Кацман Изяслав

Я, Великий И Ужасный

Просвещение внедрять с умеренностью,

по возможности избегая кровопролития

М.Е. Салтыков-Щедрин

"Устав о свойственном градоправителям добросердечии"

Здесь на херню уходят годы,

Здесь никогда не повезёт:

Поставишь статую Свободы -

И первый голубь обосрёт

Алексей "Полковник" Хрынов

Негры-негры, негритосы

Залезайте на кокосы

Автор неизвестен

Карта острова Пеу

Глава первая

В которой герой начинает понимать тиранов и диктаторов, а в конце убеждается в правоте одной русской пословицы

"Где найти Сонаваралингу-таки?!" — громкий крик вырвал меня из состояния философской задумчивости. Впрочем, для окружающих ничего не изменилось: я, как сидел на циновке, так и сидел. Можно, конечно, встать и выглянуть из-под навеса: кому я там понадобился. Но положение обязывает невозмутимо восседать, ожидая, пока ищущий меня индивид не предстанет пред мои очи. Как бы ни терпелось узнать, в чём дело.

Увы, необходимость вести себя, как полагается солидному и уважаемому папуасскому деятелю — не самое хреновое в моём нынешнем положении не-понятно-кого. С одной стороны — я особа, приближённая к типулу-таками (так звучит женский вариант титула верховного правителя Пеу), юная повелительница прислушивается в первую очередь ко мне, а уж потом — к остальным. С другой же стороны — никакого официального статуса не имею, и всё держится только на добром расположении Солнцеликой и Духами Хранимой, репутации страшного колдуна да поддержке славного общества "пану макаки", "пану олени" которого является ваш покорный слуга.

Идя на государственный переворот и захват власти, я, в общем-то, догадывался, что любые прогрессивные начинания придётся внедрять, преодолевая сопротивление папуасского общества. Но не представлял себе, насколько тяжело будет.

Всё, буквально всё, требовалось реформировать, отменять или, наоборот внедрять. И ничего не было возможно делать.

Даже попытка запретить процветающее в Мужских домах мужеложство, которую я предпринял на фоне скандала и разбирательств вокруг смерти подростка, последовавшей от "проникновения мужского уда", сразу же была раскритикована членами "совета солидных и разумных мужей". Все — от Кинумирегуя до Ванимуя — дружно принялись убеждать меня, что запрет сего обычая народ воспримет как подрыв общественной морали и попрание традиционных ценностей папуасского общества. Так что пришлось смириться с этой педерастией.

Если уж подобная мелочь была встречена в штыки нашим правительством, что уж тут говорить о прочих запланированных мною реформах. То есть, озвучить ту или иную идею на совете я конечно мог. Но после подробного обсуждения от неё не оставалось и мокрого места.

Ну а то, что, по мнению "солидных и разумных мужей", заслуживало внимания, по мере практической реализации настолько извращалось, что иной раз думалось — лучше бы я сидел и не рыпался. Не удивительно, что экспедиция за медной рудой в Верхнее Талу, после всех этих обломов с реформированием, казалась лёгкой прогулкой.

Конечно, и с выкапыванием кусков руды, и с её транспортировкой выделенные для этого кадры справилась бы и без меня. Благо среди "макак" хватало сонаев, участвовавших в поиске и заготовке малахита у себя дома. Да и привлеченные местные жители быстро освоили нехитрый процесс выкапывания голубовато-зелёных камней.

Но разве мог я упустить возможность побывать в ещё невиданной части Пеу, да при этом отвлечься от обязанностей по государственному управлению, которое всё больше начинало напоминать мне какой-то густой не то туман, не то кисель: затягивающий, обволакивающий и отупляющий. Так что, хотя, с точки зрения текущих задач и проблем, самоличное моё участие в походе за медью было неоправданной глупостью, зато позволяло подумать обо всём немного отстранённо, без стоящих над душой и ждущих немедленного моего слова предводителей "макак" или "сильных мужей".

Впрочем, моя роль в экспедиции не сводилась к копанию малахита или даже к руководству этим копанием. Для первого были рядовые участники, а для второго — Кано, вполне справлявшийся дома в Сонаве с организацией подобного процесса. Мне предстояло решать политические вопросы, связанные с медью.

Когда группа сонаев, участвовавших у себя дома в добыче малахита, прогулялась вместе с Пинарапе и притащила в Мар-Хон пяток корзин зелёно-голубых камней, а я, тряхнув стариной, выплавил из них несколько губчатых кусков красноватого металла, стало ясно, что источник руды относительно доступен: по словам разведчиков, они накопали целую кучу, и есть ещё много в земле. Теперь имелся смысл договариваться с Ботуметаки, сидящем на самого удобном маршруте от медного месторождения до Хона, о беспрепятственном пропуске моих людей. А правящего в Талу Тикоретаки просить о позволении копаться в земле, формально принадлежащей его племени. Это на редких охотников и прочих бродяг талу внимания не обращают — если начать промышленную добычу сырья, да ещё идущего на такую важную вещь, как оружие, то нам мигом напомнят, чья там земля. Так что все вопросы следовало утрясти ещё до начала разработки месторождения.

И здесь не обойтись без личного участия великого и ужасного Сонаваралинги: вряд ли эти достойные правители окраинных земель нашего благословенного острова столь же охотно прислушались бы к просьбам кого-нибудь другого. А на меня работала репутация. Так что обещаний одарить в неопределённом будущем таки Талу и Кесу с приближенными металлическим оружием хватило, чтобы первый разрешил копать ямы в его владениях, а второй согласился беспрепятственно пропускать караваны с рудой. Сомневаюсь, удалось бы так легко добиться положительного отношения к сему начинанию, если бы переговоры вёл Кано.

Насчёт репутации, я серьёзно — самому было удивительно, какие слухи о вашем покорном слуге среди папуасов ходят, и с каким неподдельным боязливым уважением меня встречают "сильные мужи" и рядовые дареои повсюду. Причём, понятно было, если бы в мою пользу работали действительные или мнимые мои успехи и достижения. Так нет же — непостижимым образом в глазах народа и его лучших представителей даже то, как меня послали подальше от трона после гибели Кивамуя, и тяжёлая болезнь, едва не отправившая меня по Тропе Духов, превратились в свидетельства моих выдающихся колдовских способностей. А уж блестяще осуществлённый переворот и последовавшая за ним чистка текокского истеблишмента тем более укрепила репутацию человека, против которого опасно идти. Ну а образцово-показательную расправу над убийцами Баклана вообще успели красочно описать и разнести по Пеу все сказители, бывшие тому свидетелями. А таковых оказалось не так уж и мало. Так что сговорчивость Ботуметаки и Тикоретаки удивительной могла показаться только мне самому.

В прогулке по маршруту Тенук — Нижнее Талу — Уке-Поу присутствовал, кроме насущной необходимости по утряске всех вопросов вокруг меди и постыдного желания убежать ненадолго от папуасских столичных интриг, ещё и дальний прицел. Степень контроля отдельных племенных областей со стороны центрального правительства была весьма условной. Точнее говоря, несмотря на титул, подразумевающий, что хозяин Текока являлся верховным таки над всеми остальными таки, в реальности власть Пилапи Старого и всех его наследников над отдельными областями была в немалой степени формальной и призрачной. Я же начал думать о создании на Пеу нормального централизованного государства.

И мёрзнущей крысе понятно, что предшественники Раминаганивы не брали к ногтю местную вольницу вовсе не из-за того, что их устраивала подобная ситуация. Равно как и правители племенных областей терпели сепаратистские настроения и поползновения подчинённых им "сильных мужей" вовсе не от любви к демократии и местному самоуправлению.

Хотеть то они хотели — тот же Ратикуитаки, в мою бытность при нём "министром металлургической промышленности", частенько делился с ближним своим окружением о планах поставить на место деревенских старост. Увы, силёнок у покойного маловато было для такого.

У "пану олени" славного братства "пану макаки", наверное, хватило бы сил для усмирения с частичным усекновением голов элиты любой из племенных областей и установления нормальной централизованной власти в рамках отдельно взятой провинции. Но мне-то нужен весь Пеу!

Первые шаги, впрочем, я уже начал делать: Бунсан и Тинсок, покорённые в ходе нескольких успешных походов "макак", поддержанных хонско-вэйскими и ласунгскими отрядами, превращаются потихоньку стараниями Длинного в источник продовольствия и рабочих рук. Причём источник, находящийся под полным контролем нашего братства.

Примерно та же судьба уготована Талу с Кесу — небольшие по населению окраинные области, которые относительно легко подчинить. Главное, подгадать подходящие случаи и найти поводы для того, чтобы превратить местных таки в послушных исполнителей воли типулу-таками и её верного Сонаваралинги. Вот для изучения театра грядущих военных и иных действий да знакомства с фигурами тамошней политики я и наматываю своим ногами десятки километров. Такой вот поворот папуасских дел: объединять остров приходится не с установления жёсткой власти в самых густонаселенных землях вроде Вэя-Хона, Текока, Кехета и Ласунга, а с подминания окраин. И уже потом, опираясь на владения "Макакского ордена", давить "сильных мужей" в центре страны.

Так что насчёт невозможности проведения реформ это я прибедняюсь. Медленно, со скрипом, внося в процессе реализации изменения и поправки от первоначально задуманного, но мне удаётся кое-что сделать. Например, кроме создания не то орденских владений, не то королевского домена, добиться признания "Советом солидных и разумных мужей" всего вновь затеваемого производства меди и орудий из неё прерогативой типулу-таками, которая передаёт управление в руки своего верного Сонаваралинги. Я же в свою очередь постарался превратить сию формальность в действительность. Пока вроде бы удаётся: по крайней мере, первые порции металла пошли исключительно на вооружение "макак" и немного на лопаты и мотыги для наших "новых ганеоев" из Тинсока с Бунсаном.

Данный термин как-то сам собой прижился для отличия почти рабского статуса покорённых от положения обычных гане, которые платят только небольшую дань. "Новые" же ганеои кроме обязательных поставок ещё вовсю привлекаются для "улагу" — то есть общественно-полезных работ: строительства дорог (точнее чего-то, отдалённо напоминающего дороги), рытья каналов и прочего.

К сожалению, не было возможности сделать бесправным и обязанным пахать как негры на плантациях население всех двадцати трёх сельских общин покорённых территорий. Пришлось на ходу придумывать разделение тинса и бунса на "новых гане" и гане обычных. Кого куда определить, решалось уже с подачи Длинного, который постарался, чтобы состоящие до нашего завоевания в союзнических отношения или родственные деревни оказались в разных группах.

А дальнейшее уже сделали сами "болотные черви". Деление на совсем и не совсем рабов началось спустя первые два-три месяца откровенного грабежа, которому подверглись все покорённые после поражения. Потому возвращение части прежних прав и свобод, во-первых, воспринималось теми, кого оно коснулось, чуть ли не как благодеяние с нашей стороны. А во-вторых — получившие более высокий статус тинса с бунса очень быстро начали выдумывать для себя и тех, кому повезло меньше их, оправдания того, почему одни теперь живут лучше, чем другие. Обнаружив подобное, Длинный по первости растерялся и даже обратился ко мне за инструкциями: как бороться с бреднями одних ганеоев об их превосходстве над другими. Но я, немного подумав, решил, что клиенты сами облегчают нам работу по своему разобщению и порабощению. Потому мой наместник на навсегда оккупированных территориях стал поддерживать "нормальных" ганеоев в их измышлениях насчёт того, что духи и боги любят оных больше, чем тех, чей статус ниже плинтуса. Ну и я, общаясь со старостами и шаманами привилегированных деревень во время нечастых инспекционных визитов, вносил свою лепту в создаваемую прямо на глазах мифологию. Учитывая мой авторитет по части общения с всякими сверхъестественными существами, это только подстёгивало местное народное творчество.

В итоге жители девяти селений стали обычными ганеоями, а обитатели еще тринадцати превратились в ганеоев "новых". Четыре деревни бунса, первыми попавшие под раздачу, были жестоко закабалены в полном составе — потому что для их контроля можно привлечь и вэйцев. А лежащие дальше к югу и востоку поселения уже делили на агнцев и козлищ.

Из тех тинса и бунса, которые попали в число привилегированных, Длинный по моему совету набрал несколько вспомогательных отрядов "полицаев", позволивших сильно сократить контингент "макак", размещаемый на юге. Дабы коллаборационисты действовали, при необходимости, без лишних сантиментов и тормозов, их направляли подальше от родных мест. И им же для закрепления верности поручали проводить все экзекуции, и тем более казни, провинившихся. Так что через полгода у нас уже имелась вполне лояльная, пусть только за страх, а не за совесть, прослойка местных.

В принципе, у превращённых в "почти-рабов", не было особых шансов, вздумай они выступить против нынешнего своего положения: взрослые мужчины сотнями выдёргивались из родных мест на мелиоративные работы в Хоне и Вэе, прокладку дороги между главным нашим портом и столицей страны, строительство мархонской цитадели, выжигание древесного угля и добычу медной руды. А в Тинсоке и Бунсане в свою очередь работали приговорённые к "улагу" текокские "сильные мужи" и их свитские — тоже подальше от сторонников и сочувствующих.

Впрочем, подготовка территориального и экономического плацдарма, с которого будет вестись борьба за централизованное государство, не единственный мой успех.

Когда после переворота ситуация немного успокоилась, я задался вопросом — а кто из потомков Пилапи Старого уцелел вообще. Интерес был сугубо практическим, обусловленным желанием избежать возможных династических разборок. Ради этого я готов был даже устроить секир-башка всем, в чьих жилах течёт кровь основателя династии. Но обнаружилось, что нужды отягощать свою совесть убийствами людей, вина которых только в их происхождении, нет. За меня постарался дед нашей типулу-таками, ухитрившийся вырезать практически всю свою родню. Кроме Пилапи Молодого-И-Великого в разборках более чем тридцатилетней давности не уцелел никто: ни его родные братья, ни кузены разной степени родства, ни их сыновья. Сам же победитель слишком уж многочисленным потомством похвастаться не мог. Два брата-соперника оказались единственными выжившими детьми типулу-таки. А Рами в свою очередь — единственным доросшим практически до совершеннолетия ребенком Кахилуу. Был у Солнцеликой и Духами Хранимой ещё старший брательник, но тот умер в раннем детстве. Кивамую же не повезло ещё больше: у его жён одна за другой беременности оканчивались выкидышами, причём чаще всего с печальными последствиями для несостоявшихся матерей — возможности туземной медицины были весьма скромны по части хирургического вмешательства на внутренние органы. В общем Рами оказалась единственной наследницей, чем я не преминул воспользоваться.

Во-первых, мне удалось убедить "Совет солидных и разумных мужей", что жизнь и здоровье последней из рода Пилапи настолько ценны, что нужно подождать с её замужеством — пусть сначала наша типулу-таками сформируется настолько, что занятие сексом и беременность не будет представлять угрозу для Солнцеликой и Духами Хранимой. Правда мою правоту члены нашего правительства признали только после того, как я собрал повивальных бабок и знахарок со всего Тенука и окрестностей, и те подтвердили, на основании многочисленных примеров из своей акушерско-гинекологической практики, и опасность для женского здоровья чересчур ранних половых связей, и тот факт, что больше шансов выносить ребёнка у более-менее оформившейся женщины. Ну и заодно вся эта компания тёток устроила прямо на нашем заседании медицинское освидетельствование Раминаганивы, по итогам которого подавляющим большинством голосов было признано, что той ещё рановато рожать. В общем, авторитет специалисток, поддержанный моей позицией, подействовал.

"Солидные и разумные мужи" в должной мере прониклись ценностью жизни последней из монаршего рода и были достаточно напуганы насчёт последствий неудачной беременности. И наше правительство единогласно постановило: юной повелительнице Пеу пока нечего думать о браке. Заодно решили через год пригласить тем же составом тёток-бабок для решения вопроса готовности Солнцеликой и Духами Хранимой к продолжению династии.

Кстати, на Рами доводы местных специалисток по гинекологии тоже подействовали. Так что она, сделав несчастное лицо, согласилась подождать с замужеством. В общем, год или два у меня в запасе теперь были. А потом, глядишь, этот бесёнок найдёт себе новый объект для влюблённости.

А я же озадачил Вахаку, взяв с него клятву полного молчания, скринингом папуасского аристократического молодняка на предмет юношей, подходящих в мужья правительнице Пеу, по следующим критериям: характер, здоровье, отсутствие дурных наклонностей, родственные отношения с максимальным количеством кланов и группировок "сильных мужей". Мой "олени" выразил удивление, что Сонаваралинга отказывается от такого счастья, как благосклонность Солнцеликой и Духами Хранимой, но великан-регой вполне удовлетворился объяснением, что мною движет исключительно забота о благе всего острова.

