – писал он Эйкену, – не в твоем прежнем доме, где кухня ужасно испортилась, но в пансионе около Гордон-сквера (в Блумсбери. – С. С.). <…> Лондон мне нравится теперь. В Оксфорде мне кажется, что я не совсем живой»[211].

Немного раньше (21 ноября) он просил Эйкена купить роз, чтобы подарить от его имени Эмили Хейл, которая играла в спектакле.

Еще из писем Элиота.

Эйкену (Лондон, 30 сентября): «Дело в том, чтобы суметь взглянуть на свою жизнь, как на жизнь кого-то другого <…> Это трудно в Англии, почти невозможно в Америке <…> В любом случае интересно разрезать себя на части время от времени и посмотреть, что вырастет из этих фрагментов…»

«Я счел бы очень стимулирующим, если бы сразу несколько девушек в меня влюбилось – несколько, так как практический аспект стал бы менее очевидным. И я бы очень жалел их всех»[212].

Ему же (Лондон, 31 декабря): «Оксфорд очень живописен, но мне не нравится быть мертвецом. Я не думаю, что мне следует оставаться в нем еще на год <… > но я не против остаться в Лондоне, поработать в Британском музее. Насколько лучше осознаешь себя в большом городе! <…> Правда, именно сейчас это некстати, поскольку я испытываю один из невротических приступов сексуальности, от которых страдаю, когда оказываюсь один в [большом] городе <…> это худший после Парижа. Почему-то в провинции такого никогда не бывает».

Элиот отмечал, что лондонские знакомые разъехались – нет ни Винера, ни Рассела, ни Паунда.

«Я очень завишу от женщин (я имею в виду женское общество); мне его не хватает в Оксфорде – одна из причин, почему я не хочу в нем оставаться <…> а в [большом] городе все живее и острее. Идешь по улице со своими желаниями, и твое воспитание встает, как стена, когда появляется возможность. Иногда я думаю, что было бы лучше, если бы я расстался со своей девственностью и робостью несколько лет назад: и иногда, что лучше было бы это сделать до брака»[213].

Одновременно с диссертацией Элиот пытался писать фарс под названием «Сиротка Эффи».

Кузине Элинор: «Я обещал тебе рассказать больше о своих героинях, но у меня нашлось время только для трех, смертельно влюбленных в Уилфрида. Во-первых,

ПАПРИКА!

Мексиканская танцовщица (тема для пианолы: “Кармен”). Эта роль для Эми [Гоццальди]. Большие глаза и стилет. Легко оскорбляется. Танцует с кастаньетами. Уилфрид ее отвергает. Она грозится отомстить <…> Более симпатичная роль у

РАННЕЙ ПТАШКИ

Юная индианка. Гордая, но благородная. <…> Обручена с Ночным Ястребом, но отвергает его, когда появляется Уилфрид. Позже погибает, спасая жизнь У.

Есть также более забавная роль:

ПЕГУН,

ирландской девушки (тема для пианолы: “Во всем зеленом”. Бешеные аплодисменты в Южном Бостоне)[214], дочери мистера Флаэрти, владельца курильни гашиша. У нее 31 поклонник – все ковбои <…> Да, я забыл о роли для Фредерика [Элиота]. Это

ПРЕП. ХЭММОНД ЭЙГС

комический черный проповедник…»

«Я только что был на кубистическом чаепитии».

«Я люблю Лондон – не то чтобы я не любил Оксфорд как университет, но я бы не вынес жизни там»[215].

В письме Винеру говорилось о философии и математике. Элиот с интересом прочитал философскую статью Винера о релятивизме: «Релятивизм, строго говоря, не является противоядием от других систем: можно иметь относительный абсолют <…> он не существует для меня <…> но мр. Брэдли может сказать, что он подразумевается в моей мысли – и кто нас рассудит?»[216]

Вернувшись в Оксфорд, Элиот отправил отчеты в Гарвард. В письме декану Бриггсу обсуждалась возможность поездки в Германию или Италию. Италия пока не вступила в войну, поэтому поездка туда выглядела безопаснее.

Письмо Паунду (2 февраля) было написано в легком, почти фамильярном стиле. К нему прилагался «Женский портрет». Элиот отмечал, что текст кажется ему всё более сырым, и с иронией отмечал, что единственным улучшением оказалось то, что теперь уже две или три дамы могут считать себя героинями стихотворения. Он добавлял, что недавно получил рождественскую открытку от Аделины Моффэт, послужившей «настоящим» прототипом.

В письме говорится и о других стихах, включая серию о Боло. В конце Элиот добавляет новое стихотворение «Вытесненный комплекс» («Suppressed Complex»):

Она лежала в кровати очень тихо, упрямо не раскрывая глаз,

Сдерживая дыхание, чтобы только не начать думать.

Я тенью стоял в углу

И весело пританцовывал в отблесках огня.

Она вздрогнула во сне и сжала пальцами одеяло.

Бледная, тяжело дыша.

Когда утро пошевелило длинный усик настурции

в рыжевато-коричневой миске,

Я радостно вылетел в окно.

Примерно в это же время было написано другое стихотворение, озаглавленное «Смерть святого Нарцисса» («Death of Saint Narcissus»). Эти стихи, как и «Любовная песнь Св. Себастьяна», несомненно, интересны как штрихи к биографии поэта, но отношение Элиота к ним было сложным. В 1915 году «Смерть святого Нарцисса» была набрана для публикации, но не опубликована. В 1920-м он удалил «Любовную песнь святого Себастьяна» и «Смерть святого Нарцисса» из корректуры своего сборника[217].

Герой «Смерти святого Нарцисса» ближе к Нарциссу из греческого мифа, чем к христианскому святому (Нарцисс, патриарх Иерусалимский (99—216), прожил более ста лет и умер своей смертью). Фрагменты этого стихотворения почти без изменений вошли в TWL:

Приди в тень этой серой скалы,

Войди в тень этой серой скалы,

И я покажу тебе тень, иную и

От твоей тени, лежащей на песке на заре, и

От твоей тени, скачущей по красной скале за огнем.

(Пер. В. М. Толмачева)

Комментарий переводчика:

«По-видимому, тень (или “другое я” поэта) у Элиота имеет женский лик (“He could not live mens’ ways, but became a dancer before God”…; “Он не смог идти путем всех мужчин и стал танцором перед Богом”) <…> Нарцисс открывает в себе эротическое томление, весь мир он готов вобрать в себя, свою красоту (“knowledge [of his beauty]”…) в кончики своих тонких пальцев, в ритм своего биения крови. Эта дрожь уподоблена танцу. Танцор (налицо как эротическое, так и поэтическое измерение образа, восходящее к С. Малларме, его Саломее – Иродиаде) возбуждаем не только природой (река, луг), но и тем, что видит на «улицах города» (лица, колени, бедра).

Подобное открытие ужасает его. И вот он удаляется от мира под сень «серой скалы», чтобы в пустыне под знаком нового Абсолюта познать отречение от себя, своих тайных или явных желаний. Вехи инициации в новую жизнь – попытка представить себя “деревом” (что-то среднее между Крестом и сплетением ветвей-рук), “рыбой” (что-то среднее между символом духа и символом плоти), “девой” («белизна» ее целомудрия, но она терпит насилие от краснокожего старика-фавна). Цепочка метаморфоз-снов, разворачивающихся то ли в пустыне, то ли на берегу вод (океана), несколько неожиданно превращает Нарцисса в святого, святого Себастьяна…»[218]

В марте Элиот вновь покинул Оксфорд. На этот раз для выступления с докладом «Об относительности морального суждения» на семинаре у Рассела в Кембриджском университете. «Критический» отчет о поездке – в письме кузине Элинор (21 марта). В нем он сравнивает настрой – более «научный» в Кембридже и более «исторический» в Оксфорде. По его мнению, история – занятие более аристократическое и требующее «окультуренного ума» («cultivated mind»).

Его слова о Бертране Расселе выглядят неожиданно: «Не то чтобы Берти Рассел не был аристократом, но несколько в ином смысле; у него очень восприимчивый, но едва ли окультуренный (cultivated) ум, и я начинаю понимать, насколько он неуравновешен. Я испытываю удовольствие от общения с ним, как едва ли с кем-то еще из знакомых; мы завтракали вместе, а однажды вечером проговорили до часу ночи. Он очень хорошо говорил о войне и очень проницателен, но в некоторых отношениях обладает незрелым умом»[219].

В другом письме, адресованном Изабелле Стюарт Гарднер, Элиот сообщал о своем парижском знакомом Причарде, который был интернирован в Германии (она беспокоилась о его судьбе) и не без иронии говорил о возможной публикации своих стихов: «Я не знаю, слышали ли вы об одном скандальном журнальчике под названием “Blast” (“Взрыв”), у которого пока вышел только один номер. Если появится второй – я думаю послать вам экземпляр <…> поскольку он может вас позабавить, и там обещали опубликовать некоторые из моих собственных произведений»[220].

В середине апреля из Оксфорда он послал Паунду комментарии по поводу его «манифеста». Журнальная версия, «Preliminary Announcement of the College of Arts», была опубликована в журнале «Egoist» осенью. По форме это объявление о создании «истинного» колледжа искусств на английской почве, по сути – критика общепринятых форм преподавания основных видов искусства.

По мнению Паунда, преподаватели должны были сами активно заниматься творчеством. Ему удалось заинтересовать многих: Уиндема Льюиса (издателя «Blast», сооснователя вортицизма, художника и писателя), Анри Годье-Бжecка (молодого французского скульптора, считавшегося гением), Арнольда Дольметча (реконструктора старинных музыкальных инструментов и музыканта), Элвина Лэнгдона Коберна (знаменитого фотографа, вместе с Паундом они изобрели «вортоскоп», камеру с дополнительными зеркалами, позволявшую делать фото, как бы разбитые на осколки), Зинаиду Венгерову (историка литературы и критика), Джона Курноса (псевдоним Ивана Григорьевича Коршуна, переводчика и критика). Прежде всего Паунд надеялся на американцев, которые из-за войны осядут в Англии…

Идея не получила развития. Годье-Бжеска погиб на фронте в июне 1915 года, Льюиса призвали в армию…

Элиот писал Паунду как единомышленник. Правда, критика его звучала немного по-детски: «Кое-что можно сказать о губительном влиянии девственности на американскую цивилизацию»[221].

В письме кузине 24 апреля (из Лондона) впервые говорилось о будущей жене Элиота Вивьен: «Я большей частью находился среди поэтов и художников, но я также встретил нескольких леди и даже танцевал. В больших отелях устраивают танцы по вечерам в субботу <…> Поучаствовав в двух танцевальных вечерах, я познакомился с несколькими английскими девушками, в основном примерно моего возраста, причем две танцевали очень хорошо. Английский танцевальный стиль очень скованный и старомодный, и я привел в ужас одну бедную девушку (к слову, испанку), попробовав уан-степ с наклонами. Однако две, о которых я сказал, оказались более восприимчивыми и освоили американский стиль очень быстро. Поскольку они – эмансипированные лондонки, я несколько раз приглашал их на чай или обед и обнаружил, что они совсем не похожи на все, что я знал раньше здесь или дома <…> Они очаровательно умудренные (даже «лишенные иллюзий»), но не ожесточившиеся; и, должен признаться, я испытывал большое удовольствие, видя, как женщины курят, хотя, признаться, я не знаю ни одной английской девушки, которая бы не курила. У этих английских девушек такие забавные имена – я встретил двух по имени ‘‘Филлис’’ – и одну, которую звали ‘‘Вивьен’’»[222].

Второго мая Жан Верденаль, парижский друг Элиота, погиб в Галлиполи. Элиот узнал о его смерти намного позже. Шестого мая в письме профессору Вудсу он обсуждал возможность получить должность ассистента в Гарварде на следующий год.

Седьмого мая недалеко от берегов Ирландии немцы торпедировали лайнер «Лузитания». Погибло 1198 пассажиров, из них более 100 американцев. Это вызвало в США бурную антинемецкую кампанию и стало важным шагом к ее вступлению в Первую мировую войну.

9

«26 июня в Хемпстедском регистрационном бюро ТСЭ женился на Вивьенн Хей Хей-Вуд в присутствии [свидетелей] Люси Эли Тэйер (ее близкого друга, кузины Скофилда [Тэйера]), и Лилии К. Саймс, тети Вивьенн. Их возраст был указан как 26, хотя ей только что исполнилось 27. ТСЭ был записан “не имеющим определенных занятий” и проживающим по адресу 35 Greek Strit, Soho. Его отец назван “фабрикантом, занимающимся производством кирпича”, а отец Вивьенн – “деятелем искусства (художником)”. Их родители заранее о браке ничего не знали»[223].

Глава шестая. Vita Nuova

1

Первым родителям Элиота о его женитьбе написал Эзра Паунд. Он подчеркивал, что поэт может жить литературным трудом: «Ваш сын попросил меня написать это письмо, я думаю, он ожидает от меня своего рода апологии литературной жизни в целом и литературной жизни в Лондоне в частности <…> Положение Т. С. Э. скорее лучше [чем у меня вначале]. Я уже вбил в голову четырем издателям, что он может писать. Что касается произведений Т. С. Э., я думаю, это самое интересное из всего, что появилось после моих собственных первых книг».

Паунд старался оправдать и вероятный отказ Элиота от академической карьеры: «Мое положение сейчас гораздо лучше, чем если бы я остался профессором в Индиане». Правда, едва ли эти аргументы могли убедить отца Тома, успешного бизнесмена. Более благосклонный прием они могли найти у его матери. Но ей тоже трудно было смириться с тем, что Том намерен остаться в Европе, а это следовало из рассуждений Паунда. Кроме переезда в Лондон, «остальное – пустая трата времени и энергии. Никто в Лондоне ни капли не интересуется тем, что написано в Америке <…> Лондон любит сам открывать своих богов».

Финансовая сторона дела явно звучала малоубедительно: «С практической стороны писатель, зарабатывающий тут тысячу долларов в год, находится <…> в значительно лучшем положении, чем если бы он зарабатывал пять тысяч в Америке». К тому же с оговоркой: «Что касается точных сумм <…> я бы сказал, что если у человека есть пятьсот долларов на первый год и двести пятьдесят на следующий, остальное он сможет заработать сам, и для начала это вполне прилично»[224].

С точки зрения родителей, еще хуже было то, что Том советовался с незнакомым им Паундом о предстоящей женитьбе, ни слова не сказав об этом им самим.

2

Уже 2 июля адрес Тома – Compayne Gardens, 3. Это адрес родителей Вивьен. Оттуда он написал брату. Он знал, что Генри уже будет осведомлен о его неожиданной женитьбе. «Ты знаешь, однако, чего я всегда хотел, и я уверен, что это покажется тебе достаточно естественным. По-настоящему удивительно только, что у меня должны были найтись силы, чтобы попытаться, а когда ты узнаешь Вивьен, я уверен, что и это тебя не удивит. Я знаю, что ты согласишься с тем, что ответственность и независимость в действиях были раньше и будут тем, в чем я нуждался. Теперь моя единственная забота – как я могу сделать ее вполне счастливой, и я думаю, что я могу достичь этого, став бесконечно более самим собой, чем когда-либо в прошлом».

Разумеется, добавил Том, последнее письмо Генри (он видел «Пруфрока», вышедшего в «Poetry») весьма кстати. Семья теперь «лучше подготовлена», чтобы одобрить его решение. «Я дал письмо Вивьен: она хотела сберечь его». Не забыл он упомянуть и то, что «Женский портрет» должен выйти в «Others».

Большая часть письма была посвящена просьбам похлопотать перед редакциями журналов и издателями. Сам он пока не сможет поехать в Америку.

Надо попытаться (по совету Паунда), чтобы несколько периодических изданий, например «Atlantic Monthly», «New Republic», «Harpers» и «The Bookman», согласились сотрудничать на постоянной основе.

«Важно, чтобы издателям тебя представлял человек более высокого социального положения, чем они сами». Это может быть и Генри, но еще лучше привлечь какую-нибудь известную персону, например миссис Гарднер. (Xлопоты не увенчались успехом – первая публикация Тома в «The Bookman» появилась только в 1929 году, в «Harpers» в 1942-м, а в «Atlantic Monthly» – в 1951-м.)

В конце письма Том снова вернулся к семейным делам: «Мы с нетерпением ждем, что мать и отец приедут повидать нас». Хорошо, если Генри «употребит все свое влияние», чтобы способствовать этому. Он хотел бы послать им фото Вивьен, «но сейчас она не очень хорошо себя чувствует, все это полностью выбило ее из колеи, так что я сделаю снимок позже». В заключение – приписка Вивьен: «Я прочитала это письмо и я уверена, что мы можем рассчитывать на вашу помощь. Я прочитала письмо, которое вы написали Тому, оно мне страшно понравилось, и мне кажется, я уже вас знаю. Мне бы хотелось, чтобы вы мне написали»[225].

10 июля он отправил сразу несколько писем. Поблагодарил Х. Монро за гонорар (восемь гиней). Написал профессору Вудсу и декану Бриггсу в Гарвард, что должен отказаться от должности ассистента, поскольку решил остаться в Англии и посвятить себя литературной работе, а также в связи с женитьбой.

Куда менее формальным было письмо миссис Гарднер:

«Я уже некоторое время собирался написать вам о своих делах, но сначала они выглядели столь неопределенно, а потом двинулись так быстро, что теперь, когда я раскрываю все, я думаю, что некоторые из тех, кому я пишу, заподозрят, что либо я секретничал, либо действовал слишком поспешно. Но вы поймете, что это не так. <…>

Вы однажды сказали, что брак – это величайшее испытание в мире. Я знаю теперь, что вы были правы, но приветствую это испытание, вместо того чтобы испытывать перед ним ужас. Это гораздо больше, чем испытание мягкости характера, как иногда думают; это испытание всего характера в целом <…> Я знаю, что это, больше чем все, что я могу сказать о Вивьен и о своем счастье, покажет, что я сделал лучший выбор. Но я надеюсь, что смогу однажды привести ее к вам, или, еще лучше, вы снова приедете в Лондон. <…>

С тех пор как я оказался в Оксфорде, я завязал, как вы знаете, несколько литературных знакомств в Лондоне и завел нескольких друзей, которые очень меня поддерживали. Эта поддержка укрепила надежду, которой я тешил себя раньше; и я вижу возможность оказаться в силах выразить себя на путях литературы; и это я предпочитаю наскоро выстроенной профессиональной философии <…> я чувствовал, что работа в Гарварде меня губила. А перспектива профессорства в каком-то провинциальном университете в Америке не вдохновляет!»[226]

Он хотел бы стать иностранным корреспондентом какого-нибудь американского периодического издания…

Девятого июля молодожены ужинали с Бертраном Расселом. По его мнению, Элиот явно не выдерживал испытания, о котором рассуждал в письме миссис Гарднер. Правда, Рассела трудно считать незаинтересованным свидетелем. Своей замужней любовнице леди Оттолайн Моррелл (и она, и Рассел не особенно ограничивали себя в связях) он писал:

«В пятницу я ужинал с моим гарвардским учеником Элиотом и его молодой женой. Я ожидал, из-за его таинственности, что она ужасна; но она не так уж и плоха. Она легкая, слегка вульгарная, авантюрно настроенная, полная жизни – художница, он сказал, по-моему, но я бы скорей принял ее за актрису. Он изысканный и скованный; она говорит, что вышла за него замуж, чтобы его стимулировать, но обнаружила, что ей это не удается. Очевидно, что он женился для того, чтобы его стимулировали. Я думаю, она скоро от него устанет. Она отказывается плыть в Америку, чтобы повидаться с его родителями, из страха перед подводными лодками. Он стыдится своего брака и очень благодарен всякому, кто хорошо относится к ней…»[227]

Родители Элиота также не хотели пересекать океан, и 24 июля он все же отплыл в США для встречи с ними. Вивьен осталась в Англии. Перед отплытием он написал письмо отцу:

«Я пишу ночью перед отплытием. Это письмо я оставлю Вивьен, она должна будет его отправить, как я сказал ей, если со мной что-нибудь случится до моего возвращения. Я уверен, что опасность очень мала. Но если что-то все же произойдет, я бы хотел чувствовать, что вы, подобно ее собственной семье, позаботитесь о ее будущем, настолько, насколько это возможно через океан.

Я определенно надеюсь, что вы проследите, чтобы она получила страховку 5000,00$, которую вы по доброте своей позаботились приобрести для меня. Она будет необходима ей. Она будет [в этом случае] в очень трудном положении. Ее собственная семья находится в весьма стесненных обстоятельствах из-за войны, и я знаю, что из гордости она будет стремиться зарабатывать сама на жизнь. Это будет очень тяжело для нее, под тяжестью утраты.

Я взял на себя огромную отвественность. Она была готова все принести для меня в жертву. Я очень сожалею, что вынужден столько писать исключительно о наших делах и что вы знаете о ней так мало. Но теперь, после того как мы женаты месяц, я убежден, что она была единственной, предназначенной для меня. Она может мне дать все, что мне нужно, и она дает это. Я обязан ей всем. Я женился на ней, не имея ничего, и она знала это и была согласна ради меня. Она ничего не выигрывала, выходя за меня замуж. Я очень многое тем самым возложил на вас, но на нее больше, и я знаю, что вы поможете сделать ее жизнь менее тяжелой.

Ваш любящий сын

Том.

Она не читала этого письма.

Я запечатаю его и дам ей на хранение на крайний случай».

3

Вивьен появилась на свет чуть раньше Тома – в мае 1888 года. Она была первым ребенком в семье, в 1896-м родился ее брат, Морис. Ее родители – Чарльз и Роза Эстер Хей-Вуд (урожденная Робинсон). Чарльз Хей-Вуд (Charles Haigh-Wood, 1854–1927), художник, член Королевской академии искусств, известен благодаря своим жанровым картинам, которые до сих пор можно встретить в каталогах многочисленных аукционов.

Семья Вивьен жила в Лондоне, но настоящей «лондонкой» была ее мать Роза Эстер (1860–1941), Чарльз был родом из Ланкашира. Вивьен тоже родилась в Бёри (Bury) в Ланкашире – в то время там проходила выставка ее отца, – но выросла в Лондоне и считала Бёри чрезвычайно провинциальным.

История семьи Хей-Вуд гораздо скромнее, чем у Элиотов. Ее деда по отцу звали Чарльз Вуд, он был багетчиком и позолотчиком, а вторую часть фамилии Хей взял от матери Мэри Хей, ирландки по происхождению. От нее же он унаследовал домик под Дублином. Сдача недвижимости в аренду обеспечивала семье скромное материальное благополучие.

В детстве Вивьен страдала от костного туберкулеза левой руки, ей пришлось перенести несколько операций. Из-за этого, по ее словам, она вообще не помнила себя до семилетнего возраста. Она «всему училась понемногу» – играла на фортепьяно, занималась живописью, брала уроки балета, хорошо плавала, но не получила систематического образования. Некоторое время она работала гувернанткой в Кембридже.

Имелись у нее и другие проблемы со здоровьем. «Хей-Вуд была медицински и эмоционально неуравновешенным человеком. Ее проблемы включали нерегулярные и частые менструации, мигрени, невралгии, приступы паники…»[228] Очень миловидная, она страдала от резких перепадов настроения. Когда ее настроение поднималось, она бывала очень амбициозной, живой и остроумной, но эти периоды быстро сменялись упадком. По настоянию родителей она даже консультировалась у психиатра. Один из докторов, осматривавших ее в дальнейшем, отмечал, что и в зрелом возрасте она выглядела как подросток или очень молодая девушка.

Браку с Элиотом предшествовала тяжелая драма. В 1914 году ее помолвка с лондонским школьным учителем по имени Чарльз Бакл была расторгнута под давлением ее собственной матери, которая говорила о «моральном помешательстве» Вивьен. Трудно сказать, что имелось в виду – возможно то, что она слишком многое позволила жениху до брака. Брат Морис со своей стороны говорил, что их связь была «реальной». Брат и отец были на стороне Вивьен, но влияние матери оказалось сильнее.

Элиот познакомился с Вивьен через Скофилда Тэйера (1889–1982), тоже гарвардца, приехавшего в Оксфорд для занятий философией. В дальнешем Тэйер, происходивший из весьма состоятельной семьи, сыграл значительную роль в истории модернизма в качестве издателя и коллекционера.

Для Вивьен знакомство с Тэйером могло послужить отдушиной. Познакомились они весной 1914-го, еще до того, как ее помолвка была расторгнута. Скофилд и его кузина Люси Тэйер, близкая подруга Вивьен, знали о вынужденном разрыве.

Вивьен с подругами часто появлялась в Оксфорде. Популярным развлечением у них было катание по каналам (обычно на плоскодонках, punts, менее спортивных, чем «четверки», которыми увлекались оксфордские студенты). Вивьен хорошо рисовала, один из ее рисунков изображает такую лодочку под мостом в Оксфорде.

Элиот впервые увидел Вивьен в феврале 1915 года, когда она навещала Тэйера. Через год в письме Тэйеру он вспоминал, как они «чаровали глаза (и уши)» экипажа одной «девственной лодчонки: я жадным поеданием хлеба с маслом, а ты потоками красноречия… на темы Искусства, Жизни, Пола и Философии»[229].

Вивьен была постоянной покупательницей «Книжной лавки поэтов», Poetry Bookshop, и ей нравилось нравиться. После разрыва помолвки она увлеклась Тэйером, но он держался осторожно. Однажды, когда он отказался пойти с ней на танцы, Вивьен написала ему, как много он потерял, и позвала в гости: «Мне очень надо поднять настроение – ужасно – прямо сейчас»[230]. Она жила с родителями, и Тэйер зашел. Увлекшись светским разговором, он сравнил ее с Моной Лизой. Ей опять хотелось на танцы, но Тэйер вновь отказался. Вечером позвонил бывший жених – он прибыл в отпуск из армии. Вивьен отправилась на танцы с ним, несмотря на протесты матери и на то, что у нее поднялась температура. Вернувшись, она слегла с «инфлюэнцей». Все эти злоключения послужили поводом для новых жалоб Тэйеру. Она объясняла, почему пишет карандашом («я в постели»), жаловалась на «душевный и физический неуют & депрессию» (в письмах вместо «и» она обычно ставила значок &) и добавляла, что мечтает «чтобы ее кто-нибудь похитил, как Мону Лизу»[231].

Элиот хорошо танцевал и не раз бывал с ней на танцах. Когда она появлялась в Оксфорде, не раз плавал с ней и ее знакомыми на лодках. В начале июня планировался вечер по случаю скорого отъезда Тэйера в Америку. Вивьен приглашал Тэйер, а в пару Элиоту намечалась кузина Тэйера Люси. Вивьен освободила выходные, но Тэйер внезапно отменил встречу за два дня до намеченной даты. Ее письмо Тэйеру полно раздражения: «Что касается нашего посещения Оксфорда, Люси & мне было дано понять Элиотом & вами, неоднократно и окончательно, что нам надо сохранять субботу & воскресенье свободными, & что если суббота будет дождливой, вы ждете нас в воскресенье». Для большей весомости она напомнила о мнении своего доктора: «Помните слова специалиста, Скофилд, & не надо становиться орудием, которое толкнет меня быстрее, чем необходимо, к преждевременной меланхолии, или даже, как он тоже пророчествовал, к ранней могиле».

Впрочем, все еще можно исправить, если Тэйер приедет в Лондон. В этом случае «вы сможете насладиться, видя маленькую Вивьен, бегущую рядом & глядящую на вас своими золотыми глазами». А если он окажется таким глупцом, что вернется в «дикую Америку», то «я вам торжественно обещаю, что впредь я никогда больше не буду разговаривать или переписываться с вами, и вообще никода больше не взгляну на вашу столь много обещающую и столь мало выполняющую личность. Никогда, я приняла решение, в самом деле. И вы никогда не встретите другую такую как я & однажды, уверяю вас, вы будете скрежетать зубами на свою незрелую, детскую глупость из-за которой вы не сумели различить желтый алмаз – белое пламя – & обычную игрушку из цветного стекла. И в самом деле глупец, & она молилась – тряпкам & костям & пучку волос. Зачем метать бисер перед свиньями – желтые алмазы & белое пламя перед закутанными в шкуры, непроснувшимися, ограниченными дикарями уолл-стритовского калибра. О Боже – зачем?»

В этом письме больше литературной игры, чем может показаться на первый взгляд. Там содержится парафраз строчек известного стихотворения Киплинга «Вампир» – Вивьен примеряет на себя роль неудачливого любовника (что важно, мужчины), который в конце концов был отвергнут коварной женщиной-вамп:

Жил-был дурак. Он молился всерьез

(Впрочем, как Вы и Я)

Тряпкам, костям и пучку волос…[232]

Намеки Вивьен могут относиться и к немому фильму «А Fool There Was» с актрисой Тедой Бара в главной роли, появившемуся на экранах в 1915 году[233].

Элиот восхищался в Тэйере его «страстной отчужденностью». Многие годы они будут достаточно тесно связаны – в основном благодаря издательской деятельности Тэйера.

В конце 1920-х годов Тэйер попал в психиатрическую клинику и с небольшими перерывами находился на излечении до самой смерти. Его наследство включало огромную коллекцию картин, 400 из них по его завещанию получил Метрополитен-музей, а коллекцию рисунков Обри Бёрдслея – музей Фогга в Гарварде.

4

В Америку Том прибыл 1 августа. Вивьен он обещал вернуться через месяц. Начало сентября должно было стать их «вторым медовым месяцем». Благодаря рекомендации декана оксфордского Мертон-колледжа, ему была гарантирована должность школьного учителя в городке Хай-Уикоме на полпути между Лондоном и Оксфордом. Занятия начинались в середине сентября. Тому надлежало убедить родителей в своей правоте или, по крайней мере, убедить их примириться с неизбежным.

Через 11 лет племянница Элиота Теодора (это ей он слал из Парижа забавные рисунки) писала матери: «Даже в раннем возрасте у меня сложилось впечатление, что семья в целом чувствовала, что дядя Том попался и что ему надо было думать, что он делает, и уж точно не надо было жениться. Возможно, это все мое воображение, однако в любом случае люди должны ждать, пока не узнают факты, прежде чем затевать ссору, и быть готовы к тому, что их дети поступают странно, и тогда, может, они и не будут. Эта речь направлена не против тебя или дяди Генри, но остальной семьи (Элиотов. – С. С.) и их кланового настроя»[234].

В 1923 году, когда эмоции утихли, его мать писала брату, что «до своей женитьбы и до того, как поселиться в Англии, он жил в идеальном мире»[235], и называла его брак «евгенически неудачным». Тогда же в письме к своему старшему сыну Генри она называла женитьбу Тома «большим несчастьем».

Удивительно, что Теодора стояла скорее на стороне Вивьен: «Может показаться, что моя мысль блуждает, но я хотела сказать, не думаю, что кто-то должен жалеть, что дядя Т. женился на тете Вивьен, поскольку я начинаю думать, что она сделала для него гораздо больше, чем считают люди, включая даже и болезни, которые, без сомнения, послужили своей цели».

Разговоры в 1915 году были резкими, но развод на повестке дня не стоял – консервативные нравы служили защитой молодоженам. Тома пытались убедить вернуться «под крыло семьи» вместе с Вивьен. Безумие обрывать связи с Гарвардом, когда почти готова диссертация. Уже обещана работа – преподавание в престижном женском Уэлсли-колледже (где до этого преподавал его родственник Шеф), которое можно совмещать с работой в самом Гарварде. Разве это не блестящая академическая перспектива?

Том колебался. Он писал Эйкену из Глостера 5 августа о своей женитьбе, о том, что должен скоро вернуться в Англию, и договорился там о работе в школе на весь учебный год, но одновременно – что, возможно, по желанию родителей вернется в Гарвард на зиму, чтобы закончить диссертацию. Если он останется в Англии, его отец соглашался оплачивать жилье, но «жену он должен содержать сам». «В чем я нуждаюсь, – восклицал Элиот, – так это в ДЕНЬГАХ! $! £!! Положение отчаянное! Война!»

Сопротивление Тома слабело, 16 августа он писал своему руководителю Вудсу: «Теперь я предполагаю вернуться в Кембридж в сентябре. <…> Я лишь испытываю неловкость по отношению к директору [школы]: я предупредил его [как это принятo] за пять недель, но он потерял целый месяц, беря меня на работу».

У Вивьен, однако, нашлись свои аргументы. «Я только что услышал, что моя жена очень больна в Лондоне, – добавил он в конце письма, – поэтому я должен уехать немедленно, отплытие в субботу. Я не думаю, что ее болезнь задержит мое возвращение на более долгое время, чем до открытия колледжа; но, если она окажется достаточно серьезной, чтобы задержать меня, я извещу вас телеграммой»[236].

5

Единственным способом «быстрой» коммуникации был тогда обмен телеграммами. О проблемах со здоровьем Вивьен Элиот тоже узнал из телеграммы. В Америку она не хотела перебираться ни при каких обстоятельствах.

Тэйер, узнав о браке, отправил телеграммы Элиоту и Вивьен. Они не сохранились, но сохранились ответные письма. Элиот почувствовал себя задетым словами Тэйера. Его тон вежливо-резок:

«Должен признаться, что в свое время я был удивлен, до какой степени вы были ‘‘обожжены’’ (‘‘nettled’’). Вы ни разу не дали мне понять, что в вашем интересе к леди было что-то исключительное <…> Если я ошибался, по крайней мере Время (скажем так) лучшее лекарство от разочарования, чем разлука друзей»[237].

Тэйер, видимо, предлагал встретиться, но Элиот уклонился от встречи.

Письмо Вивьен написано в другом тоне – возможно, через Тэйера она рассчитывала воздействовать на Элиота, предполагая, что они встретятся в Америке.

«Дорогой Скофилд,

Спасибо большое за телеграмму <…> Том отправился в Америку без меня и прибыл туда вчера. Не самое мудрое решение, может быть, оставлять столь привлекательную жену одну, чтобы она могла рассчитывать только на свои собственные силы. Правда – я совсем не хотела ехать – я боюсь путешествия и субмарин – я предпочла остаться и играть в свои скромные игры в одиночестве. Но создается впечатление, что всех Элиотов обуревает такое желание меня увидеть, они написали мне такие очаровательные письма, приветствуя в своем избранном семействе, что я уверена, мне придется все же приехать в самом скором времени – возможно, весной, и я надеюсь, тогда вы повторите свое приглашение. <…>

Предполагается, что Том вернется 1 сентября, и после у нас будет второй медовый месяц! разумеется, нам надо будет обзавестись самим домом или квартирой в Лондоне. Замечательно быть миссис Стернз-Элиот (обратите внимание на тире). Я очень популярна среди друзей Тома – и как вы думаете, у кого особенно? Не меньше чем у самого Бертрана Рассела!! Он все время заботится обо мне, этот Берти, и я просто влюбилась в него! Я обедаю с ним на следующей неделе. Я, разумеется, часто вижу Паундов и, между нами, нахожу их скорее скучными. <…> Прошлым вечером я была в Савое с двумя знакомыми мужчинами, которые утешали соломенную вдову, и думала о вас, Скофилд <…> и я знаю теперь, соломенные вдовы очень привлекательны, намного привлекательнее старых дев! Вот С ЧЕГО БЫ это?

Возможно, вы увидите Тома, пока он там – в таком случае напомните ему любезно обо мне.

Видели вы новый Blast? Я там упоминаюсь – как Суженая Поэта, и на мою голову призываются благословения…

Не женились ли вы еще? И если нет, то почему?»[238]

21 августа Элиот отбыл в Англию. Следующая его поездка в Америку состоялась только через долгих 17 лет.

6

Чем бесспорно обладала Вивьен, так это хорошим вкусом и горячим интересом к поэзии. Еще в переписке с Тэйером весной 1915 года она интересовалась, нравятся ли ему стихи Паунда из недавно вышедшего сборника «Ripostes» («Отповеди»).

Она восхищалась стихотворением «Conversion» («Обращение») другого имажиста, T. Э. Хьюма (1883–1917):

С легким сердцем я шел по долине,

Когда гиацинты цвели…

Парафраз его можно найти в TWL: «Когда мы вернулись из Гиацинтового сада…»[239]

7

Сближение с Расселом могло затеваться как игра, способ воздействовать на Элиота, чтобы ускорить его возвращение. Но история эта сложнее и запутаннее, и сам Рассел сыграл в ней не последнюю роль. Вивьен «сражалась, как безумная, чтобы удержать Тома и не дать ему уехать обратно в Америку»[240]. На одном из первых мест стояли материальные проблемы.

Элиот вернулся на две недели раньше намеченного срока, но Вивьен договорилась с Расселом, что после «второго медового месяца» – на самом деле немногим больше недели в Истборне – они с Томом смогут поселиться в его лондонской квартире.

Рассел с готовностью откликался на просьбы Вивьен о помощи. Из Истборна она написала ему в письме, которое он называл «отчаянным», что «медовый месяц» оказался «ужасным провалом». Рассел, по-видимому, считал, что помогает не только Вивьен, но и Элиоту, которого считал своим учеником.

В обсуждении этого положения (о чем Элиот и Вивьен не знали) участвовала и леди Оттолайн Моррелл: «Я не думаю, что это поможет ей и поспособствует тому, чтобы сделать жизнь Элиота счастливее, если она влюбится в вас».

Со стороны Рассела значительное место в переписке с ней занимают разнообразные оправдания: у Вивьен «много умественной страсти и нет физической, всеохватывающее тщеславие, которое заставляет ее желать обожания со стороны любого мужчины, и повышенная чувствительность, которая делает для нее отталкивающим любое выражение этого обожания». Из его слов видно, что Вивьен была с ним весьма откровенна. «Два раза подряд она страдала от унижения в любви, и это придало ее тщеславию мрачный оттенок»[241].

Рассел утверждал, что одним из его мотивов является беспокойство об Элиоте, поскольку Вивьен способна разрушить его как личность. «Сейчас она наказывает моего бедного друга за то, что он обманул ее воображение. <…> Я хочу дать некоторый выход [для ее чувств], чтобы они не были направлены на его разрушение».

Место учителя в Хай-Уикоме за Элиотом сохранилось, несмотря на попытку отказаться от него в августе. Между тем он пытался уладить по переписке проблемы, которые не успел решить во время своей поездки в Америку, и это вносило свой вклад в провал второго «медового месяца».

«Дорогой отец! <…>

Я не слишком много могу сказать сейчас, так как вышла задержка с написанием этого письма и я должен уезжать через несколько минут. Я очень благодарен, что обнаружил вакансию в Хай-Уикоме все еще открытой. <…> Я постарался описать наше положение как можно яснее. Ты поймешь, что до января мы будем сильно нуждаться в деньгах, и некоторая сумма понадобится очень скоро. Мы будем жить очень экономно, а стойкость Вивьен и ее способность к предвидению почти безграничны. Мы вовсе не планируем легкой жизни: вопрос в том, как жить вообще. <…>

Ты попросишь маму послать мою одежду как можно быстрее?»[242]

Из Истборна Элиот послал (возможно, поговорив с Вивьен) письмо Тэйеру, выдержанное в примирительных тонах.

Ответ Элиота на предложение Рассела поселиться в его лондонской квартире также был подчеркнуто любезным:

«Дорогой м-р. Рассел,

Ваше письмо, вдобавок ко всем остальным вашим добрым делам, переполнило меня благодарностью. Такая щедрость и поддержка очень много сейчас для меня значат, тем более когда они исходят от вас. Я собирался писать вам с того самого момента, как я здесь оказался, но мне требовалось написать столько писем в Америку, и на темы, которые настолько меня тревожили, что я чувствовал себя совершенно опустошенным к тому моменту, когда они были закончены.

Когда вы в первый раз говорили со мной о квартире, я был под слишком сильным впечатлением от вашей щедрости, чтобы обсуждать практические детали. Вивьен и я, мы чувствуем со всей силой, что, даже если вы говорите, что нам можно оставаться до Рождества, мы желаем, чтобы договоренность включала наш отъезд в любой момент, если она вам понадобится исключительно для себя. <…>

Что касается возможности ночевать в квартире, когда я буду отсутствовать, я бы и не подумал принимать ваше предложение на любых других условиях. Такая дань условностям никогда не приходила мне в голову; мне не только кажется, что в ней нет никакой необходимости, но она бы разрушила для меня все удовольствие, которое я чувствую от неформального характера нашей договоренности»[243].

Похоже, Том был рад, что может самостоятельно принимать «взрослые» решения.

8

8 сентября немцы впервые бомбили Лондон: цеппелин L-13 долетел до английской столицы (затемнение отсутствовало) и сбросил несколько десятков фугасных и зажигательных бомб. В городе погибло 22 и было ранено 87 человек. Элиоты в это время находились в Истборне.

21 сентября Элиот приступил к работе. В Хай-Уикоме его заработок составлял 140 фунтов в год, не считая предусмотренного контрактом бесплатного ужина. Для сравнения: в те же годы Толкин, считавшийся бедным студентом, получал стипендию 60 фунтов в год.

Квартира Рассела была довольно скромной – холл, две спальни и гостиная. «Комната Элиотов в квартире Рассела была немногим больше кладовки, и в результате Элиот часто спал в холле или в гостиной, если не оставался ночевать в Хай-Уикоме»[244].

Школа в Хай-Уикоме предназначалась исключительно для мальчиков и была платной. Она относилась к так называемым «grammar schools» и могла похвастаться тем, что была основана в 1562 году. При ней действовали курсы подготовки офицеров[245].

Элиот вел занятия по французскому, математике, рисованию, истории и вдобавок проводил уроки плавания. Занятия начинались в 9.30 утра. Вечера вторника и четверга были свободны, но он должен был готовиться к урокам. К нему могли обратиться с просьбой присмотреть за играми школьников или за написанием ими сочинений. Он снимал комнату в коттедже у некоей миссис Тун, недалеко от станции. Ездить в Лондон каждый вечер и возвращаться утром было нереально. Директор школы Дж. Р. Арнисон с симпатией относился к Элиоту и советовал ему завершить диссертацию, но повседневных обязанностей учителя никто не отменял.

Все напоминало о военном времени – занятия по военному делу для школьников, списки погибших и раненых в газете, страх перед налетами. Директор с гордостью сообщал, что 88 % выпускников школы служат в армии. Но в кинематографе шли комедии Чарли Чаплина. Ходили шутки на тему «острого чаплинита».

Элиот постепенно узнавал о многочисленных недомоганиях Вивьен, о которых мало что знал до брака. Немалая часть его заработка уходила на оплату докторских счетов. Его отец то и дело слал беспокойные телеграммы родителям Вивьен и Паунду – одной из причин было то, что из-за военного времени письма (и даже телеграммы) самого Тома доходили не все или с сильной задержкой. Он особенно опасался отрицательного воздействия, которое отцовские телеграммы могут произвести на Паунда. Приходилось балансировать, пытаясь одновременно успокоить отца и договориться с ним о дополнительных субсидиях. Это было не так просто – Элиот-старший видел «Blast» со стихами Тома и оценил его без всякой снисходительности: «Никогда не думал что в мире достаточно сумасшедших, чтобы поддерживать подобное издание».

Рассел не только помогал Элиотам материально, но старался защищать Тома в глазах родителей. В письме матери Элиота он уверял, что в Англии его профессиональные перспективы ничуть не хуже, чем в Америке. В отличие от Паунда, он говорил именно о респектабельной университетской карьере: «Практически все образованные люди, кроме негодных по здоровью, чувствовали своим долгом пойти в армию, поэтому преподавателей крайне не хватает. Из тех, кто пошел воевать, я боюсь, очень большая часть наверняка погибнет или станет калеками, так что дефицит не исчезнет и после войны»[246].

Роль Рассела по отношению к Элиоту глубоко противоречива. Рассел, как уже говорилось, был пацифистом, из-за чего в следующем, 1916 году отсидел несколько месяцев в тюрьме и лишился работы в Кембридже. До войны он, однако, приобрел облигации с фиксированным доходом (debentures) компании по производству боеприпасов. В связи со своими взглядами он теперь переписал на имя Элиота эти облигации на сумму 3000 фунтов, давая тем самым финансовый «якорь спасения» в трудное время. Вместе с тем он делал Элиота своим должником, причем на очень большую для того сумму. (Элиот смог вернуть облигации лишь в 1927 году.)

Благодаря ему Элиот до некоторой степени отошел от «вортицистов». Рассел познакомил его c литературным и интеллектуальным окружением своей знакомой, леди Оттолайн Моррелл. Кругом называть это окружение не совсем точно, правильнее говорить о нескольких пересекающихся кругах, одним из которых были «блумсберийцы».

Наиболее видные члены «блумсберийского кружка» – это Леонард и Вирджиния Вулф, знаменитый экономист Джон Мейнард Кейнс[247], романист Э. М. Форстер, Литтон Стрейчи, автор биографических книг «Знаменитые викторианцы», «Королева Виктория», «Елизавета и Эссекс». Входил в него и Роджер Фрай, парижский знакомый Элиота. Многие знакомые Морреллов, не менее яркие представители английской культурной элиты, не были «блумсберийцами» – тот же Б. Рассел, поэты и писатели К. Мэнсфилд, О. Хаксли, З. Сассун, Д. Г. Лоуренс, Р. Грейвc. «Центром притяжения» для них служила загородная усадьба Морреллов, Гарсингтон-мэнор, в шести километрах от центра Оксфорда. Основное здание (Manor House), возведенное на месте монастырских построек в конце XVI века, окружал парк площадью около четырех гектаров. В нем особо выделялись двухсотлетние, до шести метров высотой, живые изгороди. Муж леди Оттолайн, депутат парламента от либеральной партии Филипп Моррелл, приобрел поместье в 1913 году.

Р, Кроуфорд пишет: «Свободомыслящие представители высшего класса, Морреллы недавно поселились здесь со своей юной дочерью Джулиан. Они превратили это место в убежище для пацифистов наподобие Рассела, а также для художников, ученых, гомосексуалов, гетеросексуалов, бисексуалов, любовников и любовниц»[248]. Сами Морреллы жили в «открытом браке», признавая внебрачные связи. Леди Оттолайн взяла на себя заботу о внебрачных детях Ф. Моррелла.

По правилам английской светской вежливости все, кого так или иначе принимали в Гарсингтон-мэноре, не должны были уделять слишком откровенного внимания особенностям окружающих. Когда Олдос Хаксли в романе «Желтый хром» (Chrome Yellow, 1921) изобразил в карикатурном виде гарсингтонское общество, леди Оттолайн ему этого не простила.

Элиот упоминал Гарсингтон в письме Расселу в октябре 1915 года: «Я планирую повидаться с вами в Гарсингтоне, когда приеду в Оксфорд, или, еще лучше, в ходе отдельной поездки». Он сообщал также о встрече с С. Уотерлоу, редактором «Международного журнала этики». «Я написал Уотерлоу, как вы советовали, и он пригласил меня поужинать в прошлое воскресенье вечером. Результаты оказались настолько хорошими, что мне захотелось рассказать вам об этом. Он вручил мне на рецензию книгу Бальфура и дает объем две тысячи слов. Я был совсем не готов к такой большой рецензии, но, конечно, ухватился за нее и взял еще одну книгу. Он дает мне месяц на Бальфура и еще месяц на “Ницше” Вyльфа. Я думаю, надо будет <…> отложить на время диссертацию»[249].

Осень 1915-го оказалась «урожайной» для Элиота на публикации старых стихотворений. В журнале «Другие» («Others») вышел «Женский портрет». В «Poetry», где печаталась в июне «Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока», вышли «Бостон Ивнинг Транскрипт», «Тетушка Хелен», «Кузина Нэнси». Стихотворение «Смерть Святого Нарцисса» Элиот снял в последний момент. Пять стихотворений было включено в «Католическую антологию», составленную Паундом. Новых стихов, однако, было мало. Короткое стихотворение «Hysteria» («Истерия») содержало очень реалистичное описание истерического приступа.

Из письма брату: «Этот год был в некоторых отношениях, самым ужасным кошмаром по своей тревожности, какой только можно вообразить, но по крайней мере скучным он не был, и это имеет свои плюсы»[250].

Одним из источников тревоги были частые бомбардировки Лондона. В ночь с 13 на 14 октября состоялся так называемый театральный налет – 17 человек погибло, когда бомба попала в Лицейский театр.

С другой стороны, внешние тревоги помогали отвлечься от трудностей семейной жизни.

Едва ли не единственный пример художественной прозы Элиота – опубликованный в чикагском авангардистском журнале рассказ «Илдроп и Эпплплекс». Два чудака с сарказмом, а иногда с сочувствием обсуждают различные ситуации, в которые попадают их знакомые. И многое выглядит как самоирония:

«Мы уже говорили о юном Биствике, который женился три месяца назад на служанке своей матери и теперь осознал, что произошло. Но кто может оценить содержащуюся в этом истину? <…> Биствик попадает в рубрику неудачно женившихся. Но то, что чувствует сам Биствик, просыпаясь поутру, вот это само по себе великий и важный факт, который не способен узнать никакой посторонний наблюдатель. Дикая важность жизненного краха упускается из виду[251]. Допускается, что люди могут быть счастливыми или несчастными только как представители каких-то групп!»

Обсудив Биствика, они переходят к еще более важному в метафизическом смысле случаю:

«На Гопсам-стрит мужчина убил свою любовницу. Важный факт состоит в том, что для него это действие принадлежит вечности, и на то короткое время, что ему осталось жить, он, считай, уже умер. Он пересек черту. Важный факт состоит в том, что то, что сделано, то не может быть отменено <…> Для “просвещенной публики” это просто частный пример к проблеме Пьянства или Безработицы или еще какой-нибудь категории предметов, требующих реформ. Но средневековый мир, настаивая на вечности наказания, выражал что-то более близкое к истине»[252].

Вивьен умела печатать на машинке, и Рассел предложил ей работу – перепечатывать свои размышления о пацифизме. Она продожала переписываться с Тэйером. Шутливо-иронически она сообщала: «Мы более-менее ведем хозяйство втроем. Берти Рассел принял нас в свои объятья. Я повышаю ему настроение, говорит он & квартира звенит от его раскатистого хохота».

Она добавляла, что не хотела бы просто оставаться женой Т. С. Элиота, несмотря на его растущую славу, и подумывает о балетной карьере. Она посещает занятия в Сохо, и «Том или Берти» приходят посмотреть на нее[253].

Рассел писал леди Оттолайн, что «полюбил Элиота как сына». И добавлял: «Он все более становится мужчиной. Он глубоко и весьма самоотверженно предан своей жене, и она в действительности тоже очень привязана к нему, но время от времени испытывает по отношению к нему импульсы жестокости. Это жестокость того типа, как у Достоевского, а не прямолинейный и повседневный ее вид»[254].

В письме матери Элиот писал о рецензиях, которые должны выйти в «Международном журнале этики», и – более подробно – о встрече с братом жены. «Морис на этой неделе был дома, ему дали пятидневный отпуск. Впервые я мог с ним по-настоящему познакомиться, поскольку сначала он был в Сандхерсте (военном училище. – С. С.), а затем в своем полку почти все время до того момента, как отбыл во Францию, в тот самый день, когда мы поженились».

Элиот писал, что успел проникнуться к своему шурину горячей симпатией. Задолго до Рождества Хей-Вуды организовали рождественский ужин для Мориса, после чего он вновь отбыл на фронт. «Я рад, что мне не пришлось его провожать – это было более мучительно, чем его первый отъезд: я слышал, что на станции было много людей, и офицеров и солдат, возвращающихся на фронт: солдаты большей частью выпивши, их женщины в слезах; а офицеры и их жены очень молчаливые. Вивьен была совершенно выбита этим из колеи и в результате получила невралгию»[255].

Вскоре Элиоту удалось сменить место работы. С января 1916 года он перешел учителем в другую школу, Highgate Junior School под Лондоном. Здесь зарплата была несколько больше (160 фунтов в год), а главное, не требовалось ездить в Хай-Уиком и обратно.

Еще во время школьных каникул он вновь вернулся к интенсивной работе над диссертацией и подготовке к заключительным аспирантским экзаменам, которые должны были состояться в Америке. Когда здоровье Вивьен вновь ухудшилось, Рассел опять предложил свою помощь – в январе он возьмет Вивьен с собой на курорт в Торки, на «английскую Ривьеру». Элиот сможет несколько дней полностью посвятить работе, а затем сменит Рассела. В том же январе Элиот узнал о смерти Жана Верденаля, погибшего еще семь месяцев назад во время высадки десанта в Дарданеллах.

Он писал Эйкену: «Новости состоят в том, что я буду работать в Хайгейтской школе, под городом, в следующем семестре, что я начинаю переписывать вновь свою диссертацию, что моя жена очень болела, что мне приходилось тревожится о финансах и о здоровье Вивьен, что мой друг Жан Верденаль был убит <…> что в армию теперь будут призывать, и мой вероятный издатель, наверное, будет призван, что из-за войны нас одолевает меланхолия, что жизнь идет…»[256]

Глава седьмая. «Бесплодная земля»

1

«А все же у меня чудная жизнь, – писал Элиот. – Я нажил материала на два десятка больших поэм за последние шесть месяцев»[257].

TWL была создана через шесть лет из обломков этих так никогда и не написанных произведений.

Женитьба, в результате которой Элиот остался в Англии, знаменовала собой резкий поворот судьбы. После этого многие годы в жизненных обстоятельствах, да и во внешности Элиота менялось относительно немногое. Куда больше он менялся внутренне. Поэтому есть смысл предварить портретом последующий рассказ.

У. Льюис вспоминал: «Когда я вошел в комнату [к Паунду], я увидел симпатичного незнакомца <…>. Он мягко зарычал на меня, и мы пожали руки. Американец. Грациозный изгиб шеи я отметил в сочетании с тем, что в другом месте я охарактеризовал как “улыбку Джоконды”. Хотя и не женственный – помимо того что он был рослым (около 185 см. – С. С.), его личность скорее клонилась к категории бледно-мужского – у него были ямочки на теплой смуглой коже; и, без сомнения, он пользовался глазами немного в стиле Леонардо. Он был тогда очень привлекательным; скорее редкость по эту сторону Атлантики»[258].

Предлагая поездку на курорт в Торки, Рассел взял на себя расходы. Элиот должен был сменить его через пять дней. Короткое письмо, в котором он благодарит Рассела, выдержано в ином тоне, чем подчеркнуто вежливое сентябрьское письмо с благодарностью за квартиру:

«Дорогой Берти,

Это очень любезно с вашей стороны – действительно (так сказать) последняя соломинка щедрости. Я очень сожалею, что вам надо возвращаться – но, без сомнения, я ухвачусь за этот шанс со всей возможной благодарностью. Я уверен, что вы делали все возможное и обращались с ней наилучшим возможным образом – лучше, чем смог бы я. Я часто задаю себе вопрос, как бы все могло обернуться без вас – я думаю даже, мы будем вам обязаны ее жизнью. Я сяду на поезд в 10.30 и рассчитываю поговорить с вами до вашего отъезда…»[259]

Трудно сказать, что он об этом думал. Ясно, однако, что вариант возвращения в Америку он рассматривать не хотел.

Через три дня он писал отцу из отеля в Торки: «Вивьен массирует мне голову, так что то, что я пишу, больше похоже на каракули <…> Здесь чудесно на побережье в январе, достаточно тепло, чтобы ходить без пальто. Если бы у меня была с собой старая одежда, я, несомненно, испытывал бы искушение взять ботик и выйти в море <…> Даже здесь, далеко к западу, видны признаки войны – время от времени проплывает торпедный катер, морской офицер из отеля патрулирует на моторке посмотреть, нет ли следов подлодок. <…> По дороге мы проезжали совсем рядом с родиной Элиотов…»

Вивьен сделала приписку – о том, что ей было трудно писать «из-за болезни», о подарках для «Ады, Шарлотты и Маргарет» и о заботах, которые потребовались, чтобы хорошо отапливалась квартира и удобно было готовить.

В тот же день Элиот написал Расселу, что надеется попасть на его лекции (о «Принципах социальной реконструкции»). Небольшая зарисовка (из того же письма): «Вивьен не очень хорошо себя чувствовала сегодня. Она отлично чувствовала себя вчера и вела себя слишком активно; как следствие – плохая ночь, боли в животе, и головная боль наутро, и сильная усталость. Но так как после полудня распогодилось, мы заказали такси для поездки вдоль берега к месту, откуда видны два островка; нам показалось, что другого шанса может и не представиться. Это одно из самых красивых мест на побережье, которые я видел. Безветрие; и вода того особенного светлого зелено-голубого цвета, которого я больше нигде не наблюдал. Меня это восхитило. Атмосфера совершенного покоя, которую можно встретить только на океане»[260].

Вскоре Элиоты вернулись в Лондон, где Том к этому времени смог снять квартиру. Правда, в конце марта они переехали снова.

2

Паунд: «С появлением Джеймса Джойса и Т. С. Элиота <…> можно надеяться, что разуму снова найдется место в нашем привычном к трудной работе языке»[261].

Мать Элиота – Расселу: «Я видела в «Двухнедельном обозрении» статью Эзры Паунда, в которой он упоминает Тома как одного из наиболее умных писателей. Он щедр на похвалы. И добрый человек. Но я не могу читать Паунда. Его статьи кажутся натянутыми, неестественными…»[262]

Она гордилась успехами Тома: «Я ходила вчера в библиотеку взглянуть на рецензию Тома в “Международном журнале по этике”. Я нашла и прочитала ее. Она производит прекрасное впечатление, но я слишком невежественна, чтобы понять и оценить статью».

Однако важнее всего диссертация: «Я надеюсь, что Том сможет достичь своей цели и приехать в мае для защиты. PhD становится в Америке, и, надо думать, в Англии, едва ли не главным, что требуется для академической позиции и продвижения по службе».

В Хайгейте Элиот преподавал почти то же, что и раньше, и проводил тренировки по бейсболу, но ученики были младше, лет по десять. К своей работе он относился с полной ответственностью, хотя его мать и Вивьен считали, что он растрачивает себя впустую. Среди его учеников был будущий известный поэт Джон Бетджемен, который позже вспоминал «этого американского учителя, мистера Элиота… милого доброго человека»[263].

Впервые Элиоты встретились с леди Оттолайн в марте. Том с Вивьен, Рассел и Морреллы вместе ужинали в Сохо. Еще до этого Рассел показывал ей октябрьский выпуск «Poetry» со стихами Элиота. Стихи понравились ей своей оргинальностью, но… «Этот обед трудно назвать успехом. Т. С. Элиот держался формально и был очень вежлив, а его жена показалась мне принадлежащей типу «избалованного котенка», второсортному и сверхженственному, игривому и наивному, и очень озабоченной тем, чтобы показать, что она «владеет» Берти, когда мы выходили из ресторана, она вывела его и держала при себе, идя с ним под руку. Я скорее чувствовала себя froissée (задетой. – С. С.) ее дурными манерами».

Леди Оттолайн, однако, пригласила Элиотов к себе:

«На следующий день я устраивала чаепитие на Бедфорд-сквер. Одна из гостиных там была переделана под мою спальню. Кровать – очень большая, высокая, с балдахином на четырех столбиках и занавесями цвета кардинальской мантии, расшитыми серебром; если смотреть из большой гостинной, она выглядела очень мило. Пришли Молли Маккарти, Дора Сэнгер, Брэтт, Каррингтон и Гертлер (все это блумсберийцы. – С. С.), мистер и миссис Элиот, а также Берти. И чаепитие получилось удачным и веселым, во всяком случае таким оно мне всегда вспоминается»[264].

Всё начало года Том бился над завершением диссертации. Было ясно, что Вивьен не сможет поехать в Америку – не только из-за субмарин, но и из-за болезней. Они включали регулярно повторяющиеся нарушения пищеварения, мигрени, невралгии, а также временные неприятности вроде синусита или зубной боли.

Что-то из этого, похоже, отразилось даже в диссертации: «Зубная боль или бешеная страсть не обязательно уменьшаются от нашего знания их причин, характера, важности или незначительности. Говорить, что одна часть сознания страдает, а другая отражает это страдание, значит говорить о фикциях. Но мы знаем, что те высокоорганизованные существа, которые способны объективировать свои страсти и как пассивные наблюдатели созерцать свои радости и мучения, также являются теми, кто страдает и радуется наиболее остро»[265].

Том все же рассчитывал вырваться в Гарвард для защиты. Отплытие в Америку планировалось на 1 апреля. Вещи были упакованы. Паунд уговаривал Элиота взять с собой полотна «вортицистов» для выставки в Нью-Йорке. У. Льюис предлагал часть картин отправить с Элиотом, а часть – отдельно, чтобы уменьшить риск их утраты. Подводных лодок боялась не только Вивьен, вдобавок наступил сезон штормов. В конце марта Элиоты снова сменили квартиру. Вивьен была на грани нервного срыва.

Рассел телеграфировал 29 марта Элиоту-старшему: «Убедительно советую телеграфировать Тому, отговорить его от плавания в нынешних особо опасных условиях, если только немедленное получение степени не стоит смертельного риска». Том телеграфировал отцу, что откладывает поездку. Тот сообщил об этом профессору Вудсу в Гарвард, добавляя, что тон Рассела ему не понравился[266].

Вот рассказ леди Оттолайн об еще одной встрече с Элиотом. Рассел уверял ее, что Элиот очень мил и чрезвычайно хочет с нею увидеться: «С Берти я никогда не чувствую себя в лучшей форме. Он всегда разрушает мое легкомысленное и веселое настроение и наводит порчу. Т. С. Элиот, его американский друг-поэт, пришел с ним. Я была в восторге, что он тоже придет, но я нашла его скучным, скучным, скучным. <…>

Меня удивляет, откуда берется его неврастеническая поэзия? Из его Новой Англии, пуританского наследия и воспитания? Я думаю, он утратил всякую непосредственность и может прорваться через конформизм только при помощи стимула яростных эмоций. Он совершенно не понимает Англии и воображает, что главное – быть очень вежливым, скрупулезным и соблюдать условности и приличия. <…>

Я попыталась добиться того, чтобы он говорил более раскованно, перейдя на французский, считая, что он будет чувствовать себя свободнее, но не думаю, что добилась грандиозного успеха, хотя получилось лучше, чем на английском…»[267]

3

Cвоему гарвардскому руководителю Вудсу Том написал, что приедет «при первой возможности».

Болезни Вивьен отступили, она взялась с энтузиазмом обставлять квартиру на последнем этаже недавно построенного пятиэтажного дома по адресу Кроуфорд-мэншнз, 18. Элиоты переехали туда в марте. Вблизи начинался престижный Мэрилебон, но окрест было много «доходных домов», а за ними попадались и трущобы.

Квартира – роскошь в начале ХХ века – была со всеми удобствами. Три комнаты, ванная, обрудованная по последнему слову тогдашней «бытовой техники». Окна выходили во двор, из соседских окон часто доносились звуки граммофонов. Вивьен сама подобрала обои – оранжевые для столовой, в черную и белую полоску для прихожей. А Тэйеру по случаю его брака советовала приобрести шелковые черные покрывала и наволочки для супружеской постели.

Правда, от усилий она снова почувствовала себя больной. Настолько, что Тому пришлось обращаться за советами к Расселу… Одной из причин ее недомоганий могли быть особенности медицины того времени.

«Могли быть ее приступы паники следствием приема лекарств или успокоительных, которые она начала принимать, совершенно невинно, по рецептам докторов, с шестнадцати лет? – писала Л. Гордон. – По мнению Рассела, многие трудности первого года брака Элиота и Вивьен связаны с приемом лекарств, доводившим ее до галлюцинаций»[268]. Неудивительно – как успокоительное врачи в те годы часто прописывали опиум или эфир…

Второго апреля Элиот побывал вместе с Паундом на постановке пьесы У. Б. Йейтса «У ястребиного источника». Паунд помогал ему отбирать стихотворения для первой авторской книги.

Элиот продолжал работать в школе, но тешил себя мыслью, что доход от рецензий и обзоров позволит отказаться от преподавания. Ему помогала Вивьен. Эти планы выглядели наивными – стабильного дохода они обеспечить не могли. Матери он писал, что отрецензированные книги можно продавать букинистам[269].

Его диссертацию в Гарварде оценили весьма высоко. Профессор Вудз подчеркивал, что для Элиота сохраняется возможность работы в университете. Но возвращения в Америку ни в коем случае не хотела Вивьен.

При этом Элиот старался держать все возможности открытыми. Рассел связал его с редакцией влиятельного философского журнала «Монист», издававшегося в Чикаго. Ученик Рассела, логик и математик Филип Джурден (1879–1919), готовил специальный выпуск «Мониста», посвященный Лейбницу, и взял для него две статьи Элиота: одну – о Лейбнице и Брэдли, другую – о Лейбнице и Аристотеле.

Благодаря С. Уотерлоу он писал рецензии для «New Statesman», «Manchester Guardian» и «Westminster Gazette» – обычно на книги об Америке, Франции или Индии. Многие рецензии печатались анонимно. Это позволяло Элиоту выражать свое мнение более откровенно. Книга канадского юмориста С. Лекока дала ему повод съязвить: Лекок «рисует близкий к истине портрет американского аспиранта, будушего Доктора Философии: специализацию знаний, обобщения, основанные на невежестве, тусклый стиль, достигнутый упорными усилиями, многолетние труды и венчающую все это диссертацию»[270]. В другой анонимной рецензии он критиковал стихи Паунда.

«Окололитературную» деятельность Элиота этого периода трудно назвать иначе как лихорадочной.

Летние каникулы Элиот с Вивьен проводил в Бошеме (Bosham) на берегу Ла-Манша. Из-за войны им требовались удостоверения личности с фотографией. Он писал Эйкену: «Я был страшно рад, что получил твою книгу, и мне очень понравилось, что ты ее послал. Но когда я приехал переночевать в город, я обнаружил, что она надежно заперта в ящике для книг, а ключ остался у моей жены».

А вот более широкая панорама (из того же письма): «Почти все исчезли из Лондона или появляются там очень редко. Вортицистов не осталось. [Уиндэм] Льюис – артиллерист в R. G. A. (Королевской Гарнизонной Артиллерии. – С. С.), Уордсворт во флоте на Средиземном море, Ф. М. Хеффер делает военную карьеру в соединениях Уэльских гвардейцев и находится где-то во Франции, Т. Э. Хьюм уже века во Франции. Что касается Хэмпстедской школы, я не имею ни малейшего представления, призвали ли Олдингтона <…> Принципиальных противников военной службы в Вортексе нет…»

Некоторые из блумсберийцев в это лето тоже оказались в Бошеме – например, Р. Фрай и писательница Мэри Хатчинсон[271].

До встречи с Вивьен, а также, вероятно, в первые годы их брака брак для него ассоциировался с идеей отцовства. Моделью поведения служил разветвленный «клан» Элиотов. Позже он подчеркивал иное: «Женатые люди должны всегда видеть в спутнике жизни таинственную личность, которую они постепенно узнают, это процесс, который должен продолжаться до смерти того или другого»[272].

Бошем напоминал городки Новой Англии – старинная церковь, паб, где собираются рыбаки. Самую нижнюю из улиц заливало в часы высокого прилива. Хозяйка коттеджа была энергична и вкусно готовила. Элиот с Вивьен, казалось, могли на время оставить заботы. Гуляли по берегу, ходили на ферму, где покупали грибы. Погода в основном держалась пасмурная и прохладная, иногда с дождями.

Увы, скоро снова дали о себе знать проблемы со здоровьем. По просьбе хозяйки пришлось сменить комнаты, в новых оказалось сыро, у Вивьен начались ревматические боли в ногах, у Элиота – тоже, но в более слабой форме.

Несколько раз появлялся Рассел. В январе 1916 года был принят закон об обязательной военной службе для неженатых мужчин от 18 до 40 лет (до этого английская армия считалась добровольческой). В июне его распространили на женатых. Расселу было больше сорока, но его приговорили к штрафу в 100 фунтов, обвинив в препятствовании призыву, и уволили из Тринити-колледжа в Кембридже.

Теперь он вел полуконспиративный образ жизни – и Гарсингтон-мэнор, и Бошем могли служить ему временными убежищами; при этом он готовился к публичным лекциям против призыва, намеченным на осень. Он продолжал помогать Элиотам деньгами. Леди Оттолайн он передал несколько эссе Элиота, чтобы она порекомендовала его в качестве постоянного рецензента в «Guardian» или «New Statesman».

Но напряжение росло.

«У меня состоялся долгий разговор с Берти о миссис Элиот, – записывала Оттолайн Моррелл, – откровенно говоря, я не понимаю ее влияния на него. Кажется странным, что такая фривольная, глупая маленькая женщина должна оказывать на него такое сильное воздействие, но я думаю, что ему нравится чувствовать, что она от него зависит <…> поскольку он осыпает ее подарками вроде шелкового белья и всяких безделушек и оплачивает ее балетные уроки. На это уходят все его деньги, и после этого он ожидает от нас создания фонда на оплату 100 фунтов штрафа».

Рассел обещал леди Оттолайн разорвать отношения с Вивьен, однако уверял, что попытка немедленного разрыва приведет к яростной ссоре. Недостатки Вивьен являются следствием скрытого отчаяния. И с учетом финансового положении Элиотов нельзя сразу прекратить всякую денежную помощь.

В последний день августа у Элиота с Расселом состялось нечто вроде объяснения, касающегося Вивьен, – рассказ об этом сохранился в письме Рассела, адресованном леди Оттолайн: «Атмосфера была скорее мрачной, но я ясно понял, как надлежит поступать, так что я больше не стану беспокоиться. Решено, что я проведу в Бошеме время с понедельника до пятницы; после этого я не предполагаю видеться с нею всю зиму. Свидания с ней несут слишком много тревоги и отнимают у меня время и деньги, а у нее – здоровье. Я продолжу делать зимой то, что делал, в том, что касается денег, но дальше я не могу предвидеть, что именно будет возможно»[273].

В понедельник 4 сентября специальным распоряжением властей Расселу был запрещен доступ в прибрежные районы, включая Бошем. Вивьен на несколько дней осталась одна – Элиот находился в Лондоне. В письме, адресованном кузине Элинор (5 сентября)[274], он описывал идиллический отдых, «купания, катание на лодке и на велосипедах», невралгию Вивьен, появление ее брата Мориса, получившего инвалидность из-за «хронической бессоницы». Это, возможно, типично английская недоговоренность. Элиот отмечал, что чувствует собственную незрелость в присутствии двадцатилетнего Мориса, «опустошенного» ужасами фронта. Писал он и о публичных лекциях, обещанных на осень, к которым надо готовиться; а в самом конце письма вскользь спрашивал, как поживает Эмили Хейл.

Его письма (кроме деловых) в тот период выглядят обрывочными, но в них повторяются некоторые темы. До женитьбы он писал Эйкену, что было бы «интересно разрезать себя на части время от времени, и смотреть, что вырастет из этих фрагментов»[275]. Тогда это выглядело игрой ума, но сейчас, похоже, ему в самом деле приходилось «разрываться на части», между которыми все же сохранялось некое всеобъемлющее единство.

Матери, кузине и брату он послал фото, сделанные для удостоверения личности. Писал о заботах, вызванных здоровьем Вивьен, о своих попытках нащупать твердую почву в занятиях литературой и журналистикой. О подготовке публичных лекций, которые должны принести какие-то средства. О рецензии Паунда в «Nation» на свои стихи – «Пруфрок» там назван «блестящей» поэмой. В письме брату он, впрочем, мрачно добавлял, что «Пруфрок», возможно, был его «лебединой песней».

Похожие темы повторялись в письме профессору Вудсу (с другими акцентами). Элиот строил планы защиты диссертации; обсуждал публичные лекции – «Социальные, философские и религиозные проблемы современной Франции»; писал о своих философских статьях в «Монисте» и журналистской работе (подчеркивая индийскую тематику); вскользь – о каникулах в Бошеме и болезненном состоянии Вивьен.

Письмо Х. Монро в «Poetry», более краткое и деловое, касалось издательских дел. Он благодарил ее за выбор «Портрета дамы» для публикации и обсуждал корректуру.

Среди писем, написанных в эти три дня, было и короткое письмо, адресованное Мэри Хатчинсон. Она «по-соседски» прислала записку, предлагая встретиться. Элиот выражал сожаление, что встретиться не удалось, и надежду на встречу в будущем.

4

Одним из бесспорных достоинств Вивьен была ее бескомпромиссная уверенность в поэтическом предназначении Элиота. В письме его брату она писала:

«Том отлично знает, что я разделяю его чувства относительно поэзии – на самом деле он знает, что из нас двоих я беспокоюсь больше – и чаще расстраиваюсь. Я смотрю на поэзию Тома как по-настоящему гениальную – я действительно думаю, что он создан быть большим писателем – поэтом. Его проза очень хороша, но я думаю, что она никогда не будет столь же хороша, как поэзия. В любом случае меня постоянно точит, что сейчас у него застой – и каждый раз, как эта мысль приходит Тому, я вижу это. Я знаю, как он себя чувствует – он говорил мне не один раз – он чувствует себя полностью пересохшим…»

Правда, то, как она готова была защищать его призвание, могло удивлять других Элиотов. «В этом отношении – я испытываю сильное чувство, что журналистика вредна для Тома. <…> Я также думаю, что вы были бы бесконечно более счастливы, занимаясь журналистикой <…> Это подводит меня к тому, о чем я решила поговорить с вами. После того как Том получил от вас последнее письмо, мы поговорили о вас и обсудили все, что касается вас, вашей работы и вашей жизни!! <…> Итак, мы хотим, чтобы вы переехали и жили в Англии. Бизнес у вас идет не очень хорошо – в Америке. И именно бизнесом вы можете заниматься здесь – у вас дела шли бы намного лучше здесь, – в любом случае они не могли бы идти намного хуже. Вам бы написали рекомендации и представили [нужным людям]. Но, главное, вы бы могли писать»[276].

Том вскоре счел нужным отчасти «отыграть назад» (ссылаясь на то, что Вивьен опасается, не оскорбило ли Генри такое решительное предложение). По его словам, они с Вивьен серьезно обсуждали идею переезда Генри, но он куда осторожнее в выражениях: «если ты в самом деле решишь, что ненавидишь свою теперешнюю жизнь, и решишь сюда приехать, возможности перед тобой будут открыты»[277].

5

Позже Элиот писал отцу: «Кажется странным, что у меня в жизни может быть так много дел, и в то же время мало что об этом можно рассказать <…> У всех индивидуальная их жизнь до такой степени поглощена одной великой трагедией, что почти не остается места для личного опыта и эмоций <…> Только очень ограниченные люди считают свою жизнь «более насыщенной» сейчас – остальные сыты по горло. У меня будет о чем написать, если когда-нибудь придет пора…»[278]

В конце 1916 года Элиот решился расстаться с работой в школе, хотя на счету в банке у них с Вивьен оставалось 22 фунта[279]. Но когда в начале декабря он посетил Гарсингтон, среди гостей были писатели К. Мэнсфилд, О. Хаксли, влиятельный критик К. Белл[280]. Благодаря леди Оттолайн Элиот вскоре познакомился со всем «блумсберийским кружком».

Скоро последовал первый результат – литературный журнал «Эгоист» (The Egoist) намеревался опубликовать его «Пруфрока». Главным редактором и спонсором «Эгоиста» была Хэрриет Шоу Уивер (1876–1961), эксцентричная состоятельная дама. В 1900-х годах она поддерживала феминистское движение, а в 1938-м даже вступила в коммунистическую партию. Она была также издательницей Дж. Джойса – журнальные варианты «Портрета художника в юности», а затем «Улисса» печатались в «Эгоисте». Паунд рекомендовал ей Элиота как одного из многообещающих молодых авторов. Издательство «Egoist Press», организованное Уивер, находилось на Блумсбери-стрит…

Попытка Элиота жить исключительно литературой и своими знаниями растянулась месяца на три. В январе 1917 года он подал заявку на должность сверхштатного лектора при Лондонском университете (до этого он там подрабатывал «тьютором»). В заявке он предлагал 12 возможных курсов, например «Тенденции современной французской мысли» и «Социальная психология». Темой несколькихих лекций, прочитанных им до этого, была английская литература XIX века. Но университетский комитет сначала отложил решение до следующего года, а 27 февраля отверг ее: «Отзывы о [предыдуших] лекциях м-ра Элиота не очень хороши».

Однако в качестве тьютора он продолжал вести занятия еще три года. Из протоколов комитета: «Этот тьютор [Элиот] написал, ставя вопрос, разрешит ли ему Комитет продолжать вести занятия за уменьшенное вознаграждение, если педагогическая комиссия откажется выделить грант на это. С учетом всех обстоятельств Председатель разрешил продолжение занятий…»[281]

Помимо лекций в Саутхолле под Лондоном он прочел курс из шести лекций по современной французской литературе в Йоркшире.

В марте родители Вивьен, используя свои связи, нашли для Элиота совсем другую работу – в банке Ллойда. Решающим оказалось то, что в рекомендациях они его характеризовали как полиглота. Неожиданно, к удивлению самих рекомендателей, и уж точно Вивьен, которая опасалась за поэзию, он ощутил себя на своем месте. Сначала его взяли на временной основе, вскоре перевели в дополнительный штат, а затем он начал довольно быстро продвигаться по служебной лестнице. А главное, отступил стресс, вызванный постоянным недостатком средств. «Возможно, тебя удивит, – писал он матери, – что я испытываю удовольствие от этой работы. Она далеко не так утомительна, как преподавание в школе, и более интересна»[282].

Вскоре он снова начал писать стихи. Правда, сначала на французском.

«Я думал, что полностью иссяк, – вспоминал он позже об этом времени. – Я уже некоторое время ничего не писал и скорее отчаялся. Я начал писать кое-какие вещи на французском и обнаружил, что могу… я думаю, дело было в том, что, когда я писал на французском, я смотрел на стихи не так серьезно <…> Так продолжалось несколько месяцев <…> затем я неожиданно стал снова писать по-английски и потерял всякое желание продолжать по-французски»[283].

Первоначальный вариант строк о «финикийце Флебе», ключевых для TWL, был написан по-французски[284]. Позже Элиот переписал их по-английски. На том и на другом языке они напоминают о Жане Верденале и его гибели в Дарданеллах.

6

Работа в банке с 9.15 до 17 или 17.30, лекции раз в неделю, отношения с родителями (отец не примирился с его женитьбой, но Том играл с ним в шахматы по переписке, а семья помогала деньгами на аренду квартиры и на одежду), война (1 февраля Германия объявила тотальную подводную войну с целью блокады Англии; 3 февраля США разорвали с ней дипломатические отношения, а 6 апреля вступили в войну), литературная деятельность (публикации, рецензии, редактирование), Вивьен и ее проблемы… Удивительно, что Элиот при этом все же мог писать стихи.

Отличие той эпохи от нашей: письма вместо телефонных разговоров.