Примерно о том же самом состоялся разговор и с Рамикуитаки. Дяде нашей типулу-таками, поднаторевшему в интригах вокруг трона, разумеется, не пришлось указывать на необходимость соблюдения секретности насчёт обсуждаемых планов замужества Солнцеликой и Духами Хранимой. Пусть лучше все по-прежнему полагают, что Сонаваралинга намерен сам стать мужем юной правительницы. Нам так спокойнее будет проводить кастинг женихов.

После удачно проведённой операции по смене ближайшего окружения Раминаганивы ласунгский таки проникся ко мне нешуточным уважением, тем более, что ему лично переворот добавил веса — теперь, когда почти сотня надутых и важных текокцев отправилась расчищать джунгли под будущие дороги, позиции столичной знати были сильно подорваны, и Рамикуитаки, как ближайший родственник типулу-таками, занял, наконец-то, достойное место при дворе.

Ну а многочасовая беседа о будущем его племянницы и вовсе превратила Рамикуи чуть ли не в лучшего моего друга. Всё же родственные чувства у туземцев играют не последнюю роль в жизни. А мать юной правительницы и таки Ласунга были единоутробными братом и сестрой. И поняв, что Сонаваралинга не рвётся захватить престол Пеу путём женитьбы, вдобавок ко всему, искренне озабочен судьбой Солнцеликой и Духами Хранимой и желает ей только хорошего, тот стал смотреть на меня совсем по-другому.

Из не совсем завершённого можно назвать подготовку к некоему аналогу Земского Собора, или как ещё можно назвать мероприятие, на котором должны присутствовать, по моему замыслу, посланники деревенских общин и "сильных мужей" со всего Пеу. Единственной задачей этого Собора будет, во-первых, окончательно утвердить Рами на троне, а во-вторых, признать принципы престолонаследия.

В общем-то, конечно, многие успели присягнуть Солнцеликой и Духами Хранимой, но кто-то мог и уклониться от клятвы. Да и тем, кто уже поклялся, не мешает повторить — от этого никто не умирал ещё.

Но главное, было, разумеется, принятие и доведение до сведения делегатов от всех земель острова незыблемых правил, по которым власть будет переходить от одного типулу к другому. Во-первых, конечно, признание только за потомками Пилапи права на трон. Во-вторых, чёткая очерёдность занятие престола детьми монарха: старший сын, в случае его гибели — второй по старшинству и так далее. Мужчины, разумеется, имеют первоочередное право на власть перед женщинами, но касается это только детей правящего типулу: потомки тех из детей верховного правителя Пеу, что не занимали трон, отодвигались в хвост очереди за властью, пропуская дочерей своих братьев и кузенов, успевших повластвовать.

В общем, за основу правил наследования внутри Дома Пилапи я взял закон о престолонаследия в Российской империи, как его сам понимал, планируя стрясти с участников Собора наистрашнейшую клятву верности именно самому принципу. Что было явным нововведением, поскольку у папуасов приято было клясться персоналиям, а не законам. А то, что из-за таких вот выкрутасов старый порядок, как и следовало ожидать, постоянно приводил после смерти предыдущего правителя к резне претендентов, мало кого волновало — поскольку иного туземцы не знали.

Присягу подданных планировалось, разумеется, подкрепить колдовским обрядом с участием нескольких десятков шаманов под моим руководством.

Особого риска для моей власти и будущих с текущими начинаниями в путешествии из Тенука в Уке-Поу через Талу не было: регоями при типулу-таками теперь командовал Вахаку, заработавший за те полгода, что ему довелось помыкаться мелким командиром, устойчивую неприязнь ко всей столичной элите. В сочетании с прямодушием это делало здоровяка-текокца устойчивым к всякого рода интригам со стороны любых группировок, вздумай они воспользоваться отсутствием Сонаваралинги-таки.

Впрочем, вряд ли сейчас в столице Пеу найдётся кто-то, способный устроить какую-нибудь пакость: самые умные и шустрые сейчас лопатят бунсанскую грязь. А за оставшимися приглядывает Рамикуитаки. А за дядей правительницы в свою очередь — вэйцы с хонцами, введённые в "Совет солидных и разумных мужей". А за ними — сохранившаяся текокская знать. В общем, все при деле, стерегут хрупкое равновесие сил и интересов. А я — весь в белом, занимаюсь подготовкой реформ.

Тагор же был мною привлечен для обучения вохейскому языку тех, кому предстояло осваивать мореходное дело в следующем году. Я подошёл к вопросу подбора кандидатур весьма вдумчиво, проконсультировался на эту тему с Ванимуем и несколькими мархонскими "сильными мужами". В итоге подобрали пару десятков парней из порта и окрестностей, не лишённых авантюризма и интереса к миру за пределами Пеу.

Немного помогали в учёбе и трое раненых матросов, оставленных на наше попечение. Разумеется, если тузтец знал о моих истинных целях и централизованном характере обучения, то вохейские моряки даже не понимали, что учась туземному языку, попутно учат своему и приставленных к ним дикарей.

Я размахнулся настолько, что даже озадачил бывшего наёмника и недоучившегося философа составлением алфавита для папуасов. "У вохейцев больше четырёх сотен знаков, означающих слоги или короткие слова" — сказал я ему — "Но в языке Пеу нет многих звуков, которые есть в вохейском языке. Поэтому нужно оставить знаки для слогов, общих в обоих языках. А лишние знаки приспособить для тех звуков, которые есть в языке нашего народа, но нет в вохейском языке". Тагор несильно удивился поставленной задаче — этот год, проведённый им под моим руководством, уже приручили тузтца к тому, что от Сонаваралинги можно ожидать чего угодно. И первое время он взялся за работу с энтузиазмом, впрочем, быстро утихшим — всё-таки язык моей новой родины, несмотря на кажущуюся простоту фонетики, таил в себе подводные камни. По крайней, мере, когда на основе первого варианта разработанной моим ручным "диким гусём" папуасской азбуки, попытались обучить грамоте группу подростков из числа заложников-бунса, взятых в качестве подопытных кроликов, начались проблемы — с точки зрения учеников звуки "и", "у", "е" и "о", воспринимаемые Тагором за один, распадались на несколько совершенно разных. Я за последние шесть лет уже как-то полуинтуитивно усвоил эту разницу, хотя всё равно то и дело путался в произношении, отчего зачастую речь моя выглядела со стороны весьма нелепо. Когда же мы с новоявленным Кириллом и Мефодием в одном лице попробовали совместными усилиями разобраться и формализовать папуасскую фонетику, то запутались окончательно. Видно не судьба, разработать алфавит силами двух малознакомых с языком людей. Причём, если у тузтца ещё были шансы, при дальнейшем изучении туземной мовы, постичь все её тонкости, то ваш покорный слуга, по всей видимости, обречён до конца своих дней говорить с жутким акцентом и путать звуки.

В итоге появился второй вариант папуасской азбуки со слоговыми знаками, которые передавали по два разных "и", "е" и "о" и три "у". Подопытные ученики продемонстрировали, что с её помощью уже удаётся, при должной тренировке, написанное одним туземцем прочитать другому. На сём я и решил остановиться и, приказал Тагору продолжать эксперимент по обучению грамоте. Интересно, каковы у него успехи на данный момент — обновлённый алфавит был утверждён буквально за несколько дней до моего отбытия в Талу.

Так кто там ищет Сонаваралингу-таки? Ну вот, наконец, гонец добрался до хижины, любезно предоставленной мне правителем Кесу. Смутно знакомый мархонец, кажется из свиты какого-то "сильного мужа".

— Сонаваралингатаки! — рявкнул он — Темуку приветствует тебя. Меня послал доблестный и почтенный Нотулерегуй, передать, что в Мар-Хон приплыли первые чужеземцы. Три больших лодки.

— Спасибо, почтенный Темуку — ответил я. Особой новостью появление вохейцев для меня не являлось: с окраины Кесу ещё четыре дня назад пришли известия, что пара кораблей заморских торговцев приставала на севере области, пополнила запасы пресной воды, выменяла свежего продовольствия, и отправилась дальше, к конечному пункту своего пути. Ещё один, наверное, вышел к побережью Пеу недалеко от Мар-Хона.

Потому бросать все дела и от резиденции кесского таки, лежащей у границы Хона и Кесу, бежать встречать гостей заморских, я не стал. Пускай "дела" заключаются в неспешных разговорах с Ботуметаки, да в ожидании возвращения нагруженной рудой экспедиции "с верху". Торговцы подождут. Я что, дрессированная мартышка, бежать при первом известии о кораблях? Тем более что среди "макак" и мархонцев имеются проинструктированные мною, как следует себя вести в случае появления купцов. А отряд под началом Кано должен вернуться с малахитом, если не сегодня, так завтра.

Когда цепочка тяжелогружёных "сонайским камнем" лодок добралась до Мар-Хона, на песке лежало уже шесть чужеземных посудин. Решив, что Кано справится с разгрузкой медной руды и без меня, я быстро перекинулся с ним парой фраз, после чего приказал гребцам направить свою долблёнку к пляжу, где расположились вохейцы.

Увы, Сектанта или кого-либо из его сопровождающих, на что я надеялся, втайне даже от себя самого, там не оказалось. Один из кораблей принадлежал Кушме-Чикке, но никто из наших на нём не приплыл. Впрочем, капитан немного успокоил меня, сказав, что Шущхука, как именовался на самом деле Сектант, и двоих "тёмнокожих" взял на борт сам хозяин, да и двух других пеусцев тоже не забыли в Вохе. И все они благополучно добрались до Тагиры, где корабли торговцев расстались чуть больше месяца назад. Так что мне оставалось успокаивать себя тем, что две трети обратного пути мои посланцы благополучно преодолели. О том, что в морских путешествиях про успех следует говорить, когда окажешься в пункте назначения, я старался не думать. Благо, дел хватало.

Последующие несколько дней я провёл, практически поровну деля время между медеплавильней и разбором накопившихся местных дел. Прежде всего, отчёт Ванимуя по второй переписи населения Хона и Вэя. На этот раз она прошла при нешуточном энтузиазме масс: народ проникся чудодейственным исчезновением подношения Тобу-Нокоре и последовавшим за этим вхождением представителей Побережья в ближний круг типулу-таками; да и урожай в этом году был хороший, что тоже приписали благосклонности Морского Владыки, довольного дарами.

Затем заявился Длинный: хвалиться успехами и делиться планами на будущее. С наместником на недавно присоединённых территориях обсудить было чего. Так что я даже в мастерскую те двое суток, пока Паропе оставался в Мар-Хоне, заглядывал всего пару раз. Но к тому времени всё в медеплавильне уже организовалось — одни были при деле, других Кано отправил на строительство стен цитадели.

Едва Длинный отбыл в свои палестины, к берегу пристала очередная порция кораблей, на этот раз сразу четыре. И на них, наконец-то, вернулся Сектант, а с ним и четвёрка его спутников. А также, по словам подростка, отправленного выяснить, кто припыл: "Привезли двух зверей. Они размером со свинью, но только шерстью покрыты полностью, как крыса". Ничего удивительного, что я решил самолично посетить порт. Пришлось даже одёргивать себя, чтобы не продемонстрировать излишнюю торопливость, не подобающую нынешнему моему высокому статусу.

Итак, кто там у кораблей… Сектант, слегка сдавший за то время, что не виделись, туземцы выглядят тоже не очень — ну это понятно, целый месяц в море болтаться не шутка. Рядом с вохейцем стоит троица смуглокожих граждан: старик седой как лунь, и пара крепких парней. Также поблизости наблюдается пара вполне обыкновенного вида телят, точно таких же, как в деревне у бабки. Значит вот они какие, загадочные звери цхвитукхи. К заморским диковинам жмётся мелкий человечек. Не проживи я столько лет среди ставших уже родными папуасов, можно было бы счесть, что он ничем не отличается от жителей Пеу. Но сейчас беглого взгляда хватило для понимания: передо мной чужак. И черты лица от туземных отличаются, и тёмнота кожи какая-то другая. В общем — совершенно иной расовый тип, говоря научным языком. Ладно, все вопросы и расспросы потом, когда мои эмиссары отдохнут.

"Пошли" — приказал я — "Расскажите позже. Сначала отдохнёте с дороги. Эти с вами?" — уточнил, показывая пальцем на троицу неюжного облика и телят с чёрнокожим. "Да" — судя по всему, пожилой вохеец собирался немедленно начать отчёт о проделанной работе. Но тут появился Кушма-Чикка.

— Приветствую тебя, Сонавралингатаки — на довольно чистом пеусском произнёс владелец пароходов, то есть парусников.

— Приветствую тебя, Кушма-Чикка — попробовал я выговорить его имя. По лицу купца и не поймёшь, насколько это мне удалось.

— Лёгок ли был ваш путь по морю? — любопытство было не совсем праздным.

— Как обычно — вздохнул чужеземец — Один корабль едва не утонул. Течь открылась. Он с трудом добрался до Пеу. Хорошо ещё, что не было больших штормов, и наши корабли не раскидало ветром далеко друг от друга. Так что в открытом море сумели самую тяжёлую часть груза с…. - тут торговец употребил какое-то незнакомое вохейское слово, не то означающее название аварийного парусника, не то какую-то часть судна, вроде трюма — Перегрузить на другие корабли.

— Значит, Тобу-Нокоре, пославший вам это испытание, оказался в итоге благосклонен к вам. Скоро вам пригонят свинью из моего стада и принесут коя и плодов из моих запасов. Это подарок — добавил я, пресекая вопрос о цене.

— Спасибо — хищно улыбнулся Кушма-Чика — Добрая воля богов это хорошо. Но бессмертные владыки помогают только тем, кто не сидит, ожидая решения своей судьбы.

— Разумеется — согласился я с вохейцем, вспомнив анекдот про попавшего на тот свет еврея, в ответ на сетования которого бог сказал, что как он ему мог помочь, если тот даже лотерейного билетика не покупал.

— Мы привезли с собой вина — добавил купец — Можешь приходить вечером со своими регоями, Сонаваралингатаки. Отметим наше благополучное прибытие и возвращение твоих людей.

— Благодарю за приглашение — с видимым сожалением сказал я — Но сегодня мне предстоит выслушать Тунаки и его спутников. Да и вам лучше немного отдохнуть после долгой дороги. А уж завтра жду у меня на холме и тебя, и прочих.

На том и расстались.

По дороге Сектант всё-таки не удержался и выдал краткий отчёт. Деньги-ракушки потрачены все подчистую — в первую очередь потому, что цены на продовольствие в Вохе сильно подскочили в этом году из-за засухи, существенно сократившей урожай. Ну и непредвиденные расходы в виде платы за проезд троих северян во главе с седым стариком. Но эта трата вполне оправданная — потому как предо мною кузнец с подмастерьями.

Я скептически оглядел кузнеца и помощников. Интересно, как они без инструментов работать собираются. О чём прямо и спросил Тунаки. Тот ответил после некоторой заминки: "Им пришлось покидать Тагиру в спешке, чтобы их раньше времени не хватились, бросили всё имущество. И инструменты тоже". Что-то темнит Сектант.

А тот сразу же переключился на телят: их купили в Тагире, а чернокожего за компанию, чтобы ухаживал и обучал местных, как обращаться с новой животиной. Причём покупка обошлась очень дёшево: вохеец угадал к какой-то распродаже не то военных трофеев, не то конфискованного имущества злостных неплательщиков налогов (вместе с самими неплательщиками). Откликается же это негроидное приложение к будущему крупному рогатому скоту на имя Ньёнгно. Маленький человечек, услышав своё имя, испуганно повернул голову. Вохеец ободряюще ему улыбнулся.

В общем, с КРС удачно получилось. Да и перевозка дополнительного двуногого, по словам Сектанта, не очень дорого обошлась — по сравнению с тратами на транспортировку существ четырёхногих. Эти то, да влетели в копеечку, точнее, "в ракушечку". Короче, за морем телушка — полушка, да рубль — перевоз — вспомнилась мне в который раз пословица. Или поговорка? Со школы путал их.

"Мы немного должны остались. Но я Кушме-Чикке пообещал, что ты, Сонаваралинга, отдашь ему недостающие ракушки" — подвёл итог Тунаки.

— Сколько? — обречённо спросил я. Куда я денусь, заплачу долг. Что-то внешнеэкономическая деятельность какая-то невыгодная у меня получается.

— Пятнадцать связок розовых тонопу — назвал цифру Сектант.