Матери: «У меня есть рабочий стол и шкаф для папок в комнатке, которую я делю с другим сотрудником. Шкаф – это моя территория, он содержит балансовые отчеты всех зарубежных банков, с которыми Ллойд ведет дела. Эти отчеты я помещаю в папки и обрабатываю данные…»[285]

Сестре: «Теперь днем я работаю в банке Ллойда как на все дырки затычка (stop-gap). <…> Мой идеал – знать капиталовложения и обязательства (всех заграничных банков, с которыми связан Ллойд) за десять лет! Ты удивишься, услышав обо мне в этой роли, но она мне нравится…»[286]

Защита диссертации еще числилась в планах, но профессору Вудсу Элиот сообщал о своей работе в банке и высказывал сомнения, что сможет приехать.

Кузине Элинор он писал, что может заниматься литературной работой по вечерам, а днем делит кабинет с неким м-ром Мак-Найтом. Тот заботливо чистит свой шелковый цилиндр, живет в пригороде, разводит огород и любит говорить о старшем сыне. Позже он стал прообразом героя комической пьесы Элиота «Личный секретарь» (1954).

Другой кузине (о слушателях вечерних курсов): «Я познакомил их с Браунингом (который вызывает большой энтузиазм), Карлейлем, Мередитом, Арнольдом, а сейчас знакомлю с Рёскином. Мужчин среди них немного, за исключением одного весьма интеллектуального торговца, который читает Рёскина под прилавком; большинство – учительницы начальных школ… На американца английские трудящиеся классы производят впечатление тем, что в основе очень консервативны; в целом они не агрессивные и не наглые, в отличие от тех же людей в Америке»[287].

Снова кузине Элинор: «Недавно… мне пришлось смотреть за работой другого человека, он должен был объяснить мне, как работает… он читал мне письмо от брата из Франции, когда кто-то зашел и сказал, что одна леди хотела бы поговорить с ним. Он вышел буквально на пять минут, а когда вернулся, сказал коротко ‘‘моего брата убили’’… Мне пришлось взять на себя его работу»[288].

Еще одна яркая цитата: «Жизнь здесь движется так быстро, что никогда не приходится слышать о том же человеке на том же самом месте и занятом тем же делом. Того убили или ранили, тот заболел лихорадкой, тот попал в тюрьму, или из нее вышел, или попал под суд или трибунал. Видишь ли, я жил в одном из романов Достоевского, а не Джейн Остин. Если мне не пришлось попасть на фронт, я видел другие странные вещи и подписывал чек на двести тысяч фунтов, когда вокруг падали бомбы»[289].

А вот взгляд Вивьен: «Я лила слезы при мысли, что Том пойдет работать в банк! Я думала, что это страшная катастрофа. Потребовалось больше, чем возражения Тома, чтобы убедить меня в обратном. Только когда он начал выглядеть ярче, счастливее, более по-мальчишески, чем за все два года, что я его знала, я почувствовала, что это меня убеждает, и только когда он написал пять самых замечательных стихотворений за одну неделю, Эзра Паунд и многие другие смогли в это поверить»[290].

7

В июне 1917-го в издательстве «Эгоист» вышла первая авторская книга Элиота «Пруфрок и другие наблюдения» («Prufrock and Other Observations»). Издание в основном финансировал Паунд, который настаивал, чтобы это осталось тайной от Элиота и от широкой публики.

Книга посвящалась Жану Верденалю.

Популярность приходит не сразу – из пятисот экземпляров последние были распроданы только в 1922 году, после публикации TWL.

Однако в июне, также по рекомендации Паунда, Элиот стал заместителем главного редактора журнала «Эгоист» вместо ушедшего на фронт Ричарда Олдингтона. Элиот должен был получать девять фунтов в квартал – «четверть ставки» по отношению к его начальной зарплате в банке. Частично эта сумма оплачивалась Джоном Куинном (1870–1924), американским юристом и коллекционером, поддерживавшим модернистов и Паунда.

Помимо отбора рукописей и редактирования, в задачу Элиота входило написание статей, рецензий, а иногда и сочинение «писем в редакцию» под разнообразными псевдонимами. У него даже находилось время вместе с Паундом заниматься разбором французских четверостиший Теофиля Готье. Эта форма позволяла экспериментировать с более резкой, саркастической тональностью, нежели свободный стих «Пруфрока». Результатом было первое стихотворение, написанное после долгого перерыва на английском – «Гиппопотам» («Hippopotamus»):

Я видел, как по́там вознесся,

Покинув душную саванну,

И ангелы многоголосо

Запели Господу осанну.

(Перевод А. Сергеева)

К тому времени у Элиота сложился распорядок дня на долгие годы. Конечно, иногда он нарушался в связи с «особыми обстоятельствами. Он вставал рано и писал около двух часов «для себя»; к девяти утра шел в банк, где работал до 5.30 дня (с перерывами на ланч и чай в четыре); вернувшись домой, писал рецензии, статьи и занимался редакторской работой. С 1918 года по субботам ходил в библиотеку Британского музея. Его рабочий день мог продолжаться 14–15 часов.

Вивьен часто чувствовала себя никчемной и скучала. Она пыталась поступить на «гражданскую службу», но ей отказали, поскольку ее муж – американец. Когда позволяло здоровье, она брала уроки танцев, которые по-прежнему финансировал Рассел. Он также нередко обедал или ужинал с нею.

Теперь Элиоту полагалось всего две недели отпуска. Они с Вивьен снова сняли коттедж в Бошеме, но большую часть лета он мог приезжать туда только по выходным.

Трудно сказать, когда именно, да и вряд ли точная датировка в данном случае имеет значение, произошло то, что в литературе низкого жанра обычно зовут «неизбежным». Вот что Рассел в конце октября писал своей новой любовнице, актрисе Констанции Маллесон (с леди Оттолайн они окончательно не расстались, но отдалились друг от друга).

«Я намеревался состоять (кроме, возможно, редчайших случаев) просто в дружеских отношения с миссис Элиот. Но она была очень рада, что я вернулся, и очень любезна и хотела гораздо больше, чем дружбы. Я думал, что смогу держать под контролем эту ситуацию – я дал ей понять, что она может ожидать большего, если в нашем распоряжении будет коттедж – и в конце концов остался с ней на ночь. Это был чистый ад. В этом было что-то настолько отвратительное, что я не могу описать. Но я скрыл от нее свои чувства и получил благодарное письмо от нее после. Я пытался скрыть их от себя самого – но это прорывалось после в ужасных кошмарах, которые будили меня среди ночи и срывали покровы самообмана. До сих пор я не сказал ей об этом ни слова – когда я это сделаю, она будет очень несчастна. Меня бы устроил коттедж, если бы мы были просто друзьями, но не ближе – я не в состоянии теперь вынести более близких отношений».

Эти слова могли бы производить впечатление вполне искренних, хотя и с оттенком «достоевщины», если бы не заключение: «Я хочу, чтобы вы поняли, единственным, что делало эту ночь отвратительной, было то, что я провел ее не с вами. Никаких других причин ненавидеть происходящее у меня не было»[291].

Невозможно сказать, знал ли Элиот об этой ситуации. Во всяком случае, решительного разрыва не последовало. По словам одного из биографов, Питера Акройда, Элиот «признавался Вирджинии Вулф, что больше всего на свете боится “унижения”, и это скорее, чем ревность или озлобление, было бы характерной для него формой страдания в подобном случае»[292].

Следующим летом Элиоты жили в коттедже в Марлоу, где Рассел был одним из пайщиков. В 1930-е годы Элиот, однако, писал леди Оттолайн, подводя итоги важному периоду своей жизни: «Берти [Рассел] – одна из моих утраченных иллюзий. Он совершил Зло, будучи недостачно велик или не осознавая [что делает], для того чтобы Быть злым. Надо отдать ему должное, это зрелище Берти повлияло на мое обращение [в католицизм]».

И далее (возможно, с английской недоговоренностью): «Разумеется, он оказывал дурное влияние на Вивьен. Он будоражил ее умственно, давал ей читать всякие книги, убедил сделаться чем-то вроде пацифистки и, несомненно, был польщен своим влиянием»[293].

Так или иначе, на семейную идиллию надеяться не приходилось. Три строфы небольшого стихотворения Элиота «Ода ко дню независимости 4-го июля 1918» (Ode to the Independence Day, July 4th 1918) носят подзаголовки «Устал» (Tired), «Подвергнут пытке» (Tortured) и «Извилистый [путь]» (Tortuous)[294].

При этом можно согласиться с П. Акройдом: «Несомненно, наиболее свободно он чувствовал себя в компании женщин, как свидетельствуют его письма к Мэри Хатчинсон, Оттолайн Моррелл и Вирджинии Вулф»[295].

Мэри родилась в Индии в английской аристократической семье. Позже она вышла замуж за адвоката и либерального политика Сент-Джона Хатчинсона. К моменту знакомства с Элиотом у них родилось двое детей. С блумсберийцами ее сближали не только литературные интересы и стиль жизни, но и родственные связи – Литтон Стрейчи был ее кузеном, а художница Ванесса Белл, жена Клайва Белла, ее любовника – сестрой Вирджинии Вулф.

В январе 1917 года Элиот и Мэри вместе участвовали в домашних представлениях по фарсам, написанным Стрэйчи, что дало повод Клайву Беллу писать ей, что она «флиртует с Элиотом»[296]. Летом она снимала коттедж в Уиттеринге, недалеко от Бошема. Соседские дети прозвали Мэри «царицей Савской» из-за ее пристрастия к длинным свободным платьям ярких цветов.

Мэри Хатчинсон вспоминала, что нередко они с Элиотом встречались «на защитной дамбе в Бошеме и после этого шли вдоль речного устья, договаривались о пикниках (на четверых), писали друг другу письма. Он останавливался у нас в Уиттеринге, а позже снимал дом неподалеку. В Лондоне он мог встретиться со мной, чтобы пойти на танцы <…> и поужинать после в каком-нибудь ресторанчике (часто на Бейкер-стрит). Я представляла, что, по мере того как буду узнавать его, тонкий, поэтический, сложный характер станет проявляться в гармонии с его произведениями <…> Я не знала, что люди часто “не отличаются цельностью”; в их личностях сочетаются странные противоположности. Позже я поняла, что в личных отношениях [он] был далек от утонченности и сложности; был простым, неопытным и даже лишенным воображения. Если бы я ясно это видела, то была бы смелее, возможно, разбудила бы его воображение; и даже дала ему опыт!»[297]

Еще одним источником тревог и забот для Элиота была проблема службы в американской армии. Она стала актуальной с момента вступления США в войну. От фронта он был освобожден по здоровью. Не пытался бежать от Вивьен. Иллюзий не строил.

Писал отцу: «Мне весь этот военный энтузиазм кажется несколько нереальным. Но я вижу войну <…> даже будучи убежденным в ее справедливости, совершенно иначе: как нечто очень грязное и неприятное, через что необходимо пройти»[298]. И матери: «Газеты говорят о «борьбе за цивилизацию»; понимают они, что значит цивилизация и что значит за нее сражаться? Мы неизмеримо и непоправимо изменились за последние три года»[299].

Положение Элиота, как американца, после вступления в войну США осложнилось – полностью освобожден от военной службы он все-таки не был.

Краткое и энергичное описание соответствующей эпопеи дает П. Акройд: «Сначала он пытался стать сотрудником военно-морской разведывательной службы… но полоса запретов (red tape), связанная с этим, оказалась непреодолимой. Он послал телеграмму семье из Марлоу, прося выяснить, может ли он получить офицерское звание в армии или на флоте, если вернется в Америку. После этого ему предлагали присоединиться к Корпусу Квартирмейстеров; затем к политической разведке; затем к военной разведке. Он собирал рекомендации от различных влиятельных граждан для военной разведки, когда к нему снова обратилась военно-морская разведка, потребовавшая ухода из банка. Они выяснили, что его кандидатура наиболее подходит им, и обещали должность “главного йомена”… Он уволился из Ллойда и обнаружил, что они не готовы его взять, а позже – что они вообще не имели на это полномочий»[300].

К счастью, банк Ллойда согласился взять его обратно. Тем временем война закончилась.

Сразу после Рождества Лондон посетил американский президент Вудро Вильсон. Том и Вивьен более двух часов ждали появления Вильсона и короля Георга V. «Перед нами люди стояли в тридцать рядов, – писала Вивьен, – и я бы вообще ничего не увидела, если бы Том не поднял меня, как раз когда они проезжали»[301].

8

Несмотря на все тревоги, Элиот в это время написал блестящее эссе «Традиция и индивидуальный талант»[302]. Он нашел аналогию, с исключительной четкостью выражающую его художественное кредо: художник как катализатор.

«Когда два газа, упомянутые ранее (кислород и двуокись серы. – С. С.), смешивают в присутствии платиновой нити, они образуют серную кислоту. Эта комбинация возникает, только если присутствует платина; однако вновь образовавшаяся кислота не содержит ни следа платины, и сама платина не претерпела заметных изменений: она осталась инертной, нейтральной и неизменной. Разум (mind) поэта – это кусочек платины. Он может использовать частично или полностью опыт самого человека; но чем совершеннее художник, тем полнее будут разделяться в нем человек, который страдает, и разум, который творит; тем совершеннее сможет разум поглотить и преобразовать страсти, которые являются его материалом»[303].

Взгляды Элиота далеки от представления о поэте как о медиуме, которому диктует муза или другие высшие силы. Далеки они и от взгляда на искусство как на самовыражение: «Что происходит, так это постоянная отдача (surrender) себя сиюминутного чему-то более значимому. Путь художника – постоянное принесение себя в жертву, непрестанное уничтожение личности»[304]. Здесь Элиот использует слово surrender, то же, что и в одном из ключевых мест TWL.

«Дело поэта не в том, чтобы найти новые эмоции, но использовать обычные и, превращая их в поэзию, выразить ощущения, которые вообще не являются эмоциями. <…> На практике, плохой поэт обычно [пишет] неосознанно там, где надо руководствоваться сознанием, и осознанно, где надо [писать] неосознанно»[305].

Традиция создает условия, в которых может действовать поэт:

«Ее нельзя унаследовать, а если вы к этому стремитесь, то достичь можете только ценой большого труда. В первую очередь она включает чувство истории, без которого почти невозможно обходиться никому, кто хочет оставаться поэтом, достигнув двадцати пяти лет; а чувство истории включает осознание не только того, что прошлое принадлежит прошлому, но и его присутствия [в настоящем]; чувство истории побуждает человека писать не только ощущая до мозга костей свое собственное поколение, но и то, что вся литература Европы начиная с Гомера и внутри нее вся литература его собственной страны существуют одновременно и образуют единый порядок. Это чувство… и делает писателя традиционным»[306].

«Для того, кто согласился с этой идеей порядка, этой формы европейской, английской литературы, не сочтет нелепым, что прошлое так же меняется под влиянием настоящего, как настоящее направляется прошлым»[307].

Программный характер эссе нисколько не умаляет исповедальности текста: «Поэзия это не отпуск на волю эмоций, но бегство от них; это не выражение личности, но бегство от нее. Однако, разумеется, лишь те, кто обладает и личностью и эмоциями, знают, что значит стремиться от них освободиться»[308].

В декабре Вивьен заставила Тома подписать шутливый «контракт»: чтобы не переутомляться, он в течение трех месяцев не будет писать, за исключением заметок для лекций, и читать тоже обещает только поэзию, романы и то, что требуется для лекций. Она также следила, чтобы он регулярно пил рыбий жир[309].

9

В начале января 1919 года умер отец. Вивьен писала в дневнике, что эта смерть была для Элиота «ужасным ударом». В квартире у него был уголок с семейными фотографиями и силуэтами, он носил особое «фамильное» кольцо[310].

Элиот, видимо, недооценивал серьезность болезни отца. Он планировал навестить его до конца года – пересечение Атлантики больше не было проблемой. При этом он надеялся ускорить публикацию в Америке книги стихов и прозы, которая показала бы отцу и всей семье Элиотов, что он не загубил свой талант переездом в Англию.

Дж. Куинн, коллекционер и «энтузиаст модернизма», к этому времени, по существу, стал литагентом Элиота в США. В ноябре 1918 года рукопись взялся рассмотреть Альфред Нопф (Knopf), издатель Паунда. В конце января 1919-го он, однако, отказался от публикации. Куинн передал рукопись другому издательству, «Бони и Лайврайт» (Boni and Liveright). Увидя, что они тянут время, связался с еще одним издателем, Джоном Лейном. Подождав до августа, тот также ответил отказом. Между тем Нопф пересмотрел свое решение и предложил выпустить стихи, но без прозы, – пути издателей не назовешь прямыми.

В Англии с публикациями дела шли неплохо. В июне «Хогарт-пресс» (Hogarth Press), издательство Вулфов, напечатало сборник стихов Элиота. Озаглавлен он был просто «Poems». Вулфы экспериментировали с «малыми формами»: это издание в обложке из «мраморной» бумаги содержало всего семь стихотворений, четыре – написанных по-английски четверостишиями и три – на французском языке. Тираж был 250 экземпляров. К ноябрю продалось 140 экземпляров, и Элиот получил гонорар – чуть менее двух фунтов.

В мае – июне он написал небольшую поэму «Gerontion» («Старичок»). По объему она чуть меньше половины сборника, изданного Вулфами, а по серьезности и драматической изощренности далеко превосходит стихотворения, в него вошедшие.

В эссе «Традиция и индивидуальный талант» говорилось о прошлом, которое присутствует в настоящем. В «Геронтионе» переплетаются переломная эпоха возникновения христианства и современность. Но герой поэмы остался в стороне ото всех изменений. Он не «размахивал секирой» у «горячих ворот» (т. е. у Фермопил). Он почти ослеп, и ему «читает мальчик» (что?). Он снимает развалюху у еврея из Антверпена.

«Слово внутри слова, не способное сказать ни слова, запеленутое во тьму». Слово у Элиота с маленькой буквы, но аллюзия-то – на «в начале было Слово». «В юности года явился Христос-тигр». Юность года – апрель, «жесточайший месяц» из TWL. Тигр – «зверь в чаще» из Генри Джеймса? «Старичок» опять в стороне.

За апрелем – «развратный май» с цветущими «иудиными деревьями», в котором ему «предстоит быть съеденным, поделенным, выпитым» (намек на причастие) и появляются некие мистер Сильверо, японец-искусствовед Такагава, спиритка мадам де Торнквист, фройляйн фон Кюльп, персонажи драмы, которая разыгрывается за пределами поэмы. Драма поэмы – неучастие в драме.

Драма знания и бездействия: «После такого знания – какое прощение?»; «У истории много хитрых путей»; «То, что она дает – дает слишком поздно, то, во что уже не верят, или если верят, то только по памяти»; «Дает слишком рано, в слабые руки»; «Неестественные пороки порождаются нашим героизмом. Добродетели навязываются нашими бесстыдными преступлениями».

Но «тигр перепрыгивает в новый год» (ясно, что это тот «год», в котором тысяча человеческих лет) и «пожирает нас».

«Я был близок сердцу твоему, но удален был оттуда, чтобы красоту потерять в ужасе, а ужас – с пристрастием разбираясь. И страсть я утратил: зачем беречь, если то, что хранят, изменено быть должно (must be adulterated)».

«Де Байаш, Фреска, миссис Кэммел (новые мимолетные персонажи. – С. С.), раздробленные атомы, вышвырнутые за пределы круга дрожащей Медведицы». (Иными словами, в заполярный ад.)

«Обитатели дома – Думы иссохшего разума в засуху»[311].

«Геронтион» показывает, что Элиот был способен к созданию «поэтических эмоций» высочайшей концентрации.

Это также аллюзия на поэму «Сон Геронта» кардинала Джона Генри Ньюмена, англиканского священника, прославившегося в середине XIX века своим обращением в католичество. Для Элиота рассказ о посмертном странствии души, заканчивающемся в Чистилище (в поэме Ньюмена), уже тогда значил очень многое.

10

Элиоты устраивали приемы для Паундов, Г. Монро, О. Хаксли, Р. Олдингтона, О. Моррелл. Весьма скромные – даже восемь человек в квартире на Кроуфорд-мэншнс принимать можно было с трудом.

Встречались они и с Хатчинсонами, Ситуэллами и Шиффами.

Светское общество – не дружеский круг. Из письма кузине Элинор: «Я сделал в присутствии леди А., которую очень хорошо знаю, несколько шутливых замечаний по поводу леди В. Позже я познакомился с леди В., и у нас сложились очень хорошие отношения. В. пересказала знакомым, как я хвалил ее книги. Потом – внезапная холодность. Общий знакомый, С., спрашивает, говорил ли я, что мне не нравится В., а ее книги – это чушь…»[312]

В этом же письме он сообщал, что написал Эмили Хейл.

В письмах Элиот несколько раз упоминал Тургенева, восхищаясь его прозой, а больше – опытом жизни писателя в чужой стране.

Вивьен и Том стали чаще проводить время отдельно. Вивьен могла обедать с Мэри Хатчинсон днем, а Том – пойти с той же Мэри на танцы после работы в банке[313].

Серьезное и развлекательное переплетались в их жизни так же, как в жизни всей Европы, спешащей взять реванш за страдания военных лет.

Стравинский написал в 1918 году «регтайм для 11 инструментов». В Лондоне выступали «Русские балеты» Дягилева. Элиот видел «Жар-птицу» (на музыку того же Стравинского), «Карнавал» и «Женщины в хорошем настроении» с Мясиным и Лопуховой, ходил на «Треуголку» в постановке Мясина.

Его зарплата в банке выросла, как и его ответственность. У него появилось несколько подчиненных, а также «половина машинистки», которая обслуживала его и еще одного сотрудника.

В 1919 году он должен был заработать (включая журналистику) около 500 фунтов, однако после войны эта сумма соответствовала 250 двумя годами раньше.

В мае его отправили в деловую поездку по региональным отделениям банка – он появлялся в Лондоне только на выходные. На лето был снят коттедж в Бошеме. Когда Вивьен жила там, Том приезжал на выходные из Лондона.

Репутация Элиота росла. Интересна в этом роль «малых» издательств. Его стихами заинтересовался Джон Родкер (1894–1955), близкий друг «блумсберийца» Марка Гертлера. Он создал издательство «Овид-пресс», которое просуществовало недолго, но успело выпустить в 1922-м первое английское издание «Улисса» Дж. Джойса. (Элиот читал «Улисса» еще в рукописи и восхищался романом.)

Хэрриэт Шоу Уивер планировала издать сборник эссе Элиота под авторитетным названием «Искусство поэзии» в издательстве «Эгоист». Другое небольшое издательство, «Methuen and C», также заинтересовалось эссе.

После долгого перерыва Элиот наконец смог съездить во Францию. О Лондоне он в это время отзывался c презрением – этот гигантский город населен суперменами, термитами и проволочниками (wireworms – имеются в виду вообще паразиты и вредители); себя он относил к термитам.

Во Франции к нему собирались присоединиться Паунды. Эзра обещал заботиться об Элиоте и обеспечить ему полноценный курс «свежего воздуха, солнца и серных ванн» – путешествовать предполагалось по центральной Франции, где много горячих источников. В августе Том взял трехнедельный отпуск, Вивьен оставалась в Бошеме. Французскую визу он получал в последний момент.

«Сегодня я выполз из постели, чтобы добраться до дантиста и до французского консульства, проведя до этого в постели несколько дней и чувствуя себя очень вялым, – писал он Мэри Хатчинсон за три дня до отъезда. – Я очень устал …и очень рад, что выберусь из Лондона. Возможно, я даже никогда не вернусь!»[314]

Открытка из Франции передает впечатления от этого путешествия: «Я все время ходил пешком, с момента приезда, и у меня поэтому вообще не было адреса. По Дордони и Коррез, обгорев на солнце, – дыни, белые грибы, трюфеля, яйца, хорошие вино и сыр, и приветливый народ. Полнейшее облегчение после Лондона»[315].

Во время поездки Элиот ненадолго отпустил бороду.

Начав с «Эгоиста», теперь он регулярно публиковался в гораздо более солидном журнале «Atheneum». Его главный редактор, Дж. М. Марри, даже предложил ему пост помощника с зарплатой 500 фунтов, но Элиот отказался, зная о его нестабильном положении[316].

Статьи Элиота в «Atheneum» привлекли внимание Брюса Ричмонда (1872–1964), издателя «Times Literary Supplement» (TLS), занимавшего еще более высокое положение в иерархии литературных изданий. Элиота также рекомендовал Ричмонду Р. Олдингтон[317].

Несмотря на бороду, которая, по словам Олдингтона, выглядела ужасно, после непростого разговора Ричмонд все же пригласил Элиота в качестве сотрудника TLS (по тематике елизаветинской и якобианской драмы). В ноябре 1919 года там вышла его статья о Бене Джонсоне.

И тогда же он начал работать над TWL. Первоначально поэма называлась «Он читает полицейскую хронику на разные голоса»[318].

11

В декабре 1920-го Элиота настиг приступ бронхита. А в феврале вышли сразу две книги его стихов – «Ara vos prec» в «Овид-пресс» и «Стихи» («Poems») в издательстве Нопфа за океаном.

Книги были почти идентичны по составу, но в них сильно отличался порядок стихов. Составляя «Ara vos prec», Элиот группировал их по сходству формы. Подготовкой «Стихов» занимался Паунд, который предпочел тематический контрапункт[319].

«Ara vos prec» означает «он просит вас» на провансальском языке, это слова из знаменитого разговора Данте с провансальским поэтом Арно Даниелем в «Божественной комедии»:

Здесь плачет и поет, огнем одет

Арнольд, который видит в прошлом тьму,

Но впереди, ликуя, видит свет.

Он просит вас, затем, что одному

Вам невозбранна горная вершина

Не забывать, как тягостно ему.

(Перевод М. Лозинского)

Выход «Стихов» и «Ara vos prec» способствовал росту репутации Элиота как поэта. Пространные и в целом одобрительные рецензии на «Ara vos prec» появились в «Observer», «New Statesman», TLS.

То, что Том с Вивьен вели более независимую жизнь, не значило, что они полностью отказались от совместных планов. На Пасху Том взял дополнительный выходной, и они смогли на три дня выбраться в Париж.

В мае – июне он интенсивно работал над книгой эссе «Священный лес» («The Sacred Wood»). Cборник, объявленный «Эгоистом», так и не вышел, но с издательством «Methuen and C» он подписал контракт в апреле. По контракту рукопись требовалось сдать в конце июня. Чувствуя, что не успевает, он уединился в коттедже в Марлоу (пайщиком которого оставался Рассел) и сумел в июле сдать рукопись. Книга включала, среди прочих, такие эссе, как «Совершенный критик», «Несовершенные критики», «Заметка об американском критике», «Французский ум», «Традиция и индивидуальный талант», «Возможность поэтической драмы», «Гамлет и его проблемы», «Филип Мэссинджер», «Бен Джонсон», «Данте»[320].

Книга должна была укрепить репутацию Элиота как острого интеллектуального критика, способного судить о литературе прошлого с современной точки зрения и о современной – с высоты традиции. К слову, название «Священный лес» подчеркивало другую, мифологическую тенденцию в творчестве Элиота, которая с полной силой проявилась в TWL.

Из эссе «Гамлет и его проблемы»: «Немногие критики признавали, что Гамлет как пьеса является главной проблемой, в то время как Гамлет как характер – второстепенной. <…> Гамлет многослоен, он представляет результат усилий многих людей, каждый из которых старался извлечь все, что мог, из работы своих предшественников»[321].

Намечая связь со своим творческим методом, Элиот писал: «Единственный способ выразить чувство в форме искусства, это найти для него “объективный коррелят”; иными словами, множество объектов, ситуацию, цепь событий, которая может послужить формулой этого особенного чувства…»[322]

В эссе «Филип Мэссинджер» высказана мысль, которую позже приписывали самым разным людям (от Пикассо до Джобса): «Незрелые поэты подражают, зрелые – крадут». Элиот уточняет: «Плохие поэты уродуют то, что заимствуют, а хорошие поэты преображают в нечто более совершенное или, по крайней мере, в несколько иное»[323].

Претензии на роль арбитра и интеллектуализм вызвали резкие отклики на книгу, особенно в США. Однако благодаря этому интеллектуализму творчеством Элиота заинтересовались в академических кругах. Когда книга попала в руки молодому Айвору Ричардсу (1893–1979), в будущем известному поэту и критику, у него возникла мысль познакомиться с автором и постараться его убедить стать преподавателем Кембриджа.

Элиот отказался. Работа в банке, хотя и утомительная, не грозила вступить в конфликт с его творческой и интеллектуальной жизнью. Возможно также, она придавала ему ореол исключительности, который исчез бы, вернись он к академической карьере. Элиот, который жил в эти годы бедно – Вивьен, по ее признанию, штопала ему нижнее белье – чувствовал себя своим среди аристократов вроде леди Оттолайн и Рассела. Неповторимая комбинация качеств, включая и экзотическую для поэта работу в банке, играла в этом не последнюю роль.

Айвор Ричардс, зайдя к нему в банк, «нашел его в полуподвале, похожего на темную птицу в кормушке, сутулящимся над большим столом, заваленным международной корреспонденцией всех сортов». Он «мог слышать постоянный стук каблуков в нескольких дюймах над головой у Элиота»[324].

Хотя в банке Элиота в очередной раз повысили, Паунд попытался организовать сбор средств для «спасения поэта». Четыре или пять спонсоров должны были гарантировать ему 400 фунтов в год, и тогда он смог бы покинуть банк. Инициатива эта ни к чему не привела – Элиот так и не решился уйти от Ллойда. Зарплата там была несколько больше, а главное, работа обеспечивала куда большую стабильность.

Характерно, что Элиот тоже беспокоился о Паунде. Он считал, что Паунд слишком конфликтен и напрасно создает себе влиятельных противников. Паунд к этому времени уже строил планы перебраться в Париж. Элиот когда-то сам думал остаться во Франции, но теперь выражал опасение, что Паунд в результате просто утратит связи с англоязычной литературной средой высокого уровня.

После сдачи в печать «Священного леса» Элиот почувствовал себя больным, но в августе намеревался предпринять очередную поездку во Францию. Вначале предполагалось, что он поедет с Эйкеном, но внезапно тот отказался. Для этого могли быть свои причины – много позже Эйкен писал, что к этому времени Элиот очень изменился, построив вокруг себя «непроницаемую стену», а Элиот раздраженно писал знакомым, что Эйкен «просто глуп». Вместо Эйкена с Элиотом поехал Уиндем Льюис. В Париже Элиот надеялся увидеться с Джойсом.

Вивьен оставалась в Англии, хотя перед поездкой Элиотам удалось выкроить несколько дней для совместного отдыха.

Элиот – матери: «Мы провели уикенд в Истборне, в гостях у друзей по имени Шиффы – очень милых евреев»[325].

Вивьен – Мэри Хатчинсон (о неожиданной оттепели в отношениях с Томом): «У меня с ним завязалось что-то вроде романа…Он начался, когда мы останавливались у Шиффов на уикэнд мира («день мира» стали отмечать в Англии после окончания войны. – С. С.). Ты не находишь иногда, что останавливаться в гостях очень способствует возрождению страсти?»[326]

Встреча с Джойсом в Париже сопровождалась по вине Паунда, неловким инцидентом. Элиот должен был передать посылку от Паунда. По воспоминаниям У. Льюиса, Джойс подошел со своим сыном Джорджио. Когда Джойс развернул посылку, внутри обнаружилась пара поношенных коричневых ботинок – трудно сказать, была это шутка Паунда, или он преувеличивал степень послевоенного обнищания в Париже. «‘‘О!’’ – воскликнул Джойс еле слышно»[327].

Для Элиота инцидент, впрочем, не имел серьезных последствий.

С. Шиффу Элиот писал: «Мы ужинали с Джойсом в Париже <…> Джойс тихий, скорее догматически настроенный человек и обладает (как, я уверен, большинство личностей, возвышающихся над другими) чувством собственной значимости. Ему свойственна серьезность, которая кажется более протестантской, чем католической. Очевидно, что он автор своих книг – в том смысле, что он сам производит впечатление достаточно значительного персонажа».

Из Парижа Элиот с Льюисом поехали в Бретань, а затем, взяв напрокат велосипеды, к истокам Луары. На обратном пути они снова задержались в Париже и во второй раз ужинали с Джойсом, а также со знаменитым итальянским философом Бенедетто Кроче.

В Лондон Элиот вернулся хорошо отдохнувшим. Тут его, впрочем, ждали новые заботы. Еще весной они с Вивьен начали поиски новой квартиры. Район постепенно деградировал – уличный шум, проституция, криминальные разборки. Однако послевоенные цены «кусались», «до 250 % от того, что мы платим сейчас», жаловался Элиот Паунду[328]. У. Льюису он писал о квартире, «которую пытался отбить у одной сумасшедшей гиены»[329].

В октябре в Лондоне появился Гарольд Петерс (с несколькими товарищами он пересек океан на яхте). Элиот провел с ним несколько дней.

Квартиру удалось снять, но в разгар переезда заболел отец Вивьен – именно он помог уладить проблемы с квартирой. У шестидесятипятилетнего Чарльза Хей-Вуда обнаружился абсцесс брюшной полости. Потребовалась немедленная операция, которую врачи провели дома. Антибиотиков еще не было. Отец Вивьен выжил, но поправлялся крайне медленно.

Первую ночь после операции Вивьен провела рядом с отцом, но это привело к психологическому коллапсу. Ей пришлось вернуться на старую квартиру. Организация ухода за больным выпала на долю Элиота, который продолжал работать в банке.

Переезд закончился только к середине ноября. Новый адрес, 9 Clarence Gate Gardens, оказался недалеко от Риджент-парка и от дома 221B по Бейкер-стрит, который Конан Дойль подарил своему Шерлоку Холмсу.

12

Элиот мог впервые встретить выражение «The Waste Land» («бесплодная земля», «пустошь»), читая книгу Джесси Уэстон «От ритуала к рыцарскому роману» (или рецензию на нее в TLS): «В отношении между Королем-Рыбаком и Бесплодной Землей… постулируется тесная связь жизненной силы одного и благополучия другой; и задача героя состоит в востановлении этой силы правителя с тем, чтобы земля могла перестать быть пустыней»[330].

К книге мисс Уэстон он отнесся не очень серьезно – в Гарварде хранится экземпляр с оставленной им надписью «этот экземпляр был у меня до написания “The Waste Land”». Там почти нет пометок, и не все страницы разрезаны, но это кое-что говорит о его методе работы над новой поэмой.

Новым в творчестве Элиота стало ощущение общности с современниками – творцами модернистской революции. Он избегал группировок – не стал «имажистом», держался в стороне от блумсберийцев. С Джойсом и Паундом его сближал интерес к традиции. Обращение к традиции происходило через голову недавних предшественников (таких как романтики) и вопреки современникам (например, футуристам), традицию разрушавшим.

Джойсом он восхищался: часть «Улисса» запретила цензура, но эта книга, писал Элиот, «поразила меня как едва ли не лучшая из тех, что я читал: я жил ею с тех пор…»[331]. Были и другие «товарищи по оружию», след которых остался в TWL, например T. Э. Хьюм, подобно Ж. Верденалю погибший на войне. Элиот писал Мэри Хатчинсон: «Я не знаю, думаешь ли ты, как я, что Хьюм действительно великий поэт»[332].

В конце 1919 г. «Hogarth Press» опубликовал тиражом 175 экземпляров поэму «Paris»[333] («Париж») Хоуп Мирлис (1887–1978). Читал ли ее Элиот, точно не известно. По словам М. Суонвика, автора биографии Мирлис, «несмотря на ее долгую и прочную дружбу с Т. С. Элиотом, она никогда не написала продолжения»[334]. Дружба эта еще была в будущем, но Элиот вполне мог ознакомиться с поэмой благодаря своим контактам с издательством.

В. Вулф писала о Мирлис: «Она знает греческий и русский лучше, чем я французский; она любимая ученица Джейн Харрисон и написала очень темную, непристойную и блестящую поэму, которую мы собираемся печатать»[335].

Харрисон, единственная в то время женщина-профессор Оксфордского университета, была выдающимся специалистом по древнегреческой культуре и мифологии. Элиот не раз упоминал ее в рецензиях и переписке. Русский она знала тоже и вместе с Мирлис выполнила ряд переводов. В порядке своеобразной литературной игры они помечали свои переводы (и письма) «знаком медведя». В 1926 году они выпустили «Книгу Медведя» – 21 рассказ о медведях (переводы с русского произведений Пушкина, Толстого, Ремизова и других русских писателей)[336]. Была ли тут какая связь с «circuit of shuddering Bear», [полярным] кругом дрожащей [Большой] Медведицы в «Геронтионе»?

М. Суонвик называет поэму Мирлис «агрессивно модернистской». Вот ее начало:

I want a holophrase

ZIG-ZAG

NORD-SUD.

Первую строку можно перевести как «я хочу все охватить единой фразой». Дальше читатель (вместе с автором) спускается в парижское метро и пересекает Париж с севера на юг, с «запинками», так как дело происходит во время забастовки.

На первой же странице мелькают «чернофигурные вазы из этрусских могил», «алая женщина» выкрикивает рекламу BYRRH, оглушая святого Иоанна на Патмосе, лягушки из Аристофана квакают «бре-ке-ке-ке-кекс-кекс».

«Нимфы безвредны, к их укусам у парижан иммунитет».

«Золотая молодежь сикамор».

«Президент Вильсон улыбается как пес и бегает по городу, обнюхивая метки, оставленные Гаргантюа».

«Погиб на поле чести. Плачут маленькие вдовы».

Поэма снабжена примечаниями в конце, подобно TWL Элиота.

Современность, мифология, символы различных культур и религий сплетаются в ней в единое целое – как в «Улиссе», TWL, «Cantos» Паунда. Но тональность более светлая и насмешливая, без меланхолии и сарказма. Заканчивается поэма строчкой на французском: «Je vous salue, Paris, plein de grace», – «Приветствую вас, Париж, исполненный благодати».

На поэму обратили внимание критики.

В то же время «Ovid Press» Родкера тиражом 200 экземпляров выпустило поэму Паунда «Hugh Selwyn Moberley»[337]. У нее тоже множество перекличек с TWL. Сюжет Паунда – намеченная пунктиром биография «невеликого поэта» Хью Селвина Моберли, который «исчез из памяти людей на l’an trentiesme de son eage[338]; но к короне Муз не добавилось ничего».

«Siena mi fe, disfecemi Maremma»[339] – у Паунда это заголовок одной из частей. У Элиота та же строчка Данте («Чистилище», V. 133) цитируется в примечаниях к TWL. Мелькает (как у Элиота) имя Гераклита. Вспоминается недавняя война: «Здесь погибли мириады… ради груд разбитых статуй, ради нескольких тысяч затертых книг…» У Паунда деревенеет Дафна – у Элиота Филомела превращается в соловья.

В том, что касается мифа, традиции и современности, Джойс и Элиот, Паунд и Мирлис играют в одну и ту же игру. В том числе и друг с другом. Сотрудничество Элиота и Паунда хорошо документированно. О том, что Элиот «принимал во внимание» поэму Мирлис, можно только догадываться – но подтверждением выглядят многие параллельные места в TWL и в «Paris». Джойс влиял на них всех.

13

Весной 1921 года Элиот наконец всерьез взялся за TWL. Толчком послужила короткая поездка в Париж перед Рождеством. Элиот останавливался в пансионе Казобон, том самом, где жил в 1911-м. Старая чета Казобон умерла, пансионом владел их внук. «Если бы теперь я не встретил здесь столько новых людей, Париж, с моими довоенными воспоминаниями, показался бы мне пустыней», – писал он матери. Вивьен Элиот привез из Парижа небольшую картину Рауля Дюфи.

Со стороны здоровья этот год не принес ничего нового. Вивьен часто болела, отчасти причины могли быть психологическими. В ее жизни хватало подводных течений, в начале января она приобрела и анонимно послала своему бывшему жениху Ч. Баклу книгу стихов Элиота[340].

В марте Вивьен попала в лечебницу с диагнозом «полиневрит». Лечение стоило дорого. В апреле ей стало лучше и она вернулась домой. Элиот снял на месяц коттедж на побережье, куда она перебралась в мае.

Поэма, прославившая Элиота, писалась урывками. Ее лихорадочная обрывочность как нельзя лучше соответствовала духу времени.

Первоначально, как уже говорилось, она называлась «Он читает полицейскую хронику на разные голоса». Седьмого февраля У. Льюис писал C. Шиффу, что Элиот показывал ему поэму «в новом стиле», где насчитывалось четыре части. В. Вулф цитировала в дневнике (22 марта) разговор с Элиотом: «У нас получается не так хорошо, как у Китса, – заметила я. – Так ведь, – ответил он, – …мы пытаемся решать более трудные задачи»[341]. В письме Дж. Куинну (9 мая) он упоминал о «длинной поэме», которую он обдумал и частично перенес на бумагу.

Десятого июня, однако, в Англию приехали мать Элиота, его сестра Мэриэн и брат Генри. Элиот с нетерпением ждал их еще с прошлого года. «Я хочу, чтобы она провела здесь летние каникулы вместо Бостона», – писал он брату в феврале 1920-го[342]. Первая за шесть лет семейная встреча!

Он не был вполне уверен, что его мать захочет видеть Вивьен. В свою очередь Вивьен считала (как вспоминал О. Ситуэлл), что Шарлотта Элиот намеренно ограничивала денежную помощь их семье. Люси Тэйер, подруга Вивьен, понимая опасность «кризиса», предложила Тому и Вивьен на время воспользоваться ее собственной квартирой (по адресу 12 Wigmore street). Они переехали туда вместе со своей кошкой, которая «очень хорошо ловила мышей». Мать и сестра Элиота поселились в квартире на 9 Clarence Gate Gardens (там осталась также служанка Эллен Келлонд), а Генри присоединился к Тому на Уигмор-стрит.

Но в целом встреча прошла гораздо лучше всех ожиданий. По словам того же Ситуэлла, «когда мы встретили старую миссис Элиот, трудно было подумать о ней хоть что-то плохое, она казалась морально требовательной, прямолинейной, признающей обычные условности, но доброй леди»[343]. Вивьен тоже приложила все усилия, чтобы выглядеть гостеприимной хозяйкой. До 21-го большую часть времени она проводила с Томом и гостями, показывая им город, организовала совместное чаепитие с Ситуэллами.

Элиот писал Р. Олдингтону: «Эти новые и вместе с тем старые отношения требуют огромного такта и умения без конца приспосабливаться <…> К тому же моя жена тоже здесь, ради них, вопреки прямым указаниям специалиста <…> Так что у меня не будет ни малейшей передышки, пока она не уедет»[344].

К 21-му Вивьен настолько устала, что послушалась врача и уехала в Бошем.

В конце июня Элиот побывал на балете «Весна священная» Стравинского и на концертном исполнении «Весны священной». Сам Стравинский присутствовал на концерте. В статье для «Dial» Элиот писал: «Музыка мне показалась особенно замечательной»[345].

Зрители бурно аплодировали, но были в толпе и такие, кто громко насмехался над ритуальными танцами, разыгрывавшимися на сцене; позже в одной из статей Элиот отмечал, что кое-кого ему пришлось успокаивать кончиком зонта. Для него самого эта реконструкция языческих ритуалов плодородия оказалась в резонансе c «Улиссом», идеями «Золотой ветви» Фрэзера и «От ритуала к рыцарскому роману» мисс Уэстон.

«Старая миссис Элиот» очень интересовалась историей и культурой. Для своих 77 лет она была чрезвычайно энергична. Том со своими американскими гостями побывал в Стратфорде-на-Эйвоне, родине Шекспира, съездил в живописный город Уорик (Warwick), осмотрел замок Кенилворт, воспетый Вальтером Скоттом. Посетили и окрестности Бошема, заехали и к Хатчинсонам, но традиционный летний коттедж без электричества и с туалетом во дворе показался Шарлотте Элиот «кошмаром».

Ее привлекла идея посетить Гарсингтон, это «гнездо английской аристократии». Том смог договориться о визите. Гарсингтон и леди Оттолайн Шарлотте понравились – она оставила об этом запись в своем дневнике. Взгляд Генри Элиота оказался куда более скептическим: «Там есть изящная галерея картин Пикассо, Иззассо, Джинджерпоп Пфиз, Фуникули-Фуникула и всех остальных из нашей маленькой группы интеллигенции; а также изысканная коллекция триптихов, икон и побитых молью темных флорентийских примитивов, ибо леди Оттолайн не потерпит в своей коллекции ничего, кроме свежеиспеченного или, наоборот, окаменевшего от древности. <…> Чтобы оценить многообразие интересов нашей очаровательной хозяйки, надо видеть, как она взбивает сливки, делает сыры на маслодельне или забивает овцу…»

Том, чувствуя ответственность за все, был в постоянном нервном напряжении. Параллельно ему пришлось вести важные переговоры. В 1920 году закрылся модернистский журнал «Art and Letters», который после войны стремительно терял подписчиков. Сразу стал обсуждаться вопрос, стоит ли его возобновить, изменив редакционную политику, или начать новое издание.

Летом 1921-го планы создания нового журнала стали принимать конкретную форму. Репутация Элиота как журналиста и критика была уже достаточно высока, его рассматривали как возможного главного редактора. Нашелся и спонсор – Мэри Лилиан, леди Ротермир (1874–1937), жена владельца «Daily Mail», обладавшая самостоятельными средствами. Ее муж, Харольд Хармсворт, 1-й виконт Ротермир (1868–1940), относился к «новой аристократии», он получил титул за «услуги государству» в качестве основателя газетной «империи».

К июлю переговоры вошли в активную фазу. Леди Ротермир встречалась с Тэйером в Нью-Йорке и Элиотом в Лондоне. Так как спонсором выступала она, ей принадлежало право выбора, будет ли журнал связанным с «Dial», возобновлением «Art and Letters» или чем-то новым. Для Элиота важным было сохранение хороших отношений со всеми участниками переговоров (у Тэйера в «Dial» он вел рубрику «Письмо из Лондона»). Пришлось вызвать Вивьен из Бошема. Ее помощь (печатание писем, поиск формулировок) была «бесценна».

Леди Ротермир не спешила с ответом. Вивьен считала, что из проекта ничего не выйдет, и «изможденной» уехала обратно. Она «постепенно сходила с ума». Она даже писала Тэйеру, напоминая ему, что когда-то он предлагал ей «утопиться вместе». А теперь, писала она, я «готова в любой момент». Одновременно планировалось, что они с Томом осенью поедут в Париж.

Американские Элиоты отбыли 20 августа. Вивьен, приехавшая их провожать, волновалась и переживала, что ведет себя «не как леди». Она-то (так она считала) старалась всегда быть предельно естественной. Это выглядело противоположностью бостонской сдержанности Элиотов. Генри подарил брату новую пишущую машинку, а Вивьен – букет роз.

Ситуэллам «американцы» запомнились вежливыми, воспитанными, почти деревянными. Еще один штрих – все они были одеты в черное.

А вот каковы были впечатления «американцев».

Шарлотта: «Я думаю, бедному мальчику недостает привязанности, которая ничего не требует от него, но жаждет ему помочь. Вивьен любит Тома, а он ее, но я думаю, что он ее боится».

Генри: «В своих письмах Вивьен твердит о своих мигренях и недомоганиях… Однако я не думаю, что она должным образом заботится о себе. Я видел, как она в полночь пила кофе. У меня такое чувство, что подсознательно (или бессознательно) ей нравится роль инвалида….»[346]

14

Родственники уехали, Том и Вивьен вернулись на Кларенс-гейт-гарденс. Том теперь тоже чувствовал себя «полностью опустошенным», но леди Ротермир наконец собралась с мыслями. Она подписала контракт, согласно которому Элиот становился ответственным редактором журнала, и гарантировала 600 фунтов в год на покрытие расходов по изданию. Не менее 100 должно было выплачиваться Тому. К его компетенции «принадлежал полный контроль за литературным содержанием»[347].

Это было победой. Но угроза нервного срыва оставалась вполне реальной.

К тому времени с Элиотом очень сблизился Ричард Олдингтон. По его словам, Том был «единственным другом, который у меня появился» (после возвращения с фронта) и ценил в Элиоте именно те качества, за которые его часто критиковали другие: «серьезность, хладнокровие, цивилизованность»[348]. Чувствуя угрозу кризиса, Олдингтон звал Элиота погостить в деревушке, где сам снимал дом.

Он также одолжил Элиоту только что вышедшую книгу Жана Эпштейна, режиссера и теоретика кино, «Поэзия современности – новый этап развития сознания»[349]. В своей поэзии Элиот стремился к оригинальному синтезу всевозможных влияний, а не к оригинальности каждой отдельной строчки. У Эпштейна его привлекли размышления о «невротичности» современной поэзии и идея о связи «быстрой последовательности эпизодов» с монтажом в кино. Книгу он читал в поезде и во время перерыва на ланч в банке, Олдингтону писал о своей «усталости и депрессии» и говорил о себе как о «неврастенике». Но болезненные состояния у него парадоксальным образом сочетались с наиболее интенсивной поэтической работой.

В сентябре Вивьен записала Тома на прием к специалисту по неврозам. Она сама сопровождала его при этом визите. Врач рекомендовал полную смену обстановки. Банк дал Элиоту трехмесячный отпуск. Он также советовал ограничиться развлекательным чтением «не более двух часов в день», но это исполнить было трудно.

Плана, как отдохнуть, не было, приходилось импровизировать. Два дня Том гостил у Вулфов в их загородном коттедже. Вирджиния Вулф отмечала в дневнике его депрессивный вид, с неожиданным комментарием, что «перестала его бояться»[350].

Следующей попыткой была поездка на морской курорт Маргейт. Элиот попросил Вивьен ехать с ним и оставаться там «сколько она захочет»[351]. Его имя уже упоминалось в связи с появлением нового журнала, но, когда начнется выпуск, еще не выяснилось.

С 15 октября Элиот с Вивьен поселились в комфортабельном отеле с видом на море. Близился к концу туристский сезон. Пляжи, которые заливало высоким приливом, были пустынны. Над ними стеной вставали меловые утесы. У их подножия проходила дорожка для прогулок. Наверху, в городке под названием Клифтонвилл, еще шли фильмы с Чаплином, в концертном зале исполняли «Мессию» Генделя. Том чувствовал себя значительно лучше и даже практиковался в игре на мандолине.

Около полусотни строк TWL Элиот написал, сидя под навесом у пляжа.

На маргейтских песках

Я вам сведу

Ничто с ничем…

Думая о своем состоянии, он пришел к выводу, что ему нужен психотерапевт, а не невролог. Леди Оттолайн посоветовала посетить доктора Роже Виттоза в Лозанне, у которого одно время лечилась сама[352]. У него также лечился Джулиан Хаксли, брат писателя Олдоса Хаксли. Элиот связался с Джулианом, и тот горячо рекомендовал Виттоза. Он телеграфировал в Лозанну, интересуясь возможностью приехать на лечение, и доктор ответил согласием.

Как часто бывает, перспектива лечения способствовала улучшению состояния. Олдингтону Элиот писал: «Я удовлетворен… что дело с моими ‘‘нервами’’ не очень серьезное и вызвано не переутомлением, а абулией (упадком воли. – С. С.) и эмоциональным сдвигом, что было моей проблемой всю жизнь… Во всяком случае, с моим разумом все в порядке»[353].

Он охотно показывал Вивьен отрывки поэмы. Все написанное он решил взять в Лозанну. Перед отъездом, 16 ноября, он повидался с Мэри Хатчинсон. На следующий день вместе в Вивьен он выехал в Париж. Там они поселились в отеле на rue de Saint-Pères, в четверти часа ходьбы от пансиона Казобон. Минутах в десяти находился знаменитый книжный магазин «Шекспир и компания», основанный американкой Сильвией Бич. Завсегдатаями его были Паунд, Джойс и многие другие модернисты. По словам Вивьен, эти несколько дней были «само совершенство». Паунд, с которым Элиоты встречались в Париже, тоже отмечал, что Том «выглядел не так уж и плохо».

Элиот показал черновики TWL Паунду. Первые варианты четырех частей из пяти были почти готовы.

Перед отъездом Тома и Вивьен в Париж у Рассела родился сын. Матерью ребенка была известная феминистка Дора Блэк, с которой он смог оформить брак лишь за несколько дней до этого. Элиоты написали Расселу, поздравляя его с рождением первенца. Элиот шутил, что уши мальчика скоро станут заостренными, как у отца.

Из Парижа Элиот поездом отбыл в Лозанну. Оставшись одна, Вивьен почувствовала себя растерянной и ошеломленной. Скофилд Тэйер проходил курс психоанализа в Вене, она хотела навестить его там, но передумала и часть времени провела в санатории под Парижем, а часть – с Паундами. Видела она и Джойса, который не понравился ей крайней эгоцентричностью. Мэри Хатчинсон она писала, что «один знакомый», возможно, навестит ее в декабре (речь могла идти о Тэйере). Ей казалось, что она «даже забыла Тома», а люди вокруг нереальны. «Что касается Тома… я не знаю, я не знаю…»[354]

Доктор Виттоз не зря выбрал для своей практики Лозанну на берегу Лемана (Женевского озера). Совсем не затронутая войной Швейцария. Улицы, мощенные булыжником, плавно сбегающие к озеру. Пароходики, яхты. Знаменитый швейцарский шоколад, кафе, сувенирные лавочки, банки. Замок, собор, казино. Концерты для отдыхающих. Довольно теплая, ровная погода. Горы, чаще скрытые за облаками. Как ни странно, и здесь чувствовалось влияние американской культуры – джаз, фильмы с Чаплином.

Дж. Хаксли пишет: «Метод [Виттоза]состоял в том, чтобы предложить какую-то простую тему для концентрации, например вообразить окружность или квадрат или решить простую математическую задачу, и проверять адекватность моих усилий, приложив руку мне ко лбу, причем он утверждал, что может почувствовать и оценить особую мозговую пульсацию, которая сопровождает истинную концентрацию. Постепенно для концентрации предалагались все более сложные темы, а упражнения становилось легче выполнить»[355].

Сейчас этот метод могли бы назвать психосоматической реабилитацией. Сам Виттоз говорил о восстановлении гармонии между сознательным и бессознательным. Если равновесие нарушается в пользу «бессознательного центра», это порождает поток «несвязных и неуправляемых идей». По его мнению, это произошло с Элиотом. Лечение требует укрепления «волевого и сознательного центра», а достигается это с помошью поиска объективных соответствий субъективным состояниям.

Элиот мог увидеть тут связь со своими идеями («объективный коррелят» в «Гамлете и его проблемах»). Он остался доволен лечением: «Временами я чувствую себя спокойнее, чем многие годы – с самого детства – это может быть иллюзией – но посмотрим»[356].

Его поселили в комнате, где прежде жила леди Оттолайн. Виттоз был ему симпатичен и вызывал доверие. Кроме того, в отличие от английского доктора, он не предлагал ограничиться развлекательным чтением. Как и раньше, когда Элиот писал «Пруфрока», болезненное состояние способствовало работе. Возможно, упражнения на концентрацию помогали огранизовывать материал. Другие могли повлиять на выбор стилистических приемов. Виттоз предлагал упражнение, в котором требовалось отнимать от слова букву за буквой. Слово за словом предлагалось отнимать от какой-нибудь фразы. Этот прием встречается в TWL.

Не мешал Виттоз и экскурсиям пациентов. В Берне Элиот приобрел книжку Германа Гессе «Blick ins Chaos» («Взгляд в хаос», три эссе о Достоевском): «Уже половина Европы, уже, по крайней мере, половина европейского Востока находится на пути к хаосу, в каком-то упоении скользя над бездной и в священном безумии распевая гимны, подобно тому, как пел Дмитрий Карамазов»[357].

Эту цитату Элиот включил в примечания к поэме.

В Лозанне он написал последнюю часть поэмы, «What the Thunder Said», – «Что сказал гром». И с рукописью вернулся в Париж.

15

Опубликованный текст поэмы почти вдвое короче оригинальной рукописи Элиота. Он никогда не раскрывал подробностей создания окончательного текста. Редактором выступил Эзра Паунд. Авторскую рукопись c правкой Паунда Элиот подарил Дж. Куинну. Этот (единственный) экземпляр нашелся и был опубликован уже после смерти Элиота[358].

Поэма очень фрагментарна (главным образом благодаря Паунду), что затрудняет читательское восприятие и интерпретацию.

Ныне объем комментариев к поэме огромен. Отличным источником на русском языке может служить академическое издание в серии «Литературные памятники», подготовленное В. М. Толмачевым и А. Ю. Зиновьевой. Оно включает текст публикации 1922 года с переводом А. Я. Сергеева, перевод ранней рукописи Элиота, сделанный Т. Ю. Стамовой, и превосходную подборку дополнительных материалов.

В настоящее время существует целый ряд переводов поэмы на русский язык: И. Романовича (1930-е годы); А. Сергеева (1970-е годы); С. Степанова, Я. Пробштейна, К. Фарая (1990-е годы); А. Наймана и И. Полуяхтова (2000-е годы)[359]. Во всех этих переводах (кроме Фарая) «The Waste Land» переводится как «Бесплодная земля». В 2000 году вышел адаптированный перевод, сделанный автором данной книги[360].

Мы коснемся главным образом аспектов поэмы, существенных с точки зрения поэтической биографии ее автора.

Поэма Элиота многослойна. Религиозно-мифологическая тема как организующий принцип добавилась поздно. Тема «бесплодной земли» отразилась в названии поэмы, сменившем первоначальное. В цикле легенд о Святом Граале появляется Король-рыбак (Fisher King) Анфортас, земля которого стала бесплодной в связи с увечьем (кастрацией) короля. В средневековой поэме Вольфрама фон Эшенбаха Парцифаль исцеляет Анфортаса, после чего с его земель снимается заклятье.

Рыба – символ жизни и плодородия, но также один из символов Христа. Темой, переплетающейся с темой короля-рыбака, служит мифология культов плодородия вообще. Лейтмотивом энциклопедической «Золотой ветви» Фрэзера является тема бога-царя, приносимого в жертву. Жертвоприношение – основа сюжета «Весны священной» Стравинского. Элиот не выделяет особо христианство, хотя, конечно, помнит слова апостола Павла: «То, что ты сеешь, не оживет, если не умрет» (1 Коринф. 15, 36).

Ученость и эрудицию автора можно считать игрой или даже способом маскировки авторского «я». Например, большую роль в поэме играет колода карт таро (ложное пророчество оборачивается подлинным). Но Элиот признавался Мэри Хатчинсон, что видел эту колоду один раз в жизни. Ему удалось, однако, сделать «мифологические переживания» очень личными.

Второй слой поэмы связан с личным присутствием поэта в лабиринте переплетающихся смыслов. Парадокс – ведь Элиот говорил об освобождение произведения искусства от всего личного. Но личность присутствует здесь как организующий принцип, как отношение к женщине, как стремление вырваться из клетки, как точка зрения: «Тиресий, хотя и простой наблюдатель, а не настоящий “характеp”, является все же самым важным персонажем в поэме, объединяющим всех остальных».

Как писал один из комментаторов, К. Брукс-младший, «”Бесплодная земля” построена на одном ярком контрасте – это любимый прием Элиота <…> Это контраст двух видов жизни и двух видов смерти. Жизнь, лишенная смысла, – это смерть; напротив, жертва, жертвенная смерть, может быть жизнетворной…»[361].

Контраст этот задается уже названием первой части, «The Burial of the Dead». Это чин погребения в англиканской церкви. Начинается он со слов «I am the resurrection and the life…», в православном чине этому соответствует «Аз есмь воскресение и жизнь…» (Ин. 11, 25).

Тема женских судеб настолько важна в поэме, что о ней надо сказать отдельно. Сам Элиот писал в авторских примечаниях: «Все женщины [в поэме] суть одна женщина, и два пола соединяются в Тиресии. Что ВИДИТ Тиресий на деле есть субстанция поэмы». Женское начало причастно пророческому дару и наравне с мужским страдает в условиях «бесплодной земли».

Содержанием видения ясновидца Тиресия в третьей части поэмы оказывается сцена свидания клерка и машинистки:

А я, Тиресий, то же претерпел,

Все это чувствуя, всей кожей это видя,

Я – тот, кто у фиванских стен сидел

И с проклятыми говорил в Аиде[362].

Тиресий был поражен слепотой (получив взамен дар ясновидения) за то, что в споре Зевса и Геры принял сторону Зевса, сказав, что наслаждение женщины в любовном союзе превосходит мужское. Но в мире, лишенном любви, женщина страдает больше. И женские образы у Элиота гораздо конкретнее, чем мужские.

Прообраз женщины-жертвы – Филомела. Фракийский царь Терей, муж ее сестры Прокны, изнасиловал Филомелу, отрезал ей язык и заточил, чтобы ее родные не узнали о преступлении. Ей, однако, было разрешено ткать и, выткав свою историю, она сумела передать ткань Прокне. Та освободила сестру и, чтобы отомстить Терею, убила своих детей и подала их на ужин царю. Терей попытался убить сестер, но боги превратили их в ласточку (Прокну) и соловья (Филомелу)[363].

Скорее в духе драмы, чем лирической поэзии, тема женщины вводится постепенно и движется к кульминации.

Описываемая в первой части мимолетная встреча с Марией Лариш в Мюнхене только намекает на трагичность женской судьбы (через ее причастность трагедии Майерлинга). Затем появляется «гиацинтовая девушка» (символ любви, оставшейся неудовлетворенной). За ней сильно простуженная мадам Созострис c ее шарлатанским гаданием, оказывающимся пророческим.

Во второй части («Игра в шахматы») упоминается «превращение Филомелы». Оно появляется в виде изображения над каминной доской. В роскошной обстановке идет отрывочный, раздраженный диалог мужчины и женщины (вероятно – мужа и жены). Описание обстановки содержит аллюзию на знаменитое стихотворение Шарля Бодлера «Une Martyre» («Мученица»). В центре сюжета Бодлера – роскошный будуар, где лежит обезглавленный труп женщины.

Другая аллюзия – на трагедию Томаса Миддлтона «Женщины, берегитесь женщин» (XVII век), где партия в шахматы служит отвлекающим маневром и прикрытием для соблазнения главной героини.

Окончание второй части – вульгарный и презрительный пересказ женщиной разговора с подругой: муж, вернувшийся с фронта, таблетки от беременности, аборты, деньги на лечение зубов…

Третья часть называется «Огненная проповедь» (имеется в виду проповедь Будды). В начале ее упоминаются «нимфы», подружки «сыновей директоров из Сити», которые уехали, «не оставив адресов». Так могли называться и девушки легкого поведения. Или Вивьен с ее субтильным телосложением и страстью к танцам.

В центре этой части – сцена, которую видит Тиресий:

Он мыслит: пробил час; окончен ужин,

Она уже зевает и устала,

К чему слова, здесь лишний такт не нужен —

Да и вообще-то нужно очень мало…

Элиот вновь подчеркивает, как деградировал в прагматичной современности сюжет мифа. Однако ответственность между мужчиной и женщиной делится неодинаково. Клерк – «one of these low» («один из этих низких»). А для характеристики женщины используются слова песни из «Векфильдского священника» Голдсмита: «When lovely woman stoops to folly…» («Когда милая женщина теряет голову…»). У Голдсмита семья бедного деревенского священника – образец взаимной любви и поддержки.

За видением Тиресия следуют монологи «трех дочерей Темзы» (пародирующих дочерей Рейна в «Гибели богов» Вагнера). Пародия или нет, но они вызывают скорее сочувствие, чем осуждение. Первая: «Покорно я развела колени» («supine I raised my knees»). Вторую характеризует цитата из «Чистилища» Данте, из монолога Пии де Толомеи, убитой мужем. Сочувствие к ней подчеркивается тем, что душа ее обретается в Чистилище. Третья «на Маргейтских песках» может свести «ничто с ничем», «nothing with nothing». Далее следуют слова «My people humble people who expect/ Nothing». Тут people несет двойной смысл – это могут быть родители и семья («старики», как перевел А. Сергеев) или народ вообще, humble, униженный, без претензий, народ «бесплодной земли». Женщина, дочь этого народа – тоже жертва.

Три монолога говорят о трех оборванных линиях жизни. Проповедь Будды – об огне бесплодных желаний. Заканчивается эта часть словами Блаженного Августина: «Господи, выхвати меня [отсюда]».

Кульминация этой темы – строка «The awful daring of a moment’s surrender» («Дикая смелость слабости [нашей] минутной») из пятой части, «Что сказал гром». Это аллюзия на эпизод Франчески и Паоло из «Ада» Данте и ответ на вопрос: «Что же мы дали?» («What have we given?»):

Datta: что же мы дали?

Мой друг, кровь, что стучит в моем сердце,

Безумная смелость слабости нашей минутной,

Которой вовеки благоразумию не перечеркнуть,

Этим, и этим только, мы существовали…

Паоло и Франческу объединяет общая трагедия. А «мы» вполне может относиться и к самому Элиоту с Вивьен.

Мужская тема в поэме тоже присутстсвует. Мужские образы, подобно женским, сливаются в один: «Одноглазый торговец, продавец изюма, переливается в Финикийского Моряка, а последний не полностью отличается от Фердинанда, Принца Неаполитанского (из “Бури”)…»[364]

Первые строки поэмы: «April is the cruellest month, breeding/ Lilacs out of the dead land» («Апрель – жесточайший месяц, [который] выводит/ Сирень из мертвой земли…») напоминают о встрече с Жаном Верденалем в 1911 году (сирень Люксембургского сада). Он, подобно богу старинных мистерий, тоже погиб «от воды» во время высадки десанта в Дарданеллах.

Остальные мужские персонажи более условны. Кто такой «Стетсон», которого окликает «я» в конце первой части? Все, что о нем говорится – «мы были вместе на кораблях при Милах». А еще «Стетсон – шляпа, короновавшая [Дикий] Запад… Этому стилю предстояло взять штурмом рынок ковбойских шляп и сделать мультимиллионером [ее создателя] Стетсона»[365]. Сарказм американца Элиота…

Эти персонажи (но не их символические значение) производят впечатление случайных, как мистер Евгенидес. Если у них есть характер и связанная с ним история, они – внешние по отношению к поэме (мифологические, как Терей и Тиресий, литературные, как Фердинанд). «Мужская сторона медали» в TWL отчеканена гораздо менее четко, чем женская.

Установка на фрагментарность заявлена в начале поэмы:

Сын человеческий,

Ты не знаешь ответа, тебе ведомы лишь

Осколки образов, где бьется свет.

(«Сын человеческий» – одно из именований Иисуса Христа.)

Разумеется, на нее обращали внимание комментаторы.

Эйкен: «Поэма получилась блистательная – за счет своей бессвязности, а вовсе не благодаря плану, за счет загадок, а не благодаря объяснениям»[366].

К. Брукс-младший: «Что касается персонажей и других символов, поверхностные соотношения могут быть необоснованными и, на первый взгляд, тривиальными; образовываться они могут за счет иронического сближения, случайной ассоциации, в бредовом видении, но в общем контексте поэмы проявляются их глубинные связи. Производимый эффект – эффект единственности опыта и единства всех фрагментов рождает ощущение, что поэма – правдива <…> утверждение веры рождается из смятения и цинизма – отнюдь не им вопреки»[367].

Паунд подключился к редактированию рукописи в Париже. Он стремился сохранить наиболее сильные в поэтическом отношении фрагменты, не считая фрагментарность недостатком. «Загадочность» способствует успеху[368].

Вычеркнутое им начало первой части напоминает главу из «Улисса» Джойса. Чувствуется ирландский колорит (воспоминание о Бостоне): группа молодых людей переходит из бара в бар, рассказчик пьян, его пытается уложить спать хозяйка публичного дома, а позже спасает от ареста заступничество влиятельного «мистера Донована». И только затем следует сохраненное «Апрель – жесточайший месяц…».

Вторая часть, «Игра в шахматы», сначала называлась «В клетке» («In the Cage»). В ней исправлений мало. Некоторые строки Элиот удалил по настоянию Вивьен, например: «The ivory men make company between us» («компания фигурок из слоновой кости между нами»). Но men – это также мужчины вообще.

Из третьей части полностью ушла линия про куртизанку и поэтессу Фреску, написанная рифмованными двустишиями в стиле А. Поупа.

Разбуженная пристальным лучом,

Мисс Фреска, белым поведя плечом,

Ему навстречу щурится, мигает

И, вспомнив сны любви, с истомою зевает…

(Перевод Т. Ю. Стамовой)[369]

От четвертой части («Смерть от воды», 96 строк) остались только последние десять, про «финикийца Флеба»:

Флеб Финикиец четырнадцать дней как умер.

Забыл крик чаек и зыбь глубокого моря,

И доход, и убыток.

Морские течения нежно

Перемыли, шепчась, его кости. Затерянный в горьком просторе

Миновал он и зрелость и юность,

Погружаясь в водоворот.

Язычник ты или живешь по Писанью,

Кто б ты ни был, держащий штурвал, взыскуя попутного ветра,

Помни Флеба: как ты, был он высок и прекрасен.

То, что осталось, нагружено символическими смыслами и литературными аллюзиями. Вычеркнутые строки отличались реалистической яркостью, но мешали символическому прочтению поэмы:

Погода королевская, свежий бриз,

И восемь наполненных парусов

Мыс обогнули и взяли курс

От Драй Сэлвейджес в сторону восточных берегов

< … >

– Наступило что-то вместо рассвета,

Другая тьма, текущая поверх туч,

И где-то впереди, там, где небу и земле

Положено встречаться, белая линия,

Длинная, белая линия, стена,

Барьер, к которому нас несло…

(Пер. Т. Ю. Стамовой)[370]

Пятую часть Паунд принял почти без изменений, отсоветовав что-либо добавлять – Элиот хотел включить стихотворение «Gerontion» в качестве вступления.

Паунд называл себя акушером, произведшим кесарево сечение[371].

В заключение – несколько примеров изощренной техники Элиота в сравнении с известными переводами.

«The Burial of the Dead» – название погребального чина в англиканской церкви. The Dead в английском языке может означать и единственное, и множественное число. А. Сергеев перевел «Похороны мертвого». Возможно, он хотел связать название с пародийным «трупом, посаженным у вас в саду» («corpse, planted in your garden») в конце первой части. Но ирония Элиота, созданная контрастом с торжественной церковной службой, была утрачена.

Другой пример. Одним из самых эмоциональных в поэме считается отрывок:

«Ты преподнес мне гиацинты год назад,

Меня прозвали гиацинтовой невестой».

– И все же когда мы ночью вернулись из сада,

Ты с охапкой цветов и росой в волосах, я не мог

Говорить, и в глазах потемнело, я был

Ни жив ни мертв, я не знал ничего,

Глядя в сердце света, в молчанье.

(Перевод А. Сергеева)

Этот отрывок обрамляют цитаты из «Тристана и Изольды» Вагнера. В нем не видят иных литературных аллюзий: «В поэме Том сопровождает эти строки [из «Тристана и Изольды»] своим собственным отрывком …»[372]

Считается, что Элиот связывал эти слова с Эмили Хейл: «Элиот написал это в 1918 г., предсказывая посещения гиацинтовой девушки»[373].

Но это также неточная цитата из стихотворения Т. Э. Хьюма:

С легким сердцем я шел по долине,

Когда гиацинты цвели,

Пока красота, подобно надушенному покрывалу,

Наброшенному на меня, не стеснила дыханье. Связан был я,

Двинуться и вздохнуть был не в силах,

Дивной красою, которая сама себе – евнух, что ее охраняет.

Причем вторую строфу Хьюма Элиот оставляет «за кадром», но она придает совершенно иной смысл всему отрывку.

И вот ныне несут меня к последней реке,

С позором, в мешке, без единого звука,

Как турка какого-то, флейтиста,

К Босфору.

И здесь, оказывается, «смерть от воды».

Еще два примера, иллюстрирующих трудности перевода.

Вот три строки из второй части поэмы:

Huge sea-wood fed with copper

Burned green and orange, framed by the coloured stone,

In which sad light a carvèd dolphin swam.

В камине горит большая коряга, выловленная из моря (huge sea-wood). Она пропитана морскими солями (fed with copper), что придает пламени характерные цвета (зеленый – от меди, оранжевый – от натрия). Камин обрамлен цветным камнем (framed by the coloured stone) и украшен резным дельфином. Эта интерпретация подтверждается тем, что в следующей строке упоминается mantel, каминная доска.

Эта картина идеально вписывается в символику поэмы: от моря и воды осталось лишь воспоминание, дерево, выловленное из моря, горит в огне, а дельфин – это резное изображение.

Цельный ствол в камине

Горел, пропитанный в морских скитаньях медью,

Оранжевым и зеленью, и в этом

Печальном свете плыл резной дельфин.

Для сравнения: у Сергеева это место передано как:

Аквариум без рыб

Горел травой и медью на цветных каменьях,

В их грустном свете плыл резной дельфин.

(Аквариум – из-за путаницы между sea-wood, куском дерева, выброшенным морем, и морской травой, sea-weed.)

У Стамовой:

…камин украшен был

Гравюрой медной в обрамленьи камня:

В волнах, в их отблесках зелено-красных

Печально плавал молодой дельфин.

Второй пример (из третьей части):

The sound of horns and motors which shall bring

Sweeney to Mrs. Porter in the spring.

Oh the moon shone bright on Mrs. Porter

And on her daughter

They wash their feet in soda water

Et O ces voix d’enfants chantant dans la coupole.

В переводе Сергеева:

Гудки машин, весной в такой машине

К девицам миссис Портер ездит Суини.

Ах, льет сиянье месяц золотой

На миссис Портер с дочкой молодой,

Что моют ноги содовой водой

Et O ces voix d’enfants chantant dans la coupole.

Первые две строки английского текста – почти дословная цитата из поэмы XVII века, где речь идет о Диане и Актеоне (только вместо охоты – моторы). Комментируя следующие, Элиот упоминает солдатскую балладу времен войны, не приводя подробностей. Но «содовая вода» там используется в качестве контрацептива[374]. Последняя строка – из Поля Верлена, «О эти голоса детей, под куполом поющих!», – оказывается горьким сарказмом.

Использование Элиотом цитат – кошмар для переводчика. Надо ли их переводить заново? Или использовать известные (не обязательно точные) переводы? Но тогда чужестранный читатель может и не узнать цитаты…

Глава восьмая. «Полые люди»

1

Начало января Элиот провел с Вивьен в Париже. «Том был здесь десять дней. Я думаю, ему гораздо лучше», – писала Вивьен[375].

Вернувшись в Лондон, он сразу заболел гриппом. Вскоре возобновилась и депрессия – методы Виттоза, похоже, оказались паллиативом.

В письме Паунду (24 января) он обсуждал поправки к TWL, принимая практически все и обращаясь к нему «cher maitre» («дорогой мастер»). К этому времени Вивьен тоже вернулась. «Complimenti приветствуются, т. к. я в глубокой депрессии, – писал он. – В. шлет вам свою любовь и говорит, что, если бы она осознавала, насколько омерзительна Англия, она бы не стала возвращаться»[376].

Паунд продолжал разрабатывать планы спасения Тома. В феврале он писал Дж. Куинну, что ему «надо стать личным секретарем какого-нибудь богатого имбецила… а если это не получится, вы могли бы послать кого-то, чтобы соблазнить, похитить или еще каким-то образом ликвидировать миссис Э.»[377].

Мнения окружающих не обязательно справедливы. Сам Элиот признавал, что без Вивьен не было бы его поэзии. Вивьен писала о TWL: «За прошлый год она стала частью меня (или я – частью ее)»[378].

Одним из последних редакционных изменений в TWL (по совету Паунда) была замена эпиграфа. Вместо эпиграфа из «Сердца тьмы» Дж. Конрада: «Вспоминал ли он в эту последнюю минуту просветления всю свою жизнь, свои желания, искушения и поражение? Он прошептал, словно обращаясь к какому-то видению… он попытался крикнуть, но этот крик прозвучал как вздох: – Ужас! Ужас!»[379] (возможно, Паунд счел его слишком откровенно говорящим о жизни Элиота), Элиот подобрал эпиграф из «Сатирикона» Петрония: «А еще видел я кумскую Сивиллу в бутылке. Дети ее спрашивали: “Сивилла, чего ты хочешь?”, а она в ответ: “Хочу умереть”». Этот эпиграф звучит более отчужденно и лучше резонирует с мифологической темой поэмы. Позже Элиот добавил посвящение Паунду, «лучшему умельцу» (il miglior fabbro).

2

Работа в банке никуда не делась, но две задачи для Элиота были приоритетными – публикация TWL и выпуск журнала.

Еще в Париже Элиот и Паунд ужинали с Джойсом и американским издателем Паунда Лайврайтом[380]. Лайврайт рассчитывал на сенсацию, напечатав «Улисса». Готовились в печать новые стихи Паунда. TWL хорошо вписывалась в этот букет. Правда, поэма еще была в процессе редактирования, но мнение Паунда для Лайврайта было решающим.

Из Лондона Элиот писал Тэйеру: «У меня скоро будет готова поэма, примерно четыреста пятьдесят строк, в четырех частях, и мне бы хотелось знать, желает ли Dial опубликовать ее <…> и если это так, то сколько приблизительно Dial готов предложить»[381].

Отношения Элиота с Тэйером не назовешь безоблачными. Журнал Элиота должен был конкурировать с Dial.

Элиот начал переговоры о публикации TWL одновременно с несколькими издателями.

Едва выздоровев от «инфлюэнцы», 2 февраля, он ужинал в Лондоне с леди Ротермир, спонсором, и Ричардом Кобден-Сандерсоном, предполагаемым издателем «его» журнала.

Тэйер тем временем предложил гонорар 150$ за поэму, которой еще не видел, а 14 февраля прислал поздравления с днем Св. Валентина Вивьен и Элиоту. Но у Вивьен снова ухудшилось здоровье. Теперь она страдала от тяжелой бессоницы, 21-го она легла в санаторий. Квартиру на Кларенс-гейт было решено сдать на короткий срок (деньги!), поскольку Элиоты по-прежнему могли пользоваться квартирой на Уигмор-стрит. Элиоту, однако, пришлось заниматься переездом.

В день Св. Валентина Элиот встречался с Эйкеном (без Вивьен) и расспрашивал его о возможных американских издателях для «длинной поэмы». Эйкен предложил издателя в американском Кембридже. Из этого плана ничего не вышло.

В феврале Элиот также провел уикэнд с Дж. М. Марри. Жена Марри, писательница Кэтрин Мэнсфилд, была тяжело больна, и они говорили скорее об общих трудностях, чем о литературе.

О предложении Тэйера Элиот писал Паунду: «Тэйер (в не слишком вежливом письме) предложил мне $150 (эквивалент £35 в то время. – С. С.), что показалось мне не слишком хорошей платой за год работы <…> В результате я телеграфировал ему несколько дней назад, что соглашусь на пятьдесят фунтов, не меньше»[382].

О журнале: «Я уже договорился с леди Ротермир о ежеквартальном ревю, принято решение о весьма хорошем малом формате и бумаге, аккуратном и без излишних художеств, публиковать будет, вероятно, Кобден-Сандерсон, таким образом, что я буду только отбирать рукописи для публикации. В любом случае она финансирует его в течение трех лет, денег достаточно, чтобы платить авторам по £10 за 5000 слов пропорционально [длине текста] (всего должно быть 80 стр.) и я не вижу, почему бы не попробовать…»[383]

Он предложил Паунду готовить для каждого номера «Письмо из Парижа» и прислать новые Cantos. Говорилось и об иллюстрациях – в каждом номере будет представлен самое большее один художник, также по выбору Паунда.

В эти же дни Элиот писал авторам, которых он хотел бы видеть у себя в журнале: В. Ларбо (с лекциями о Джойсе) и Г. Гессе (с эссе из «Взгляда в хаос»). В Англии пока нет «литературного периодического издания с космополитическим направлением, соответствующего международным стандартам»[384].

Предполагаемая аудитория журнала – около тысячи человек…

Телеграмма до Тэйера дошла с ошибками, вместо £50 было указано £856. Его ответ был недоуменно-отрицательным, но не возмущенным – к Элиоту относились все более серьезно.

3

Паунд писал, что Элиот снова «вернулся в банк и разваливается на части». И возродил идею фонда поддержки Элиота. Новая схема называлась Bel Esprit (Прекрасный Дух) и предназначалась для помощи всем нуждающимся творцам – начиная, разумеется, с Элиота. Средства собирались по подписке среди знакомых.

По мнению Паунда, досуг – вот главное, в чем нуждается истинный художник. Элиот считал иначе. Работа в банке давала ему уверенность в завтрашнем дне и независимость от «артистического сообщества». Паунд пропагандировал свою идею даже в прессе (журнал New Age), подчеркивая, что она родилась без участия Элиота, но тот все равно опасался, что сбор денег может его скомпрометировать. Вскоре Паунду удалось собрать около 300 фунтов (с гарантией взносов в ближайшие три года), меньше, чем Элиот зарабатывал в год, но достаточно, чтобы привлечь внимание.

Своим чередом шли литературные переговоры. В марте Элиот виделся с Вирджинией Вулф. Речь шла об участии Вулфов в его журнале и публикации в Hogarth Press его новой поэмы. В. Вулф отмечала, что он считает ее «своей лучшей работой».

К этому моменту ни один из издателей еще не видел текста. «Вслепую» обсуждались даже вопросы, связанные с авторскими правами. Например, Нопфу по контракту Элиот обещал предоставить две книги. Первая, «Священный лес», уже вышла. Он спрашивал Нопфа, может ли в качестве следующей фигурировать TWL, подчеркивая, что Лайврайт уже предложил ему $150, и что он хотел бы напечатать поэму как можно быстрее. Нопф разрешил ему принять предложение Лайврайта, а для своего издательства подготовить что-нибудь прозаическое на следующий год.

В. Вулф отмечала в дневнике, что «Том стал изворотлив, как угорь», и «выглядит более уверенно». А вместе с тем записала, ссылаясь на Мэри Хатчинсон, будто он пудрит лицо фиолетовой пудрой, чтобы напоминать мертвеца. По мнению Р. Кроуфорда, это могло быть терапией от какого-то раздражения кожи.

Сильвия Бич (Sylvia Beach, 1887–1962), основательница парижского книжного магазина и библиотеки «Шекспир и компания», прислала Элиоту экземпляр «Улисса», изданного при ее поддержке. Он брался написать что-то в защиту Джойса. В критической статье на него уже обрушился Олдингтон, назвав его «большим, но недисциплинированным талантом». Джойс будто бы хочет возбудить в нас «отвращение к человеческому роду». Элиот не мог с этим согласиться: «Я считаю эту книгу самым важным выражением, которое нашло наше время»[385].

Паунд убеждал Элиота послать рукопись TWL Тэйеру и настаивал, чтобы Тэйер нашел способ достойно вознаградить автора. Тэйер (временно) прервал переговоры.

Вивьен вышла из лечебницы, но считала, что ей будет лучше вернуться на континент. Элиот одобрил это решение. В начале апреля она даже добралась до Парижа, но почти сразу же вернулась с температурой 38 °. Вскоре Элиот заболел сам – похоже было, что оба превращаются в инвалидов. При этом они как могли старались поддерживать друг друга.

Последовали новые попытки поправить здоровье – или хотя бы снять нервное напряжение, вместе или порознь. Вивьен жила несколько недель в уютном, увитом плющом отеле на «водах» в графстве Кент, а Элиот приезжал на выходные. Обоим было ясно, что невротическая составляющая играет немалую роль в их недомоганиях.

Характерны для душевного состояния Элиота его ответы на опросник журнала «Chapbook» о современной поэзии:

«1. Считаете ли вы, что поэзия нужна современному человеку?

Нет.

2. В чем в современной жизни выражается особая функция поэзии в отличие от других видов литературы?

Она занимает меньше места».

Чувствуя неблагополучие, отец Вивьен предложил оплатить Элиоту двухнедельную поездку в Швейцарию (банк вновь давал ему отпуск).

До отъезда Элиот успел получить от Вулфов список из шестисот потенциальных подписчиков, царский подарок для нового журнала. В. Вулф предложила также перевод «Жития великого грешника» Достоевского, который она сделала вместе с С. С. Котелянским, писателем и переводчиком, еще до войны перебравшимся в Англию[386].

На этот раз Элиот поехал в Лугано, на границе с Италией.

«В Лугано было чудесно, – писал он С. Шиффу, – Гессе тоже здесь был – и пешие прогулки, катание на лодке и купание пошли мне на пользу, я также съездил в Верону и встретился там с Паундом»[387].

Вечерами Элиот наслаждался итальянскими винами «Бароло» и «Асти Спуманте», глядя на фейерверки, отражавшиеся в водах озера.

Элиот договорился с Гессе о публикации его эссе о современной немецкой поэзии (из «Blick ins Chaos») в первом номере своего журнала. В Dial по рекомендации Элиота были опубликованы два других эссе – «Братья Карамазовы, или Крушение Европы» и «Мысли об Идиоте Достоевского» (в переводе С. Шиффа). Отношения интеллектуалов и тогда образовывали особую сеть.

С Паундом разговоры касались в основном текущих дел – его фонда (который все меньше нравился Элиоту), здоровья Вивьен. Со свойственной ему приямолинейностью Паунд писал Дж. Куинну: «Я пришел к выводу, что она все время вела себя превосходно, готова жить отдельно, если это поможет Тому писать и т. д. И в целом готова делать все, чтобы помочь его работе. Так что он не может просто бросить ее в Темзу, даже если бы хотел, а он вовсе этого не хочет»[388].

В начале июня каникулы закончились.

4

Название журнала – «The Criterion» – появляется в письме Элиота издателю Кобден-Сандерсону в конце июня.

«Я поставил перед леди Ротермир вопрос названия и привел те пункты, по которым мы с вами пришли к согласию, что “Лондонское обозрение” (“London Review») звучит слабо.

В конце концов мы сошлись на The Criterion, названии, предложенном моей женой, которое, как я считаю, соединяет в себе те достоинства, которых мы искали»[389].

Вернувшись в Лондон, Элиот нашел время, чтобы побывать на очередных «Русских сезонах». Мэри Хатчинсон помогла ему попасть на один из спектаклей. «Мне чрезвычайно понравился Мясин, – писал ей Элиот, – ни малейшего разочарования – я надеюсь, что мне удастся его повидать снова».

В заметке, опубликованной на следующий год в The Criterion, Элиот называет его «величашим актером у нас в Лондоне» и добавляет, что «Мясин, совершенно нечеловеческий, безличный, абстрактный, принадлежит сцене будущего».

Вивьен по указаниям врачей в то время предписывалось лечебное голодание и была рекомендована экспериментальная гормональная терапия. Синтетических гормонов в то время не существовало, для извлечения гормонов использовались эндокринные железы животных. Методы врачей вызывали сомнения у самих Элиотов…

Название «The Criterion» фигурирует в рекламном проспекте, который был напечатан в июле Кобден-Сандерсоном. Элиоты вернулись на Кларенс-гейт-гарденс (как обычно, переезд был кошмаром), и адрес квартиры теперь значился так же, как адрес журнала.

Вивьен, насколько это было в ее силах, помогала Элиоту готовить первый номер журнала. Но в июле пришлось нанять опытную машинистку, которая приходила на квартиру к Элиотам дважды в неделю. В основном с ее помощью велась деловая переписка.

К этому времени Элиот уже четко формулировал цели журнала. Марбургскому профессору Э. Р. Курциусу он писал: «Главная его цель – поднять уровень мысли и литературы в этой стране по сравнению с мировым и с историей литературы. Из английских авторов я сочетаю представителей старшего поколения, которые сохранили жизненную энергию и предприимчивость, с наиболее серьезными из молодого, неважно, насколько передовыми, например с Уиндемом Льюисом и Эзрой Паундом»[390].

В начале августа он наконец послал Паунду машинописную копию TWL. Тот показал ее Дж. С. Уотсону-младшему, соиздателю «Dial»[391]. Уотсон трижды прочитал поэму, прежде чем согласиться с Паундом, что это стихи, вполне достойные Элиота.

К тому времени Элиот решил опубликовать ее в первом номере Крайтириэна. Договоренность об американских публикациях теперь выглядела следующим образом. The Dial берется опубликовать TWL (одновременно с английской публикацией в первом номере The Criterion). Элиот соглашается на гонорар, первоначально предлагавшийся Тэйером, но (это не часть контракта, а негласная договоренность, которой достиг Паунд) в конце года The Dial присудит Элиоту свою ежегодную премию в 2000 долларов (не за поэму, а за «вклад в литературу»). Издание в виде книги, намеченное в издательстве Bony and Liveright, также состоится. При этом Элиот отказывается от гонорара, однако получает процент с продаж, как в первоначальном соглашении. Бони и Лайврайт напечатают книгу чуть позже, чтобы не конкурировать с Dial. Тэйер соглашается выкупить 350 экземпляров книги у Лайврайта, чтобы компенсировать возможные потери.

Английское книжное издание было запланировано у Вулфов, но только на следующий год. Чтобы расширить TWL до объема хотя бы тоненькой книжки, Элиот дополнил поэму ироническими «учеными» примечаниями.

Решающую роль в переговорах и улаживании юридических тонкостей сыграл Куинн, а не Паунд. Куинн был известным коллекционером. В знак благодарности Элиот предложил ему черновики TWL со своей правкой и правкой Эзры Паунда. Куинн настаивал на том, чтобы заплатить, Элиот хотел, чтобы это был подарок.

Нашелся компромиссный вариант: «Мы не будем ссориться из-за рукописи The Waste Land, – писал Куинн. – Я приму ее от вас, не ‘за то, что я для вас сделал в последнее время и раньше’, а в знак дружбы, и при одном условии: вы позволите мне приобрести рукописи ранних поэм, о которых вы упоминали»[392].

5

А вокруг нового журнала уже кипели страсти. Прочтя раздраженное письмо Олдингтона (ему не нравилось то, что Элиот писал об английской критике в «Dial», не нравилось название «The Criterion», как претенциозное, подразумевающее право на оценку), Вивьен сама написала ему. Она брала на себя ответственность и за фразы, не понравившиеся Олдингтону, и за название.

«Я англичанка, и когда-то я любила Англию, – писала она, – тогда я сражалась как сумасшедшая, чтобы удержать здесь Тома, и не дала ему уехать в Америку. Я думала, что не смогу выйти за него замуж, если не смогу его удержать тут, в Англии. Теперь я ненавижу ее. Я ненавижу само это слово. Я ненавижу народ, [характер которого] вы разъясняете так хорошо и правдиво. Я думаю, что Эзре повезло и он мудро сделал, что уехал. И это вечное пятно на англичанах, что он это сделал. Я надеюсь, Том скоро уедет тоже. Том никогда не узнает, что я послала вам это письмо, если только вы сами не скажете. Вы знаете, что я больна и постоянная обуза для него. <…>

Он падет или выстоит благодаря этому журналу. Неужели вы не понимаете этого? Всякий, кто толкает его сейчас, выталкивает его из Англии. И для проклятой Англии это будет утратой»[393].

Подготовка первого номера шла, однако, своим чередом. Элиот сам перевел лекцию В. Ларбо о Джойсе, т. к. его подвел переводчик. Постоянным мучением были ограничения по объему (не более 96 страниц в номере). Лекцию Ларбо пришлось ставить в сокращении.

Пришли корректуры от Лайврайта из Америки.

Одновременно надо было читать корректуры для «Крайтириэна» и размещать рекламу в газетах.

Характерно, что в эти же дни Элиот переписывался с Дж. М. Марри (хотя тот собирался выпускать конкурирующий журнал «Adelfi»), обсуждая возможность публикации его статьи в одном из следующих номеров «Крайтириэна».

6

Первый номер «The Criterion» вышел 15 октября 1922 года. Он открывался статьей почтенного эдинбургского профессора на пенсии, Джорджа Сэйнтсбери, под названием «Серость» («Dullness»). Элиот умел провоцировать, оставаясь серьезным.

В номер входили:

– статья Сэйнтсбери;

– перевод плана романа Достоевского «Житие великого грешника»[394];

– статья «Легенда о Тристане и Изольде» (первая часть) Дж. С. Мура;

– «Бесплодная земля» Т. С. Элиота;

– рассказ «Жертва» Мэй Синклера;

– статья «Современная немецкая поэзия» Г. Гессе;

– лекция «Улисс» В. Ларбо.

Казалось бы, повод праздновать, но хлопоты лишь вступили в новую фазу.

Леди Ротермир номер очень не понравился. В панике Вивьен писала в начале ноября Паунду: «Эта Ротермир вела и продолжает себя вести оскорбительно с Т. по поводу Criterion’a. Она написала три оскорбительных письма и я боюсь, что это вызовет ужасный кризис…»[395] Вивьен думала, что она хочет спровоцировать скандал, чтобы избавиться от журнала или заставить Элиота отказаться от редактирования.

Элиот написал Паунду на следующий день: «Леди Ротермир вела себя все более оскорбительно после того, как вышел Criterion, и особенно с тех пор, как она поселилась в своем приюте для маньяков…»[396]

Он имел в виду общину последователей Гурджиева[397] в замке Prioré под Фонтенбло. Леди Ротермир присоединилась к ним в Париже вместе со своей близкой подругой писательницей Кэтрин Мэнсфилд (1888–1923).

Одной из причин раздражения леди Ротермир стало то, что она хотела видеть опубликованным рассказ Мэнсфилд, несмотря на договоренность, что за редакторскую политику отвечает Элиот.

В следующем письме Паунду Элиот сформулировал свою позицию: «Журнал я печатаю не в большей степени для Биниона (другой знакомый литератор. – С. С.), чем для К. Мэнсфилд… Моя идея журнала состоит в том, что его надо делать настолько нелитературным, насколько возможно: найдется от силы полдюжины литераторов (и ни одной женщины), достойных публикации, лучше привлечь достойных людей других профессий, которые по крайней мере пишут о том, о чем что-то знают»[398].

Расхождения касались и оформления журнала, и содержания первого номера, которое леди Ротермир считала «скучным». Особенно ей не понравилась статья о «серости» в литературе.

Между тем, по словам Элиота, тираж уже разошелся полностью.

Контракт с леди Ротермир по английским законам было легко расторгнуть. Считая положение отчаянным, Элиот и еще более эмоционально – Вивьен, обращаясь к Паунду, выдвигали даже идею выкупить журнал через подставных лиц (леди Ротермир вряд ли бы согласилась уступить журнал Элиоту).

Голос Паунда в этой ситуации был голосом здравого смысла.

«Если ты доверяешь моему благоразумию, пошли мне переписку с Л[еди] Р., и я постараюсь составить ясное преставление об этом вопросе. <…> У тебя… есть контракт? Не то чтобы английский контракт хоть что-то стоил, но на тот случай, что она не знает, что английские контракты не являются обязывающими…»[399]

По его мнению, следовало подчеркивать успех журнала, а рассказ Мэнсфилд можно опубликовать и позже, например в третьем номере… Вмешательство Паунда помогло, конфликт утих, и леди Ротермир продолжала финансировать журнал на протяжение нескольких лет в соответствии с контрактом.

Для полноты надо сказать об одном трагическом аспекте, о котором Элиот вряд ли мог знать, когда писал Паунду. У К. Мэнсфилд была тяжелая форма туберкулеза. Она присоединилась к общине Гурджиева, рассчитывая, что ей помогут особые ритуальные практики. «Наставницей» ее стала известная гурджиевка Олгиванна[400]. Но Мэнсфилд умерла от легочного кровотечения 9 января 1923 года.

7

В письме, отправленном 15 ноября Паунду, Элиот объяснял, что фонд «Bel Esprit» кажется ему в конечном счете неприемлемой идеей.

А 16-го числа в газете «Liverpool Post» появилась клеветническая заметка, основанная на слухах: «До недавнего времени мистер Элиот зарабатывал на жизнь в лондонском банке. В прошлом его почитатели предпринимали попытки убедить его полностью посвятить себя литературе <…> В действительности, ходила забавная история, что было собрано 800 фунтов и тотчас же передано мистеру Элиоту. Шутка состояла в том, что он спокойно принял подарок и ответил: ‘‘Премного благодарен вам всем; деньги мне пригодятся, но мне нравится в банке!’’ Это было два года назад, и он смог продержаться до последней весны, когда он претерпел серьезный нервный срыв, из-за которого ему понадобился трехмесячный отпуск. В этот момент тайно, не ставя в известность самого поэта, было создано общество ‘‘Bel Esprit’’ и дело доведено до завершения. Поэма в The Criterion – первоначальный результат того, что должно рассматриваться как уважительная и щедрая схема с блестящими возможностями»[401].

По горячим следам он писал Р. Олдингтону:

«Мой дорогой Ричард,

Я вкладываю копию вырезки из Liverpool Post, которую я получил сегодня, т. к. вам необходимо ее тотчас же видеть. Это не совсем сюрприз для меня, т. к. я уже предполагал некоторое время, что может произойти нечто подобное. Я передаю дело в руки моих адвокатов для немедленных действий, и я уверен, что вы дадите свои показания в мою поддержку в этом очень серьезном деле. Нет нужды подчеркивать, насколько подобная ложь может меня опорочить, если она будет распространяться без опровержения. <…> Вы понимаете, как и я, из-за чего появление подобной клеветы стало возможным, и, так же как и я, вы знаете, каков вероятный источник. А так как я хочу уличить его, а не просто получить извинения от L’pool Post, пожалуйста, НЕ ГОВОРИТЕ ОБ ЭТОМ НИКОМУ, пока я не увижу адвоката и не напишу вам снова. Прошу вас держать это в секрете…»[402]

В тот же день он написал доверительное письмо Паунду, из которого можно заключить, что (в качестве источника слухов) он мог подозревать и Олдингтона.

30 ноября «Liverpool Post» опубликовала опровержение, написанное Элиотом, добавив к нему сдержанные извинения:

«Мы крайне сожалеем, что наш автор должен был впасть в ошибку, о которой говорит мистер Элиот. Мы вполне уверены, что в намерения нашего автора не входило ничего, кроме похвалы, соответствующей высокой репутации мистера Элиота как критика и поэта. Очевидно, однако, что он был неправильно информирован, и мы должны выразить мистеру Элиоту свое глубокое сожаление, что нечто должно было появиться на наших страницах с расчетом причинить ему боль или неудобство»[403].

На этом история, в общем, завершилась, хотя Элиот не чувствовал себя полностью удовлетворенным.

Г. Селдсу он писал: «Так как у меня не было ни средств, ни времени на продолжительное судебное разбирательство, я не буду дальше заниматься этим делом. <…> Я, однако, буду вам весьма обязан, если вы будете держать ваши глаза открытыми, не появится ли эта или подобная ей клевета в Америке»[404].

Опасения Элиота по поводу распространения клеветы в Америке понятны, тем более что ему предстояло получить премию, присужденную The Dial (и он знал об этом). В письме В. Вулф он отмечал, что получил также анонимное письмо – автор издевательски вложил в конверт несколько полупенсовых марок, говоря, что хочет сделать свой вклад в фонд Элиота[405].

8

TWL стремительно обрела удивительную для такого на первый взгляд бессвязного и «эрудитского» произведения популярность. Что-то в ней «резонировало» с послевоенным хаосом и развалом.

Паунд мог пышно называть поэму «оправданием всего модернистского движения». Но Элиот отзывы критиков о поэме считал в целом неблагоприятными. Впрочем, отмечал он, «критики здесь слишком робки и не хотят даже признаться, что она им не нравится»[406].

Даже похвалы близких друзей вроде Эйкена звучали двусмысленно: «Бессвязность является добродетелью, поскольку представлена она бессвязно…»[407]

По мнению П. Акройда, «The Waste Land завоевала свою репутацию с ходу, но скорее среди младшекурсников и молодых писателей, для которых в ней отражалось чувство современности»[408].

Американское издание Лайврайта (1000 экземпляров) разошлось так быстро, что вскоре потребовалось второе издание (еще 1000).

«Hogarth Press» выпустило английское книжное издание (460 экземпляров). Для поэзии в Англии и это было неплохо. Расходился тираж не хуже, чем в Америке.

Эдмунд Уилсон (1895–1972), молодой американский критик, писал, что произведения Элиота, которые казались поначалу салонными, «обернулись незабываемыми стихами, которым все пытаются подражать»[409].

В романе «Возвращение в Брайдсхед» («Brideshead Revisited») Ивлина Во (1903–1966) эстет Энтони Бланш после вечеринки читает в мегафон четверостишие из поэмы:

А я, Тиресий, знаю наперед

Все, что бывает при таком визите.

Я у фиванских восседал ворот

И брел среди отверженных в Аиде[410].

Действие романа происходит в 20-е годы.

Поэт Брайан Ховард (1905–1959) писал в «New Statesman»: «Это стало таким поветрием, что, едва завидев в присланной [в редакцию] поэме слова “камень”, “пыль” или “сухой”, ты тянулся к корзине для мусора»[411]. Сэр Гарольд Актон (1904–1994), другой поэт, зачитывал отрывки из поэмы на съезде партии консерваторов. Считается, что оба они в известной степени послужили прототипами Энтони Бланша у Ивлина Во. Сам Во признавал это. Имя, однако, наводит на мысль, что у персонажа «Возвращения в Брайдсхед» мог быть еще один прототип – Энтони Блант (1907–1983), хранитель королевской картинной галереи и по совместительству «пятый человек» в знаменитой «кембриджской пятерке» советских шпионов. Имена Во и Бланта ассоциируются до сих пор.

«Ивлин Во был среди тех, кто, подобно Бланту, ненавидел то, что Оден (еще один поэт. – С. С.) назовет позже «старой бандой» английских лидеров»[412].

За несколько лет TWL поднялась на пьедестал, став памятником эпохе. Элиот позже чувствовал себя пленником этого успеха.

9

Сам Элиот в первых четырех номерах своего журнала опубликовал TWL и три небольшие заметки. Две статьи-некролога – на смерть Марии Ллойд, звезды мюзик-холла, и на смерть знаменитой драматической актрисы Сары Бернар, – а также крошечную заметку о «роли литературного обозрения».

Попытки писать в новом стиле привели к созданию набросков пьесы «Sweeney Agonistes». Название можно перевести как «Суини-борец» – иронический парафраз названия поэмы Мильтона «Samson Agonistes» о библейском герое Самсоне.

О замысле драмы в стихах, героем которой был бы Суини, Элиот говорил с Вивьен в 1920 году (она отметила это в дневнике). В письме А. Креймборгу в августе 1923-го он называет ее «джазовой драмой», отмечая, что ближе всего по стилю ему кажутся пьесы для кукольного театра[413].

Суини появляется в TWL и других стихах Элиота. «Суини среди соловьев» («Sweeney among the nightingales»):

Горилла Суини расставил колени,

Трясется – от хохота, вероятно.

Руки болтаются; зебра на скулах

Превратилась в жирафьи пятна.

(Перевод А. Сергеева)

В «Суини эректус» («Sweeney Erect») обыгрываются слова философа Эмерсона:

Продолженная тень человека

Это история, сказал Эмерсон,

Который не увидел силуэта

Суини, раскорячившегося на фоне солнца[414].

Многие персонажи из TWL и других стихов перекочевали в «Sweeney Agonistes». Например, проститутка Дорис, с которой Суини развлекался в «Суини эректус», теперь гадает на картах, а дама червей – миссис Портер, хозяйка борделя из TWL. Многие критики не без оснований видели в TWL не до конца прописанную драму.

Текст «Sweeney Agonistes» печатался с подзаголовком «Фрагменты аристофановской мелодрамы». По фрагментам трудно судить о неосуществленном целом, но можно оценить новаторство автора, его «чувство эпохи».

Местами чувствуется перекличка с такими прозведениями, как «Елизавета Бам» Хармса (1927), хотя и речи не может быть о взаимном влиянии.

Суини напевает, что каждый мужчина хоть раз в жизни мог бы «прихлопнуть» какую-нибудь девушку. Он «знал одного, который это сделал и не попался»:

В дом никто не входил

И оттуда не выходил,

Но пару месяцев

Он забирал молоко

И за жилье платил.

У Хармса Елизавету Бам хотят арестовать, убить, стереть с лица земли.

«Елизавета Бам. А в домике, который на горе, уже горит огонек. Мыши усиками шевелят, шевелят. А на печке таракан тараканович, в рубахе с рыжим воротом и с топором в руках сидит»[415].

И в той и в другой пьесе есть «музыкальные» вставки. Когда разговор заходит о воображаемом «острове каннибалов», Суини шутит, что он будет каннибалом, Дорис – что она будет миссионером, Суини – что он охотно съест такого миссионера. И напевает, что на острове существуют только «рождение, копуляция и смерть». Затем вступает хор в сопровождении «костей» (bones) и тамбурина (tambo)[416]:

Под бамбуком,

Бамбуком, бамбуком,

Под бамбуковым деревом…

У Хармса:

Скрипка

па па пи па па

па па пи

<…>

Барабан

I–I

I–I

I–I – I–I[417]

Отмечалась и связь пьес Хармса с кукольным театром[418].

10

В каждом выпуске «The Criterion» обязательно печатались произведения зарубежных авторов. Художественных – относительно немного. Из наиболее значительных в первый год можно назвать перевод поэмы «Le Serpent» («Змей») Поля Валери и перевод рассказа «Il tabernacolo» («Часовенка») Л. Пиранделло, перевод «Иродиады» С. Малларме, а также «Malatesta Cantos» Паунда, посвященных Малатесте, кондотьеру и покровителю искусств эпохи Возрождения.

Преобладали литературно-критические и историко-культурные публикации, такие как статья «Легенда о Тристане и Изольде» Т. С. Мура, лекция В. Ларбо «Улисс», «Биографический фрагмент» У. Б. Йейтса (о мистическом опыте и расовой памяти), исторический очерк «Болингброк» Ч. Уибли, «Заметки о возможном обобщении теории Фрейда» Ж. Ривьера, «Пан» Э. М. Фостера (об употреблении бетеля в Индии). Элиот собрал вокруг себя нечто вроде редакционной коллегии, куда входил ряд знакомых литераторов. Среди них можно упомянуть поэта и переводчика Ф. С. Флинта, владельца «Poetry Bookshop» Г. Монро, поэта и критика Герберта Ридa. Позже к ним присоединились и другие, например, Бонами Добрэ, в будущем – профессор литературы в Лидсе, поэт и писатель Ричард Чёрч, издатель (математик по образованию) Ф. В. Морли.

Не особо удивляет, что авторы первого ряда, такие как В. Вулф или Паунд, в этот «ближний круг» не входили. Некоторые с трудом переносили друг друга. Элиот просто не смог бы руководить такой редакционной коллегией.

Регулярные деловые обсуждения, как это принято в Англии, совмещались с ужином (в ресторане «Commercio» в Сохо, в «Swiss Hotel») или с ланчем, обычно в пабах («Cock» на Флит-стрит или «Grove» в Южном Кенсингтоне). Ужинали, как правило, раз в месяц, более короткие встречи происходили еженедельно. Эту неформальную редколлегию стали называть со временем «группой Крайтириэна». Элиот иногда отзывался о ней как о своей «фаланге».

Р. Чёрч вспоминал, что, несмотря на сдержанность Элиота, для него была характерна «старомодная точность» выражения, сочетавшаяся с безжалостным сарказмом. К. Эйкен видел в его редакторской политике признаки макиавеллизма. «The Criterion» в соответствии с названием должен был создавать и разрушать литературные репутации. В письмах Р. Олдингтону Элиот советовал порезче критиковать прозу К. Мэнсфилд и стихи своего соотечественника К. Сэндберга. На собраниях «группы» он мог хладнокровно анатомировать произведения своих друзей – той же В. Вулф. Печатались в «Крайтириэне» и отрывки из книги У. Льюиса «The Apes of God», высмеивающей «блумсберийцев».

Но политика Элиота не была диктатом. Г. Риду он писал в 1924 году, что готов печатать любых авторов высокого литературного уровня, чьи взгляды не отрицают прямо его собственных, и он действительно печатал, например, Г. Гессе и Б. Кроче.

При менее осторожной политике журнал вряд ли просуществовал бы 17 лет. К литературным группировкам англичане относятся чрезвычайно подозрительнo – что ж, значит, не надо явно формулировать никакой программы, никого «сбрасывать с корабля современности». Но можно опубликовать хвалебное эссе о погибшем на войне поэте Т. Э. Хьюме, называя его «классицистом, реакционером и революционером» и противопоставляя его «эклектичным, терпимым и демократичным» авторам. Можно приглашать к сотрудничеству Ш. Морраса и Ж. Маритена из ультрареакционного Alliance Française, не присоединяясь к их политике.

Матери он писал, что борьба американца за литературное признание в Англии напоминает вскрытие сейфа – надо осторожно крутить колесики и прислушиваться к каждому щелчку, но лучше всего действовать изнутри…[419]

11

Политические взгляды Элиота были открыто консервативными. В предисловии к сборнику эссе, посвященных памяти англиканского епископа Ланселота Эндрюса (1555–1626), он свел их к формуле, что является «англокатоликом в религии, роялистом в политике и классицистом в искусстве».

На практике, как и многие модернисты, если они не бросались в противоположную крайность, он часто выражал свои симпатии к наиболее ярким фигурам экстремизма правого.

В письме в редакцию «Дейли мейл» (8 января 1923 г.) Элиот приветствовал серию статей сэра Персиваля Филлипса о Муссолини. В последней из статей о новом фашистском правительстве говорилось как о «величайшем эксперименте, которому мы стали свидетелями после того, как Ленин сверг Романовых», а о Муссолини – как об «одинокой и страшной фигуре, несущей на плечах тяжесть всей Италии».

12

Работу в банке становилось все труднее совмещать с другими обязательствами. Тема ухода звучала все более настойчиво.

Из $2000, полученных от «Dial», и £50, которые передали О. Моррелл и В. Вулф (они собирали средства для схемы Паунда, но затем предпочли вручить деньги персонально), Элиот образовал трастовый фонд для помощи Вивьен. По завещанию, часть наследства, которую он получил от отца, в случае его собственной смерти должна была вернуться в семью Элиотов. И ему еще не удалось возместить Расселу полученные от того ценные бумаги.

Многие трудности, выпавшие на долю Элиота, были связаны с желанием «играть по правилам», усвоенным в детстве. Но трудно найти этому какую-то внятную альтернативу.

Следующая цитата выразительно характеризует его отношение к работе: «Объем работы в Criterion рос с каждой неделей <…> Я всегда отказывался признать, что есть предел моей способности работать, и теперь я имею дело с последствиями. <…> я должен либо отказаться от Criterion не откладывая, либо покинуть банк и найти какую-то работу, которая совместима с Criterion»[420].

К слову, при леди Ротермир нигде в «The Criterion» не говорилось, что Элиот – редактор журнала и вообще что он как-то связан с изданием.

В феврале 1923 года В. Вулф посоветовала «блумсберийцу» Дж. М. Кейнсу, видному экономисту и члену совета директоров журнала «Nation»[421], взять Элиота на должность литературного редактора. На совете директоров выяснилось, что другие директора плохо себе представляют, кто такой Элиот, и хотят видеть рекомендации от «признанных литераторов».

Условия вызвали у Элиота большие сомнения – он примерно вдвое терял в зарплате по сравнению с банком, а гарантия давалась только на шесть месяцев. Вивьен вообще была настроена против. Конфликтная ситуация тут же вызвала ухудшение ее здоровья. Новым был всплеск подозрительности – друзей, убеждавших Элиота оставить банк (Ситуэллов, Моррелл), она обвиняла в предательстве[422]. В итоге Элиот отказался и от этого плана. Правда, Дж. Куинну он писал, что если снова представится подобная возможность (на чуть лучших условиях), он готов согласиться (Куинн обещал гарантировать доплату, $400, чтобы возместить потерю зарплаты в банке).

И возможно, его ранило то, насколько активно Вивьен сопротивлялась переменам, которые могли способствовать его литературным планам – одной из причин, препятствовавших смене работы, он называл то, что в случае его смерти только банк предоставит ей, как вдове, некоторые финансовые гарантии.

13

В конце марта, как в предыдущие годы, Элиот снял для Вивьен небольшой коттедж недалеко от Бошема. Однако там ее здоровье ухудшилось. В середине апреля наступил кризис. Даже, по мнению Элиота, она оказалась на грани смерти. Вирджинии Вулф она писала, что «была страшно больна три недели и раз семь едва не умерла»[423].

Симптомы – крайнее истощение, энтерит и одновременно «инфлюэнца», осложнившаяся бронхитом, говорили об общем расстройстве организма, связанном в том числе и с неправильным лечением. Несмотря на истощение, ей предписывалось голодание два дня в неделю. Элиоты пришли к выводу о неадекватности лечения, предлагавшегося английскими докторами.

Новый подход к лечению Вивьен предложил немецкий доктор К. Б. Мартин – Элиот встретил его в мае. Он, подобно Виттозу, пользовался популярностью у «блумсберийцев» – например, у него лечилась леди Оттолайн и Р. Фрай. У Мартина была клиника во Фрайбурге, в Германии, но в это время сам он находился в Англии. Он не только комбинировал «лечебное голодание» с психоанализом, но и применял всевозможные экспериментальные методы. Например, О. Моррелл писала Б. Расселу об «инъекциях на основе молока и других субстанций», которые «опережают Англию» в медицинском отношении[424].

Поначалу вмешательство доктора Мартина вызвало у Тома и Вивьен прилив оптимизма. Элиот писал в июле леди Оттолайн: «Это все было очень изматывающим – два визита и три [бактериальных] анализа… Д-р Мартин… нам очень понравился»[425]. В августе, в другом письме, он интересовался у немецкого знакомого, слышал ли тот о таком выдающемся докторе. Дж. Куинну он писал в октябре, что Мартин «как раз доктор для Вивьен». Хвалил он его и в письме Дороти Паунд. В мае 1924-го он договорился о новых консультациях.

Между кризисом весны 1923 года, когда Вивьен тяжело болела, и следующим тяжелым кризисом, весной 1925-го, жизнь, наверное, можно назвать «нормальной», что бы это ни значило.

Летом 1923 года в Лондон приезжала Эмили Хейл. Неизвестно, виделся ли с ней Элиот. Л. Гордон высказывает предположение, что виделся и что их общий интерес к театру мог подтолкнуть его к написанию Sweeney Agonistes[426]. Элиот также включил Эмили в список рассылки «The Criterion».

Следующим летом вновь приехала мать Элиота (вместе с его сестрой Шарлоттой). Для Вивьен Элиот снял квартиру в Истбурне, а сам старался быть с родными. Вивьен болела, и Элиот писал о «невообразимых сложностях», вызванных этим приездом[427].

В 1925 году его оценка методов д-ра Мартина изменилась: «Я еще не знаю, в чем ядро, сердцевина, этого дела. <…> В чем я убежден, однако, так это в том, что эта ее болезнь была вызвана и ускорена именно собеседованием с д-ром Мартином в июне прошлого года. Д-р Хиггинс и все предыдущие доктора направляли ее сознание вовне и вперед, д-р Мартин, увидя ее только один раз, намеренно повернул его внутрь и назад. С этого дня она стала другим человеком <…> по мере того как она видит все более и более ясно и все больше погружается в прошлое, ее захлестывает ощущение ущерба, который ей причинили люди (не в последнюю очередь я) <…> ее отношения – с семьей, со мной, с друзьями – были этим отравлены»[428].

Очень емкое описание ситуации с Вивьен (основанное на свидетельствах Б. Рассела и В. Вулф) можно найти у Л. Гордон:

«Целый год она провела “в аду”, по ее выражению, “беспомощной и неописуемой жертвой лекарств, ужаса, наполовину парализованная”. <…> В апреле 1925 он вдруг выложил Вирджинии Вулф, что провел три месяца взаперти с Вивьен. Доктор высвободил ее детский страх одиночества, и она не хотела выпускать мужа из виду. Если он уходил, то, когда он возвращался, она делала вид, что упала в обморок…»[429]

Вивьен могла чувствовать тайное желание мужа ее покинуть.

Элиот даже обратился за помощью к Расселу: «То, что вы предлагаете <…> надо было сделать много лет назад. <…> Единственной альтернативой для нее было бы жить одной – если бы она могла. А тот факт, что жизнь со мной нанесла ей так много вреда, не дает прийти к какому бы то ни было решению. Мне нужна помощь кого-то, кто ее понимает, – меня она постоянно озадачивает и вводит в заблуждение. Она мне кажется шестилетним ребенком с невероятно острым и преждевременно развившимся умом. Она пишет очень хорошо и оригинально (рассказы и др.). И я никак не могу выйти из-под заклятья ее способности убеждать (и даже принуждать) при помощи аргументации»[430].

От Дж. М. Марри, как товарища по несчастью, он не скрывал отчаяния.

«В течение десяти последних лет – постепенно, но намеренно – я превратил себя в машину <…> для того, чтобы выдержать, чтобы не чувствовать – но это убило В. Уходя из банка, я надеюсь стать в меньшей степени машиной – и в то же время я боюсь – поскольку я не знаю, к чему это приведет для меня – и для В. – если я оживу вновь. <…> Это произошло в 1915. Что произойдет, если я буду жить снова? <…> дилемма – убить другую личность через то, что оставаться мертвым самому, или через то, чтобы стать живым? Лучший ли выход – превратить себя в машину и убить их, лишив пищи, или быть живым, и убить их, желая чего-то, что невозможно получить от этого человека? Бывает ли так, что жизни двух людей абсолютно враждебны? Правда ли, что иногда один может выжить только благодаря гибели другого?

<Ответьте на этот вопрос> В ходе этой болезни она реально отошла – в течение трех дней она чувствовала, что покинула свое тело. Это неправильно? Следует ли препятствовать этому? Существует ли способ мне принести в жертву свою жизнь и тем самым завоевать ее? Должен ли я убит ее или убить себя? Я пытался убить себя – но только создал машину, которая убивает ее. Могу ли я изгнать это желание того, чем не могу обладать, кого не могу видеть, и дать ей жизнь, и спасти мою душу? Я чувствую ныне, что нельзя помочь другому, разрушая свою собственную душу – я это сделал – можно ли помочь другому и тем самым спасти ее?

Хочет она умереть? Могу я спасти ее и себя, признав, что она важнее, чем я?»[431]

Марри ответил, что надо жить, мертвым никому не поможешь.

14

Элиоты пытались искать выход. И творчество, для обоих, было частью этих усилий.

Вот одно из стихотворений Вивьен (появившееся под псевдонимом):

NECESSE EST

PERSTARE?

Снежный вихрь в небе,

Холодном голубом английском небе,

И тотчас ланчу пришел конец,

И гости сказали, что им пора,

И это положило конец (на этот раз)

Вечному Олдосу Хаксли —

Элизабет Бибеско – Клайву Беллу —

Всему этому пустозвонству.

Я посмотрела на тебя, и ты вытянул

Вверх руки над головой

С видом такой усталости,

Будто ты – очень старая мартышка.

Я взглянула на тебя, а ты – на меня.

Мне очень хотелось заговорить с тобой,

Но я не стала. Мне хотелось

Подойти, и стать рядом с тобой у окна, и

смотреть наружу на смеющийся над нами

холодный английский солнечный свет, и сказать,

Так ли уж необходимо —

Так ли уж необходимо —

Скажи мне, неужели нам необходимо проходить через все это?[432]

Писала она и рассказы. Они появлялись в The Criterion под различными псевдонимами, но все начинались с букв F и М, например Feiron Morris, Fanny Marlow, Felise Morrisson и просто FM. Cохранились рукописи с редакторской правкой Элиота. Тексты она в основном писала сама. Порой он вносил небольшие дополнения.

В 1923 году Элиот снял небольшую квартиру, «убежище» для работы, в Бёрли Мэншнз (Burleigh Mansions). Соседям он представился как «капитан Элиот». Чтобы открыли, требовалось стучать трижды. Вряд ли это можно отнести к банальным «семейным хитростям» – квартирой пользовалась и Вивьен.

Пока хозяйкой «Крайтириэна» оставалась леди Ротермир, у журнала не было своего офиса – в основном работали дома. Вивьен помогала с журналом, но уединялась на Бёрли Мэншнз, когда надеялась подготовить сборник своих рассказов.

Элиот работал на износ. Многочисленные статьи в основном писались для заработка. Некоторые из скетчей Вивьен показывают без прикрас трудности творчества, с которыми он то и дело сталкивался. Вот отрывок одного из ее диалогов:

«– Не правда ли, он восхитителен? – прошептала Фелис. – Он самый удивительный поэт в мире.

– Мог бы им быть, если бы написал хоть что-то, – сухо сказала Сибилла.

– Да, почему он больше ничего не пишет?

– Мне кажется, потому, что хочет быть всем сразу. Возможно, дьявол взял его на высокую гору и показал ему все царства мира – к несчастью для него!

– А тогда, я полагаю, – спросила Фелис с упреком, – он не знает, какое из царств выбрать?

– Насколько мне известно, он до сих пор на этой горе, – сказала Сибилла равнодушно»[433].

15

Вивьен искала выход в творчестве – но Элиоту никакого выхода творчество не обещало. Часто он не находил в себе сил соответствовать тому уровню, который сам себе задал. Многие творческие личности в подобной ситуации так или иначе срывались – например, в алкоголизм. Элиот не чуждался алкоголя, но существенной проблемой это не стало. Выход он стал искать совсем в другом направлении.

В эти (и более ранние) годы Элиота трудно назвать верующим. Скорее – человеком, серьезно относившимся к вопросам религии. До поры это не мешало ему иронизировать по адресу церкви в таких стихотворениях, как «Гиппопотам». Но уже в 1919 году в своих эссе он обсуждает проповеди Джона Донна и называет гениальными проповеди его современника, англиканского епископа Ланселота Эндрюса[434]. TWL содержит множество аллюзий и цитат из Библии. Они контрастируют с саркастическим описанием бытовых ситуаций. Когда «неизъяснимый блеск» алтаря сталкивается со «злобой дня», контраст не в пользу последней.

После публикации TWL движение в сторону веры очень ускоряется.

В 1923 году Элиот познакомился с американским поэтом У. Ф. Стидом[435], ставшим англиканским священником. Кобден-Сандерсон, издатель «Крайтириэна», печатал его стихи. Стид вспоминал, что Элиот произвел на него впечатление «крайне усталого» человека, неспособного «беззаботно радоваться жизни»[436].

В 1924-м Элиот писал В. Вулф, что его «всегда привлекало общество служителей церкви» и что он порой ходит на воскресную службу. Глубокое впечатление на него производили прихожане, стоявшие на коленях, – неслыханное дело для унитарианцев. Он отмечал, что всегда хотел подчинить свои желания чему-то внешнему по отношению к себе[437].

Религиозный романтизм в духе Руссо Элиот отвергал. Он связывал его с «тщеславием, страхом и сладострастием», хотя отдал ему дань в своих ранних стихах. Парадоксально у него сочетание смелости мысли и стремления к жесткому порядку. В небольшой заметке о балете он называл высшими достижениями искусства танца балет и католическую мессу[438].

Добровольное подчинение внешнему порядку должно заставить замолчать своевольный «внутренний голос». В поздние годы он говорил, что «религиозное чувство без Бога как объекта веры в реальности является патологическим состоянием»[439].

16

Одновременно с фарсом о Суини Элиот работал над небольшой поэмой «The Hollow Men» («Полые люди»). И в этот раз он советовался с Паундом, но не допустил серьезного редакторского вмешательства. Она стала важной вехой на его пути.

Поэма выглядит очень депрессивной – но все не так просто. Некоторые строки кажутся выражением крайней степени отчаяния, но одновременно намечается путь или, скорее, направление выхода из кажущейся безнадежной ситуации. Можно подумать, что строки, звучащие трагически серьезно, не имеют ничего общего с фарсом о Суини, но это тоже не совсем так – песня проститутки Дорис (одна из eе «сонных песен», «Doris dream songs», опубликованных в 1924 году в малотиражной «Chapbook» Г. Монро) почти целиком вошла в текст «Полых людей».

«Драматическая линия» в поэме поддерживается аллюзиями на «пороховой заговор» Гая Фокса. В арендованный подвал здания, где заседала палата лордов, заговорщики завезли бочки с порохом. Предполагалось осуществить взрыв во время посещения парламента королем Яковом I. Фокс был арестован по доносу. Его признания, добытые под пыткой, позволили арестовать сообщников, но в день казни, 31 января 1606 года, он погиб, упав (или сам бросившись) с эшафота. Ночь на 5 ноября отмечается в Англии как «ночь Гая Фокса», при этом устраивались фейерверки и сжигались чучела Фокса, набитые соломой. Интересно, что сейчас маска Гая Фокса вошла в моду как маска «anonymous».

Один из двух эпиграфов поэмы отсылает к Гаю Фоксу: «A penny for the Old Guy» («Подайте Старому Гаю»). Дети ходили по улицам с чучелами и с этими словами собирали пожертвования. Другой эпиграф взят из «Сердца тьмы» Дж. Конрада. Элиот снял эпиграф из Конрада в TWL, но снова воспользовался словами оттуда в новой поэме: «Mistah Kurtz – he dead» («Мистер Курц умерла» в переводе А. Сергеева).

Возможно, с точки зрения Элиота, этот эпиграф означал, что эпоха его жизни, когда была написана TWL, наконец завершилась.

Вот первые строки поэмы (в переводе Н. Берберовой):

Мы полые люди,

Набитые чучела,

Сошлись в одном месте, —

Солома в башках!

А все же это чучела заговорщиков, пытавшихся изменить мир.

Еще один драматический аспект поэмы – два царства смерти. Одно из них можно назвать царством смерти-в-жизни, а противопоставляется ему царство жизни-и-в-смерти (или после смерти, или – жизни вечной).

Вы, что с глазами открытыми

Перешагнули, не дрогнув,

В иное Царство смерти,

Помяните нас (если вспомните):

Мы не сильные духом погибшие,

Мы полые люди,

Соломой набитые чучела.

Первое царство смерти, в котором и находятся «полые люди», называется у Берберовой «сонным царством смерти» («death’s dream kingdom»). Сергеев его называет «призрачным». К сожалению, все переводы неидеальны. Перевод следующих строк точнее у А. Сергеева:

Я глаз во сне опасаюсь,

Но в призрачном царстве смерти

Их нет никогда:

Эти глаза —

Солнечный свет на разбитой колонне…

В другом царстве есть солнечный свет. Но тот, кто остался в этом царстве, боится встретиться даже с глазами из иного:

Только не ближе —

Только не эта последняя встреча.

«Раздваиваются» и звезды. В одном царстве они падающие или умирающие – есть даже «долина умирающих звезд», окаменевшая челюсть «наших утраченных царств». Эти звезды – явное напоминание о падении ангелов. Тут мы слепы, но если все же появятся глаза – то они появятся как вечная звезда, многолепестковая роза, взгляд из другого царства смерти, единственная надежда пустых людей.

Концовка поэмы начинается с саркастической переделки детского стишка, в котором дети пляшут вокруг шелковицы (mulberry bush) со сладкими и сочными ягодами. У Элиота «полые люди» ведут хоровод вокруг кактуса «в пять часов утра».

Но все же в этой части делается попытка прорваться в другое царство. Однако в падшем мире между идеей и реальностью, между порывом и действием всегда «падает тень». О чем идет речь, подчеркивается словами из молитвы Господней, вынесенными направо от основного текста: «Ибо Твое есть Царство» («For Thine is the Kingdom»). А один из «полых людей», который пытается пересечь границу, может произнести только «For Thine is… For Thine is the…».

Участники «порохового заговора» хотели, чтобы мир кончился взрывом. Последние слова поэмы, что «мир кончается / Не взрывом, но всхлипом» («the world ends / Not with a bang but a whimper»), часто читаются как приговор бессилию современного человека, но могут интерпретироваться совершенно иначе: «всхлип» – это плач младенца, а младенец – возможно, Христос.

Глава девятая. Обращение

1

В конце 1924 года Элиоту представилась реальная возможность оставить работу в банке. Чарльз Уибли, журналист и один из авторов «Крайтириэна», представил его сэру Джеффри Фейберу (1889–1961). Фейбер, до этого занимавшимися изданием научной литературы, намеревался открыть издательство общего профиля «Фейбер и Гуайр» («Faber and Gwyer») в партнерстве с сэром и леди Гуайр. В поисках литературного консультанта он обратился за советом к Уибли, который предложил Элиота.

Первоначально он думал нанять совместителя. Вечером 1 декабря по приглашению Фейбера Элиот зашел к нему домой. В статье о Дж. Фейбере в оксфордском биографическом словаре говорится, что Элиот «очаровал его» и «произвел на него большое впечатление». На следующий день он послал Элиоту записку, где давал понять, что был бы заинтересован, если бы Элиот смог в полной мере посвятить себя новой фирме.

После второй встречи, состоявшейся 11 декабря (одной из тем был «Тhe Criterion» и возможность приобретения журнала издательством), в более подробном письме Фейбер перешел к «стратегическим советам».

«Что произведет благоприятное впечатление на моих директоров <…> это идея, что в вас мы нашли человека, который сочетает литературные таланты с инстинктом делового человека, обладающего широким кругом литературных друзей и который чувствует себя дома как внизу, так и на уединенных вершинах»[440].

В плане деловой репутации пригодилась работа в банке.

Способствовала сближению с Фейбером и растущая религиозность Элиота. Сам Фейбер был близок к католикам – он был внучатым племянником Ф. У. Фейбера (1814–1863), выпускника Оксфорда, англиканского священника, перешедшего в католицизм, автора многочисленных церковных гимнов.

Оформление договоренностей все же требовало времени. Только 6 апреля Дж. Фейбер смог официально пригласить Элиота на должность редактора журнала. Предполагалось, что «Criterion» будет по-прежнему выходить раз в квартал, но уже в издательстве «Faber and Gwyer». Элиоту предлагалась зарплата в £400. Отмечалось, что в перспективе он может стать одним из директоров издательства, и в этом случае его зарплата, как редактора, снизится до £325, но он будет получать дополнительно £150 в качестве директора. Уже через две с небольшим недели Элиота ввели в состав дирекции. Приступить к работе ему предлагалось с 1 июля. Но «Ллойд» также не спешил – уволился Элиот из банка только 2 ноября.

Контракт с «Faber and Gwyer» был заключен на 5 лет. Аванс издательства позволял продержаться несколько месяцев. Заработок составлял примерно ⁴/₅ банковского. И – исключительное везение – Элиот получал возможность сочетать литературную работу с относительно стабильной работой в офисе, избегая случайностей литературного журнализма.

2

Контракт с леди Ротермир заканчивался, но передача журнала в другое издательство, да еще с сохранением названия, не могла обойтись без переговоров. Элиот, опасаясь ее реакции и чувствуя прилив энергии, рассматривал возможность издавать два журнала одновременно. Дж. Фейбер предостерегал его: «Что касается леди Р., я считаю, что при сложившихся обстоятельствах вы должны написать [ей]. <…> Такие вещи невозможно держать в секрете; и будет очень некстати, если новости дойдут до нее, прежде чем она услышит их от вас»[441].

В августе Элиот писал своему поверенному в делах, что леди Ротермир «просит его продолжить [издание] Criterion в течение еще одного года». Он просил поверенного составить новый договор, перечисляя основные пункты. Сторонами будут леди Ротермир и «Faber and Gwyer»; спорные (прежде всего финансовые) вопросы улаживаются между ними. Сам Элиот назначается редактором журнала сроком на один год. Журнал имеет литературно-художественную направленность и не может ассоциироваться с какой-либо политической партией. Элиот имеет полную свободу отбора рукописей для публикации.

Первый номер будет выпущен не раньше октября.

Леди Ротермир продолжает спонсировать журнал (£700 в год), но средства поступают на счет, которым управляет «Faber and Gwyer». Из них оплачивается выпуск журнала, авторские гонорары и гонорары самого Элиота (не более £100). Леди Ротермир может потребовать аудита, если пожелает.

«Я буду очень благодарен, – писал Элиот, – если вы сможете составить проект этого соглашения как можно быстрее, до того, как леди Ротермир передумает»[442].

Уже 28 августа она ответила согласием.

Улаживание деталей вновь требовало времени. В «Faber and Gwyer» журнал начал выходить под слегка измененным названием. Теперь он назвался «New Criterion». Первый номер вышел в январе 1926-го.

3

Переход Элиота в «Faber and Gwyer» вызвал конфликт с Вулфами. Им не понравилось, что издательство решило выпустить сборник «Стихотворения 1909–1925» («Poems 1909–1925»), куда входила TWL. Вулфы считали, что обладают приоритетом на книжные издания поэмы. Они также подозревали, что Элиот «переманивает» у них авторов. Сам Элиот отрицал, что «Faber and Gwyer» будет хоть как-то конкурировать с «Hogarth Press».

Этот конфликт удалось уладить. Элиот убедил Л. Вулфа, что недоволен книгой и рассматривает ее как способ «избавиться ото всего, что мешает двигаться вперед»[443]. Сказывалось и то, что положение Элиота в литературном мире становилось прочнее. С ним так или иначе приходилось считаться.

Задачи Элиота в «Faber and Gwyer» не ограничивались изданием журнала. Одним из первых его проектов было издание серии монографий о зарубежных авторах, повлиявших на развитие современной литературы (не только о писателях). Он предложил Г. Риду написать книгу о А. Бергсоне, Р. Олдингтону – о Р. де Гурмоне, Дж. Г. Флетчеру – о А. Рембо. Сам он планировал написать о Ш. Моррасе, лидере «Action Francaise», и его взглядах на историю и культуру.

Этот план вызвал конфликт с Р. Олдингтоном. За два года до этого Олдингтон предлагал похожий план другому издательству, «Routledge». Его реализацию отложили. Было похоже, что Элиот воспользовался идеей Олдингтона.

Олдингтон писал Г. Риду: «Эта история – самая большая неудача, которая выпала на мою долю со времен войны, она отнимает у меня плоды многолетнего труда. Не только роль редактора [серии] очень важная вещь сама по себе, но она бы дала мне постоянную связь с Routledge и предоставила возможность выбраться из этого болота журнализма и бедности. Что толку плакать о пролитом молоке; правильно в данном случае улыбаться и поздравить Тома»[444].

И этот конфликт удалось уладить, Элиоту и Олдингтону предложили стать соредакторами серии «Republic of Letters», причем Олдингтон должен был заниматься «историческими фигурами», а Элиот – современниками. Осадок, однако, остался.

4

В 1925 году Элиот начал обсуждать со своими друзьями возможность разойтись с Вивьен[445]. Растущее отчуждение уже невозможно было скрыть. На отдых и/или для поправки здоровья (трудно было одно отделить от другого) они все чаще ездили раздельно.

В «Дневнике с левого берега» (заметках Вивьен, под псевдонимом Фанни Марлоу) Фанни рассказывает о встрече со знакомой по имени Агата.

«Вчера я встретила Агату в саду Тюильри. Был ‘‘весенний вечер’’, мягкий, и сырой, и пахнущий гиацинтами. <…>

Когда мы стояли на мосту и смотрели на отражения огней в воде, перед тем как сказать друг другу спокойной ночи, я сказала Агате о своем плане спуститься вниз однажды вечером и пройтись по дорожке у воды. Мне всегда очень хотелось этого, хотя я чувствую, что это очень опасно. Дорожка выглядит так зловеще. Агата умоляла меня не делать этого.

– Там крысы, – сказала она. – Я не имею ничего против крыс, в этом я полная извращенка. – Да, но там могут попасться пьяные бродяги, – возразила Агата, – а во французском пьяном бродяге нет ничего хорошего. – Ну, может быть… – Обещай, что ты не будешь ходить по этой дорожке, Фанни, – сказала Агата, и я вынуждена была дать обещание. Мы долго молча смотрели с моста вверх по течению, а затем, перейдя мост, стали смотреть в противоположную сторону.

– Мы вернемся в июне! – воскликнули мы одновременно, и посмотрели друг на друга, и глаза Агаты сказали мне так ясно и с такой печалью: – Но мы же знаем, что не вернемся в июне. – Мои глаза, должно быть, сказали ей то же самое столь же ясно, так как Агата сказала: – Но жизнь должна нам дать вернуться сюда в июне – жизнь задолжала нам это»[446].

Заметки написаны незадолго до «апрельского кризиса», когда Вивьен считала, что могла умереть.

После кризиса сам Элиот искал возможности проконсультироваться у психиатра. Л. Вулф посоветовал некоего д-ра Хеда (Head). Совет выглядел двусмысленно – В. Вулф после консультаций у него в 1913 году пыталась покончить с собой. Доктор произвел на Элиота неприятное впечатление, и он отказался от консультаций.

В июне лечащим врачом Вивьен на некоторое время стал новый доктор, некий д-р Уэст. Он пришел к выводу, что ее внутренние органы, особенно печень, находятся в ужасном состоянии.

Весной Вивьен написала еще один скетч, «Парализованная женщина» («Paralysed Woman»). Элиот называл эту историю «удивительной и ужасной»[447].

Героиню зовут Сибилла, что напоминает о Кумской сивилле из эпиграфа к TWL. Парализована вовсе не героиня. Сибилла – писательница, которая осознает, что ей завидует парализованная женщина, живущая напротив. Шофер и горничная выкатывают ее кресло на застекленную веранду. Она всегда безупречно одета, вся в белом, включая шляпу и перчатки. С ней часто можно видеть седовласого джентльмена и мальчика, по-видимому мужа и сына. Уход за ней кажется идеальным, на веранде сервируют великолепные обеды.

Но Сибилла тоже завидует этой женщине. Квартира у моря, где живет она сама, ей кажется клеткой. Ее муж, Андрэ, приезжает на выходные с двумя чемоданами. Один набит книгами и журналами, нужными ему для работы, другой – лекарствами. Он носит шляпу-котелок, на лице его всего озабоченное и раздраженное выражение. Он злится по пустякам, хотя реальные причины не те, что кажется. Когда Сибилла в смотрит в окно на парализованную женщину, он с холодной яростью спрашивает ее подругу, прокипятила она молоко?

Иногда атмосфера разряжается – в минуту хорошего настроения Сибилла и ее подруга Филис решают станцевать, и Андрэ в восторге от их дикого танца. Но потом Сибилла, чувствуя себя обессиленной, все воскресенье проводит в постели.

По совету Люси Тэйер Вивьен послала cвой скетч в «Dial», но он неожиданно был отвергнут Марианной Мур, которая тогда редактировала журнал. В итоге он был напечатан в июльском «Крайтириэне» под псевдонимом Фейрон Моррис.

Но эта история привела к новому нервному срыву. «Marrrriannnnne Moore», писала Вивьен Паунду и обрушивалась с обвинениями на Люси Тэйер, а заодно интересовалась, не мог ли, по мнению Паунда, доктор Уэст, рекомендуя ей лечение «водами» на курорте Виши во Франции, получать комиссионные с лечебницы[448].

Конец года Вивьен провела в двух лечебницах – сначала у д-ра Хоксворта в Элмсли, а с 8 декабря в водолечебнице в Стейнборо. Из одной в другую она переезжала самостоятельно, но д-р Хиггинс провожал ее в Лондоне с вокзала на вокзал.

Элиот в ноябре – декабре находился во Франции. Когда он уволился из банка, Фейбер сразу предоставил ему отпуск, который он провел в Приморских Альпах. О состоянии Вивьен он узнавал из писем врачей. Она часто переходила от ярости к отчаянию и обратно, хотя в иные периоды признавала необходимость пребывания в клинике. Врачи в этой битве, «обреченной на поражение» (слова Дж. Фейбера), в целом поддерживали Элиота.

Такие больные «всегда полны ярости против своих “рабов”. Учитывая, что ее желание принимать наркотики наталкивается на систематический отказ, она является типичным примером», писал д-р Хиггинс[449].

Увы, во многом состояние Вивьен объяснялось эффектом от долгих лет хаотического лечения. Даже и в наши дни трудно подобрать сбалансированную гормональную терапию, что же говорить о 1920-х, когда подобные методы находились в стадии эксперимента? К этому добавлялись лекарственные зависимости – в те годы врачи с легкостью прописывали опиоиды и хлорал-гидрат или эфир в качестве успокоительного.

После некоторого улучшения, с середины декабря беспокойство Вивьен вновь начало расти. Элиот к Рождеству собирался вернуться в Лондон, но не было никаких ясных планов о совместной встрече Рождества[450].

Положение усугублялось тем, что Эллен Келлонд, служанка Элиотов с 1918 года, которую Вивьен называла «едва ли не единственным своим другом», не могла сопровождать ее в клинике – вскоре она вышла замуж.

Ситуация становилась трагической.

Письмо Элиота, отправленное 18 декабря из отеля в Приморских Альпах, было коротким, без особой нежности и тепла. Он собирался заехать к Паунду в Рапалло.

«Дорогая Ви,

Было очень приятно получить твое письмо от 18 из Стэйнборо. Я выезжаю завтра и буду вечером в Рапалло. Это стоит всего 10/– в первом классе. Я должен выяснить насчет поездов Рапалло-Кале, когда я приеду туда, но, если не будет накладок, я устрою так, что приеду в Лондон 24-го (четверг). Я пошлю тебе телеграмму из Дувра; до этого от меня не будет вестей, если только не возникнет каких-либо изменений. Не мог уехать раньше, т. к. только что прислали паспорт, и требовалась итальянская виза.

А пока с любовью,

Т.»[451]

Вивьен писала Эллен Келлонд 20-го:

«Дорогая Эллен,

Не говори никому о леди Р[отермир], особенно м-ру Элиоту. Ты понимаешь. Но скажи ему, Эллен, дорогая, что его жена действительно любит его, и по-прежнему любит его, и всегда-всегда его любила (он в это не верит). Попроси его быть добрым ко мне и простить все зло, которое я ему причинила. Проси и умоляй его приехать скорее и забрать меня, чтобы вместе встретить Рождество.

<…>

Если м-р Элиот не приедет до ночи, что я буду делать? Я сойду с ума, Эллен»[452].

На следующий день:

«Дорогая Эллен,

Вот копия письма от м-ра Элиота (от 18 декабря. – С. С.), которое как раз пришло. Это ответ на два моих письма, которые были длинными и исполненными чувства и в которых я умоляла его забрать меня домой на Рождество. Так что теперь ты видишь сама. Тот ли это м-р Элиот, которого ты знала? Ты видишь, он больше не хочет меня [видеть] и не заботится обо мне. О Эллен, что я буду делать, что я буду делать? И меня здесь держат, претендуя, что это для моего же блага, в то время как они мучают меня пренебрежением, и жестокостью, и отчаянием. Я совсем не спала последние две ночи, а за последние четыре, я думаю, от силы шесть часов.

Но меня здесь держат ради моего здоровья…»

Эти отчаянные письма Вивьен писала на пике кризиса. По-видимому, вечером 22-го ее посетили Шиффы. Через несколько дней С. Шифф писал Элиоту: «Если говорить о ее длинном рассказе о пережитом ею, мне кажется, что она больше всего старалась подчеркнуть то, что ее многолетняя привычка принимать хлоралгидрат была основной причиной всех ее проблем, причем она повторила несколько раз, что, хотя она спит очень плохо и не может обойтись без ночной сиделки, ничто ее не заставит снова принимать этот наркотик».

При этом письма Вивьен, написанные 23-го (О. Моррелл и М. Хатчинсон) звучали гораздо менее отчаянно. Она писала, что идет на поправку.

27-го Элиот писал Паунду из Лондона, что видел Вивьен и ее физическое здоровье, возможно, лучше, чем когда бы то ни было, «но в остальном остается желать многого, я не столь оптимистичен, как хотелось бы. Она поедет в Брайтон, где будет жить в квартире с сиделкой. Но все же есть очень хорошие признаки».

При этом он предупреждал Паунда: «Она могла рассылать письма и распространять нежелательные (и ложные) слухи обо мне. Если тебе придется такое услышать, пожалуйста, будь готов к этому»[453].

Вивьен писала О. Морелл 30-го (из Стэйнборо): «Я должна уехать отсюда в понедельник и поеду на Кларенс-гейт 9 на неделю или около того. Затем в Брайтон, надолго, чтобы по-настоящему набраться сил. Смогу я с вами увидеться? Вы же ездите в Брайтон. <…> Пожалуйста, приезжайте! Том будет приезжать каждую неделю»[454].

Вивьен благодарила леди Оттолайн за подарок и вложила в конверт забавное стихотворение, которое сама написала.

В тот же день в письме Шарлотте Элиот она умоляла мать Тома «не позволять» ему ехать без нее в Америку.

5

Почти двухмесячное пребывание Элиота на юге Франции все же было отдыхом, в котором он нуждался после восьмилетней службы в банке. Врачи не уставали твердить, что Вивьен нужна изоляция на время лечения, а ему одиночество давало возможность разобраться в себе и подготовиться к новой работе. Нуждался он и в поправке здоровья. Многие проблемы скорее характеризуют эпоху, чем страну, создавая странные параллели. «Зубные» проблемы в 1920-х терзали Б. Пастернака, как и Элиота. Перед поездкой во Францию Элиоту пришлось пройти курс лечения у дантиста, включая челюстную операцию.

Приморские Альпы вне «сезона» – не курорт. В отеле не было отопления, для тепла приходилось класть в постель горячий кирпич, завернутый в газету.

Круг чтения Элиота был тесно связан с религиозными и метафизическими вопросами – внешнее выражение той «работы души», которая вскоре привела к церкви. Он готовился к «Кларковским лекциям» в Тринити-колледже Кембриджского университета. Кандидатуру Элиота предложил Дж. М. Марри, читавший «Кларковские лекции» годом раньше.

Марри писал с удивительной проницательностью: «Интеллектуальная составляющая его [личности] желает упорядоченного мира… живая эмоциональная, творческая часть его идет своим беспорядочным путем <…> Один из способов разрешения этого конфликта для него – в слепом акте веры присоединиться к католической церкви, где он найдет и авторитет и традицию»[455].

«Кларковские лекции» финансировал фонд, созданный в 1889 году в память У. Дж. Кларка (1821–1878). Приглашение поэта-модерниста со спорной репутацией, американца, к тому времени почти не связанного с академическим миром, устраивало далеко не всех. В Оксфорде, где Элиот когда-то работал над диссертацией, его отказались избрать fellow. В ученом совете Тринити-колледжа многие поддерживали кандидатуру другого поэта, Хаусмана[456], но все же в итоге был приглашен Элиот.

О том, над чем работал Элиот в отеле «La Turbie», можно узнать из его (несколько беспорядочного) письма Г. Риду.

Он благодарил Рида за подсказку, которая поможет уладить конфликт с Олдингтоном.

Обсуждал взгляды «классициста-консерватора» (и антисемита) Морраса, с которым он сам переписывался, и его критику Жюльеном Бендой, популярным автором из более либерального лагеря (Бенда был «дрейфусаром», а Моррас – яростным противником «дрейфусаров»). Хотя взгляды Элиота были ближе к взглядам Морраса, это не мешало ему процитировать ядовитое замечание Бенды о романтизме антиромантиков: они превозносят «классический стиль и манеры», но их собственный «яростный» полемический стиль и «презрительный тон», обращенный к противникам, вызывают улыбку. Элиот обещал дать Риду некоторые книги Бенды и обсуждал связи того с еврейством, в том числе с еврейским мистицизмом.

Обсуждал планы своей книги о Моррасе и работы католического философа Ж. Маритена[457]. (Позже Маритен разошелся с Моррасом из-за симпатий того к нацизму.)

Высоко ценя Маритена, Элиот критиковал его за поспешность: «Морассизм, великолепный, когда он остается в своих пределах, производит чрезмерное впечатление на эмоционального философа, недавно обращенного в католицизм <…> Глядя на этих порывистых французов, я чувствую необходимость двигаться вперед очень медленно, не опираясь на догадки и не передергивая карт».

Маритен – один из ведущих неотомистов, стремившихся модернизировать учение святого Фомы Аквинского, вершину средневековой католической мысли.

Элиот о неотомизме: «Что удалось, так это сделать работу св. Фомы и других более доступной и более понятной <…> Великая – но, возможно, единственная – аналогия, это преобразование философии Аристотеля, осуществленное Фомой; и надо учитывать, что <…> наше время гораздо больше отличается от времени Аквинского, чем его время отличалось от времени Аристотеля; и поэтому работа, которую надо проделать по отношению к Фоме, намного превосходит то, что необходимо было совершить ему самому».

Современную психологию Элиот называл «утомительной, полной заблуждений и шарлатанства». Увы, «ее невозможно просто убрать с дороги <…> она вызвала тысячу новых вопросов <…> которые бесконечно усложняют – возьмем одну группу феноменов – все, связанное с религиозной верой».

О своих лекциях он писал так: «Вкратце идея такова: взять XIII век – в литературном аспекте, Данте – в качестве отправной точки, и рассматривать дальнейшее как историю распада этого единства – распада неизбежного в силу роста знаний и связанной с ним потери концентрации внимания, но несущего с собой массу нежелательных следствий. Распада, который, КОГДА мир вновь кристаллизуется, обретя новый порядок, может рассматриваться как процесс рождения; но который историк в настоящее время, не занимаясь предвидением, должен отчасти рассматривать как историю порчи. Иными словами, рассматривать поэзию XVII века с точки зрения XIII…»[458]

Тексты лекций были впервые напечатаны только в 1993 году.

Готовясь к лекциям, он читал книгу Р. де Гурмона «Данте, Беатриче и любовная поэзия»[459]. В лекции об итальянском Треченто он цитировал де Гурмона (ссылаясь на такие примеры, как Данте и Петрарка): «Для того чтобы любить, надо быть женатым и любить вне брака». Конечно, любовь поэта должна быть чистой и идеальной, а предмет любви – воплощением красоты и женственности…

6

Чтобы оценить растущую славу Элиота, интересно взглянуть на обмен «литературными любезностями» между ним и Фрэнсисом Скоттом Фицджеральдом (1896–1940). Фицджеральд прислал ему «Великого Гэтсби» с дарственной надписью: «Т. С. Элиоту, величайшему из ныне живущих поэтов, от его восторженного почитателя».

Элиот получил книгу в октябре. Ответил он Фицджеральду только 31 декабря, извинившись за молчание: «Я, однако, теперь прочел ее три раза. Говоря вам, что она заинтересовала меня и восхитила больше, чем любой другой новый роман, американский или английский, который я видел за много лет, я ни в малейшей степени не нахожусь под влиянием вашей надписи обо мне»[460].

Элиот и Фицджеральд не только отдавали дань литературному этикету. Фицджеральд писал своему другу Максвеллу Перкинсу: «Теперь, конфиденциально. Т. С. Элиот <…> я думаю, величайший из ныне живущих поэтов <…> написал мне. Он читал Гэтсби 3 раза и думал, что это первый шаг вперед, который американская художественная литература сделала после Генри Джеймса»[461].

7

В начале 1926 года Элиот опубликовал поэму своей матери «Савонарола»[462].

С января по март он читал лекции в Тринити-колледже, вторник и среду проводя в Кембридже. Лекции назывались «Метафизические поэты 17 века». Предполагалось, что они войдут в книгу «Школа Донна». Намечались еще две книги – «Елизаветинская драма» и «Сыновья Бена [Джонсона]». Трилогия должна была называться «Распад интеллекта», но проект осуществлен не был.

В конце марта Элиоты переехали на 57, Chester Terrace, в двухэтажный домик, построенный стенка в стенку с соседними. Правда, контракт на Кларенс-гейт действовал еще два года, и часть этого времени Элиоты старую квартиру пересдавали. В марте их окончательно оставила служанка Эллен Келлонд, вышедшая замуж. В честь этого Элиоты пригласили Эллен и ее жениха на ужин в известный ресторан «У Фраскати» («Frascati’s»).

Вивьен, конечно, была не в состоянии самостоятельно вести хозяйство. Несмотря на новую служанку Минни Грант, вечерами Элиоты обычно ужинали в недорогих ресторанах по соседству. Иногда Вивьен требовалась сиделка. На Честер-террас она чувствовала себя крайне одинокой и никому не нужной. Заболев, когда было возможно, возвращалась на старую квартиру, чтобы не общаться с посетителями. Настроение ее было подвержено резким колебаниям. Время от времени знакомые получали от нее странные письма.

Работа в издательстве не требовала постоянного присутствия. В марте в Лондон приехал Генри Элиот с новой женой Терезой. Это было начало их «медового месяца». Элиот отмечал, что Тереза оказывает на Вивьен «тонизирующее влияние». Затем молодожены поехали в Париж. Вскоре к ним присоединились Том и Вивьен. Апрель в основном провели в Париже, 23-го вместе отправились поездом в Рим. Том и Вивьен остановились в пансионе около садов Боргезе, где жил брат Вивьен, Морис, работавший в Риме.

Англия была парализована всеобщей забастовкой, но в Лондоне вышел второй номер «New Criterion».

Тереза вспоминала, что во время посещения собора Святого Петра Том внезапно пал на колени перед «Пьетой» Микеланджело.

В Риме задержались до 12 мая. Из Рапалло приезжал Паунд с женой.

От Фейбера Элиот узнал, что его так и не выбрали fellow в Оксфорде.

Из Рима Том и Вивьен поехали во Фрайбург к доктору Мартину и, несмотря на недовольство его лечением, провели там более недели. Оттуда вернулись в Париж, где уже находились Паунды. Вивьен осталась с ними. Элиот возвратился в Лондон.

В Париже у Вивьен развилась мания преследования, возникли галлюцинации, она слышала «голоса». Боясь оставаться одна, она спала в номере у Паундов. Когда она предприняла попытку самоубийства, ее поместили в лечебницу в Рюэль-Мальмезоне под Парижем. Вызванный телеграммой Паундов, приехал Элиот. «Она должна находиться под постоянным наблюдением, и днем и ночью, в специальной палате для самоубийц»[463].

Сама Вивьен утверждала, что компания Терезы была для нее кошмаром, ей казалось, что та ее «преследует». Поездка во Фрайбург была «попыткой к бегству», но новые консультации д-ра Мартина оказались «абсолютно разрушительными». «Через неделю после Фрайбурга я приняла яд в Париже»[464].

По мнению Элиота, Вивьен казалось, будто Генри и Тереза интригуют, чтобы аннулировать их брак. Он писал брату: «Она по-прежнему склонна считать, что всякий, кто является моим другом и желает мне добра, должен быть ее врагом». При этом «доктора согласны между собой, что безумия, т. е. душевной болезни как таковой, у нее нет и следа. Расстройство полностью относится к области эмоций…»[465]

Вивьен долго оставалась в лечебнице. Элиот часть времени был вынужден проводить в Лондоне, часть в Париже – с 7 по 15 июня он в Лондоне, с 15 по 20-е в Париже. В эти дни был на банкете «Аксьон Франсэз», где присутствовали Ш. Моррас, Л. Додэ, А. Массис, Ж. Маритен, Ж. Бэнвиль и другие «крайне правые». На следующий вечер смотрел «Орфея» Ж. Кокто. Одетый по-светски, в цилиндре и фраке, сопровождал леди Ротермир на премьеру «Механического балета» Ж. Антёя. Среди зрителей – Дягилев, Кусевицкий, Сильвия Бич, Джойс с семьей, Паунд, скульптор Бранкузи… После очередной короткой поездки в Лондон – снова в Париже, где 29-го он был на постановке Паунда по «Завещанию» Франсуа Вийона.

Вивьен писала Марри из Рюэль-Мальмезона: «О, я знаю, что я абсолютно ничего не стою, просто воробушек. Я знаю, что не имеет значения, что со мной станет. Но я страдаю, страдаю. Я находилась в позолоченных клетках 11 лет. Одна клетка за другой. Я никогда так и не выросла. Я ничего не знаю. Не можете ли вы сказать Тому, что лучше видеть птиц свободными, чем держать в клетках?»[466]

В августе Элиот сам записался на курс лечения в Рюэль-Мальмезоне, чтобы быть рядом с Вивьен (в отдельной палате). После этого планировался переезд в Гранд-отель в Дивонн-ле-Бен у границы со Швейцарией (воды, лечение нервных болезней), но переезд задержал бронхит у Вивьен. Элиоты переехали в начале сентября и оставались на водах почти месяц.

Затем в октябре Элиот возвратился в Лондон. Вивьен задержалась во Франции (в Каннах) и появилась в Лондоне только в конце ноября.

С лета и до конца года Элиот работал над переводом «Анабазиса» Сен Жон Перса[467], французского поэта и высокопоставленного дипломата. «Анабазис» Ксенофонта – о долгом пути домой. «Анабазис» Сен-Жон Перса – о непрестанном движении.

К «Sweeney Agonistes» тогда же были добавлены два важных эпиграфа. Один – слова испанского мистика святого Иоанна Креста (San Juan de la Cruz): «Следовательно, душой не может овладеть единение с Богом, пока она не избавит себя от любви к сотворенным существам», и другой – из Эсхила: «Орест: Вы их не видите, вы, нет – но я вижу их: они преследуют меня, я не могу тут оставаться». Тема Эриний «преследовала» Элиота после этого более двух десятилетий.

В конце сентября вышло эссе об англиканском епископе Ланселоте Эндрюсе, современнике Джона Донна[468].

В октябре в «New Criterion» был напечатен «Фрагмент пролога» к пьесе о Суини. В январе, там же – еще один отрывок пьесы о Суини, названный в древнегреческом духе «Фрагмент агона» (напомним, что по-английски пьеса называлась «Sweeney Agonistes»).

В ноябре 1926 года Элиот подал документы на английское гражданство. Он собирался сделать это раньше, но не смог из-за майского кризиса с Вивьен.

8

В глазах публики Элиот был поэтом и критиком, лишенным ясной веры. В TWL можно найти отсылки к языческим мифам, буддизму и христианству. Догадки Марри о скором обращении Элиота в католицизм как способе выйти из тупика очень его раздражали. Их, однако, связывало давнее сотрудничество. Марри посылал Элиоту черновики своих статей, в том числе с критикой в его адрес. Сохранилась рукопись 1926 года, где Марри писал, что можно представить себе «[разрешение противоречий] при помощи акта насилия, [а именно] присоединения к католической церкви» с пометкой Элиота «требует доказательств»[469].