Ладно, хорошо хоть, не пятнадцать сотен таких связок. Или пятнадцать тысяч. Я, если честно, когда пожилой вохеец сказал о долге, готов был к любым суммам, вплоть до многократно превышающих годовой улов ракушек на всём Пеу. Так что, можно считать, легко отделался. Но в следующий раз Сектант или иной откомандированный в заморские страны получит чёткие инструкции и строго очерченные полномочия в части денежных трат. А то не заметишь, как окажешься вместе со всем Пеу в собственности предприимчивых заморских купцов. А эти пятнадцать сотен нужно будет отдать Кушме-Чикке в первую очередь — откуда я знаю, какие здесь проценты набегают по долгам. Как поставит на счётчик, и тогда или последнюю набедренную повязку снимать придётся, или прощаться с внешней торговлей.

Глава вторая

В которой у героя появляется ещё одна причина разочароваться в людях. Но он не унывает, а продолжает действовать на благо Пеу и Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками

Нет, от кого угодно ожидал я подляны, но только не от Сектанта. Тоже мне, иеговист местного розливу. Ну и что мне теперь делать с этим старым придурком?! И ведь любой уважающий себя тиран, сатрап и так далее, просто обязан за подобный фортель умертвить этого идиота, причём как можно мучительнее! Мне теперь что, его максимально зверским образом казнить что ли?! Я же как-никак иду по пути всяких Дариев и прочих Цезарей, планируя в перспективе установить нормальную монархию вместо привычного папуасам бардака, что почитается у них за следование древним традициям. И пока вроде бы удаётся — вон на полмесяца, а то и больше, умудряюсь столицу с находящейся там типулу-таками покидать, и ни одна сволочь не рискует воду мутить. Ну и правильно — никому не хочется потом болотную жижу своими ногами месить и мутить пресловутую воду в бунсанских лужах уже в буквальном, а не в переносном, смысле.

Хорошо ещё, что вывел на чистую воду вохейца Тагор, а не кто-то из туземцев. Впрочем, местные папуасы вряд ли смогли бы даже догадаться, на что обратить внимание. Самое смешное — подозрения у тузтца появились с моей подачи. Я брякнул вечером, оставшись после более подробного отчёта Сектанта и Ко в компании бывшего наёмника, что вроде: "Не похож этот Шонек (как я воспринял на слух типичное вохейское шипение, выдаваемое ими за имена) на того, кто работает с железом и медью". Сказал, да и забыл — других дел что ли нет у премьер-министра при молодой типулу-таками, кроме как наблюдать, как подмастерья кузнеца готовят рабочее место.

А вот Тагор мои слова воспринял всерьёз. И стал приглядываться к Шонеку и его подручным. И очень быстро пришёл к выводу, что эти трое такие же специалисты по выплавке железа, как сам тузтец — жрица богини плодородия. Впрочем, сразу же бежать ко мне бдительный "дикий гусь" не стал, а понаблюдал за подозрительными вохейцами ещё немного — дабы полностью удостовериться в обнаруженном. И только после того, как фактов набралось с избытком, пошёл докладывать.

— Значит, говоришь, что эти чужаки сами не знают, как должно выглядеть место, где работают с железом? — переспросил я тузтца.

"Да, так и есть" — подтвердил Тагор — "Некоторые из твоих людей больше понимают, если судить по тому, как они обустроили мастерскую, где идёт работа с вашим "сонайским камнем". Да и руки с лицом у Шонека не как у кузнеца" — добавил бывший наёмник, употребив вохейский термин, обозначающий человека, работающего с металлом — "Я видел кузнецов и дома, в Тузте, и потом, когда воином был. Они все со следами ожогов. Даже местные, кто плавит медь, все в огненных отметинах".

Я кивнул, и задумался.

"Что с ними делать будем?" — спросил тузтец — "Схватить для начала?"

— Подожди — пришлось осадить нетерпеливого подчинённого — Я думаю. Схватить-то недолго. Но от этого у меня не появится кузнец.

Тагор скептически замолчал. А я продолжал думать: устроить образцово-показательную расправу, конечно, можно, но лучше сначала разобраться, как следует, прежде чем кого попало наказывать.

"Тащи сюда Тунаки" — наконец приказал я лучнику — "Только не показывай виду, что его здесь ожидает. Просто скажи, что его зовёт Сонаваралинга".

Тагор радостно подскочил и исчез за порогом хижины, но вскоре вернулся с Сектантом.

— Объяви ему — кивнул я на пожилого вохейца — В чём его подозревают.

Бывший наёмник свирепо прошипел длинную тираду по-вохейски, сопроводив её замахом руки. Сектант испуганно сжался, ожидая удара, но тузтец был остановлен моим недовольным окриком: "Я же велел сказать. Но не бить. Пока не бить".

— Говори, Тунаки — как можно мягче спросил я подозреваемого — Почему ты вздумал обмануть меня, а в лице моём и нашу типулу-таками? Разве не относились к тебе "пану макаки" как брату? И как ты решил отплатить всё то доброе, что сделали для тебя люди Пеу?

Я пристально глядел в глаза сжавшемуся Сектанту. И тот неожиданно упал на колени, заплакав. Мне стало неловко и даже немного стыдно: и в прошлой моей жизни, и в нынешней было принято уважать старших, а вохеец мне в отцы годился; кроме этого, на фоне туземцев с их клановостью тенхорабит, стремящийся видеть во всех таких же, как он, людей, казался очень похожим на привычных мне обитателей ХХ века.

"Встань с колен, Тунаки" — приказал я ему — "И расскажи, кто эти трое. И почему ты ради них солгал мне и всем остальным".

"Шонек — Вестник. Несущий Истину и Свет" — выдавил из себя Сектант, утирая тыльной стороной ладони слёзы — "А Шивой и Хиштта его ученики, которые обязались помогать и защищать Вестника. Шивой — Ищущий. Хиштта простой брат, но облечённый доверием Вестника".

Понятно: значит, к нам занесло птицу высокого полёта. Вестниками именовались самые высокие чины в тенхорабитской иерархии. Да и Ищущий стоит всего на одну ступеньку ниже Вестника. Впрочем, иерархическая лестница у последователей Пути Истины и Света не очень длинная — кроме уже упомянутых она включала в себя ещё Внимающих и рядовых верующих — Услышавших.

Из разговоров с вохейцем я уже знал, что Внимающие возглавляют обычно небольшие низовые общины, Ищущие руководят общинами в крупных городах или их объединениями в рамках областей, а Вестники выполняют функции епископов или кардиналов, руководя единоверцами в целых странах. Впрочем, церковная структура у разбросанных по всему местному Земноморью и контактирующих друг с другом от случая к случаю тенхорабитов находилась, так сказать, в стадии становления. Потому где-то Ищущий мог оказаться главой относительно небольшого городского или даже деревенского прихода, а в другом месте и Внимающий становился руководителем целой разветвлённой сети общин.

— Что он делал в Тагире? — полюбопытствовал я — Он же из более северных земель?

— Шонек прибыл туда из Кабирши в прошлом году. Кабиршанский царь считается земным ликом тамошнего бога-громовержца и заодно любимым сыном владыки подземного мира и потрясателя земной тверди. И наши братья в той земле преследуются как враги не только жрецов, но и властей. Но в тагирийском Тсонго-Шобе ему вновь стала грозить опасность: от местного правителя служители разных культов требовали, чтобы тот покарал Шонека за оскорбления их богов. Шонек родом с острова Тоут, правитель которого лет сто назад признал вохейского Владыку Четырёх Берегов своим старшим братом. Про Шивоя и Хиштту не знаю, откуда они.

— Значит, ты решил помочь своему Вестнику? — мрачно уточнил я.

— Да — печально согласился вохеец.

Дедок, оказывается, личность беспокойная, раз за последний год успел уже дважды в разных странах доагитироваться до крупных неприятностей, от которых пришлось спасаться бегством. Хоть бы у меня здесь не начал воду мутить. Конечно, Сектант в своих попытках вести тенхорабитскую пропаганду среди папуасов мало преуспел — пока что больше всего интереса к его взглядам проявлял некий Сонаваралинга, а остальные мораль пропускали вообще мимо ушей, а мифы о творении и прочем воспринимали как разновидность сказок, до которых туземцы были большими охотниками. Но и здесь пожилой вохеец смотрелся бледновато на фоне многих местных рассказчиков как по закрученности сюжета, так и по вычурности речи.

Допрос продолжался ещё долго. Кроме кучи не очень нужных в данный момент подробностей отношений внутри тенхорабитской общины, оказалось, что один из этой троицы, Хиштта, всё-таки каким-то познаниями в металлургии обладал — в юности он успел, прежде чем попасть в сопровождающие-телохранители Вестника-Буревестника, поработать подмастерьем у кузнеца в своём родном городке. По крайней мере, болотную руду он найти сумеет. Точнее, несколько десятков килограмм уже накопал при содействии бунсанских заложников, выделенных в распоряжение "металлургов" почти сразу по приезду.

Также оказалось, что Шонек и его спутники не в курсе обмана, устроенного Сектантом: тот им наплёл, что дикарский вождь будет рад любому, кто хоть немного разбирается в выплавке железа.

"Ладно" — подытожил я — "С вашим Вестником буду разговаривать завтра. Сегодня буду думать, как с вами всеми поступить. Тагор, уведи… этого" — кивнул я на проштрафившегося вохейца — "В медеплавильню к Тухупу. Там для него есть работа. Там же и заночуете. А утром, едва начнёт светать, приходите сюда. И следи, чтобы Тунаки ни с кем не разговаривал" — вдогонку добавил.

Мастерская по выплавке меди располагалась в паре километров от резиденции хонского таки, можно не опасаться, что Сектант каким-то образом умудриться предупредить Шонека и Ко о чём-либо. А я пока буду думать, как разговаривать с этим вестником тенхорабизма: нужно и старого придурка, к которому уже успел привязаться, не очень сильно наказать, и лицо в глазах всех причастных не потерять. А как это сделать — нужно пораскинуть мозгами.

Вот с этим-то получалось плохо: злость и раздражение на Сектанта никак не желали проходить. А подобные чувства как-то не очень способствуют принятию правильных решений. Спаться после всего сегодняшнего тоже не спалось. В итоге я вышел из хижины и направился вниз, к подножью холма.

У крепостных ворот (теперь это уже можно было так называть, ибо укрепления на холме приобретали с каждым днём всё более зримые очертания) за мной увязалась парочка "макак" из числа дежурно-караульных на сегодняшние сутки: за последнее время как-то само собой выработались определённые правила — в том числе и такое, что внепланово отлучающихся из нашего расположения "пану оленя", просто "оленей" или командиров полусотен сопровождало двое-трое бойцов с оружием. Один из моих сопровождающих предусмотрительно прихватил факел — что ж, сумерки уже начали переходить в полную темноту. Мне, конечно, идти недалеко, и чужих, а уж тем более врагов, на пути встретиться не должно. Но не будем подавать нехороший пример подчинённым, так что пусть охрана следует за своим "пану олени".

Спустившись по неплохо за прошедшие месяцы выровненной и местами даже вымощенной слоистым камнем тропинке к подножью холма, я остановился возле загона с диковинными заморскими зверями цхвитукхами. Ободряюще улыбнувшись высунувшемуся из своего шалаша Ньёнгно, я протянул телятам кусок пальмовой лепёшки.

Купленный за компанию с будущим КРС субтильный тагириец за прошедшие полтора месяца немного освоился на новом месте, но по-прежнему глядел на всех с опасливым недоверием. Исключение кроме меня он делал только для Сектанта и седого Шонека. Тенхорабитский Вестник худо-бедно мог изъясняться на родном языке Ньёнгно, и сумел втолковать бедолаге, что никто его тут не собирается зажаривать живьём и без соли, а нужен он исключительно в качестве ценного специалиста, способного ухаживать за цхвитукхами и научить обращению со скотом моих папуасов. Это, в общем-то, успокоило чернокожего раба, хотя он и предпочитал проводить время в обществе бычка и тёлочки, оставшихся единственным напоминанием о лежащёй за океаном родине.

Даже компанию выделенных ему в помощь и для обучения двойняшек — брата и сестры восьми или семи "дождей" от роду — тагириец, судя по всему, просто терпел, как неизбежное зло. Я предварительно провёл с ребятишками разъяснительную работу, чтобы они робкого чужака никаким образом не обижали, да и выбрал, по совету Ванимуя, самих по себе детишек незлобивых и не склонных к жестоким приколам, свойственным нежному возрасту. Благо подвернулась вдова, потерявшая год назад мужа, и согласившаяся отдать младшеньких в услужение, так сказать, за еду и жильё. А уж, когда ей было сказано, что Туни и Охиу станут учиться новому делу, которое в ближайшем будущем станет весьма почётным и уважаемым, то бедная женщина готова была ноги Сонаваралинге-таки целовать.

Угостив телят, я почесал обоих за ушами. Они стояли, уткнувшись в меня с боков "сопливыми" носами. Ньёнгно робко переминался с ноги на ногу рядом. Я вновь ободряюще ему улыбнулся и, спросив: "Всё хорошо?", удалился прочь, удовлетворившись тихим: "Да".

Общение с живой природой подействовало на меня умиротворяюще, и, вернувшись в своё жилище, я уже мог думать о завтрашнем разговоре с тенхорабитским Вестником вполне спокойно и рационально: наехать, напугать посильнее, чтобы потом требуемое мной возмещение ущерба было самым мягким вариантом для них.

Сколько я крутил в голове разные варианты беседы, не знаю, но в итоге вырубился, так и не составив до конца конспект своей завтрашней речи.

Проснувшись утром, ещё в полной темноте, мало того, что чувствовал себя вполне бодрым, так к тому же в голове окончательно сложилось как построить разговор с предводителем тенхорабитов. Так что Сектант с Тагором застали меня подготовленным и в достаточной мере "заведённым" для разговора по душам.

"Пойдёмте" — бросил я вохейцу с тузтцем, и направился к хижине, выделенной Шонеку со спутниками, шлёпая по не успевшим высохнуть после вчерашнего дождя лужам. Провинившийся и его конвоир едва поспевали за мной.

Вежливо покашляв у входа, я вошёл в обиталище проповедника. Глубокоуважаемый Вестник Шонек, судя по всему, уже давно бодрствовал — видно возраст сказывался.

"Сейчас ты, Тунаки, расскажешь о том, как обманул и меня, и своих собратьев по вашей вере" — приказал я — "А ты, Тагор, будешь слушать, чтобы он опять ничего не наврал". От моих последних слов Сектант дёрнулся, словно от пощёчины. Мне опять стало неудобно и противно.

Вестник отстранённо наблюдал за этой сценой. Если у него и возникли какие-то опасения, вида не подавал: как стоял, прямой яко шест, так и стоял, на лице никаких эмоций — полное спокойствие, величавость и готовность внимать словам собеседника. Железный дедок, чем-то Темануя напоминает.

Сектант заговорил — неуверенно и сбивчиво. Я переводил взгляд с него на бывшего наёмника, а с того на Шонека. Тузтец внимательно слушал. Тенхорабитский патриарх же, быстро справившись с растерянностью, мельком проскользнувшей у него на лице, овладел собой и теперь внимал проштрафившемуся подчинённому (или подопечному?) с каменным выражением, которое с каждой минутой приобретало вид готовой обрушиться на несчастного горной лавины.

Но вот чистосердечное признание, наконец, закончилось. Вестник некоторое время молчал, переваривая услышанное. А потом разразился длинной тирадой. Голос он повышал не очень сильно, по крайней мере, сказать, что кричал, нельзя. Но даже в такой спокойной манере чувствовалось негодование и презрение, направленное на Сектанта. На короткий миг мы встретились с Шонеком глазами: да, не похоже, что это игра на публику. Пожилой вохеец стоял меж тем, втянув голову в плечи, по щекам его стекали слёзы.

— О чём говорит? — спросил я Тагора в паузе между тирадами.

— Шонек говорит, что Шущхук поступил нехорошо — начал переводить тузтец — Что он обманул и правителя этой страны, то есть тебя, Сонаваралинга, и своих братьев по вере. И что ему, Шонеку, сейчас стыдно, что жители Пеу теперь по нехорошим делам одного будут судить обо всех.

Интересно, в каких точно выражениях пастырь распекает провинившегося прихожанина. Бывший наёмник, судя по всему, сделал краткий перевод — что и неудивительно, учитывая скорость речи Вестника и по-прежнему не очень твёрдое знание туземного языка Тагором.

Покончив с Сектантом, почтенный старец переключился на меня, выстрелив парой фраз.

"Скажи ему, что передавать его речь будешь ты" — распорядился я тузтцу.

Тагор произнёс несколько слов. Шонек в ответ кивнул.

— Он согласен — сказал лучник — Он говорит, что ему очень стыдно за неблаговидный поступок Услышавшего Шущхука. Это бросает тень на всех Идущих Путём Света и Истины. И потому Вестник поймёт, если Шущхук понесёт самое суровое наказание.

— Скажи ему, что вина Тунаки очень серьёзная — произнёс я — Он не только обманул меня и Вестника. Тунаки также потратил не по назначению много ракушек, доверенных ему. Но и это не самое главное. Тонопу были собраны по воле Тобу-Нокоре, и по воле Морского Владыки я вручил их Тунаки, чтобы тот смог сделать несколько дел ради блага Пеу и его народа. И этот старый дурак, обманывая меня, совершил святотатство и оскорбил нашего бога, который является моим покровителем. Не знаю, сможет ли даже смерть преступника смягчить гнев Тобу-Нокоре.

Тагор принялся переводить: медленно, тщательно подбирая слова. Сектант же испуганно встрепенулся и беспомощно посмотрел на меня, потом на Вестника.

Шонек, выслушав тузтца, тяжело вздохнул и мрачным и тусклым голосом ответил несколькими словами. Виновник сегодняшней беседы вдруг упал на колени перед ним, и рыдая, начал причитать, хватая того за ноги. Хиштта что-то в запале крикнул, непонятно к кому обращаясь. Из всей тенхорабитской братии только Ищущий Шивой сохранял подобие спокойствия, хотя на лице его отражалась сложная гамма чувств: от ярости до горя.

— Что он сказал? — спросил я бывшего "солдата удачи" — Чего все остальные так переполошились?

Тагор не успел ответить, как почтенный Вестник раздражённо рявкнул. Да так, что все его подчинённые разом замолчали. Потом он, наклонившись к Сектанту, поднял того с земли и, приобняв, что-то начал говорить.

— Шонек говорил, что если твой бог согласится взять его, Шонека, жизнь вместо жизни Шущхука, то пусть тот живёт, а умрёт лучше он сам.

— А остальные?

— Хиштта кричал, что идущим по Пути Истины и Света не страшны несуществующие боги каких-то дикарей. А главный ответил ему, что боги действуют руками людей — даже если на самом деле никаких богов нет.

— А Тунаки что говорил?

— Что пусть лучше убьют его, раз он виноват, но не Шонека.

— Скажи Вестнику, что он прав: боги карают святотатцев руками людей. И что пока о кощунстве Тунаки знают только те, кто находятся сейчас в этих стенах. Но мне, Сонаваралинге-таки, не нравится, когда меня пытаются обмануть, да ещё таким глупым образом.

Тагор зашипел по-вохейски. Тенхорабитский проповедник внимательно его слушал. Что дед при этом думал, оставалось не понятным. Ответ Вестника был достаточно коротким

— Шонек спрашивает: пусть правитель прямо скажет, чего он хочет — перевёл тузтец несколько смущённо — Умным людям не зачем вилять, как… свинья хвостом — в конце переводчик наш сбился, видимо подыскивая эквивалент упомянутому тенхорабитом животному, отсутствующего на Пеу. Тем более, мне что-то не попадались хрюшки, виляющие хвостом. Интересно, про кого там старик в оригинале сказал: про собаку может быть? Не удивлюсь, коль цхвитукхи оказались обыкновенными коровами.

— Он считает меня умным человеком? — улыбнулся я — Или это попытка польстить тому, от кого зависит судьба его и остальных?

— Шонек ценит твоё остроумие, Сонаваралингатаки — перевёл Тагор ответ — Но, всё же, предлагает перейти к делу.

— Хорошо — согласился я — На перевозку этих троих Тунаки потратил двадцать связок тонопу. И остался должен почтенному Кушма-Чикке пятнадцать связок. А мне пришлось отдать из-за этого целых семнадцать связок.

Вестник, выслушав перевод претензии, несколько минут думал. Потом начал отвечать.

— Он говорит: всё, что Сонаваралинга потерял из-за действий Тунаки, мы вернём до последней ракушки — затараторил тузтец — И даже больше. Только это потребует времени. На твой выбор: хоть этими же ракушками, хоть бронзовым оружием.

— Скажи ему, что мне не нужны ни тонопу, ни бронза. Мне нужен тот, кто будет учить жителей Пеу получать бронзу и железо, а также делать из них самые разные вещи. Именно для того, чтобы найти и привезти сюда такого человека, Тунаки должен был потратить выданные ему ракушки. Я хочу, чтобы во всех племенах были свои кузнецы — с трудом выговариваю вохейское слово — И даже не по одному.

Старый тенхорабит, выслушав бывшего наёмника, долго и пристально смотрел мне в глаза. Не знаю, что он там надеялся прочитать. Не люблю, когда так вот в гляделки играют. А у папуасов подобное вообще считается проявлением крайнего бескультурья.

— Шонек э-э-э… — начал переводить Тагор — Спрашивает: мастер по бронзе и железу тебе нужен именно, чтобы учить людей Пеу? А не для того, чтобы он работал на тебя, Сонаваралинга?

— Да, чтобы выучить наших собственных мастеров — подтвердил я — Чтобы по всему острову стали плавить металл.

Пока тузтец переводил, пока Вестник, да и все присутствующие, переваривали услышанное, образовалась пауза. И воспользовавшись ею, я добавил: "Народ Пеу научится делать бронзу и железо, и будет свои поля обрабатывать цхвитукхами".

Этим я, кажется, добил тенхорабитского патриарха окончательно. Тот даже забыл о неприятном начале сегодняшней нашей беседы: на лице Шонека, обычно хранившем выражение доброжелательной невозмутимости, отражалась смесь искреннего удивления и неподдельного интереса.

Тагор, привыкший к сюрпризам с моей стороны (идея массовой цхвитукхизации страны с обеспечением населения металлическими орудиями всяко не чуднее задания разработать для туземцев алфавит), особого изумления не выказывал, но и ему были, похоже, интересны глобальные планы дикарского вождя. Так что внимание всех вокруг было мне обеспечено. Но что-то мы отвлеклись от повестки сегодняшнего заседания.

О чём я и сообщил бывшему наёмнику: "Скажи им: продолжим говорить о том, какова будет плата за оскорбление Тобу-Нокоре и Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками Раминаганивы". Тузтец тут же перевёл. И почти моментально получил ответ. "Шонек говорит: чего хочет Сонаваралинга?".

"Первое. Они должны найти и привезти за свой счёт хорошего мастера по бронзе и железу: чтобы не только много умел, но и способен был правильно передавать своё мастерство ученикам. Или двух мастеров, если не найдут одного, знающего всё и про железо, и про бронзу" — Тагор зашипел, переводя. Дождавшись, пока он закончит, я продолжил: "Второе. Также нужен мастер" — тут я замялся — "В общем, ты видел, как в Стране Болот, недавно нами завоёванной, в нескольких местах отводят воду, чтобы путь туда стал суше?"

Тузтец кивнул.

— То же можно делать и наоборот, чтобы воду подавать на поля — продолжил я свою мысль — Нужен человек, который может сообразить и объяснить другим, где и как лучше прокопать, чтобы вода пошла туда, куда нужно. Ты меня понял?

— Да — ответил Тагор — Тебе нужен… — и произнёс вохейское слово, достаточно простое.

— Вот и скажи, что мне нужен этот самый.

"Дикий гусь" вновь издал серию шипящих слов. Тенхорабитский Вестник озадаченно посмотрел на меня и ответил что-то тузтцу.

— Шонек говорит, что его братья будут искать нужных тебе людей, Сонаваралинга — перевёл бывший наёмник — И он спрашивает: пусть правитель говорит, что ему ещё нужно.

Умный дед: понимает, что так дёшево от меня не отделаться.

— Хорошо — усмехнулся я — Ещё нужен человек, который научит жителей Пеу строить большие лодки: такие, на которых приплывают сюда за ракушками вохейцы. Ну и способный научить плавать на таких лодках. И ещё требуется умеющий возводить большие хижины из камня и обожжённой глины. Ты, Тагор, говорил, что за морем во многих землях такие строят.

Тузтец начал переводить, а я стал думать, кого из специалистов ещё заказать. О, вспомнил. "Ещё нужен человек, или даже два, умеющий делать из дерева вещи, которых здесь, на Пеу, ещё нет, но которые понадобятся: что используют, когда цхвитукхами землю рыхлят или грузы на них возят" — добавил я — "И самих цхвитукхов нужно намного больше. От этих двух, что привёз Кума-Тика, как говорит Ньёнгно, только через год будет всего один детёныш".

Тагор вновь принялся за нелёгкий труд перевода моих требований. Шонек, благополучно справившийся с последствиями разрыва шаблона, внимал ему с обычным своим вежливо-невозмутимым выражением на лице. Ответ Вестника был коротким.

— Это всё, он спрашивает? — перевёл тузтец.

— Пока да — улыбнулся я, доброжелательно глядя в глаза тенхорабиту — Что-нибудь ещё вспомню, добавлю.

— Он будет думать, как сделать, что ты говоришь.

Тут Сектант, который после того, как начальник на него прицыкнул, не отсвечивал, начал что-то говорить Шонеку. Тот, повысив голос, бросил несколько фраз, наполненных вохейским шипением. Тунаки сразу же опять сник. Чего он в этот раз брякнул такого-то? О чём я и спросил тузтца.

— Шущхук сказал, что дешевле всего будет купить подходящих рабов в Тагире. Там постоянно кого-нибудь продают за долги или пригоняют пленных из лесных стран на юге.

— И чем недоволен Шонек? — искренне не понял я. По мне так вполне здравое предложение. Причём как с точки зрения кошелька тенхорабитов, так и их совести: видно же, как я отношусь к Ньёнгно. Да и туземцы вовсе не воспринимают чужака как низшего по отношению к полноправным дареоям. Не трудно понять, что и прочих специалистов, которые будут внедрять разного рода новинки и обучать новациям местных, ожидает довольно высокий статус — всяко уж выше положения бесправного раба, как в местах более цивилизованных.

— Шонек говорит, что вина лежит на их брате — пояснил Тагор — И потому держать ответ тоже будут братья.

— Скажи ему, что меня устроят и пленники. Люди Света и Истины тогда и выкупят своего предводителя, и сделают доброе дело. Шонек же видел, как приняли Ньёнгно. И к другим мастерам будут относиться так же хорошо.

Тенхорабит, выслушав перевод тузтца, ответил длинной тирадой.

— Он говорит: Вестник отвечает за всех, Идущих Путём Света и Истины, что находятся в его подчинении. И он решил, что вину своего брата будут искупать Идущие Путём Света и Истины, а не непричастные к этому люди.

— Шонек так решил, и это его выбор — сказал я. Хотелось ещё добавить, что если передумает, пусть ищет специалистов-рабов. Но не стал: как-то невежливо высказывать подозрения в том, что столь авторитетный у сектантов гражданин может поменять своё решение.

Странная какая-то логика у этого патриарха. А может, он тут туфту гонит мне и, своим подчинённым заодно. Не вяжется как-то подобный альтруизм с обликом этакого вельможи, каким выглядел уважаемый Вестник. Я только сейчас наконец-то сообразил, что именно так меня насторожило в Шонеке — настолько, что вынудило даже поделиться подозрениями с Тагором: такие властные манеры вряд ли присущи кузнецу. Конечно, среди мастеров попадаются люди исполненные достоинства, но не до уровня же какого-нибудь аристократа.

А желание выкупить свою жизнь посылкой к нам специалистов именно из числа собратьев по вере как-то подозрительно выглядит. Такое ощущение, что Вестник замыслил что-то. Будь это кто-то из торговцев, я бы употребил вместо "что-то" слово "пакость". Но тенхорабиты, если судить по достаточно длительному общению с Сектантом, да и по сегодняшнему разговору, не производят впечатления конченых отморозков и уродов, от которых следует ожидать неприятностей. Впрочем, это не отменяет того, что у почтенного Шонека на дикарей и их остров успели уже возникнуть свои собственные планы, не совпадающие с моими. Причём с подобной публики запросто может статься, что действовать почтенный Вестник будет, руководствуясь самыми добрыми намерениями — и в отношении туземцев, и насчёт меня лично. Как это обычно обстоит у всяких пророков, революционеров и прочих кандидатов в благодетели человечества.

В общем, поосторожнее с этим религиозно-фанатическим дедком нужно будет: не дай Тобу-Нокоре, ещё начнёт на моей деляне сеять разумное, доброе, вечное в своём понимании. И обещанных им специалистов тоже непременно следует держать под колпаком. Вопрос только, как это сделать: единственный из моих подчинённых, которому можно растолковать об исходящей от тенхорабитов опасности, это Тагор. Но так и он, во-первых, у меня один, а во-вторых, тузтец способен вполне квалифицировано организовать разведку на местности, устроить с применением подручных средств допрос пленного или разоблачённого заговорщика — но и он не имеет никакого представления о том, как наладить наружное наблюдение или подводить к объекту сексотов. И ваш покорный слуга здесь ему плохой учитель: хоть и проработал я целый год в милиции, об оперативной работе имею самые общие представления, почерпнутые в основном из детективов. Ну да ладно, об этом ещё рано думать — когда ещё затребованные мною специалисты появятся.

Сейчас же следует обсудить с моими новыми деловыми партнёрами условия нашего дальнейшего сотрудничества.

— Скажи им — велел я Тагору — Что Шонек и один из его помощников останется. А другой отправится за море искать обещанное мне.

— Он говорит, что пошлёт Шивоя — перевёл тузтец ответ.

— Отлично, значит, Хиштта сможет дальше искать и готовить бурую землю, из которой делают железо, чтобы, когда появится настоящий мастер, тому было из чего его получать.

Бывший наёмник перевёл. Вестник со смехом что-то сказал Хиштте. Ученик, улыбнувшись, ответил. Причём перекидывались фразами они на каком-то другом языке, не на вохейском.

— Ты понимаешь, о чём они говорят? — спросил я у Тагора.

— Немного. Похож на укрийский, но тот я неплохо знаю.

— Тогда спроси.

— Это язык острова Тират. Народ там действительно родственен укрийцам, но язык отличается от наших соседей — пояснил тузтец, выслушав ответ Вестника — Шонек шутил, что Хиштте предстоит вспомнить юность. А тот говорит, что не отказался бы вернуться в молодые годы и побегать за девками.

Хрен поймёшь этих тенхорабитов и их мораль: то начинает казаться, что они один к одному как земные христиане, то вдруг, вылезет что-нибудь, отличающее их от знакомых мне по прошлой жизни религиозников. Например, к отношениям между полами эти "люди Света и Истины" подходят куда проще и реалистичнее, чем те сектанты, что докапывались иногда до меня на Земле.

— Скажи им, что в Мар-Хоне осталось всего две больших лодки торговцев. Шивою нужно успеть попасть на одну из них.

— Шонек сказал, что они немедленно пойдут на берег и будут разговаривать с моряками.

— Старик пусть останется здесь — решил я.

— Шонек говорит: лучше, если будет договариваться он — перевёл Тагор — Правитель может не бояться, что Шонек сбежит. Он не давал никакой клятвы, но не будет позорить себя и братьев недостойным поступком.

— Хорошо, пусть идут разговаривать на берег вдвоём. Тогда здесь останется этот — мой палец указал на Хиштту — А ты, Тагор, будешь их сопровождать. Возьмёшь с собой два десятка воинов. Если чужеземцы вздумают бежать, то убьёте всех: и Шонека, и Шивоя, и Тунаки. Хиштта тоже умрёт. Об этом тоже скажи.

Тузтец, выслушав ответ Вестника, сказал: "Он говорит: пусть правитель поступает так, как сочтёт нужным". Я посмотрел в глаза Шонеку: того, похоже, разговор начал веселить. Чёртов старый хрыч решил, что ситуация полностью у него под контролем. Неожиданно, даже для самого себя, в руке моей оказался клинок. Ещё мгновенье — и он застыл в нескольких миллиметрах от горла Хиштты. "Переводи: я могу сейчас убить вот его, и всё равно у меня останется тот, кого можно оставить в заложниках, и тот, кого можно послать за море за выкупом. И не буду этого делать только потому, что он будет копать бурую землю, из которой получают железо".

На сём обсуждение было завершено. Я нашёл Гоку и приказал ему с двумя десятками "макак" идти вместе с Тагором и выполнять любое распоряжение светлокожего чужеземца, каким бы оно не было: если скомандует кого-то убить — убейте. Сектант, присутствующий при этом разговоре, что-то тихонько сказал Шонеку.

После чего Вестник и Шивой потопали в порт. Тунаки увязался за ними. Тузтец во главе колонны увешанных оружием бойцов шёл следом за троицей тенхорабитов. А меня ожидала сегодня очередная порция судебных споров и тяжб между обитателями Мар-Хона и окрестностей.