Еще в июле 1925-го в «Сriterion» было напечатано эссе Айвора Ричардса. Он утверждал, что в TWL Элиот «сумел, полностью отделив свою поэзию от любой веры и при этом нисколько не ослабив поэзии, реализовать возможность, которая иначе осталась бы главным образом умозрительной». Элиот в ответ напечатал в январе 1927 года небольшую заметку о поэзии и вере[470]: «На самом деле <…> сомнения и неуверенность – это просто разновидность веры <…>. Я не вижу, каким образом поэзия вообще может быть отделена от чего-то, что я должен называть верой <…> Едва ли надо говорить, что не обязательно это должна быть ортодоксальная христианская вера…»[471]

Слова эти говорят скорее о поиске определенности. Однако Элиот советовался с У. Ф. Стидом о возможности причащаться в англиканской церкви, подчеркивая конфиденциальность вопроса: «это не должно касаться пока ни широкой публики, ни даже самых близких людей». Стиду Элиот сообщил, что был крещен как унитарианец, но Стид возразил, что унитарианец никак не мог быть крещен во имя Святой Троицы[472].

События литературного и житейского ряда шли своим чередом. Элиот пытался ускорить процесс получения гражданства. В начале года написал два эссе об отношении к стоицизму Сенеки в елизаветинскую эпоху[473]. В марте в «Dial» вышла заметка Элиота, в которой говорилось, что основное отличие человека (от животных) это «славить Господа».

Около двух недель они с Вивьен снимали комнаты в Сассексе, на берегу моря, помогая ухаживать за умирающим от рака отцом Вивьен. Свои последние дни Чарльз Хей-Вуд провел в прибрежном отеле.

Вивьен не представляла ясно, насколько безнадежно состояние ее отца, но и сама нуждалась в заботе. «Ее состояние далеко от удовлетворительного, помрачения (delusions) крайне серьезны»[474].

25 марта Чарльз Хей-Вуд скончался. По мнению Мориса Хей-Вуда, во время похорон Элиота посетило «видение».

Вместе с Морисом и Розой, матерью Вивьен, Элиоту пришлось стать распорядителем по завещанию Чарльза. Но Роза страдала от тяжелого ревматизма, а Морис работал в Риме. Груз переписки с юристами и других юридических формальностей лег в основном на него.

Вдобавок состояние Вивьен осложнилось тяжелым бронхитом.

В Швейцарии вышел немецкий перевод TWL (Э. Р. Курциуса).

«Крайтириен» вновь трансформировался – с апреля стал выходить «Ежемесячный Крайтириен» («Montly Criterion»).

В мае Элиот написал предисловие к изданию «Лунного камня» У. Коллинза в серии мировой классики. В «Dial» вышло его эссе о Бодлере. В этом же месяце он объявил в газетах, как требовал закон, о своем намерении получить британское гражданство.

Символическим событием был возврат Расселу его облигаций.

Элиот – Расселу: «Возврат в данный момент не только успокоит совесть Вивьен, которая от этого очень мучалась, но также, что в некотором смысле более важно, и мою тоже. Ее отец недавно умер, так что она вскоре получит собственность, доход от которой будет близок, если даже и не в точности равен, тому, который она теряет. А я сам [нахожусь] под воздействием того факта, что… у вас есть наследники, а у меня их нет и не будет».

Отзываясь о памфлете Рассела «Почему я не христианин», он добавлял: «Все соображения, которые вы выдвигаете, были мне знакомы, я думаю, в возрасте шести или восьми лет; и должен признаться, что ваш памфлет кажется мне образцом ребяческого сумасбродства. Но я был воспитан как атеист, а вы, очевидно, <…> как евангелист (имеется в виду ответвление протестантизма. – С. С.). Почему бы вам не держаться математики?»[475]

29 июня Элиот принял крещение в церкви Святой Троицы в Финстоке недалеко от Оксфорда. Крестил его У. Ф. Стид. Вивьен отсутствовала.

Позже он писал, что «христианская схема казалась единственной возможной схемой, в которой нашлось бы место для ценностей, которых я должен был держаться или погибнуть (причем вера идет первой, а практика за ней), например веры в святую жизнь и святую смерть, святость, целомудрие, смирение, аскетизм»[476].

На следующий день в епископском дворце состоялась конфирмация. Проводил ее Т. Б. Стронг, епископ Оксфорда. Конфирмацию обычно проходят подростки, но случай Элиота был особым.

В июле Элиот написал стихотворение «Путешествие волхвов» («Journey of the Magi»). Вот его заключительные строки:

Вот что скажи,

Вот что: вело это нас – вся эта дорога – к

Рождению или к Смерти? Это было Рождение, несомненно,

Я сам свидетель. Но я видал рожденье и смерть

И считал, что это разные вещи; тo Рождение было

Долгой, невыносимой агонией, как Смерть, наша смерть.

Мы возвратились к себе, в эти царства.

Но что теперь делать здесь, на старой свободе,

Среди чужого народа, цепляющегося за своих богов?

Скорее бы другая смерть.

(Пер. О. Седаковой)

Глава десятая. «Пепельная среда»

1

В ноябре 1927 года Элиот получил английское гражданство. Чувствовал ли он себя все еще американцем? Родственные связи никуда не делись. Несколько американцев оставались его ближайшими друзьями. Не забывал он и об Эмили Хейл. Отражалась связь с Америкой и в его стихах.

Внешне он, однако, стремился вести себя и выглядеть как англичанин (полосатые брюки, трость или зонтик, сюртук и шляпа-котелок, а, когда этого требовал этикет, фрак и цилиндр). Иногда переигрывал. Р. Олдингтон был шокирован, когда он приподнял шляпу, приветствуя гвардейца-часового в медвежьей шапке. Он отмечал годовщину битвы при Босуорте, в которой погиб Ричард III: посещал в этот день мессу, носил в петлице белый цветок и утверждал, что Ричард был последним законным английским королем.

Впрочем, гражданство в сочетании с той ролью, которую играл Элиот в английском литературном сообществе, выглядело естественно.

Очень интенсивно Элиот работал в качестве литературного критика и рецензента. Помимо «Крайтириэна», в первой половине 1927 года он опубликовал около тридцати больших рецензий и статей. Не пренебрегал он даже популярными жанрами вроде детективов. Только в январском и июньском «Крайтириэне» за этот год он отрецензировал 24 детектива. Одновременно он выступал в качестве эссеиста-интеллектуала.

Время показало, что Дж. Фейбер поступил мудро, поддержав «Крайтириэн» несмотря на небольшой тираж и убыточность. Журнал очень помог укреплению репутации его издательства. В 1929 году Фейбер стал единственным владельцем, и издательство стало называться «Faber and Faber». Вскоре, в основном благодаря Элиоту, оно заняло исключительное место в публикации поэзии.

Перемены формата журнала в «переходный период» отражали неустойчивость его положения: «The Criterion» (4 номера в год, до июля 1925-го), «The New Criterion» (4 номера в год, январь 1926-го – январь 1927-го), «The Monthly Criterion» (12 номеров в год, июль 1927-го – март 1928-го), после чего журнал снова стал ежеквартальным и вернул первоначальное название «The Criterion». Леди Ротермир отказалась от участия в издании в конце 1927-го. Обсуждался вопрос о закрытии журнала, однако ряд видных деятелей литературного мира выступил против. Был создан фонд, который оплатил выпуск нескольких номеров. Элиот не хотел сам обращаться за поддержкой, но в итоге Дж. Фейбер финансировал выпуск до 1939 года.

«Путешествие волхвов» Элиота вошло в серию «Ариэль», выпускавшуюся Фейбером в виде рождественских открыток, и стало в этой серии «бестселлером» (было продано более 5 тысяч экземпляров). До 1930 года для этой серии им было написано еще три стихотворения: «Песнь Симеону», «Анимула», «Марина»[477].

Но основным его «поэтическим предприятием» конца 1920-х была поэма «Ash Wednesday», или «Пепельная Среда», – начало Великого поста у католиков.

2

Поэма состоит из шести частей. Вначале была опубликована (в конце 1927-го) вторая часть – «Salutation» («Приветствие»). Это аллюзия на Данте (его встречу с Беатриче). Но дальние переклички можно найти и с О. Мандельштамом: «Есть женщины, сырой земле родные…» (1937).

И Господь сказал:

Эти ли кости оживут? Эти

Кости оживут? И то, что осталось

Внутри костей (сухих костей), говорит пощелкивая:

В силу милости Госпожи этой

И в силу ее изящества, и в силу

Того, что она почитает Деву молитвенным созерцанием,

Мы сверкаем великим блеском. И я, невидимый здесь,

Предаю дела мои забвению и любовь мою

Потомству пустыни…[478]

Как оживают кости – ср. видение пророка Иезекииля (Иез. 37, 3).

В начале 1928 года были опубликованы еще две части, первая и третья. Обе по разному говорят о расставании с прошлым.

Поскольку я не надеюсь,

Поскольку я не надеюсь вернуться…

Это – из зачина первой части. Настолько знаменитого, что его пародировал в «Лолите» Набоков. Знал ли он, что Элиот цитировал современника Данте, Гвидо Кавальканти, «Perch’i’no spero di tornar giammai…»?

В третьей части говорится о подъеме по винтовым лестницам, напоминающим круги Чистилища. Кто-то остается по пути – «другие я» автора? Внизу – кто-то «борющийся с дьяволом этих лестниц, который носит обманчивую личину надежды и отчаяния». В стороне, в проеме окна, некто «широкоплечий, одетый в голубое и зеленое, чаровавший майскую пору игрой на старинной флейте. Нежны взлохмаченные ветром волосы, каштановые волосы, которые у губ колеблет ветер, сирень и каштановые волосы».

Господи, я недостоин,

Господи, я недостоин,

но скажи только слово.

Как отмечает О. Седакова, имеется в виду евангельский эпизод с сотником: «Господи! я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой, но скажи только слово, и выздоровеет слуга мой» (Мф. 8, 8).

В отличие от TWL, «Ash Wednesday» поражает эмоциональной цельностью. Некоторые отрывки напоминают стихи, написанные в молодости, вроде «Смерти святого Нарцисса», но в них не осталось нарциссизма. Элиот не избегает жестоких сцен, но они полностью подчинены главному – теме покаяния.

Три белых леопарда, спору нет, имеют символическое значение, но сцена с тремя сытыми леопардами, оставившими от говорящего только кости, написана так, что оставляет впечатление сверхреальности. Эта сцена предшествует отрывку, процитированному выше.

В поэме чуть больше 200 строк – примерно вдвое меньше, чем в TWL. В ней много явных и скрытых цитат, отсылок к античной классике и мифологии, к Данте. Но тема покаяния сближает ее с покаянным каноном к Богородице.

Госпожа молчания,

В скорби и мире,

Пронзенная пречистая,

Роза памяти,

Роза забвения.

Эта «причастность общему» не отменяет личной боли и страдания. «Sovegna vos», «вспоминайте» – вновь мелькают (в части IV) слова поэта Арно Даниеля из «Чистилища» (его же слова «Ara vos prec» дали название сборнику Элиота 1925 года).

В шестой части появляются гранитные скалы и паруса, летящие в море – память о юности. Паруса сравниваются с «несломленными» или «неразбитыми» крыльями («unbroken wings»)…

Первоначально пять частей из шести имели названия: «Perch’i’no spero…» (Кавальканти), «Jausen lo Joi», «Som de l’escalina» (из монолога Арно Даниеля), «Vestita di color di fiamma» (Беатриче в «платье пламенного цвета»), «La Sua Volontade» («Воля Eго»).

Одновременно с поэмой Элиот написал большое эссе «Данте» (1929). Вновь – дальняя перекличка с Мандельштамом, который закончил «Разговор о Данте» в 1933 году.

Пишутся и несколько стихотворений «ариэлевского цикла».

В «Песни для Симеона» («A song for Simeon») имеется в виду Симеон Богоприимец. Это он произносит «Ныне отпущаеши…», увидев во храме младенца на руках у Марии (Лк. 2, 29–30).

Не для меня дела исповедника, не для меня исступленье

ума и молитвы,

Не для меня последнее виденье.

Даруй мне мир твой.

(И меч пройдет твое сердце,

И твое тоже.)

Я устал от собственной жизни и жизней тех, кто за мной.

Я умираю собственной смертью и смертью тех, кто за мной.

Отпусти раба твоего,

Ибо видел я твое спасенье.

«Анимула» в основном говорит о детстве. «Выходит из руки Божьей простая душа». Однако заканчивается оно совсем «не по-детски»: «Молись о нас ныне и в час нашего рожденья».

«Марина». Смысл названия – двойной, это и морской пейзаж, и «героиня поздней пьесы-сказки Шекспира «Перикл»: чудом обретенная дочь, которую считали погибшей».

Какие моря, берега, какие серые скалы, какие

Острова, какая вода, толкаясь в борт,

И запах пиний, и дрозд, свистящий в тумане,

Какие образы возвращаются…

Это – воспоминания юности? Но в целом оно совсем не юношеское:

Те, кто острят шакалий зуб, имея в виду

Смерть.

Те, кто слепят опереньем колибри, имея в виду

Смерть.

<…>

Сделались бестелесными, рассеяны ветром.

<…>

Бушприт попорчен холодами и краска – жарой.

Я все это создал, и забыл,

И вспоминаю.

<…>

Время заделывать течи и конопатить швы.

Этот образ, это лицо, эту жизнь

Начатую, чтобы прожить времена, где меня уже нет; вели

Бросить жизнь мою ради этой жизни, речь мою ради

невысказанного ее,

За пробужденье с приоткрытым ртом, за надежду,

за новые корабли…

Завершается стихотворение словами «Дочь моя…».

К «Ariel Poems» Элиота относятся еще два стихотворения. Это «Триумфальный марш» и «Выращивание рождественских елей»[479]. Но первое, опубликованное в 1931 году, в дальнешем печаталось отдельно от остальных стихов этого цикла, а второе вышло только в 1954-м.

Возвращаясь к «Пепельной среде». Женские образы в ней, в отличие от TWL, высоки и идеальны:

Благая сестра, святая мать, дух родника, дух сада …

3

Шарлотта Чэмпс Элиот умерла в сентябре 1929 года. До этого она долго болела. Двумя годами раньше Элиот сменил вероисповедание, создав еще один барьер, отдаливший его от родных. Он откладывал сообщение, что стал англокатоликом, и не спешил им говорить о получении английского гражданства, но к середине 1928 года эти новости уже распространились.

Последний раз он виделся с матерью во время ее приезда в Англию летом 1924 года. Продолжалась переписка с нею, но письма выглядели более сдержанными и отчужденными. Не раз возникал вопрос о его поездке в Америку, но поездка вновь и вновь оказывалась невозможной.

Более откровенен был Элиот с братом. С ним он в 1927 году впервые упомянул возможность расставания с Вивьен. Невозможность приезда он связывал с ее состоянием. Другим, писал он, я не смогу рассказать всего, пусть лучше я буду выглядеть неблагодарным.

«Но тебе я могу объяснить, в чем трудность (при этом в любой момент мне, возможно, придется оборвать это письмо). Пока Вивьен находится в таком состоянии, как сейчас, я не вижу, как я могу уехать. Ты скажешь: лучше для нее и гораздо лучше для меня теперь же поместить ее в какой-нибудь приют. Но это трудно сделать в Англии, если нет согласия пациента. <…> Есть некоторая надежда, что английские законы, касающиеся сумасшествия, будут изменены, чтобы предоставить врачам больше свободы; но в нынешней ситуации ни один доктор не решится поместить в лечебницу кого бы то ни было, за исключением очевидной попытки самоубийства или покушения на другого человека. Невероятно, что удастся поместить Вивьен в приют прямо сейчас. Мы должны, таким образом, ждать, пока она не натворит чего-нибудь прямо на улице (чего я ожидаю в любой момент) или не попытается наложить на себя руки, прежде чем я смогу ей помешать. Тем временем я чувствую, что не должен оставлять ее, даже на ночь, поскольку что-то в этом роде возможно в любую минуту. Я надеюсь, ты поймешь, если я не приехал сразу же к матери, то причина в этом; и я горячо надеюсь, что она продержится еще полгода или год, пока мои дела решатся»[480].

Шарлотта продержалась дольше, но с сыном так и не увиделась. По мнению некоторых исследователей, образ «госпожи молчания» в «Пепельной среде» в воображении Элиота был связан с образом матери[481].

4

С марта 1928 года Элиот регулярно исповедовался. Его духовником стал патер с «хоббитской» фамилией Андерхилл. Иногда он обращался к другому, более суровому священнику по имени Уитби.

Примерно тогда же он начал обсуждать со своими «духовными руководителями» возможность разойтись с Вивьен. Он не имел в виду развода – тут позиция «высокой» англиканской церкви не отличалась от римско-католической.

В этом контексте становится понятнее обет целомудрия (celibacy), который Элиот также принял в марте 1928-го[482]. Л. Гордон пишет: «План расстаться с Вивьен… возможно, в его глазах могло оправдать только намерение вести монашескую жизнь»[483].

Конец 1927-го и начало 1928-го Вивьен провела в различных санаториях во Франции. Вернулась в Англию она в феврале 1928-го, и их встречу трудно было назвать радостной.

Из дневников Вивьен: «Мой дорогой Том привез меня с собой назад, но он не хотел этого. Я была совсем не в себе, & поэтому вела себя плохо с ним & очень разнервничалась. Все, что он говорил, казалось издевкой & оскорблением … Первую ночь в Англии я провела очень несчастной, одинокой, больной & испуганной»[484].

Вивьен вызывает сочувствие, но что-то в их семейных отношениях необратимо надломилось. И ее попытки что-то исправить лишь увеличивали надлом.

Л. Гордон: «Большинство ее действий между 1928 и 1932 годами были отчаянными, основанными на неправильных оценках, попытками удержать внимание мужа <…> предчувствия Вивьен, что он собирается ее оставить, вели к диким обвинениям в адрес других женщин, Оттолайн Моррелл или Вирджинии Вулф. Она цеплялась за мужа, подслушивала его телефонные разговоры, настаивала на том, чтобы идти с ним вместе к Вулфам…»[485]

В. Вулф, которая разводила пчел, поинтересовалась, нет ли пчел у Вивьен (не перестаешь удивляться извивам «светской беседы»), на что Вивьен ответила, что у нее есть только шершни.

5

У многих прежних друзей и знакомых Элиота его поворот к англокатолической церкви вызвал отторжение. Новым могла быть чужда его поэзия, но сближала вера и связанные с нею сомнения и тревоги.

Одним из них был Пол Элмер Мур (1864–1937). Подобно Элиоту, он родился в Сент-Луисе. Семьи их были знакомы, но Муры были кальвинистами. Позже Мур преподавал греческий язык в Smith Academy, у него учился брат Элиота Генри. В Гарварде он изучил санскрит и интересовался индуизмом. Затем вернулся к греческой философии и платонизму. Испытав духовный кризис, около двух лет жил отшельником в лесах Нью-Гемпшира, читая в основном античных авторов. С начала 20-х годов регулярно публиковал статьи с апологией христианства – по его мнению, христианство являлось естественным развитием платонизма. В эти же годы он стал профессором в Принстоне и присоединился к англокатолической церкви.

Когда Мур умер, Элиот написал некролог, в котором рассказал, что их сближало: «Только после того, как вышли один или два тома «Греческой традиции» (главный «академический» труд Мура. – С. С.) он обрел для меня какое-то значение. <…> Благодаря последующим томам «Греческой традиции» и завязавшемуся в результате знакомству и дружбе, я нашел себе спутника, мысль которого прошла примерно те же этапы, что и моя собственная <…> Английские теологи, выросшие в обстановке, когда веруют для себя, а публично соблюдают внешние формы <…> недостаточно знают о новом мире отступничества и варварства, который создавался вокруг. <…> Для меня, таким образом, имела величайшее значение встреча с человеком, который некоторым образом проделал такой же путь и пришел к таким же выводам почти одновременно со мной: зрелым, с грузом учености, дисциплиной мысли, которой я не обладал и никогда не буду обладать»[486].

Мур приглашал Элиота в Принстон, но Элиот отказался. Однако летом 1928 года сам Мур оказался в Лондоне, и им удалось встретиться. До Мура доходили слухи, будто Элиот перешел в римско-католическую церковь, однако Элиот опроверг их, сказав, что он принадлежит «Высокой [Англиканской] Церкви» и является противником Рима.

Несмотря на разницу в возрасте, они подружились. «В предыдущие годы мы виделись только однажды, – отмечал Элиот, – но моя первая встреча с ним в Лондоне, однако, казалась скорее возобновлением старого знакомства, чем завязыванием нового…»[487]

Одной из тем их переписки оказался спор по поводу ада. Согласно Муру, Бог не создавал ада. Он упрекал Элиота, что тот в душе остается кальвинистом. Элиот обвинял Мура в ереси. «Ведь даже слова над входом Дантова ада гласили, что его творец вдохновлялся справедливостью, мудростью и любовью»[488].

Л. Гордон: «Мур считал, что вечное проклятие слишком жестоко, чтобы в этом состоял божественный план. “Что же, ваш бог – Санта Клаус?” – вопрошал Элиот. Он видел нечто по ту сторону морали и человеческого счастья, и худшее, чем обыкновенная боль: очень темную ночь или пустыню. В июне 1930 года он говорил об этом так, будто сам побывал или все еще находился там. Затем, в августе, он написал, что люди находятся в аду только потому, что не способны измениться»[489].

Несмотря ни на что, тон спора оставался дружеским.

6

У. Ф. Стид вспоминал о разговоре с Элиотом в мае 1927 года. Стояла необычно мягкая, солнечная погода, на деревьях Рассел-сквера зеленела молодая листва. Даже священника весна настраивала на лирический лад. Стид заметил, что такая майская погода, наверное, создана для любви.

«Не знаю насчет погоды, – ответил Элиот, – но я получил сегодня утром письмо от девушки из Бостона, с которой я не виделся и не слышал о ней ничего многие годы. И это письмо напомнило мне о чем-то, чего я давным-давно не испытывал».

Письмо было от Эмили Хейл.

В эти годы Эмили вела занятия по драматическому искусству в Даунер-колледже для девушек (Downer College) в Милуоки. В программу входили такие предметы, как «голос и движение», «драматическое чтение», «сценическая техника» и «литературная интерпретация». Она ставила четыре или пять пьес ежегодно, стремясь к «синтезу искусств», сочетанию цвета, света, музыки и танца.

Эмили и ее ученицы исполняли и женские и мужские роли. Она играла учителя танцев в постановке по «Холодному дому» Диккенса. Играли Шекспира («Сон в летнюю ночь», «Двенадцатую ночь»), современные пьесы – «Шервуд» Нойеса (о Робин Гуде), «Кэтлин, дочь Хулихэна» Йейтса, «Милый Брут» Барри, «Голубя» Голсуорси.

Трудно сказать, предшествовала ли ее письму какая-то инициатива со стороны Элиота. В письме она лишь спрашивала совета, какую современную литературу использовать во время занятий.

Но идеализированный женский образ – юношеская любовь, преобразившаяся в небесную заступницу, как дантова Беатриче, – возникал в воображении Элиота и раньше. Из доклада в Шекспировском обществе: «Каждый поэт начинает со своих собственных чувств… это может быть ностальгия, горькие сожаления об утраченном счастье». Они, однако, могут стать основой «для создания чего-то вечного и святого <…> как в Новой Жизни [Данте]»[490].

В эссе «Данте» он цитировал целиком отрывок «Чистилища», описывающий встречу Данте и Беатриче. В переводе Лозинского:

В венке олив, под белым покрывалом,

Предстала женщина, облачена

В зеленый плащ и в платье огне-алом.

И дух мой, – хоть умчались времена,

Когда его ввергала в содроганье

Одним своим присутствием она,

А здесь неполным было созерцанье, —

Пред тайной силой, шедшей от нее,

Былой любви изведал обаянье.

Едва в лицо ударила мое

Та сила, чье, став отроком, я вскоре

Разящее почуял острие,

Я глянул влево, – с той мольбой во взоре,

С какой ребенок ищет мать свою

И к ней бежит в испуге или в горе, —

Сказать Вергилию: «Всю кровь мою

Пронизывает трепет несказанный:

Следы огня былого узнаю!»[491]

В 1927–1930 годах Эмили каждый год бывала в Англии. Возможно, что они с Элиотом в это время изредка встречались, но держали дистанцию. В 1929-м она снова спрашивала у него совета, готовя лекцию о современной поэзии. Элиот послал ей сборник эссе Т. Э. Хьюма, а также попросил прислать текст лекции. В черновиках к лекции ее краткие замеки об Элиоте не особенно лестны: «Талантлив, хочет столько всего выразить, что не выдерживает нагрузки – ироничен, язвителен, сложен, горек»[492].

К этому времени Э. Хейл уже около 10 лет работала преподавателем. В 1929 году она покинула Даунер-колледж и вновь устроилась на преподавательскую работу только в 1932-м. Перерыв, по ее словам, позволил ей «осмыслить прошлое и подумать о будущей работе». В 1930 году ее пребывание в Европе было особенно длительным. Летом она участвовала в фестивале Бернарда Шоу в Грейт-Малверне и читала лекции в Лондоне. Некоторое время жила в Бёрфорде, недалеко от Оксфорда. Элиот писал ей туда в начале сентября. Другое его письмо было отправлено Эмили 6 октября.

В декабре, в разговоре с У. Ф. Стидом, он признавался, что впервые обет воздержания кажется ему легким.

Один из экземпляров текста лекции Элиота в Шекспировском обществе хранился в личном архиве Эмили.

Глава одиннадцатая. Разъезд

1

«Пепельная среда» была неплохо принята читателями. Те из его новых церковных друзей, кто был далек от поэзии, отдавали должное религиозной тематике.

Элиот мог теперь пользоваться гостеприимством единоверцев, скажем останавливаться в гостевых комнатах Келемского Теологического Колледжа[493]. В декабре 1930 года епископ Чичестера Джордж Белл пригласил его на уикенд. Он «читал Ash Wednesday, по-видимому вызвав этим всеобщую растерянность, и один из приглашенных вспоминал, что “мистер Элиот почти не участвовал в разговоре между десятком гостей”»[494].

Рядовые читатели, видевшие в Элиоте модерниста, считали чудачеством его обращение к христианству, да еще в «скучном» англиканском изводе. Соратники-модернисты реагировали гораздо резче. Р. Олдингтон вывел Элиота и Вивьен в карикатурном виде в романе «В сторону небес» («Stepping Heavenward», 1931). Обыкновенных любителей поэзии, однако, мало интересовали «идеологические» аспекты. А по своим поэтическим качествам «Пепельная среда» стоит очень высоко.

В эссеистике Элиота его церковным друзьям нравилось многое. В эссе о Ланселоте Эндрюсе он подчеркивал достоинства «срединного пути» (между римским католицизмом и пресвитерианством), выбранного благодаря государственному гению королевы Елизаветы. Англиканцам, современникам Элиота, лестно было читать: «У Английской Церкви нет литературных памятников, равных созданному Данте, нет памятников интеллекту, равных тому, что создал Св. Фома [Аквинский], памятников благочестию, равных Св. Иоанну Креста, зданий столь же красивых, как собор в Модене или базилика Св. Зенона в Вероне. Но есть прихожане, кому церкви в Сити столь же дороги, как любая из четерыхсот с чем-то церквей в Риме, которым не грозит снос, и не стыдно сравнивать собор Св. Павла с собором Св. Петра; а стихи, посвященные вере <…> превосходят все примеры, которые можно найти в других странах или религиозных общинах»[495].

Многое также могло их тревожить. В эссе «Мысли после Ламбета» («Thoughts after Lambeth», 1930) Элиот весьма ироничен: «Церковь Англии стирает свое грязное белье на публике. Уместно начать вкратце с этой метафоры. В противоположность некоторым другим учреждениям, гражданским и церковным, белье действительно удается выстирать»[496].

Русский эмигрантский литературовед и критик Д. П. Святополк-Мирский, в 1920-х годах активно печатавшийся в «Крайтириэне», по возвращении в СССР, высоко оценивая поэзию Элиота, отзывался о его эссе как «почти комических». Менее пристрастный читатель увидит, как сквозь поверхность, обращенную к «злобе дня», просвечивают «вечные вопросы», но отношение к ним Элиота остается очень личным.

2

После «Пепельной среды» (1930) снова наступил творческий упадок. Стихов Элиот писал мало, ему не всегда удавалось завершить намеченное.

Вот первые строки «Триумфального марша» из незавершенной поэмы «Кориолан»[497]:

Камень, бронза, камень, сталь, камень, лавры,

звон подков

По мостовой.

И знамена. И фанфары. И столько орлов.

Похоже на парады Муссолини в Италии. Восхищает умение Элиота сталкивать «ученое» и «вульгарное».

Природное бодрствование нашего Я есть восприятие.

Мы можем ждать на стульях, держа сосиски.

Что прежде всего? Ты видишь? Это

5 800 000 винтовок и карабинов

102 000 пулеметов,

8 000 минометов,

53 000 полевых и тяжелых орудий.

<…>

Сколько же все это длится. Не видно его? Нет…

Наконец появляется «он», тот, кого с нетерпением ждут зрители.

Смотри, это он, смотри:

Нет вопросительности в глазах

И в руках, застывших над гривой коня…

«Триумфальный марш» заканчивается цитатой из книги Ш. Морраса «Будущее интеллигенции».

Нет ли у вас огонька?

Огонь

Огонь

Et les soldats faisaent la haie? ILS LA FAISAENT[498].

Разумеется, без указания источника.

Вторая часть поэмы называлась «Муки государственного мужа».

Возвещай что мне возвещать?[499]

Всякая плоть – трава, включая

Награжденных Орденом Бани, Рыцарей

Британской Империи, Кавалеров,

О! Кавалеров! Ордена Почетного Легиона.

<…>

Создана комиссия

Общественных Работ, главным образом для

перестройки фортификаций.

Создана комиссия

Для переговоров с комиссией вольсков

О вечном мире…

Кориолан, как известно, воевал с вольсками.

Несколько раз повторяется обращение к матери:

А что возвещать?

О мать родная

<…>

О родная,

Что мне возвещать?

Мы требуем комиссии, представительной

комиссии, комиссии по расследованию

ОТСТАВКА ОТСТАВКА ОТСТАВКА

В стихах Элиота вновь чувствовался драматург.

3

Воспоминания о своей дружбе с Элиотом оставил эссеист Эрик Томлин (1913–1988). По словам Томлина, ему приходилось встречаться со многими выдающимися людьми. И что для них было характерно особое «присутствие, которое отличало их от других… иначе это можно выразить, сказав, что у них было некое дополнительное измерение».

«Т. С. Элиот, – продолжает он, – был великим человеком в моем понимании. Я не встречал кого-то другого, кого я мог бы назвать великим с такой уверенностью»[500]. Он затруднялся вспомнить, когда услышал впервые имя Т. С. Элиота. Возможно, еще школьником, на воскресной службе: «Мне кажется, оно упоминалось в проповеди <…> как пример интеллектуала, который пришел к вере, вместо того чтобы, как то бывало более нормальным в то время, от нее уйти»[501].

Зато он хорошо помнил, как впервые увидел стихи Элиота – на железнодорожной пересадке в Ист-Кройдоне. «Помню, как открыл тонкий томик “Стихов 1909–1925” в коричневой обложке и внезапно понял, что давно жду тех слов, которые вижу сейчас своими глазами <…> Год был, вероятно, 1928-й»[502].

Чуть позже, благодаря школьному другу Бёрку Тренду, Томлин узнал прозу Элиота. Он учился в привилегированной школе, где учителя не только знали об Элиоте, но их отношение различалось – одному не нравилась TWL, но он высоко оценивал «The Ash Wednesday», другой интересовался поэтической техникой Элиота, хотя не одобрял его идей, третий почти не знал его произведений, но восхищался личностью и ценил роль в модернистском движении.

«К поступлению в университет, – пишет Томлин, – я склонен был видеть все через творчество Элиота и мог утомить всех до потери сознания, рассуждая о первородном грехе, отделении мысли от чувства или объективном корреляте. Я заставлял страдать любителей романтизма <…> Больше всего я ниспровергал Маркса, которого я до сих пор исключаю [из пантеона]; и это иногда создавало проблемы, так как многие доны были убежденными марксистами или сочувствовали марксизму»[503].

Элиот тогда воспринимался как «новый голос» в поэзии, как создатель «новой музыки», инициатор «культурной мутации».

«Другой причиной, по которой Элиот вызывал такой интерес, без сомнения, было то, что он принес новую идею того, что такое поэт»[504].

Он совсем не соответствовал романтическим представлениям:

«Перед вами был эффективный, деловой, представительный и в это время все еще выглядевший юношей индивидуум, пишущий в манере, не похожей ни на что написанное после метафизиков семнадцатого века. Когда через много лет я видел во плоти [поэта] Чарльза Моргана, не просто в богемном плаще, но говорящего с торжественной фразерской серьезностью, он был подобен призраку, явившемуся из могилы – да, по сути, он призраком и был – и я осознал, как начисто смел Элиот все это литературное позерство»[505].

Он был своим для тысяч лондонцев, спешащих по утрам на службу.

В заключение Томлин упоминает об американском происхождении Элиота (это играло не последнюю роль в его обаянии): «В 1920-х Соединенные Штаты все еще были землей обетованной для усталых обитателей Старого Света».

Спасение в войне ассоциировалось с прибытием американцев, казавшихся, как на подбор, молодыми атлетами, привыкших вставать с первыми лучами солнца, выглядевших такими чистыми и в прямом, и в переносном смысле. Но и после войны близость Америки чувствовалась во всем – Голливуд, джаз, «сириэлс» на завтрак, ковбойская романтика, печаль блюзов…

«Он стал также одним из нас благодаря «натурализации», чистый и подтянутый, поэт Т. С. Элиот».

Акцент выдавал в нем американца. «Из-за этого, в том числе, благодаря правильным чертам лица, он ассоциировался со звездами экрана». Впрочем, добавляет Томлин, «взрослел он как американец, но старился скорее как англичанин»[506].

Интересен рассказ Томлина о первой встрече с Элиотом (и Вивьен). Однажды после уроков он увидел в книжном магазине машинописное объявление, что Т. С. Элиот будет вечером читать лекцию о Джоне Марстоне[507] в Королевском колледже.

«Я ухватился за идею пойти. Энтузиазм моей матери, которая была со мной, оказался не меньше, имя Т. С. Элиота было ей знакомо, как имя какого-нибудь кумира поп-музыки – современным родителям ребенка, увлеченного «звездами». Все наши планы шли кувырком, это не имело значения. Что удержалось у меня в памяти, так это насколько трудно было найти нужную аудиторию»[508].

Пытаясь узнать дорогу у служителей, юный Томлин еле сдерживал возмущение. Они ничего не знали об Элиоте! Интерес их совсем угасал, когда они слышали, что речь идет о поэте. Коридоры с облупившейся зеленой краской напоминали больницу. Наконец нашлась библиотека, где была назначена лекция Элиота.

«Там уже собралось несколько слушателей, в основном академическая публика, во главе с профессором Ф. С. Боасом, чьи усы окаймляли рот подобно короне <…> Пунктуально к началу лекции высокая фигура в светло-коричневом пальто американского покроя появилась в поле зрения, задержавшись на мгновение, чтобы убедиться, нет ли ошибки с аудиторией. Видя Боаса, которого он, очевидно, знал, и улыбнувшись ему, он стремительно вошел. Я, конечно, сразу узнал «контуры его черепа», густые каштановые волосы, блестящие от бриллиантина, и аккуратный прямой пробор. На желтоватой пергаментной коже почти отсутствовали морщины. Вместе с ним была женщина маленького роста, казалось растворившаяся среди слушателей, на которую я едва обратил внимание».

Томлину запомнился контраст между стройной, атлетической фигурой Элиота и педантами, пришедшими на его доклад. Вид у него был уверенный, он четко говорил и смотрел прямо на слушателей. Вступительные слова выглядели импровизацией.

«Он начал с утверждения, что Марстон – во многих отношениях трудный автор, он сумел что-то украсть у него только два раза. Это замечание вызвало смех…»

Местами чувствовался американский акцент лектора. Элиот охотно улыбался, но другая его черта – прокуренные и не очень ровные зубы, выглядела, наоборот, совсем не американской.

«Мой ум, тогда, возможно, на пике своей впечатлительности, резонировал на разных уровнях с докладом человека, казавшегося куда более живым, чем его слушатели, – пишет Томлин, – Он говорил о «двойном действии» («doubleness of action») в глубине поэтической драмы, об «узоре скрытом другим узором» («a pattern behind the pattern»), такого рода, как мы замечаем в нашей собственной жизни лишь в редкие моменты рассеянности и невнимания <…> Этот узор начертан тем, что в древнем мире называли судьбой»[509].

Он пояснял эту мысль ссылкой на Достоевского: «Мы иногда чувствуем, следя за словами и поступками персонажей Достоевского, что они одновременно живут в том слое реальности, который нам доступен, и в другом, который для нас закрыт: их поведение кажется нам не безумным, а скорее подчиняющимся законам иного мира, который мы не в состоянии воспринимать»[510].

После лекции Томлину удалось поговорить с Элиотом.

«Быстрее, чем мне хотелось, лекция закончилась, и Элиот <…> вышел вместе с женщиной. Но снаружи моя мать <…> сумела дать ему понять, что я хотел бы задать вопрос или два: и я хорошо помню высокую фигуру, которая склонилась ко мне, хотя я сам был ростом добрых шесть футов. Несмотря на юношеское нахальство, я чувствовал некоторый трепет в его присутствии, и это осталось навсегда. Я спросил его, когда выйдут три книги, о которых он упоминает в предисловии к “Ланселоту Эндрюсу” – “Школа Донна”, “Очерк роялизма” и “Принципы современной ереси”. Он кивнул, улыбнулся, а затем, глядя в землю, покачал головой. “Одно время я думал их написать, – сказал он, – но теперь поменял планы. Возможно, я напишу что-нибудь другое. Я постараюсь”. Тут вопрос задал кто-то другой, но мое внимание привлекла маленькая нервная фигурка, которая держалась рядом. Ее лицо было наполовину закрыто шарфом, я не разглядел черт, но заметил, что она все время дергала его за рукав, как будто ей не давало покоя направленное на него внимание остальных. Казалось, он этого совершенно не замечает. Хотя в это время я о ней ничего не знал, мне показалось, что она – комок нервов. Я помню, как они уходили вместе, одинокую пару. Это было моей первой и, насколько я знаю, последней встречей с Вивьен Элиот»[511].

4

В качестве ответственного за издание поэзии в «Фейбере», Элиот «открывал» новых поэтов. Самым значительным из них в начале 1930-х был Уистен Хью Оден (1907–1973). Его первая книга «Poems» была рекомендована к публикации Элиотом. В «Фейбере» выходили и все последующие английские издания его стихов.

Из других поэтов в «Фейбере» печатались Стивен Спендер (1909–1995), Луис Макнис (1907–1963), Вернон Уоткинс (1906–1967) и, разумеется, Паунд. В 1931 году был подписан контракт с Джойсом на публикацию «Поминок по Финнегану»)

На семейном фронте особых перемен не было.

У. Х. Оден вспоминал, как побывал дома у своего издателя. Когда он выразил удовольствие от встречи с хозяевами, Вивьен, нарушая светский протокол, заметила: «Ну, Том совсем не рад»[512]. Она чувствовала, что за ее спиной строятся какие-то планы на ее счет, но ее импульсивные действия только ухудшали положение. Элиоты могли поспешно прервать визит к Вулфам, потому что ей показалось (или она так сказала мужу), что хозяева обмениваются тайными знаками, чтобы ускорить их уход. Об этом писала В. Вулф в своем дневнике. Иногда она уходила из дому, предпочитая переночевать в отеле.

Тем временем Э. Хейл сумела устроиться на работу. Президент женского Скриппс-колледжа в Калифорнии предложил ей двухлетний контракт с января 1932 года, причем ее взяли на должность преподавателя (assistant professor), а не наставника (tutor), как раньше.

5

В Гарварде действовала программа, позволявшая приглашать известных поэтов для чтения лекций. На 1932/1933 учебный год был приглашен Т. С. Элиот. Разумеется, кандидатура была рассмотрена и одобрена университетскими инстанциями заранее. «The Harvard Crimson» откликнулся на эту новость:

«Объявление о том, что кафедру поэзии, основанную Чарльзом Элиотом Нортоном, займет на следующий год Т. С. Элиот, несомненно, будет встречено в Университете всеобщим энтузиазмом. Тот факт, что первым американцем, получившим этот пост, окажется выпускник Гарварда, лишь одна из причин приветствовать это объявление. Как поэт, раскрывший в спорных поэмах, подобных The Waste Land, распад современной жизни, и как выразитель гуманизма, который он противопоставляет распаду, он доминирует в современной литературе. Его положение издателя «Крайтириэна» и влияние на таких непохожих личностей, как Дж. Миддлтон Марри и Ситвеллы, является поразительным свидетельством его влияния в литературном мире»[513].

Первая после семнадцатилетнего отсутствия поездка на родину должна была растянуться на десять месяцев. В отсутствие Элиота печатались три выпуска «Крайтириэна», материалы для них он в основном собрал заранее. В «Фейбере» поездка считалась неоплачиваемым отпуском, но издательских обязанностей с него никто не снимал – директор слишком важная должность. Правда, зарплата «нортоновского профессора» ($10 тыс.) компенсировала с лихвой финансовые потери.

Весной 1932 года Элиот вел серию радиопередач о роли христианства в современном мире.

Его «предотъездные настроения» отражает цикл из пяти стихотворений «Упражнения для пяти пальцев»[514]. Одно посвящалось персидскому коту, другое – йоркширскому терьеру (такой был у Вивьен), остальные – уткам в парке, которых Элиот кормит после причастия, «весьма приятному» мистеру Ходжсону, эсквайру и его «баскервильской собаке», коту по имени Кускускарэвей и песику по имени Мирза Мурад Али-бег (так звали животных, принадлежавших Элиотам). В последнем упоминался «весьма неприятный» мистер Элиот. Стишок о «весьма приятном» мистере Лире когда-то написал абсурдист Эдвард Лир.

В Америке Элиот планировал навестить Эмили. Она писала директору колледжа с просьбой заранее сообщить ей расписание на осень, поскольку «от этого зависят планы других людей, помимо моих собственных»[515].

Кроме того, Элиот решил расстаться с Вивьен. Он осторожно затрагивал эту возможность в переписке с братом Генри, обсуждал с братом Вивьен Морисом, советовался со своим духовником отцом Андерхиллом, который считал, что разъезд супругов будет меньшим злом, чем совместное проживание. Он не пытался как-либо обсуждать это с Вивьен, наоборот, делал все, чтобы следовать годами установившейся рутине.

П. Акройд: «Элиоты в последний раз появлялись вместе в качестве семейной пары. Были обычные визиты к друзьям, например к Шиффам и Морреллам – однажды, в июне, они зашли к Оттолайн Моррелл на Гоуэр-стрит, чтобы повидаться с Альберто Моравиа. И обычные поездки за город, чтобы остановиться у Морли или у Вулфов – однако Вирджиния Вулф была так растревожена Вивьен и напугана ее видом, что поклялась никогда больше не принимать их вместе. Хотя Вивьен не имела ни малейшего представления, что ее муж ведет подготовку, чтобы расстаться с ней, она испытывала шок от его решения оставить ее на столь долгое время, и это приводило ее в еще большее отчаяние, чем обычно. В июле она сказала Оттолайн, что только благодаря ее усилиям еще может держаться»[516].

К этому времени у Элиотов появился автомобиль. Дж. Григсон, сотрудничавший с «Крайтириэном», вспоминал: «Через окно… мы видели, как приехали Элиоты. Он вышел из «Остина-7», точнее, оттуда сначала выскочил маленький шпиц-померанец, а за ним появилась эксцентричная миссис Элиот, которая оказалась сама необычайно схожа с маленьким раздражительным померанцем…»[517]

За два дня до отплытия, 15 сентября, Элиоты устроили дома прощальный прием. Отъезд Тома был намечен на субботу 17 сентября. Помимо Гарварда, он получил целый ряд приглашений для чтения лекций. Подготовкой он смог заняться лишь на корабле. А в день отплытия не обошлось без характерного инцидента.

Лайнер на Монреаль отходил из Саутгемптона. Надо было успеть на поезд с вокзала Ватерлоо. Помимо Мориса Хей-Вуда, Элиотов сопровождала вдова поэта Г. Монро, Элайда. Ехали на двух машинах. Было много вещей.

Элайда Монро: «Нехватка чемодана, который В. заперла в ванной, обнаружилась, когда мы проехали ²/₃ дороги до Ватерлоо <…>. Этот чемодан содержал все его документы и заметки к лекциям…»

Элиот уговорил Элайду вернуться за чемоданом, который ей удалось забрать из квартиры при помощи портье, и успеть на вокзал за несколько минут до отправления поезда[518].

Когда Элиот поднялся на борт, Вивьен поднялась вместе с ним, чтобы попрощаться. Единственный раз в жизни они оказались вместе на палубе лайнера.

После этого Вивьен вернулась на берег, где ее ждал Морис.

6

Еще 6 сентября Элиот послал Эмили экземпляр своей книги «Избранные эссе 1917–1932».

От Монреаля до Бостона чуть больше 500 км, и в конце сентября он уже прибыл в Гарвард. Вермонтские холмы по дороге поразили его буйством красок, от которого он успел отвыкнуть.

Сначала он поселился у сестры Ады, но 1 октября переехал на квартиру в Элиот-хаусе, университетской резиденции с видом на Чарльз-ривер. Официально, как приглашенный профессор, он должен был находиться в Гарварде с 1 октября до 1 мая.

За 17 лет Америка сильно изменилась. Изменился и статус самого Элиота. Из студента он превратился в (пока не бесспорную) знаменитость. «В интеллектуальных кругах тебя встретят с огромным энтузиазмом», писал ему Генри. Заокеанская известность обеспечивала ему особое место в американской литературе.

К приезду Элиота был опубликованы «Избранные эссе 1917–1932», «Джон Драйден: Поэт, драматург, критик», «Стихи 1909–1925» (американское издание). С собой Элиот привез только что напечатанного в Англии «Суини-борца».

Планируя организовать чаепития для студентов, он обнаружил, что на кухне в Элиот-хаусе нет чайника. Ему пришлось купить несколько чашек, чайник и запас молока для чаепитий.

Возвращение американца, добившегося успеха за границей, вызвало интерес прессы. Не всегда доброжелательный, но живой – а в Америке это главное. Попавший на одно из чаепитий репортер ехидничал:

«Дискуссия о том, что такое хорошее стихотворение, не пришла к определенным выводам. В хорошей поэзии должно быть «нечто». Рецепт Элиота для создания поэзии состоит в том, чтобы поймать это «нечто» и разбавить водой. Вода состоит из образов и слов, которые легко может уловить читатель. Вы пользуетесь ими в зависимости от того, какой процент, как вы думаете, ваш читатель способен выдержать. Мэйзфилд водянистый. А поэзия самого Элиота почти стоградусная.

Как личность, Элиот кажется состоящим исключительно из воды. Его манеры – комбинация формальностей и позы, которую его особенные читатели проглатывают с радостью. Но иногда, когда он молчит, создается впечатление, что ему нравится смотреть, как они глотают»[519].

Находясь в Америке, Элиот продолжал вести «Крайтириэн»: переписывался с отвечавшим за «русский отдел» Курносом, писал на адрес Moscow News вернувшемуся в СССР Святополк-Мирскому, чтобы заказать обзор советских новинок.

17 октября Элиот читал стихи в Уэлсли-колледже[520].

4 ноября – прочел первую лекцию в качестве Нортоновского профессора. Позже эти лекции были изданы в виде книги.

15 ноября – выступил в Радклифф-клубе в Бостоне с лекцией о поэтическом творчестве. И побывал на званом обеде в другом клубе, где с ним познакомился Роберт Фрост (1874–1963). Фроста разозлило, что Элиот «принимал себя слишком всерьез».

В разговоре он заявил, что в Шотландии не было хорошей поэзии, кроме «Оплакивания Макариса» Уильяма Данбара[521]. Фрост спросил, нельзя ли сделать исключение для Роберта Бёрнса. «Нет, – ответил Элиот. – Но разве он не был хотя бы хорошим песенником? – На этот скромный запрос, – ответил Элиот, – можно, пожалуй, ответить положительно».

Фрост не удержался и подшутил над Элиотом. Тот согласился прочесть «Гиппопотама», если Фрост тоже прочтет что-нибудь. Фрост обещал сымпровизировать. Делая вид, что импровизирует, он записал несколько четверостиший из своих старых стихов на визитных карточках, а концовку будто бы, вообще сочинил в момент чтения. По словам Фроста, он так и не решился признаться Элиоту в мистификации[522].

Первого декабря Элиот сделал доклад «Библия как Писание и как литературное произведение» («Bible as Scripture and as Literature») в King’s Chapel в Бостоне, часовне, где проповедовал один из его предков.

Продолжал чтение лекций в Гарварде.

Виделся с многочисленными родственниками.

А после Рождества, на каникулах, отправился в настоящий тур по Соединенным Штатам, но в первую очередь в Калифорнию, к Эмили. С этого момента Вивьен потеряла представление о его передвижениях. В Англии вообще мало кто знал об этой поездке. И никто – о ее цели. Только Вирджиния Вулф удивилась и спросила Элиота, почему он вдруг отправился на поезде через всю Америку[523].

7

Одна из учениц Эмили вспоминала: «Она была живой интересной личностью, которая привлекала множество увлеченных сценой девушек <…> Часть ее очарования заключалась в умении держаться с достоинством и веселости, а также бостонском акценте. А еще в письмах от великого поэта, которые приходили ей в голубых конвертах с британскими марками каждую неделю»[524].

Другая студентка: «Она была одинокой, тонко чувствующей и испытывала привязанность к немногим ученицам. <…> Калифорнийская молодежь любит проводить время на улице. Я с подругами отдавала учебе от силы половину времени. Это смущало и забавляло Эмили, но ей нравилось делить с нами наши развлечения <…> Не помню у нее друзей-мужчин – возможно, их не было из-за Элиота, возможно, из-за ее робости и нехватки возможностей познакомиться с ними в женском кампусе»[525].

У нее был маленький «форд». Она иногда ездила в Лос-Анджелес, в театр или на концерт.

Она не скрывала дружбы с Элиотом, что добавляло ей популярности – носила подаренное им кольцо, называла его «Том». У нее был экземпляр «Пепельной среды». Говоря со студентками, она намекала, что обладает «особенным» ее пониманием.

Когда она объявила, что вскоре после Рождества поэт посетит колледж, никто не сомневался, что главной целью его приезда было свидание с их преподавательницей.

Ученицы Эмили фантазировали, что может быть между ними. В ее комнате при колледже стояли книги с его посвящениями. Она даже сделала его книги темой еженедельного обсуждения и охотно зачитывала выдержки из его писем.

«Заметно было, что она больше говорит о нем, как о человеке, которого она знала, чем о поэзии, но она читала некоторые его стихи и говорила о 1922–1928 годах как о “горьком периоде” в его жизни. Она характеризовала его как “человека крайностей, не лишенного явных недостатков и высочайших добродетелей”»[526].

8

В 6.20 утра, незадолго до Нового года, Эмили встречала поезд, которым прибыл Элиот.

Они, конечно, не были предоставлены самим себе. Все кто мог считали своим долгом принимать участие в «развлекательной программе». Ученицы организовывали чаепития. Жена одного из коллег Эмили отвезла Элиота в церковь, а на обратном пути завернула к себе, чтобы показать новорожденного младенца.

Самые близкие Эмили ученицы могли даже «войти в положение». «Мак Спейд отвезла их на остров Бальбоа (между Лос-Анджелесом и Сан-Диего), где находился коттедж ее матери. Зимой это было тихое место, куда можно было попасть по автомобильному мосту или на маленьком пароме с пляжа Бальбоа. Мак Спейд прокатила их на яхте и высадила на песчаном пляже под названием Корона-дель-Мар у выхода из бухты. Позже Элиот послал ей экземпляр стихотворения “Марина”»[527].

Помимо Скриппс-колледжа, Элиот выступал в UCLA и в университете Южной Калифорнии. Такая лекционная активность отчасти объяснялась необходимостью заработка. Из писем: «Погода очень жаркая: вчера прокатился на моторке из гавани Бальбоа. 1 Читал лекции три раза & для нескольких классов; 2 водил «форд» и застрял в снежном заносе. На деревьях полно апельсинов»[528].

«Мне не по душе Калифорния: это не страна, а сплошные виды»[529].

«В Лос-Анджелесе <…> есть небоскреб, и он ярко-зеленый, но этого как-то не замечаешь, и есть ресторан Браун-Дерби, из бетона и в форме коричневой шляпы-котелка, пойти туда в полночь поесть овсяного печенья с кленовым сиропом, запивая кофе, – азбука здешней жизни»[530].

9

В Калифорнии Элиот пробыл около двух недель. Очередная лекция в Гарварде намечалась на начало февраля. Вивьен жаловалась, что узнала о его поездке в Калифорнию только 11 января[531].

Уже 16 января Элиот был в Сент-Луисе. В университете, основанном его дедом, он прочел лекцию о критике прозведений Шекспира. Присутствовало около 600 человек[532]. Впервые в жизни ему пришлось воспользоваться микрофоном.

В лекции отразилось и движение самого Элиота к драматургии. До недавнего времени поэтическая и драматическая точка зрения казались несовместимыми, но «поэзия следующего периода будет, я надеюсь, в большей степени обладать качествами драмы и в свете этого обновится и шекспировская критика»[533].

Повидав родственников, остававшихся в Сент-Луисе, Элиот двинулся дальше на восток. По дороге он посетил Буффало и Балтимор, где в университете Джона Хопкинса прочитал лекцию о поэтах-метафизиках и выступил в местном Поэтическом обществе. Виделся там с Ф. Скоттом Фицджеральдом, который отметил, что он выглядел «сломленным, печальным и погруженным в себя». 27 января он вернулся в Гарвард.

Теперь он, помимо Нортоновских лекций, взялся читать там курс о современной английской литературе для младшекурсников. Это не мешало ему принимать новые приглашения – он выступал в Йеле, Принстоне, Виргинском университете, колледжах Брин-Мор (Bryn Mawr) и Хейвфорд (Haveford). В мае побывал в Вассарском женском колледже, где студентки поставили «Суини-борца».

10

Окрепло и решение разойтись с Вивьен. Элайда Монро что-то подозревала. В ответ на ее письмо Элиот писал:

«Вы думаете, мне лучше вообще не переступать порога моей квартиры. Я тоже. Я уверен, что стоит мне зайти туда, будет гораздо труднее выйти, чем оставаться снаружи <…> если я отправлюсь в другое место – как я надеюсь – сойдя с корабля, это будет явным разрывом.

Я не верю, что тут осталась достаточно глубокая привязанность, о которой может идти речь, но будет страх, и разумеется, очень много Тщеславия; и мне кажется, что лучше резкий внезапный разрыв <…> Разумеется, у меня не осталось чувств, которые можно ранить; это шаг, который я рассматривал много лет; я не буду чувствовать ничего, кроме облегчения, и предпочел бы больше не видеть В. (Не сомневаюсь, что будут выискивать всевозможные мотивы, для того чтобы дискредитировать мой реальный, единственный и очевидный мотив – обрести покой для работы и избавиться от яда разлада и претензий.)

Мой план состоял в том, чтобы сразу поехать в мой клуб по прибытии (скрыв дату, чтобы избежать встречи на поезде или на корабле) и найти меблированную комнату в каком-нибудь спокойном отдаленном квартале. Я написал двум адресатам (Фейберу & настоятелю Рочестера), чтобы узнать их мнение и спросить имя подходящего поверенного – важно, чтобы он был по-настоящему твердым и тактичным. Затем мне надо будет с ним посоветоваться, прежде чем объявить о своих планах; ни в коем случае я не должен их делать достоянием публики или говорить В. и кому бы то ни было о том, что собираюсь делать, пока не получу его совета <…> чтобы избежать мучительных (и бесполезных) переговоров с В. и ее семьей <…>

Возможно, вы не знали, что вся история с самого начала была для меня уродливым фарсом; вы писали так, будто осторожно пробуете высказать то, что я сам не осмеливался подумать. Я задаюсь вопросом, будете ли вы теперь того же мнения, в пользу более постепенного подхода? <…> Все это уже было у меня в мыслях, когда я принял назначение здесь [в Гарварде]. Америка не внесла ничего существенного, кроме того, что сделала более реальным для меня тот факт, что я могу быть относительно счастливым только будучи далеко от В., что я старею – я имею в виду, что мои активные годы на счету <…> и что я не вынесу перспективы влачить бессмысленную жизнь, которую я вел в Лондоне. Очень странно испытывать одновременно такие чувства: счастье (если это можно так назвать), которое я испытал здесь, в сочетании с реальной неприязнью к Америке как месту для жизни, и ностальгию по тихой повседневности Лондона и моим тамошним друзьям»[534].

До возвращения в Англию, однако, оставалось несколько месяцев.

11

«Разумеется, я был очень счастлив <…> во-первых, из-за того, что был рядом с сестрами и не слишком далеко от брата <…> Во-вторых, радостно находиться среди дальних родственников – теть, дядь, кузин, племянниц и т. д. – в-третьих, быть среди такого количества еще более дальних родственников, в четвертых, находиться там, где люди знают, кто я: вдалеке от Бостона я просто Т. С. Элиот, но здесь я один из Элиотов <…> мне нравится быть с людьми, которые любили меня до того, как проявилась эта болезнь, поэзия», – писал Элиот леди Оттолайн.

В том же письме Элиот признавал, что на его обращение к религии повлияло поведение Рассела: «Разумеется, в его влиянии на Вивьен не было ничего хорошего. Он возбуждал ее ум, заставлял читать разные книги и стать своего рода пацифисткой и, вне всякого сомнения, льстил ей, поскольку думал, что так на нее влияет. <…> К несчастью, она не находила его привлекательным».

На первом плане – расставание с женой:

«Я полностью согласен, что она скорее расцвела бы без меня. Я также думаю, что сейчас, после моего длительного отсутствия, лучшее время для разрыва. Со своей стороны я бы предпочел никогда больше ее не видеть; что касается ее, я не верю, что женщине может пойти во благо жить с мужчиной, для которого она, в широком смысле, морально неприятна и физически безразлична. Но я полностью сознаю, что ставлю свои интересы на первое место»[535].

12

Элиот всегда стремился к «деперсонализации», сокрытию авторского «я». Но личное находило выход в неожиданных крайностях.

Пример – три лекции, прочитанные Элиотом в мае. Они были опубликованы под названием «В поисках странных богов», с подзаголовком «пособие по современной ереси»[536]. В лекциях Элиот резко обрушивался на Т. Харди, У. Б. Йейтса, Д. Г. Лоуренса и даже на Э. Паунда.

«“Сверхъестественный мир” м-ра Йейтса был ложным сверхъестественным миром. Он не был миром духовно значимым, миром реального Добра и Зла, святости и греха, но весьма изощренной низшей мифологии, вызванной, наподобие врача, для того чтобы поддержать слабеющий пульс поэзии с помощью минутного стимулирующего средства и помочь умирающему пациенту произнести последние слова». Харди «в такой степени писал в целях “самовыражения”, в какой это вообще возможно».

Лоуренс – более крупный писатель, чем Харди. Однако «создается впечатление, что для Лоуренса всякая духовная сила хороша, и зло – только в отсутствии духовности». Вывод: «когда мораль перестает быть предметом традиции и ортодоксии – то есть обычаев сообщества, сформулированных, исправленных и поднятых ввысь мыслью и управлением Церкви – и когда каждому человеку приходится вырабатывать свою собственную, тогда личность приобретает вызывающее тревогу значение».

И вообще, «с исчезновением идеи Первородного Греха <…> человеческие существа, представленные нам в стихах и худождественной прозе сегодняшнего дня <…> имеют тенденцию становиться менее и менее реальными»[537].

В заключение Элиот предложил несколько упражнений по выявлению ереси (основанных на цитатах из прессы).

Многие места в этих лекциях кажутся отражением не проясненного до конца для самого Элиота внутреннего конфликта. Есть там и мутное отражение конфликтов эпохи: «Еще более важным является единство религиозной основы; и соображения расы и религии вместе ведут к тому, что любое значительное количество свободомыслящих евреев является нежелательным».

Один из друзей Элиота, философ Дж. Боас (1891–1980), в результате порвал с Элиотом все отношения.

Позже Элиот отказался от переиздания этих лекций и публично выражал сожаление по поводу некоторых резких утверждений.

13

В середине мая Элиот написал своему адвокату в Лондон с просьбой подготовить акт о раздельном проживании с Вивьен. Р. Сенкур, знакомый Элиота, был с ним при отправке письма. Элиот вдруг процитировал Брута из «Юлия Цезаря» Шекспира:

Меж выполненьем замыслов ужасных

И первым побужденьем промежуток

Похож на призрак иль на страшный сон[538].

Были в его душевном состоянии и просветы. Это видно по стихам небольшого цикла «Ландшафты», написанного в эти дни. Вот отрывок из стихотворения «Нью-Гемпшир» («New Hampshire»), в прозаическом переводе:

Голоса детей во фруктовом саду

Между временем цветения и урожая:

Золотая головка, красноволосая головка,

Между зеленой вершиной и корнями.

<…>

Двадцать лет, и весна прошла…

Перед возвращением Элиота в Англию Эмили приехала в Кембридж. Она остановилась у близких, тети и дяди, по фамилии Перкинс. Двери их дома были всегда открыты для Элиота. В холле у них висел портрет Эмили в молодости, той, которая очаровала его своим пением 20 лет назад.

В Бостоне, одном из самых «книжных» американских городов, Элиот уже был знаменитостью. Внимание к нему неизбежно обращалось и на Эмили. Но и здесь им иногда удавалось благодаря родственникам и друзьям семьи скрыться от любопытных. Несколько раз они пользовались гостеприимством подруги Эмили, Дороти Элсмит, на Кейп Код. Соседи их не знали, и они могли часами спокойно гулять по пляжу[539].

Вместе с ней и с Перкинсами они посетили живописную западную часть Массачусетса. В начале июня побывали в соседнем штате, Нью-Гемпшире. У Элиотов там был дом с характерным названием Mountain View.

Стремился ли Элиот прояснить отношения? Он склонен был идеализировать Эмили, как Данте идеализировал Беатриче. Но предпочитал говорить о ее помощи в исцелении от тяжелой болезни и возврате способности испытывать простые человеческие чувства, а не полном перевороте и обновлении.

В Нью-Йорке 6 июня Элиоту торжественно присвоили степень почетного доктора философии Колумбийского университета.

17 июня он выступал в своей старой школе, Milton Academy. В зале, помимо учеников и преподавателей, находились Эмили, Дороти Элсмит и многочисленные Элиоты. Выступление было последним в программе его поездки в Америку.

14

Вивьен получила от адвоката письмо о решении Элиота расстаться не раньше конца июня или начала июля, уже после его отплытия из Америки. Переписка этого периода между Элиотом и Вивьен либо уничтожена, либо недоступна. Отчасти это касается и переписки с друзьями и родственниками, связанной с планами расставания[540].

Из опубликованных писем и из дневников Вивьен ясно, что ее тревога нарастала, пока длилось отсутствие Тома, хотя она и не предвидела, к чему идет дело. Всю весну она требовала от Генри Элиота подробностей о пребывании мужа в Америке. Она решила составить новое завещание, и ее заботило соответствие завещания британским и американским законам. Она хотела, чтобы душеприказчиков было трое (обычно двое) – в их число должны входить сам Генри, брат Вивьен Морис и третье доверенное лицо. Заботили ее и детали исполнения завещания, если Том все еще в Америке.

Параллельно она писала леди Оттолайн, что совсем перестала следить за собой, но не хочет ехать в санаторий в Мальмезоне до его возвращения. «Я предпочитаю сохранять свободу. Но какой ценой».

В мае она лихорадочно готовила квартиру к возвращению мужа – что-то меняла в обстановке, купила к его приезду стеклянную сигаретницу, устроила электрическую подсветку для его портрета, который ей нравился. Генри она сообщила, что продала «форд», поскольку ей трудно водить автомобиль в своем нынешнем состоянии. Обсуждала с ним новость, что в Америке сделали граммофонную запись чтения стихов Элиотом.

В начале мая она послала Элиоту телеграмму, она упоминается в письме Генри: «Приеду в Америку хотела бы на короткое время конце визита телеграфируй да или нет Элиот». Цитируется и ответ: «Твое предложение совершенно невозможно очень занят и буду в разъездах до середины июня Элиот»[541].

Элиот готовил свое возвращение как настоящую конспиративную операцию. В июне юристы, в том числе и поверенный в делах Вивьен, а также ее мать и брат, уже были в курсе его намерений, но передали через поверенного Элиота, что не могут сами обсуждать с ней его решение. По настоянию юристов он написал Вивьен личное письмо, переданное ей поверенным только после его возвращения в Англию.

Вивьен просила сообщить ей, когда и каким лайнером прибудет Элиот. Он тянул с ответом как мог. «Тревожно слышать, что, когда вы посылали письмо, Том еще не забронировал билет, – писала она Генри 21-го, – вы же знаете, его доклад запланирован в Альберт-холле 13-го июля»[542]. Вивьен занималась распространением гостевых билетов на съезд англиканской церкви, где намечалось это выступление. В начале июня она отправила телеграмму Генри, требуя срочного ответа. Она подозревала, что происходит что-то необычное, но не могла представить, в какой форме «материализуется опасность».

Дж. Фейбер и Ф. Морли были в курсе планов Элиота расстаться с Вивьен. Поверенный Элиота, м-р Бёрд, советовался с Фейбером. Сам Элиот писал Фейберу: «К сожалению, я и еще два человека получили телеграммы от Вивьен, где она спрашивает о лайнере и о дате; и я в конечном счете был вынужден телеграфировать: «Тоскания», отбытие из Бостона 25-го, что неправда. Вам я могу сообщить теперь, что отплываю на «Летиции» из Монреаля 23-го на Ливерпуль. Лучше всего для меня <…> сойти в Глазго или через день или два в Честере <…> В. будет считать, что меня соблазнили и уговорили здесь дурные советчики и что, встретясь со мной, она сразу же сможет привести меня в чувство; а я больше всего хочу избежать неожиданной личной встречи»[543].

При помощи Ф. Морли Элиот нашел временное жилье на ферме Пайкс в графстве Суррей (Pikes Farm, Surrey). Известив Морли телеграммой, в Лондон он прибыл поездом. Морли приехал к вокзалу на автомобиле, забрал тяжелый багаж и отвез на Pikes Farm. Элиот переночевал в лондонском клубе и отправился в Суррей утром. На станции его встречала старомодная двуколка, будто вышедшая из рассказов о Шерлоке Холмсе.

Вивьен писала 7 июля Оттолайн Моррелл, что она две недели «вне себя от беспокойства». К этому времени она уже получила его письмо. Она знала о его решении, но признавать его не желала. Она даже выработала теорию, что Элиот был похищен и теперь находится под контролем враждебно настроенных к ней родственников.

Наконец 12 июля в присутствии юристов состоялась встреча Тома и Вивьен. Она записала в дневнике: «У меня два года прошли в страшном напряжении – закончившись гигантским потрясением»[544].

Элиот держал ее за руку, но при этом ни разу не взглянул на нее.

Документы она подписывать отказалась.

Глава двенадцатая. «Убийство в соборе»

1

Условия жизни на ферме Пайкс были почти отшельнические. «Ему была необходима постель, комната для работы и такое питание, какое он мог получить у миссис Имс, жены мастера на близлежащем кирпичном заводе. Это была хижина дяди Тома, в тридцати шагах <…> он в любой момент мог найти компанию, сыграть во что-нибудь или заполнить кроссворд»[545].

Элиот предпочел независимое жилье. Семья Морли, жившая по-соседству, была многодетной. При этом в свободное время он с детьми охотно общался. Сохранились его шутливые рисунки на «приключенческие» темы.

Характерно, что даже семья Вивьен, ее брат и мать, не осуждали Элиота за решение с нею расстаться. Она вела себя странно, обвиняя Оттолайн Моррелл и Вирджинию Вулф в любовных интрижках с ее мужем. Якобы ходила с ножом в сумочке на случай встречи с ними, но ее брат Морис утверждал, что на самом деле (горькая шутка) она носила игрушечный нож из каучука.

Многие общие друзья считали жестоким, что Элиот наотрез отказывался от встреч с Вивьен, ведя переписку через адвокатскую фирму. Но он боялся встречи лицом к лицу. К тому же оформить юридически «раздельное проживание» не удавалось.

Он успокаивал совесть, стараясь заботиться о Вивьен через посредников. Настаивал на том, чтобы общие друзья не отворачивались от нее. Среди тех, кто продолжал поддерживать дружеские отношения с Вивьен, были Хоуп Мирлис и Мэри Хатчинсон. Мэри писала Элиоту, что продолжает видеться с Вивьен, но та отстраняется от всех, кто хоть в чем-то не согласен с «ее фантазиями»[546].

Слуга Элиотов У. Л. Джейнс продолжал помогать Вивьен по хозяйству, но поддерживал контакт с Элиотом. Получал он информацию и через докторов, наблюдавших Вивьен.

Элиот и Морис Хей-Вуд были доверенным лицами по управлению наследством ее отца. Ей выплачивалось с капитала ежемесячное содержание. Значительные суммы он готов был платить и из своих собственных средств, но у него вызывали опасения неожиданые траты Вивьен. Его заработок в качестве одного из директоров издательства ни в коей мере нельзя назвать большим.

«Моя дорогая Вивьен, я в Англии уже три с половиной месяца, и нам необходимо прийти к окончательному финансовому соглашению. Нынешнее <…> мне точно не по средствам. Так как нам предстоит жить раздельно <…> я не могу нести ответственность за что-то сверх постоянной суммы, о которой надо договориться. У тебя должен быть твердый доход, на основе которого ты сможешь определить уровень своих расходов. После тщательного обдумывания вот на что я готов. Я буду давать тебе пять фунтов в неделю, которые вместе с твоим личным доходом (выплатами с наследства. – С. С.) будут служить для покрытия всех расходов. Кроме этого, я буду платить за квартиру на Кларенс-гейт-гарденс, 68 до конца контракта в июне 1934 г., после чего тебе придется самой найти новое жилье. Мебель и все мелочи принадлежат тебе, за исключением моих книг и книжных полок, моих семейных фотографий и т. п. <…> Мне кажется, это справедливая договоренность, и я не готов идти дальше. <…> Подтверждение условий ты получишь от м-ра Джеймса, и я искренне надеюсь, что ты на них согласишься…»[547]

Договоренность не была достигнута и в декабре. Планировалась встреча с Вивьен в присутствии поверенных с обеих сторон для подписания соглашения, но Вивьен отказалась его подписывать.

2

Элиот тщательно скрывал от Вивьен все адреса своего проживания. Вначале это была ферма Пайкс. В августе он гостил у Фейберов в их загородном доме в Уэльсе, в сентябре – воспользовался гостеприимством Келемского теологического колледжа.

Он охотно примерял на себя роль клерикала. Лекция на летней школе по теологии в Оксфорде называлась «Католицизм и международный порядок». Лекция в Келеме, прочитанная в январе 1934 года, посвящалась «задачам критики в области морали».

В сентябре Элиот побывал у Вирджинии Вулф. Согласно ее дневнику, он казался довольным и выглядел «на десять лет моложе». Он «говорил о Вивьен с некоторой горечью, сожалел о потраченном впустую времени и трудах: он считал, что она драматизировала или преувеличивала свое безумие, отчасти чтобы обманывать саму себя»[548].

Для постоянного проживания Элиоту нужна была небольшая квартира – спальня и комната для работы недалеко от издательства. Но первое, что нашлось после кратковременного пребывания в Келхеме, это «добровольная коммуналка», которую снимали на паях трое гомосексуалистов. Там сдавалась свободная комната. До Рассел-сквера от нее было всего несколько минут ходьбы. Соседями его оказались финансист Дж. К. Ритчи (1902–1975), библиофил Р. Дженнингс (1881–1952) и автор детективов К. Г. Б. Китчин (1895–1967).

Перед возвращением из Америки он играл с идеей пожить инкогнито. Он упоминал об этом в письмах Паунду, рассуждая, что они могли бы встретиться в каком-нибудь маленьком курортном городке, куда тот также приехал бы инкогнито. Но фантазии быстро отступили перед практическими трудностями.

После коротких вылазок в Шотландию и Париж Элиот ненадолго переселился в меблированные комнаты в Кенсингтоне. Выбор оказался неудачным: дорого (три гинеи в неделю) и далеко от работы.

В начале декабря он пытался снять жилье в более близком к Рассел-скверу районе Клеркенвелл. Здесь были комнаты и за одну гинею в неделю, но большинство без ванной. В конце концов он вернулся в Кенсингтон. В доме для духовенства на площади Гренвилл, 9 миряне могли снимать меблированые комнаты по приглашению священников. Элиота пригласил в качестве такого «платного гостя» отец Эрик Читэм, викарий собора Святого Стефана.

Комнаты Элиота были сырыми. Гостиная – не совсем прямоугольной формы. Пыльные пурпурные чехлы на мебели. Книги лежали стопками (большая часть книг и полки оставалась у Вивьен). Ванную приходилось делить с соседями. Внизу – линия метро. Бокалы и бутылки шерри, которое любил Элиот, позвякивали на подоконнике, когда по тоннелю проходил поезд.

Он избегал мест, где мог столкнуться с Вивьен. Бывал в своем клубе. Меньше общался со старыми друзьями и теснее – с кругом Дж. Фейбера. Точнее, Фейбера-Хейуорда. Джон Дэйви Хейуорд (John Davy Hayward, 1905–1965), несмотря на молодость и на то, что он страдал от прогрессирующей мышечной дистрофии, был известен как профессиональный литератор, редактор, составитель антологий, литературный критик и библиограф. Им было подготовлено издание Дж. Донна, поныне считающееся образцовым, и первое с XVIII века полное издание (без цензурных изъятий и сокращений) «Путешествий Гулливера». Он написал краткую биографию короля Карла II.

Но интересы его были гораздо шире. Одаренный музыкант, он обладал хорошим голосом (басом) и актерскими способностями. Вынужденый передвигаться в инвалидном кресле, он охотно брался за роли гротескных шутов и сумасшедших – знакомые вспоминали его успех в качестве «четвертого безумца» в «Герцогине Мальфи» Уэбстера. В другой пьесе, оставаясь за сценой, он имитировал ужасающие крики и стоны заключенных под пытками.

Друзья собирались чаще всего на квартире у Хейуорда в Bina Gardens – жилом комплексе с «приватным» парком в Кенсингтоне. Большинство были библиофилами. Их объединяла также любовь к литературным играм[549]. У Фейбера было прозвище Coot (буквально, птица-лысуха, Фейбер был лысым). У Хейуорда – Тарантул, у Морли – Кит, у Элиота – Слон (могла иметься в виду долгая память и склонность сожалеть о прошлом).

Элиота наверняка посещали мысли, что с переменой в жизни может закончиться и поэзия – речь, конечно, не о «легких» стихах, которые он писал для друзей. Как-то он с сарказмом заявил, что за спиной у него ничего, кроме блестящего будущего.

Чисто мужские клубы и кружки в Англии – давняя традиция. «Смешанные» объединения наподобие блумсберийцев скорее исключение.

Первая мировая разрушила многие стереотипы, но деловой мир Англии оставался закрытым для женщин. Жены Дж. Фейбера и Ф. Морли в основном занимались домом и не пытались контролировать времяпровождение своих супругов.

А Элиота по-прежнему лучше всего характеризует модель, очерченная Брэдли: концентрические сферы, где каждая внутренняя непроницаема для всего, находящегося снаружи. Эксцентричной Вивьен удавалось иногда как-то разрушать эту замкнутость и непроницаемость.

Тридцатые годы вывели на сцену новых поэтов, например У. Х. Одена, С. Спендера, Д. Томаса. Некоторым из них Элиот сам помог обрести известность. Но он чувствовал, что ему грозит роль «литературного старца», увенчанного высохшими лаврами, и полушутя эту роль на себя примерял – например, мог задремать на публичном мероприятии. Легкий оттенок карикатуры был в его характере.

Опасностью было и формирование круга «придворных». Кружок Фейбера-Хейуорда отчасти брал на себя на эту роль. Тут к Элиоту относились почтительно, как к Мастеру. Вели себя по-джентльменски сдержанно, не касаясь личных проблем, которые его терзали. Избранные, как Хейуорд, пользовались особым доверием, но оно больше касалось банальностей. Хейуорд мог конфиденциально сообщать Морли о проблемах, вызванных ремонтом сантехники «в церковном доме», где жил Элиот. «Внутренние сферы» оставались непроницаемыми.

Непроницаемость порой нарушалась лишь со старыми друзьями. По мнению Л. Гордон, «любая запись в дневнике Вирджинии Вулф, после того как она поболтала с Элиотом, говорит нам больше, чем нагромождения тривиальностей у Хейуорда»[550]. (Не надо все же недооценивать растущего доверия, которое Элиот испытывал к Хейуорду—15 февраля 1938 г. он назначил его своим «литературным душеприказчиком» на случай внезапной смерти[551].)

Даже склонность Элиота к ребяческим шуткам «для друзей» служила скорее одной из масок. Он мог, например, устроить взрыв петарды (по случаю 4 июля) под стулом Дж. Фейбера на заседании совета директоров.

Для широкой публики годилась маска литературного авторитета. Годы модернистов-ниспровергателей остались позади, тридцатые годы – другая эпоха. Но заработанная тогда репутация помогала держать дистанцию. Под ней – маска делового человека, одного из директоров издательства. Еще глубже – чудаковатого Мастера, готового, чтобы отдохнуть от трудов, развлекаться в компании друзей.

Некоторые маски смотрели в другую сторону. Элиот хорошо относился к детям и любил роль «друга дома». Пример – отношения с семьей Тэнди, завязавшиеся в середине 1930-х годов.

У Джеффри и Дорис Тэнди («Полли») было трое детей. Полли с детьми жила в коттедже недалеко от Лондона. Муж ее работал в Лондоне, в Музее естественной истории, а позже – диктором на Би-Би-си. Вероятно, Элиот познакомился с Джеффри просто как с партнером по выпивке. Элиот алкоголиком не стал, а Тэнди с годами все глубже погружался в волны алкоголизма. Не был он и верным мужем. Позже, в конце войны, семья окончательно распалась.

В тридцатых годах Элиот нередко гостил у Тэнди в Hope Cottage («коттедже Надежды»), играя роль «доброго дядюшки». Именно для детей Тэнди он написал «Кошек», ныне самое популярное из его произведений[552]. «Кошки» посвящались Элисон, средней дочке Тэнди – Элиот был ее крестным. Ей он посвятил также шутливое стихотворение, элегию о молочных зубах. Старый Опоссум утешает девочку: у нее появятся новые зубки, в то время как он теряет по два зуба в год и вскоре ему потребуется вставная челюсть. Позже он оплачивал школу для двух дочерей Полли.

За два года до публикации Дж. Тэнди читал «Кошек» по радио.

С 1934-го по 1963 год Элиот написал не менее 140 писем, адресованных «Поллитэнди», играя роль «старого чудака», хотя иногда давал понять, что знает о трудной жизни Полли, оказавшейся замужем за гулякой и пьяницей. Подписывался он инициалами TP, т. е. «Tom Possum».

Полли была намного моложе Элиота, но охотно принимала на себя «материнскую» роль. Как «простая деревенская женщина», добросердечная и религиозная, она посылала ему свежие продукты, цветочные композиции на Рождество (весенние цветы во мху), вязала пуловер, могла даже послать по почте забытые шлепанцы, а в другой раз подарить новые. В письмах к ней Элиот мог шутя, но с одобрением отметить, в викторианском стиле, «мужчине меч, а женщине вязанье». Однако шутливая поза помогала ему поддерживать дистанцию.

Л. Гордон выразительно комментирует эту «многослойность» масок: «Похоже, что большинство людей, писавших мемуары об Элиоте, которого они “знали”, испытывали триумф, проникнув за величественный фасад и встретившись там с шутником, но они и близко не подходили к скрытой его жизни. Оболочкой ее служил еще один набор ритуалов: ежедневные молитвы в церкви Святого Стефана на Глостерской дороге. В 1934 г. он стал старостой при викарии»[553].

Мы только что упоминали цикл «Кошки». Забегая немного вперед, стоит отметить, что в нем тоже нашла свое выражение эта удивительная «многослойность» Элиота.

Написаны эти стихи были для знакомых, для детей Тэнди и Фейберов. Написаны виртуозно, и своей цели – развлечь – он, конечно, достиг (они об этом с теплом вспоминали, когда выросли). Элиот до старости легко находил общий язык с детьми.

Позже оказалось, что многое в них доступно и понятно самой широкой публике. Лучшее доказательство – мюзикл «Кошки» на музыку Эндрю Ллойд Уэббера и на стихи Элиота, поставленный впервые в 1981 году, и до сих пор остающийся одним из самых популярных во всем мире.

(В мюзикл попали не только стихи из «Книги о практических кошечках…» – в арии «Memory», ставшей хитом, использовались также строки из «Прелюдов» и «Рапсодии о ветренной ночи».)

Но есть в цикле Элиота и эзотерический слой – например, «Знанье кошачьих имен» («The Naming of Cats») или «Как обратиться к коту» («Ad-dressing of Cats») в конце. Глубинное знание театральной жизни отразилось в стихотворении про театрального кота Гуса.

Кот по имени Второзаконие может быть древним, но напоминает о том, что библейские древности вовсе не древности (недаром в мюзикле именно он решает, кому из котов попасть на «кошачье небо»).

Издательский кот Морган – это в какой-то степени сам Элиот. Ему, правда, не нашлось места в мюзикле, но в издательстве без него не обойтись:

И если вам нужен мистер Фейбер

Или же, может, сам мистер Фейбер[554],

Ценный совет я даю вам даром:

Сведите дружбу с котом-швейцаром

По имени Морган.

3

Поэзия Элиота позволяет больше узнать о скрытой жизни его духа. Именно там он чувствовал себя равным своему внутреннему «я» и высказывался с наибольшей прямотой, хотя и утверждал, что поэзия не должна быть личной.

«Кориолана» он бросил незавершенным.

Толчок для возвращения к творчеству ему дали единоверцы. Его пригласили написать хоровые партии для театрализованного представления на тему истории англиканской церкви.

И Элиот, с трудом, наподобие автомобиля, плохо заводящегося на морозе, но выполнил поставленную перед ним задачу.

Хоровой цикл получил название «Скала», «The Rock». Очевиден намек на святого Петра, прозванного «камнем Церкви».

Из предисловия к первому изданию: «Я не могу рассматривать себя как автора ‘‘пьесы’’, но только слов, здесь напечатанных <…> я могу считаться автором только одной сцены: за эту сцену и, разумеется, за чувства, выраженные в хорах, я должен принять на себя полную ответственность»[555].

В цикле много философии с теологией, выраженных в популярной форме. Много язвительных замечаний по поводу современности:

Где Жизнь, которую мы утратили в проживании?

Где Мудрость, которую мы утратили в знании?

Где знание, которое мы утратили в информации?

В цикле на удивление много социального – например, есть хор рабочих и хор безработных. Это характерная черта эпохи.

Важное место занимает полемика с властями, желавшими убрать «лишние» церкви из Сити и вообще из Лондона. Но есть и строки, отражающие заветные мысли самого Элиота.

Вскоре после постановки «Скалы» в театре Сэдлерс-Уэллс, в июле 1934 года, Элиот гостил у епископа Белла в Чичестере. И тот предложил ему написать пьесу на религиозную тему к Кентерберийскому фестивалю следующего года. В результате появилась на свет самая известная пьеса Элиота «Убийство в соборе» («Murder in the Cathedral»).

Пьеса написана в стиле средневековых мистерий в память убийства архиепископа Кентерберийского Томаса Бекета в 1170 году по приказу короля Генриха II. Вскоре после убийства Бекет был признан святым римско-католической церковью. Позже, в XVI веке, по распоряжению Генриха VIII, инициатора раскола с Римом, его гробница была разорена. Король попытался устроить посмертный суд над Бекетом, однако в конце XIX столетия англиканская церковь признала его святым.

Это – первая завершенная пьеса Элиота. В ней ему удалось выразить очень важную мысль о скрытом узоре, рисунке событий (pattern).

Cюжет описывает возвращение Томаса Бекета, изгнанного королем, в Англию вопреки запрету и его последующее убийство.

Пьеса открывается хором кентерберийских женщин. К. Эйкен: «Возможно, величайший сюрприз от нее – в пьесе Элиот стал человечным и [даже] нежным …»[556] Голоса в хоре представляют чувства тех, кто столкнулся с тайной святости и с тайной падения – обыкновенных людей, которым может сопереживать каждый зритель.

Притягивает ли нас опасность? Или

Знание, что здесь мы в безопасности…

Женщины ждут у собора появления архиепископа.

Какая опасность

Может угрожать

Нам, бедным, бедным женщинам

Из Кентербери?

Их роль – свидетельствовать. Но опасность чувствуется все время[557].

Бекету чуть более пятидесяти. Уверенность в правильности своего поступка у него чередуется с сомнениями.

Исторически Бекет был сложной фигурой. Сложными были и его отношения с Генрихом II. Родом из богатой купеческой семьи, он получил рыцарское воспитание. Юность его прошла в развлечениях. Позже он попал в окружение архиепископа Кентерберийского Теобальда, который помог ему получить блестящее образование. Он оказывал важные услуги молодому королю по «церковно-дипломатической» линии. Король сделал Бекета, которого считал к этому времени своим другом, канцлером Англии (1155–1162), а в целях укрепление контроля над церковью способствовал избранию его архиепископом Кентерберийским в 1162 году.

После этого Бекет неожиданно повел себя как благочестивый и строгий пастырь. Образ жизни его стал аскетичным. Он отдавал много времени и сил благотворительности, но в политике стал поддерживать линию папства, считая, что каноническое право должно иметь по отношению к церкви безусловный приоритет. Результатом стало изгнание.

И вот теперь он вернулся.

Один из священников, ожидающих архиепископа:

– Какой мир можно взрастить

Между молотом и наковальней?

Хор призывает Бекета вернуться во Францию:

– Возвращайся. Быстро. Без шума. Оставь нас,

дай нам погибнуть в покое…

Томас:

– Они ведают и не ведают, что действие есть страданье…

Кульминация первой части – встреча Томаса с четырьмя искусителями, кульминация второй – встреча с четырьмя убийцами. Интермедия, рождественская проповедь Бекета, поясняет сделанный им выбор. В конце слово дается рыцарям-убийцам, пытающимся оправдаться перед будущим.

Первый искуситель предлагает вспомнить давно прошедшую юность и былые радости. С этим искушением Томасу бороться нетрудно. Второй напоминает, как Томас был канцлером и правой рукой короля. Искушение властью серьезней, но и его Томасу довольно легко отвергнуть. Этап пройден, вернуть дружбу короля невозможно. Это один из этапов становления самого Томаса как личности, теперь он способен распознать иллюзорность земной власти. Третий искуситель искушает свободой и независимостью. Он говорит о союзе с баронами против королевского диктата. Это искушение тоньше предыдущего. Архиепископу угрожает смертельная опасность, король властолюбив и злопамятен. Спасти свою жизнь и возможность действовать, в том числе и на благо Церкви, можно за счет союза. Бароны сильны – через 45 лет им удастся вынудить другого короля подписать «Великую хартию вольностей».

Четвертый искуситель, самый опасный, искушает святостью.

Он не предлагает Томасу новый выбор, наоборот:

Все другие пути закрыты,

Кроме того, который ты уже выбрал…

Все его рассуждения – это собственные мысли Томаса Бекета, которые тревожили его в прошлом.

Ничего не надо бояться, в земном мире все преходяще – и власть королей, и победы, и поражения. Подумай, где окажутся твои враги – в аду – и где ты. Подумай, как будут бояться тебя, даже твоей тени, те, кто гордятся ныне земной властью. Подумай о толпах пилигримов, спешащих к месту твоего погребения. Но даже если это пройдет и чудеса на твоей могиле прекратятся, если в отдаленном будущем тебя постараются опорочить или, того хуже, будут рассуждать о тебе как об «историческом факте», обсуждая достоинства и недостатки и считая, что тут не было никакой тайны – какое это имеет значение для истинного святого, который может вечно пребывать с Богом?

– Неужели нет пути для моей больной души,

Который не вел бы к проклятью через гордыню? —

спрашивает себя Томас. Что бы я ни выбрал, действие или страдание? (Любое действие есть страдание, а страдание – действие, замечает искуситель.)

Хор восклицает, что чувствует близость владык ада. И взывает к Томасу:

О Томас Архиепископ, спаси нас, спаси нас,

спасись, чтобы и мы могли быть спасены;

Погубишь себя – тогда и мы погибнем…

Имеется в виду, конечно, спасение души. И Томас говорит, что он наконец понял, в чем состоит четвертое искушение:

Последнее искушение – величайшая измена,

Совершить правильный поступок по дурным мотивам…

Он должен отказаться действовать и страдать по собственной воле, отречься от собственной воли и отдать себя на волю Божью.

При озвучке фильма по «Убийству в соборе» (1952) Элиот отдал четвертому искусителю свой голос.

Во второй части пьесы появляются убийцы, посланные королем. Они обвиняют Бекета в государственной измене. Их четверо. Реальных убийц – Элиот называет их поименно – было именно четверо.

Это – самостоятельные роли, действия (и слова) убийц не «параллельны» словам искусителей. Они выкрикивают обвинения, «накручивая» себя перед преступлением. На смену белому стиху первой части приходят жесткие рифмованные двустишия.

Действия рыцарей становятся все более угрожающими, священники пытаются увести Бекета, забаррикадировать вход. Но Бекет требует открыть двери – собор открыт для всех – и становится жертвой убийц. Для прославления себя – или подчиняясь воле Господа?

Я отдаю мою жизнь

За Закон Господа, который превыше Законов Человеческих…

В конце пьесы Элиот предоставляет слово убийцам: «РЫЦАРИ, завершив убийство, выходят к краю сцены и обращаются к зрителям».

Их оправдания звучат актуально и поныне.

«ПЕРВЫЙ РЫЦАРЬ. Мы просим ненадолго вашего внимания. Мы знаем, вы склонны осуждать наши действия. Вы англичане и, таким образом, верите в честную игру: когда вы видите, как на одного нападают четверо, все ваши симпатии на стороне слабого. Я уважаю такие чувства, я их разделяю. Но все же я взываю к вашему чувству чести. Вы англичане, а следовательно, не будете никого судить, не выслушав обе стороны».

«ТРЕТИЙ РЫЦАРЬ. <…> Мы не извлекаем из этого никакой выгоды. Мы можем потерять гораздо больше, чем выиграть. Мы четверо простых англичан, для кого наша страна – превыше всего».

«ВТОРОЙ РЫЦАРЬ. <…> Мы действовали в ваших интересах; мы заслуживаем аплодисментов; и если тут вообще есть чья-то вина, вы должны разделить ее с нами».

«ЧЕТВЕРТЫЙ РЫЦАРЬ. <…> Надо ли сказать больше? Я думаю, с фактами налицо, вы должны без колебаний вынести вердикт самоубийства в состоянии умственного помешательства. Это самый милосердный приговор с вашей стороны тому, кто был, в конце концов, великим человеком».

Отдельные фразы украшают пьесу, как и в «Скале».

«Для людей невыносим избыток реальности»[558].

Планировалось, что представления ограничатся Кентерберийским фестивалем 1935 года, но пьеса неожиданно завоевала гораздо более широкую популярность.

Режиссером первой постановки был Эллиот Мартин Браун (1900–1980). Владелец лондонского театра «Меркьюри» Эшли Дьюкс (1885–1959) видел пьесу в Кентербери и быстро договорился с ним и с Элиотом. Начиная с ноября она шла в «Меркьюри», причем на протяжении многих недель невозможно было достать билеты. После 225 представлений последовало провинциальное турне. С октября 1936 года она снова шла в Лондоне (сначала в Duchess Theatre, а потом в Old Vic). В январе 1936-го состоялась радиопостановка на BBC. Отрицательных отзывов почти не было, хотя Паунд в письмах иронизировал по ее поводу.

Театральный успех принес некоторые избыточные деньги, и впервые за многие годы (тоже штрих эпохи) Элиот смог потратить довольно значительные суммы на лечение у дантистов.

4

Очень много для него значила ностальгия по утраченному прошлому, по невозвратимо утраченным возможностям. В 1934 году он вспоминал о Ж. Верденале: «Я охотно признаю, что мое собственное обращение к прошлому тронуто лучами сентиментального заката, памятью о друге, который шел через Люксембургский сад в конце дня, махая веткой сирени, о друге, которого позже (насколько я смог узнать) смешали с грязью в Галлиполи»[559].

По мнению Л. Гордон, Эмили Хейл на какое-то время приезжала в Англию летом 1933 года[560]. Дружба с ней была необходима Элиоту для душевного равновесия. Но она ожидала гораздо большего. В 1934 и 1935 годах она приезжала в Англию на несколько месяцев. К этому времени туда перебрались Перкинсы. Средства позволяли им снять двухэтажный дом, считавшийся историческим, Стэмфорд-хаус в Чиппинг-Кэмдене (Глостершир). Эмили поселилась в соседнем Стэнли-коттедже.

Эмили жила на зарплату. В феврале 1934 года она попросила у президента Скриппс-колледжа годовой отпуск. Он не мог гарантировать, что Эмили сохранит работу, но она все же поехала. В переписке с ним говорится о «лечении» – ей необходим был предлог.

Перед этим, в 1933–1934 годах, ее театральная активность в Скриппсе достигла пика. В ноябре она поставила «Индейскую легенду» в театральной обработке. На Рождество – символистскую пьесу П. Клоделя. Сатиру Б. Шоу «Екатерина Великая» – в марте. И наконец, в июне, под открытым небом, пьесу для масок «Комус» Дж. Мильтона, прославляющую целомудрие.

По случаю предстоящего отъезда ученицы устроили чествования Эмили – прощальное чаепитие в конце мая под музыку арфы и пианино и барбекю в июне. «Жаль, что уезжает наша чудесная руководительница, от которой наше бунтарство могло скрыть наши истинные чувства…» Все понимали, что она может не вернуться.

15 июля она отплыла из Бостона. Пересечение Атлантики занимало около недели. А уже 30-го Элиот, посетивший Чиппинг-Кэмден, в письме благодарил Перкинсов за гостеприимство. У Перкинсов останавливалась также одна из студенток Эмили, Дженет Мак-Феррин (1910–1992). Она вспоминала, что Элиот был там частым гостем.

Элиот и Эмили часами гуляли по живописным окрестностям. В письме к президенту Скриппс-колледжа Эмили описывала прогулки и Чиппинг-Кэмден, не упоминая Элиота. Впрочем, говоря о докторе, она, видимо, имела в виду именно его, а об «окончательном решении» – объяснение с ним, на которое надеялась. Ее беспокоило также, не потеряет ли она работу.

«В целом заключение [врача] было обнадеживающим, хотя я не смогу узнать его окончательное решение раньше осени, когда будут проведены дальнейшие обследования … Я буду надеяться, что смогу вовремя сообщить вам свое твердое решение… чтобы вы могли составить [учебные] планы. <…>

Мы живем и ведем хозяйство в довольно современном доме, над дверью у него выбита дата 1705… Раньше за домом находились двор и хозяйственные постройки, но они превращены в прекрасный сад, поднимающийся вверх тремя террасами – на одной из них я сижу, глядя сквозь ветви старой груши поверх крыши, покрытой каменной черепицей теплого серого цвета на знаменитую церковь, которая возносится во славе на верхнем конце улицы – ее видно на мили вокруг… любая прогулка вдоль этих Костволдских лесов или даже оврагов сама по себе награда»[561].

Часть письма посвящалась тревожным событиям в Германии.

В какой-то момент Элиот и Эмили посетили Бёрнт Нортон (Burnt Norton), в то время – заброшенное поместье с прекрасным садом. Что именно прозошло во время этой прогулки, неизвестно. Как пишет Л. Гордон, «согласно одному другу из Бостона, те немногие, кто знал это, поклялись хранить тайну, а теперь уже умерли»[562]. Гордон считала, что это произошло в сентябре 1934 года, но публикация писем Элиота к Эмили (2023) опровергает это предположение. Посещение, скорее всего, имело место в конце лета 1935 года[563].

Безусловно, это посещение оказало огромное влияние на позднюю поэзию Элиота. Первая поэма цикла «Четыре квартета» («Four Quartets»), для которой оно послужило «завязкой», так и называется «Burnt Norton».

В спокойной точке вращенья мира. Ни сюда, ни отсюда,

Ни плоть, ни бесплотность; в спокойной точке ритм,

Но не задержка и не движенье. И не зови остановкой

Место встречи прошлого с будущим.

<…>

Я знаю, что где-то мы были, но, где мы были, не знаю,

И не знаю, как долго: во времени точек нет.

(Пер. А. Сергеева)

«Бёрнт Нортон принадлежит графам Хэрроуби… во время посещения Элиотом и Эмили Хейл поместье было почти необитаемым»[564].

Шаги откликаются в памяти

До непройденного поворота

К двери в розовый сад,

К неоткрытой двери. Так же

В тебе откликнется речь моя.

Но зачем

Прах тревожить на чаше розы,

Я не знаю.

Отраженья иного

Населяют сад. Не войти ли?

– Скорее, – пропела птица, – найди их, найди их

За поворотом. В первую дверь

В первый наш мир войти ли, доверясь

Песне дрозда? В первый наш мир.

Там они, величавые и незримые,

Воздушно ступали по мертвым листьям

В осеннем тепле сквозь звенящий воздух,

И птица звала, как будто в ответ

Неслышимой музыке, скрытой в кустах,

И взгляды невидимых пересекались,

Ибо розы смотрели навстречу взглядам.

У них в гостях мы были хозяева

И двигались с ними в условленном ритме

Пустынной аллеей взглянуть на пустой

Пруд, окруженный кустами букса.

(Пер. А. Сергеева)

В наши дни Л. Гордон посетила поместье.

«Когда Элиот говорит, что розы выглядели так, будто на них смотрят, это не было поэтической фантазией. Прямой путь к прудам вел между двумя рядами роз (те, которые видела я, были красными), наклонявшихся к середине, словно охваченных вниманием, в то время как посетитель проходил через арку XVIII века или, подобно Элиоту и Эмили, спускался по ступеням, обойдя край живой изгороди, чтобы неторопливо идти по дорожке, вдыхая густой аромат распустившихся цветов. Лица роз, повернутые к идущему и слегка склоненные к дорожке, создавали исключительное впечатление процессии, движущейся вперед через расступившуюся толпу – как при бракосочетании – к арене, образованной прудами…Пойти в Бёрнт Нортон – словно открыть затерянный мир…»[565]

Парк был разбит в XVIII веке для баронета сэра Уильяма Кейта. Позже он сошел с ума, сжег усадьбу и сгорел сам – отсюда и название «Сожженный Нортон».

У Элиота самое раннее отражение работы над поэмой, впоследствие названной «Burnt Norton» можно найти в отрывке, оказавшемся среди черновиков к «Убийству в соборе». Он пометил его Bellegarde – в романе «Американец» Г. Джеймса герой знакомится во время поездки в Европу с семьей Бельгард и влюбляется в их дочь. Она вроде бы отвечает взаимностью, но потом все резко обрывается. Отрывок содержит наброски строк, вошедших позже в «Бёрнт Нортон» и в пьесу «Семейный сбор» («Family Reunion»).

«Заказ» на пьесу о Томасе Бекете предшествовал визиту в Бёрнт Нортон. То, что работа над поэмой началась до посещения заброшенного поместья и сада, давшего ей название и вдохновившего Элиота на, быть может, самые сильные ее строки, помогает понять, насколько стиль его творчества далек от прямолинейного. Погружение в работу позволяло отложить принятие решений, которые могли бы изменить ход всей жизни. «Бельгардский отрывок» оказался среди черновиков к пьесе, над которой Элиот интенсивно начал работать позже.

На долю Эмили выпало ожидание. «В будущем нет ответа на проблему сегодняшнего дня, – писала она президенту своего колледжа, – и вопрос между Востоком и Западом действительно состоял в том, что им никак не встретиться, как давно сказал м-р Киплинг»[566].

Дж. Мак-Феррин стажировалась в Италии. Из Англии Эмили одна поехала в Италию и присоединилась к ней в Риме. В марте, уже зная, что потеряла работу в Скриппсе, она ненадолго вернулась в Англию, но пасхальные каникулы проводила вдвоем с Мак-Феррин на острове Гернси. Неудивительно, что та стала ее конфиденткой. Более неожиданно то, что и Элиот стал относиться к Мак-Феррин доверительно. Возможно, ее присутствие помогало ему обходить острые углы. Летом 1935-го он предложил поселить обеих женщин у себя (он вновь снял коттедж в Чиппинг-Кэмдене), подчеркнув в разговоре с Дженет, что у Эмили будет отдельная комната. Судя по письмам Элиота, именно на эти дни приходится посещение Бёрнт Нортон.

Из-за Эмили Элиоту пришлось познакомиться с иной стороной «нормальности». Для него семья и семейная история значили много, но он не особенно зависел от своих родственников. Не так было с Эмили.

Элиот отмечал свое 47-летие в Чиппинг-Кэмдене. Вечером пятницы вместе с Эмили он побывал на оперетте Гилберта и Салливена «Йомены гвардии» в Стрэдфордском театре. В субботу состоялся торжественный ужин. Произносились тосты, он читал стихи на случай. В целом он был доволен праздником. После него он всячески благодарил «тетю Эдит» и писал, что чувствовал себя у Перкинсов «как дома».

В действительности его очень раздражала зависимость Эмили от ее тети. Миссис Перкинс вела дом с решительностью менеджера. Мистер Перкинс казался пешкой в ее руках. Командовала она и Эмили, причем та покорно склонялась перед волей старших.

Позже, осенью, к Эмили приехала мать. Они поселились в Лондоне недалеко от Элиота. Мать ее, однако, страдала от проблем с психикой. Увлекаясь спиритизмом, она всюду видела «духов». Однажды Элиот обедал с обеими женщинами. Посмотрев на Элиота, мать Эмили вдруг заявила, что он выглядит в точности как ее покойный муж и, скорее всего, является его перевоплощением.

Сложным было и положение Эмили по отношению к английским друзьям Элиота. В. Вулф в переписке, не заботясь о точности, могла называть Эмили «этой богатой американской леди» и объяснять ее скованность «снобизмом». Элиот, собираясь представить ее Оттолайн Моррелл в 1934 году, мог говорить о ней как «об исключительной личности, хотя это может быть и не сразу очевидно». Леди Оттолайн утверждала, что пыталась с ней подружиться, но вскоре записывала в дневнике «…эта ужасная американка мисс Хейл. Она, как старший сержант, совершенно невыносима. Но Том водит ее с собою повсюду…»[567]

Эмили в свою очередь переживала по поводу отсутствия университетского образования и своей недостаточной светскости, чувствуя неприятие, которое усугублялось ее собственной скованностью.

Вот как она видела блумсберийцев.

Вулфы принимали их в своей городской квартире. Вверх вели три крутых лестничных марша. С первой площадки был вход в квартиру. Дверь открыла служанка. Второй, более узкий марш, вел на следующий этаж, где в гардеробной можно было оставить верхнюю одежду. Еще одна узкая лестница привела в маленькую гостиную с низким потолком. Там их ждали Вулфы с пришедшим ранее молодым поэтом Стивеном Спендером.

Горела только маленькая лампа на квадратном чайном столике.

«Миссис Вулф поднялась, чтобы приветствовать меня…весьма высокая стройная женщина в ничем не примечательном темном платье, поверх которого была наброшена короткая кофта из темного вельвета. Простая темная одежда выгодно оттеняла маленькую голову на очень длинной шее, с открытым лбом и густыми, но мягкими седеющими волосами, собранными на затылке в большой узел, в духе Россети. <…>

Сильному впечатлению холодности и отчужденности постоянно противоречит не менее сильное впечатление напряженной сосредоточенности. Честно говоря, она не из тех, с кем чувствуешь себя легко, хотя с Томом Элиотом и Спендером она держалась запросто и по дружески, почти как девчонка. <…> Справа от меня был м-р Вулф, такой же худой, как она, но гораздо ниже ростом; лицо почти как у аскета, орлиные, хотя не обязательно еврейские черты, выражение более теплое, чем у нее, особенно глаза, которые говорили мне о множестве качеств, таких как терпение, усталость и изоляция [от людей]. На плече у него, нет, не мир забот, как у Атласа, а крошечная мартышка, которая живет на этом человеке, как на холме <…> С м-ром Вулфом у меня возник хороший контакт, уж не знаю, сознательно или нет, он с первых же слов позволяет почувствовать себя легко собеседнику. После вводных слов о мартышке и эмоциональном спаниеле Салли у наших ног разговор принял более серьезный оборот, и он начал задавать обдуманные вопросы об Америке, почти наивные, например “принимают ли американских индейцев в хорошем обществе”. Но главным образом разговор шел о темах и людях, известных остальным четверым. <…>

Чай был обыкновенный, но в большом количестве, медовые соты из деревенской усадьбы Вулфов. <…>

Внизу [в гостиной] миссис Вулф обратилась с несколькими вопросами прямо ко мне <…> Ощущение холодного, отчасти насмешливого отчуждения начало слабеть <…> Как раз тогда, когда атмосфера потеплела и разрядилась, ее разрушило вмешательство, которого, я уверена, никто из нас не хотел – пришла французская пара из Revue des Deux Mondes»[568].

Блумсберийцы с готовностью «смыкали ряды» против тех, кого считали чужаками. Элиот переживал из-за этого, возможно, острее, чем Эмили. Светские манеры не могли скрыть от него их реального отношения. Дж. Мак-Феррин отмечала, что тут обычная замкнутость Элиота дала трещину. Его отчаяние от того, что Эмили не в силах постоять за себя, было искренним. Его принципы, однако, усложняли дело. Англокатолицизм (подобно римскому) исключал развод и новый брак. «Моральный кодекс» Эмили со стороны выглядел еще более самоубийственным. Она склонялась перед требованиями авторитарной тети и психопатки-матери. Элиот пытался проводить различие между «правильным» и «неправильным» смирением, но Эмили сама осадила его: долг превыше всего.

В случае отъезда родственников Эмили трудно было оставаться в Англии. Работу она могла получить только в Америке. Увы, подобные практические соображения способны разрушить любую магию.

Когда в конце 1935 года Перкинсы уезжали в США, Эмили пришлось уехать вместе с ними. Работу в Скриппсе она потеряла. Отсутствие университетского диплома мешало при поиске новой. Все же благодаря хлопотам школьной подруги, Маргарет Ферранд, она получила начиная с осени 1936-го место преподавательницы в Смит-колледже в полусотне миль от Бостона.

Энергия, с которой Элиот занимался литературной и издательской деятельностью, не уменьшилась, скорее наоборот. Возможно, как способ ухода от проблем. К началу февраля 1936 года, завершив «Burnt Norton», он приступил к работе над пьесой «Семейный сбор». Цикл «Кошки» тоже был в работе.

В марте в «Фейбере» вышел его сборник «Эссе старые и новые» («Essays Ancient and Modern») тиражом 2500 экз. В апреле – «Собрание стихотворений 1909–1935» («Collected Poems 1909–1935»), включавшее «Бёрнт Нортон». Исключительным для поэзии тиражом 6000 экземпляров. Тогда же, в первой половине 1936 года, он посетил места, которые дали название еще двум «Квартетам» – Little Gidding и East Coker, деревню, откуда его предок отправился когда-то в Америку.

В феврале Джойс передал в Элиоту в «Фейбер» отрывки из будущих «Поминок по Финнегану».

С января по май Элиот готовил к изданию роман «Ночной лес» («Nightwood») Джуны Барнс (1892–1982), «последний шанс сделать что-либо выдающееся в области литературы воображения», – писал он Дж. Фейберу. Готовил он также фейберовские антологии современной поэзии и прозы, «Faber Book of Modern Verse» и «Faber Book of Modern Stories», сборник стихов С. Спендера «Пылающий кактус» («Burning Cactus»), отдельные издания пьес, например «Восхождения на F-6» («Ascent of F-6») У. Одена и К. Ишервуда, сборник Э. Паунда «Вежливые эссе» («Polite Essays»), сборник рассказов американского писателя Уильяма Сарояна «Вдох и выдох» («Inhale and Exhale»).

Литературно-издательская деятельность была неотделима от деловых встреч, переписки, поездок, лекций. В один из дней он обедал с молодым поэтом Диланом Томасом. В другой – встречался с русским литератором и критиком из эмигрантов Владимиром Вейдле (в 1933 году в парижских «Современных записках» вышла большая обзорная статья Вейдле, в которой высоко оценивалась поэзия Элиота). Сам ехал в Париж, чтобы выступить с чтением стихов в книжном магазине «Шекспир и компания», обсудить деловые вопросы с его хозяйкой Сильвией Бич, встретиться с Дж. Джойсом и А. Жидом.

Все эти годы он оставался бессменным редактором «Крайтириэна».

5

Отступление. «Крайтириэн» и Россия[569].

Материалы, относящиеся к России, часто появлялись в «The Criterion». В 1920-х ряд публикаций был связан с Достоевским, который стал чрезвычайно популярен в Великобритании после перевода «Братьев Карамазовых» на английский язык (К. Гарнетт, 1912). К 1920 году вышли переводы основных его произведений.

Помимо «Жития великого грешника», О. Ушакова перечисляет следующие публикации в «The Criterion»: «Ф. Достоевский: два неопубликованных письма» (№ 3, апрель 1923), «Л. Н. Толстой и А. Н. Страхов: выдержки из письма, относящиеся к Достоевскому» (№ 10, январь 1925 г.), «Достоевский о “Братьях Карамазовых”» (№ 3, июнь 1926 г.), рецензию на книгу «Достоевский глазами его жены», изданную С. С. Котелянским (№ 4, октябрь 1926 г.).

Последней статьей в журнале, посвященной Достоевскому, было эссе Д. Э. Трэверси «Достоевский» (июль 1937 г.). В нем обсуждалась книга Бердяева «Миросозерцание Достоевского».

Разумеется, публикации отражали «дух времени». В 1920-х говорилось о Дягилеве и русских балетах. В 1930-х – о триумфальном возвращении челюскинцев, которым пожимал руки Сталин, и создании советской мифологии (John Cournos, «Myth in the Making», январь 1934 г.).

В последнем номере журнала была напечатана рецензия на книгу о. Сергия Булгакова о софиологии, вышедшую в английском переводе.

Публиковались переводы рассказов И. Бунина (апрель 1926 г.), П. Романова (январь 1931 г.); эссе В. Пудовкина о театре и кино (октябрь 1933 г.); стихи на темы СССР, написанные в Англии («Second Hymn to Lenin» Х. Мак-Диармайда, июль 1932 г., «Chelyuskin» М. Робертса, январь 1936 г.); литературно-критические статьи, например, статья С. М. Бауры об Александре Блоке (апрель 1932 г.).

Регулярно печатались рецензии на книги русских и советских авторов. Например, на «Уединенное» Розанова (февраль 1928 г.), «Наполеон» Мережковского (апрель 1930 г.), «На весах Иова» Шестова (июнь 1933 г.), «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина (апрель 1932 г.), «The Bourgeois Mind» Бердяева (апрель 1935 г.), на «The Intelligentsia of Great Britain» Святополк-Мирского, опубликованную в СССР в 1934 году под названием «Интеллиджентсиа», на «Портреты и памфлеты» Радека (июль 1935 г.), «Marxism and Modern Thought», сборник, составленный из статей Н. И. Бухарина, А. М. Деборина, Я. М. Урановского, С. И. Вавилова, В. Л. Комарова и А. И. Тюменева в английском переводе (январь 1936 г.), на книгу князя П. А. Ливена о «русских балетах» «The Birth of Ballet-Russes» (октябрь 1936 г.). Рецензировались и книги западных авторов – как о русской литературе и культуре, например книга Г. Лансон-Фоссета «Tolstoy: The Inner Drama» (январь 1928 г.), так и о политике – например С. и Б. Уэбб «Soviet Communism: A New Civilisation» (апрель 1936 г.).

На русскую тему в The Criterion постоянно писали трое: князь Д. П. Святополк-Мирский (1890–1939), Дж. Курнос (Иван Григорьевич Коршун, 1881–1966) и переводчик С. С. Котелянский (1880–1955).

«Cournos был исключительно одаренным человеком <…> Среди его произведений были романы, поэмы, статьи о литературе, искусстве, политике и переводы из русской литературы» (О. Ушакова). Он родился в Житомире, ребенком с родителями эмигрировал в США, а в 1912 году переехал в Англию. В 1917–1918 годах в составе английской миссии побывал в Петрограде, где встречался с А. Ремизовым. По возвращении вступил в антикоммунистический «Комитет освобождения России». В 1919 году написал памфлет «Лондон под большевиками: сон лондонца по возвращении из Петрограда». Он мог быть одним из источников «1984» Оруэлла.

С июня 1926 и до 1938 года он регулярно писал рецензии и обзоры советской литературы для «The Criterion». Например, в 1935-м в «Русской хронике…» он обсуждал Первый съезд советских писателей. «Все хорошее в литературе Советской России… принадлежит скорее старому, чем новому, скорее традиции, чем коммунизму». Он называл имена Бабеля, Пастернака, Шолохова, Леонова, Вс. Иванова. Белого он считал гораздо более крупным писателем, чем Бунин или Горький, и сравнивал «Петербург» с «Улиссом» Джойса.

Наиболее значительной фигурой был Д. П. Святополк-Мирский. Во время Гражданской войны он воевал на стороне белых (одно время даже был начальником штаба дивизии у Деникина). С 1921 по 1932 год жил в Англии, причем в 1922 году получил должность лектора по русской литературе в Лондонском университете. Один из основателей евразийского движения в эмиграции. В конце 20-х он занял просоветскую позицию, вступил в компартию Великобритании, а в 1932 году вернулся в СССР. Был репрессирован, погиб в лагере в 1939-м.

Он был составителем антологии русской поэзии «От Ломоносова до Пастернака» (Париж, 1924). На Западе он наиболее известен как автор классических книг по истории русской литературы (на английском языке): «Contemporary Russian Literature 1881–1925» и «A History of Russian Literature from the Earliest Times to the Death of Dostoyevsky (1881)» (London and N.-Y., 1926 and 1927). В 1926–1928 годах издавал евразийский журнал «Версты», где печаталась Марина Цветаева. О. Ушакова отмечает, что «Версты» «похоже, были созданы по образцу английского журнала». В «The Criterion» появилось эссе Мирского о Чехове (октябрь 1927 г.), а в «Верстах» – статья о современной английской литературе Э. М. Фостера (№ 2, 1927 г.) и рецензия Мирского на книгу о русском фольклоре «The Book of the Bear» Джейн Харрисон и Хоуп Мирлис (№ 3, 1928 г.). В этой рецензии говорится также о TWL Элиота, Джойсе и Золотой Ветви Фрэзера.

Вернувшись в СССР, Мирский успел сыграть неоценимую роль посредника между современной английской литературой и литературой СССР, в частности он был составителем «Антологии новой английской поэзии» (1937)[570], где впервые были широко представлены переводы из Элиота.

6

Вернувшись в Америку, Эмили впала в депрессию. От Элиота она скрывала серьезность своего состояния. Элиот узнал о нем в конце июля из письма Эдит Перкинс.

Л. Гордон: «Весной она нашла убежище в унитарианском приюте, который назывался Сенексит, в Патнаме, в штате Коннектикут. <…> Шорох огромных деревьев успокаивал ее по ночам, убеждая, что “конечное восходит к бесконечному”. Позже она вспоминала “уход из этого мирка людей в просторы Служения”. Вера начала исцелять ее, когда она миновала двери в конце общего зала и нашла часовню. “Я думаю, что помню, как слезы сразу навернулись мне на глаза. Как во время причастия, так и ежедневной молитвы, мы поклонялись Духу, настолько близкому нам, что перехватывало дыхание, и чувствовали присутствие любимых, чей дух тоже был рядом с нами”»[571].

Двадцать второго августа Элиот отплыл в Америку. Визит на родину продолжался семь недель. Он был частным, и включал только небольшое выступление с чтением стихов в колледже Уэлсли[572]. Элиот остановился у сестры и навещал Эмили, которая, выйдя из приюта, жила у Перкинсов. Дж. Мак-Феррин он писал: «Я не верю, что ее депрессия насовсем… но такое состояние оставит свой след на ком бы то ни было»[573]. Эмили он подарил Библию в кожаном переплете с дарственной надписью и маленькой закладкой с изображением цветка и цитатой: «Да призрит на тебя Господь светлым лицем своим»[574].

Седьмого сентября Эмили и Том присоединились к «семейному сбору» Элиотов в городке Рэндольф (горный курорт в Нью-Гемпшире). Позже навестили ее подругу Дороти Элсмит, живущую на берегу Атлантики в городке Вудс-Хоул (Woods Hole) в соседнем Массачусетсе. Состояние Эмили заметно улучшилось.

В конце сентября Элиот, без Эмили, гостил у П. Э. Мура в Принстоне (того, с которым он спорил о существовании Ада). И уже «под занавес» вновь навестил Эмили, которая должна была приступать к занятиям в своем новом колледже. 2 октября он отплыл в Англию.

Летом 1937 и 1938 годов Эмили вновь приезжала в Англию. Смит-колледж продлил ей контракт, так что хотя бы о работе она могла не беспокоиться. Как и прежде, в основном она жила в Чиппинг-Кэмдене у Перкинсов, где ее навещал Элиот.

В «Фейбере» ее знали. Для нее Элиот написал стихотворение «Кот Морган» от имени «кота-привратника» издательства:

Пиратом я был в тарабарских морях —

Меня не узнать в комиссионере,

Который чинно стоит в дверях

Издательства на Блумсбери-Сквере.

…

Ценный совет я даю вам даром:

Сведите дружбу с котом-швейцаром

(Пер. А. Сергеева)

Мисс Суон в приемной издательства всегда пропускала Эмили. Знали ее и коллеги Элиота по издательству, но (и это, конечно, не могло ее радовать) требовалась осторожность, поскольку в любой момент она могла столкнуться с неожиданно появившейся Вивьен.

В 1938 году она была спутницей Элиота на конференции христианского студенческого движения. Мэри Тревельян (1897–1983), в дальнешем близкая знакомая Элиота, приняла тогда Эмили за его жену. Осенью, к началу занятий, Эмили вновь уехала в Америку. Перед отъездом Элиот подарил ей норвежскую лайку по имени Бёрре (Boerre). Ее тете он писал, что «это тот самый тип собаки, который ей нужен». И добавлял: «Признаюсь, с учетом политической ситуации, я чувствую большое облегчение от отъезда Эмили <…> ей не следует оставаться здесь в случае войны»[575].

Мюнхенские соглашения создали иллюзию, что войны не будет. В начале 1939 года Эмили приехала снова. На этот раз она смогла поселиться у знакомых (вдали от Перкинсов) в неуютном замке на западном побережье Шотландии – поводом была театральная постановка. Но война все же началась. Элиот едва нашел места для Эмили и Перкинсов на корабле, отплывающем в Америку.

7

О настроениях Элиота в эти годы (из письма к Б. Добре): «Учение, что обрести любовь Бога можно, только избавясь от любви к сотворенным существам, было выражено именно так Св. Иоанном Креста… просто убить в себе человеческие чувства никуда не ведет, разве лишь к тому, чтобы стать в полной мере живым трупом <…> Но учение его в основе своей истинно, я уверен. Однако то, во что веришь ты <…> будто только через любовь к сотворенным существам можем мы обрести любовь Бога, это, я уверен, НЕВЕРНО. <…> Я не думаю, что через обычные человеческие чувства мы можем обрести любовь Бога, но скорее, что любовь Бога способна преобразить, усиливая и возвышая, эти чувства»[576].

Нечто подобное он повторил и в предисловии к (очень модернистской) книге Джуны Барнс: «В пуританской морали, как я ее помню, молчаливо предполагалось, что <…> порядочному человеку ни к чему кошмары. Мне кажется, однако, что всех нас в той мере, как мы привязываемся к сотворенным вещам и подчиняем нашу волю временным целям, пожирает тот же самый червь»[577].

8

Вивьен упорно пыталась вернуть мужа. В надежде на встречу она регулярно посещала представления его пьес. Он, предполагая, что она приобрела билет, не появился даже на премьере «The Rock» в мае 1934 года. 17 сентября того же года Вивьен направила объявление в «Таймс»: «Просьба Т. С. Элиоту вернуться в свой дом по адресу 68 Кларенс-гейт-гарденс, который он покинул 17 сентября 1932»[578].

Она заходила в «Фейбер» в расчете застать Элиота, но в издательстве существовала договоренность, что в случае появления Вивьен в приемной, где дежурила мисс Суон, она предупредит по телефону мисс О’Донован, секретаршу Элиота. Элиот покинет здание через другой выход, а она спустится вниз и скажет, что с ним все в порядке, но он, увы, отсутствует. Вивьен не верила, спорила с секретаршами.

Похожие договоренности существовали и с общими знакомыми, у которых бывал Элиот.

Возникали и мучительные ситуации другого рода. В декабре 1934 года и в июле 1935-го на Кларенс-гейт-гарденс приходили судебные исполнители. В первый раз они изъяли номера «Крайтириэна» и книги, принадлежавшие Элиоту. Они сняли книжные полки в его комнате и повредили стенные часы. Во второй – забрали папки с его бумагами и фотографии семьи Элиотов, причем Вивьен жаловалась лечащему врачу, доктору Миллеру, что некоторые из них были посланы персонально ей и за двадцать лет она привыкла жить в окружении этих фотографий.

Вивьен была уверена, что она попала в сети заговора. Правда, она считала, что Элиот тоже стал жертвой этого заговора и не может действовать самостоятельно.

На фоне ее тревоги и одиночества не удивляет и то, что она вступила в Британский союз фашистов[579]. «В ее дневнике не видно ни малейшего интереса к политике, только смутное желание принадлежать хоть к какой-то форме социальной организации»[580].

Поиски выхода для Вивьен не сводились к попыткам вернуть мужа. Она стала заниматься музыкой и в сентябре 1935 года поступила в Королевскую музыкальную академию. Но ей так и не удалось сосредоточиться на занятиях – осенью очень много времени заняли поиски «подходящего» фортепьяно. Зимой, во время экзаменационной сессии, она семь раз побывала на «Убийстве в соборе» и провалила экзамены. Весной не могла играть из-за травмы ноги. В летнюю сессию решила устроить ряд приемов для друзей и в итоге покинула академию.

Отражением ее характера был другой, «литературный», жест. В июне 1936 года она сделала вид, что уезжает в Америку. В качестве адреса для пересылки корреспонденции дала адрес 86 Brattle street, где проживала сестра Элиота Мэриэн. Мэриэн была единственной в семье Элиотов, кто продолжал поддерживать с ней отношения[581].

В Лондоне Вивьен создала «двойника», выбрав имя героини повести Генри Джеймса «Дейзи Миллер». Для знакомых легенда состояла в том, что она сдала свою квартиру студентке, которая в ее отсутствие будет отвечать на письма. (Дейзи Миллер у Г. Джеймса – очень искренняя молодая американка. Это неприемлемо для ценящего приличия, но порочного европейского общества. Она умирает непонятой и опороченной. Ее портрет дается глазами ухаживавшего за нею, а затем предавшего ее европеизированного американца, Уинтерборна.)

Дневник Вивьен объясняет ее мотивы: «чтобы уменьшить нагрузку на мозг, & в то же время видеть, могу ли я столь же успешно исчезнуть, & срывая все попытки меня выследить, как мой муж. При этом в моем сознании навсегда поселилось такое отвращение ко всем, кто сыграл какую-то роль в этом деле, что я бы хотела, чтобы они узнали, на что похоже, когда приходится страдать подобным образом»[582].

В конце отрывка она поставила подпись «Тиресий».

Едва ли не единственным человеком, не предавшим Вивьен в это время, была ее мать (называвшая Вивьен «своей маленькой Виви), но в конце 1936-го года она перенесла инсульт.

Последния раз Вивьен и Том виделись лицом к лицу 18 ноября 1935 года. Один из знакомых послал Вивьен объявление, что Элиот будет выступать на книжной выставке, организованной газетой «Санди Таймс». Вивьен нарядилась в свою, как она ее называла, «фашистскую форму» – на ней был черный макинтош, черная рубашка, черный берет с заколкой в виде серебряного пингвина. Заколка была подарком Элиота. С собой она взяла йоркширского терьера Полли.

Из дневника Вивьен: «Я повернулась лицом к нему с такой радостью, что никто в большой толпе не мог бы хоть на мгновение усомниться я просто сказала О Том, & он схватил мою руку, & сказал как ты поживаешь, весьма громким голосом. Он прошел прямо на сцену тогда & прочитал замечательно умную, хорошо обдуманную лекцию. …Я стояла все время, держа Полли высоко на руках. Полли была очень возбужденной & дикой. Я не сводила глаз с лица Тома, & все время кивала ему, & делала ободряющие знаки. Он выглядел немного старше, более зрелым & остроумным, гораздо более худым & не очень здоровым или крепким и совсем не боевым. Ни малеших признаков женской заботы. Никаких разгульных вечеринок…»[583]

Пока зал аплодировал, Вивьен спустила Полли с поводка и поднялась на сцену. Собачка прыгала вокруг Элиота и лаяла. Он старался не обращать на это внимания. Вивьен с Элиотом обменялись лишь несколькими словами. Вивьен спросила, не вернется ли он. Элиот ответил, что сейчас не может разговаривать с нею, подписал ей три книги и поспешно ушел с поэтом и критиком Ричардом Чёрчем, одним из организаторов мероприятия.

Другая, мимолетная, встреча произошла на следующий год. Элиот – Дороти Паунд: «Я сейчас выбит из колеи, поскольку я столкнулся с моей бывшей женой на Уигмор-стрит час назад и должен был удирать: только люди, которые находились в “розыске”, знают, что за жизнь я веду»[584].

Окружение Элиота видело поведение Вивьен как агрессию. По мнению Л. Гордон, В. Вулф была недалека от истины, когда писала: «Вивьенна! Была ли когда-нибудь такая пытка с тех пор, как зародилась жизнь! – нести ее на своих плечах, кусающуюся, извивающуюся, бредящую, царапающуся, болезненную, напудренную, безумную, и в то же время здравомыслящую до безумия…»[585]

Вивьен, несомненно, давала поводы для такой оценки. Современные биографы находят немало психологических аргументов в ее защиту, в том числе опираясь на частичную публикацию ее дневников. Один фактор, однако, остается недооцененным – это роль грубых форм медикаментозного лечения и «новейших», по сути граничивших с шарлатанством методов психотерапии, которые за многие годы расшатали и без того достаточно хрупкую психику Вивьен. У нее развилась мания преследования. Еще после визита судебных исполнителей на Кларенс-гейт-гарденс в 1935 года, опасаясь, что ее саму могут похитить, Вивьен внезапно уехала в Париж. Правда, учитывая дальнешее, основания бояться у нее были.

Последние записи в ее дневнике датированы 1936 годом. К тому времени ее «вежливо бойкотировали» практически все общие знакомые, даже относившиеся к ней сочувственно. Она пыталась искать поддержки у Рассела и О. Ситвелла, но вынуждена была записать (от имени Дейзи Миллер), что «великие люди были ее друзьями, но она предпочитала оплакивать их потерю, чем искать им замену». Она напоминала Дж. Фейберу, что он часто бывал у нее в гостях, а визиты в свете принято «отдавать». Он ссылался на «чрезвычайную занятость». Она пыталась поддерживать переписку с семьей Элиотов – не раз писала его брату и Теодоре, его племяннице, которая очень сочувствовала ей в прошлом. В августе «Дейзи Миллер» отмечала, что «миссис Элиот близка к тому, чтобы потерять рассудок». Предупреждала поверенного (от своего имени), что она «скоро умрет». Обращалась в издательство Фейбера, предлагая проиллюстрировать «Марину» Элиота. Пришел вежливый отказ. Десятого декабря она писала лично Дж. Фейберу (из отеля в Лондоне), жалуясь, что не раз замечала за собой слежку по дороге в издательство. Фейбер ответил, что если это так, это возмутительно, но ему ничего об этом не известно.

О последующих полутора годах ее жизни известно немного. Сохранились документы и переписка, связанные с ее помещением в психиатрическую лечебницу летом 1938 года. 14 июля брат Вивьен написал Элиоту: «Дорогой Том, очень сожалею, что вынужден тебе писать, когда ты в отпуске, но, боюсь, я обязан. В. нашли бродящей по улицам в 5 часов этим утром & забрали в полицейский участок в Марилебон»[586].

Морис отвез Вивьен к себе домой. В полиции ему сказали, что объяснения ее были спутанными, казалось, она бредит, и, если бы не удалось связаться с родственниками, ее отдали бы под наблюдение психиатра.

К этому времени основным источником ее средств были выплаты с наследства ее отца (Элиот платил тоже, но меньше). Она снимала жилье одновременно не менее чем в четырех местах. Владела автомобилем, оплачивая стоянку. По сведениям банка, перерасход в конце года составлял 700 фунтов (она щедро выписывала чеки «на предъявителя»); доход с наследства – 1700 фунтов (часть этой суммы после покрытия перерасхода, была вложена в акции); новая задолженность – 500 фунтов…

У Мориса с его женой Вивьен более или менее пришла в себя. Морис предлагал ей остаться, но по ее настоянию отвез по одному из ее адресов вместе с двумя чемоданами и пакетом и связался с д-ром Миллером, лечащим врачом Вивьен.

Последний раз д-р Миллер видел ее три или четыре месяца назад. Он счел ее состояние удовлетворительным и распорядился уменьшить прием лекарств. Тогда она проживала в отеле в Лондоне. Затем уехала в курортный Истборн. Позже вернулась в Лондон. Адреса никому не давала. Он связался с ее аптекой и выяснил, что она покупала лекарства ежедневно.

Узнав об инциденте с полицией, д-р Миллер сказал, что склоняется к мысли о необходимости поместить Вивьен в лечебницу. Морис с ним согласился. «В., похоже, бродила около двух ночей, боясь идти куда бы то ни было. Она полна самых фантастических подозрений & идей. Спрашивала, правда ли, что тебе отрубили голову»[587].

Элиот был в Чиппинг-Кэмден с Эмили и Перкинсами. Морис: «Я в самом деле не знаю, предлагать ли тебе срочно приехать в город завтра & тем же вечером вернуться…» Элиот предпочел не приезжать.

Д-р Миллер не был психиатром. После июльского эпизода он поднял вопрос о психиатрическом освидетельствовании. С оговорками – например, если состояние Вивьен улучшилось, то освидетельствование стоит отложить. Но подготовка к освидетельствованию началась.

Для помещения в лечебницу без согласия пациента по закону требовалось свидетельство двух психиатров. В тогдашней Англии за дела «безумцев» отвечали двое «Masters of Lunacy», подчиненных лорд-канцлеру. На основании заключения врачей один из них принимал окончательное решение. В 1947 году их заменил суд по охране прав недееспособных пациентов («Court of Protection»).

В подготовке освидетельствования Вивьен Элиот не участвовал, но его письмо Морису (9 августа из Чиппинг-Кэмдена), по существу, является юридически точно сформулированной доверенностью: «В той мере, как это относится к моим полномочиям, и в той мере, как мое разрешение необходимо, я передаю вам свои полномочия для того, чтобы обратиться за освидетельствованием вашей сестры, миссис Т. С. Элиот, если д-р Бернард Харт считает это целесообразным, или предпринять любые шаги в этом направлении, которые он считает целесообразными и для которых требуется мое разрешение наряду с вашим»[588].

А 14 августа Морис сообщал ему: «Вивьенна находится сейчас в Нортумберленд-хаусе, Грин-лейнс, № 4. Я взял туда с собой д-ра Бернарда Харта чтобы он осмотрел ее в среду утром, & и договорился, чтобы д-р Эдвард Мапозер зашел и осмотрел ее в пятницу у д-ра Сирьякса, куда она должна была прийти на массаж. Я видел после этого д-ра Мапозера. Оба доктора уверены, что ее следует поместить в лечебницу. Они передали мне свои заключения. После этого мне надо было обратиться к cудье за постановлением. Мне удалось попасть к одному в Хэмпстеде.

После этого я пошел в Нортумберленд-хаус, встретился с доктором там & договорился, чтобы машина с 2 санитарами прибыла на Компэйн-гарденс этим же вечером. Машина пришла около 10 вечера. <…>

Возглавляет клинку д-р Диллон & его помощник д-р Эдвардс.

Оплата 6 гиней в неделю плюс £1 в месяц за стирку»[589].

Поговорив со слугой, помогавшим Вивьен по дому, Морис решил, что ее «припадки» могли объясняться ее привычкой накапливать большие запасы лекарств, а затем принимать все сразу.

Нортумберленд-хаус, куда поместили Вивьен, находился на северной окраине Лондона. «Поздний георгианский стиль» (1821): три этажа в средней части, два двухэтажных крыла. В 1829 году здание было преобразовано в частную клинику для психически больных пациентов. Она могла принимать сорок пациентов, мужчин и женщин. Каждому предоставлялась комната около 10 квадратных метров, с окном и камином. Комнаты женщин находились внизу. Двери выходили в общий коридор. В 1877 году были добавлены ванные и индивидуальные туалеты.

Вивьен предстояло находиться там девять лет. В сентябре 1938 года она попыталась бежать. По действовавшему тогда закону (Lunacy Act, 1890) докторам надлежало показать, «что она является лицом, не способным более исполнять свой долг в связи с нездоровым состоянием ума». Существовали ассоциации помощи принудительно помещенным в лечебницы пациентам. Если пациенту удавалось бежать и провести не менее шести недель на свободе, врачебный акт о принудительном лечении терял силу. Сотрудница аптеки Вивьен входила в такую ассоциацию. По договоренности с Вивьен она ждала в назначенный час в кафе, чтобы помочь ей скрыться. Вивьен рассчитывала самостоятельно покинуть клинику, но вместо нее появились другие люди и сообщили, что она не придет, после чего всякая коммуникация между ними оборвалась[590].

Едва ли не единственным человеком, который все девять лет посещал больную в клинике, была жена Дж. Фейбера Энид.

Вивьен скончалась в Нортумберленд-хаусе в 1947 году.

Глава тринадцатая. Поэт Чистилища

1

Двадцатого мая 1936 года в издательстве Фейбера состоялся прием для сотрудников «Крайтириэна», их друзей и знакомых.

Организация была тщательно продумана. Через секретаршу Элиот разослал три письма, каждое – отдельному списку адресатов.

В список А входили девять имен из «ближнего круга» – Ф. Морли, Г. Рид, Б. Добре, Дж. Тэнди… Их звали к семи часам вечера. С семи до девяти – деловой ужин. От них ожидался денежный взнос в размере семи шиллингов шести пенсов (расходы на ужин и коктейли). Каждый мог пригласить двух друзей, но только к девяти вечера, когда начнется «вечеринка с коктейлями».

Список B включал 16 постоянных авторов «Крайтириэна. Их звали к девяти вечера. Среди них были, например, У. Х. Оден и С. Спендер.

Список С включал шестерых более молодых авторов. Элиот приглашал их как «своих друзей» – тоже к девяти. «Для меня было привилегией получить приглашение на один из вечеров Criterion’а, – вспоминал У. Томлин. – …Элиот…доминировал… но самым тихим и незаметным образом».

Это не значит, что сам вечер был тихим и пристойным – двадцатидвухлетний поэт Дилан Томас пришел пьяным и пересыпал свою речь ругательствами, тридцатилетний Уильям Эмпсон, литературный критик, напившийся позже, восклицал и размахивал руками, так что от него лучше было держаться подальше. Но Элиоту шум и гам вокруг скорее нравился, хотя, как отмечает Томлин, «однажды он сказал мне, что находит компанию, в которой не более 11 человек, наиболее близкой по духу»[591].

Вечера «Крайтириэна» часто затягивались допоздна.

«В конце, – пишет Томлин, – я оказался на тротуаре один с Элиотом. Ночь была ясная, но скорее холодная. Как обычно, я чувствовал, что в момент расставания надо будет пойти в направлении, противоположном тому, которое выберет Элиот, поскольку место, где он живет, сохранялось в тайне, и мне не хотелось казаться слишком любознательным. Он взглянул на небо и заметил: “в такой поздний час уже некуда пойти”, на что я ответил, что пойду домой и двинулся вправо. Мой выбор оказался правильным, так как он торопливо зашагал влево»[592].

2

Новую пьесу Элиот начал, еще когда работал над «Убийством в соборе», а закончил в 1938 году. Называлась она «Семейный сбор» («The Family Reunion»), и отражение событий его собственной жизни в ней довольно очевидно.

Жена главного героя пьесы, Гарри, трагически погибла: «Смыта с палубы посередине бури»[593]. А сам Гарри вспоминает (или убедил себя, что помнит) «Эту безоблачную ночь посреди Атлантики / Когда я столкнул ее за борт…»[594]

Героя преследуют эвмениды, как в греческих трагедиях. Они – такое же воплощение его чувства вины, как и убеждение, что он столкнул жену за борт трансатлантического лайнера. По ходу пьесы выясняется, что он не мог этого сделать, но много раз хотел – чувства вины это нисколько не отменяет.

Жена Гарри в пьесе ни разу не называется по имени.

Параллели настолько заметны, что язвительные слова в ее адрес, брошенные матерью Гарри – «painted shadow» (буквально «нарисованная тень»), были использованы в названии книги о Вивьен[595]. Другие детали подчеркивают идею проклятия, тяготеющего над Гарри. По ходу пьесы выясняется, что его отец (тоже не названный по имени) не хотел его рождения и обдумывал планы убийства своей жены Эми – между ним и Агатой, ее младшей сестрой, «проскочила искра», когда до рождения Гарри оставалось несколько месяцев. Но Агата пожертвовала любовью, настояв, что ребенок должен родиться.

Сына Эми не любит – для нее важнее сохранение родового поместья, которое должен получить Гарри. Отец Гарри исчез еще до его рождения. Материнской фигурой для Гарри оказывается Агата. Когда разворачивается действие пьесы, бездетная Агата – директор женского колледжа. В отличие от многих других персонажей она сохранила духовную перспективу.

Еще один персонаж, не утративший духовности – это Мэри, подруга детства Гарри, которую Эми прочит ему в жены после гибели его первой жены. Ее она не переносила (из-за этого Гарри покинул в свое время родительский дом).

Именно Агата и Мэри помогают Гарри искать выход из кризиса. Роль Мэри – скорее сестринская. Ей тоже не нужны никакие поместья. Она может говорить с Гарри на понятном для него языке: «Боль противоположна радости, / Но радость в некотором роде боль. / Я верю, что момент рождения/ Это тот момент, когда мы обрели знание смерти»[596]. Благодаря разговорам с ними Гарри начинает различать помысел (грех) и материальное событие: «Возможно, жизнь моя была только сном / …Возможно / Я только вообразил, что столкнул ее»[597].

Но и путь искупления в этом случае иной.

По ходу действия меняется роль эвменид. Вначале это гневные духи, преследующие Гарри. Но в конце он уходит за ними по пути искупления – в конце пьесы он решает стать миссионером. Эми, чьи планы разрушены, умирает от сердечного приступа.

3

Эпоха подходила к концу. Рубежом, отделяющим ее от следующей, часто считают начало Второй мировой – 1 сентября 1939 года. Но близость рубежа чувствовалась и раньше.

Последний номер «Крайтириэна» вышел 1 января того же года. Тогда же, в январе, в Америку уехали Оден и Ишервуд – не скрывая, что покидают Европу из-за грядущей войны.

В лекциях 1939 года Элиот говорил: «Если вы не будете с Богом <…>, вам придется воздавать почести Гитлеру и Сталину»[598]. Он писал об этом еще в двадцатые годы[599].

Паунд стал горячим сторонником Муссолини[600], но отношение Элиота к фашизму было весьма критическим. Критически относился он и к коммунизму, хотя считал советскую идеологию более последовательной и имеющей более серьезные основания для влияния на всемирную историю.

Ныне исследователи в целом оспаривают взгляд на Элиота как на сочувствующего фашизму. Он скорее был «метафизиком, который, рассматривая политику, всегда старается видеть за злобой дня идеал»[601]. С конца 1920-х годов он дистанцировался от Ш. Морраса и его «Action Française» и сблизился с Ж. Маритеном, порвавшим с Моррасом. По его словам, «политика стала слишком серьезным делом, чтобы оставлять ее политикам»[602]. По его мнению, в современной политике все большую роль играли особенности массовой психологии, не столько идеи, сколько «мемы», такие как «Империя», «Фашизм», «Демократия», «Монархия», «Республиканские ценности», «Коммунизм». Не столько вера или идеи, сколько «желание верить во что-нибудь»[603].

Действия Муссолини по сблизижению с Ватиканом его не обманывали. Он видел в фашизме движение «демоса», «шовинистическое, анти-интеллектуальное, нетерпимое и в конечном счете языческое»[604]. Культ диктатора был карикатурой религиозной веры и литургии.

Он всегда подчеркивал политическую нейтральность своего журнала. «The Criterion не затрагивает эфемерных политических вопросов и не связывает себя ни с какой из политических партий. В то же время, я думаю, он имеет определенный характер в мире идей»[605].

Личность авторов значила для него больше, чем политические взгляды, даже в тридцатые годы, когда поляризация в общества крайне усилилась. Наряду с Паундом в «Крайтириэне» печатались и обзоры советской периодики, и многие произведения (стихи, рецензии, очерки, статьи) «левых» – Одена, Спендера и Макниса. В «Фейбере» в тридцатые годы выходили все книги Одена, включая «Испанию» («Spain», 1936), о республиканской Испании, и «Путешествие на войну» («Journey to a War», 1939), о поездке на фронты японо-китайской войны.

Но в апреле 1938 года он сам ездил в Португалию для участия в жюри премии Камоэнса. Встреча с португальским диктатором Антониу Салазаром произвела на него очень хорошее впечатление: тот «никогда не поддерживал принятие “принципа вождя,” и ни один лидер никогда не испытывал меньше личных амбиций, и меньше взывал к чувствам масс, чтобы достичь своего положения <…> Он выглядит так, как должен выглядеть по своей профессии, университетским профессором <…> не будучи в каком-нибудь сомнительном политическом смысле сторонником клерикализма, он – христианин во главе христианской страны»[606].

4

В том же 1939 году вышла небольшая книжка Элиота «The Idea of Christian Society» («Идея христианского общества»). В ней Элиот яростно обрушивался на современный ему «либерализм» и предлагал программу, которой надо следовать, чтобы демократия могла устоять перед наступлением языческих диктатур и не скатиться в хаос. Большинством его читателей она воспринималась как некая утопия, «несвоевременные мысли».

Многое в его критике актуально и сейчас, но тогда подобные аргументы широко использовались диктаторскими режимами в их инвективах против «плутократии».

Вот несколько цитат.

«При чрезвычайных ситуациях может оказаться, что проблемы, на которые мы не обращали внимания или откладывали, скорее, чем те, которые мы не смогли решить, вернутся, чтобы преследовать нас» (p. 7).

«Говоря о себе как о христианском обществе, мы имеем в виду, что никого не наказывают за формальное исповедание христианства; но скрываем неудобное признание тех реальных ценностей, в соответствии с которыми живем» (р. 9).

«Я подозреваю, что к нашему презрению к тоталитаризму примешивается немалая доля восхищения его эффективностью» (p. 9).

«Несомненно, есть что-то неправильное в нашем отношении к деньгам. Поощряется скорее инстинкт приобретательства, а не творческий или духовный. Тот факт, что деньги всегда найдутся для того, чтобы заработать больше денег, в то время как их так трудно найти… чтобы удовлетворить нужды наиболее нуждающихся, беспокоит тех, кто не является экономистом. Я ни в малейшей степени не уверен, что для меня правильно увеличить мой доход, вложив деньги в акции компании, которая неизвестно что производит, действует, возможно, в тысячах миль от меня и в управлении которой мой голос ничего не значит» (р. 97).

Две последние главы из четырех развивают идею «христианского общества» в ее государственном и социальном аспекте.

Сочетание пророческого тона и широких обобщений отталкивало большинство тогдашней английской «интеллигенции». Что кажется более странным, не вызвала книга также особого одобрения со стороны церкви. В последних двух главах Элиот говорит, что церковь должна была бы стать государственной, а говоря о социальной жизни, рассуждает о «приходских единицах» и о «христианской общине».

По мнению П. Акройда, «его понимание было скорее теоретическим, чем реальным; подобно тому как он усвоил с чрезмерным совершенством одежду и манеры англичан, точно так же он предлагал идеализированный и поэтому неубедительный образ английского общества»[607].

5

В предвоенные годы Элиотом были начаты, а в военные завершены «Four Quartets», «Четыре квартета», которые многие (и он сам) считали вершиной его поэтического творчества.

Уже говорилось о первом из них, «Burnt Norton».

В августе 1937 года Элиот гостил у сэра Мэтью Натана[608] в поселке Уэст-Кокер и предпринимал оттуда вылазки в соседний Ист-Кокер, откуда его предок когда-то переселился в Америку. Сейчас это живописный поселок с населением чуть более полутора тысяч жителей. Название поселка стало названием второго квартета Элиота

«In my beginning is my end» – начало первой строки этого квартета[609]. Первая часть оставляет своеобразное, но очень естественное, впечатление – в ней сочетаются размышления в духе Экклезиаста:

Старый камень в новое здание, старые бревна

в новое пламя,

Старое пламя в золу, а зола в землю[610],

и похожий на сновидение, но очень «домашний» по ощущениям путь к истокам. По пути можно увидеть тени предков:

Если ты подойдешь

Голым полем не слишком близко, не слишком близко,

Летней полночью ты услышишь

Слабые звуки дудок и барабана

И увидишь танцующих у костра —

Сочетанье мужчины и женщины

В танце, провозглашающем брак,

Достойное и приятное таинство.

Навеяны эти строки прогулкой в Ист-Кокер, к «началу».

А дальше открываются головокружительные высоты. Но голос автора звучит скорее отрешенно:

Плачут кометы, летят Леониды,

Горы и долы в вихре сраженья,

В котором вспыхнет жадное пламя,

А пламя будет сжигать планету

Вплоть до последнего оледененья.

Элиот повторяет некоторые идеи святого Иоанна Креста (Хуана де ла Крус), выдающегося испанского поэта XVI века, но они не выглядят ироническими цитатами и посторонними вкраплениями. Смесь превратилась в сплав:

О тьма, тьма, тьма. Все они уходят во тьму,

В пустоты меж звезд, в пустоты уходят пустые

Полководцы, банкиры, писатели,

Меценаты, сановники и правители,

Столпы общества, председатели комитетов,

Короли промышленности и подрядчики,

И меркнут Солнце, Луна и «Готский альманах»,

И «Биржевая газета», и «Справочник директоров»…

С одной стороны, это перегон лондонского метро. Но тут же – «Темная ночь души» («La Noche Oscura») Иоанна Креста.

– Тише, – сказал я душе, – пусть тьма снизойдет на тебя.

Это будет Господня тьма…

<…>

в метро, когда поезд стоит между станций,

И возникают догадки и медленно угасают,

И ты видишь, как опустошаются лица.

<…>

– Тише, – сказал я душе, – жди без надежды,

Ибо надеемся мы не на то, что нам следует; жди без любви,

Ибо любим мы тоже не то, что нам следует; есть еще вера,

Но вера, любовь и надежда всегда в ожидании.

Жди без мысли, ведь ты не созрел для мысли:

И тьма станет светом, а неподвижность ритмом.

Наивысшего напряжения – для «светского» читателя шокирующего – этот религиозный порыв достигает в четвертой части:

Распятый врач стальным ножом

Грозит гниющей части тела;

Мы состраданье узнаем

В кровоточащих пальцах, смело

Берущихся за тайное святое дело.

Оригинал не столь прямолинеен, как в переводе Сергеева. В подстрочном переводе:

Раненый хирург сгибает сталь,

Которой пробует пораженную часть[611];

Под его окровавленными руками мы ощущаем

Острое сочувствие искусства целителя,

Разрешаюшего загадку температурной кривой.

Элиот имеет в виду Христа, но выбор слов допускает более широкий круг ассоциаций, в том числе и вызванных начинающейся войной. В следующей строфе появляется умирающая медсестра. Для нее наше здоровье только в болезни, а забота – напоминать об адамовом проклятии.

Земля – больница, в основу которой положен капитал, оставленный разорившимся миллионером. Если все пойдет хорошо, мы умрем от отеческой заботы, которая нас преследует и мешает делать то, что хочется.

Снова подстрочник:

Холод поднимается от ступней к коленям,

Лихорадка поет в проводах сознания.

Если я [хочу] согреться, я должен замерзнуть

И трястись в холодном пламени чистилища,

Где огонь – это розы, а дым – шипы.

Капающая кровь – наше единственное питье,

А кровавая плоть – единственная пища,

И все же нам нравится думать,

Что мы сами состоим из здоровой, солидной плоти и крови,

И, несмотря на это, еще и называем страстную пятницу доброй[612].

Завершающая часть поэмы начинается с подведения итогов:

Итак, я на полпути, переживший двадцатилетие,

Пожалуй, загубленное двадцатилетие entre deux guerres.

Пытаюсь учиться словам и каждый раз

Начинаю сначала для неизведанной неудачи…

Слова о загубленном двадцатилетии парадоксальны. Тогда Элиотом были созданы почти все стихи, половина пьес и большая часть публицистики.

Но теперь это казалось уже не имеющим значения. Может быть, в связи с тем, что «Квартеты» действительно стали завершением и вершиной его поэтического творчества. Или потому, что он наконец осознал свое предназначение – быть поэтом Чистилища. То, что за ним, не предназначалось для поэзии.

…В моем конце – начало.

Это – последние слова Марии Стюарт («in my end is my beginning»).

6

«Ист-Коукер» был завершен в марте 1940 года и вышел в приложении к пасхальному номеру журнала «Нью Инглиш Уикли». Католическая Пасха в том году отмечалалась 24 марта. Еще продолжалась «странная война» – на фронте ничего не происходило.

Отдельное издание вышло в «Фейбере» в сентябре, после Дюнкерка и капитуляции Франции, в разгар воздушной битвы за Британию. От военной службы Элиот был освобожден, но летом пошел на курсы МПВО (Air Raid Protection) – он считал своим долгом участие в обороне. Во время летних и осенних налетов он регулярно выходил на ночные дежурства.

Еще в начале лета им было написано стихотворение «На защиту островов» («Defence of the Islands»). Странность его в том, что оно как бы написано в далеком будущем и говорит о мемориале защитникам Англии.

В октябре Элиот переселился в деревеньку Шэмли-Грин к юго-западу от Лондона, примерно в часе езды по железной дороге. Его пригласили к себе старая знакомая Хоуп Мирлис и ее мать, владевшие в Шэмли-Грин просторным домом.

Элиот настоял на том, чтобы быть платным постояльцем. В доме размещалось около 20 эвакуированных, в основном женщин и детей. Мужья, те, что не были мобилизованы, появлялись вечером в субботу и уезжали в воскресенье. Вспоминая американское детство, он читал эвакуированным «Сказки дядюшки Римуса» и свои стихи о кошках.

В «усадьбе» постоянно проживал (если не считать Элиота) только один мужчина – престарелый садовник Тёрнер. Он периодически слал заказные письма королевской семье по разным поводам и хранил уведомления о вручении. Кроме того, Тёрнер боялся мышей.

Почти каждую ночь группы немецких бомбардировщиков шли бомбить очередные цели. Пекинес одной из эвакуированных, Маргарет Беренс, убегал по ночам охотиться на кроликов, а она гонялась за ним, в то время как с неба слышался рокот моторов. И вся эта английская чудаковатая повседневность на фоне военного безумия казалась (да и была) формой сопротивления.

От Мирлис Элиот обычно уезжал в Лондон в среду, в издательстве были присутственные дни. Останавливался он либо в Бельведер-отеле в Кенсингтоне, либо у Фейберов, где одна из комнат была преврашена в бомбоубежище. По ночам в четверг и пятницу он выполнял обязанности дежурного МПВО и на выходных возвращался в Шэмли Грин.

Самыми спокойными были дни с субботы до среды. У матери Хоуп Мирлис была корова, что позволяло иметь собственные молоко и масло. Он как-то сказал Вирджинии Вулф, что долгие годы не вел более здорового образа жизни. Свободные дни позволили ему начать работать над следующим из «Четырех квартетов».

7

Свои «Квартеты» Элиот связывал с последними квартетами Бетховена. «Есть в его поздних вещах небесная или, во всяком случае, более чем человеческая веселость, которая <…> может быть плодом примирения и облегчения после непомерных страданий; я бы хотел достичь чего-то подобного в стихах до того, как умру»[613].

Третий квартет он назвал «Драй Сэлведжес» («The Dry Salvages») «очевидно, от les trois sauvages («трех дикарей». – С. С.) – группы скал с маяком к северо-западу от Кейп-Энн, Массачусетс».

Этот квартет, пожалуй, самый спокойный, что может объясняться требованиями музыкальной структуры – типичным для классической музыки чередованием быстрых и медленных частей.

Во всех них присутствует тема прошлого, настоящего и будущего, но здесь она переплетается с темой реки и моря.

Стонет колокол,

Качаемый мертвой зыбью,

Отмеряя не наше время, но время

Старше, чем время хронометров.

Элиоту удалось достичь такого органического единства, что заимствования и аллюзии больше не воспринимаются, как «чужие обломки», скорее это диалог через время – морской колокол Элиота, который помогает найти путь морякам (хотя может и оплакивать их), отвечает колоколу Джона Донна, который «звонит по тебе».

Поэма начинается с воспоминаний о Сент-Луисе:

Я не слишком в богах разбираюсь; но думаю, что эта река

Сильный коричневый бог…

В этом отношении третий квартет противостоит второму, где мысли автора обращены к предкам и их пути в Америку – здесь главенствует возвратное движение.

В квартете многое связано с биографией самого Элиота, но он не автобиографический, скорее это избавление от «земной» биографии, от того, что могло быть дорого, и от того, что причиняло невыносимую боль на земном пути.

Когда в христианстве упоминается жизнь вечная, имеется в виду, что все невечное сгорит, как солома, развеется. Время существует только в сотворенном мире.

В «Драй Сэлведжес» говорится о том, как в земной жизни может все же возникнуть что-то значимое, не обреченное на гибель. Отражением вечности во времени оказывается ритм, повторяющися узор, хотя надежды и воспоминания растворяются и исчезают.

Каждый из квартетов – попытка прорваться в вечность. К концу третьей попытки автор, похоже, смиряется с невозможностью выйти за человеческие границы. Разве что – подготовить почву для следующих попыток. Неудачи «удобряют духовную почву»:

Прошлый опыт, оживший в значении,

Это не опыт какой-то одной жизни,

Но множества поколений.

(подстрочный перевод)

В «Квартетах» больше нет одиночества. Одиночества в толпе, одиночества вдвоем, как в TWL. Одиночества перед недосягаемой фигурой «Леди», как в «Пепельной среде». «Леди» здесь тоже присутствует, только теперь это Богоматерь часовен, которые строили моряки на холмах или скалах над морем.

Третий квартет говорит о смирении, о принятии человеческой доли «с гурьбой и гуртом» (Мандельштам) без претензий на святость для себя.

Подлинное смирение, признание своей обыкновенности, без отказа от «пути через океан» требует большей храбрости.

После неоднократных отсылок к святому Иоанну Креста и его словам о необходимости отказа от привязанности ко всему земному для разговора с Богом может показаться парадоксальным, что необходимым ингредиентом для поэтического «алхимического синтеза» оказался поворот к людям, ощущение общности перед лицом войны. Он произошел зимой 1940 года. Ночные вахты во время немецких налетов, житье среди беженцев в Шэмли-Грин привело к осознанию того, что все мы в конечном счете друг перед другом в долгу и что, по крайней мере для него самого, высокие религиозные порывы без признания этого долга ни к чему не ведут.

Рост популярности Элиота был связан с войной и смиренным признанием себя «одним из многих».

«Фейбер» было одним из редких крупных издательств, специализировавшихся на публикации поэзии. Однако большинство «фейберовских» поэтов «левого» направления разбежалось, когда война стала реальностью. Как говорил Дж. М. Кейнс о «левой» английской интелигенции, которая громче всех призывала к борьбе с нацизмом: «едва прошло четыре недели [с начала войны], как они вспомнили, что являются пацифистами… оставив защиту свободы на долю [комического] полковника Блимпа и носителей галстуков старых [элитных] школ…»

Гитлер иронизировал по поводу предполагаемого бегства руководства Великобритании: «Очевидно, в Канаду поедут те джентльмены, которые заинтересованы в продолжении войны. Боюсь, народу придется остаться в Британии…»[614] Но Элиот (как и Черчилль) никуда не уехал. За год разошлось 12 тысяч экземпляров «Ист-Коукера» – огромный для поэзии тираж.

В феврале 1941 г. в «Фейбере» был опубликован третий квартет (а до этого он вышел в «New English Weekly»).

8

После этого Элиот необычно быстро для себя начал работу над четвертым квартетом, «Литтл Гиддинг» («Little Gidding»). Первый вариант поэмы был закончен в июле 1941 года, а окончательный – осенью 1942-го.

Элиот редко комментировал свои произведения и, как правило, избегал оценок, но «квартеты» в этом отношении были исключением. В интервью Хелен Гарднер, исследовательнице его творчества, он говорил, что каждый «квартет» в итоге оказывался лучше предыдущего, а в «Литтл Гиддинг» ему лучше всего удалось выразить то, что он хотел сказать. В интервью для «The Paris Review» (1959) он высказался еще более определенно – что судьбу всей его поэзии определят именно «квартеты».