За последнее время уже успел выработаться определённый ритуал, включающий подношение обеими сторонами, участвующими в каждом споре, нескольких ракушек небольшому идолу, изображающему Тобу-Нокоре в ипостаси справедливого судьи. Ибо нечего правосудием заниматься забесплатно — у меня и без выслушивания претензий и обид дел хватает. Фиксированного тарифа не существовало, каждый клал на плиту перед изваянием моего покровителя столько, сколько мог. Но уже успело сложиться и распространиться среди части моих подопечных мнение: кто из спорщиков больше положит, в пользу того и будет суд.

Также теперь возле меня присутствовало несколько человек, лучше всех знающих все древние обычаи и решения тех или иных вождей и правителей по самым разнообразным судебным делам. Их задачей было подсказывать Сонаваралинге-таки в наиболее запутанных и сложных случаях.

Я успел разобрать до обеда пять дел — два обвинения в колдовстве, кража корзины баки, драка с тяжкими телесными и установление отцовства будущего ребёнка. С колдовством особых проблем не было. В одном случае банальный оговор девушки, отказавшей во взаимности слишком настойчивому ухажёру, сёстрами отвергнутого гражданина — так что за клевету пришлось впаять дамочкам связку белых тонопу на двоих: половину в пользу "ведьмы", половину в пользу типулу-таками. Во втором случае же обвинение я предпочёл подтвердить: пожилую вздорную тётку, постоянно сыплющую проклятиями соседям, следовало осадить — мне ни в какое колдовство, конечно, не верится, но туземцы, для которых магия составляла вполне обыденную и привычную сторону жизни, запросто могли напридумывать себе весьма реальных болячек, да и умереть кто-нибудь мог из-за самовнушения. Читал я о таких случаях, случавшихся с земными дикарями. Так что кроме выписки штрафа, опять же, в сотню белых ракушек, пришлось мне провести серьёзную процедуру по лишению скандалистки магических способностей.

Полчаса потратил на окуривание тётки вонючими травами и чтение заклинаний, после которых любое её враждебное действие обернётся против неё самой. Уже заканчивая противомагическую обработку, поймал себя на мысли, что с каждым таким разом всё меньше юмора нахожу в таких вот ситуациях, когда приходится колдовать мне лично. Даже немного испугался: такими темпами, ещё немного, и сам верить начну во всю эту антинаучную муть.

С воришкой баки тоже всё было просто: его уже ловили третий раз за год. Так что парочка заложников-бунса, специализирующихся на выполнении экзекуторских обязанностей, разложила паршивца на бревне и всыпала два десятка ударов лианами по спине. Родня злостного рецидивиста же должна выложить две связки тонопу. "А если попадётся ещё раз" — предупредил я — "Отправится на ближайший год на болота землю рыть. Не посмотрю, что ему всего четырнадцать дождей".

С дракой вообще стандартное решение: сотня ракушек государству, то есть мне, и обязанность работать на семью пострадавшего, пока у того рёбра не заживут. А вот дело об установлении отцовства — это оказалось нечто!!!

Пострадавшая, довольно миловидная девица с ребёнком на руках, начинает весьма складно рассказывать про коварного соблазнителя, разведшего несчастную на секс, обещая жениться. За спиной жертвы ловеласа маячит группа поддержки: несколько тёток и два свирепого вида мужика — мамаша с сёстрами и тётками, и папаша с дядькой, как подсказал мне полушёпотом Укулемуй Знаток Преданий, стоящий по правую руку. Упомянутый коварный соблазнитель маячит, мрачно насупившись, в нескольких шагах от соблазнённой.

Выслушав несчастную мать-одиночку, я обратился к нежелающему признавать отцовство: "Что ты можешь сказать в своё оправдание, Ротуку?"

— А что говорить — бросивший бедную женщину негодяй чувствовал себя вполне уверенно — Эта дура кроме меня делила ложе ещё с целой толпой. Я точно знаю пятерых, которые ходили к ней в то же время, что и я.

— Кто эти люди? — ни хрена себе, швея-многостаночница.

— Тору, Бохони… — начал перечислять ответчик.

— Кто-нибудь из названных Ротуку людей присутствует здесь? — крикнул я как можно громче.

— Я здесь — отозвался кто-то из толпы зевак.

— Выйди и назовись!

— Бохони — представился мужик, протиснувшись сквозь ряды зевак.

— Ты ходил к Лиманиве в прошлом году? — спросил я.

— Ходил — ответил неожиданный свидетель защиты.

— Часто?

— Не очень. Несколько раз. К ней всё время разные мужи ходили. Она постоянно не одна была. Трудно попасть.

— Кто-нибудь ещё может подтвердить слова Бохони и Ротуку? — спросил я — Или опровергнуть — не очень уверенно добавил, помня о своей роли беспристрастного судьи.

И тут началось. От желающих поделиться подробностями личной жизни чересчур любвеобильной дамочки не был отбоя: только слово предоставляй.

"Вот ведь….." — раздалось слева уважительно и в то же время осуждающе. Я осторожно скосил глаза на выругавшегося: Томонуй, "сильный муж" из Нохоне. Забавно: вроде бы народ на Пеу к внебрачным половым связям относится вполне спокойно, и даже женскую измену в браке здесь скорее воспринимают не в плане попрания морали, а с точки зрения нарушения права собственности мужа на супругу. Но слово, обозначающее гулящую девку, у туземцев имелось. Причём смысл был у него не очень положительный, мягко говоря.

Группа поддержки Лиманивы начала нервничать. Тётки принялись вопить что-то насчёт подлой клеветы на бедную деточку. Пришлось рявкнуть на них: "Прекратить! Вам слова ещё не давали!" Помогло это, правда, мало. Так что в дело вступили стоящие по бокам от меня и советников по судебным делам "макаки", по моей команде довольно бесцеремонно прервавшие мешающие отправлению правосудия вопли затрещинами. Попытки отца и дяди Лиманивы вступиться за своих дам привели только к тому, что и они получили свою порцию ударов древками копий под рёбра.

"Хватит" — решил я после наведения порядка — "Выступило достаточно свидетелей, которые говорят одно и то же: что у Лиманивы было много разных мужчин. Но почему она считает, что ребёнок именно от Ротуку? Отвечай!"

Мать-одиночка стояла, соображая, как бы ответить. Наконец, она выдавила: "Так сын похож на Ротуку".

— Подойди сюда — приказал я.

Сколько бы ни вглядывался в умиротворённо посапывающего младенца (до зависти крепкий сон — никакие вопли не разбудили), а потом переводил взгляд на кандидата в отцы, найти хоть какое-нибудь сходство между ними не получалось. В чём я честно и признался: "Не вижу никакого сходства между ребёнком и Ротуку. Может, уважаемые жители Мар-Хона смогут узреть таковое". Несколько сегодняшних моих советников сгрудились возле мамаши. В итоге единогласно постановили: никакой похожести младенца с предполагаемым отцом не наблюдается.

"Слушайте, жители Мар-Хона!" — произнёс я громко и чётко. Толпа затихла, ожидая вердикта. "В требовании Лиманивы к Ротуку о признании его отцом ребёнка ранее упомянутой Лиманивы — отказать. Присутствующим здесь родственникам Лиманивы за неуважение к Сонаваралинге-таки, а в его лице — и к Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками Раминаганиве, присудить по десять ударов лианами каждому. Родителей вышеупомянутой Лиманивы за плохое воспитание дочери сверх этого обязать принести в двухдневный срок Тобу-Нокоре связку белых тонопу. Если они не сделают требуемого — получат по сто ударов лианами. Я всё сказал. Можете идти. Те, кто ищет справедливости и суда, пусть приходят, когда солнце пойдёт на закат".

А мне не мешает подкрепиться — ел я последний раз ещё на рассвете. А утреннее разбирательство с тенхорабитами и дневное отправление правосудия забрали немало сил. Уважаемые советники по судебным делам охотно составили компанию особе, приближённой к юной правительнице, и с удовольствием уминали печёный кой с рыбой.

И только за едой вспомнилось про ушедших в порт тенхорабитов и конвоирующего их Тагора. На мой вопрос, не возвращались ли чужеземцы, получил ответ: "Новые чужаки вернулись и сидят в своей хижине, а Тунаки и Тагор не пришли". Под "новыми" папуасы подразумевают недавно прибывшую троицу. "А Гоку вернулся?" — поинтересовался я. Услышав, что все посланные с тузтцом "макаки" возвратились ещё во время разбирательства насчёт отцовства, приказал найти командира разведчиков. Тот не заставил себя долго ждать.

— Где Тагор и Тунаки? — сразу же спросил я его.

— На берегу остались — ответил Гоку, не понимая, чего я дёргаю его из-за какой-то ерунды.

— Почему?

— У "вохе" какой-то праздник — немного подумав, ответил тот — Колдовать собрались. Новые чужаки не захотели, ушли вместе с моими парнями. Тагор ещё сказал, чтобы мы сопровождали этих троих: вдруг кто обидеть захочет, или дорогу не найдут. Не знаю, чего он такого выдумал: чтобы гостей издалека кто-то обидеть вздумал. Да и заблудиться трудно — наш холм с самого берега виден.

— Хорошо, иди — буркнул я, озадаченный странным поведением тузтца и пожилого вохейца: что за религиозный обряд там моряки устраивают, в котором и скептик Тагор, и тенхорабит Сектант собрались участие принимать.

Тузтец с вохейцем появились уже затемно. К этому времени я успел разобрать ещё несколько судебных тяжб, поужинать и пообщаться с Таниу. Живот у моей мархонской подруги заметно округлился, служа постоянным напоминанием об ещё одной проблеме. Нет, я честно готов был взять свой не то боевой трофей, не то переходящее красное знамя, — хоть в жёны, хоть в официальные наложницы (существовали у папуасов в этом отношении некоторый нюансы, до сих пор не вполне мною понятые): благо не было вопросов ни с жильём, ни с обеспечением семьи. Но как к этому отнесётся Солнцеликая и Духами Хранимая типулу-таками?! Год с небольшим назад Рами умудрилась всерьёз и надолго на меня обидеться по совершенно идиотскому, на мой взгляд, поводу — из-за того, что я сказал, что она напоминает мне мою оставшуюся невесть где сестрёнку Ольку. Как объяснила мне сама юная правительница после нашего окончательного примирения в день переворота, её взбесила тогда мысль, что она для меня всего лишь замена потерянной младшей сестры, и значит, никаких иных чувств к ней, кроме братской любви, я не испытываю, и так далее.

Коль Солнцеликая и Духами Хранимая ухитрилась устроить обиду из-за такого, то чего ожидать от горячей и своенравной представительницы рода Пилапи, если ей станет известно о забеременевшей от Сонаваралинги любовнице. Я просто боюсь за бедную Таниу. За себя, кстати, тоже — хрен знает, что там может взбрести в голову взбесившемуся от ревности подростку, наделённому немалой властью. В сложившейся ситуации самое простое — отправить подругу к её родственникам в вэйскую глушь. Но опять же, как это будет воспринято Таниу — поматросил да бросил? Объяснять же беременной, что она перебежала дорогу самой типулу-таками — ещё чего доброго, на нервах что-нибудь с ребёнком случится. В общем, ситуацию я себе создал…

Сектант на глаза мне появляться не стал, а Тагор заявился, как ни в чём не бывало.

— Где вы с Тунаки были? — не очень ласково спросил я его — И почему оставил Шонека с Шивоем на Гоку?

— Не бойся, Сонаваралинга — тузтец усмехнулся, блеснув зубами в полумраке хижины, освещаемой парой тусклых факелов — Этот тенхорабит теперь тебе готов искать нужных мастеров, даже если бы ты его вдруг отпустил безо всякого выкупа.

— С чего это? — вот новость.

— Ты его заинтересовал — ответил "дикий гусь".

— Чем же интересно?

— Он не каждый день видит варварского вождя, который вместо того, чтобы думать о грабеже соседей, озабочен, как говорят тенхорабиты…. - тут тузтец употребил какой-то незнакомый термин.

— Чем озабочен?

— Пырг-хрыш — по слогам произнёс Тагор.

— Что это значит? — недоумённо спросил я.

— Ну, вот ты, Сонаваралинга, хочешь, чтобы люди Пеу землю обрабатывали с помощью цхвитукхов, у всех были бронзовые и железные орудия, и чтобы они научились строить большие корабли, способные плавать по открытому морю. И хочешь, чтобы твой народ научился прочим разным вещам. Вот, когда люди учатся новому и его используют — это и есть тенхорабитский пырг-хрыш.

— Это вохейское слово?

— Нет — Тагор задумался — И в трудах мудрецов прежних времён оно точно не встречается. У каждого учёного мужа есть свои основы, на которых, по их мнению, держится жизнь стран и народов: у одного красота и согласие с миром, у другого истина, у третьего доблесть и почитание предков. Но и слово "пырг-хрыш", и то, что в его вкладывается, использовать стали совсем недавно. Причём принесли его тенхорабиты — откуда-то с запада, наверное, как и саму их веру.

— И что оно у них означает? — какие-то смутные ассоциации крутились в голове насчёт этого "пырг-хырш".

— Как мне сегодня Шонек объяснил, пока мы к берегу шли, главная цель тенхорабитов — распространение знания, но не просто знания, а такого, которое облегчает жизнь людей, делает её сытнее, удобнее, безопаснее. Это угодно их богу — усмехнулся тузтец.

— И, по мнению Шонека я этим занимаюсь?

— Выходит, что да — согласился бывший наёмник — Этот старик меня и Шущхука всю дорогу до моря расспрашивал про тебя, Сонаваралинга. Вохеец рассказал, как ты руководил строительством канала на востоке вашего острова, для чего тебе пришлось долго добиваться согласия тамошнего правителя на изготовления из части меди вместо боевых топоров орудий для обработки земли. Потом упомянул, что ты сам, без посторонней помощи, придумал, как выплавлять медь.

— Это случайно получилось — немедленно среагировал я — Мне пришлось искать душу Паропе, исторгнутую из тела. Она оказалась запертой в амулете из "сонайского камня". Чтобы её освободить, нужно было разрушить камень. Кто же знал, что именно из такого камня можно получать медь.

— Всё равно, ты сумел получить металл и научить других этому — сказал Тагор — А когда я рассказал Шонеку про то, как ты заставил меня приспосабливать вохейское "народное" письмо для использования людьми Пеу, то старик вообще от удивления встал и не сошёл с места, пока я не рассказал эту историю полностью: вплоть до того, что ты говорил, что главное, для чего нужна письменность твоему народу — это передача и сохранение знаний. Шонек был очень удивлён.

— Мне не следовало говорить про это твое поручение? — озабоченно спросил тузтец, глядя на моё лицо.

— Теперь уже всё равно — обречённо ответил я — Тем более, никакого распоряжения на этот счёт тебе дано не было. Как получилось, так и получилось.

Интересно, какие мысли зародились у Шонека на мой счёт: он хоть и религиозный фанатик, но далеко не дурак. За кого теперь дедок будет принимать меня. В пророки, или как они у этих сектантов называются, запишет? До сих пор публика легко проглатывала мои отсылки к духам и богам. Но как с подобным у последователей Света и Истины — не приведи Тобу-Нокоре и предки-покровители, ещё запишут в бесноватые, да начнут лечить и демонов изгонять. Но пока вроде бы, если судить по словам "дикого гуся", никаких подозрений на счёт какого-нибудь злокозненного духа, вселившегося в Сонаваралингу, Вестник не высказывал.

— С торговцами тенхорабиты договорились? — вернулся я к более насущному.

— Да — сказал тузтец — Шздудой согласился взять Шивоя на свой корабль, а плату за проезд отдадут их единоверцы в Вохе. Они даже договор на бумаге составили: если за провоз Шивоя дома не заплатят, то Шздудой имеет полное право продать того в рабство — в речи Тагора то и дело проскальзывали чужеземные слова, но я уже даже и не обращал на это никакого внимания, автоматически прямо переводя отсутствующие в языке Пеу понятия с вохейского на русский — Но Шонек очень убедительно говорил, что в Вохе обязательно отдадут тонопу.

— А на какой праздник вы с Тунаки остались — полюбопытствовал я.

— У нас дома, на севере сейчас заканчивается холодное время — начал бывший наёмник — Есть птицы, которые с холодами улетают в теплые края, а с теплом возвращаются обратно. Сегодня во всех странах от Вохе с Кабиршей до Тузта отмечают их возвращение в родные гнёзда. Везде этот праздник известен по вохейскому названию одной птички, распространённой повсеместно. На Пеу я таких не видел. Поэтому не знаю, как сказать по-вашему.

— И как этот праздник отмечают?