Литтл Гиддинг – это особое, «намоленное» место для англиканской церкви. Деревушка, вошедшая в историю благодаря тому, что в 1626 году туда переселилась семья (включавшая братьев, сестер и их детей) англиканского диакона Никласа Феррара (1593–1637), приверженца «высокой церкви». Община в Литтл Гиддинге продержалась до 1657 года, несмотря на гражданскую войну. Там трижды побывал, скрываясь от кромвелевцев, король Карл I. Ее члены строго придерживались распорядка религиозной жизни в соответствии с Книгой общей молитвы и правилами Высокой церкви. В 1633 году Ферраром был опубликован сборник стихов «Храм» («The Temple») его друга Джорджа Герберта. Он переиздается до сих пор. В 1646-м сторонники Оливера Кромвеля разгромили церковь, но община продолжала существовать.

В 1941 году это место вдохновило Элиота на написание последнего из «квартетов». С Литтл Гиддингом у него не было связано личных ассоциаций. Скорее он связывал трудное бытие маленькой религиозной общины с наиболее мрачным периодом войны с Германией, когда англичане в одиночку противостояли нацистам.

Ключевые образы, которыми открывается поэма: «весна посреди зимы», «слепящий блеск [зимнего солнца]…пламя пятидесятницы в темное время года», «соки души вздрагивают» (вспоминается TWL, но смысл иной), «есть и другие места <…> но это ближайшее, в пространстве и во времени, ныне и в Англии». Ныне – это время войны. Только при налете 16 мая 1941 года число убитых и раненых гражданских превысило 3000 человек.

Начало второй части производит удивительное впечатление – поскольку одна и та же картина видится «духовным зрением» и одновременно как реалистическое описание Лондона после бомбежки.

Страшный образ уходящего за горизонт бомбардировщика как темного голубя со вспыхивающим язычком пулеметного огня – противоположность голубя как символа Святого Духа.

Смерть четырех стихий. Например, воздуха:

Пепел на рукаве старика —

Пепел розового лепестка.

Пыль, поднявшаяся столбом,

Выдает разрушенный дом.

Пыль, оседающая в груди,

Твердит, что все позади

И не надо мечтать о звездах.

Так умирает воздух.

(Пер. А. Сергеева)

Несмотря на то что «Литтл Гиддинг» был написан относительно быстро, сохранилось 18 черновиков с авторской правкой.

Это позволяет выделить три «слоя», соответствующих этапам работы над поэмой. Самый ранний включает рукописный план (начало 1941 года), следующий – полный, но не окончательный машинописный текст (июль). Окончательный вариант был завершен в августе – сентябре 1942-го.

План предполагал более возвышенную концовку, чем в окончательном варианте. Вслед за проблеском небесного света в зимнем пейзаже должно было следовать торжество демонического огня, но затем, после обрыва всех земных связей, протагониста поглощал небесный огонь. Этот огонь должен был ассоциироваться с Любовью «что движет солнце и светила», как в заключительной строке «Рая» Данте.

Предсказание об этом делал некий призрак, старик, которого он повстречал среди руин.

Но работа шла с трудом.

В тексте, который Элиот дал для прочтения Хейуорду в июле 1941-го, заключительная часть поэмы оказалась перегруженной рассуждениями о «многообразных удовольствиях» («sundry pleasures») и «бесполезном грехе» («unprofitable sin»), и тот без обиняков сказал, что, по его мнению, конец не соответствует началу и только затемняет идею.

Элиот быстро «локализовал» проблему – чрезмерная уверенность, которую он вложил в предсказания призрачного старика, и попытка этим предсказаниям во что бы то ни стало соответствовать. Проблема состояла в том, что он сам не чувствовал схождения небесного огня, о котором собирался написать. И не хотел лгать в стихах. Благодать не сходит по требованию.

В итоге работа над поэмой возобновилась только летом 1942 года.

Элиот вернулся к более привычной для себя идее огня очищающего. И на этом пути смог достичь органического единства мысли, чувства и поэтического образа.

Призрак сохранил черты Данте и других мастеров прошлого:

Я встретил пешехода – он то мешкал,

То несся с металлической листвою

На городском рассветном сквозняке.

И я вперился с острым любопытством,

С которым в полумраке изучают

Случайных встречных, в опаленный облик

И встретил взгляд кого-то из великих,

Кого я знал, забыл и полупомнил

Как одного из многих…

Автобиографические черты поэмы очень усилились:

И я вошел в двойную роль, и крикнул,

И услыхал в ответ: «Как! Это ты?»

(этот оклик напоминает оклики из TWL)…

Нас не было. Я был самим собою,

Но понимал, что я не только я…

Говорит теперь призрак не столько о возвышенном, сколько о том, что было сделано и что едва ли возможно исправить:

И вот какими в старости дарами

Венчается наш ежедневный труд.

Во-первых, холод вянущего чувства,

Разочарованность и беспросветность,

Оскомина от мнимого плода

Пред отпадением души от тела.

Затем бессильное негодованье

При виде человеческих пороков

И безнадежная ненужность смеха.

И, в-третьих, повторенье через силу

Себя и дел своих, и запоздалый

Позор открывшихся причин; сознанье,

Что сделанное дурно и во вред

Ты сам когда-то почитал за доблесть.

И вот хвала язвит, а честь марает.

Разве что – пройдя через очистительный огонь.

В переводе Сергеева:

Меж зол бредет терзающийся дух,

Покуда в очистительном огне

Ты не воскреснешь и найдешь свой ритм.

У Элиота речь не о воскресении, а о том, что дух будет «восстановлен», «исправлен» (restored). Огонь здесь – это огонь Чистилища. Именно он имеется в виду в окончательном варианте четвертой части. В ней осталось две строфы, но, может быть, сильнейших во всей поэме. Выбор – между адским огнем и огнем Чистилища:

Снижаясь, голубь низвергает

Огонь и ужас в подтвержденье

Того, что не бывает

Иной дороги к очищенью:

Добро и зло предполагают

Лишь выбор между пламенами —

От пламени спасает пламя.

В следующей строфе упоминается Любовь, но – как «незнакомое слово». И это Любовь соткала рубаху из пламени, которую снять уже не в человеческих силах – на смену книжной «власянице» из ранних стихов.

Конец поэмы выдержан в более спокойном тоне. Верхние круги Чистилища у Данте – это преддверие Рая. Элиот подводит итоги:

Что мы считаем началом, часто – конец.

<…>

Каждое стихотворение есть эпитафия.

И каждое действие – шаг к преграде, к огню,

К пасти моря, к нечетким буквам на камне:

Вот откуда мы начинаем.

Упоминается и небесный огонь, но во «внутреннем времени» поэмы цель не достигается.

И все разрешится, и

Сделается хорошо,

Когда языки огня

Сплетутся в пламенный узел,

Где огонь и роза – одно.

Слова английской затворницы XIV века Юлианы Норичской

Все разрешится, и

Сделается хорошо

повторяются несколько раз, но воспринимаются только как обещание.

Кульминацией оказывается Чистилище.

Глава четырнадцатая. Смирение бесконечно

1

В то время, когда Элиот заканчивал второй «квартет», Ахматова начинала «Поэму без героя». Cлова Элиота «In my beginning is my end» она взяла позже в качестве эпиграфа ко второй части своей поэмы.

Связь существует, однако, и на более глубоком уровне. Например, в отношении к музыке. У Ахматовой:

А во сне мне казалось, что это

Я пишу для кого-то либретто,

И отбоя от музыки нет[615].

По воспоминаниям английского композитора сэра Микаэля Типпетта, «Музыка была второй по значению среди интересов [Элиота] <…> если он хотел найти стимул для своего собственного искусства, он всегда обращался к музыке»[616].

«Cлуховое воображение» было его наиболее сильной стороной.

Вспоминая Ахматову, А. Найман писал: «Наши разговоры не раз касались Т. С. Элиота: в 60-е годы оживился интерес к нему, он стал нобелевским лауреатом. <…> Я переводил тогда главу из «Бесплодной земли», потом главу из «Четырех Квартетов». В «Четырех Квартетах» она отметила строчки:

The only wisdom we can hope to acquire

Is the wisdom of humility: humility is endless.

(Единственная мудрость, достижения которой мы можем чаять, это мудрость смирения: смирение – бесконечно.) Часто повторяла: «Humility is endless». И в это же время появился эпиграф к «Решке» – In my beginning is my end (В моем начале мой конец), тоже из “Четырех Квартетов”»[617].

Взаимосвязи между «Квартетами» и «Поэмой без героя» привлекали внимание исследователей.

Т. Каратеева: «Связь между ними гораздо более глубинна, и – предположу – эпиграф к «Решке» появляется отнюдь не внезапно и не на пустом месте – он лишь озвучивает то, что уже было общего, ту связь, которая существует между двумя поэмами – едва ли не с самого начала. <…> Предположение, что, начиная работу над Поэмой, Ахматова была знакома с вышедшим в 1936 году Первым квартетом Элиота <…> выглядит маловероятным, хотя и интригующим. И тем не менее между «Поэмой без героя» и «Четырьмя квартетами» и – еще в большей степени – между «1913 годом» и «Burnt Norton» <…> можно провести много параллелей – вплоть до совпадения слов и движения образов».

Т. Каратеева обращает внимание на слова Ахматовой: «Я родилась в один год с Чарли Чаплином, «Крейцеровой сонатой» Толстого, Эйфелевой башней и, кажется, Элиотом <…> в любом случае Ахматовой, очевидно, важно указать на это «родство»»[618].

Более важным совпадением, чем годы рождения, могла быть «невстреча» в предвоенном Париже (слово, любимое Ахматовой).

«Поэма без героя» писалась более 20 лет, хотя период наиболее активной работы пришелся на 1940–1944 годы «Квартеты» были закончены в 1942 году, отдельное издание появилось в США в 1943-м, а в Англии – в 1945-м. Казалось бы, какой «информационный обмен» между нею и Элиотом? Но… Сначала источником сведений о современной английской литературе для Ахматовой и ее окружения был Святополк-Мирский, по возвращении в СССР встречавшийся с Ахматовой, Пастернаком и Мандельштамом. Другим «связным» послужил сэр Исайя Берлин.

«И. Берлин (1909–1997) – профессор Оксфордского университета, философ и филолог, в 1944–1945 годах служил в Британском посольстве в Москве <…>. Две встречи с И. Берлином – в конце ноября 1945 г. и в канун Сочельника в январе 1946-го на многие годы определили судьбу Ахматовой <…> знакомство с Берлином стало для Ахматовой как бы прорывом через железный занавес в мир Европы и Америки…»[619]

Взаимодействие «поверх барьеров» могло осуществляться на удивление быстро.

В мае 1949 года в Англии вышла книга С. М. Бaуры (или Боуры) «Творческий эксперимент», посвященная модернистской поэзии. Уже в августе Пастернак писал: «Мне показывали… Бауровскую книгу об Аполлинере, Маяковском, мне, Элиоте и испанце Лорка»[620].

Еще пример переклички «Поэмы без героя» и «Квартетов».

«Burnt Norton»:

Настоящее и прошедшее,

Вероятно, наступят в будущем,

Как будущее наступало в прошедшем.

«Поэма без героя»:

Как в прошедшем грядущее зреет,

Так в грядущем прошлое тлеет…

Эти строки есть и в первой редакции «Поэмы без героя» (1940–1942).

2

К тому времени имя Элиота в Англии и США окружал ореол славы. Он получал многочисленные приглашения для чтения лекций. Весной 1942 года целых пять недель провел в Швеции, сопровождая епископа Дж. Белла, встречавшегося там c представителями религиозной оппозиции Гитлеру – лютеранским пастором Д. Бонхоффером и д-ром Х. Шёнфилдом, прибывшими в Швецию по поддельным документам.

Вместе с тем его поэтическое творчество практически завершилось. Последней значительной поэмой стал «Little Gidding» опубликованный в «New English Weekly» в октябре 1942 года, а в начале 1943-го – в Америке.

Но повседневные обязательства надо было выполнять. «Непоэтическое» чувство долга оставалось характерной чертой Элиота. Он по-прежнему часть времени, обычно с вечера пятницы до вторника, жил в Шэмли-Грин, а со вторника до пятницы находился в Лондоне. Там он дважды в неделю дежурил на крыше, а спал в квартире при офисах Фейбера на Рассел-сквер.

Он регулярно участвовал в передачах Би-Би-Си, выступал перед американскими солдатами в Лондоне, сотрудничал с Британским Советом, писал заметки для иностранной прессы, принимал участие в работе Англо-шведского Общества и Норвежского института, писал отзывы на стихи молодых поэтов, которым предстояла отправка на фронт. Начал работу над книгой эссе «Заметки к определению культуры» («Notes towards the Definition of Culture»), но работа продвигалась медленно.

В апреле 1943 года Ситуэллы организовали вечер поэзии для «Свободной Франции» де Голля в присутствии королевы. Элиот читал заключительную часть TWL. Теперь строки «Что сказал гром» звучали как последние проводы уходящей эпохи.

Многих из тех, кто сыграл важную роль в его жизни, уже не было – в январе 1941 года скончался Дж. Джойс, в марте того же года Вирджиния Вулф покончила с собой. Леди Оттолайн Моррел умерла раньше, в 1938-м. Погиб от несчастного случая капитан Петерс, друг его молодости. Другие оказались «по ту сторону» в ином смысле – Эзра Паунд регулярно выступал по муссолиниевскому радио, Шарль Моррас, которого Элиот высоко ценил, стал коллаборационистом и входил в окружение маршала Петена.

Но в жизни Элиота война способствовала сближению «бытия» и «быта». Неожиданные сближения порождались невероятными в мирное время ситуациями. Во время ночных дежурств Элиот общался с офицерами, служившими в колониях до выхода на пенсию (их прозвали «индийскими майорами»). В Шэмли-Грин – жил среди беженцев. И образ пророчествующего старика на улицах разбомбленного Лондона больше напоминал обыкновенного жителя, сошедшего с ума после налета, чем кого-то из «великих», как было первоначально задумано.

По словам Мэри Ли Сетл, молодой американки (в будущем писательницы), служившей в американской армии в Англии, Элиот в своих стихах каким-то образом «преобразил…банальность разочарования и безнадежности в обещание, крепкое, как сталь»[621]. «Бесплодная земля» осталась в прошлом.

3

Он часто болел. Простуда осложнялась бронихитом, порой на неделю и больше укладывая его в постель.

В 1944 года возобновились бомбардировки Лондона – теперь уже крылатыми ракетами «Фау-1», а затем и баллистическими «Фау-2». В июне офисы Фейбера были разрушены попаданием «Фау-1». Элиота тогда в городе не было, но квартира, где он обычно ночевал, стала непригодной для жизни. Теперь он приезжал только на дежурства МПВО, а материалы для работы увозил в Шэмли-Грин.

Курьез, но в это время он отказал в публикации «Скотного двора» Дж. Оруэллу.

В эти же годы начали сближаться пути Элиота и Валери Флетчер.

Эсме Валери Флетчер (Esmé Valerie Fletcher, 1926–2012) родилась в Лидсе, в семье менеджера страховой компании. Ей было 14 лет, когда она услышала по радио «Путешествия волхвов» Элиота.

Валери училась в частной школе для девочек, не слишком «передовой», но была начитанной – ее отец был любителем поэзии. Позже директор школы рассказывала, как она подошла к ней с вопросом: кто автор? Узнав, что это Элиот, она неожиданно сказала: «Я выйду за него замуж», а потом добавила растерянно: «Но как же с ним встретиться?», на что директор, мисс Бартоломью, заметила не без язвительности: «Надо думать, устроившись секретаршей»[622].

Сама Валери позже говорила, что решила тогда во что бы то ни стало работать с Элиотом[623]. Она специально ездила из Лидса в Лондон послушать выступление Элиота в Уигмор-холле. Он читал вяло, уткнувшись в пюпитр. Она вернулась разочарованной, но вскоре, узнав, что он – староста в церкви Святого Стефана, специально приехала на мессу. После мессы Элиот обходил прихожан с кружкой для пожертвований. Валери внесла свою лепту.

По окончании школы она написала в «Фейбер», интересуясь работой, но в этот момент вакансий не нашлось. В Лондоне ей сначала удалось устроиться секретаршей к начинающему писателю Полу Капону, а затем к более известному Чарльзу Моргану, который, однако, не нравился ни Элиоту, ни Хейуорду.

Ее желание стать секретаршей Элиота не было секретом. Умение решать практические вопросы – тоже. Дилану Томасу, известному дебоширу, требовался приличный костюм для визита в «Фейбер». Валери взяла напрокат подходящий костюм на одной из киностудий. Отправляясь к Элиоту, он поинтересовался, не хочет ли она, чтобы в знак благодарности он сбросил с верхнего этажа его нынешнюю секретаршу[624].

4

О жизни Элиота в 1940–1950 годах известно немного. Л. Гордон: «В сороковых и пятидесятых дистанция, которую он держал со всеми друзьями <…> до такой степени строго управлялась, как он их называл, “правилами”, что об этом периоде труднее что-либо узнать, чем о любом другом»[625].

Л. Гордон предполагала, что в годы войны он посещал Америку как частное лицо[626]. Когда для исследователей открылся доступ к письмам Элиота, адресованным Эмили Хейл, стало ясно, что эта гипотеза неверна[627]. В военные годы Элиот писал ей из Англии в среднем раз в две недели. Эмили не раз спрашивала о возможности развода Элиота с Вивьен и брака с нею. «Я ни в коем случае не отвергаю прошлого и ничего из того, что я чувствовал, – отвечал он. – …Но когда это не может прийти к естественному завершению и в какой-то момент абсолютный моральный закон встает между, тогда такое состояние невозможно поддерживать непрерывно… Я готов согласиться, что, если бы мы могли жить вместе, я мог бы стать лучше; но увы, едва ли, если бы для этого я должен был совершить что-то, что считаю дурным»[628].

Он писал, что надеется приехать в Америку в конце 1943-го, но без официального приглашения поездки до конца войны невозможны.

Эмили мечтала стать одной из Элиотов. Жесткий кодекс поведения превращал в символ каждую деталь – брат Генри в переписке с Томом жаловался, что она взяла за правило целоваться при встречах с ним и c другими родственниками, будто уже считает себя членом семьи. Элиот в ответ объяснял, что он взял на себя определенные обязательства, хотя о браке, пока жива Вивьен, не может быть и речи. По рассказу вдовы Генри Терезы, он порвал письмо и заметил, что «Том уже совершил одну ошибку, а если женится на Эмили, сделает другую»[629].

Эмили пришлось уйти из Смит-колледжа. Недолгое время она преподавала на младших курсах в Беннет-колледже в штате Нью-Йорк, затем в старших классах нескольких школ. До конца жизни ей уже не удавалось получить постоянной работы. Относительно долго она продержалась в «академии» городка Конкорд в Массачуссетсе (1943–1947).

Сара (Фанни) Томэйно, одна из учениц Эмили, пишет: «То, что мисс Хейл оказалась со мной в этот короткий отрезок моей жизни, осталось со мной навсегда, – каждая деталь – как она одевала меня [для сцены] в свой собственный сатиновый пеньюар в стиле Империи. Как, после представления, когда материал был весь в пятнах от пота, сказала “разумеется, его больше нельзя носить”. А затем, видя беспокойство на моем лице, что-то сказала или улыбнулась так, что стало ясно “Не переживай, дело того стоило для нас обеих’’».

Она была старше своих учениц больше чем на тридцать лет, и Фанни обращалась к ней «миссис Хейл». Но ей запомнилось возражение учительницы: «Пожалуйста, называй меня мисс Хейл, Фанни. Я до сих пор еще не приняла ни одного предложения о брачном союзе»[630].

Однажды она оказалась с Эмили в поезде, идущем из Конкорда в Бостон. Ее учительница выглядела празднично. «Она сказала, – вспоминала Фанни, – “Я иду в зоопарк с Томом”. Как меня взволновало такое доверие! По школе ходили слухи, что мисс Хейл втайне связана со знаменитым поэтом Т. С. Элиотом. И я была единственной в моей группе по английскому языку, кто считал, что “понимает” Пепельную Среду. И вот, когда поезд подошел к платформе, на ней уже стоял “Том” собственной персоной, в своем темном костюме, опираясь на зонтик».

Несколько раз Элиот выступал перед ее учащимися.

Временная работа не позволяла Эмили строить долгосрочных планов. Она переезжала из одной меблированной комнаты в другую. Контракт приходилось продлевать каждый год. Сохранилась копия ее письма к Элиоту, где говорится о «попытке привести в порядок наши отношения после почти шестилетней разлуки».

Мы оба изменились, признает Эмили: «После моей болезни (нервного кризиса. – С. С.) я сильнее всего хотела почувствовать, что я могу выйти за тебя замуж, и поэтому тебе написала <…> Возможно, наша любовь останется редкостной вещью, которую надо беречь, но она так никогда и не осуществится вполне».

Элиот подчеркивал невозможность их брака, пока жива Вивьен. Эмили мучала ненормальность ее положения. Она признавала, что задумывается «о возможности счастья с кем-то другим». В большей степени она, однако, хотела бы получить уверения от Элиота: «Чувствуешь ли ты по-прежнему, что женился бы на мне, если бы был свободен? <…> Ты возложил на меня тяжелую ответственность – которую я всегда была готова принять <…> если ты действительно хочешь когда-нибудь на мне жениться, я буду ждать и буду готова к этому»[631].

Элиот ответил, что что-то может измениться только со смертью Вивьен, но желать этого считает грешным и что он не вправе ограничивать свободу выбора Эмили.

5

В эти годы у Элиота сложились доверительные отношения с Мэри Тревельян – практичной и решительной англичанкой. Они познакомились в 1938 году, когда Мэри заведовала «Домом студенческого движения» и организовала выступление Элиота. Такого рода отношения не только спасали от одиночества, они помогали поддерживать дистанцию, балансировать между несколькими полюсами притяжения. Дружеские отношения с Мэри завязались вскоре после того, как Вивьен попала в психиатрическую больницу и равновесие могло нарушиться в пользу Эмили.

Вскоре после войны Элиот снял квартиру вместе c Дж. Хейуордом. Еще одна дружба, помогающая сохранять равновесие…

В этой квартире, на третьем этаже Карлайл Мэншнз (Carlyle Mansions), «элитного» дома с видом на Темзу, он прожил более 10 лет – c 1946-го по 1957 год. В том же доме когда-то жил Генри Джеймс.

Спокойный район – Челси, к западу от Вестминстера.

Хейуорд страдал от мускульной дистрофии, но прогрессировала она медленно. Его репутация была основана на том, что он был отличным редактором, а позже приобрел международную известность как библиограф. Он сотрудничал в «Крайтириэне», редактировал рукописи в издательстве Фейбера и был среди первых читателей «Квартетов». Его замечания повлияли на их окончательный текст. С согласия Элиота он также взял на себя роль хранителя его архива. Передвигался он в инвалидном кресле, но вел активную светскую жизнь и поддерживал целую сеть социальных связей. Не отказывался от поездок в театр, на концерты и других «выходов в свет».

Большая квартира позволяла Элиоту и Хейуорду вести почти независимую жизнь. Бытовыми проблемами занималась приходящая служанка-француженка.

Не стоит думать, что бытовых проблем не было. В 1946–1947 годах в Лондоне периодически отключалось электричество. Порой – вода. В феврале 1947-го, после очередного бронхита, Элиот жаловался, что центральное отопление отключают на пять часов в день. В квартире имелся единственный электрический обогреватель. В «Фейбере» приходилось зимой работать в верхней одежде.

К Хейуорду приходило множество визитеров – за консультациями и просто литературных знакомых. Большую часть дня он сидел в гостиной в инвалидном кресле, окруженный посетителями. Был язвительно остроумен. Скандалов не боялся. Во всем, что касалось книг, его знания были огромны.

От Элиота не требовалось принимать участие во всей этой социальной активности. Наоборот, частная жизнь Элиота, ее «внутренние сферы» были защищены лучше. Хейуорд брал на себя функции защиты – например, отвечал на звонки.

Окна Хейуорда смотрели на сады около Темзы. У Элиота кабинет и спальня находились в конце коридора, а окна выходили на кирпичную стену. Освещала спальню лампочка без абажура, и над узкой кроватью висело распятие из черного дерева.

Все было «ритуализовано». Вечерами, после ухода гостей, Элиот заходил к Хейуорду в его комнату. Они недолго беседовали. Иногда, по словам Хейуорда, он сам заглядывал к Элиоту, и порой ему приходилось выслушивать «исповедь» последнего. По субботам Элиот вывозил его на прогулку, обычно через мост в парк Бэттерси или в сады, окружавшие Королевский Госпиталь.

Дневной распорядок Элиота почти не зависел от Хейуорда. Он регулярно посещал утреннюю службу в церкви Святого Стефана на Глостер-роуд. Чтобы успеть, из дому требовалось выходить в 6.30. Вернувшись, завтракал. Мог разложить пасьянс и заняться кроссвордом в «Таймс». После этого обычно до полудня работал у себя в кабинете – печатал на машинке, стоя за чем-то вроде пюпитра или конторки. Затем ехал в издательство, как правило на верхней площадке двухэтажного лондонского автобуса. Одевался так, чтобы не выделяться – котелок, темный костюм, уголок платка, выглядывающий из нагрудного кармана. Зонтик, потертый портфель. Сидя в автобусе, обычно просматривал «Таймс». Однажды его узнал студент-индиец и робко спросил, правда ли, что перед ним сам Т. С. Элиот. Элиот ответил «да» и сошел на ближайшей остановке. Если обходилось без инцидентов, на Пиккадилли-Серкус он пересаживался в метро и доезжал до Рассел-сквера, где находилось издательство.

Работа в издательстве заканчивалась около шести вечера. Разумеется, у Элиота бывали свои встречи, и деловые, и частные. Иногда в компании Хейуорда, если, например, Элиот ужинал в ресторане с какой-нибудь знаменитостью вроде Сильвии Бич. В свою очередь Элиот мог помочь Хейуорду выбраться на литературный вечер. Фигура Элиота, толкающего перед собой инвалидное кресло, производила впечатление на публику. Иногда они выбирались поужинать вдвоем, но чаще служанка оставляла Элиоту ужин на подносе у него в комнате. Когда служанка брала выходной, Хейуорд также нуждался в помощи Элиота – например, чтобы приготовить кофе или отправить письма.

Оба были любителями историй о Шерлоке Холмсе. Оба, вероятно, осознавали, что их отношения отдаленно напоминают отношения Холмса и доктора Ватсона.

6

Вернемся к концу войны.

В октябре 1944 года полное издание «Четырех квартетов» вышло в Англии. Американское появилось на год раньше. Английская критика практически единодушно оценила «Квартеты» как наивысшее достижение Элиота. Авторитет поэзии и поэтов в Англии все еще был высок. Читались широко не только его стихи, не только ставились его пьесы, а лекции о поэзии и драме собирали полные залы, но расходились и такие книги-рассуждения, как «Заметки к определению понятия культуры»[632].

Американские критики с усмешкой глядели на англиканство и консерватизм Элиота, не придавая значения тонкостям его религиозных исканий. Отдавая должное поэтическим достоинствам «Квартетов» и их музыкальности, они рассматривали их как следствие его детства на Миссисипи и жизни в Америке. Преемственность с культурой прошлого не имела для них большого значения. Но у широкой публики и здесь Элиот был весьма популярен.

В мае 1945 года Элиот посетил Париж, где выступил с лекцией «Социальное назначение поэзии». Вернувшись в Лондон 15 мая, он узнал, что неожиданно скончался Чарльз Уильямс, писатель-мистик, с которым он сблизился в конце 1930-х. Элиот очень ценил его романы, например «Схождение во ад» («Descent into Hell») и книгу о раннем христианстве «Схождение Голубя» («Descent of the Dove»). Теперь ему пришлось писать некролог Уильямса для «Таймс».

Тогда же в Италии был арестован Паунд. Горячий сторонник Муссолини, до конца войны он выступал по фашистскому радио. Эти выступления носили уже совершенно кликушеский характер, в них он яростно обрушивался на Рузвельта, Черчилля и евреев, которые якобы развязали войну[633]. Элиот узнал об этом в Париже. Вернувшись в Англию, он сразу же известил телеграммой поэта Арчибальда Маклиша (в то время – помощника госсекретаря США) о готовности оказать любую поддержку Паунду. Паунда обвиняли в госизмене, в США он мог быть приговорен к смертной казни. ФБР направило Элиоту запрос, предлагая свидетельствовать против Паунда. Он отказался. Верность старым друзьям Элиот ставил выше политики, хотя Паунд издевался над его поворотом к религии, а самого его раздражали взгляды Паунда и его политическая «забесовленность».

Сначала Паунда держали в армейском «дисциплинарном центре» под Пизой (некоторое время – в стальной клетке, накрытой толем от непогоды). К концу года его перевели в Вашингтон.

В начале 1946 года Элиот обратился ко многим известным американским поэтам с просьбой публично выступить в защиту Паунда и согласиться свидетельствовать в частном порядке. Обвинения, однако, были слищком серьезными. Компромиссным решением оказалось признать Паунда невменяемым.

Элиот смог встретиться с ним летом 1946-го, во время первой послевоенной поездки в США. Паунд уже находился в психиатрической клинике. Поэту Роберту Лоуэллу Элиот рассказывал, что Паунд говорил без перерыва пару часов, после чего предложил высказаться собеседнику, но к этому моменту ему было совершенно нечего сказать.

Благодаря хлопотам Элиота и других старых друзей и знакомых Паунда (самых разных по политическим взглядам) – таких как Оден, Каммингс, Тейт, Маклиш, условия его содержания улучшились и он мог вернуться к литературной работе. Эти хлопоты привели к публикации в 1948 году «Пизанских песен», созданных Паундом в заключении. И даже – к награждению за них премией.

Выпустили Паунда только в 1958-м[634].

7

Вивьен умерла в ночь на 22 января 1947 года в возрасте 58 лет. Для врачей это было неожиданностью. Причиной смерти в медицинском заключении значилось «синкопальное состояние» и «дегенеративные изменения сердечно-сосудистой системы». Брат Вивьен Морис, с которым связались врачи, позвонил в Карлайл-мэншнс рано утром. Трубку взял Хейуорд, который передал новость Элиоту.

По словам Хейуорда, Элиот со словами «Боже мой» закрыл лицо руками. Элиот тяжело переживал смерть Вивьен. Мэри Тревельян считала, что следующие десять лет были для него временем добровольного покаяния. Но «тяжело» мало что говорит о характере переживаний.

Отношение к Вивьен связалось в узел со cлишком многими линиями его жизни. В «Ист-Коукере» он писал о «загубленном двадцатилетии» между двумя войнами. Однако без стихов тех лет от поэзии Элиота остается немногое.

Рикошетом смерть Вивьен ударила по Эмили. Пока жила Вивьен, новый брак, по убеждениям Элиота, был невозможен, но теперь ситуация требовала ясности, и выбор оказался не таким, как она надеялась. 22 января он писал ей: «Наши реакции никогда не бывают простыми, разве что у совсем бесчувственных людей. Сейчас я в шоке, и в то же время весь кошмар прошлого нахлынул на меня. Мысль об этой несчастной, бесполезной, истязавшей себя и других жизни приводит меня в ужас. Да покоится она с миром».

Далее он сообщал, что будет носить частичный траур шесть месяцев и продолжал: «До сих пор все, кроме нескольких друзей, знают лишь (да и они знают немногим больше), что между нами существовала нормальная привязанность, до тех пор, пока ее не разрушило нарастающее безумие, которое привело к неизбежному отчуждению и расставанию в тот момент, когда совместное проживание сделало мою жизнь невозможной. Я хочу сохранять видимость ради умершей и ради живущих. Так что я думаю, что в настоящее время наши собственные планы и решения должны оставаться между нами. Я очень рад, что увижу тебя в апреле <…> и мы сможем поговорить о нашем будущем <…> Мне надо пережить ближайшие дни, прежде чем я смогу написать больше.

С любовью,

Том»[635].

Через два дня он писал Энид Фейбер: «Я прохожу сейчас через адский коридор, что это такое, как в случае любого ада, невозможно передать, хотя, быть может, отчасти удастся объяснить позже»[636].

Хоуп Мирлис и ее мать Мэппи послали ему соболезнования. Он отвечал Мэппи 28-го: «Я не в силах объяснить вам, что это был за шок и как он заставляет меня чувствовать, что вся моя жизнь была разбита вдребезги и должна быть собрана вновь»[637].

Подготовкой похорон занимался Морис Хей-Вуд.

В завещании, составленном еще до помещения в клинику, Вивьен выражала желание быть похороненной рядом с отцом в Истбурне, но кладбище там предназначалось только для местных жителей. Ее похоронили 29 января в городке Пиннер, рядом с матерью. Сейчас это северо-западный пригород Лондона.

В день похорон стояла необычно холодная для Англии погода – около минус пяти, снег. Это привело к перебоям с транспортом.

По воспоминаниям Энид Фейбер, «Хей-Вуды, Том и я оказались единственными провожающими в морозный день в часовне с выбитыми стеклами, отведенной для похорон, причем у Тома не было цветов»[638].

Элиот писал Эмили (3 февраля): «Поскольку ты не можешь разделить со мной мои страдания, все, что я могу сделать, упоминая о них, это причинить тебе страдания, чем я и занимался всю жизнь». В том же письме он писал и о «мучениях совести и ужасе, сопровождающемся сильной неприязнью к проявлениям сексуальности во всех формах»[639].

Мысли его возвращались к «Чистилищу» Данте. В своей старой статье о Данте он говорил o «recrudescence of an ancient passion», причем у Данте «возвращение былой страсти» при встрече с Беатриче вело к отречению от нее ради высшей, божественной любви. Эмили он пытался объяснить, что у них все может быть иначе. Но его мысли все более поворачивались к отречению. Правда, не ради высшей любви.

Эмили он писал (14 февраля): «Я не имел ни малейшего представления, пока это не произошло, каким образом смерть – смерть кого-то, кого я никогда не любил и не желал – заставит меня увидеть себя самого <…> Я не знаю, правдив ли старый рассказ, будто египетская мумия сохраняется под своими бинтами в том виде, какой она была при бальзамировании, а когда ее выставляют напоказ и разматывают бинты, мы одно мгновение видим ее такой, какой она была 4000 лет назад – а затем она рассыпается в прах за несколько секунд и не остается ничего, кроме костей. Но я чувствовал себя так, словно нечто подобное случилось со мной. Неожиданно я почувствовал, будто я сохранял мумифицированную юность, и вдруг сразу достиг своего хронологического возраста <…> и хотя я по-прежнему тебя люблю, [ты] и все те, кого я люблю в различных отношениях и степенях, так же сильно, как всегда, и я сам вынуждены будут узнать этого нового человека, которого раньше не знали»[640]. Эмили ответила с «нежностью и пониманием», хотя то, что Элиот ставил ее в один ряд с «другими», должно было больно ранить.

Снова и снова он возвращался к себе: «В настоящее время я больше ничего не хочу в этом мире, кроме как писать как можно лучше те десять или двенадцать лет, когда я еще могу рассчитывать на некоторую творческую энергию, и встречать все предстоящие внешние злоключения в духе христианской стойкости и веры и христианской надежды на вечность <…> мысль о всякой жизни за этими рамками ужасает меня: бывает, у кого-то есть силы ровно на то, чтобы следовать старым курсом, но, остановившись или отклонившись от него, он просто упадет»[641].

По мере того как приближалась поездка в Америку, он все больше уверял себя в том, что ему вообще не следует жениться.

«Чувство, которое овладело мной <…> состояло в том, что я совершенно не подхожу для семейной жизни; что я сделал одну ужасную ошибку, которая принесла много горя другим <…> внутренний голос нашептывает мне, что я не могу рисковать снова возвратом к этому жалкому существованию. В этом есть рациональный элемент <…> невозможно сделать счастливым другого, не будучи счастливым самому»[642].

«Рациональное» в этих письмах не является главенствующим, но ведущими эмоциями выглядят «страх и ужас». Ими пронизано и письмо, которое Элиот отправил в день Пасхи (6 апреля 1947 года).

Он мог (если бы не Вивьен) жениться в прошлом. Он искренне мечтал об этом. Поменять одни отношения, которые не сложились, на другие. «Конечно, ни на ком, кроме тебя!» Но он был потрясен открытием, что «отшатывается даже от возможности брака». «Я не могу, не могу начинать жизнь сначала и приспосабливаться (не просто на какое-то время, а на всю оставшуюся жизнь) ни к какому другому человеку. Я не думаю, что смог бы уцелеть при этом как личность; я не могу выносить ничье общество сколько-нибудь длительное время без крайнего стресса и раздражения <…> Физическая близость без полной духовной близости была бы кошмаром <…> И каждое слово, которое я пишу, наполняет меня ужасом, что все, что я пишу, покажется тебе просто извращенным, или безумным, или бесчестным, или чем-то вроде паутины, которую надо смахнуть; и я чувствую себя полностью несостоятельным»[643].

Эмили все же возлагала надежды на приезд Тома в апреле, но тень на эту поездку накладывала еще и смертельная болезнь его брата. Он вылетел в Нью-Йорк 23 апреля. C собой он вез заметки к лекции о Мильтоне, с которой должен был выступить в Нью-Йорке. Но из Нью-Йорка сразу поехал в Кембридж, где умирал его брат.

Генри еще мог сидеть в постели и разговаривать.

В Нью-Йорке Том выступал 3 мая. Через день, 5 мая – в Уэлсли-колледже (где тогда преподавал Набоков). Во время выступления ему сообщили, что брата увезли в больницу. Когда он смог вернуться в Кембридж, Генри уже скончался.

Только после похорон Генри он решился объясниться с Эмили. Вдова Генри, Тереза, вспоминала его слова «а теперь мне предстоит переступить через что-то». Речь шла именно о браке, вернее, его невозможности. «Когда он вернулся позже в тот же день, он сказал, в чем было дело. Он набрался храбрости, чтобы сказать Эмили, что им надо забыть всякую мысль о браке между ними. Тереза спросила, как она на это отреагировала, и он ответил, что в целом она приняла это очень хорошо». Но Терезе он признался, что даже «готов был бы покончить с собой», если бы Эмили настаивала на браке[644].

Элиот аннулировал выступления, запланированные на неделю, последовавшую за смертью Генри. Но через девять дней он выступал с лекцией в Гарвардском театре Сандерса. В переполненном зале собралось около 1700 слушателей. Элиота представили как «первого поэта нашего времени». Сравнивая атмосферу своих студенческих лет с современностью, он назвал нынешнее поколение «встревоженным» («Worried Generation») и добавил, с мрачным юмором, «не то чтобы не было множества причин для тревоги»[645].

Эмили приняла вариант отношений, предложенный Элиотом, но давней коллеге по Скриппс-колледжу она писала:

«Я предполагала, что он теперь почувствует себя свободным, чтобы жениться на мне, как он всегда желал, я в этом была уверена. Но оказалось, что это не так. Мы встречались частным образом два или три раза, чтобы разобраться в ситуации, насколько это возможно – он любит меня – я в этом вполне уверена – но, по-видимому, не так, как обычно любят менее одаренные люди, т. е. стремясь дополнить любовь брачными отношениями. Я не вполне оставила надежду, что он может еще прийти в себя после этой ненормальной – для меня – реакции (на смерть Вивьен. – С. С.), но, с другой стороны, я не могу позволить себе полагаться на что-то до такой степени деликатно-неопределенное»[646].

Эмили была с ним в Йельском университете, где он выступал с лекциями о Сэмюэле Джонсоне. Там он надписал 26 мая, адресуя «мисс Хейл» принадлежавший ей экземпляр своей первой книги «Пруфрок и другие наблюдения».

Он выступал с чтением стихов в вашингтонской Национальной галерее, посещал Паунда в психиатрической больнице и 3 июня приехал в Конкорд, чтобы выступить на выпускной церемонии колледжа, где преподавала Эмили. В выступлении было много иронических аллюзий, которые могли ранить Эмили. Возможно, Элиот интерпретировал слишком буквально то, что Эмили «очень хорошо» приняла его объяснения.

Обращаясь к выпускникам, он заметил, что студенты редко запоминают торжественные речи, да и того, кто выступал, тоже. Поэтому ему кажется более уместным говорить о том, что он знает лучше всего, а именно – о поэзии. Если это ошибка, то – повинны в ней двое, он сам и тот, кто его пригласил… Рискованная аллюзия – сравнение профессии поэта «с величайшей и наиболее общей профессией из всех – с браком… женатые люди должны всегда смотреть друг на друга как на таинственную личность, которую они постепенно узнают все лучше, в процессе, который должен длиться до конца жизни того или другого». Эти рассуждения не были включены в опубликованный текст выступления, но их запомнили слушатели.

Большая часть выступления, и правда, посвящалась поэзии: как профессия она не может быть связана с успехом в жизни, поэта всегда преследуют сомнения в ценности достигнутого, «в глазах Бога все мы грешные и слабые», а “The Waste Land” была написана, чтобы облегчить собственные чувства»[647].

Элиот жаловался на угасание творческой энергии, что не мешало росту его «мирской славы».

В Гарварде 5 июня ему торжественно присвоили степень почетного доктора. Вместе с ним почетную докторскую степень получали один из главных создателей атомной бомбы Р. Оппенгеймер, администратор атомного проекта генерал О. Брэдли, госсекретарь Дж. Маршалл (автор «плана Маршалла») и английский критик А. Ричардс.

В Вашингтоне он встречался с президентом Трумэном, а до своего возвращения в Англию (19 июня) успел получить еще две почетные степени – в Йеле и Принстоне. Несмотря на это, вернувшись из Америки, он говорил Ф. Морли, что в его жизни не было столь плохого отрезка с 1915 года.

В том же году Эмили сменила место работы. Она устроилась преподавать в Эббот-академи, частную школу для девушек в Эндовере. Ей вновь пришлось переехать. «Мои мысли будут следовать за тобой, – писал ей Элиот 25 июня. – Что бы они тебе ни приносили, боль или утешение, или значили меньше, чем то и другое, моя любовь и преданность всегда будут с тобой»[648].

Но в начале 1930-х он писал ей иногда до 100 писем в год, а с 1947-го до 1957 года – всего 15–20. В 1957-м переписка прекратилась.

8

Военное время позволило развернуться деловым качествам Мэри Тревельян – после высадки в Нормандии она следовала за союзными войсками и в конце войны возглавила реабилитационный центр в Бельгии для фронтовиков и бывших военнопленных. Ее письма читаются как репортаж. Элиот читал их вслух в Шемли-Грин. Подборка их (без имени адресата) была издана в 1945 году под названием «Я буду идти рядом с вами».

Между тем после завершения «Квартетов» дистанция, отделявшая Элиота от злободневной реальности, снова начала возрастать. В ответных письмах он мог беспокоиться, почему Мэри не прокомментировала его соображения о церковной политике или о возможных преемниках архиепископа Темпла. Эти вопросы казались ей несущественными, хотя она была «доброй англокатоличкой».

Еще более заметен его отрыв от реальности, если обратиться к теме антисемитизма. Отношение к ней в послевоенном мире резко изменилось. События поместили то, что могло казаться частным мнением, в трагический контекст. В конце 1920-х Элиот мог симпатизировать Моррасу и его борьбе за «аристократическую культуру». Подражая ему, называть себя «классицистом, католиком и роялистом». До войны он мог сожалеть (и только), что Паунд зашел слишком далеко в своем увлечении Муссолини и фашизмом. Но по мере того, как во всем мире осознавали, что натворили нацисты, то, что казалось экстравагантностью или чудачеством, приобретало совершенно иное значение. Элиот, по-видимому, не вполне осознавал степень происходящих изменений, а возможно, и внутренне сопротивлялся этому осознанию.

Он понимал, что закончилась одна эпоха и началась новая. В связи со смертью Поля Валери в 1945 году он говорил, что «глава закрыта», а в «Квартетах» – о «потерянном двадцатилетии» между войнами Хейуорду он писал: «Я не вижу ничего, что могло бы облегчить мою депрессию по поводу будущего: Европа в разрухе, расколотая на части, Америка и Россия, похоже, поведут себя в соответствии с худшими опасениями; а в частной жизни нас ждут неопределенность, нехватка всего и дискомфорт»[649].

В 1939 году Элиот помог подготовить и издать книгу «My Name is Million» о Польше, ставшей жертвой германского нашествия. Первые сообщения о концлагерях появились в английской прессе в конце 1940-го – правда, в основном речь шла о поляках. В мае 1941-го «Таймс» писала о концлагере Освенцим, где погибли «сотни поляков». В марте 1943-го в «Таймс» упоминались газовые камеры (снова в связи с судьбой поляков). В июне там появилась статья о нацистских зверствах по отношению к евреям («Nazis Brutality to Jews»). В ней говорилось об убийствах евреев в Кракове и о массовой отправке краковских евреев в Освенцим (к этому времени около 300 тысяч было отправлено в Освенцим только из Варшавы, а с 19 апреля по 16 мая в Варшавском гетто полыхало восстание). В сентябре, говорилось, что в газовых камерах истребляют «семьи дезертиров». Только после высадки в Нормандии стали появляться публикации, дающие представление о размахе зверств, близкое к реальности. «Таймс» 8 июля 1944 года напечатала заявление польского «правительства в изгнании», где говорилось об убийстве двух миллионов польских евреев и о том, что нацисты создали для этого (в дополнение к Освенциму) лагеря уничтожения Треблинка и Рава Русская. Неясно, что было известно Элиоту к 1945 году. Мэри Тревельян писала ему в декабре 1944-го из Бельгии о преследовании евреев нацистами и «ужасном концентрационном лагере Брендонк». Едва ли он искал информацию по собственной инициативе. Однако к 1947 году информации в любом случае хватало с избытком.

Степень непонимания Элиотом ситуации подчеркивает его ответ молодому еврейскому поэту Эдварду Филду, обвинявшему его в антисемитизме. Об этом свидетельствует сам выбор слов в его письме: «Я думаю, что вы излишне чувствительны и <…> склонны находить антисемитизм всюду, где слово еврей относится к индивидууму, который не представлен при этом как один из лучших типов своего народа. <…> Я не в большей степени антисемит, чем антиуэльсец или антиэскимос»[650].

C возмущением воспринимались его поздравление к 80-летию Морраса, сидевшего в тюрьме за коллаборационизм (сам Элиот считал, что отдает поэту должное за давние заслуги) или лоббирование литературной премии для Паунда (в расчете на улучшение условий содержания того в психиатрической клинике).

9

Летом 1947 года Элиоту сделали операцию по ликвидации паховой грыжи, от которой он страдал с детства. В октябре удалили последние собственные зубы – теперь все были вставные. С точки зрения спасения души телесное – мелочь, но увы, воздействует на душевное состояние.

С 1946 по 1949 год Элиот работал над новой пьесой «Вечеринка с коктейлями» («The Cocktail Party»). На сегодняшний день это, пожалуй, самая популярная из его пьес.

В ноябре стало известно, что король хотел бы наградить Элиота орденом «За заслуги» (Order of Merit). Неофициально требовалось подтвердить согласие (бывали случаи отказа). Элиот подтвердил, выразив «искреннее желание оказаться достойным».

В начале декабря он вылетел в Италию, где его приняли в члены «Accademia dei Lincei» («Академии Рысьеглазых»). Папа Пий XII дал ему аудиенцию и подарил два комплекта четок.

Пришел к завершению «долгострой» – книга об «определении культуры», начатая в 1942 году. «Моя цель – помочь определить слово, слово культура». Один из основных тезисов его книги – культура неразрывно связана с религией. Элиот критически относился к формам культурного «действия» в послевоенном мире, резко критиковал создание ЮНЕСКО («туманные схемы…»).

В это же время Мэри Тревельян перешла работать в ЮНЕСКО. Ее направили в Бирму. Элиот слал ей шутливые письма и отправил один из двух комплектов папских четок.

Двенадцатого февраля король Георг VI лично вручил Элиоту орден «За заслуги». Через неделю он встретился с королевской четой на представлении «Убийства в соборе» в лондонском Меркьюри-театре.

Он по-прежнему регулярно выступал в радиопередачах. В феврале 1948-го Би-Би-Си обратилась к нему за вступительным словом к радиопостановке «Убийства в соборе», переведенного на язык хинди.

Эмили надеялась, что Элиот еще «придет в себя». Ее знакомые Торпы помогли организовать ему приглашение в Принстон, в знаменитый Институт перспективных исследований (Institute for Advanced Study).

Поездка в Америку предстояла осенью. Пока суд да дело ему присвоили еще три почетные докторские степени.

В июле издательство «Penguin» издало его «Избранные стихотворения» тиражом 50 тысяч экземпляров.

В «Фейбере» Элиот по-прежнему вел отдел поэзии, став к этому времени, пожалуй, наиболее уважаемым редактором и издателем поэзии в англоязычном мире. Многие из его «подопечных» во главе с У. Х. Оденом представили эссе или воспоминания для юбилейного сборника к 60-летию Элиота[651].

Мэри Тревельян жаловалась, что он пишет ей слишком редко и коротко. Элиот объяснял ей, что, оставаясь частным лицом, превратился в общественного деятеля. «Предполагается, что у частного человека в моем положении найдется время на все: мне говорят, что я должен сосредоточиться на чем-нибудь одном, но я вижу, что все хотят, чтобы я сосредоточился на том, что заинтересовало их самих. В результате я пренебрегаю делами без разбора, а чтобы отдохнуть, впадаю в оцепенение»[652].

Много времени Элиот посвящал работе над «Вечеринкой с коктейлями». К концу июля черновик в основном был готов. За два дня до шестидесятилетия, 24 сентября, он отплыл в США. Навестив знакомых в Нью-Йорке, он отправился в Принстон, в часе езды к югу. С собой он вез машинопись пьесы. Поездка настроила Элиота на иронический лад. Пьеса – предмет перспективных исследований. Письма к Мэри Тревельян он подписывал «перспективный студент», а Мэри Хатчинсон объяснял, что Институт Перспективных Исследований – «уютное местечко для престарелых знаменитостей в духе Генри Джеймса». Во время его визита там находились Эйнштейн, Дирак, Оппенгеймер, Гёдель, его знакомые теологи Маритен и Нибур, а Джон фон Нейман работал над архитектурой первых компьютеров.

Сохранилась фотография Элиота, объясняющего структуру «Вечеринки с коктейлями» при помощи диаграммы на доске в Принстоне.

Хотя Эмили и помогла получить приглашение в Принстон, она чувствовала, что никакого «исцеления» этот визит не принесет. «Т. С. Элиот приезжает в Принстон этой зимой, в Институт Высшего Образования (так!) – в качестве приглашенного визитера – но я опасаюсь, что буду видеть его только время от времени»[653].

За два месяца Элиот трижды покидал Принстон – навестил Эмили в Эндовере, вдову Генри, Терезу, в Бостоне, выступил в своей старой школе, Милтон-академи (3 ноября). Побывал в Вашингтоне, где прочел в библиотеке Конгресса лекцию «От По до Валери». Повидался в клинике с Эзрой Паундом и с его женой Дороти.

В «Вечеринке с коктейлями» слова одной из героинь (Селии) могли быть адресованы Эмили (Элиот послал ей машинописный экземпляр):

Ничто больше не может ни ранить, ни исцелить.

Иногда мне думалось, что экстаз реален,

Хотя те, кто испытывают его, сами могут быть лишены реальности.

Так как то, что произошло, вспоминается словно сон,

Который возносит тебя силой любви

В духе, дрожью наслаждения

Без желания, ибо желание исполнено

В наслаждении любовью[654].

Утром 4 ноября в Принстон пришла телеграмма из Стокгольма: Т. С. Элиоту присудили Нобелевскую премию по литературе. Из Принстона позвонили в Милтон-академи, где он выступал перед школьниками. Реакция Элиота была сдержанной (зато школьники отреагировали бурно). Через несколько дней он писал своей старой знакомой М. Мур: «Мои планы пришли в полный беспорядок благодаря этому несчастью, которое теперь гонит меня в Стокгольм»[655].

Дж. Берримен и Дж. Фейбер вспоминали, что он высказывался еще более мрачно: «Нобелевка это билет на собственные похороны. Никто никогда ничего не создал после того, как получил ее»[656].

Дж. Хейуорда Элиот попросил подготовить ему костюм для нобелевской церемонии, чтобы забрать по дороге в Стокгольм.

10

10 декабря он ждал вручения премии на сцене Koncerthuset в Стокгольме вместе с другими лауреатами. В очереди он был четвертым.

Лауреатов представлял постоянный секретарь Шведской академии наук Андерс Остерлинг. Это было тщательно продуманное, возвышенное пустословие. Он подчеркнул, что путь Элиота был необычным для лауреата. Начав с «совершенно исключительного и сознательно изолированного положения, он постепенно начал оказывать очень далеко идущее влияние. <…> В стихах и прозе Элиота присутствовала особая интонация, которая привлекала внимание именно в наше время, способная врезаться в сознание нашего поколения с остротой алмаза <…> Поэтическая часть творчества Элиота количественно невелика, но теперь, на фоне горизонта, она поднимается из океана как скалистый пик и, безусловно, служит ориентиром, иногда напоминая мистические контуры собора <…> время от времени ее освещает неожиданный луч из вневременного пространства чудес и откровений».

Элиот – христианский поэт.

Поэзия «может дать нам осознать чуть лучше более глубокие, неназванные чувства, формирующие основу нашего бытия, к которой нам редко удается проникнуть; ибо наши жизни главным образом это постоянное бегство от себя»[657].

Вечером того же дня в стокгольмской ратуше состоялся Нобелевский банкет. Как это принято, выступали лауреаты. Элиот подчеркивал символическое значение премии:

«Мне кажется, это скорее избрание одного человека, выбираемого время от времени из той или другой нации при помощи чего-то, похожего на благодать, для того чтобы сыграть особую роль и стать особым символом <…> Я считаю присуждение Нобелевской премии по литературе, когда она отдана поэту, в первую очередь утверждением наднационального значения поэзии. Для этого необходимо время от времени выбирать поэта: и я стою перед вами не в силу моих заслуг, но как символ, на определенный срок, значимости поэзии»[658].

На следующий вечер торжественный ужин в честь лауреатов состоялся в королевском дворце. 12-го декабря в Национальном Театре играли «Семейный сбор» (на шведском языке). После этого – еще один торжественный ужин. Неудивительно, что в Лондон он вернулся совершенно измотанным. В письме Хоуп Мирлис он признавался, что вынужден был отсыпаться около полутора суток.

Предшественником Элиота, получившим Нобелевскую премию как поэт, был У. Б. Йейтс (в 1923 году). В 1950-м премию по литературе дали Б. Расселу. А в феврале 1949-го Паунду присудили премию Боллингена. В комитете только два голоса было против, но решение вызвало публичный скандал. Вмешалась пресса, один из конгрессменов потребовал расследования, и в дальнешем присуждение премии Боллингена вывели из компетенции Библиотеки Конгресса.

11

Мэри Тревельян считала, что влюбилась в Элиота в разгар войны – возможно, свою роль в этом сыграли и «Квартеты». Что касается Элиота, то тон его писем к ней неизменно был теплым и дружеским, некоторые выдержаны в тоне легкого флирта, в других он был достаточно откровенен, говоря о своем «кальвинистском» характере или о трагедии своего брака с Вивьен.

Мэри, однако, умела взглянуть со стороны на ситуацию, в которой оказалась. Она начала вести дневник, в котором подробно описывала свои встречи с Элиотом. Позже, работая над «Вечеринкой с коктейлями», Элиот пользовался ее письмами из Бирмы. Она видела свое отражение в некоторых персонажах.

Некоторые строки пьесы явно относились к самому Элиоту: «Опыт одиночества / Когда живешь рядом с другим человеком». Она могла услышать в этих словах крик о помощи.

Когда он заканчивал пьесу, от Мэри пришло письмо, в котором она предлагала Элиоту пожениться. Сама она на несколько дней уехала в Париж, чтобы не вынуждать к немедленному ответу.

Ответ был отрицательным. Впервые, обращаясь к Мэри, он упомянул об Эмили. Не называя имен, писал о «другом человеке», к которому были обращены его чувства. Затем «я вдруг понял – это было шоком – несколько лет назад и совсем в другом контексте, что я выгорел и что я не могу больше ни к кому испытывать такие чувства, как раньше, а до этого момента я был уверен, что могу». Смерть Вивьен Элиот в этом письме называет «катастрофой».

Он, однако, старался не обидеть Мэри. «Что касается тебя и меня, честное слово, я не знал, что тут возникло подобное чувство. Нельзя сказать, что мне не приходило в голову, что оно могло развиться, если бы то, что происходило со мной в прошлом, не делало это невозможным для меня – но это все, и я думал, что у нас сложилась прочная дружба. Мне ненавистна сама возможность ее потерять, поскольку ты стала важной частью моей жизни, хотя <…> я даже не могу позволить себе посвятить большую его часть кому-то одному. Всегда проходит долгое время, пока я могу убедить себя, что кто бы то ни было (любого пола) по-настоящему хорошо ко мне относится и хочет моей дружбы, и я удивлен и благодарен, когда я убеждаюсь, что это действительно так. Но даже в той странной жизни, которую я веду, твое отсутствие означало бы огромную пустоту»[659].

Переводя you, трудно выбирать между ты и вы на русском. В этом письме you кажется чуть дальше от ты, чем в письмах к Эмили.

Очевидно, однако, что с Мэри и Эмили сохранялась определенная дистанция, и Элиот был озабочен тем, чтобы эту дистанцию поддерживать.

Элиоту случалось говорить, что полного самопознания человек может достичь только в Чистилище.

Мэри и Хейуорд играли в эти годы роль «ангелов-хранителей». Элиот признавал это. Но в ответ на попытки его «расшевелить» говорил, что он лишь старый человек с нечистой совестью и кошмарами по ночам[660].

Мэри, однако, подобно Эмили, надеялась, что все еще может измениться. Он нередко засиживался у нее в гостях, чувствовалось, что здесь он почти как дома. Они подолгу слушали музыкальные записи. Мэри была отличным водителем и нередко брала на себя роль шофера. Он охотно позволял ей критиковать его пьесы и находил ее взгляд, основанный на здравом смысле, полезным. Некоторые ее черты он отдал Селии в «Вечеринке». Они охотно делали друг другу мелкие подарки, особенно связанные с курением – ведь оба много курили…

Чувствуя растущее напряжение, Элиот предупредил Мэри: «Против моих правил видеться с кем-то чаще, чем раз в две недели и даже строже во время Великого поста»[661]. Правда, это не помешало очередной встрече через несколько дней. А через пару месяцев Мэри написала ему, вновь предлагая пожениться.

«Боюсь, я должен попытаться рассказать (я никому раньше об этом не говорил) о наиболее мучительном испытании в моей жизни, – писал он в ответ, объясняя, что много лет любил другую женщину, не Вивьен, и готов был на любые жертвы, чтобы только жениться на ней. – Затем, когда в конце концов я был свободен, я неожиданно понял, что обманывал себя с чувствами, которые испытывал в прошлом, что я изменился гораздо больше, чем думал, и неожиданным образом. Я понял, что теперь сама мысль об этом для меня непереносима. <…> Но за этим стоит гораздо большее, и именно это я не могу выразить ни в каких словах, которые могу найти. Я думаю, это означает, что я до сих пор в некотором смысле люблю ее, даже если предпочитаю теперь с ней не видеться <…> В любом случае я достаточно забочусь о ней, чтобы не думать иначе как с ужасом о мысли жениться на ком-то другом, или о всяких других отношениях, кроме дружеских»[662].

Мэри тоже восприняла ответ Элиота болезненно. С ее точки зрения, он заключил себя в тюрьму, которую создал сам. Об этом она писала в своем дневнике. Но попытка преодолеть барьеры извне всегда вызывала у него оборонительную реакцию, тем более сильную, чем ближе подходил к неведомой цитадели «освободитель». Однако она слишком ценила дружбу с Элиотом, чтобы расстаться с ним даже после его отказа. Более дистанционные дружеские отношения, как например с Джеффри Фейбером, Гербертом Ридом, Алленом Тейтом, Хоуп Мирлис, Полли Тэнди, лучше выдерживали испытание временем.

Между двумя «драматическими эпизодами», описанными выше, нашел свое место третий, который в тот момент казался незначительным – в сентябре 1949 года Валери Флетчер стала секретаршей Элиота. Перед этим она была секретаршей у Чарльза Моргана, но решила попытать счастья в «Фейбере», узнав, что освободилось место секретарши Элиота. Рекомендовал ее Колин Брукс, знавший ее родителей, издатель и знакомый Элиота по консервативному Бёрке-клубу.

Перед собеседованием она так нервничала, что вечером на кухне порезала руку. Приехала она намного раньше, с перевязанной рукой, и два часа, стараясь успокоиться, ходила около Рассел-сквера. Вместе с тем она была уверена, что понимает Элиота, что знает его как личность[663]. (Значило ли это, что она с самого начала оказалась в цитадели, не штурмуя никаких оборонительных рубежей?)

Валери вспоминала: «Он обладал всеми свойствами, какие я ему когда-либо приписывала в воображении. Он находился в маленьком кабинетике в стиле Диккенса и был так же напуган, как и я. Он курил сигарету за сигаретой… Мы говорили о поэзии XVII века и т. д., и, когда я уходила, он высунул свой подбородок из-за двери и сказал мне, что должен видеть всех кандидаток, прежде чем примет решение. Я знала, что там много других девушек – одна из них даже завоевала «двойное первенство» в Оксфорде. Но затем он сделал паузу, взглянул на мою руку и сказал: “Все же я надеюсь, что вы сможете печатать дней через 10”»[664].

Через два дня она получила письмо, что ее берут на работу.

Глава пятнадцатая. Больше чем единица

1

Навеять идею «Вечеринки с коктейлями» Элиоту могла комедия «Неугомонный дух» (Blithe Spirit) Ноэла Кауарда. В ней дух бывшей жены является писателю, пытаясь расстроить его новый брак. Элиот видел ее в Америке в 1946 году, одну из главных ролей играла Эмили.

Пьеса Элиота – не комедия. Лавиния, жена Эдварда, покинула его накануне организованной ей самой «вечеринки с коктейлями». В Селию он влюблен. Эдвард пытается разобраться в своих чувствах, но Лавиния возвращается и вновь завладевает им. А главной темой оказывается духовная трансформация Селии, которая в итоге отправляется миссионером в «дальние края».

Селия – не символ и не маска. Не недосягаемая «Леди молчания», как в «Ash Wednesday». Не секретарь-машинистка или «дочери Темзы», достойные жалости, но условные, в TWL. Не жена Гарри в «Семейном сборе», сгинувшая в океане до начала действия.

Женские персонажи пьесы живее и реальнее главного героя.

Главное свойство Эдварда – его посредственность. Правда, посредственность рефлектирующая. Он приходит к выводу, что в основе его страданий – неспособность любить. А Селия оказывается способна к бескорыстной любви, что помогает ей выдержать удар, когда Эдвард капитулирует, едва услышав о возвращении Лавинии. Селия покидает сцену – уезжает за море – еще до конца пьесы. Эмили, чувствуя себя прототипом Селии, могла видеть тут скрытое от непосвященных прощальное послание. Правда, прототипом Селии считала себя и Мэри Тревельян.

Интересно, что образ любящего Селию мужчины в пьесе раздваивается. Помимо Эдварда, Селию платонически любит молодой кинорежиссер – Питер. Он куда лучше понимает, насколько она особенная. Слова, которые Питер говорит о Селии, напоминают слова, обращенные к Эмили в первом из «Квартетов»:

Мгновения, когда мы, казалось, разделяли некое восприятие,

Некое чувство, некий не поддающийся определению опыт…[665]

Эти моменты Питер называет опытом «подлинной реальности». Нерешительность Эдварда, наоборот, обрекает его на одиночество:

Там была дверь,

А я не мог открыть ее. Я не мог

коснуться ручки.

Почему я не мог выйти из моей тюрьмы?[666]

Советы психоаналитика сэра Генри Харкурта-Рейли кажутся непререкаемыми, как оракул. Это – веяние времени.

Но концовка пьесы, где сообщается о гибели Селии, выглядит пережитком другой эпохи: Эдвард говорит, что Селия попала в руки «язычников», и «похоже, что ее распяли недалеко от муравейника». Авторский вариант вызывал столь сильное недоумение публики, что для сцены концовка неоднократно переделывалась.

2

Переговоры о постановке «Вечеринки с коктейлями» с лондонским театром Олд-Вик не увенчались успехом. Тогда Рудольф Бинг, директор Эдинбургского фестиваля, предложил режиссеру Мартину Брауну связаться с профессиональным импрессарио Генри Шереком.

Первая встреча экстраверта Шерека с Элиотом прошла плохо.

«Когда меня представили, на лице Т. С. Элиота появилось выражение ужаса. Он, вероятно, никогда раньше не видел театрального продюсера и не встречал никого, даже отдаленно на меня похожего, и явно горячо надеялся, что никогда больше ему не придется видеть меня снова».

Элиот отмалчивался или отвечал односложно. Шерек, пытаясь спасти ситуацию, заговорил о президенте Трумэне, родом из штата Миссури, подобно Элиоту. Элиот взглянул на него с презрением. На этот раз ответ был более длинным. Шерек ожидал характерного «миссурийского» акцента, но услышал тягучий оксфордский выговор: «Мы, уроженцы штата Миссури, скорее гордимся Марком Твеном». По окончании обеда Элиот сразу ушел.

Браун, однако, знал, что профессиональный импрессарио незаменим, чтобы выступать на равных в театральном мире. А Элиот понимал – если на первый план выходит деловая сторона, то на его внутренний мир никто не станет покушаться, и в дальнейшем успешно сотрудничал с Шереком.

Премьера на знаменитом Эдинбургском фестивале состоялась 22 августа. Продюсерами выступали Sherek Players Ltd и Arts Council of Great Britain. Пьеса шла восемь дней подряд, все билеты были распроданы заранее. Роль «неизвестного гостя», который впоследствие оказывается психотерапевтом Рейли, играл знаменитый Алек Гиннесс.

После Эдинбурга пьеса перекочевала в Нью-Йорк. На Бродвее она выдержала 409 представлений и была удостоена премии «Тони». Роль Рейли по-прежнему играл Гиннесс. Параллельно пьеса шла в Лондоне, с Рексом Харрисоном в роли Рейли.

На фоне успеха у Элиота зародилась идея новой пьесы. Работа над ней заняла следующие три года. В окончательном варианте пьеса называлась «Личный секретарь» («The Confidential Clerk»). Прообразом для нее послужила пьеса Еврипида «Ион».

Между другими делами он принял участие в съемках фильма «Убийство в соборе» (режиссер Дж. Хёллеринг). В 1951 году фильм был представлен на Венецианском фестивале («Золотого льва» тогда получил «Расёмон» Куросавы). Роль четвертого, самого опасного, искусителя была озвучена самим Элиотом.

3

Двадцать седьмого октября 1949 года вместе со знаменитым историком А. Тойнби он отправился в тур по Германии под эгидой Британского совета. Поездка продолжалась несколько недель – Гамбург, Берлин, Ганновер, Гёттинген, Мюнстер, Бонн, Кёльн, Гейдельберг, Мюнхен…

Элиота встречали скорее как оракула, а не как поэта. Он чередовал темы выступлений, используя материалы старых лекций – «Идея христианского общества», «Цели поэтической драмы», «О стихотворной технике Шекспира». Первую лекцию он прочитал в Гамбурге 29 октября, а 19 ноября вернулся в Англию, но вскоре, едва разобравшись с текущими делами, отправился в Брюссель, где также было запланировано выступление.

Лондонские зимы он переносил с трудом. Сырость, сквозняки, дурно устроенное отопление… Но зимой 1950-го года представилась возможность поехать в Южную Африку вместе с Дж. Фейбером и его женой Энид. Врачи тоже рекомендовали поездку. Плавание в каждую сторону занимало две недели, и две недели он мог греться на летнем южноафриканском солнце в Кейптауне и на близлежащих пляжах. Он смог также повидаться с Хоуп Мирлис, перебравшейся в Южную Африку после смерти матери.

Само плавание тоже было отдыхом. По пути он даже принял участие в маскараде в костюме Шерлока Холмса. Из Кейптауна он, однако, писал Хейуорду, что «страна прекрасна, но печальна», а политическая ситуация вообще «удручающая». Название «Южная Африка» в то время относилось к Южно-Африканскому Союзу. В 1948 году там победила на выборах Национальная партия, которая начала устанавливать в стране систему апартеида. В 1950-м конструирование этой системы было еще в самом начале, наиболее жестокие формы она обрела позже – массовые переселения африканцев в бантустаны, их дискриминация во всех сферах жизни и т. п. Апартеид просуществовал до 1994 года.

4

В Лондоне Элиот вернулся к издательским обязанностям и начал готовиться к запланированным на осень лекциям в Чикаго. На весну пришелся также новый цикл объяснений с Мэри Тревельян. Он не ждал, похоже, каких-то особых просветов в будущем.

В эти месяцы было написано предисловие к «Гекльберри Финну». Он наверняка думал о себе самом, когда писал о Марке Твене, что он «стремился к счастливой семейной жизни», но только не ценой «разрушения своей личности». И подчеркивал, говоря о Геке Финне: «Он одинок; нет более одинокого характера в художественной литературе».

К тому же времени относится рассказ У. Х. Одена о посещении им Карлайл-Мэншнз. Он застал Элиота раскладывающим пасьянс и поинтересовался, почему Элиота так привлекает это занятие, на что Элиот ответил, не без черного юмора, что «это наилучшее приближение к состоянию покойника».

Отзвуки его мрачного состоянии слышатся в чикагских лекциях (осень 1950 года). Элиот к ним, похоже, не очень хорошо подготовился. Лекции посвящались вопросам образования. Довольно сумбурные рассуждения Элиот прерывал провокационными вопросами, например, в каком образовании нуждается Робинзон Крузо, если знать заранее, что он окажется на необитаемом острове, или утверждениями, что «для добрых и любящих родителей едва ли не последнее, что они могут желать для своего ребенка, это стать поэтом – разве что это единственный способ спасти его от того, чтобы он стал преступником».

Особое внимание он уделил в своих лекциях Симоне Вейль (1909–1943). Биография ее поражает контрастами. Родом из богатой семьи французских евреев, политическая активистка, близкая к анархистам, философ и мистик, в 1942 году она оказалась в Англии. В 1943-м у нее диагностировали туберкулез и рекомендовали усиленную диету. Она, наоборот, ограничивала себя из принципа, что не должна питаться лучше, чем в оккупированной Франции. Вскоре приняла католичество. В связи с ухудшением здоровья ее перевели в санаторий, где она и скончалась в августе 1943-го. Она умерла от сердечного приступа, но первопричиной могло быть и намеренное голодание.

Судьба Вейль напомнила Элиоту судьбы испанских мистиков. Он был одним из первых, кто обратил на нее внимание в англоязычном мире. Одну из ее книг он предложил в качестве «книги года». Во Франции ее книги уже издавались. Первой на английский была переведена (в 1951-м) книга «Attente de Dieu» («Ожидание Бога»). В чикагских лекциях он цитировал слова Вейль, называвшей жизнь «невозможностью», «абсурдом» и «противоречием»: «Это противоречие, знак нашего убожества и нашего величия, есть нечто, которое мы должны принять со всей его горечью».

Экзистенциальные проблемы не помешали Элиоту проявить недовольство по поводу самоуправства своей секретарши. Он помогал бенгальскому студенту по имени Гхош, одному из подопечных Мэри Тревельян[667]. Находясь в США, он узнал, что Валери пригласила студента на ужин, после чего писал Мэри: «Мне не нравится, когда мои секретарши закусывают с моими беспризорниками и бродяжками, и в любом случае юным леди из Лидса не следует ужинать с бенгальцами, ни одна леди, не достигшая 45 лет, не должна и думать о таких вещах <…> P. S. Я надеюсь, ты надрала мисс Флетчер уши»[668].

5

В первые годы с Вивьен Элиот признавался (в некоторых письмах семье), что хотел бы иметь детей, но давно оставил надежду на это. Так или иначе, и особенности характера Элиота, и мучавшие его проблемы находили отражение в творчестве.

В «Личном секретаре» можно найти те же темы, что и в предыдущих пьесах, но как бы сыгранные под сурдинку, приглушенно, сниженные до обыденного, житейского варианта.

Сюжет «Убийства в соборе» – мученическая смерть христианского святого. Сюжет «Семейного сбора» – поиск предназначения главным героем, Гарри, который обвиняет себя в гибели жены. Элиот утверждал, что сюжет «Вечеринки с коктейлями» навеян «Алкестой» Еврипида – там Алкеста жертвует жизнью, чтобы отсрочить смерть мужа. При этом он, странное дело, считал, что зрители будут ассоциировать себя с Эдвардом и его женой Лавинией. Но Селия вызывала у публики гораздо больше сочувствия.

В «Личном секретаре» духовно преображается (тема, важная для Элиота) «простак» Симпкинс (о чем говорит даже выбор имени), но следствием его преображения становится лишь то, что он отказывается от роли личного секретаря финансового магната сэра Клода Мюлхаммера и возвращается к занятиям музыкой. При этом соглашаясь стать органистом в приходской церкви и отказавшись от амбиций стать выдающимся музыкантом.

Трое из семи персонажей представляют молодое поколение – это Колби Симпкинс, Льюкаста Энджел, а также Б. Каган, молодой бизнесмен из Сити. В начале пьесы сэр Клод считает Колби своим незаконорожденным сыном. Он делает его своим личным секретарем в расчете, что со временем его жена, леди Элизабет, согласится усыновить Колби. Льюкаста – его незаконнорожденная дочь. Она обручена с Б. Каганом, но переживает, что ее считают бывшей любовницей сэра Клода, которую он хочет «пристроить». Колби думает, что его родители умерли. Его воспитывала некая миссис Гуззард – он считал ее тетей.

Сэр Клод и леди Элизабет Мюлхаммеры напоминают лорда и леди Ротермир. Леди Элизабет увлекается экзотическими религиями и эзотерическими учениями.

Все персонажи ищут свою истинную «идентичность», хотя бы в приземленном, житейском плане. Финансист хотел бы быть горшечником и поэтому коллекционирует керамику.

Льюкаста едва не порвала с Б. Каганом, поскольку ее отец был за этот брак. Выходя за него замуж, она говорит отцу: «Мы подходим друг другу. Ты тоже так думал, Клод, но исходя из ложных посылок»[669].

Симпкинс, который ближе всех к идеалу, говорит: «Осталась только любовь, Но не основанная на притворстве»[670].

Все разъясняется благодаря благоразумию Эггерсона, прежнего личного секретаря. Оказывается, что Б. Каган – на самом деле незаконнорожденный сын леди Элизабет. А Колби – законный сын миссис Гуззард, но ее муж, скромный органист, умер сразу после его рождения. У сэра Клода был незаконорожденный сын, матерью которого была сестра миссис Гуззард. Но мать и ребенок умерли при родах.

Все это хорошо сочетается с фарсовым характером пьесы. Но чем был вызван неожиданный интерес Элиота к теме незаконнорожденных?

6

Элиот не пользовался псевдонимами в своем литературном творчестве, но временами в повседневной жизни ему это было не чуждо («капитан Элиот»). Такие «маски» вновь появляются в середине пятидесятых. Это отмечала в своем дневнике Мэри Тревельян.

В те годы Элиот часто болел и немало времени проводил в больницах. Там его настроение скорее улучшалось не в последнюю очередь потому, что больница защищала от назойливых посетителей. Близкие друзья – Хейуорд и Мэри, продолжали его навещать и там. Хейуорд с удивлением обнаружил во время одного из таких посещений Элиота «похожим на кота, который съел нескольких канареек»[671].

Хейуорд, однако, не мог в больнице «фильтровать» телефонные звонки. Элиоту приходилось отвечать самому, и он представлялся чужим именем, обычно «Бонсэр» или «Бонсэр Неемия». «Бонсэр» можно перевести просто как «добрый сэр», это франко-английский гибрид в духе рыцарских романов. Неемия восстановил, после возвращения евреев из Вавилонского плена, разрушенный Иерусалим.

7

В 63 года Элиот выглядел на все 75.

Порядок событий в позднем возрасте имеет меньше значения, чем узор, который они образуют.

По утрам Элиот по-прежнему ходил в церковь Святого Стефана в Кенсингтоне. Туда ходили также Мэри Тревельян и Валери Флетчер. Мэри он сказал однажды, что «религиозная жизнь для меня все, хотя большинству ныне она кажется несущественной»[672]. Правда, исповедался он реже, чем раньше – три-четыре раза в год. Признавался Мэри, что не обо всем может сказать так, чтобы это было понятно исповеднику – и иронизировал, что обед со священником может быть частью покаяния. Раз в год он отмечал годовщину битвы при Босворте и гибели Ричарда III. Себя он считал сторонником династии Йорков, а в день битвы, 22 августа, вдевал в петлицу белую розу и посещал мессу в церкви.

Несмотря на то что он отверг предложение о браке со стороны Мэри, с ней сложилось что-то вроде имитации семейной жизни. Довольно часто он бывал у нее дома. Нередко он сам готовил ужин, хотя Мэри без восторга относилась к его кулинарному искусству. После ужина они обычно слушали музыкальные записи – например, квартеты Бетховена, его увертюру к «Кориолану» или знаменитое крещендо из второй части его Седьмой симфонии, Моцарта, Гайдна. Денег у Элиота теперь было достаточно, и в какой-то момент он подарил ей новую машину[673]. Обычно Мэри привозила его к себе, а потом отвозила домой в Челси.

В 1951 году на литературном вечере английский поэт-сионист Эммануэль Литвинов (1915–2011) прочитал стихотворение «Блейштейн мой родственник». Поэма издевательски посвящалась Т. С. Элиоту. С. Спендер, Г. Рид и другие пытались прервать чтение, зная, что Элиот находится в зале, но Литвинов дочитал до конца.

Корреспондент «Мейл» тут же взял у Литвинова интервью. Он объяснил, что решил атаковать Элиота за явный антисемитизм таких стихотворений, как «Геронтион», «Суини среди соловьев», «Бёрбэнк с Бедекером: Блейштейн с сигарой». По словам корреспонтента, Элиот выслушал поэму молча, но позже, когда Литвинов выходил из зала, сказал соседу, что «это хорошие стихи».

В репортаже также говорилось: «От имени м-ра Элиота и его издательства на Рассел-сквере его секретарша заявила “Многие евреи писали ему, обвиняя в антисемитизме. Это не так. У м-ра Элиота нет предубеждений по отношению к еврейскому народу, и он не является антисемитом. Если такое впечатление распространилось, то это произошло в результате неправильной интерпретации его поэзии”»[674].

В мае 1952-го Элиот вновь ездил в США. Навестил Эмили в Эндовер-академи, повидался с родственниками. Выступал перед полным залом в Ассоциации еврейской молодежи в Нью-Йорке.

В июле вызвала скандал статья «Новая интерпретация The Waste Land» Джона Питера». Статья вышла в американском журнале «Критические эссе» («Essays in Criticism»), в ней сюжетные линии поэмы объяснялись гомосексуальными мотивами. Рекция Элиота была резкой. Он обратился к Питеру и издателю журнала, потребовав изъятия номера из обращения: «Утверждать, что поэма главным образом связана с гомосексуальными страстями… не только полностью ошибочно, но и глубоко оскорбительно»[675]. Под угрозой суда они выполнили требование Элиота.

У славы в Европе иные черты, чем в Америке – например, Элиот получил приглашение на ежегодный торжественный банкет Королевского общества наряду с архиепископом Кентерберийским и У. Черчиллем.

В начале 1950-х издательство Фейбера испытывало серьезные финансовые трудности. Элиот, финансовые проблемы которого остались в прошлом, купил у Дж. Фейбера часть акций, а в октябре 1952-го послал ему конфиденциальное письмо: «Теперь, если мы продержимся следующие два или три года, что дальше? <…> Если моя следующая пьеса окажется достаточно успешной, мне надо будет подумать о том, чтобы отказаться от зарплаты, и попросить сохранить (еще на несколько лет) только кабинет и секретаршу»[676].

Одним из немногих стихотворений, написанных Элиотом в эти годы, было шуточное стихотворение о старом коте Моргане, живущем в издательстве. Я, говорит Морган, когда-то «пиратничал в дальних морях», но теперь «на Блумсбери-сквере стою при дверях». Впрочем, и сейчас «на старого Моргана падки девчата»[677]. Кот дает бесплатный совет авторам, которые хотят иметь дело с Фейбером и Фейбером: для начала лучше подружиться со старым Морганом.

Один из наиболее известных портретов Элиота был написан в 1938 году его другом Уиндемом Льюисом. Этот портрет, умеренно «модернистский», был куплен за 250 фунтов городской галереей в Дурбане (Южная Африка). Теперь же растущая слава Элиота вновь привлекла художников.

В 1949 году куда более «модернистский» портрет Элиота написал Патрик Херон. На нем лицо Элиота «двоится», как на некоторых картинах Пикассо, кажется, что оно повернуто в профиль и одновременно смотрит прямо на зрителя. Картину тут же приобрела Национальная Портретная Галерея в Лондоне. Увидев ее, Элиот выразил свое удивление: «Это жестокое лицо, жестокое лицо, очень жестокое лицо! Но конечно, можно иметь жестокое лицо, не будучи жестоким человеком»[678].

В том же году еще один портрет написал тот же У. Льюис. Он терял зрение, это была последняя его крупная работа. Желание иметь картину выразил Модлин (Magdalene College) в английском Кембридже, при условии что Элиот сам выкупит картину. Элиот согласился, желая помочь Льюису.

В 1952 году давний знакомый А. Ахматовой, мозаичист Борис Анреп (с 1918-го живший в эмиграции и близкий к блумсберийцам) приступил к работе над последней частью своего цикла мозаичных композиций в лондонской Национальной галерее. Эта часть называлась «Современные добродетели» («Modern Virtues»). Портрет Черчилля олицетворял Неповиновение (Defiance), портрет Ахматовой – Сострадание (Compassion), портрет Элиота – Досуг (Leisure). Он, полулежа, сосредоточенно вглядывался в формулу E = MC².

В начале 1953 года бронзовый бюст Элиота создал знаменитый скульптор Дж. Эпштейн. А летом Элиот вновь побывал в Америке. Президент Иллинойского университета представил его перед выступлением как «человека, которого давно считают своим две великие англоговорящие нации и во все большей степени остальные народы мира»[679]. На этот раз он побывал также в Кембридже (Массачусетс), Вашингтоне, Нью-Йорке и родном Сент-Луисе. В Вашингтоне повидался с Паундом. В Сент-Луисе Элиота сопровождали писательница Дороти Элсмит, его сестра Мэриэн и Эмили. В программу поездки входила лекция «Американская литература и американский язык». Но выступление Элиота было пронизано воспоминаниями о семье Элиотов и собственном детстве.

В Англию он вернулся самолетом.

На Эдинбургском театральном фестивале состоялась премьера «Личного секретаря». Успех оказался не столь значительным, как у «Вечеринки с коктейлями». Но прекрасно расходилось печатное издание.

С некоторых пор Элиот с Мэри Тревельян ежегодно посещал Виндзорский замок. Известность Элиота позволяла избегать обычных туристских маршрутов – например, они встречались с королевским библиотекарем, сэром Оуэном Морсхедом. Но в 1953 году после долгого перерыва в Англию приехала Эмили. Элиот отменил поездку с Мэри, чтобы ее встретить. Обе они присутствовали на премьере «Личного секретаря» в театре «Royal Lyceum». Элиот находился в королевской ложе со своей племянницей Теодорой, а Мэри и Эмили получили обычные места, но по очереди навещали его. Теодора, которая давно знала Эмили, судила бескомпромиссно: та выглядела «бледной тенью самой себя» и лучше бы ей было не приходить[680].

В ноябре 1953-го в Нью-Йорке неожиданно умер Дилан Томас. Ему было 39 лет. Эта ранняя смерть глубоко огорчила Элиота. Правда, после смерти Вивьен и фактического разрыва с Эмили он находил больше оснований для депрессии в себе, чем снаружи. Однажды он заявил Мэри в сердцах (она отметила дату – 22 января 1953 года): «Я верю в ад, да, это так. Я живу сам в постоянном страхе от него. Если существует Небо, должен существовать и Ад. Но и то и другое вне времени и, таким образом, за пределами нашего земного понимания. Но я знаю, что я всегда знал ад – он у меня в костях. Я не думаю, что другие чувствуют то же самое – возможно, в этом отношении я не являюсь нормальным»[681].

Если рассматривать события как театральную пьесу, то линия Мэри была близка к кульминации летом 1954-го. Элиот предложил ей провести часть отпуска вместе. Съездить в компании сестры Элиота Мэриэн и его племянницы Теодоры на остров Уайт у южного побережья Англии. Накануне поездки он показывал Мэри некоторые записи из дневника.

Все вместе прибыли на остров на машине Мэри. Там они поселились в Фаррингфорде, в прошлом это было поместье знаменитого поэта-лауреата Теннисона, а теперь отель. Мэри со всей энергией занялась организацией «туристской программы».

Они съездили в Осборн, летний дворец королевы Виктории. Посмотрели Дурбар-Рум, королевские апартаменты в индийском стиле. Вернулись. После традиционного чая Мэри и Элиот вдвоем поднялись на «холм Теннисона» посмотреть с высоты на живописные скалы под названием Иглы. Эти скалы, ужас мореплавателей в бурю, могли напомнить Элиоту о походах на яхте в юности. Пешком они прошли около двух миль, собирали цветы, лежали на траве. Подальше от обрыва – Элиот боялся высоты. На обратном пути попали в густой туман. Чтобы не потеряться, спустились к пляжу и вернулись в отель вдоль берега.

Ужинали в отеле, в просторном обеденном зале. Элиот сидел спиной к залу, избегая интереса публики. На стене висел портрет Теннисона и портреты Виктории и Альберта.

Мэри радовалась любым знакам внимания. После ужина Элиот научил ее раскладывать пасьянс, которого она не знала.

В какой-то момент, наедине с Мэри, Мэриэн и Теодора завели разговор, что она могла бы выйти замуж за Тома. Конечно, признавали они, у Тома трудный характер, но просили ни в коем случае не оставлять его. Мэри не хотела снова касаться с ним этой темы. Она ведь согласилась на роль ангела-хранителя.

На следующее лето они снова провели часть каникул вместе. Небольшую – всего лишь один уикенд. Мэри опять выступала в качестве водителя. Вдвоем с ней Элиот часто вспоминал прошлое – первые приезды в Европу, работу в банке Ллойда.

В 1954 году он написал лишь одно значительное стихотворение: «The Cultivation of Christmas Trees». Название можно перевести как «Выращивание рождественских елок». Многие мотивы в нем напоминают другие стихотворения рождественского цикла, написанные в 1920-х. Критики в основном обратили внимание на некоторую вялость чувства…

Около 1955 года Мэри по просьбе Элиота не раз возила его по местам, связанным с TWL. По улицам лондонского Сити, мимо «его» банка, мимо пабов, мимо церкви Магна-мученика с ее удивительным алтарем. Они могли пересечь Темзу по Лондонскому или Тауэрскому мосту, могли поехать к Мургейту или прокатиться к Собачьему острову ниже по Темзе. Элиоту нравились районы Лондона, непохожие на фешенебельный Челси. В некоторых из этих мест Элиот когда-то жил с Вивьен.

Он продолжал заботиться о Хейуорде. По субботам он обычно вывозил его (в инвалидном кресле) посмотреть на любительские футбольные матчи в близлежащем парке[682].

Секретарше Валери он иногда помогал с отдыхом. Благодаря его знакомствам два года подряд она остановливалась у писательницы Маргарет Беренс в Ментоне. Отношения с ней оставались чисто рабочими. Она была очень эффективной секретаршей, отвечала за весь, порой сложный, рабочий график. Перепечатывала рукописи. Когда Элиот из-за болезни оставался дома, ездила к нему в Челси. Сотрудники издательства отмечали, что, в отличие от других секретарш, она всегда приходила на работу тщательно одетой и даже носила туфли на высоких каблуках. Элиот жаловался Мэри, что «не может разобраться», что она за человек – любая попытка узнать ее лучше ведет к тому, что она «закрывается, как устрица».

В 1955 году он вновь побывал в США – встречи с семьей, несколько деловых встреч, встреча с Паундом, выступления. В Гарварде он «несколько минут чувствовал себя звездой, как Фрэнк Синатра».

В остальном жизнь, казалось, шла своим чередом. Напрашивается добавить – приближаясь к закату.

В 1956 году Элиот начал работу над новой пьесой с первоначальным названием «Лечебный отдых» («Rest Cure»). В начале февраля он, однако, серьезно заболел – тяжелый бронхит сопровождался затруднениями в дыхании и проблемами с сердцем. Обычно Элиот принимал дигиталис. На этот раз этого оказалось мало, и он на 5 недель попал в больницу. В марте его выписали, но слабость оставалась. К тому же он не хотел отменять запланированную поездку в Америку и готовился к лекциям, отложив работу над пьесой.

Тринадцатого апреля он сообщил Мэри Тревельян, что оставил распоряжение своему врачу, чтобы тот известил ее, если он сам будет неспособен с ней связаться. И она, и Хейуорд по-прежнему чувствовали себя его «ангелами-хранителями». На следующий день он очередной раз отбыл в США.

В конце апреля он выступал на стадионе университета Миннесоты. По подсчетам дотошных американцев, на его лекцию «Границы критики» собралось 13 523 слушателя. За лекцию Элиоту заплатили $2000.

Американский тур включал Нью-Йорк (трижды), Миннеаполис, Чикаго, Кембридж с его Гарвардским университетом, Вашингтон. Элиот чувствовал себя лучше. Правда, на обратном пути Элиот страдал от тахикардии, и с лайнера «Куин Мэри» его забрали на носилках. Он на несколько дней попал в госпиталь, а новость тут же распространили журналисты.

В эти дни его сестра Маргарет скончалась в Кембридже. Дома она была одна. Элиот наверняка представлял себя на ее месте. В начале июля он благодарил Эмили, которая побывала на похоронах. Однако на 1956 год пришелся и драматический поворот в их отношениях, фактически приведший к разрыву.

Всего у Эмили было более тысячи писем Элиота. В некоторые годы переписка была чрезвычайно интенсивной – около ста писем датировано только 1932 годом. В конце 30-х и в военное время – в среднем около 50 в год, после смерти Вивьен – от 10 до 20 [683]. 26 июля 1956-го она написала своему знакомому Уилларду У. Торпу, профессору в Принстоне, предложив передать письма в библиотеку университета: «Т. С. Э. знает о передаче, по крайней мере я спрашивала его весной, есть ли у него предпочтения относительно [места] передачи писем, и он сказал, что нет». В отдельной записке говорилось, что доступ к письмам должен быть закрыт на 25 лет[684].

В коротком письме из Женевы (21 августа) Элиот подтвердил, что место (Принстон, Гарвард и т. д.) для него не имеет принципиального значения, но срок должен быть 50 лет.

Его, однако, все больше тревожили условия доступа к письмам. «Пятьдесят лет – обычный срок [запрета на публикацию]… Но если они будут доступны студентам раньше, возможны многочисленные утечки…» (6 октября). «Что касается писем, переданных в Принстон (это заставляет меня чувствовать себя так, будто я уже умер), читал ли их Торп и другие, или они переданы в запечатанном виде?» (14 октября).

Эмили взволнованно оправдывалась (19-го), говоря, что она и не думала о сроке менее 50 лет и что «ты сам давно уже заставил меня чувствовать… что ты Общественный Деятель». И наивно упоминала «назойливое» давление Торпа. Отвечая (27-го), Элиот с возмущением писал о письмах Джойса, которые были проданы в университет Буффало, и вскоре их показали на экране проектора в Британском музее. «Что ты имеешь в виду… говоря об Общественном Деятеле? Уж точно я …не вижу сам в себе Общественного Деятеля».

12 ноября Эмили сообщила о предстоящей в ближайший уикенд передаче писем (со сроком в 50 лет считая с момента передачи). 19-го ей написал библиотекарь из Принстона, У. Дикс: «По мере того как постепенно проясняется мое представление об объме и богатстве [переписки], я все более счастлив от перепективы получить ее в нашу собственность». В проекте меморандума Дикс предлагал частично открыть доступ к письмам уже через 10 лет (и даже до этого сотрудники библиотеки могли бы иметь к ним доступ как «кураторы»).

В дарственной, подписанной Эмили 17-го, говорилось о сроке в 50 лет, но вокруг условий доступа уже закипали страсти. Эмили написала Элиоту 23-го и переслала ему письмо Дикса. Кроме того, она передала ему пожелание «принстонцев» открыть как можно раньше доступ к письмам, представляющим интерес для исследователей. Как компромисс, предлагалось сразу открыть доступ к письмам, написанным после 1949 года.

Элиот ответил (27-го), что он шокирован этими предложениями. Более того, у него сложилось впечатление, что сотрудники библиотеки уже просматривали письма. Он был недалек от истины. Из «внутреннего» меморандума библиотеки (28-го) известно о приглашении оценщика, чтобы определить ценность коллекции.

В своем ответе (3 декабря) Эмили соглашалась вернуться к первоначальным условиям, раз Элиот на этом настаивает. В ее письме видно стремление оправдаться и подчеркнуть, что сотрудники библиотеки выше подозрений: «Разумеется, никто не читает писем, Том; ты же не думаешь, что я или люди, ответственно относящиеся к своему делу, поступили бы так бесчестно?» С пониманием она отнесется и к тому, что Элиот обратится к библиотеке через своих юристов. А еще ее беспокоит судьба ее писем, которые находятся у Элиота…

Он ответил 11-го, в более спокойном тоне, но по основным вопросам его позиция осталась неизменной. На вопрос о доступе к письмам после 1949 года – решительное «нет». Хотя Эмили уверяла, что писем никто не читал, его беспокоит противоречие. Слова библиотекаря «постепенно проясняется мое представление» предполагают, что он открыл пакет и постепенно знакомится с письмами. А слова о «богатстве переписки» говорят о знакомстве с содержанием. Неодобрение библиотекарей по поводу длительной отсрочки – вообще наглость.

Обмен мнениями по поводу писем коснулся даже рождественских поздравлений. В своем поздравлении (23 декабря) Эмили упоминала, что по ее просьбе Дикс пошлет ему проект декларации, в которой оговариваются все условия передачи.

Ответы Элиота (24 и 29-го) звучали примирительно. Возможно, потому что другое, очень важное решение уже было принято.

8

В конце ноября 1956 года Элиот сделал предложение Валери Флетчер[685]. По рассказу Ф. Томлина – в виде записки, вложив ее между подписанных писем, предназначеных для отправки.

На следующий день, когда Валери ответила согласием, Элиот негромко поинтересовался: «Так как меня зовут?»

Никогда раньше она не называла его Томом.

Помолвка с Валери держалась в глубоком секрете. Правда, Хоуп Мирлис, приезжавшая ненадолго из Южной Африки, обратила внимание на ее сияющий вид.

Место и время бракосочетания – тоже. Церемония началась в 6.15 утра 10 января 1957 года в церкви Святого Варнавы на Аддисон-роуд (St. Barnabas Church on Addison Road), где когда-то венчался Жюль Лафорг. Символическое значение могла иметь и дата – Лафорг обвенчался 31 декабря 1886 года.

О предстоящем браке Элиот известил только своего поверенного, а также коллегу по издательству Питера де Сатоя, который должен был нанять новую секретаршу. Свидетелями на свадьбе были родители Валери. Священник, венчавший новобрачных, сам выступал в роли «друга жениха».

Свадебный банкет свелся к завтраку. В тот же день Элиоты улетели на юг Франции. Издательство было извещено о браке письмом от поверенного Элиота.

9

Посвящение к последней пьесе Элиота трудно перевести дословно, сохранив интонацию. В вольном переводе:

Моей жене

Перед которой я в долгу за всплески удовольствия,

Которые оживляют мои чувства во время бодрствования,

И за тот ритм, который правит нашим отдыхом во время сна,

Единый ритм дыхания

Любящих…

Которым приходят в голову одни и те же мысли без нужды в словах

И которые бормочут одни и те же слова, не нуждаясь в значении:

Тебе я посвящаю эту книгу, чтобы вернуть в меру возможного

В виде слов малую часть того, что ты дала мне.

Слова значат то, что говорят, но у некоторых есть и другое значение

Только для тебя и для меня[686].

Пьесу «Престарелый государственный деятель» («The Elder Statesman») Элиот начал еще в 1956 году, но «вдохнуть жизнь» в нее он смог только после женитьбы. «Я могу лишь сказать, что эта пьеса очень изменилось (и я верю, стала лучше), – отмечал он в 1958-м, – благодаря тому, что столь значительная часть была написана в течение этого последнего года, чем если бы я закончил ее до нашего бракосочетания»[687].

Ее сюжет – кризис, духовный и житейский, в жизни тяжело больного лорда Клэйвертона и его разрешение. Мифологические эринии из «Семейного сбора» превратились в персонажей, которые напоминают о «грехах молодости» лорда Клэйвертона, тогда еще просто Дика (Ричарда) Ферри. Это Федерико Гомес, соученик Дика в Оксфорде, в прошлом – Фред Калвервелл. Теперь он стал чем-то вроде олигарха в вымышленной латиноамериканской стране Сан Марко. И миссис Каргилл, в юности – Мэйзи Баттерсон, позже – эстрадная певичка, известная как Мэйзи Монджой, а ныне – вдова богатого бизнесмена м-ра Каргилла.

В пьесе множество аллюзий на жизненные обстоятельства самого Элиота и на прежние его произведения, включая TWL.

В истории знакомства Дика Ферри с Мэйзи важную роль играет плоскодонка, punt, на которой она каталась с двумя подругами. Девушек было три, как дочерей Темзы в TWL. Вспоминается и история знакомства Элиота и Вивьен.

Речь не только о сходстве. Вполне возможно противопоставление или сопоставление вариантов судьбы. Мэйзи Баттерсон подавала в суд на Дика Ферри за нарушенное обещание жениться, но согласилась на щедрую компенсацию, которую выплатил его отец. После этого она какое-то время была «звездочкой» мюзик-холла и запомнилась номером «Еще тебе не поздно полюбить меня». А овдовев, угрожает продать на аукционе юношеские письма лорда Клэйвертона.

Фред Калвервелл, Гомес, напоминает о другом:

Дик, помнишь ту лунную ночь,

Когда мы возвращались в Оксфорд? Ты был за рулем

<…>

Ночь, когда ты переехал того старика на дороге[688].

Оказывается, правда, что старик уже был мертв. Это могло бы оправдать будущего лорда перед законом. Но грех не так прост – Фред напоминает, что с ними были девушки (возможно, одной была Мэйзи). Они не поняли, что произошло, а Дик не хотел, чтобы их позвали свидетельствовать, поэтому продолжал жать на акселератор. Грузовик, ехавший следом, остановился. И водителя обвинили в гибели старика. Узнав об этом, Дик молчал, боясь разрушить свою карьеру. То, что старик умер раньше, естественной смертью, выяснилось только на суде.

Тема «скелета в шкафу» не раз возникает в творчестве Элиота. В TWL упоминается труп, который «посадил у себя в саду» Стетсон. Брутальный Суини напевает, что всякий может «прикончить» девушку. В «Семейном сборе» жену Гарри то ли случайно смыло волной, то ли ей «помог» он сам. А может, она покончила с собой.

Но в «Престарелом государственном деятеле» эта тема разрешается через исповедь Клэйвертона перед любящей дочерью, Моникой. Элиот находит слова, благодаря которым выходит за пределы абстрактной моральной схемы – «грех и последующая расплата», достигая психологической глубины, которой не хватало в предыдущих пьесах.

Дик стал лордом Клэйвертоном благодаря браку с матерью Моники. Но исповедаться перед ней было невозможно:

Как раскрыть свое сердце,

Когда ты уверен в неправильном ответе?

Как сделать признание без надежды на прощение?[689]

Позже мать Моники умерла. Исповедаться «перед народом» он тоже не может. Преступлений с точки зрения закона за ним не числится:

Труднее признаться в грехе, в который никто не верит,

Чем в преступлении, которое может оценить каждый.

Но, продолжает он, главное:

Не гнусность моих поступков,

А факт моего признания. Причем тебе, Моника,

Тебе, среди всех людей[690].

К слову, по человеческим меркам поступки Клэйвертона не были такими уж гнусными… Но главное в пьесе – это даже не его исповедь, а роль, которую играет любовь.

В последнем из «Четырех квартетов» Элиот говорил: «Любовь – это незнакомое Имя» («Love is the unfamiliar Name»).

Клэйвертон признается в конце пьесы, что только сейчас понял, что такое любовь, и называет себя «начинающим в практике любви».

О любви в пьесе говорят почти все персонажи, но только трое – всерьез. Моника, ее жених Чарльз и лорд Клэйвертон.

Некоторые из слов, предназначавшихся Валери, Элиот мог отдать Чарльзу, а другие – Клэйвертону.

Чарльз. О моя дорогая,

Я люблю тебя, насколько хватает слов и еще больше.

Странно, что слова так неадекватны.

Но, как астматик за каждый вздох,

Любящий должен биться за каждое слово[691].

Лорд Клэйвертон. <…> Если у человека найдется другой,

хотя бы один за всю жизнь,

Кому он желает признаться во всем —

Включая, учти это, не только преступления,

Не только низость, злокозненность и трусость,

Но даже смешные ситуации,

Где он вел себя как дурак (с кем этого не бывало?) —

То он любит этого человека, и его любовь спасет его[692].

Что еще? И в этой, последней пьесе есть пуританская бескомпромиссность оценок, которую Элиот сохранил до конца, несмотря на стремление «духовно вернуться» в «старую Европу».

Она чувствуется в отношении лорда Клэйвертона к самому себе и к своему сыну Майклу. Но он признает свободу выбора.

Моника любит отца. Правда, вначале она любила лживый образ, маску, но исповедь Клэйвертона исправила положение.

С сыном Клэйвертон конфликтует. Майкл поддается соблазну, который олицетворяет Калвервелл-Гомес. В союзе с миссис Каргилл ему удается убедить Майкла поехать в Сан Марко в качестве своего помощника. Гомес говорит, что сможет предоставить первый отпуск Майклу только через пять лет, это выглядит подозрительно. Но перспектива легкого богатства, возможность рассчитаться с долгами (одна из причин конфликта с отцом) манит Майкла, не способного к упорной работе, и он ни в чем не хочет сомневаться. Что ж, говорит Клэйвертон:

Майкл свободен в своих действиях. И если он выберет

Отдать себя в вашу власть, Фред Калвервелл,

По своей собственной воле стать рабом,

Я не могу помешать ему[693].

Правда, он признает, что совершил в прошлом множество ошибок, воспитывая Майкла, и говорит, что никогда не отвергнет его, даже если Майкл его отвергает. Но подобно пастору Димсдейлу в «Алой букве» Готорна, он считает, что грех определяется только через отношение к самому грешнику.

Еще критик Э. Вильсон в рецензии на «Poems 1909–1925» писал, что «истинное значение Элиота не столько в том, что он поэт европейского распада, сколько в том, что он поэт американского пуританского темперамента»[694].

Сам Элиот высказался (в 1954 году) более точно, что он сочетает в себе «католический склад ума, кальвинистское наследие и пуританский темперамент»[695]. В католицизме, однако, посмертная судьба души не считается предопределенной изначально, как в кальвинизме. В любую минуту жизни личный выбор имеет значение. И кроме Рая и Ада есть место для Чистилища.

Страдание значило для Элиота очень много. Это видно по его стихам. Видно по тому, как он истязал себя, сочетая работу в банке с интенсивной литературной работой. Как жестко, даже жестоко, оборвал отношения с Вивьен, а позже – с Эмили и Мэри!

Тяга к страданию, иногда фанатическая, близка и католицизму. Но с католическими мистиками Элиота связывают и вера в свободу выбора и возможность преображения.

Поздняя любовь поменяла «структурную формулу» его личности. Элементы остались, но соотношение между ними изменилось. Образы и символы, и возвышенные, и связанные с упадком и разрушением, разошлись в стороны, пропуская иную реальность, где нашлось место для обычной, естественной и искренней любви, которой недоставало раньше.

В поддержку этого убедительно свидетельствует многое, несмотря на то что часть свидетельств исходит от «заинтересованных лиц». И незамысловатые бытовые детали (Элиоты иногда гуляли по Лондону, взявшись за руки[696]) убеждают не меньше, чем декларации.

В интервью 1972 года Валери Элиот говорила: «Он нуждался в человеческой любви, чтобы его жизнь обрела завершенность, в том, чтобы кто-то любил его ради его самого»[697].

Томлин рассказывает, как впервые увидел Валери: «Я уже пришел в отель, как обычно, намного раньше, чем договаривались, и был свидетелем того, как он появился, опираясь на руку этой совершенно потрясающей молодой леди. Вся его манера держаться, выражение лица, настроение преобразились, как будто огромную тяжесть сняли с его плеч»[698].

Элиот старался не расставаться с Валери ни на минуту и все же писал ей письма (примерно раз в неделю).

Не сразу, но он дал ей разрешение заниматься всей своей перепиской. «Когда мы поженились в 1957-м, – вспоминала она, – я была растеряна, узнав, что мой муж запретил публикацию своей переписки в будущем, поскольку я осознавала ее значение и обаяние. А так как он часто читал мне вслух по вечерам – Кима, английскую и французскую поэзию, Шерлока Холмса, Записки Пиквикского клуба, Дядюшку Римуса – я пользовалась любым случаем, чтобы коснуться писем поэтов, пока он в конце концов не рассмеялся и не сказал, что уступит, при условии что я сама буду заниматься отбором и редактированием»[699].

Трогательно и, пожалуй, немного нелепо выглядит и то, что после женитьбы Элиот начал посвящать Валери эротические стихи и надписи. В целом они не предназначались для публикации. Некоторые сохранились на подаренных ей книгах.

Вскоре после заключения брака Том и Валери побывали у ее родителей в Лидсе. Элиот понравился теще (на шесть лет его моложе), которая почувствовала в нем «юношескую неиспорченность».

Вот еще один взгляд со стороны. Молодая поэтесса Сильвия Плат (1932–1963), в 1960-м побывала в гостях у Элиотов: «Элиоты живут на первом этаже удивительно унылого кирпичного здания. Уютная, роскошная квартира. Его жена, родом из Йоркшира, красивая, белокурая & розовая. Он был чудесен. Нам сразу стало легко. Мы обменивались впечатлениями о поездке в Америку. Пили шерри у камина, где горел уголь. Я чувствовала, будто сижу рядом с божеством, спустившимся на землю: вокруг него был такой ореол величия. Его жена показала мне в спальне его фото в младенчестве и в детстве. Он был красив с самого начала. Удивительно ироничен & полон юмора»[700].

Заявление, которое Элиот распорядился обнародовать после того, как его письма к Эмили Хейл попадут в открытый доступ, завершалось словами: «Только в последние несколько лет я узнал, что значит любить женщину, которая искренне, самоотверженно и всей душой любит меня. Мне трудно поверить, что кто-то равный Валери когда-либо мог существовать или появится в будущем, я не могу поверить, что когда-либо существовала женщина, с которой я бы чувствовал такое полное единство, как с Валери. Мир с моей любимой женой Валери был хорошим миром, таким, какого я никогда не знал раньше. В возрасте 68 лет мир для меня преобразился, а я был преображен Валери.

Да покоимся мы все в мире»[701].

Вряд ли человеческая любовь, какой бы она ни была сильной и искренней, могла изменить взгляды Элиота на Ад, Рай и Чистилище. Она могла дать ему иное – не основанную ни на какой логике уверенность, что сам он избежит Ада. Вряд ли, даже в самые счастливые минуты, он был абсолютно уверен в Рае, но к Чистилищу он, судя по тому, какое место эта тема занимает в его поэзии, внутренне готов и на него внутренне согласен.

10

Эмили Хейл, Мэри Тревельян и Джон Хейуорд тяжело переживали внезапный брак Элиота.

Перед Рождеством он написал Эмили. Письма шли около недели. Ответное письмо, даже отправленное сразу, не могло прийти до свадьбы. Очевидно, он хотел избежать эмоциональной конфронтации при расставании. Эмили нашла в себе силы ответить с достоинством. И написала не только Тому, но и Валери.

Вернувшись из свадебного путешествия, Элиот поблагодарил ее за «замечательные письма» также от имени Валери, и выразил надежду, что она сможет приехать в Англию и они смогут повидаться. Последнее его письмо, оказавшееся в архиве Принстона, датировано 10 февраля.

Хейуорду вечером накануне женитьбы он вручил письмо в конверте (датированное 7 января и адресованное «Джону Хейуорду, эсквайру») и попросил прочитать тут же. Все было напечатано на машинке. Элиот объяснял, что утром он женится на Валери Флетчер. Что Хейуорд – первый из друзей, кому он сообщает об этом (не считая тех, чья помощь была необходима для организации церемонии); утром они с женой уезжают во Францию, в Ментон, и по возвращении в Лондон поселятся в отеле, пока не подыщут новую квартиру. Он добавлял, что, обдумав положение Хейуорда, намерен оплачивать свою долю до 1960 года, когда истекал контракт аренды квартиры.

Подписано было письмо «горячо преданный тебе Том» («affectionately yours»), но Элиот просил Хейуорда «ничего не обсуждать, в особенности прошлого».

Хейуорд также встретил новость со всем возможным достоинством. Вслед новобрачным он послал во Францию поздравительную телеграмму. Элиот ответил благодарственной открыткой. Позже Хейуорд признавался, что почувстовал себя так, будто «Том внезапно умер», а позже, когда к нему вернулось язвительное остроумие, в кругу знакомых с издевкой называл себя «вдовой».

Письмо Мэри Тревельян было написано тогда же, когда письмо Хейуорду, но получить его она должна была позже. По воспоминаниям Мэри, когда она узнала о женитьбе, первой ее мыслью было «Том сошел с ума». Чуть позже, в ответ на ее письмо, в котором говорилось, что ее привязанность к Элиоту неизменна, он ответил резко, назвав это письмо непозволительной дерзостью. Позже он прислал Мэри приглашение на ужин, но она вежливо отказалась. После этого они больше не встречались. Чуть позже она взялась за написание мемуаров об Элиоте, использовав при этом более двухсот писем, которые сохранила. Рукопись под названием «Папа с Рассел-сквера» (имеется в виду «папа Римский») до сих пор не опубликована, но к ней имели доступ многие исследователи[702].

Переписка Эмили Хейл с Элиотом после 1957 года практически прекратилась. В октябре она все же приехала в Англию. Из Чиппинг-Кэмдена она написала Элиоту: «Ничто больше не кажется естественным, но если для тебя имеет значение, чтобы я познакомилась с Валери, и наша давняя дружба могла продолжаться нормально, быть может, сейчас самое время»[703]. Она писала, что будет проездом в Лондоне (не уточняя даты).

Элиоту ее поведение казалось странным. Он ответил, что болеет гонконгским гриппом и диктует письмо Валери, но позже они могли бы встретиться в Лондоне за ланчем. Ответ Эмили пришел в самом конце октября. Она сообщала, что возвращается в Америку по совету доктора, и встреча не состоялась. Время от времени Элиоты продолжали получать новости об Эмили от Элинор.

В январе 1958 года Валери закончила перепечатку черновика новой пьесы. Импрессарио Шереку она сообщила, что Элиот болеет. Готов только один экземпляр, но он может прийти и прочитать его.

Текст разочаровал Шерека, но Валери предупредила: «Это первый набросок, его нельзя уносить. В любом случае Том страшно нервничает, надо зайти к нему и сказать, что он вам нравится, иначе это может плохо отразиться на его здоровье». Чувствуя неловкость, Шерек присел на край кровати Элиота, который выглядел очень больным, и сказал, что пьеса блестящая. После этого вид Элиота сразу изменился к лучшему. В ходе обсуждений с Шереком и режиссером Брауном Элиот все же внес много изменений.

На премьере Элиот с Валери сидели, взявшись за руки. Зрители хорошо приняли пьесу, и Элиот, подбадриваемый Валери, вышел на сцену после представления. Когда смолкли аплодисменты, многие обратили внимание, что он молчал, пока не смог найти глазами Валери. После этого он произнес короткую, но хорошо построенную речь.

На следующее утро он с привычной уверенностью держался на пресс-конференции, а затем, к удивлению Шерека, по собственной инициативе сократил пьесу на девять с половиной минут, а после обсуждения с Шереком еще на четыре минуты.

Приближалось семидесятилетие Элиота.

Лондонская премьера состоялась в Кембридж-театре 26 сентября, в день его рождения. Элиот с Валери сидели в королевской ложе вместе с Шереками. Элиот предусмотрел ложу для Хейуорда. На премьере присутствовали многочисленные знаменитости, такие как актер Дуглас Фейрбенкс и скульптор сэр Джекоб Эпстайн. После представления Элиоты и Шереки присоединились к банкету в ресторане «Экю де Франс», где труппа отмечала премьеру. В полночь юбиляру поднесли торт, украшенный сахарным «гусиным пером», со свечой сверху, и подарили тисненую кожаную папку для рукописей. Шерек выразил надежду, что автор скоро подарит всем замечательную новую пьесу.

Одним из гостей был Ф. Томлин. В конце банкета к нему подошла Валери и пригласила на следующий вечер отметить юбилей в узком кругу. «Надо отдать должное жизненным силам Элиота, – вспоминал Томлин, – вернувшись только в 5 утра из «Экю де Франс», он был в превосходном настроении».

Валери организовала прием в новой квартире, на Кенсингтон-корт-гарденс, 3. Были, не считая Элиотов и Томлина, Эпштейн и Браун с женами, Руперт Харт-Дэвис (коллега по издательскому делу), некая Рут, старавшаяся держаться незаметно, а также школьная подруга Валери Бетти Харрис. «Оттого, что вечер был совсем небольшим, он становился даже интересенее», – отмечал Томлин.

Квартира находилась на первом этаже. Томлину она показалась образцом «счастливого дома». Контраст с предыдущей квартирой был разительным. «Кабинет Элиота был слева, а сразу за ним – вход в гостиную. Это была очень ярко освещенная и комфортабельная комната со множеством фото над камином, портретом кисти Уиндема Льюиса напротив и множеством книг, в большинстве новых, на полках вокруг».

Томлин был озабочен, насколько удачным окажется его подарок. Он хотел подобрать какую-нибудь книгу, которая напомнила бы Элиоту о его молодости. Не сумев найти что-либо подходящее, он купил переиздание старинного английского перевода (1688) книги Фонтенеля «О множественности миров». Книга и сейчас читается с увлечением, но Томлин рассчитывал, что Элиоту понравится, что Фонтенель прожил без малого сто лет. «Футляр был покрыт шелком, и, когда Элиот взял его в руки, он заметил, что прикосновение “похоже на ласку”».

Томлин рискнул процитировать Фонтенеля, которого спросили перед смертью, что он чувствует. «По преданию, он ответил, что “испытывает …некоторое …затруднение…продолжать существовать”, и умер».

По словам Томлина, «так как «Престарелый государственный деятель» завершался признанием, что смерть для него не содержит “никаких ужасов”, вряд ли моя нота была фальшивой».

Под сурдинку в разговорах мелькало, что не все одобряют брак Элиота, но он, очевидно, был счастлив.

Кто-то из гостей заметил, что один из критиков по имени Айвор Браун заявил, что никто в реальности не испытывал бы всю жизнь такого острого чувства вины, как лорд Клэйвертон, переехав покойника. По крайней мере, не он сам, Айвор Браун. «На это Элиот, выдержав паузу и совсем опустив голову на грудь, медленно прошептал: “Счастливчик Айвор Браун!”…»

Именинный торт был от кондитера королевы. «Харт-Дэвис зажег семь свечей, и, когда торт поставили на низкий столик, Элиот, стоявший по другую сторону, быстро опустился на колени – движение, в котором он напрактиковался на церковных службах – и быстро задул их одну за другой».

Веселье нарастало. Эпштейн (старше Элиота на восемь лет и тоже недавно женившийся) произнес тост. «Одна из женщин подошла и обняла Элиота, который поднялся с колен, и хотела его крепко поцеловать, чтобы выразить всеобщие чувства, но он смущенно уклонился, изображая, как борется, чтобы расцепить ее руки. Я думаю, ему все равно было приятно. <…> Элиот, которому не нравилось долго находиться вдали от Валери, настоял на том, чтобы проводить нас всех до двери вместе с ней. Но по дороге мы зашли в святилище. <…> Серебряный крест в стеклянном футляре стоял на каминной доске и по контрасту с гостиной в кабинете чувствовался “неяркий отсвет религии”. А Валери подвела нас к более светской части комнаты, показала удостоверение, пришпиленное рядом с некоторыми фотографиями, и шляпу “стетсон”, которую ему нравилось носить и которые подтверждали, что он – почетный помощник шерифа в Далласе. Комната выглядела гораздо аккуратнее его кабинета у Фейбера». Элиот сказал, что она точно аккуратнее его комнат в «религиозном общежитии», где он жил в конце тридцатых.

«Задаешь себе вопрос, как много людей видели комнаты, где он должен был проводить самые одинокие часы своей жизни, – пишет Томлин. – Большинство людей, включая Льюиса, не представляли, где он живет; и это вносило вклад в атмосферу тайны, которая его окружала».

«Таким образом закончилось то, что Элиот называл “самым счастливым днем рождения, который я когда-либо знал”»[704].

11

Подъем жизненных сил, вызванный женитьбой, продолжался около трех лет. «Взаимная любовь всегда делает моложе. Сейчас, в семьдесят, я чувствую себя более молодым, чем в шестьдесят».

В наиболее оптимистические минуты Элиот говорил, что напишет новую пьесу. Он думал и о стихах: «Мне любопытно посмотреть, не захочу ли я написать еще несколько стихотворений, хотя скорее в ином стиле. Я чувствую, что я исчерпал что-то до конца с «Четырьмя квартетами», и нечто новое потребует иных средств выражения»[705].

Напечатано было только «Посвящение жене».

Но энергии для семейных забот и участия в общественной жизни еще хватало.

В письмах и интервью 1957 года Элиот выражал озабоченность такими событиями, как Венгерское восстание[706]. В следующем году он принял участие в кампании в поддержку Б. Пастернака, подписал телеграмму в его защиту[707] и переслал ему в подарок некоторые свои книги[708]. В 1960-м Пастернак сумел переслать письмо Элиоту, в котором благодарил за подарок, но подчеркивал различие своей поэтики и поэтики Элиота. При этом сравнение текстов показывает, что «Литтл Гиддинг» мог повлиять на последнее стихотворение Пастернака «Единственные дни», которое заканчивается знаменитыми строчками «И дольше века длится день / И не кончается объятье»[709].

Элиот ясно понимал, что Валери должна надолго пережить его. И будущее ее очень его заботило. В 1958 году (с апреля по июнь) состоялась их первая совместная поездка в Америку. Тогда же газета «Boston Globe» опубликовала интервью с Элиотом под характерным заголовком «Представляя Валери С[оединенным] Ш[татам]»[710].

Охват был очень широким. В библиотеке Остина Элиот открывал выставку своих первоизданий и надписал Валери первое издание «Пруфрока». В Далласе (где в 1963-м убьют президента Кеннеди) ему присвоили звание почетного помощника шерифа. Нью-Йорк он посетил по приглашению своего американского издателя, выступал в Колумбийском университете. Валери с гордостью носила браслет, подаренный Элиотом, с подвесками в виде крошечных книжек с названиями его главных произведений.

После Нью-Йорка – Бостон и Кембридж. Валери надо было ввести в «клан» Элиотов. За два года до этого он исправил надпись на подаренной ей книжке с «мисс Флетчер» на «новобранцу в клане Элиотов». Они повидали последнюю из сестер Элиота, Мэрион, кузину Элинор, другую кузину, Марту, вдову Генри Терезу. Фотографировались на память. Один из снимков Валери запечатлел Тома в окружении родственников около дома 83 по Браттл-стрит, где жила Мэрион.

Перед возвращением в Англию Элиот выступал с чтением стихов. Отвечая на вопросы, он сказал, что самые поздние, разумеется, лучше всего, но те, которые он еще напишет, будут еще лучше.

Валери в свою очередь волновало здоровье Элиота. Лондонский климат был для него постоянной угрозой, и она выбрала стратегию – покидать Англию в осенне-зимнее время. В 1959 году по настоянию Валери они провели зимние месяцы на Багамах. Многие варианты поездок отвергались из-за опасений по части здоровья, например поездка в Турцию.

Отдых на Багамах прошел удачно. Валери писала подруге, что Элиот «загорел, как индеец». На обратном пути в Англию они побывали в Нью-Йорке. Элиот дал интервью для «Парижского обозрения». Редактор «Гарвардского адвоката» Д. Холл, видевший Элиота два года назад (тогда Элиот показался ему измученным), был поражен, что теперь «Том выглядит добродушным, изысканным, стройным и красивым, и покрыт хорошим загаром». На банкете в его честь Элиот держал ложку в левой руке, потому что правой держался за руку Валери[711].

На третьем году новой жизни Элиот довольно легко перенес относительный неуспех своей последней пьесы. «Престарелый государственный деятель» воспринимался как слишком старомодный на фоне таких пьес, как «Оглянись во гневе» Ардена или «В ожидании Годо» Беккета. Но все, что он хотел там сказать, был сказано…

В конце мая в итальянском посольстве в Лондоне Элиоту вручили золотую дантовскую медаль. Как «общественная фигура», он по-прежнему был очень востребован. Вызывает уважение то, что его отношение к старым друзьям и знакомым ни при каких обстоятельствах не принимало «звездных» черт. Летом 1959 года после многолетней ссоры наметилось что-то вроде примирения с Олдингтоном (которому оставалось жить три года).

Благодаря хлопотам Элиота и ряда видных поэтов и писателей самых разных политических взглядов в апреле 1958-го с Паунда сняли обвинение в государственной измене и после нового психиатрического освидетельствования выпустили из клиники. Почти сразу Паунд уехал в Италию. На следующий год он написал Элиоту, объявляя все свое творчество никуда не годным. Элиот ответил длинной телеграммой, превознося Паунда. Его «достижения… создавали эпоху», перед ним «все ныне живущие поэты в долгу». И подписал ее «с любовью, Поссум»[712].

Осенью 1959 года стали циркулировать слухи, что нашлась рукопись TWL с правкой Паунда[713]. В переписке с Паундом, вновь ставшей довольно интенсивной, Элиот критически отзывался о своей жизни и творчестве, говоря, что разве что создание TWL и трех последних «квартетов» того стоило. Можно видеть в этом стремление смягчить депрессию Паунда, но слова, что «о многом в своей жизни он не в состоянии думать подолгу» (в письме от 29 января 1960 года) выглядят исповедальными[714].

«Ближний круг» неотвратимо сужался. Умер Колин Брукс, рекомендовавший Валери на должность секретарши. Тяжело болел Дж. Фейбер (осенью 1958-го он перенес инсульт). Завязывались, однако, и новые знакомства. В гостях у Элиотов появлялся Игорь Стравинский (1882–1971). Обсуждалась даже возможность совместной работы над оперой. В итоге Стравинский, который очень высоко ценил Элиота, в 1962 году положил на музыку одну из частей квартета «Литтл Гиддинг».

Элиот старался финансировать «поездки на юг зимой» из текущих заработков, чтобы больше оставить Валери. Источником их в основном были лекции, за которые ему теперь очень хорошо платили.

Осенью 1959 года состоялась новая поездка в США. 29 октября Элиоту вручили медаль Эмерсона-Торо. Он прочитал лекцию о влиянии ландшафта на поэтов. Он наконец смог показать Валери места своего детства. Они посетили Сент-Луис, 11 ноября он выступал в Мэри-институте по случаю столетия школы. Там он читал строки о Миссисипи из «Драй Сэлведжес». Поездка оказалась чрезвычайно утомительной, но Элиот был доволен. На обратном пути, в Нью-Йорке, он «позволил себе выкурить сигару в качестве награды» (вопреки запрету врачей).

В Лондон вернулись в конце ноября. Для профилактики бронхита Элиоту прописали антибиотики, но к концу года он снова чувствовал себя плохо. Выбрались в Вортинг, на побережье, но из-за эмфиземы ему хватало сил только на короткие прогулки по пляжу. В конце января поехали в Марокко, но поездка сложилась крайне неудачно.

Элиот простудился по дороге в Танжер. Оттуда они с Валери поехали во внутренние районы страны, но слишком сухой воздух, жара и пыль оказались не лучше смога. Бронхит осложнился астмой. А 29 февраля произошло катастрофическое Агадирское землетрясение, и Марокко стало не до туристов. Пришлось вернуться в Англию. Последствия неудачной поездки чувствовались долго, но он не хотел уклоняться от многочисленных обязательств. Уже 15 марта он выступал на ежегодном банкете Королевской Академии Искусств. Его соседом по столу оказался Черчилль, которому исполнилось 85 лет. В этом году Академия организовала персональную выставку его живописи. Элиот рассказывал знакомому, что, по словам Черчилля, тот ощутил, что стареет, только после 80.

В своем выступлении Элиот выразил надежду, что правительство уменьшит налоги на науку и культуру.

Осенью он согласился выступать в качестве свидетеля защиты на судебном процессе (Корона против издательства «Penguin»). Издательство опубликовало без сокращений «Любовника леди Чаттерлей» Лоуренса и было обвинено в нарушении закона «О непристойных публикациях». В прошлом Элиот резко критиковал Лоуренса. Теперь он собирался утверждать, что достоинства книги перевешивают тот риск, что она «может шокировать некоторых читателей», и выразил удивление, что прокурор выбрал для обвинения книгу Лоуренса, а не, например, «Лолиту» Набокова. Свидетельствовать ему не пришлось: защита опасалась, что обвинение напомнит о его прежней позиции.

В ноябре вновь всплыл вопрос о его письмах к Эмили. До Элиота дошел слух, что она пишет к ним комментарий. И тогда он подготовил заявление для обнародования в момент открытия доступа к письмам.

Вначале он счел необходимым подчеркнуть: «Есть многое, для чего не найдешь слов даже на исповеди». По его словам, он влюбился в Эмили в 1912 году и решился признаться в своих чувствах в 1914-м, но не встретил взаимности. Решающее влияние на его жизнь оказала встреча с Паундом, убедившим его остаться в Англии и посвятить себя поэзии. После женитьбы на Вивьен, уже через год, он уверил себя, что по-прежнему любит Эмили, хотя это могло быть просто реакцией на неудачный брак.

«Думаю, с Вивьен я хотел лишь флирта или легкого романа: я был слишком робок и неопытен, чтобы достичь успеха в этом с кем бы то ни было. Я уверен, что сумел убедить себя, что люблю ее, просто потому, что хотел сжечь корабли и заставить себя остаться в Англии. А она убедила себя (под влиянием Паунда), что спасет поэта, удерживая его в Англии. Ей замужество не принесло счастья: последние семь лет жизни она провела в психиатрической клинике. Мне оно принесло то состояние духа, из которого родилась TWL. И спасло от брака с Эмили Хейл.

Эмили Хейл убила бы во мне поэта; Вивьен едва не убила меня, но сохраняла жизнь поэту. Оглядываясь назад, кошмарная агония моих семнадцати лет с Вивьен кажется предпочтительнее тусклого ничтожества посредственного преподавателя философии».

Элиот касался также истории своих отношений с Эмили, подчеркивая, что «годами я оставался в разладе с собой (как я был в разладе с собой, но по-иному, в 1911–1915)». Он явно стремился преуменьшить их значение, почти не затрагивая тех лет (1933–1946), когда было написано большинство писем. «Я виделся с Эмили Хейл в Калифорнии (где она преподавала в колледже для девушек) в начале 1933-го и некоторое время каждым летом, я думаю, начиная с 1934-го…»

Когда умерла Вивьен, он «неожиданно понял», что любил только память о прошлом, и осознал, «насколько мало общего у него с Эмили». «Полюби он другую женщину» в годы брака с Вивьен, он, возможно, осознал бы это раньше.

Заканчивалось заявление словами, что только с Валери он узнал, что такое любить женщину, которая поистине от всего сердца и бескорыстно любит его самого[715].

12

Переживания, связанные с составлением заявления, не были заметны ни для кого, кроме Валери. Дэвид Джоунз, поэт и художник, приглашенный в 1960-м на рождественский ланч к Элиотам, был в восторге от их гостеприимства[716].

В начале 1961 года Элиоты отправились на Ямайку. По просьбе «Таймс» Элиот заранее написал некролог на случай кончины Дж. Фейбера. В отличие от Марокко отдых на Карибском море прошел хорошо. Через два месяца Элиоты вернулись в Лондон. Фейбер умер 31 марта, и некролог был напечатан. Выступая после заупокойной службы по Фейберу, Элиот говорил: «Я любил этого человека, и часть моей жизни теперь погребена вместе с ним. Да покоится он в мире».

К четырехлетнему племяннику Валери Грэхему Флетчеру Элиот относился как к собственному сыну. Непосредственность Грэхема его нисколько не смущала. Грэхем считал, что голос дяди Тома напоминает блеяние овцы. К тому же он пел медленно, тщательно выговаривая каждое слово. Но сам Грэхем охотно пел ему церковные гимны, а Элиот распевал «бессмыслицы» Эдварда Лира вроде «Совы и кошечки», не смущаясь иронией в адрес церкви – «И этим кольцом обручил их священник, индюк, оказавшийся там…»[717].

Когда Грэхем подрос, они могли петь и такие песенки, как «Гитлеру досталось всего одно яйцо»[718] – Грэхема удивляло, что дядя знает слова. Будучи вместе, они ускользали из под присмотра Валери, чтобы накупить в «лавке приколов»: каких-нибудь бомб-вонючек, пластиковых «собачьих экскрементов» или «чернильных клякс». Они могли зайти в холл отеля и раздавить стеклянную ампулу «вонючки». Грэхем вспоминал, что, убегая из отеля, он был «способен развить удивительную скорость для семидесятилетнего с эмфиземой, охваченного приступом истерического смеха и размахивавшего тросточкой на манер Чарли Чаплина»[719].

Означает ли это, что Элиот сохранил в себе много детского, как об этом говорили Валери и ее мать? Скорее его тянуло к детям, поскольку собственных у него не было.

Тогда же он участвовал в работе комиссии по подготовке новой редакции псалтири и писал в «Таймс», критикуя новый перевод Библии.

Летом он прочитал свою последнюю лекцию на выпускной церемонии университета Лидса, родного города Валери. Лекция называлась «Критиковать критика». Готовя ее, Элиот писал одному из знакомых: «Она будет носить скорее личный характер и состоять из рассмотрения и переоценки моей собственной литературной критики за многие годы…»[720]

Большинству студентов лекция показалась тусклой и скучной. В центре внимания молодежи были «новые звезды» вроде Элвиса Пресли (1935–1977). Молодежная культура становилась особым явлением и вовлекала в свою орбиту миллионы людей, чувствовавших себя соучастниками творчества нового. Не случайно именно тогда появились первые «хиты» Боба Дилана. Несколько лет оставалось до молодежной революции 1968 г. и «ураганной» мировой славы «Битлз».

Элиот не отгораживался от нового, но у него не оставалось ни сил, ни желания для новых революций. Сохранился его комментарий на программке комического обозрения «За гранью края» (авторы и исполнители А. Беннетт, П. Кук, Д. Мур и Дж. Миллер), которое он посетил с Валери в 1961 году: «Удивительно мощная четверка молодых людей: хорошо поставленое и динамичное шоу, смесь блеска, инфантилизма и дурного вкуса»[721].

В ноябре и декабре он с Валери вновь посетил США, читал «Литтл Гиддинг» перед студентами в Бостоне, выступал с лекцией в Йеле. Нью-Йоркский священник У. Т. Леви, хороший знакомый Элиота, встретившись с ним в Нью-Йорке в самом начале 1962 года, был поражен видом: «Его лицо изменилось; не только было оно пепельного цвета, но и сами черты стали дряблыми»[722].

Элиот теперь ходил, опираясь на трость. Когда речь зашла о проекте публикации его давней диссертации «Фейбером», он оживился. Но при расставании сказал: «Мы не можем целиком понять личность человека, охватить ее во всей полноте бытия, пока этот человек не умер»[723].

Пятую годовщину брака Элиоты отмечали на Барбадосе. Менеджер отеля хотел устоить большой прием в честь Элиота, что чрезвычайно ему не понравилось. Но отдых пошел ему на пользу – мягкий климат, солнце, морской воздух помогают при легочных заболеваниях. Он хорошо спал и даже покрылся загаром. Валери настаивала, чтобы Том ежедневно плавал в море вместе с нею. При поддержке Валери он ответил на все накопившиеся письма.

Возвращение в Лондон (в марте) означало также и возвращение к обычным заботам. Уже не в первый раз Элиоту приходилось отбиваться от обвинений в антисемитизме. Публикация его письма 1953 года с критикой антисемитских движений оказалась в этом плане очень кстати. При этом он продожал публично защищать Паунда.

В апреле вышло первое массовое издание «Кошек» в бумажной обложке. Летом – полное собрание пьес. Хейуорду Элиот продолжал слать свои публикации для его книжной коллекции.

Последним прозаическим произведением Элиота стала биография Джорджа Герберта (1593–1633), младшего современника Джона Донна. Она вышла осенью. Эта небольшая книжка читается на одном дыхании.

Отношение Элиота к биографиям было двойственным: он говорил, что не хотел бы видеть свою биографию написанной, но тут подчеркивал, что «семейный фон гениального человека всегда представляет интерес».

Джордж Герберт был младшим сыном в семье высшей британской аристократии, связанной с Уэльсом. Ему было три года, когда его отец умер, и титул перешел к его старшему брату, Эдварду. Духовным центром семьи оставалась его мать, широко образованная и отличавшаяся литературным вкусом. Она покровительствовала литераторам и ученым. Элиот цитирует посвященную ей IX элегию Донна:

Тех чар весна и лето не имеют,

Какими облик осени владеет.

(Пер. Б. Томашевского)

Элиот пишет о том, как «высокомерный» Герберт со временем научился смирению. По окончании учебы он стал преподавателем в Кембридже – никаких шансов на получение титула у него не было. Он мог еще надеяться на политическую карьеру – писал памфлеты, высмеивавшие пуритан, при дворе короля Иакова I это приветствовалось. Он даже стал членом парламента. Но со смертью короля и эти шансы исчезли.

В 1629 году Герберт женился на дочери лорда Денверса и стал приходским священником. Элиот пишет о его позднем счастливом браке, а в 1633-м он умер от туберкулеза, не дожив до 40 лет. В те годы он подружился с Никласом Ферраром, настоятелем Литтл-Гиддинга, и передал ему рукопись своей книги стихов «Храм». Феррар опубликовал «Храм» посмертно.

Большая часть книги Элиота посвящена разбору творчества Герберта. В конце он цитирует заключительное стихотворение «Храма». Любовь принимает поэта, который считает себя недостойным грешником. Он не решается даже сесть за стол. Любовь возражает: «Ты грешен, но ты знаешь, кто взял на себя вину?»

Ты должен сесть, говорит Любовь, и отведать моего блюда:

И я сел и ел[724].

13

Декабрь 1962 года был холодным. Лондон окутал смог, и для Элиота это оказалось тяжелым испытанием. Он с трудом ходил по квартире. Ему приходилось передвигаться, держась за бортик на стене (Ф. Томлин). Однажды, когда настало время ложиться в постель, у него начался астматический приступ. Сознание казалось спутанным. он едва мог дышать. Валери, опасаясь, что он может задохнуться, несколько часов удерживала его в сидячем положении. Поскольку приступ наступил неожиданно, она не успела вызвать медицинскую помощь и боялась отойти к телефону, но в конце концов смогла позвонить.

Элиота отвезли в госпиталь, где он оставался пять недель. Большую часть этого срока ему непрерывно давали кислород. Его состояние долго оставалось критическим, и он неоднократно впадал в кому. Валери взяла на себя роль сиделки. Журналистов она информировала, что состояние Элиота якобы является стабильным и он на пути к выздоровлению. Сенсационность была бы отрицательным фактором. Но Э. Хинкли она писала, что однажды Элиот бредил весь день, произнося рифмованные строчки. И все же состояние его постепенно улучшалось. Когда в начале февраля его выписали из больницы и он смог вернуться домой, он «радовался как школьник».

В начале марта, с большой задержкой, Элиоты смогли отправиться на Бермуды. Перед поездкой Элиот распорядился, чтобы его коллега по издательству, Питер дю Сотой, ставший его доверенным лицом в «Фейбере», уничтожил все письма Эмили, хранившиеся у него в кабинете в отдельной коробке. Дю Сотой сжег письма.

Море и морской воздух на Бермудах вновь помогли в какой-то мере восстановить здоровье Тома. Но в эти же дни последняя из его сестер, Мэриен, умирала в доме для престарелых. Он знал об этом, но врачи категорически запретили ему поездку в США. К концу апреля Том с Валери вернулись в Лондон. Мэриен умерла 28 апреля.

Элиот опять отвечал на накопившиеся письма. Написал несколько писем в газеты по разным поводам. Много хлопот требовала публикация его старой философской диссертации. Тираж был уже отпечатан, когда выяснилось, что при редакционной подготовке было допущено множество ошибок. Почти весь его пришлось уничтожить. От проекта публикации, однако, не отказались. Элиот не мог не видеть символического смысла в этом возвращении к работе над диссертацией: «В моем конце мое начало».

Мы не можем судить Элиота, распорядившегося уничтожить письма Эмили. Возможно, он предчувствовал, что тема далеко не исчерпана. После долгого перерыва от нее пришло письмо (12 сентября 1963 года):

«Дорогой Том, трудно прервать молчание, стоявшее между нами <…> [Профессор Торп и м-р Дикс] просили меня спросить тебя, не мог бы ты пересмотреть в сторону значительного уменьшения период, названный тобой, после которого будет разрешен доступ публики к письмам. Я сама поддерживаю эту просьбу <…> Тесно связаны с решениями относительно Принстонских писем мои письма к тебе, которые ты давно планировал поместить в Бодлиану в Оксфорде. В Принстоне спрашивали также, не должны ли и те и другие находиться под одной крышей <…>

Имеет ли кто-то из нас право на них по закону? <…> Я должна действовать, отбросив все личное, ставя эти вопросы ради будущего, что одинаково трудно для нас обоих, но вполне правильно с профессиональной и исторической точек зрения. Я надеюсь, ты примешь ту [миссию], которая возложена на нас <…>. Кроме того, я надеюсь, что твое здоровье лучше, чем, насколько я знаю, оно было последнее время. Я узнаю что-то о тебе время от времени от родственников в Кембридже.

С мыслью о прежней дружбе,

Эмили Хейл»[725].

Это очень достойное письмо позволяет лучше понять различие характеров, но едва ли – определить, кто более прав.

Элиот (посоветовавшись с Валери) на письмо не ответил. Но дополнил свое заявление для Принстона. Он подчеркивал, что никогда не состоял в близких отношениях с Эмили, и только брак с Валери позволил ему узнать, что такое взаимная любовь.

Перенеся тяжелую болезнь зимой, Элиот все больше беспокоился о будущем Валери. Своему американскому издателю он прямо говорил: «Я так беспокоюсь о будущем моей юной жены. У меня нет большого состояния, чтобы ей оставить»[726].

В конце ноября вся Америка была потрясена убийством президента Кеннеди. Нет свидетельств непосредственной реакции Элиота, но через год на просьбу Жаклин Кеннеди сделать заявление в связи с открытием центра искусств имени Джона Кеннеди он откликнулся телеграммой: «Я счастлив возможности выразить свое удовольствие по поводу инаугурации этого живого напоминания о великом и талантливом человеке. Весьма уместно, что его имя будет связано с искусствами, которые, подобно ему самому, иллюстрируют значение человеческого духа во все более безличностном мире»[727].

В декабре Элиоты все же побывали в Нью-Йорке. Остановились они в фешенебельном River Club. Элиот ходил с трудом, гости навещали его в клубе. Ужиная со Стравинским (Элиот, глядя в тарелку, рассказывал о своем детстве), он произнес тост за то, чтобы они прожили еще не менее десяти лет. Преподобному Леви запомнилось, что Элиот страдал от тяжелой одышки и казался смертельно усталым. Но он развеселился от анекдота о молодом человеке, пригласившем на пикник очаровательную девушку. На берегу реки в идиллической обстановке он вдруг хлопает себя по карману: «Черт, забыл сигареты…»

Из Нью-Йорка Элиоты отправились на Багамы и провели там около трех месяцев. Том уже не мог купаться в море, но плавал под присмотром Валери в бассейне отеля и принимал солнечные ванны.

В начале января в Лондоне наконец-то была опубликована его диссертация. Через месяц вышло ее американское издание. И то и другое с посвящением: «Моей жене, которая настояла на публикации этого эссе».

По возвращении в Лондон он снова пытался заниматься делами, но в спальне находился наготове баллон с кислородом.

Вышло несколько мемориальных заметок. Несколько строк в память У. Оуэна и его военной поэзии; страница в память Р. Олдингтона; целых две – в память О. Хаксли; двухстраничное предисловие к посмертному изданию стихов Э. Мюира…

Мемориальным было и предисловие к готовившемуся в «Фейбере» переизданию «малым тиражом» всех выпусков «Крайтириэна».

Написал он в «Daily Telegraph», вмешавшись в спор о «расщепленном инфинитиве», – оппонентом был Бертран Рассел.

В 1961 году Элиот завязал переписку со знаменитым американским комиком Гручо Марксом (1890–1977). По его просьбе Гручо прислал ему фотографию с автографом. Он, естественно, знал, кто такой Т. С. Элиот. Переписка превратилась в соревнование в остроумии. В июне 1964-го Элиоты пригласили его на обед вместе с женой, актрисой Эден Хартфорд, на четыре года младше Валери. Лицом к лицу оба чувствовали себя скованно, в домашней обстановке юмор не «шел», и в конце концов разговор свелся к нейтральным темам вроде сигар, большим ценителем которых был Маркс.

Элиот продолжал писать письма Валери, чтобы она могла их сохранить. В одном из писем говорилось «что они всегда будут вместе, даже если один умрет, а другой еще будет жив, и что он всегда будет ждать ее». Валери была глубоко тронута[728]. По словам Томлина, которому Валери показывала позже эти письма, он добавлял, что если соединиться вновь в будущей жизни окажется невозможным, он бы предпочел полное исчезновение[729].

Для христианина значимы все распоряжения, связанные с похоронами. Перед женитьбой на Валери Элиот приобрел участок на «Лондонском некрополе», огромном кладбище к юго-западу от Лондона. Но теперь он принял иное решение: его останки должны быть кремированы, а прах захоронен в Ист-Коукере, откуда Эндрю Элиот некогда отплыл в Америку.

Кажущиеся необъяснимыми перемены мнений – отражение глубин душевной жизни, куда невозможно заглянуть посторонним.

В октябре наступил очередной кризис. У Элиота парализовало левую половину тела. В бессознательном состоянии его доставили в госпиталь. Валери: «Я сидела рядом, пока он боролся с кризисом. Утром, едва придя в сознание, повернулся в кровати, положил лицо на свою согнутую левую руку и взглянул на меня, словно говоря: “я справился с этим”»[730].

Через некоторое время доктора разрешили ей забрать Элиота домой. В ноябре он собрался с силами и написал Паунду, называя его «silly ahss» (≈ «глупой задницей»), но главное, убеждая «не поддаваться искушению пустить вещи на самотек и думать, что тебе больше нечего сказать».

Из его «отчета» к 55-летию выпуска Гарварда 1910 года: «После публикации последнего отчета мне пришлось проводить больше времени в более теплом климате (Карибском), так как я страдаю от эмфиземы и мне все труднее переносить английскую зиму. Но моя жена самым чудесным образом обо мне заботится, и я рад проводить дома как можно больше времени. Я опубликовал Collected Poems of 1909—62 в 1963, и сборник эссе выходит у меня в следующем году. В сентябре я получил Президентскую медаль Свободы от американского посла в Лондоне, так как я был не в состоянии участвовать в церемонии в Вашингтоне»[731].

Каждый год Элиот что-нибудь дарил к Рождеству племяннику Валери. Обычно книжки. Но в этом году подарок оказался необычным. В 1964 вышел «Голдфингер», в котором Джеймс Бонд впервые появляется за рулем знаменитого «Aston Martin DB5». Одновременно с выходом фильма в продажу поступила радиоуправляемая модель. Придя в гости, Грэхем обнаружил, что дядя играет с машинкой, предназначенной для подарка…

В конце декабря здоровье Элиота снова резко ухудшилось. Поздравления на рождественских открытках писала Валери. На открытке Хейуорду он добавил свое имя и расписался.

Она также отвечала на звонки. Элиот сидел в кресле у камина. И издатель Жиру, звонивший из Америки, слышал его голос. Но вскоре ему пришлось вернуться к постельному режиму.

Валери – Э. Хинкли: «Он переносил свои страдания с великим терпением и нежностью. Даже когда он ослабел настолько, что мне приходилось поднимать его на руках и кормить как ребенка, он был готов выдерживать все, лишь бы не расставаться».

Она старалась не отходить от него, хотя ей помогала ее мать. Но утром 4 января ей понадобилось сходить в аптеку поблизости. Элиот казался спящим. Мать Валери осталась в качестве сиделки. Поход занял всего несколько минут, но когда она вернулась, ей стало ясно, что это не просто сон.

«Внезапно он вышел из последней комы, как ныряльщик из-под воды, произнес мое имя и снова потерял сознание, чтобы больше уже не сказать ни слова»[732].

14

Элиот скончался 4 января 1965 года.

На следующее утро пресса откликнулась многочисленными некрологами. «Таймс»: «Самый влиятельный английский поэт нашего времени». «Нью-Йорк таймс»: «Т. С. Элиот, Поэт, скончался в Лондоне в возрасте 76 лет». В конце этого некролога шли отклики известных писателей и поэтов.

Р. Пенн Уоррен: «Он – ключевая фигура нашего столетия в Америке и Англии <…> Он донес до нас смысл кризиса культуры Западного мира <…>. В осознании положения личности перед лицом культурного кризиса было его величие».

А. Тейт: «М-р Элиот был величайшим английским поэтом 20-го столетия и находился в том же отношении к этой эпохе, как Сэмюэль Джонсон к 18-му веку».

К. Эйкен: «Он был выдающимся поэтом, а также написал одну из выдающихся пьес, “Убийство в соборе”».

Л. Антермейер: «Его влияние продлится по крайней мере еще столетие».

Дж. К. Рэнсом: «Он обладал удивительной драматической мощью».

С. Дэй Льюис (один из немногих) упомянул в своем некрологе, что Элиот был сложной и противоречивой фигурой. В нем «привередливость, моральный вкус и интеллектуальная суровость, наследие предков из Новой Англии, соединились с англокатолической традицией, ради того, чтобы поэзия продвинулась еще дальше в исследовании духовного сознания…»[733]

7 января семья прощалась с покойным в церкви Св. Стефана, где он долгие годы служил старостой. После этого тело было кремировано в лондонском крематории на Голдерс-Грин.

4 февраля, когда в Лондоне был необычно холодно (около —2 днем и —16 ночью) – торжественную заупокойную мессу отслужили в Вестминстерском аббатстве.

Прах Элиота мог быть захоронен в Вестминстере («поэтическом уголке», «poets corner»), но его последняя воля была иной. В аббатстве в 1967 году была установлена памятная плита со словами из «Литтл Гиддинг»: «Общение мертвых – языками огня превыше языка живущих»[734].

17 февраля еще одну заупокойную мессу отслужили в церкви Св. Стефана.

18 апреля, в Пасхальное воскресенье по католическому календарю, прах Элиота был захоронен в приходской церкви Святого Михаила в Ист-Коукере.

Трудно перечислить все памятные литературные мероприятия.

Эмили: «Я совсем не знала до осени <…> как ужасно он был болен два или три года <…>. Родные говорят, что Валери вела себя замечательно<…> ее жизнь в самом деле была посвящена его нуждам – быть может, я не смогла бы с этим справиться так хорошо – быть может – только быть может – его решение жениться на ней было правильным»[735].

Несколько слов о судьбе наиболее близких Элиоту людей, которые его пережили.

Джон Хейуорд скончался в сентябре 1965 года.

Эмили Хейл умерла в октябре 1969 года. Доступ к адресованным ей письмам Элиота был открыт библиотекой Принстонского университета в январе 2020 года, первоначально только для исследователей, посещающих библиотеку. Но фонд Элиота открыл доступ online ко всем сохранившимся письмам и вспомогательным архивным материалам с 30 января 2023 года[736].

Мэри Тревельян скончалась в январе 1983 года. Ее мемуары об Элиоте, «Понтифик с Рассел-сквера», еще ждут публикации, хотя ряд исследователей имел к ним доступ.

Наконец, Валери Элиот управляла наследием Элиота до самой своей кончины 13 ноября 2012 года. Она достаточно часто отказывала в разрешениях на цитирование, публикацию и доступ к архивным материалам, находившимся в ее распоряжении. Однако она подготовила весьма высоко оцененное издание факсимиле и набросков к TWL. Под ее наблюдением вышли первые три тома переписки Т. С. Элиота, хотя подготовка первого тома заняла 25 лет (этот том, охватывающий период 1898–1922 годов, вышел только в 1988 году). Следующие два тома (1923–1925 и 1926–1927 годы) вышли в 2009 и 2012 годах. (К настоящему времени выпущено еще шесть томов.)

Валери дала разрешение на использование стихов Элиота в знаменитом мюзикле Эндрю Ллойд Уэббера «Кошки» и управляла благотворительными фондами, посвященными памяти Элиота.

Мюзикл вышел в 1981 году и с тех пор собрал по всему миру более двух миллиардов долларов.

15

Может показаться удивительным, что уже 12 января находившийся в ссылке Иосиф Бродский написал стихотворение «На смерть Т. С. Элиота».

Правда, К. Азадовский, вспоминая о поездке к Бродскому в декабре 1964-го, писал, что они «без конца слушали “вражеские голоса”, куда более доступные в ту пору на Севере, нежели в обеих столицах».

Католик, он дожил до Рождества.

Но, словно море в шумный час прилива,

за волнолом плеснувши, справедливо

назад вбирает волны, торопливо

от своего ушел он торжества.

Уже не Бог, а только Время, Время

зовет его. И молодое племя

огромных волн его движенья бремя

на самый край цветущей бахромы

легко возносит и, простившись, бьется

о край земли, в избытке сил смеется.

И январем его залив вдается

в ту сушу дней, где остаемся мы.

…

Эти стихи – своего рода итог, стихи о «нерукотворном памятнике» Элиота, написанные другим поэтом. Сам Элиот спрашивал «Что же мы дали?» и, отвечая самому себе, говорил о «безумной смелости» минутной капитуляции. В конце жизненного пути его больше интересовал выбор между «одним» и «другим» пламенем. Он воздвиг себе памятник своим творчеством, но этот памятник больше напоминает модернистский портрет, узнаваемый, но дробящийся на сталкивающиеся под необычными углами грани.

О влиянии Элиота на русскую литературу свидетельствуют многие строки «Поэмы без героя» Ахматовой, стихи и интервью Бродского.

Влияние его можно увидеть даже в произведениях Тимура Кибирова, построенных на цитатах, преображенных в авторский стих.

Свидетельствуют о нем и многочисленные переводы его произведений на русский язык.

Книги и статьи об Элиоте и его творчестве публикуются в новом тысячелетии даже более интенсивно, чем в предыдущем.

На английском языке одних только биографических книг существуют десятки. Сотни, если не тысячи статей. Весьма интересные разделы, посвященные Элиоту, существуют в библиотеках многих англоязычных университетов, например в Индии.

Пользуется широкой популярностью мюзикл «Кошки» на стихи Элиота. Доходы от «Cats» в основном идут в «Old Possum Trust» («Фонд старого опоссума»), созданный Валери Элиот для финансирования премии Т. С. Элиота и различных благотворительных акций.

Видное место отводится Элиоту на страницах Интернета, посвященных поэзии, таких как проект Muse: https://muse.jhu.edu/, «Фонд поэзии»: https://www.poetryfoundation.org/, Фонд Элиота: https://tseliot.com/.

В конечном счете каждый читатель по своему оценивает поэзию Элиота, но в заключение этой книги можно вспомнить слова из его нобелевской речи: «Я стою перед вами не в силу моих заслуг, но как символ, на определенный срок, значимости поэзии».

Основные даты жизни и творчества Т. С. Элиота

1888, 26 сентября – родился в Сент-Луисе (штат Миссури) в семье бизнесмена Генри Уэйра Элиота и Шарлотты Чэмп Стёрнз.

1888–1905 – жизнь в родительском доме в Сент-Луисе. Летом семья выезжает в Новую Англию на побережье Атлантического океана.

1896–1898 – посещает начальную школу мисс Локвуд.

1898–1905 – учится в Smith Academy, школе для мальчиков, основанной его дедом У. Г. Элиотом. Участвует в издании школьных газет и журналов.

1905, январь – первая поэтическая публикация в школьной газете.

Июнь – оканчивает школу.

1905–1906 – учеба в Milton Academy, готовящей к поступлению в Гарвард.

1906, октябрь – 1910, июнь – учеба в Гарвардском университете. Первый семестр едва не заканчивается исключением, но с трудностями удается справиться. Профиль – сравнительно-историческое литературоведение. Летом много ходит под парусом вдоль атлантического побережья США, обычно с университетскими друзьями. Дружбу с К. Эйкеном, будущим поэтом и критиком, сохранит на всю жизнь.

1907–1910 – сотрудничает со студенческим журналом «Harvard Advocate» (с 1909 г. в редколлегии). Там напечатано восемь стихотворений Элиота.

1908 – после прочтения книги А. Саймонза «Символистское движение в литературе» открывает для себя французских символистов. Многие стихи этого периода отмечены влиянием Ж. Лафорга.

1909–1911 – работает над «Женским портретом» («Portrait of a Lady») и «Любовной песнью Дж. Альфреда Пруфрока» («The Love Song of J. Alfred Prufrock»), первыми значительными поэмами, включавшимися в прижизненные собрания стихов Элиота.

1910, 24 июня – получает диплом магистра искусств Гарвардского университета. На торжественной церемонии читает «Оду» в честь выпускников 1910 г.

Июль – август – знакомится со стихами Э. Паунда.

1910, сентябрь – 1911, август – стажировка во Франции, посещение Германии и Италии. Слушает лекции А. Бергсона в «Коллеж де Франс». Завершение «Пруфрока» и «Женского портрета». Дружба со студентом-медиком Ж. Верденалем, соседом по пансиону в Париже. Переписка с ним продолжается несколько лет.

1911–1914 – аспирантские занятия в Гарварде. Изучает философию, историю религии, восточные языки (санскрит, пали). Берет уроки бокса, участвует в любительских спектаклях в домах родственников и знакомых.

1912 – в Бостоне у своей кузины Э. Хинкли знакомится с Эмили Хейл.

1913, 17 февраля – участвует в домашнем благотворительном представлении у Хинкли. Потрясен пением Э. Хейл. Влюбленность перейдет в платонический роман, который оставит неизгладимый след в жизни Элиота.

Июнь – приобретает книгу «Видимость и реальность» оксфордского неогегельянца Ф. Г. Брэдли. Выбирает философию Брэдли в качестве темы диссертации.

Октябрь – декабрь – посещает многочисленные концерты и оперные постановки в Бостоне с Э. Хейл.

1914, март – знакомится с математиком и философом Б. Расселом (приглашенным профессором в Гарварде). Для работы над диссертацией планирует провести год в Оксфорде, для этого ему выделяется стипендия. До отъезда – неудачное объяснение с Э. Хейл.

Июль – август – посещает Марбург для участия в летней школе по философии Гуссерля, но в спешке уезжает в связи с началом войны.

17 августа – прибывает в Лондон.

Сентябрь – знакомство с Э. Паундом. Они останутся друзьями на всю жизнь.

Октябрь – начало аспирантских занятий в Оксфорде.

1915, февраль – знакомство с Вивьен Хей-Вуд.

2 мая – Ж.-Ж. Верденаль убит при высадке десанта в Дарданеллах. Элиот узнает об этом лишь год спустя.

Июнь – заканчивается год в Оксфорде; по рекомендации Паунда «Пруфрока» публикует чикагский журнал «Poetry».

26 июня – втайне от родителей заключает гражданский брак с Вивьен Хей-Вуд, связывая его с выбором в пользу литературы.

Июль – август – поездка (без жены) в США. Элиот старается оправдать свой брак и выбор профессии, его пытаются убедить вернуться в Гарвард. Элиоты, по приглашению Б. Рассела, до конца года живут в его квартире. Работает школьным учителем. Проблемы со здоровьем Вивьен накладывают отпечаток на все годы брака.

1916, январь – переезд на съемную квартиру. Сохраняются отношения с Расселом, его влиянием на жизнь Элиотов невозможно пренебречь. Через него завязываются отношения с блумсберийцами (Л. и В. Вулфы, О. Моррелл и др.). Элиот заканчивает диссертацию, но степени не получает, т. к. поездка в США для защиты не состоялась. Помимо работы в школе, подрабатывает внештатным преподавателем в Лондонском университете. Сотрудничает с рядом периодических изданий.

1917, март – по протекции родителей Вивьен получает работу в банке Ллойда. Замещает Р. Олдингтона (призванного в армию) в редакции журнала «Эгоист». В изд-ве «Эгоист» публикуется книга «Пруфрок и другие наблюдения» (поэма и несколько коротких стихотворений).

6 апреля – США вступают в войну.