— Дети ходят по домам и поют песни, славящие приход тепла и прилёт птиц. Хозяева угощают их чем-нибудь вкусным — Тагор внезапно начал нараспев читать что-то на своём родном языке, содержащем куда меньше шипящих, чем вохейский — Это песня о том, как ярко светит солнце и распускаются цветы на деревьях. И, значит, скоро прилетит птица зишвин (так, по крайней мере, воспринял я на слух) — пояснил тузтец.

Понятно, местный вариант известного мне с детства стишка: "травка зеленеет, солнышко блести, ласточка с весною в сени к нам летит". А что, пусть этот международный праздник весны и радости будет Днём Ласточки.

— А на берегу чем занимались? — трудно представить взрослых мужиков разбойничьей внешности ходящими друг к другу в гости и на полном серьёзе распевающими детские песенки о зеленеющей травке и летящих ласточках.

— Пели гимны, приветствующие солнце, тепло, расцветание природы и возвращение птицы зишвин. Потом крошили специальные лепёшки — чтобы птицы зишвин их потом склевали.

— А здесь-то кто ваши лепёшки клевать будет? — невольно поддел я тузтца.

— Крабы съедят или эти противно кричащие рыболовы — вероятнее всего, "дикий гусь" имел в виду местных чаек, пасшихся огромными толпами на линии прибоя.

— А Тунаки его вера разве разрешает участвовать в празднике Зишвин?

— Шонек и плешивый ему ничего не сказали. Сами только ушли обратно, не стали участвовать. Я у них ничего не спрашивал. И у Шущхука тоже.

— Ладно, иди, отдыхай.

Тузтец не заставил себя долго ждать и моментально исчез, оставив меня наедине с полумраком хижины и не очень светлыми мыслями насчёт грядущего сотрудничества с тенхорабитами: вроде бы всё удачно получается, и заинтересовавшийся необычным дикарским вождём Вестник готов помогать не только за страх, но и за совесть; но что-то какие-то нехорошие предчувствия связаны с этой помощью.

Глава третья

В конце которой герою приходится спасать честь Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками Раминаганивы

"Что такое?" — от неожиданности я аж вздрогнул: до того внезапно на пути нашей топающей в сторону Тенука компании вывалился откуда-то из кустов парнишка. Для него, похоже, эта встреча оказалась не менее неожиданной. Пара бойцов направила на оказавшегося на нашем пути копья.

— Сонаваралингатаки! — затараторил парень, точнее даже подросток, заметно приободрившись, едва сообразил, кто перед ним — Беда! Таками в опасности!

— Что?! Подробнее! — приказал я.

Заикаясь и сбиваясь от волнения, парнишка, оказавшийся племянником одного из регоев, бывших сегодня на карауле, выложил, что утром, "как только рассвело", в резиденцию типулу-таками ворвалась группа вооружённых людей. Немногочисленную охрану нападавшие обезоружили — может быть, кого-то и убили, кровь на земле кое-где он видел, но точно не знает. Ему же удалось ускользнуть, воспользовавшись малочисленностью налётчиков, не сумевших перекрыть все выходы и входы.

На мой вопрос, почему побежал к слиянию Большой и Малой Алуме, а не искать бойцов Вахаку, которых, скорее всего командир гоняет на пустыре в южной части столицы, парнишка беспомощно пробормотал, что он сначала растерялся и бежал, куда глаза глядят, а потом решил пройти западной дорогой, чтобы держаться подальше от резиденции правительницы. Да… Герой…

Сухо поблагодарив беглеца, даже не поинтересовавшись его именем, я оценил имеющиеся в моём распоряжении силы: всего три с небольшим десятка воинов, правда вооружённых до зубов, отличных рубак и обученных биться в строю. В открытом столкновении они бы разгромили сотню врагов. Но действовать придётся посреди хижин и хозяйственных построек, где трудно держать плотный строй. Впрочем, вряд ли напавших на резиденцию Солнцеликой и Духами Хранимой слишком много. Так что имеющиеся в наличии "макаки", у которых по любому оружие лучше, чем у неизвестных заговорщиков, должны справиться с "зачисткой". Вопрос только, во что обойдётся победа.

Потому я распорядился: "Груз сложить. Гоку оставь здесь троих бойцов. Все остальные войны — за мной. Тем, кто остался ждать нас здесь: если не подадим весть к вечеру — уходите обратно в Хон". Оставались же кроме троих "макак" Шонек с Сектантом, да несколько шедших с нами жителей побережья, направлявшихся в Тенук по своим делам. Воины оттащили чуть в сторону от тропы груз: связки с медными ножами, топорами и копейными наконечниками, а также немного медных колец на украшения для модниц из окружения типулу-таками. Я, конечно, был не в восторге от такого непроизводительного расходования ценного ресурса — на какие-то дамские штучки (хотя среди папуасов и мужчины не отказывались от новых украшений), и даже пробовал спорить с Тухупу, заправлявшим в медеплавильне. Но пришлось идти на уступки массам. В конечном счёте, и оружие тоже делалось вместо куда более полезных, с точки зрения экономики, мотыг и лопат.

Там же, укрытая кустарником, расположилась и штатская часть нашего отряда. А остальные быстро двинулись в сторону резиденции правителей Пеу. Я шёл впереди — слева Гоку, справа Тагор. Мы не бежали: что толку бежать, чтобы потом вымотанными вступить в бой с полным сил врагом. Даже ради спасения Солнцеликой и Духами Хранимой особого смысла спешить, изматывая себя, не было: за прошедшие несколько часов, с нею могли сделать что угодно. Так что оставалось только надеяться, что заговорщикам Рами нужна живая.

Несмотря на дневную жару, на улицах Тенука довольно людно. Но никто ничего конкретного не знает, хотя слухи по столице ходят всякие. В этом мы успели убедиться, пару раз останавливаясь, чтобы попросить воды в попутных хижинах.

Слегка запыхавшиеся, но вполне бодрые, добираемся до площади возле "правительственного" квартала. Здесь натыкаемся на нескольких тенукских регоев. При виде вооружённой толпы, решительно прущей вперёд, воины взялись за оружие, один из них побежал в сторону строений. Оставшиеся, однако, расслабились, узнав меня.

— Что тут творится? — сквозь одышку спрашиваю.

— Сильные мужи Кивани, Тонкурегуй и Лохилуу со своими людьми пришли и попробовали навязать Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками Раминаганиве свою волю.

— Где они сейчас?

— Там — тенукец показал на строения резиденции — Спасибо Духам, славный регой Вахаку вовремя узнал об этом и быстро примчался со своим отрядом. Нечестивцы схвачены. Сейчас везде выставлена стража.

— Спасибо, Отору, за хорошую новость — вспомнил я имя караульного — Надо поспешить в жилище Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками.

Народ столпился на открытом пространстве возле помоста-навеса для собраний "лучших людей". На том самом месте, где около года назад нашли свою смерть убийцы Баклана. В наличии наша правительница со своей дамской свитой, бойцы Вахаку, а также компания "молодых и достойных мужей, сыновей достойных и храбрых отцов", как принято выражаться туземной "торжественной речью". Золотая молодёжь, короче. Дети местной не до конца сложившейся, но активно формирующейся, аристократии. В том числе и упомянутые охраной внешнего периметра Кивани, Тонкурегуй и Лохилуу.

Причём, что характерно, и Рами со свитой, и орлы Вахаку откровенно веселятся, точнее даже, просто ржут, как никем из туземцев невиданные диковинные звери кони. Несколько человек аж сложились от смеха. А вот кучка заговорщиков почему-то вид имеет весьма понурый. Впрочем, всеобщее веселье верноподданнических элементов не мешало бойцам моего "оленя" взять путчистов-неудачников в кольцо.

Чего народ угорает-то так? Нервные отходняки, что ли, их колотят? Ну, я и спросил о причинах столь бурного веселья. Чем вызвал новую волну хохота. "Золотая молодёжь" же при этом погрустнела ещё больше: кое-кто из них, такое ощущение, едва не плакал. Один из подчинённых Вахаку, плотный дядька со шрамом через всю лысину, попробовал объяснить мне, сквозь бульканье. Но разобрать удалось только: "Меньше крысиной…" Когда все ржут непонятно над чем, начинаешь чувствовать себя дураком. Хотя, безусловно, пальму первенства в этом вопросе я уступал участникам неудачного мятежа.

Наконец, веселье улеглось. Присутствующие продолжали весело скалиться, разглядывая горе-путчистов, те стояли, съежившись под давлением свалившегося на них внимания. Но кое-кто уже обрёл способность почти без смеха прослушать повторение вопроса: "Что тут происходит? Над чем смеётесь?" А некоторые даже попробовали объяснить — что же так развеселило всех присутствующих за исключением отдельных несознательных личностей. Попытка закончилась новым взрывом хохота — на этот раз уже совсем вялого и непродолжительного. Судя по всему, народ просто выдохся.

Наконец, один из регоев, с позволения Вахаку, начал доклад о событиях, разворачивавшихся в резиденции Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками сегодня с утра. Лицо воина представляло сплошное кровавое месиво, но держался он бодрячком. И надо, отдать должное — практически не ржал.

Итак, утром, на рассвете (ну, об этом я уже знал со слов трусоватого парнишки, встреченного нами у реки) "молодые негодяи, позорища своих недостойных и глупых отцов" (э как регой сообразил переиначить традиционное обозначение данной части столичного высшего общества, сразу видно, что не только дубинкой с топором умеет орудовать) ворвались в покои типулу-таками. Немногочисленных охранников избили и разоружили, воспользовавшись растерянностью не ожидающих такого регоев. Рассказчика, стоявшего непосредственно у входа в хижину, где находилась Рами со своими фрейлинами, просто внесли на тумаках внутрь, да и бросили у стены, отобрав кинжал и топор. Что не помешало ему отлично всё слышать и даже кое-что видеть.

Разобравшись с охраной, Кивани от лица всех заговорщиков произнёс полную оборотов "торжественного языка" речь, адресуясь к правительнице. Требовали мятежники ни много, ни мало, удаления от двора Солнцеликой и Духами Хранимой Сонаваралинги-таки и роспуска "совета солидных и разумных мужей". Ну а для начала они хотели, чтобы типулу-таками немедленно выбрала себе жениха из числа присутствующих "молодых и достойных мужей, сыновей достойных и храбрых отцов", чтобы тут же, не отходя от кассы, провести обряд бракосочетания. Путчисты даже притащили для этой цели парочку шаманов. А уж новоиспечённый супруг должен был править от имени своей перьеплащеносной жены. Как того требуют стародавние обычаи, согласно которым удел женщины всегда быть тенью мужа.

Юная правительница, выслушав требования заговорщиков, не стала ни паниковать, ни скандалить. Вместо этого она принялась расписывать в подробностях размер мужского достоинства Сонаваралинги-таки и то, как тот умеет доставлять удовольствие женщинам. А потом внезапно переключилась на причиндалы путчистов, красочно рисуя их ничтожность (как раз к этому и относилось "меньше крысиной"). Ну а для иллюстрации Солнцеликая и Духами Хранимая взяла да и задрала набедренную повязку Кивани. Рассказчик с лицом-отбивной из своего угла ничего не увидел, но, судя по хохоту дам из свиты типулу-таками, правота её слов была полностью подтверждена (неудивительно, учитывая, как должны были волноваться мятежники, идя на дело — так что агрегат с причиндалами неизбежно предстал бы перед зрительницами в самом жалком и скукоженном виде). После чего Раминаганива кратко охарактеризовала сексуальные способности заговорщиков, упирая на то, что им с такими размерами "клинков" остаётся довольствоваться друг другом, а не женщинами. Причём голос таками был преисполнен сочувствия и жалости к убогим.

Наша достойная и почитаемая подданными повелительница в ходе рассказа регоя горделиво стояла, вскинув голову. Грудь её мерно поднималась и опускалась, ноздри сужались и расширялись в такт дыханию. А хороша, чертовка! Как-то незаметно из сущего ребёнка превратилась в подростка. Пожалуй, теперь, как читал давным-давно в одной книжке, "уже можно думать, не рискуя угодить в маньяки, но ещё рановато претворять мысли в жизнь".

Тем временем, рассказчик перешёл к тому, как, разобравшись с мужскими достоинствами мятежников, Раминаганива, воспользовавшись царящим в их рядах замешательством, перешла к умственным способностям столичной "золотой молодёжи", оценив их столь же пессимистически, как и сексуальные. Причём всё это говорилось оборотами исключительно "торжественной речи", с небольшими вкраплениями самых изощрённых ругательств, впрочем, вполне органично вписывающихся в словесные конструкции "высокого штиля". Ну а завершающей стала длинная тирада о том, что с этими недоумками сделает Сонаваралингатаки, когда узнает об их глупости и измене. К сожалению регою, как и всем присутствующим, не удалось дослушать до конца об ожидающей мятежников судьбе — потому что появился Вахаку со своими бойцами.

Верзила как обычно был немногословен: "Примчалась девчонка из тех, что тэми… то есть, таками, прислуживает. Сказала, что злодеи схватили Раминаганиву. Я своим парням приказал: за мной. Оружие у всех было. А когда прибежали сюда — то эти…" — он махнул рукой на горе-заговорщиков — "Стоят, а Рами их тобой, Сонаваралинга, пугает. Потом нам рассказали, как Солнцеликая с ними разговаривала. Ну, мы начали смеяться. А эти совсем сникли".

Надеюсь, моё лицо сохраняло непоколебимо-каменное выражение на протяжении всего рассказа свидетеля событий. Ну, тэми, ну чертовка.

"Что с ними делать?" — спросил Вахаку — "Пусть проваливают?"

— Нет — сразу же ответил я.

Мятежники вид имели откровенно жалкий. И вообще после такого публичного "опускания", устроенного правительницей, представляли собой политические трупы: представляю, как над ними будут изгаляться все — от мала до велика. Если рассуждать чисто по человечески, можно, конечно, дать им пинка под зад, и пусть ходят, осыпаемые скабрезными насмешками. Не удивлюсь, если кто-нибудь из путчистов руки на себя наложит.

Но мне надлежало думать с точки зрения государственной выгоды. По которой получалось, что путч, вылившийся в похабный юмор, следовало использовать для чисток столичной элиты. Самое идиотское, среди этих "женихов-мятежников" были те, кого я после консультаций со знающими людьми рассматривал на полном серьёзе в качестве кандидатов в мужья Солнцеликой и Духами Хранимой. Теперь же их смело можно вычёркивать из списка: причём не только потому, что после такого ни сама Рами не станет их воспринимать в таком качестве, ни общественное мнение. А в первую очередь в силу того, что потянув за этих молодых придурков, я получаю прекрасную возможность добраться до их родни — из-за которой они и оказались в числе возможных принцев-консортов.

А раз появляется возможность, если не помножить на ноль семейства этих олухов, то загнать их в рядовые дареои — грех ею не воспользоваться. Ничего лично, мальчики, одна голая государственная необходимость.

"Взять их под стражу!" — приказал я — "Нужно хорошенько расспросить, кто ещё участвовал в сегодняшнем заговоре!"

"Макаки" принялись выполнять мой приказ.

"Гоку! Пусть командует Тагор. А ты давай за нашими, что у реки остались". Потом повернулся к "оленю": "Вахаку, дай нашему товарищу в помощь человек десять своих. Нужно будет принести новое оружие, которое пришлось оставить на нескольких "макак", когда мы узнали, что типулу-таками грозит опасность".

И утащив командира разведчиков чуть в сторону, пробормотал ему на пределе слышимости: "Пошли ещё человека в Мар-Хон. Если Кано не ушёл за сонайским камнем, пусть отложит поход, а собирает бойцов и быстрее сюда. Если его уже нет, то пусть собираются все, кто может. Оставят десяток на всякий случай. Ванимую ничего не говорить. Понятно?" Гоку пожал плечами: дескать, всё ясно.

Потом пришлось думать, куда определить заговорщиков: тюрем у папуасов не водилось, провинившихся обычно либо убивали на месте, либо изгоняли, либо, коль вина была небольшая — давали тумаков, сопровождая их увещеваниями впредь на глаза не попадаться. Недоработка… В Мар-Хоне под кутузку можно использовать хотя бы внутренние пристройки к бревенчатой стене цитадели, предусмотрительно построенные чуть прочнее обычных туземных строений; а в столице-то как быть — в любой хижине, если нужда заставит, можно голыми руками проделать дыру, достаточную для побега. На будущее придётся озаботиться зданием для одного из неотъемлемых атрибутов цивилизации. На первое время обойдёмся бревенчатой — пусть Сектант этим и займётся. А пока задержанным предстоит полежать связанными по рукам и ногам.