Май – завязываются (через Паунда) контакты с нью-йоркским меценатом Дж. Куинном.

1918 – безуспешно пытается поступить на службу в американскую армию в Англии.

11 ноября – конец войны. Куинн ведет переговоры о публикациях Элиота в США.

1919 – умирает отец Элиота. Подборка стихов печатается у Л. и В. Вулфов в «Hogarth Press». Статьи и рецензии Элиота регулярно публикуются в ведущих периодических изданиях. В октябре начинает поэму «Он читает полицейскую хронику на разные голоса» (ранний вариант «Бесплодной земли»).

1920 – все ранее опубликованные стихи Элиота (не считая юношеских) выходят в виде почти идентичных сборников: «Ara Vos Prec» (в изд-ве Дж. Родкера в Англии) и «Poems» (в изд-ве Нопфа в США). Во время поездки в Париж встречается с Дж. Джойсом. Публикация в Англии сборника эссе Элиота «Священный лес».

1921, 9 мая – пишет Дж. Куинну, что работает над большой поэмой. Лето – начинаются переговоры о создании международного журнала с Элиотом в роли главного редактора.

10 июня – 20 августа – мать и сестра Элиота приезжают в Англию. Перегруженность работой и семейные проблемы ведут к тяжелому неврозу. Получает трехмесячный отпуск в банке.

Ноябрь – декабрь – проходит курс лечения у психоневролога Р. Виттоза в Лозанне.

1922, январь – в Париже, по пути из Лозанны, показывает рукопись «The Waste Land» («Бесплодной земли») Паунду. В результате его правки текст сокращается почти наполовину.

Июль – создан журнал «The Criterion» (спонсор – жена газетного магната леди Ротермир, Элиот – главный редактор). Все годы существования журнала (1922–1939) значительное место в нем занимает «русская тема», с ним сотрудничают Д. П. Святополк-Мирский, переводчик С. С. Котелянский, комментатор Дж. Курнос.

Октябрь – «Бесплодная земля» публикуется в первом номере «The Criterion» и одновременно в «The Dial» (США), а затем в книжной форме у Вулфов и в издательстве «Bony and Liveright» (США). Элиот дарит Дж. Куинну рукопись поэмы. Куинн сам покупает у него другие рукописи.

1923 – начинает работать над фарсом «Суини-борец» («Sweeney-agonistes»).

1924 – пишет небольшую поэму «Полые люди» («The Hollow Men»). Летом мать и сестра Элиота вновь приезжают в Англию.

1925, апрель – знакомится с Дж. Фейбером. Вскоре становится одним из директоров нового издательства «Фейбер и Гуайр» (с 1929 г. – «Фейбер и Фейбер»).

Ноябрь – покидает банк Ллойда. У Фейбера публикуется его книга «Стихи 1921–1925». «Фейбер» в дальнейшем основной издатель Элиота. Он отвечает за отдел поэзии. Его «подопечными» будут С. Спендер, У. Х. Оден, Д. Томас и др.

1926, январь – март – читает цикл «Кларковских лекций» в Кембриджском ун-те (о «метафизических поэтах» XVII века).

Апрель – май – с Вивьен посещает Париж, Рим, затем Фрайбург, где Вивьен неудачно лечится у доктора Мартина (психоанализ и гормональная терапия). На обратном пути она задерживается в Париже и предпринимает попытку самоубийства.

1927, 29 июня – крещение в «высокой» англиканской церкви.

Август – написано и опубликовано (в серии рождественских открыток «Ариэль» изд-ва «Фейбер») «Путешествие волхвов».

2 ноября – получает британское гражданство.

Декабрь – публикуются части поэмы «Пепельная среда» (Ash Wednesday).

1928, сентябрь – в серии «Ариэль» публикуется «Песнь Симеону».

Ноябрь – выходит эссе «В защиту Ланселота Эндрюса. Эссе о стиле и порядке». В предисловии называет себя «классицистом в литературе, роялистом в политике и англокатоликом в религии».

1929, 10 сентября – умирает мать Элиота.

Октябрь – выходят эссе «Данте» и стихотворение «Animula» в серии «Ариэль».

1930, апрель – «Пепельная среда» выходит отдельным изданием в «Фейбере» и изд-ве «Харкурт Брейс» в США. Летом видится с Э. Хейл в Лондоне.

Сентябрь – выходит в серии «Ариэль» стихотворение «Марина».

1931, июль – подписывает с Джойсом контракт на публикацию «Поминок по Финнегану» в «Фейбере».

Октябрь – в серии «Ариэль» выходит «Триумфальный марш» из неоконченной поэмы «Кориолан», сатира на Италию Муссолини.

1932, сентябрь – 1933, июнь – посещает США по приглашению Гарвардского ун-та. Вивьен остается в Англии. Преподает в Гарварде, на зимних каникулах посещает Скриппс-колледж в Калифорнии, где работает Э. Хейл. Ряд выступлений в других университетах.

1933, февраль – начинает готовить «разъезд» (separation) с Вивьен.

24 июня – отплывает из США, скрыв от нее место и дату прибытия. Извещает ее через своего поверенного. Сменив ряд адресов, селится у о. Эрика Читэма, викария церкви Святого Стефана в Кенсингтоне.

1934 – становится старостой в церкви Святого Стефана. Пишет партии хора для театрализованного представления «Скала» на религиозную тему. Епископ Дж. Белл предлагает ему написать пьесу к Кентерберийскому фестивалю 1935 г. Начало ежегодных (до начала войны) встреч с Э. Хейл. Посещение ими заброшенного поместья Бёрнт Нортон ведет к созданию первого из «Четырех квартетов».

1935, март – Э. Хейл теряет работу в Скриппс-колледже, но остается в Англии, надеясь на брак с Элиотом. Он подчеркивает, что брак невозможен, пока жива Вивьен.

Июнь – премьера пьесы «Убийство в соборе» на Кентерберийском фестивале. Успех у публики, постановки в Англии и США. В конце года Э. Хейл возвращается в США.

1936, апрель – публикация в «Фейбере» «Стихотворений 1909–1935» («Сollected Poems 1909–1935»), включая «Бёрнт Нортон».

Май – июнь – посещает деревню Ист-Коукер и местечко Литтл Гиддинг, давшие названия двум другим «квартетам».

Август – октябрь – частная поездка в США. Встречается с Э. Хейл, которая лечится от депрессии.

1938, февраль – назначает своим литературным душеприказчиком Дж. Хейуорда, друга из окружения Дж. Фейбера. Хейуорд – калека, больной мышечной дистрофией. Библиограф и коллекционер, он берет на себя заботы об архиве Элиота.

Июль – выступая в «Доме студенческого движения» (связанном с церковью), знакомится с его заведующей, Мэри Тревельян. Возникает еще одна многолетняя платоническая привязанность.

Август – Вивьен по заключению двух врачей, с согласия ее брата Мориса, помещена в частную психиатрическую клинику «Нортамберленд-хаус». С точки зрения закона Элиот к этому решению непричастен.

1939, январь – вышел последний номер журнала «Criterion».

Март – премьера пьесы «Семейный сбор» («A Family Reunion») в Лондоне. Лекции в колледже Корпус Кристи в Кембридже.

Октябрь – декабрь – выходят «Книга практического котоведения, написанная старым опоссумом» и брошюра «Идея христианского общества» на базе кембриджских лекций.

1940, март – публикация квартета «Ист-Коукер» (отдельное издание в октябре).

Июль – становится бойцом МПВО (Air Raid Warden) в Кенсингтоне.

Октябрь – снимает комнату (до конца войны) в Шэмли-Грин под Лондоном (у матери его знакомой Хоуп Мирлис). Ездит оттуда на работу (и на дежурства МПВО) в Лондон.

1941, февраль – публикация квартета «Драй Сэлведжес» в «Фейбере».

Июль – написан первый вариант квартета «Литтл Гиддинг». В редактировании рукописи участвует Дж. Хейуорд.

1942, весна – пять недель в Стокгольме. Вместе с епископом Дж. Беллом встречается с Х. Шёнфилдом и Д. Бонхёффером (христианская оппозиция Гитлеру).

Сентябрь – завершает квартет «Литтл Гиддинг», опубликованный в октябре.

1943, 11 мая – публикация «Четырех квартетов» в США.

1944, октябрь – публикация «Четырех квартетов» в Англии.

1945, май – арест Паунда в Италии. Элиот отказывается свидетельствовать против него, несмотря на запрос ФБР. Участвует в кампании в защиту Паунда, которому по обвинению в госизмене грозит наказание вплоть до смертной казни.

1946, февраль – март – снимает вместе с Дж. Хейуордом квартиру по адресу 19 Carlyle Mansions в Челси (до 1957 г.). Хейуорд защищает Элиота от нежелательных контактов, ведет его архив. Элиот сопровождает его (как калеку) во время визитов и прогулок.

Июнь – июль – поездка в США. Останавливается у брата. Навещает Паунда в психиатрической лечебнице, куда его перевели из тюрьмы. Встречается с Э. Хейл.

1947, 22 января – Вивьен скоропостижно умирает в лечебнице «Нортамберленд-хаус».

Апрель – июнь – визит в США.

Май – смерть брата Генри от лейкемии. Элиот пытается объяснить Э. Хейл, что новый брак теперь кажется ему немыслимым. Они постепенно дистанцируются.

Декабрь – поездка в Рим. Аудиенция у папы Пия XII.

1948, январь – король Георг VI вручает Элиоту орден «За заслуги».

Октябрь – ноябрь – посещает Принстон (США) по приглашению Institute for Advanced Study.

4 ноября – узнает о присуждении ему Нобелевской премии по литературе.

10 декабря – получает премию в Стокгольме.

1949, февраль – жюри Библиотеки Конгресса, куда входит Элиот, присуждает Паунду премию Боллинджена (за «Пизанские песни»).

Август – премьера «Вечеринки с коктейлями» на Эдинбургском фестивале.

Сентябрь – секретаршей Элиота становится Валери Флетчер.

1950 – успех «Вечеринки с коктейлями» в Лондоне и Нью-Йорке. Портрет Элиота появляется на обложке «Time». Пьеса выигрывает премию «Тони».

1951 – награжден орденом Почетного легиона.

1952 – «Вечеринка с коктейлями» показана по телевидению. В фильме по «Убийству в соборе» Элиот озвучивает роль «четвертого искусителя». Подает в суд на Дж. Питера, автора статьи, намекающей на его гомосексуализм, и добивается уничтожения тиража.

1953 – премьера пьесы «Личный секретарь» на Эдинбургском фестивале.

1956, апрель – читает на стадионе ун-та Миннесоты лекцию «Границы критики» перед аудиторией около 14 тысяч человек.

Лето – осень – конфликт с Э. Хейл в связи с решением передать его письма (более 1000) в библиотеку Принстонского университета.

1957, 10 января – в обстановке строгой секретности венчается с Валери Флетчер в церкви Святого Варнавы в Кенсингтоне. Они проводят медовый месяц на юге Франции.

Февраль – вместе с Валери переезжает по адресу Кенсингтон-корт-гарденс, 3. Завершена передача писем Элиота в библиотеку Принстона (по настоянию Элиота, с запретом доступа на 50 лет).

1958, апрель – с Паунда снимают обвинение и выпускают из клиники.

Апрель – июнь – тур по США. Элиот «представляет» Валери Соединенным Штатам.

Август – премьера «Престарелого государственного деятеля» на Эдинбургском фестивале. Посвящение пьесы – декларация любви к Валери.

26 сентября – лондонская премьера (в день рождения Элиота).

27 сентября – последний прием в квартире Элиота по случаю его юбилея.

1959, январь – март – поездка на Багамы. Валери настаивает, чтобы зиму Элиот проводил в теплом климате для поправки здоровья. (Этот план в целом реализуется до 1964 г. Для финансирования отдыха служат выступления в США.) Слагает с себя обязанности церковного старосты.

1962, декабрь – 1963, январь – проводит пять недель в госпитале из-за проблем с дыханием.

Март – апрель – отдых на Бермудах. Коллега Элиота в «Фейбере», Питер дю Сотой, в это время по его распоряжению уничтожает письма Э. Хейл.

30 сентября – окончательный текст заявления для обнародования в момент открытия доступа к письмам, хранящимся в Принстоне.

Декабрь – последняя поездка в США. Передает Валери все права по управлению своим литературным наследием, включая переписку.

1964, январь – публикация давней диссертации Элиота.

Январь – март – поездка на Багамы.

Октябрь – попадает в госпиталь (проблемы с дыханием, частичный паралич). После некоторого улучшения Валери разрешают забрать его домой.

1965, 4 января – умирает от эмфиземы в своей квартире в Кенсингтоне.

18 апреля (Пасхальное воскресенье) – прах Элиота захоронен в приходской церкви Ист-Коукера.

Краткая библиография со списком сокращений

ЛП – Элиот Т. С. Бесплодная земля. Литературные памятники / Подг. В. М. Толмачева, А. Ю. Зиновьевой. М.: «Ладомир», «Наука», 2014.

Элиот 1971 – Элиот Т. С. Бесплодная земля: Избранные стихотворения и поэмы / Пер. А. Сергеева; предисл. Я. Засурского; примеч. В. Муравьева. М.: Прогресс, 1971.

Элиот 1994 – Элиот Т. С. Избранная поэзия: Поэмы, лирика, драматическая поэзия / Пер. С. А. Степанова. Сост. Л. Аринштейн. СПб.: Северо-Запад, 1994.

Элиот 1998 – Элиот Т. С. Стихотворения. Поэмы / Пер. К. С. Фарая; предисл. И. И. Гарина. М.: Логос, 1998.

Элиот 2000а – Элиот Т. С. Стихотворения и поэмы в переводах Андрея Сергеева. М.: Радуга, 2000.

Элиот 2000б – Элиот Т. С. Полые люди / Сост. В. Л. Топоров. СПб.: Кристалл, 2000.

Элиот 2004 – Элиот Т. С. Избранное: Религия, культура, литература: В 2 т. / Пер. с англ. под редакцией А. Н. Дорошевича; сост., послесловие и коммент. Т. Н. Красавченко. М.: РОССПЭН, 2004.

Элиот 2012 – Элиот Т. С. Поэзия и драма в переводах И. Полуяхтова. М.: ИП Галин А. В., 2012.

Элиот 2019 – Элиот Т. С. Бесплодная земля: Полые люди: поэмы, стихотворения, пьесы / Пер. с англ. и фр. М.: Иностранка, Азбука-Аттикус, 2019.

Ackroyd 1988 – Ackroyd P. T. S. Eliot / London: Sphere Books (Cardinal), 1988.

CP1 – CP8 – The Complete Prose of T. S. Eliot: the Critical Edition / Gen. ed. R. Schuchard. Vol. 1–8. Baltimore, MD. John Hopkins Univ. Press and London, Faber and Faber, 2014–2019.

CPP – The Complete Poems and Plays of T. S. Eliot / London: Faber and Faber, 1969.

Crawford 2015 – Crawford R. Young Eliot. From St Louis to The Waste Land / London, Jonathan Cape, 2015.

Crawford 2022 – Crawford R. Eliot After The Waste Land. London. Jonatan Cape, 2022.

EH – The Letters of T. S. Eliot to Emily Hale. Ed. by John Haffenden. https://tseliot.com/the-eliot-hale-letters/

Facsimile – Eliot T. S.. The Waste Land. A Facsimile and Transcript of the Original Drafts Including the Annotations of Ezra Pound. Edited and with an Introduction by Valerie Eliot.

IMH – Eliot T. S. Inventions of the March Hare. Poems 1909–1917. Harcourt Brace and Co., 1998.

Gordon 1977 – Gordon L. Eliot’s Early Years. Oxford University Press, 1977.

Gordon 2012 – Gordon L. The Imperfect Life of T. S. Eliot. Hachette Digital. 2012.

Matthews – Matthews T. S. Great Tom. Notes Towards the Definition of T. S. Eliot. London, Weidenfeld and Nicolson, 1974.

L1-L9 – Letters of T. S. Eliot (London: Faber & Faber, Vol. 1 [rev. edn], 2009; Vol. 2, 2009; Vol. 3, 2012; Vol. 4, 2013; Vol. 5, 2014; Vol. 6, 2016; Vol. 7, 2017; Vol. 8, 2019; Vol. 9, 2021)

SE – Eliot T. S. Selected Essays. London. Faber and Faber Ltd., 1934.

SP – Selected Prose of T. S. Eliot. Faber and Faber, London, 1975.

SW – Eliot T. S. The Sacred Wood. Essays on Poetry and Criticism. (Paperback Edition.) Faber and Faber Ltd., London, 1997. First published by Methuen and Co, 1920. Русский перевод этого сборника: см. ЛП.

Sencourt – Sencourt R. T. S. Eliot. A Memoir. Ed. by D. Adamson. Dodd, Mead&Co., 1971.

Shand-Tucci – Shand-Tucci D. The Crimson Letter. (Kindle Edition.) St. Martin’s Press, 2004.

Tambimutti – A symposium edited by Tambimutti and Richard March. Frank and Cass Co. LTD, 1965 (first edition 1948).

Thesis – Eliot T. S. Knowledge and Experience in the Philosophy of F. H. Bradley. London, Faber and Faber, 1964.

Tomlin – E. W. F. Tomlin. T. S. Eliot. A friendship. (Kindle Edition.) Routledge. London and New York, 2016.

TSE and I – T. S. Eliot and I (Valerie Eliot interviev with Timothy Wilson.) Observer, 20 February 1972.

TWL – The Waste Land (Поэма Т. С. Элиота).

Примечания

1

Burke’s Distinguished Families of Ameriсa (первое издание: London, 1826).

2

К слову, писатель-фантаст Рэй Брэдбери утверждал, что он потомок одной из подсудимых.

3

Ackroyd 1988. P. 15.

4

https://www.legendsofamerica.com/ma-salemcourt/4.

5

Эбигейл Адамс Кранч (1817–1908). Ее отец был племянником Эбигейл Адамс, жены Джона Адамса, второго президента Соединенных Штатов, и матери Джона Куинси Адамса, шестого президента.

6

Matthews. P. 3.

7

«Американские заметки», глава XII.

8

Он выкупил на свои средства и освободил нескольких рабов, а в годы Гражданской войны помог спастись от охотников за беглыми рабами Арчеру Александеру, послужившему моделью для памятника освобождению от рабства в Линкольн-парке в Вашингтоне. В дальнешем он написал его биографию.

9

Matthews. P. 5.

10

Здесь и далее, если не указано имя переводчика, тексты даются в переводе автора книги.

11

Eliot T. S. American Literature and the American Language. The Sewanee Review V. 74, № 1, 1966, p. 1—20.

12

Matthews. P. 8.

13

Matthews. P. 3.

14

Dreyser T. A Book about Myself. Cornell, 2009. В большинстве это были вагончики конки. Не позже 1894 г. появились и электрические трамваи.

15

В переводах А. Сергеева и С. Степанова God переводится как «богиня», по-видимому потому, что по-русски река женского рода.

16

Название отсылает к первой строке автоэпитафии римского императора Адриана – animula vagula blandula («душенька, скиталица нежная»).

17

«Я очень хотел бы иметь несколько маленьких рисунков отца, которые мог бы иметь у себя и вставить в рамки. Он иногда вкладывал очень смешные в свои письма…». To his mother. 19 January 1919. L1.

18

Charlotte Champ Eliot to Richard Cobb. 4 April 1905. L1.

19

From his Mother. 3 April 1910. L1.

20

«Возможно, родители опасались, что я раньше времени пристращусь к табаку или усвою какие-то другие дурные привычки героев», – иронически отмечал Элиот много лет спустя.

21

TWL, примеч. к ст. 412. Bradley F. H. Appearance and Reality. London, 1893 (6th edition—1916). Р. 346.

22

Crawford, 2015. Kindle, 436.

23

В оригинале «душному» соответствует rank, и тот же эпитет используется в саркастических строках о «Гришкиной» в стихотворении «Шепотки бессмертия» («Whispers of Immortality», 1920).

24

Thomas McKittrick (1889–1970). В 1937–1942 гг. он был президентом «The Bank for International Settlements», который обвиняли в финансовой поддержке гитлеровской Германии.

25

Отрывок из выступления на юбилее Mary Institute. Crawford, 2015. Kindle, 472.

26

Letter to Marquis W. Childs Esqre., St.-Louis Post Dispatch, 8.08.1930.

27

Из квартета «Драй Сэлведжес» (перевод С. Степанова).

28

Soldo J. The tempering of T. S. Eliot, 1888–1915. Harward University, 1972.

29

To his father. 23–24 June 1898. L1.

30

За второе полугодие 1899/1900 г. Том получил «А» по всем предметам, на следующий год он получил «В» по арифметике и чистописанию и «А» – за все остальное.

31

Eliot T. S. American Literature and the American Language. The Sewanee Review V 74, № 1, 1966, p. 1—20.

32

Soldo. P. 26.

33

T. S. Eliot to Herbert Read. 23 April 1928. L4.

34

Matthews. P. 16.

35

Из элегии Генри Кинга, епископа Чичестерского (1592–1669), на смерть жены.

36

Перевод И. Грингольца.

37

Dante (1929). SE. P. 237.

38

Eliot T. S. The Use of Poetry and the Use of Criticism. London, 1933. P. 33.

39

Перевод с английского О. Румера.

40

Soldo. P. 27.

41

Eliot T. S. The Use of Poetry and the Use of Criticism. London, 1933. P. 34.

42

Shelley, «To the Moon». Перевод К. Д. Бальмонта.

43

Dry Salvages, перевод А. Сергеева.

44

To his mother. 8 august 1917. L1.

45

Charlotte C. Eliot to the Head Master of Milton Academy (R. Cobb). L1.

46

Ребенком он удивлялся, почему герой детской книги не носит бандажа, считая, что именно это – норма.

47

James Н. Charles W. Eliot, president of Harvard University, 1869–1909, Vol. 1. AMS Press, 1930. P. 147.

48

Craword, 2015. P. 77.

49

Crawford, 2015. Глава «A full-fledged Harvard man…».

50

Eliot T. S. Donne in Our Time. In: Theodore Spencer, ed. A Garland for John Donne. Cambridge (Mass), 1931, 1.

51

Crawford, 2015. p. 83.

52

Crawford, 2015. p. 83.

53

«Блоха», перевод Г. Кружкова.

54

«The Waste Land». В дальнейшем поэма упоминается весьма часто и будет использоваться сокращение TWL. «Бесплодная земля» – обычный перевод этого названия.

55

Matthews. P. 24.

56

Matthews. P. 24.

57

Crawford, 2015. P. 88.

58

Matthews. P. 26.

59

Matthews. P. 27. Другим «относительно близким» гарвардским другом был Тинком-Фернандес.

60

Aiken С. King Bolo and Others. In: Tambimutti. P. 20–24.

61

L3. P. 679 (footnote).

62

Aiken С. King Bolo and Others. Tambumutti. P. 21–24.

63

IMH. P. 317.

64

Виссарион Никейский (1403–1472) – византийский митрополит, возведенный в сан кардинала в 1439 году за содействие унии православной церкви с Римом.

65

Crawford 2015. Kindle, 2158.

66

Crawford 2015. Р. 104.

67

Перевод А. Сергеева.

68

Ackroyd. P. 38.

69

Перевод Т. Ю. Стамовой. ЛП, с. 58.

70

Саймонс А. Символистское движение в литературе. СПб, 2018.

71

Encore un de mes pierrots mort; / Mort d’un chronique orphelinisme; / C’était un cœur plein de dandysme / Lunaire, en un drôle de corps…

72

Название отсылает к «Алисе» Л. Кэрролла.

73

Eliot T. S. American Literature and the American Language. The Sewanee Review,74, 1 (Winter, 1966), Р. 1—20.

74

Shand-Tucci D. The Crimson Letter. Ed. Kindle, 2807—11.

75

Shand-Tucci D. The Crimson Letter. Ed. Kindle, 2838.

76

Shand-Tucci D. The Crimson Letter. Ed. Kindle, 2798.

77

Crawford R. 2015. Р. 113.

78

Цитата по Crawford, 2015. Kindle, 2524.

79

To Sydney Schiff. 4 August 1920. L1.

80

Reflections on Contemporary Poetry. Egoist, July 1919, 39.

81

Моррас – роялист, католик, антисемит. В 1940-е годы – сторонник Петена, в 1945–1952 годах сидел в тюрьме по обвинению в коллаборационизме. Но тогда все это было впереди, а Бэббита и молодого Элиота привлекало в нем совсем другое – элитарность в культуре, стремление сохранить достижения прошлого.

82

From his mother. 3 April 1910. L1. Церемония проходила 24 июня. Ода была одновременно опубликована в Harvard Advocate, Boston Evening Transcript и Boston Evening Herald.

83

From his mother. 3 April 1910. L1.

84

Crawford, 2015. Kindle, 2890.

85

H. W. Eliot to T. L. Eliot. 12 may 1910. L1.

86

Crawford, 2015. Kindle 3022–3032.

87

Подстрочный перевод последней строфы.

88

«Таинственной невстречи / Пустынны торжества…» (А. Ахматова).

89

Eliot T. S. To Criticize the Critic and Other Writings. P. 126–127.

90

Gordon, 1977. P. 30.

91

Перевод И. Имазина: https://www.topos.ru/article/poeziya/garvardskie-stihotvoreniya-ts-eliota-1907—1910

92

Ackroyd 1988. P. 38.

93

В стихотворении Бодлера «Путешествие на Киферу» на берегу «острова любви» стоит виселица.

94

Апофегма – нравоучительное замечание.

95

Gordon, 1977. P. 34. «The Portret of a Lady» был опубликован через несколько лет.

96

Crawford, 2015. Kindle, 3065.

97

«Гарольд Питерс (1888–1941) был назван историком контр-адмиралом Самюэлем Элиотом Морисоном “одним из лучших моряков-любителей северо-восточного побережья”… В 1932 г. он… осуществил кругосветное плавание в качестве шкипера на 85-футовой вспомогательной шхуне, а до этого участвовал в трансатлантических гонках от Ньюпорта до Плимута и в Fastnet Race». L1. P. 306 (прим. 2).

98

Crawford, 2015. Kindle, 3086.

99

Crawford, 2015. Kindle, 3090.

100

Вольный перевод двух первых строк. Баллада «Cruise of the Lapwing» («Плавание Чибиса») была написана в 1870 году Джоном Рэдли, моряком из Джоунспорта.

101

Перевод А. Сергеева.

102

Из примечаний к TWL.

103

Теперь «Мыслитель» находится в музее Родена.

104

Eliot T. S. What France Means to You // La France Libre (15 June 1944), 94. Crawford, 2015. Kindle, 3141.

105

Ахматова А. А. Стихотворения и поэмы. Л., 1979. С. 20.

106

Henry-Albain Fournier (1886–1914). Alain-Fournier – его литературный псевдоним.

107

«Поэма без героя».

108

L1. P. 25 (примечание).

109

The Edinburgh Companion to T. S. Eliot and the Arts. Edinburgh, 2016. P. 58–59.

110

Русский перевод «Творческой эволюции» вышел в 1913 году.

111

To Herbert Read. 9 april 1926. L3.

112

Crawford, 2015. Kindle, 3345.

113

Eliot T. S. A Commentary. Criterion 13. 52 (April 1934): 451–452.

114

Название дается в переводе М. Зенкевича.

115

Шарль-Луи Филипп (1874–1909) служил мелким чиновником в администрации Парижа. Его книгами восхищались Ф. Жамм, Ж. Жироду, А. Жид, О. Мирбо и другие известные писатели. Умер от менингита.

116

Перевод В. Топорова.

117

Smith G. Charles-Louis Philippe and T. S. Eliot // American Literature, 1950, Vol. 22, N3. Р. 254–259.

118

Smith G. Charles-Louis Philippe and T. S. Eliot // American Literature, 1950, Vol. 22, N3. Р. 254–259.

119

Перевод А. Сергеева.

120

Перевод М. Зенкевича.

121

Перевод А. Сергеева.

122

Julien (Julian) Green (1900–1998).

123

Green J. Jeunesse. Paris, 1974. Р. 169.

124

И. Эренбург одно время «предполагал принять католичество и отправиться в бенедиктинский монастырь». (Писатели. Автобиографии и портреты современных русских прозаиков. М., 1928. С. 385.)

125

Crawford, 2015. Р. 145.

126

Shand-Tucci, pp. 129—36.

127

Peter J. A New Interpretation of The Waste Land // Essays in Criticism 2 (July 1952). Р. 242–266.

128

T. S. Eliot to Eleanor Hinkley, 26 april 1911. L1.

129

J. Verdenal to T. S. Eliot. Dimanche [July? 1911]. L1.

130

J. Verdenal to T. S. Eliot. [Mid-July 1911.] L1.

131

J. Verdenal to T. S. Eliot. 17 Octobre [1911]. L1.

132

J. Verdenal to T. S. Eliot. 5 Février 1912. L1.

133

Из повести «Топи» А. Жида (перевод И. Сабовой).

134

J. Verdenal to T. S. Eliot. 22 April 1912. L1.

135

J. Verdenal to T. S. Eliot. 26 August 1912. L1.

136

J. Verdenal to T. S. Eliot. 26 December 1912. L1.

137

Eliot T. S.. A Commentary. Criterion 13. 52 (April 1934): 451–452.

138

Or puoi la quantitate / Comprender dell’ amor ch’a te mi scalda, / Quando dismento nostra vanitate, / Trattando l’ombre come cosa salda. (Purgatorio, XX1, 133–136).

139

Watson G. Quest for a Frenchman // The Sewanee Review, Vol. 84, No. 3 (Summer, 1976). Р. 465–475.

140

Watson G. Quest for a Frenchman // The Sewanee Review, Vol. 84, No. 3 (Summer, 1976). Р. 465–475.

141

Morris G, Marie, Marie, Hold on Tight // Partisan Review, 21. 2 (1954), 231–234.

142

Facsimile and Transcript. Editor Note. P. 126.

143

В оригинале по-французски «Ballade pour la grosse Lulu» (IMH. P. 312).

144

Лулу перекочевала в поэму из пьес немецкого модерниста Ф. Ведекинда.

145

«Женский портрет». Перевод Я. Пробштейна.

146

Гарольд Монро (1879–1932) владел магазином и издательством «Poetry Bookshop».

147

Gordon 2012. P. 68.

148

Иванов Вяч. Вс. К истории поэтики Пастернака футуристического периода. В кн.: «На меже меж Голосом и Эхом»: сборник статей в честь Т. В. Цивьян. М., 2007. С. 9—30.

149

Об этом – «Охранная грамота».

150

Хранится в Houghton Library в Гарварде.

151

Цитаты по: Crawford, 2015. Kindle, 3571.

152

Aiken С. King Bolo and Others. Tambimutti. P. 21–24.

153

Aiken С. King Bolo and Others. Tambimutti. P. 21–24.

154

IMH. P. 331.

155

Примечание автора к ст. 218.

156

Aiken C. King Bolo and Others. Tambimutti. P. 20–24.

157

Lanman C. R. Buddhism. Lectures on the Harvard Classics. N.-Y., 1910. (Vol. 51 of The Harvard Classics). P. 446, 449.

158

Josiah Royce’s Seminar. Edited by Grover Smith. New Jersey, 1963.

159

Monk R. Bertrand Russell, the Spirit of Solitude. London, Jonathan Cape, 1996. P. 349.

160

To Eleanor Hinkley. 8 September 1914. L1.

161

The Selected Letters of Bertrand Russell, V. 1: The Private Years, 1884–1914, ed. Nicholas Griffin. London: Allen Lane, 1992.

162

Элиот Т. С. Полые люди. СПб., 2000. В сборнике ошибочно утверждается, что прообразом мистера Апполинакса послужил Э. Паунд.

163

В оригинале итальянское печенье macaroon. В сборнике «Полые люди» ошибочно переведено «надкушенные спагетти».

164

Слова Энея, обращенные к его матери Венере: «Дева, – как мне тебя называть?»

165

В данном случае неопределенность не связана с переводом.

166

Crawford, 2015. Kindle, 4154.

167

По Цельсию.

168

Летом 1913 года Эми де Гоццальди была партнершей Элиота в еще одной постановке.

169

«Ecstasy» by Amy Beach (1867–1944). «Mavourneen» by Margaret Ruthven Lang (1867–1972).

170

Matthews. P. 139.

171

L6. Biographical Register.

172

Первый раз он был на «Тристане и Изольде» в 1909 году. О «Тристане и Изольде» идет речь и в его переписке с Жаном Верденалем.

173

Свеж ветер, веющий / К родине. / Моя ирландская малышка, / Где же ты ждешь [меня]? (нем. «Песня матросов» из оперы «Тристан и Изольда» Вагнера).

174

Безотрадно и пусто море (нем.).

175

Crawford, 2015. Kindle, 4344.

176

«Tradition and the individual talent» (1917). SW. P. 49.

177

L1. P. xvi-xvii.

178

https://tseliot.com/the-eliot-hale-letters/the-statements

179

Crawford, 2015. Kindle, 4362.

180

Parker J. The Secret Cruelty of T. S. Eliot // The Atlantic. April 6, 2020.

181

«Do I know how I feel…». IMH. P. 80.

182

Chopinese – неологизм, образованный от фамилии Шопен.

183

To Conrad Aiken, 25 july 1914. L1.

184

Johnston B. M. The Powers of Horror in «The Love Song of St. Sebastian» and «The Death of Saint Narcissus»: A Study of Abjection and Jouissance in T. S. Eliot’s Early Martyr Poems. Master Thesis. Sacramento (CAL), 2012.

185

Американцы – а, чудно (нем.).

186

Германия сражается за свое существование (нем.).

187

To his mother. 23 august 1914. L1.

188

To Henry Eliot, 8 sept. 1914. L1.

189

To Eleanor Hinkley, 8 sept. 1914. L1.

190

Russell B. The Autobiography of Bertrand Russell, 1914–1944 (London: Allen and Unwin, 1968), II, 19.

191

Pound Е. Vortex. Pound // Blast, 2, July 1915. P. 153.

192

В России к имажизму были ближе акмеисты (Гумилев, Ахматова, Мандельштам), чем имажинисты.

193

Pound Е. Selected Letters of Ezra Pound, 1907–1941, ed. D. D. Paige (London: Faber and Faber, 1992). P. 40.

194

Как нельзя более любезен (фр.).

195

To C. Aiken, 30 sept. 1914. L1.

196

Гаспаров М. Л. Записи и выписки. М., 2008. С. 41–42.

197

Карпентер Х. Дж. Р. Р. Толкин. Биография. М., 2002. С. 89.

198

To Eleanor Hinkley, 8 september 1914. L1.

199

Он был сыном венгерских эмигрантов и племянником известного скрипача Йозефа Иоахима.

200

Р. Дж. Коллингвуд. Идея истории. Автобиография. М., Наука, 1980. С. 331.

201

Р. Дж. Коллингвуд. Идея истории. Автобиография. М., Наука, 1980. С. 131.

202

G. Whiteside. T. S. Eliot Dissertation. ELN, 34, 3 (Sept. 1967), p. 400–424.

203

G. Whiteside. T. S. Eliot Dissertation. ELN, 34, 3 (Sept. 1967), P. 405.

204

G. Whiteside. T. S. Eliot Dissertation. ELN, 34, 3 (Sept. 1967), P. 406–407.

205

G. Whiteside. T. S. Eliot Dissertation. ELN, 34, 3 (Sept. 1967), P. 409.

206

G. Whiteside. T. S. Eliot Dissertation. ELN, 34, 3 (Sept. 1967), P. 410.

207

G. Whiteside. T. S. Eliot Dissertation. ELN, 34, 3 (Sept. 1967), P. 409–410.

208

G. Whiteside. T. S. Eliot Dissertation. ELN, 34, 3 (Sept. 1967), P. 419.

209

G. Whiteside. T. S. Eliot Dissertation. ELN, 34, 3 (Sept. 1967), P. 424.

210

Joachim H. H. The Nature of Truth; An Essay. Oxford. 1906: Bradley F, Essays on Truth and Reality, Oxford, 1914.

211

Letter to C. Aiken, 31 december 1914. L1.

212

Letter to C. Aiken, 30 September 1914. L1.

213

To C. Aiken, 31 December 1914. L1.

214

В южной части Бостона ирландцы тогда составляли большинство населения.

215

To E. Hinkley, 3 January 1915. L1.

216

Wiener N. Relativism. // J. of Philosophy, Psychology and Scientific Methods, 11, 21. (1914); Letter to N. Wiener, 6 jan. 1915. L1.

217

См. Facsimile, pp. 91, 95, 97 (с комментариями).

218

Толмачев В. М. Т. С. Элиот // Вестник ПСТГУIII: Филология. 2011. Вып. 1 (23). С. 34.

219

To E. Hinkley, 21 March 1915. L1.

220

To Mrs. Jack Gardner, 2 April 1915. L1.

221

To E. Pound, 15 April 1915. L1.

222

To E. Hinkley, 24 April 1915. L1.

223

L1. Note p. 98–99. В источниках встречаются написания Вивьен, Вивьенн, Вивьенна. Далее в основном пишется «Вивьен».

224

E. Pound to H. W. Eliot. 28 June 1915. L1.

225

To Henry Eliot, 2 July 1915. L1.

226

To Mrs. Jack Gardner. 10? July? 1915. L1.

227

B. Russell to O. Morrell. 13 July 1915. The Selected Letters of Bertrand Russell, V. 2: ed. N. Griffin. London: Routledge, 2001.

228

Menand L. The Women Come and Go. The Love Song of T. S. Eliot // The New Yorker, 23 sept. 2002.

229

To Scofield Thayaer, 7 May 1916. L1.

230

Crawford, 2015. Kindle, 4981–4986.

231

«Мону Лизу» похитили из Лувра в 1911 году. По подозрению в соучастии в тюрьму Сантэ на несколько дней угодил поэт Гийом Аполлинер. Картина вернулась в музей в 1914 году.

232

Пер. К. Симонова.

233

Crawford, 2015. Kindle, 5025–5035.

234

Theodora Smith Eliot to Her Mother, 23 august 1926. L3.

235

Charlotte C. Eliot to Thomas Lamb Eliot, 7 May 1923. L2.

236

To Professor Woods. 16 August 1915. L1.

237

To Scofield Thayer. 9 August 1915. L1.

238

Vivien Eliot to Scofiel Thayer. 3 August 1915. L1 (second edition).

239

Перевод А. Сергеева.

240

Crawford, 2015. Kindle, 5206.

241

Crawford, 2015. Kindle, 5245.

242

To his father. 10 sept. 1915. L1.

243

To Bertrand Russell. 11 September 1915. L1.

244

Gordon 2012. P. 120.

245

https://www.rgshw.com/

246

Bertrand Russell to Charlotte C. Eliot, 3 October 1915. L1.

247

Создатель «кейнсианства», один из вдохновителей «нового курса» Рузвельта. Женой Кейнса была русская балерина Лидия Лопухова (в Англии ее звали Лопоковой).

248

Crawford, 2015. Kindle, 5312.

249

Тo B. Russell, 11 october 1915. L1.

250

To Henry Eliot, 6 september 1916. L1.

251

«Дикая» здесь – awful. В TWL в похожем контексте «awful daring» – «дикая смелость». (TWL, 403).

252

Eliot T. S. Eeldrop and Appleplex // Little Review, Chicago, IL, May, 1917.

253

Письмо от 24 октября 1915 г. Crawford, 2015. Kindle, 5348.

254

Crawford, 2015. Kindle, 5342.

255

To His Mother. 18 November 1915. L1.

256

To Conrad Aiken. 10 January 1916. L1.

257

To Conrad Aiken. 10 January 1916. L1.

258

Wyndham Lewis. Early London Environment. Tambimuttu, р. 25.

259

To Bertrand Russell, 11 January 1916. L1.

260

To Bertrand Russell. 14 January 1916. L1.

261

E. Pound. Remy de Gourmont. Pt. I. Fortnightly Review, XCVIII (N. S.), 588 (1 December 1915), 1159–1166.

262

Charlotte C. Eliot to Bertrand Russell, 18 January 1916. L1.

263

John Betjeman. Summoned by Bells. London: John Murray, 1960. P. 29.

264

Memoirs of Lady Ottoline Morrell, 1915–1918, ed. R. Gathorne-Hardy. London: Faber and Faber, 1974. 96–97.

265

Thesis. P. 23.

266

Henry Ware Eliot to J. H. Woods, 7 april 1916. L1.

267

Miranda Seymour, Ottoline Morrell: Life on the Grand Scale (London: Hodder and Stoughton, 1992), 256; Morrell, Ottoline at Garsington, 101–102.

268

Gordon, 2012. P. 127.

269

To his mother. 6 september 1916. L1.

270

Т. S. Eliot. Mr Leacock Serious. New Statesman, 29 July 1916.

271

Мэри Хатчинсон (в девичестве Бернс)(1889–1977). Ее портрет представляет музу лирической поэзии Эрато в National Gallery (мозаика Б. Анрепа).

272

Цитата по: Crawford, 2015. Kindle, 5535.

273

Crawford, 2015. Kindle, 5581.

274

To Eleanor Hinkley. 5 September 1916. L1.

275

To C. Aiken. 31 december 1914. L1.

276

Vivien Eliot to Henry Eliot. 11 Oct. 1916. L1.

277

T. S. Eliot to Henry Eliot. 5 Nov. 1916. L1.

278

To his father. 23 december 1917. L1.

279

Примерно 1500 фунтов в современных ценах.

280

Друг Мэри Хатчинсон.

281

Ackroyd 1988. P. 75.

282

To his mother. 21 march 1917 г. L1.

283

To his mother. 11 April 1917. L1. (Footnote.)

284

Это была концовка стихотворения «Dans le restaurant», целиком написанного по-французски.

285

To his mother. 21 March 1917. L1.

286

To Charlotte Eliot Smith. 21 March 1917. L1.

287

To Eleanor Hinkley. 23 March 1917. L1.

288

To his mother. 13 May 1917. L1.

289

To Eleanor Hinkley. 23 July 1917. L1.

290

Vivien Eliot to his Mother. 30 April 1917. L1.

291

Bertrand Russell to Constance Malleson. (Crawford, 2015. Kindle, 5719–5725.)

292

Ackroyd. P. 84.

293

To Ottoline Morrell. 14 March 1933. L6. Заглавные буквы принадлежат Элиоту.

294

Публиковалось при жизни Элиота только один раз, в 1920 году.

295

Ackroyd. P. 85.

296

Crawford, 2015. Kindle, 5882.

297

Из неопубликованных воспоминаний Мэри Хатчинсон. Crawford, 2015. Kindle, 5910.

298

To his father. 13 June 1917. L1.

299

To his mother. 28 April 1918. L1.

300

Ackroyd. P. 87.

301

To his mother. 30 December 1918. L1.

302

Eliot T. S. Tradition and Individual Talent. In: SE P. 13–23. Само это эссе датировано 1917 годом.

303

Eliot T. S. Tradition and Individual Talent. In: SE. P. 18.

304

Eliot T. S. Tradition and Individual Talent. In: SE. P. 17.

305

Eliot T. S. Tradition and Individual Talent. In: SE. P. 21.

306

Eliot T. S. Tradition and Individual Talent. In: SE. P. 14.

307

Eliot T. S. Tradition and Individual Talent. In: SE. P. 15.

308

Eliot T. S. Tradition and Individual Talent. In: SE. P. 21.

309

Vivien Eliot to Charlotte C. Eliot. 15 December 1918. L1.

310

Ackroyd. P. 91.

311

Перевод Я. Пробштейна.

312

To Eleanor Hinkley. 17 June 1919. L1. Тут А. – Мэри Хатчинсон, В. – Вирджиния Вулф.

313

To Mary Hutchinson. 4 March 1919. L1.

314

To Mary Hutchinson. 6 August 1919. L1.

315

To Litton Strachey. 25(?) August 1919. L1.

316

John Middleton Murry, 1889–1957. Журнал «Atheneum» («Атенеум») выходил с 1828 по 1921 год.

317

Олдингтон хвалил критические статьи Элиота, но резко отзывался о его поэзии: «Высказав все это с полнейшей искренностью [о критических статьях], я чувствую необходимость добавить, что мне крайне не нравится ваша поэзия; она слишком интеллектуальна и боится основных эмоций, которые и создают поэзию». (From Richard Aldington. 18 July 1919. L1.)

318

Цитата из Диккенса.

319

Jordan H. B. Ara Vos Prec. A rescued volume // Text, Bloomington, 1994, Vol. 7 (1994). Р. 349–364.

320

SW.

321

SW. P. 82. (ЛП, с. 223–224.)

322

SW. P. 85. (ЛП, с. 226–227.)

323

SW. P. 105–106. (ЛП, с. 240.)

324

Ackroyd. P. 100.

325

To his Mother. 9 August 1920. L. 1.

326

Vivien Eliot to Mary Hutchinson. Crawford, 2015. Kindle, 7819.

327

Lewis W. Blasting and Bombadiering. Berkeley, 1967. Р. 270; Crawford, 2015. Kindle, 7826.

328

To Esra Pound. 30 May 1920. L1.

329

To Wyndham Lewis. 15 October 1920. L1.

330

Romance and Religion // Times Literary Supplement, 27 May 1920.

331

To John Quinn. 9 July 1919. L1.

332

To Mary Hutchinson. 9? July 1919. L1.

333

Paris. A poem by Hope Mirrlees. Hogarth Press, 1919.

334

Swanwick М. Hope-in the-Mist: The Extraordinary Career and Mysterious Life of Hope Mirrlees. Temporary Culture, 2009.

335

V. Woolf. Letters, Vol. II. August 17, 1919. P. 385.

336

Harrison J., Mirrlees H. The Book of the Bear. Being Twenty-One Tales newly translated from the Russian. London, 1926.

337

Pound Е. Hugh Selwyn Mauberley. London, 1920. (См.: https://en.wikisource.org/wiki/Hugh_Selwyn_Mauberley)

338

«На тридцатом году жизни» – первая строка знаменитого «Большого завещания» Франсуа Вийона.

339

В переводе М. Лозинского «Я в Сьене жизнь, в Маремме смерть нашла».

340

Crawford, 2015. Kindle, 8105.

341

The Diaries of Virginia Woolf. Цитата по: Ackroyd. P. 110.

342

To brother Henry. 15 February 1920. L. 1.

343

Из неопубликованных воспоминаний О. Ситуэлла. Crawford, 2015. Kindle, 8401.

344

To R. Oldington. 23 June 1921. L1.

345

TSE, ‘London Letter’, Dial, 71. 4 (October 1921), 452.

346

Crawford, 2015. Kindle, 8468.

347

Crawford, 2015. Kindle. 8494.

348

Crawford, 2015. Kindle. 8497.

349

Jean Epstein. Poésie d’aujourd’hui: Un nouvel état d’intelligence. Paris, 1921. В 1920-х ассистентом Эпштейна был Л. Бунюэль.

350

The Diary of Virginia Woolf, 2, 140. Crawford, 2015. Kindle, 8578.

351

Crawford, 2015. Kindle, 8593.

352

Roger Vittoz (1863–1925) – один из первых в мире специалистов по психосоматическим заболеваниям.

353

To R. Aldington. 6 November 1921. L1.

354

Vivien Eliot to Mary Hutchinson. Tuesday [20? December 1921]. L1.

355

Crawford, 2015. Kindle, 8693.

356

To Ottoline Morrell. 30 November 1921. L1.

357

Цит. по: Азадовский К. Взгляд в хаос. (Достоевский глазами Германа Гессе.) https://textlit.de/index.php/2018/03/26/6555/

358

См. Facsimile.

359

Ручина Н. А. Об особенностях перевода на русский язык поэмы Т. Элиота «Бесплодная земля» // Филология и культура. 2014, 1 (35). С. 87–93.

360

Соловьев С. В. Пустошь. Вольный перевод поэмы «The Waste Land» Т. С. Элиота. Материалы ХХIV выпуска “Urbi”. Ред. К. Кобрин, Н. Новгород, 2000.

361

ЛП, с. 134.

362

Если не оговорено противное, фрагменты TWL даются в переводе автора.

363

Здесь Элиот ссылается на Овидия, «Метаморфозы», VI.

364

Примечание Элиота.

365

Ср.: McDowell С. Hats. London, 1997.

366

Эйкен К. Анатомия меланхолии. ЛП.

367

Брукс-младший К. «Бесплодная земля»: анализ // ЛП.

368

Поэма «была оправданием… нашего модернистского эксперимента…» – писал Паунд. (Ackroyd, 1988. Р. 127.)

369

ЛП, с. 65.

370

ЛП, с. 74–76.

371

From Ezra Pound. 24 Saturnus An I. [24 December 1921]. L1.

372

Crawford 2015. Kindle, 4312.

373

Gordon 2012. P. 481.

374

«They wash their cunts in soda water». См. The Poems of T. S. Eliot. Volume I. Collected Poems 1909–1962. Uncollected poems. The Waste Land: An Editorial Composite. Commentary. London, 2015. Note to The Waste Land [III]199–201 and the Commentary, p. 639.

375

Vivien Eliot to Mary Hutchinson. 12 January 1922. L1.

376

To Ezra Pound. [24? January 1922]. L1.

377

Цит. по: Crawford, 2015. Kindle, 8860.

378

Vivien Eliot to Sydney Shiff. 16 October 1922. L1.

379

Surrender в английском тексте, ср. a moment’s surrender в поэме.

380

Horace Liveright (1884–1933).

381

To Scofield Thayer. 20 January 1922. L1.

382

To Ezra Pound. 12 March 1922. L1.

383

To Ezra Pound. 12 March 1922. L1.

384

To Valery Larbaud. 12 March 1922. L1.

385

Eliot T. S. Ulisses, Order and Myth //. Dial, November 1923. SP. P. 175.

386

Котелянский Самуил Соломонович (1880–1955) – русский революционер, в 1911 г. эмигрировал в Англию, где сблизился с блумсберийцами. Переводил Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского, А. П. Чехова, А. М. Горького, В. В. Розанова, Л. И. Шестова, А. И. Куприна, И. А. Бунина, З. Н. Гиппиус. Большинство его переводов стали первыми переводами этих авторов на английский язык. «Пусть они очень незначительны, все эти русско-еврейские писатели от Осипа Рабиновича до Осипа Мандельштама и от Котелянского до Эренбурга, но они сказали в русской литературе то, чего без них не сказал бы никто» (из статьи А. Г. Горнфельда в кн.: Еврейский альманах. Художественный и лит. – критический сб-к. Пг.-М., 1923. С. 192–193).

387

To Sydney Schiff. Early June 1922. L1.

388

Crawford, 2015. Kindle, 9115.

389

To Richard Cobden-Sanderson. 27 June 1922. L1.

390

To E. R. Curtius. 21 July 1922. L1.

391

Джеймс Сибли Уотсон-младший (1894–1982), врач, литератор и кинематографист. В 1930-х снял ряд короткометражных авангардных фильмов. Позже внес большой вклад в развитие медицинской киносьемки, в том числе с использованием рентгеновских лучей. Подобно Тэйеру, Уотсон происходил из очень богатой семьи – он был наследником банка «Western Union».

392

J. Quinn to T. S. Eliot. 7 September 1922. Facsimile. P. xxiv. Дж. Куинн приобрел за $140 «Измышления мартовского зайца».

393

Vivien Eliot to Richard Aldington. [15th? July 1922.] L1.

394

Мог ли Элиот, как издатель, вдохновляться примером «Дневника писателя» Достоевского?

395

Vivien Eliot to Ezra Pound. 2 November 1922. L1.

396

To Ezra Pound. 3 November 1922. L1.

397

Георгий Иванович Гурджиев (1866–1949) – мистик греко-армянского происхождения. Родился в Александрополе (ныне Гюмри в Армении) и скончался в Нейи-сюр-Сен под Парижем. В 1922 году им был основан «Институт гармонического развития человека» в замке Приёрé, купленном на средства, собранные его последователями. Неотъемлемой частью его учения были «священные танцы и движения». Ныне существуют «Фонд Гурджиева» и «Гурджиевское общество».

398

To Ezra Pound. 7 November 1922. L1.

399

From Ezra Pound. 4 November 1922. L1.

400

О. И. Лазович (Olgivanna Lloyd Wright, 1898–1985). С 1927 года – жена знаменитого архитектора Ф. Л. Райта (Frank Lloyd Wright, 1867–1959).

401

Liverpool Daily Post and Mercury. 16 November 1922.

402

To R. Aldington. 18 November 1922. L1.

403

Liverpool Daily Post and Mercury. 30 November 1922.

404

To Gilbert Seldes. 1 December 1922. L1.

405

To Virginia Woolf. 2 December 1922. L1.

406

To Ford Madox Ford. 4 October 1923. L2.

407

К. Эйкен. Анатомия меланхолии. ЛП, с. 101.

408

Ackroyd 1988. P. 128.

409

Эдмунд Уилсон. Поэзия засухи. ЛП, с. 86–91.

410

Перевод А. Сергеева.

411

New Statesman, 8 November 1930.

412

H. Williams. Anthony Blunt – his lives. The Guardian, 3 October 2021.

413

To Alfred Kreymborg. 23 August 1923. L2.

414

У А. Сергеева «История, по Эмерсону, – / Продленье тени человека. / Не знал философ, что от Суини/ Не тень упала, а калека».

415

Хармс Д. Сны большого млина. СПб., 2003. С. 240.

416

Tambo и Bones – персонажи популярного в Америке эстрадного шоу.

417

Хармс Д. Сны большого млина. СПб., 2003, с. 231.

418

Голдовский Б. История драматургии театра кукол.

419

Об этом говорится у L. Gordon. P. 189.

420

To Sydney Schiff. 12 March 1923. L2.

421

Точнее, еженедельник The Nation and Athaeneum (1921–1930).

422

См. Pearson J. Façades: Edith, Osbert and Satcheverell Sitwell. London, 1978.

423

Vivien Eliot to Virginia Woolf. 27 april 1923. L2.

424

Dr. Karl Bernhard Martin (биографическая справка). L2. P. 830.

425

To Ottoline Morrell. 10 July 1923. L2.

426

Gordon 2012. P. 201.

427

To Osbert Sitwell. 15 July 1924. L2.

428

To John Middleton Murry. 12 April 1925. L2.

429

Gordon 2012. P. 194.

430

To Bertrand Russell. 7 May 1925. L2.

431

To John Middleton Murry. [Mid-April? 1925]. L2.

432

M., F. Necesse est perstare // Criterion, 3, No. 11 (Apr. 1925). P. 364.

433

Fanny Marlow, “Fête Galante”, Criterion, 3, No. 12 (July 1925). P. 562.

434

Lancelot Andrewes (1555–1626).

435

William Force Stead (1884–1967).

436

William Force Stead in the Alumnae Journal of Trinity College (winter 1965). Ackroyd 1988. P. 137.

437

The Criterion, April 1924.

438

The Criterion, April 1925. P. 441.

439

Цитата по Ackroyd 1988. P. 138.

440

From G. Faber. 12 December 1924. L2.

441

From G. Faber. 4 June 1925. L2.

442

To Messrs. Broad and Son. 26 August 1925. L2.

443

To Leonard Woolf. 17 December 1925. L2.

444

R. Aldington to H. Reed. 13 December 1925. L2. P. 793 (примечание).

445

Ackroyd 1988. P. 149.

446

Marlow F. Diary of the Rive Gauche. The Criterion, April 1925.

447

To Violet Schiff. 17 April 1925. L2.

448

Vivien to Ezra Pound. [June 1925]. L2. Свою бывшую подругу и свидетельницу на свадьбе, Люси Тэйер, она считала инициатором интриги и вдобавок обвиняла в сексуальном насилии.

449

From Dr. Hubert Higgins. 18 November 1925. L2.

450

To L. Woolf, R. Aldington. 17 December 1925. L2.

451

To Vivien Eliot. 18 December [1925]. L2.

452

Vivien Eliot to Ellen Kellond. 20 Decemeber 1925. L2.

453

To Ezra Pound. 27 December 1925. L2.

454

Vivien Eliot to Ottoline Morrell. 30 December 1925. L2.

455

Цитата по Ackroyd, 1988. P. 155.

456

A. E. Housman, 1859–1936. Хаусман сам был fellow Тринити-колледжа.

457

Жак Маритен (1882–1973). Был женат на Раисе Уманцо`вой (1883–1960), российской эмигрантке, также принявшей католицизм.

458

To Herbert Reed. 11 December 1925. L2.

459

Реми де Гурмон (1858–1915) – французский поэт-символист, историк искусства и критик. Его книга «Dante, Béatrice et la poésie amoureuse» вышла в 1908 году.

460

То F. Scott Fitzgerald. 31 December 1925. L2.

461

F. Scott Fitzgerald to Maxwell Perkins. 20 Feb. 1926. L2. P. 813.

462

Eliot С. (with introduction by T. S. Eliot). Savonarola, a dramatic poem. London, 1926.

463

To Henry Eliot. 3 June 1926. L3.

464

Vivien Eliot to John Middleton Murry. [25? July 1926.] L3.

465

To Henry Eliot. 29 July 1926. L3.

466

Vivien Eliot to John Middleton Murry. Sunday [1926]. L3.

467

Сен-Жон Перс (наст. Алексис Леже, 1887–1975). Поэт и дипломат, секретарь французского МИДа в 30-е годы. Противник нацизма, после оккупации эмигрировал в США, где оставался и после войны. В 1960 году получил Нобелевскую премию по литературе.

468

Ланселот Эндрюс (1555–1626) – видный деятель англиканской церкви. Под его наблюдением осуществлялся перевод Библии на английский язык («King James Bible»).

469

Gordon, 2015. P. 218.

470

T. S. Eliot. A Note on Poetry and Belief. The Enemy, January 1927. P. 15–19.

471

T. S. Eliot. A Note on Poetry and Belief. The Enemy, January 1927. P. 15–19.

472

L3. P. xxi.

473

«Seneca in Elizabethan Translation», «Shakespeare and the Stoicism of Seneca».

474

To Henry Eliot. 15 March 1927. L3.

475

To Bertrand Russell. 22 June 1927. L3.

476

L3. P. xxii.

477

Этот цикл оказал влияние на И. Бродского.

478

До конца этой главы отрывки поэмы цитируются в переводе О. Седаковой.

479

«Cultivation of Christmas Trees».

480

To Henry Eliot. 30 august 1927. L3.

481

Elisabeth Daumer. Charlotte Stearns Eliot and Ash-Wednesday’s Lady of Silences. The John Hopkins University Press. ELH, 65 (1998), 479–501.

482

Этот обет нельзя считать чем-то совершенно исключительным. Его, например, приняли Ж. Маритен и его жена после перехода в католицизм.

483

Gordon 2012. P. 287.

484

Gordon 2012. P. 286–287.

485

Gordon 2012. P. 286–287.

486

Princeton Alumni Magazine 37 [5 Feb. 1937]. P. 373–374.

487

Princeton Alumni Magazine 37 [5 Feb. 1937]. P. 373–374.

488

Giustizia, sapïenza, primo amore у Данте. Лозинский переводит «правдой», «полнотой всезнанья» и «первою любовью».

489

Gordon 2012. P. 238.

490

Gordon 2012. P. 228.

491

«Чистилище», 30.

492

Gordon 2012. P. 230.

493

В англиканской церкви есть религиозные ордена. Келемский Теологический Колледж (Kelham Theological College) был тесно связан с одним из таких орденов, Сообществом Священной Миссии (Society of Sacred Mission).

494

Ackroyd 1988. P. 181.

495

Lancelot Andrewes. SE. P. 333.

496

Thoughts after Lambeth Conference. Lancelot Andrewes. SE. P. 353.

497

Здесь и до конца раздела – отрывки в переводе А. Сергеева.

498

Солдаты образовали кордон? Да, образовали (франц.). См.: Maurras С. L’Avenir de l’Intelligence. Paris, 1917. P. 23.

499

У Сергеева восклицательный знак, но в оригинале – вопросительный.

500

Tomlin. P. 1.

501

Tomlin. P. 4.

502

Tomlin. P. 4.

503

Tomlin. P. 6.

504

Tomlin. P. 7.

505

Tomlin. P. 7.

506

Tomlin. P. 7.

507

Джон Марстон (1576–1634) прославился сперва как автор язвительных сатир с эротическим оттенком. Их запретили, опубликованные произведения публично сожгли. Марстон обратился к драматургии. Самая известная его пьеса – трагикомедия «Недовольный» («The Malcontent»). Но в его пьесах увидели сатиру на короля, он вновь попал в опалу, отказался от занятий литературой и в 1609 году стал священником.

508

Tomlin. P. 10.

509

Tomlin. P. 12.

510

Позже лекция была опубликована. SE. P. 229.

511

Tomlin. Р. 13.

512

W. H. Auden. A tribute. London, 1974.

513

T. S. Eliot as Norton Lecturer. The Harvard Crimson. December 15, 1931.

514

«Five finger exercices». The Criterion. January 1933.

515

Gordon 2012. P. 243.

516

Ackroyd 1988. P. 192–193.

517

T. S. Eliot to Edith Sitvell, 17 October 1933. Note 3. L6.

518

T. S. Eliot to Alida Monro. 3 October 1932. Notes 6 and 7. L6.

519

To Eleanor Hinkley. 6 October 1932. Note 3. L6.

520

Где позже, в начале сороковых, преподавал Набоков.

521

William Dunbar (1460–1520).

522

To Henry Eliot. 2 November 1932. Note 4. L6.

523

Gordon 2012. p. 246.

524

Gordon 2012. P. 243.

525

Gordon 2012. P. 244.

526

Gordon 2012. P. 245.

527

Gordon 2012. P. 247.

528

To Frank Morley. 11 January 1933. L6.

529

To Ottoline Morrell. 15 January 1933. L6.

530

To Virginia Woolf. 5 March 1933. L6.

531

Об этом она писала Генри, брату Элиота. Большая часть переписки Элиота и Вивьен этого периода, по-видимому, уничтожена (Ф. Морли).

532

В Graham Memorial Chapel, принадлежащей университету.

533

To Theodore Spencer. 17 January 1933. L6. (Note 2).

534

To Alida Monro. 26 February 1933. L6.

535

To Ottoline Morrell. 14 March 1933. L. 6.

536

Eliot T. S. After Strange Gods. A primer of Modern Heresy. The Page-Barbour Lectures at the University of Virginia. London, 1934. Заголовок иногда переводится как «Богам неведомым».

537

Eliot T. S. After Strange Gods. A primer of Modern Heresy. The Page-Barbour Lectures at the University of Virginia. London, 1934. P. 42.

538

Юлий Цезарь, II, i, пер. М. Зенкевича.

539

Gordon 2012. P. 249.

540

Об уничтожении писем писал Ф. Морли, коллега Элиота по издательству Фейбера.

541

Vivien to Henry Ware Eliot. 21 May 1933. L6.

542

Vivien to Henry Ware Eliot. 21 May 1933. L6.

543

To G. Faber. 12 June 1933. L6.

544

L6. P. 500–501.

545

To Frank Morley. 2 June 1933. Note 2. L6.

546

Элиот цитирует ее письмо в письме своим поверенным от 26 сентября 1933 года.

547

To Vivien Eliot. 16 October 1933. L6. (Адрес отправителя – бюро поверенного.)

548

Ackroyd 1988. P. 206.

549

В 1939 году вышел сборники шутливых стихов «для своих» «Noctes Binanianae» («Бинайские ночи»), напечатанный в частном порядке тиражом 25 экземпляров. Один экземпляр Элиот послал брату.

550

Gordon 2012. P. 254.

551

L5. P. 41.

552

Eliot T. S. Old Possum’s Book of Practical Cats. London, Faber and Faber, 1939. («Книга о Практических Кошечках, написанная старым Опоссумом»). Существует ряд русских переводов, см. напр. Элиот 2012.

553

Gordon 2012. P. 255.

554

Так как издательство называлось «Фейбер и Фейбер».

555

The Rock. Book of words by T. S. Eliot. Harcourt, Brace and Company, N. Y., 1934.

556

Gordon 2012. P. 272.

557

«В настоящей трагедии гибнет не герой – гибнет хор» (И. Бродский).

558

CPP. P. 271.

559

T. S. Eliot. A Commentary. The Criterion, April 1934.

560

Gordon 2012. P. 250.

561

Gordon 2012, pp. 259–260.

562

Gordon 2012. P. 262.

563

Первое упоминание посещения Burnt Norton содержится в письме от 10 сентября 1935. См.: https://tseliot.com/the-eliot-hale-letters

564

Gordon 2012, Р. 261.

565

Gordon 2012, pp. 261–262.

566

Gordon 2012. P. 308.

567

Gordon 2012. P. 313.

568

Gordon 2012. P. 313.

569

По материалам статьи: Ushakova О. Russia and Russian Culture in the Criterion, 1922–1939. In: A. Cross (Ed.) A people Passing Rude. British Responses to Russian Culture. Cambridge, 2015.

570

Т. к. Святополк-Мирский был арестован, составителем значился Гюнтер.

571

Gordon 2012. P. 315.

572

Об этом визите биографы узнали только из переписки Дж. Мак-Феррин, опубликованной в 1992 году.

573

L8, preface.

574

Числа. 6: 25.

575

To Edith Perkins. 11 September 1938. L. 8.

576

To Bonamy Dobree. 17 April 1936. L8.

577

D. Barnes. Nightwood. Faber and Faber Ltd., 1936. (Preface by T. S. Eliot.)

578

Gordon 2012. P. 293—94.

579

Создан в 1932 году и запрещен в 1940-м. Его лидером был сэр Освальд Мосли (1896–1980), входил в него и лорд Ротермир.

580

Gordon 2012. P. 291.

581

Gordon 2012, 297.

582

Gordon 2012. P. 298.

583

L. Gordon. P. 294.

584

To Doroty Pound. 28 July 1936. L8.

585

Gordon 2012. P. 299.

586

From Maurice Haigh-Wood. 14 July 1938. L8.

587

From Maurice Haigh-Wood. 14 July 1938. L8.

588

To Maurice Haigh-Wood. 9 August 1938. L8.

589

From Maurice Haigh-Wood to T. S. Eliot. 14 August 1938. L8.

590

Gordon 2012. P. 304. Гордон цитирует письмо родственника сотрудницы аптеки, Louie Purdon.

591

Tomlin. P. 91.

592

Tomlin. P. 91.

593

CPP. P. 289.

594

CPP. Р. 294.

595

C. Seymour-Jones. Painted Shadow. A Life of Vivienne Eliot. Constable, 2001.

596

TSE. The Complete Poems and Plays. P. 310.

597

TSE. The Complete Poems and Plays. P. 333.

598

Eliot T. S. The idea of a Christian society. N. Y., 1940. P. 64; Элиот Т. Избранное: Религия, культура, литература. С. 49.

599

Eliot T. S. The Literature of Fascism. Criterion 8/31, December 1928. P. 280–290.

600

Муссолини дал Паунду аудиенцию 30 января 1933 года.

601

Moody А. D. Thomas Stearns Eliot, Poet. Cambridge, 1994. P. 319.

602

Eliot T. S. A Commentary. Criterion 6/5, November 1927. P. 386.

603

Eliot T. S. The Literature of Fascism.

604

Scott P. D. The Social Critic and His Disconents. In The Cambridge Companion to T. S. Eliot. Cambridge, 1994. P. 65.

605

To Kenneth Pickthorn. 2 June 1927. L3.

606

The Christian News-Letter 42 (14 Aug. 1940).

607

Ackroyd 1988. P. 251.

608

Sir Matthew Nathan (1862–1939), подполковник, в прошлом губернатор ряда колоний.

609

Эти слова взяла А. Ахматова одним из эпиграфов к «Поэме без героя».

610

В этой главе, если не оговорено иное, отрывки даются в переводе А. Сергеева.

611

Скорее души, чем тела (distempered part).

612

Good Friday по-английски.

613

Тo S. Spender. 28 March 1931. L5.

614

Из выступления в Рейхстаге 19 июля 1940 года (Ширер У. Взлет и падение третьего Рейха. Т. 2. М., 1991. С. 137.)

615

«Поэма без героя», ст. 521–523. См. Ахматова А. А. Стихотворения и поэмы. Л., 1979.

616

Sir Michael Tippett (1905–1998). The composer as librettist: A conversation between sir Michael Tippett and Patrick Carnegy. Times Literary Supplement, 8 July 1977, 834.

617

Найман А. Г. Рассказы о Анне Ахматовой. М., 1989, с. 30–31.

618

Каратеева Т. «Where past and future are gathered…». “Поэма без героя” Ахматовой и “Четыре квартета” Элиота // Всемирное слово. 2001, № 14. С. 91–94.

619

Ахматова А. А. Поэма без героя: реконструкция замысла трагического балета. Публикация С. Коваленко // Наше наследие, № 66, 2003. (Прим. 40.)

620

Пастернак-Фрейденберг. Москва, 7 августа 1949 г. Переписка Бориса Пастернака. М., ИХЛ, 1990. С. 254–255. Речь идет о книге: Bowra C. M. Creative experiment. London, 1949. Баура – автор многих книг о модернизме, но только в этой содержатся главы обо всех упомянутых Пастернаком поэтах.

621

Mary Lee Settle (1918–2005). См.: Gordon 2012, p. 384–385.

622

Smart J. Tarantula’s Web: John Hayward, T. S. Eliot and their Circle. Norwich: Michael Russell, 2013. P. 263.

623

Trewin I. “Valerie Eliot obituary, 12 November 2012”. The Guardian (12 November 2012).

624

Valerie Eliot to Eleanor Hinkley. 26 Oct. 1957. См.: Crawford 2022. P. 391.

625

Gordon 2012. P. 388.

626

Gordon 2012. P. 400.

627

Crawford 2022.

628

To Emili Hale. 13 October 1942. (Crawford 2022. P. 365.)

629

Tomlin. P. 218.

630

Gordon 2012. P. 401.

631

Emily Hale to T. S. Eliot. 26 April 1945. Crawford 2022. P. 379–380.

632

Окончательный вариант: Notes towards the Definition of Culture. Faber and Faber Ltd, London, 1948.

633

Германия и Италия сами объявили войну США из солидарности с Японией после Пёрл-Харбора.

634

Паунд стал сдержаннее, однако и до и после освобождения поддерживал отношения с американскими «белыми супрематистами» и членами ку-клукс-клана. Один из деятелей «Арийской лиги Америки» Юстас Миллинс опубликовал в 1961 году его биографию.

635

To E. Hale. 22 January 1947. Crawford 2022. P. 391–392.

636

To E. Hale. 22 January 1947. Crawford 2022. P. 392.

637

To E. Hale. 22 January 1947. Crawford 2022. P. 392.

638

To E. Hale. 22 January 1947. Crawford 2022. P. 393.

639

To E. Hale. 22 January 1947. Crawford 2022. P. 393.

640

To E. Hale. 22 January 1947. Crawford 2022. P. 393–394.

641

To E. Hale, 1 March 1947. Crawford 2022. P. 394–395.

642

To E. Hale. 20 March 1947. Crawford 2022. P. 396–397.

643

To E. Hale. 6 April 1947. Crawford 2022. P. 397.

644

Tomlin. P. 219.

645

Crawford 2022. P. 399.

646

E. Hale to Lorraine Havens. 7 August 1947. Crawford 2022. P. 399.

647

Crawford 2022. P. 400. См. также On Poetry: An Address by T. S. Eliot on the Occasion of the Twenty-Fifth Anniversary of Concord Academy. Project Muse. (26. 06. 2023).

648

To E. Hale. 25 June 1947. Crawford 2022. P. 401.

649

To John Hayward. 21 December 1944. Crawford, 2022. P. 376.

650

To Edward Field. 17 March 1947. Crawford, 2022. P. 396.

651

Tambimutti.

652

To Mary Trevelian. 2 July 1948. Crawford, 2022. P. 408.

653

E. Hale to L. Havens. 12 September 1948. Gordon 2012. Р. 407.

654

CPP. P. 417.

655

To Marianne Moore. 7 November 1948. Crawford 2022. P. 410.

656

Ackroyd 1988. P. 290.

657

Остерлинг цитирует Элиота. См. https://www.nobelprize.org/prizes/literature/1948/ceremony-speech/ (08/07/2023)

658

https://www.nobelprize.org/prizes/literature/1948/eliot/speech/ (08/07/2023)

659

To Mary Trevelyan. 27 April 1949. Crawford, 2022. P. 416.

660

Gordon 2012. P. 449.

661

To Mary Trevelyan. 15 March 1949. Crawford 2022. P. 423.

662

To Mary Trevelian. 29 May 1950. Crawford 2022. P. 423.

663

TSE and I.

664

A poet’s life and letters (interview with Valierie Eliot by Bryan Appleyard), Times, 17 September 1988.

665

CPP. P. 370.

666

CPP. P. 397.

667

Вероятно, Шанкха Гхош (1932–2012), в будущем известный бенгальский поэт.

668

To Mary Trevelian. 28 October 1950. Crawford, 2022. P. 427.

669

CPP. P. 500.

670

CPP. P. 517.

671

J. Hayward. Tarantula’s Web. Norwich, Michael Russell, 2013. P. 257.

672

Gordon 2012. P. 462.

673

LG, 457.

674

‘Poet Attacks – and in walks T. S. Eliot’. Daily Mail, 16 February 1953, 3.

675

Crawford 2022. P. 432.

676

To G. Faber. 18 October 1952. Crawford 2022. P. 433.

677

Перевод С. Г. Дубовицкой.

678

Crawford 2022. P. 416.

679

Crawford 2022. P. 437.

680

Gordon 2012. Р. 415.

681

Gordon 2012. P. 462.

682

Gordon 2012. Р. 462–463.

683

https://tseliot.com/the-eliot-hale-letters (15. 03. 2024).

684

https://tseliot.com/the-eliot-hale-letters (15. 03. 2024). Emily Hale to Willard Thorp. 26 July 1956. О записке говорится в примечании к этому письму. Далее для краткости при ссылках на документы этого архива указывается только дата.

685

Об этом он упомянул в письме Хоуп Мирлис 27 ноября.

686

«TO MY WIFE To whom I owe the leaping delight That quickens my senses in our wakingtime And the rhythm that governs the repose of our sleepingtime, The breathing in unison Of lovers … Who think the same thoughts without need of speech And babble the same speech without need of meaning: To you I dedicate this book, to return as best I can With words a little part of what you have given me. The words mean what they say, but some have a further meaning For you and me only». CPP. P. 522.

687

Gordon, 2012. P. 496.

688

CPP. P. 540.

689

CPP. P. 570.

690

CPP. P. 573.

691

CPP. P. 583.

692

CPP. P. 568.

693

CPP. P. 578.

694

Gordon 2012. P. 481.

695

Gordon 2012. P. 525.

696

Письмо Р. Харт-Дэвиса Дж. Литтлтону (2 июня 1957 г.), цитата по P. Ackroyd. P. 321, 363.

697

TSE and I.

698

Tomlin. P. 202.

699

L1. P. xv (Introduction by Valery Eliot).

700

The Letters of Sylvia Plath, V. 2, 1956–1963. Ed. Peter K. Steinberg and Karen V. Kukil. London, Faber & Faber, 2018. P. 463.

701

T. S. Eliot. Untitled statement, revised 30 september 1963. Houghton. (https: …).

702

Humphrey Carpenter. Poor Tom: Mary Trevelyan’s View of T. S. Eliot. English, 38, issue 160, 1 March 1989.

703

From Emily Hale. 2 October 1957. EH.

704

Tomlin. P. 212–215.

705

Crawford 2022. Р. 461–462.

706

Simpson М. Oedipus, Suez and Hungary: T. S. Eliot’s Tradition and ‘‘The Elder Statesman’’. Comparative Drama, v. 44/45, 509–528.

707

http://pasternak.niv.ru/pasternak/dokumenty/pasternak-i-vlast/10—1958-telegrammy-iz-za-granicy.htm

708

Т. С. Элиот послал Пастернаку «The Elder Statesman», «Poems», «Four Quartets», «Collected poems». Их страницы содержат пометы Пастернака. (Пастернак Б. Л. Полное собрание сочинений с приложениями. В 11-ти томах. М., 2004–2005. Комментарий. Х, 569.)

709

Губайловский В. «Ошибка» Бориса Пастернака // Новый Мир, V, 2020.

710

Lewis W. Introducing Valerie to US. Boston Globe. May 1958.

711

Hall D. Rembering poets. N.-Y., 1979. P. 98–99.

712

Crawford 2022. P. 464.

713

Весной 1958 года Нью-Йоркская публичная библиотека приобрела ее у родственницы Дж. Куинна. Но Элиот так и не узнал об этом при жизни. Валери Элиот смогла ознакомиться с ней в 1968 году, а в 1971-м рукопись была опубликована под ее редакцией.

714

Gordon 2012. P. 514.

715

https://tseliot.com/the-eliot-hale-letters/the-statements (28. 03. 2024).

716

David Jones (1895–1974) вскоре создал экслибрис по наброску Элиота: голова слона, символ памяти, со стрелой, удерживаемой хоботом, цитатой «надежность любви неизменной» и именами Томаса Стернза и Эсме Валери Элиот по краю.

717

Перевод С. Я. Маршака, в котором стихотворение называется «Сова и кот».

718

«Hitler Had Got Only One Ball».

719

Crawford, 2022. P. 473.

720

CP8. P. 469.

721

Crawford 2022. P. 472.

722

Crawford 2022. P. 474.

723

Crawford 2022. P. 474.

724

You must sit down, sayes Love, and taste my meat: So I did sit and eat. G. Herbert. The Temple. Love III.

725

Gordon 2012. P. 420.

726

Crawford 2022. P. 478.

727

CP8. P. 572.

728

Valerie Eliot to Eleanor Hinkley, 11 May 1965. Crawford, 2022. P. 480.

729

Tomlin. P. 225.

730

TSE and I.

731

CP8. P. 573.

732

Valerie Eliot to Eleanor Hinkley, 11 May 1965. Crawford, 2022. P. 482.

733

Gordon 2012. Р. 521.

734

Тhe communication/ Of the dead is tongued with fire beyond the language of the living.

735

Emily Hale to Margaret Thorp. 11 January 1965. Gordon 2012. P. 519.

736

https://tseliot.com/the-eliot-hale-letters

Content

Сергей Соловьев
Томас С. Элиот: Поэт Чистилища

Предисловие

Глава первая. Детство, отрочество, юность

Глава вторая. Гарвардец

Глава третья. Прекрасная эпоха

Глава четвертая. Рождение трагедии из духа музыки

Глава пятая. Грозовой перевал

Глава шестая. Vita Nuova

Глава седьмая. «Бесплодная земля»

Глава восьмая. «Полые люди»

Глава девятая. Обращение

Глава десятая. «Пепельная среда»

Глава одиннадцатая. Разъезд

Глава двенадцатая. «Убийство в соборе»

Глава тринадцатая. Поэт Чистилища

Глава четырнадцатая. Смирение бесконечно

Глава пятнадцатая. Больше чем единица

Моей жене

Основные даты жизни и творчества Т. С. Элиота

Краткая библиография со списком сокращений

Примечания