О чём я и заявил. Вахаку лишь согласно пожал плечами и приказал регоям вязать путчистов. Добавив от себя лишь, чтобы аккуратнее действовали — дабы никому верёвки сильно не натёрли. Что ж, предосторожность нелишняя: не хватает ещё некроза, или как там называются последствия чересчур сильного сдавливания и перетягивания конечностей. Сонаваралингатаки не садист какой-нибудь, а здоровые люди нужны на стройках народного папуасского хозяйства. Настроен я по отношению к "сыновьям достойных и храбрых отцов" не благодушно, конечно. Но и чрезмерно зверствовать незачем. Вот если бы эти сукины дети сотворили бы что-нибудь с Солнцеликой и Духами Хранимой — другое дело.

Разумеется, превратить их, как обещала Рами, в крыс, чтобы размеры гениталий соответствовали, мне не по силам; равно как и провести серию мгновенных операций по смене пола без хирургического вмешательства. Но что-нибудь бы я придумал: причём так легко, как убийцы Баклана, никто бы не отделался.

Мой взгляд случайно упал на Кивани, и тот, прочитав в нём что-то очень нехорошее, испуганно дёрнулся. Какие нервные и ранимые мятежники нынче пошли. Или это я такой страшный и ужасный? Ладно, спишем на тонкую организацию отпрыска потомственных регоев в четвёртом, кажется, поколении. А то загоржусь и окончательно оторвусь от народа.

Пока бойцы Вахаку нашли достаточное количество подходящих верёвок, пока связали последнего заговорщика, стали подтягиваться уважаемые "солидные и разумные мужи". Где они были раньше, интересно…

А потом вернулись посланные за оставленными у реки нашими. Несколько десятков новых единиц холодного оружия привели публику, и без того пребывавшую после благополучного подавления мятежа в благодушном настроении, в полный восторг. Тухупу время, проведённое в Вохе, зря не терял, постигая в бронзоволитейной мастерской, куда его пристроил Сектант, премудрости как по составам сплавов, так и в по способам литья и последующей обработки металла. В общем, ножи и топоры, по мнению собравшихся, мало чем уступали заморским. Что, кстати, было не удивительно — лучший после Атакануя специалист мало того, что мотал на ус науку мастеров-тенхорабитов, так ещё и прихватил с собой, собираясь домой, несколько небольших слитков светлого металла, в котором я предположил олово. Каким образом бонкиец заполучил ценную добавку, оставалось не понятным: сам Тухупу утверждал, дескать, ему сделали подарок вохейские учителя в знак его выдающихся успехов в усвоении премудростей ремесла; но Сектант при этом рассказе как-то непонятно морщился. Надеюсь, что фанатичный начинающий металлург не совершил в погоне за столь нужной в хозяйстве вещью какого-нибудь тяжкого преступления, и либо нагло выцыганил олово, либо втихомолку спёр его. Но не будем судить строго ближних своих за понятные и простительные слабости.

К сожалению добавки, превращающей мягкую медь в прочную бронзу, хватило ненамного, и уже следующие партии оружия и инструментов будут делаться, как и раньше — то есть методом тыка сплавляться образцы металла разного качества. Ну а на украшения олово вообще не тратили, обойдясь чистой медью. Впрочем, юная правительница, равно как и остальные, кому достались кольца на руки и ноги, были всё равно рады.

Ну вот, продукцию хонской медеплавильной мастерской распределили: часть местным, часть ласунгцам, как верной опоре трона (вообще-то людям Рамикуитаки должно было достаться куда меньше, но последние события сделали неактуальными часть столичных получателей). Теперь другие дела. Заговорщики подождут до утра: полежат, подумают, дойдут до кондиции — легче будет с ними работать. А у нас и прочих забот хватает.

Видимо в качестве компенсации за сегодняшние треволнения приятная новость: несколько дней назад вернулись посланные мною полгода назад в Бонко "инспекторы". Тилуй, назначенный мною за главного, передавал приветы от Такумала, Атакануя и прочих наших, оставшихся на востоке, и говорил о подарках, переданных "оленем": некоторое количество клинков и топоров, амулеты, птичьи перья, глиняная посуда работы Алки и Понапе. Ну, всё это барахло мало меня волнует — куда важнее, как поживают без своего "пану олени" оставшиеся на востоке "макаки" и, что говорил мой тамошний заместитель.

Дела шли отлично: население Мака-Купо перевалило за тысячу, из них больше сотни — члены нашего славного братства; сувана практически полностью подчинены — часть исправно платит дань "макакам", часть вовсю используется на добыче руды в Сонаве и выжигает уголь, а также работает на подхвате в медеплавильне; рана также покорены — правда Такумал и его помощники (имена, названные Тилуем, по большей части незнакомые), ограничивались пока малой данью с них.

Мои начинания по ирригации Бонко получили некоторое развитие: теперь водой в достатке снабжаются поля уже пяти сунийских деревень из одиннадцати. А в ближайшее время планируется начать подобное и в Суване.

Отношения с Тонкутаки просто отличные. В первую очередь, благодаря взаимовыгодной совместной эксплуатации сунийцев, заметно увеличивших производство продовольствия на орошаемых землях. Ну, играла свою роль и медь, первичную выплавку которой оставили в Хау-По из транспортных соображений.

А вот с Панхи сохраняется по-прежнему состояние враждебного нейтралитета: староста Такаму против коалиции "макак" и таки в открытую выступать не рискует, но постоянно делает мелкие пакости. У Тонкутаки же, даже при поддержке "макак", сил разгромить его не хватает. Но это пока не хватает.

Оказывается, "олени" усвоил мою нехитрую политэкономию, которую я постоянно вдалбливал в головы подчинённых: что в долгосрочной перспективе могущество правителя зависит не от количества головорезов под рукой, а от массы прибавочного продукта, который можно вытрясти из ганеоев. Подручных то кормить нужно. Вот Такумал и решил задавить хитроумного Панхи экономически, запретив поставлять такамцам и союзным тем селениям сельскохозяйственный инструмент. Ведь из шести сунийских деревень, ещё не получивших дополнительного орошения на свои поля, четыре как раз на восточном берегу Боо. Да и оружие им достаётся по очень высокой цене и в самых минимальных количествах. Пусть попробуют рыть каналы свиными лопатками и деревянными палками-копалками. Плотный грунт, а тем более камень — это не мягкая, давно обработанная почва старых полей.

Что же до лояльности Такумала главе братства "пану макаки", и Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками, то он передавал самые искренние заверения в дружбе и верности. Другой вопрос, что слова эти всего лишь слова.

Пришедший вместе со всеми Шонек с интересом разглядывал резиденцию верховных правителей варварского острова и творящийся вокруг весёлый беспорядок, сопровождавший раздачу оружия с украшениями и подготовку к пиршеству по случаю возвращения Сонаваралинги-таки, посланников на восток, а также благополучного подавления мятежа. Сектант что-то тихо объяснял Вестнику, тот машинально цокал языком.

За прошедшие с разоблачения лжекузнецов дни пообщаться с ним удалось очень мало. Дел было по горло: разобраться с завершающимся сезоном заморской торговли; распределить очередную порцию "лимитчиков" бунса и тинса, явившихся на замену отработавшим свой срок соплеменникам, между углежжением, дорожным строительством, уходом за "полями таки" и прочими сферами деятельности. Почему именно мне, премьер-министру целой страны, приходилось заниматься такой ерундой? Да потому что иначе ответственные за разные направление передерутся, деля дешёвую рабсилу. Вот и приходилось тратить своё драгоценное время.

Но большая часть времени уходила на дела, связанные со святилищем Тобу-Нокоре. Заправляли там теперь Тибуки и Тоноку. В сезон дождей мне пришлось потратить немало часов, а с ними нервов и браги с закуской, убеждая почтенных мужей, что нисколько не покушаюсь на их прерогативу толковать волю Морского Владыки, равно как и определять, куда уходят подношения от посетителей, заметно возросшие после прошлогоднего чуда. Единственное, на что я претендовал — это собранные с каждого жителя Хона, Вэя, а с этого года также и Тинсока с Бунсаном и Кесу, тонопу из расчёта одна ракушка с каждого достигшего четырнадцатилетнего возраста. Причём если население болотного края попало под перепись, совмещённую с налогообложением в принудительном порядке, то наши северные соседи подключились сугубо добровольно.

Причина столь странного, на посторонний взгляд поведения, объяснялась нехитрой логической цепочкой, сложившейся в головах папуасов: в прошлом году Сонаваралинге-таки было откровение насчёт ракушек, народ их собрал, Тобу-Нокоре принял подношение. А после этого дела на Побережье шли просто замечательно: во-первых, были наголову разгромлены и покорены давние враги тинса-бунса; во-вторых, урожай коя и баки получился выше среднего; в-третьих, нашли "сонайский камень" и начали из него получать металлические орудия, что имело в свою очередь два положительных последствия — с одной стороны, теперь новое оружие будет доставаться большему числу дареоев, а с другой, заморские купцы, столкнувшись с конкуренцией, вынуждены были, меняя свой товар, довольствоваться меньшим количеством тонопу, чем в прежние торговые сезоны.

Ничего удивительного, что, если в прошлом году я едва горло не сорвал, агитируя народ внести по одной ракушке, то нынче тащили сами, без лишних напоминаний, добровольно и с песнями. Причём последнее — в буквальном смысле, потому как сбор и доставка подношения Морскому Владыке сопровождались ритуальными плясками и заклятиями.

Видя всеобщий энтузиазм, я рискнул, и заявил, что было мне новое откровение от Тобу-Нокоре: божеству некогда каждый раз возиться и самолично забирать подарок, потому поручает это делать вместо себя Сонаваралинге-таки, а сам он будет только давать уполномоченному указания, на какие цели употребить всю кучу связок тонопу. На фоне творящегося благоденствия папуасы приняли пожелание Морского Владыки как должное — действительно ведь, будто дел других у того нет, кроме как шастать и забирать пожертвованное. А ветра кто будет задувать, да волны на море подымать?

Безболезненное введение регулярного налогообложения всего населения, пускай пока только пяти областей и в совершенно копеечном размере, вещь хорошая, даже если основано всё на невежестве и суевериях. Но, в то же время, это могло обернуться серьёзными неприятностями в будущем: пока дела идут отлично, папуасы легко расстаются с мелкими ракушками; но стоит только случиться неурожаю или какому стихийному бедствию вроде мощного урагана или цунами, то сразу же пойдут нехорошие вопросы — почему подношения не сработали. Причём Тобу-Нокоре далеко, а Сонаваралингатаки — близко. Понятно, с кого станут спрашивать. Но столь мрачные мысли я старался гнать подальше: вот произойдёт что-нибудь, тогда и думать буду.

Тем более что на самом деле правители племенных областей по туземным понятиям и так ответственны за хорошее отношение богов и духов к подвластному народонаселению. Бывали в истории Пеу прецеденты, когда в случае неурожаев, эпидемий и прочего таки лишались головы. Учитывая, что, как правило, к таким мерам прибегали в крайнем случае, когда терпеть было уже совсем уж невмоготу, то частенько, по теории вероятностей, вслед за убиением правителя наступал более урожайный год, вспышка болезни сходила на нет, и т. д. Ничего удивительного, что папуасы считали вполне допустимым способ разрешения проблем путём казни проштрафившегося перед сверхъестественными силами правителя. Благодарение предкам-покровителям, прибегали к такому достаточно редко. Последний раз столь радикальным образом "ответил за базар" Самый Главный Босс земли Темуле лет пятнадцать назад после трёх неурожаев подряд. Если первый год был плохим для половины Пеу, то затем неудачи преследовали только темулийцев, причём даже не всех, а в основном обитающих ближе к столице области: сначала нашествие каких-то букашек, сожравших всю листву баки, а напоследок урожай сгнил ударными темпами. А как только отчаявшиеся соплеменники сделали из Тимухоретаки отбивную, чёрная полоса окончилась. После такого поневоле станешь верить в персональную ответственность правителя перед богами и духами…

Тенхорабитский Вестник был представлен Солнцеликой и Духами хранимой как заморский мудрец и сказитель. В своё время о планах выписать специалиста по выплавке железа я благоразумно помалкивал, равно как и о том, какую конечную цель преследует выкапывание бурого цвета земли в болотах вокруг Мар-Хона. Сектант же после возвращения из заграничной командировки торчал в основном возле своих единоверцев в качестве переводчика и консультанта по туземным реалиям — узнав о мучительной гибели своего родственника, пожилой вохеец не испытывал особого желания общаться с дикарями. Так что он тоже не успел ничего выболтать. В общем, папуасы могли только догадываться о том, кто этот старик с поведением человека, привыкшего повелевать.

— Он колдун? — спросила Рами.

— Нет — ответил я. Не хватало ещё, чтобы религиозно-фанатичный дедок предстал в глазах туземцев как обладающий магическими способностями и знаниями. Тут и так не знаешь, удастся ли его держать в узде.

— Плохо — капризно поджав губы, сказала юная правительница — Историй от него всё равно не дождёшься. Он же по-нашему не говорит. А так хоть бы какое-нибудь колдовство показал. Вот ты, Сонаваралинга, и рассказать интересно можешь, и колдовать умеешь.

Я промолчал, пытаясь вспомнить, какие такие магические штучки демонстрировал окружающим. Что-то ничего не припоминалось.

— Ничего, Тонеки уже учит язык нормальных людей — пришлось успокоить типулу-таками.

— Тогда хорошо — кивнула Раминаганива.

Шонек слушал обсуждение своей персоны с обычным выражением величавой доброжелательности на аристократическом лице. Чего он понял, оставалось только догадываться.

А дальше уже поспело угощение, и народ принялся заедать стресс жареной свининой и сладким коем. Так что на сегодня дела закончились. Пришло время непринуждённых бесед под фруктовую брагу и хорошую закуску, в не менее хорошей компании. Ну, я ещё с утра не надеялся, что удастся немедленно по прибытии собрать "совет солидных и разумных мужей" для обсуждения накопившихся вопросов. Так что всё завтра: и допрос заговорщиков; и выслушивание детальных отчётов о бонкийских делах от всех шести человек из команды Тилуя; и неизбежные многочасовые споры о некоторых нововведениях, которые я всё-таки намерен продавливать, как бы ни возражали господа участники правительства.

Солнцеликая и Духами Хранимая сидела во главе "стола" — что поделаешь, в борьбе папуасского мужского полового шовинизма и верноподданичества верх одержало, хотя не без труда, последнее. Разумеется, хмельного ни юной правительнице, ни её свите не полагалось — дамы довольствовались ягодным соком и кокосовым молоком.

Я поймал задумчивый взгляд Рами. Встретившись со мной глазами, она чуть заметно улыбнулась, получив ответную улыбку.

Утро началось коротким, но яростным, ливнем, пришедшим, как обычно, с запада. Грохот воды по пальмовой кровле меня и разбудил. Большая часть народа ещё спала после затянувшегося до глубокой ночи застолья.

А я вышел из гостевой хижины (одной из трёх, построенных ещё при деде нашей типулу-таками) под навес полюбоваться на потоки воды, падающей с затянутого синими тучами неба. Дождь стихал, уходя дальше вглубь острова, чтобы окончательно выдохнуться где-нибудь на внешних склонах кратера Со. Пока было свежо и, по пеусским меркам, прохладно, но вскоре светило, взобравшись на небосвод, примется немилосердно жарить. Что поделаешь, условно сухой сезон в самом разгаре. До следующего дождя может теперь целая неделя пройти. Так что оставалось наслаждаться утренней свежестью.

Впрочем, не спавших кроме меня хватало: хозяйство у правителей острова немалое, и кому-то нужно было им заниматься от рассвета до заката. Несколько женщин под навесом напротив мыли клубни баки на сегодняшний день; на большом помосте, где вчера стоял пир горой, возились коричневые фигурки, убирая посуду с остатками еды и отскабливая дочиста пол из тонких брёвен.

От хижины юной правительницы появилась старая карга, официальная должность которой при Солнцеликой и Духами Хранимой звучала как кормилица. Хотя как-то сомнительно, что бабка могла выкармливать дочь Кахилуу, даже если сделать скидку на то, что во время младенчества Раминаганивы она была на десять с лишним лет моложе. Нянькой и воспитательницей — возможно. А сейчас и вовсе приживалкой.

— Доброго дня, почтенная Тамарива — уважительно поприветствовал я — Как твоё здоровье?

— Добрый — прохрипела старуха — Какое здоровье… Всё жду, когда отправлюсь к предкам.

— Ну, какие твои годы — стандартное утешение на стандартный ответ: ещё неизвестно, кто раньше протопает по Тропе Духов.

— Тебя тэми зовёт — бабке, в отличие от остальных подданных, позволительно продолжать именовать нашу правительницу прежним титулом. Это Вахаку сам себя испуганно поправляет, когда с его губ по привычке срывается старое наименование владычицы Пеу. А Тамариве можно. Да и многое другое позволяется — прям как тому пьяному прапорщику из анекдота.

Только сейчас соображаю, что вышел на свежий воздух голышом, позабыв про набедренную повязку. Чёртова бабка заметив, как я смущённо дёрнулся, усмехается и бурчит: "Чего передо мной стесняться, словно я мужских… не видала". Потом добавляет: "Тебя тэми зовёт. Немедленно".

— Что понадобилось Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками в столь ранний час? — это бабке пофиг на титулование и "торжественную речь". Сонаваралинге-таки нужно блюсти принятый среди высшего папуасского общества этикет.

— Не знаю. У неё и спросишь — ворчит кормилица — Быстрей давай. А то опять обидится на тебя. Она давно на тебя, Ралинга, не злилась — шутит старуха, прекрасно осведомлённая о наших с Рами взаимоотношениях.

— Ладно, скажи, что приду со всей возможно поспешностью — отвечаю.

Возвращаюсь в хижину, ищу в полумраке на ощупь свою набёдренную повязку и оружие, вытащив на свет, убеждаюсь, что это именно моя — не хватает ещё чужих вшей кормить. Прилаживаю на поясе нож и боевой топор. Делаю это автоматически: опасность в резиденции верховных правителей острова, набитой регоями и "макаками", минимальная, но за последние годы настолько привык к оружию, что без него ощущаю себя столь же голым, как и без прикрывающего гениталии куска древесного луба. Вообще, туземные мужики, по моим наблюдениям, носили набедренные повязки не из природной стыдливости, а во избежание лишних контактов своих "достоинств" с посторонними предметами типа травы или кустов. Тинса и бунса, к примеру, обходятся для этой цели специальными "футлярами для пениса" из полого куска местного бамбука.

Пока собирался, успел разбудить Тагора. Тузтец немедленно изобразил готовность сопровождать своего начальника. "Можешь оставаться здесь. Меня призвала к себе типулу-таками" — сказал я ему. Это успокоило бывшего наемника, и он снова упал на циновку.

Шлёпая по лужам, двинулся к покоям Раминаганивы. С неба продолжали капать последние редкие капли. По пути заглянул к сложенным сбоку от помоста для собраний и пиршеств мятежникам. Пара "макак" ходила вдоль ряда голов. На всякий случай пересчитал незадачливых путчистов: полный порядок, все семнадцать на месте, живы и более-менее здоровы — место складирования мятежников на небольшом возвышении, так что захлебнуться во время ливня им не грозило.

Солнцеликая и Духами Хранимая типулу-таками встретила меня у дверей своей хижины. Тамарива разлеглась на циновке рядом. Троица девиц из свиты сонно зевали. Раминаганива же была бодра и свежа. Стража из регоев стояла вдоль травяной стены.

— Твой верный слуга приветствуют тебя, о Солнцеликая и Духами Хранимая типулу-таками — произнёс я традиционную формулировку.

— Солнцеликая и Духами Хранимая типулу-таками приветствует своего верного слугу Сонаваралингу-таки — ответ юной правительницы звучал не менее официально — Я хочу совершить прогулку, пока не наступила жара. И хочу, чтобы Сонаваралингатаки сопровождал меня.

— Воля типулу-таками — воля богов — ответил я.

— Хорошо, тогда пойдём — надменно изрекла Рами.

Направилась она в противоположную от официального входа в резиденцию сторону, выйдя на тропу, которой ходили на поля, принадлежащие правителям Текока и всего Пеу. Три "фрейлины" и четверо охранников потопали за нами.

Выбравшись за пределы "дворцового комплекса", типулу-таками почти сразу свернула на утоптанную тропинку. Раньше мне тут ходить не доводилось. Что совсем не удивительно: за последние два года обычные мои маршруты пролегали где угодно, но только не в ближайших окрестностях столицы. Хон с Вэем обошёл практически полностью, Бунсан и Тинсок успел посетить, по Талу и Кесу прошёлся. А вот в именно этом уголке на задворках королевского квартала не доводилось бывать. Место милое: кудрявый кустарник, птички в ветвях перекрикиваются, земля под ногами ровная, утоптанная.

Раминаганива приказала: "Идите чуть поодаль от нас. Мне нужно переговорить с "пану олени" наедине". Охранники и девушки из свиты отстали. Интересно, о чём же таком секретном Солнцеликая и Духами Хранимая собралась беседовать со своим верным Сонаваралингой-таки. Какая-то сегодня она странная…

— Весь внимание — только и оставалось сказать.

— Сонаваралинга — начала юная правительница — Давным-давно, далеко от этих мест ты поклялся защищать меня от злых людей, злокозненных духов, от поступков и слов.

— Да, тэми — ляпнул я нечаянно старый титул Рами. Но она то ли не заметила, то ли не обратила внимания на грубейшее нарушение этикета — Тебя кто-то обидел?

— Нет — мотнула головой типулу-таками — Но моей чести может быть нанесён урон.

— Кем? Или чем? — по-прежнему ничего не понимаю.

— Мною самой — печально вздохнула собеседница.

Тут уж никаких слов не нашлось. Но поскольку молчание стало затягиваться, я всё же осторожно поинтересовался: "Сонаваралинга глуп и не понимает, что имеет в виду Солнцеликая и Духами Хранимая. Не может ли она пояснить своему неразумному слуге".

— Отставь эти витиеватости — раздражённо повысила голос моя спутница.

— Хорош. Тэми, скажи, что случилось? — мягко ответил я — Твои поступки и слова не подлежат обсуждению. Но если всё-таки найдутся те, кто осмелится в чём-то осудить свою повелительницу, то я укорочу его язык вместе с головой.

— Не надо никому рубить головы — улыбнулась Рами.

За разговором тропинка вывела на просторную луговину, у противоположного конца которой виднелось озеро с хижиной на берегу.

— Мой дед, Пилапи, любил здесь ловить рыбу — неожиданно сменила тему разговора моя собеседница — Он делал это всегда в одиночестве. Никто не смеет рыбачить в этом озере, кроме семьи типулу. Иногда дед брал с собой меня.

Не доходя полсотни метров до берега, Раминаганива остановилась и махнула рукой, подзывая свиту. "Ждите нас здесь" — приказала она.

— Но типулу-таками… — начал пожилой регой.

— Вы должны охранять меня. Вот и охраняйте — отрезала правительница — Ходите вдоль берега, следите, чтобы с той стороны не переправились злоумышленники. На этом берегу негде укрыться. А если кто-то вздумает напасть с воды, вы десять раз успеете прибежать на помощь

— Хорошо, типулу-таками — вынужден был согласиться старший из охранников.

И Рами направилась к хижине, увлекая меня за собой.

Внутренности рыбачьего домика Пилапи отличались аскетизмом убранства даже на фоне папуасских жилищ. Ну а чего ещё ожидать от места, где правитель Пеу проводил несколько часов, отдыхая от государственных забот. Впрочем, внутри было чисто. Не то за местом следят слуги, не то кто-то из регоев пользуется служебным положением. Имелась даже вполне себе новая циновка.

Моя спутница плюхнулась на неё, приглашающе похлопала на место рядом с собой. Я воспользовался любезным позволением монаршей особы.

— На чём мы с тобой остановились, Ралинга? — спросила Рами.

— На том, что чести Солнцеликой и…

— Оставь "торжественную речь", я же просила — строго произнесла типулу-таками.

— Хорошо. Ты говорила, что совершила какой-то поступок, нанёсший урон твоей чести, тэми.

— Только не поступок — поправила меня она.

— А что же?

— Вчера, когда эти молодые придурки заявились и потребовали выбрать из них себе мужа, я стала высмеивать их, говоря, что их мужская сила не идёт ни в какое сравнение с твоей. И все, кто были свидетелями, и все, кому потом пересказали мои слова, теперь считают, что ты, Ралинга, мой мужчина, а я твоя женщина.

О, предки-покровители! Вчера, на фоне переживаний за Рами, а потом на радостях, что всё благополучно окончилось, как-то не подумалось о таких вот последствиях слов Солнцеликой и Духами Хранимой. А ведь и в самом деле, пойдут теперь слухи и толки…

Ладно, за совращение несовершеннолетней наказание мне не грозит — нет в папуасском УК такого состава. За посягательство на девичью честь особы королевской крови — тоже. Не столь уж застывшее сословное общество здесь ещё. Прецеденты, когда и таки, и даже типулу, отдавали своих дочерей за выслужившихся выходцев из низов, случались. Прелюбодеяние… Ну, это вообще смешно в местном обществе, где даже супружеская измена считается посягательством на право собственности, а не преступлением против морали.

Вот только я сам же год назад настоял на том, что Раминаганиве следует погодить с замужеством, мотивируя это заботой о полудетском организме единственной наследницы из рода Пилапи Старого. Нехорошо как-то выходит: громче всех орал, и сам же подлым и циничным образом нарушил.

"Получается, что я ввела в заблуждение свой народ" — вздохнув, продолжила тэми, придвинувшись ко мне вплотную — "И поступила бесчестно".

— Ну, можно объявить, что ты таким образом перехитрила заговорщиков — нерешительно сказал я.

— Но тогда правительница предстанет перед подданными как лгунья и обманщица — девичьи руки скользят по моей груди куда-то вниз… Э-э-э… Дальше то куда…. Там же эта… набедренная повязка…

— Что ты предлагаешь? — начинаю догадываться, куда клонит Солнцеликая и Духами Хранимая типулу-таками. Впрочем, какие, к злокозненным духам, догадки, когда к тебе льнёт молодое тело.

— Надо, чтобы мои слова стали правдой — это Рами уже практически шептала в ухо. Очень соблазнительным голосом, надо сказать, шептала.

Слово повелительницы — закон для верного подданного. Действительно, честь типулу-таками нужно срочно спасать. Причём выполнять свой долг вассала нужно со всей ответственностью, дабы истиной оказался каждый оборот, которым правительница живописала умения Сонаваралинги-таки, "пану олени" братства "пану макаки", доставлять удовольствие женщинам…

Глава четвёртая

В которой герой смотрит на звёзды, вынужден наказывать совсем не тех, кого следовало, и беседует о книгах и образовании

Нет, но почему всегда так: коль дела идут хорошо, рано или поздно нежданно-негаданно случается какая-нибудь крупная неприятность.

После мятежа "крысоудых", как с лёгкой руки Солнцеликой и Духами Хранимой стали именовать участников неудачного переворота, всё было просто превосходно: уже вечером в Тенук вошла сотня "макак", возглавляемых Кано, и чистка столицы началась. В этот раз я не особо церемонился и не сильно интересовался мнением "солидных и разумных мужей", благо местные расклады за прошедший неполный год уже успел изучить. Так что ряды строителей бунсанских дорог пополнила новая порция оппозиционно настроенных дареоев.

Серьёзных возражений со стороны членов нашего правительства не последовало: кое-кто, конечно, попробовал заступаться за родственников мятежников — дескать, отец-дядя-старший брат за сына-племянника-младшего брата не отвечают. И вообще, ведь свои же люди…. Пришлось прочесть им лекцию о сложности текущего политического момента и ожесточении классовой борьбы по мере приближения к развитому рабовладению. Шучу, шучу. На самом деле я толкнул речь о том, что от дурного семени — дурная трава, и наоборот, соответственно. И прочее в том же духе.

Причём не знаю даже, почему не было сильного сопротивления и на этот раз — то ли нагнанные "макаки" поспособствовали, то ли тот факт, что Сонаваралинга теперь официальный любовник всеми нами обожаемой и почитаемой типулу-таками.

Как мне докладывали верные "уши", народ обсуждал данную новость с неменьшим интересом, чем второй раунд расправ над "сильными мужами". Количество мнений на этот счёт вряд ли сильно уступало числу обсуждавших, но, в общем и целом, доблестные ганеои сходились на том, что "что-то" у нас с Рами было задолго до прилюдного объявления Солнцеликой и Духами Хранимой сего факта с подробностями. А почему же никто ранее не засекал нас за "делом" — так полусумасшедший сонай великий колдун.

Кстати, почему же правительница и её верный сподвижник так долго скрывали свои очень близкие отношения, народ интересовало не меньше, если не больше, чем сами эти отношения: сексом между людьми противоположного полу то никого не удивишь, а вот зачем делать из этого тайну…. В общем, здесь мнения колебались между "что взять с человека, у которого с головой не всё в порядке" и "кто, их колдунов, знает, зачем, но этож-ж-ж-ж неспроста". Хотя, на мой взгляд, две версии мало чем отличалось, на самом деле.

В итоге выходило, что я, пополам подчиняясь повелению повелительницы, пополам идя на поводу у собственных инстинктов, действительно спас репутацию Раминаганивы. А заодно и свою собственную. И вообще, сильно облегчил себе существование и дальнейшие попытки внедрения просвещения, прогресса и процветания: одно дело непонятный чувак, пусть и предводитель крупного воинского братства, и крутой колдун; а совсем иное — официальный любовник типулу-таками.

Солнцеликая и Духами Хранимая в тот день так и не вышла их состояния какой-то, я бы сказал, философской, задумчивости, в котором пребывала с самого утра. В хижине на озере мы, после выполнения моего верноподданнического долга, провели пару часов, просто разговаривая.

Так уж получилось, что ни Куверзину Олегу, ни Сонаваралинге как-то не доводилось, говоря туземной "торжественной речью", "раскрыть стволом своей пальмы мягкие створки коричневой раковины": среди женщин, с которыми у меня что-то было, и там, и здесь, девственниц чего-то не попадалось. Потому я просто не знал, что следует говорить в таких случаях. И стоит ли говорить вообще.

Спасла ситуацию сама тэми, простите, таками, с чисто туземной непосредственностью принявшаяся рассуждать на тему: "насколько следует верить более опытным подругам в вопросах секса и взаимоотношений с противоположным полом". Суть высказываемого Раминаганивой была не лишена некоего скептицизма в духе: "и ради этого люди творят кучу всяких глупостей". Как-то само собой я принялся убеждать её, что не следует обобщать и судить по одному-единственному опыту. Вот об этом мы и беседовали практически до обеда. Надеюсь, мои слова были достаточно убедительны и, таками не впала в длительную постдефлорационную депрессию.

А то следующие дни забот навалилось выше крыши, и поговорить нам толком не удавалось. Даже не удобно как-то выходило: дескать, поматросил девушку, да бросил, занявшись превращением в действительность возможностей, открывающихся благодаря этому "поматросиванию". И какая разница, что сама Солнцеликая и Духами Хранимая с пониманием отнеслась к тому, что Сонаваралинга, "повозлежав с нею на циновках", сразу же занялся государственными делами. Типа: "Иди и действуй, как считаешь нужным". В этом плане, пожалуй, папуасская простота нравов и суровость каменного века мне по нраву: никаких тебе, "ты на меня внимания не обращаешь".

Увы, туземная реальность сильно ограничивала мои порывы по кардинальному перетряхиванию всей верхушки. Теоретически, конечно, можно отправить строить дороги, осушать болота и рыть оросительные канавы хоть всех регоев с "сильными мужами", особенно сейчас, когда в их рядах царит растерянность, а грубая сила на моей стороне. Но потом всё равно придётся зачаточную папуасскую систему госуправления формировать из числа всё тех же дареоев — если не из текокцев, то из ласунгцев и хонцев с вэйцами. В общем, те же яйца, только в профиль. Или применительно к нашей ситуации: при других носителях. Ну, болтающееся под набедренными повязками меня волновало мало. Вот головы, другое дело…. То, что они все как на подбор кучерявые и темно-коричневые, это ерунда. Куда хуже, что содержимое их одинаковое. Папуасское.

Для запланированных реформ требуются совсем иные управленческие кадры: образованные, мыслящие масштабами всего острова, а не интересами своего клана. Где их взять только… Идеи насчёт этого, в общем-то, у меня уже появились. Причём оставалось только ругать себя за то, что не додумался до столь простого способа сразу. Ведь целый год перед носом маячили подростки-заложники из тинса-бунса, Тагор на них свой букварь опробовал, и вообще гоняли их в хвост и в гриву — не задарма же их кормить, хоть продуктами и обеспечивают родственники.

И только вчера наконец-то сообразил — когда на "совете солидных и разумных мужей" озвучил, что отныне все племенные таки и прочие "большие люди" обязаны отправлять на постоянное пребывание при дворе типулу-таками сыновей или иных близких родственников во избежание всяких разных поползновений против законной правительницы и её верных сподвижников. То есть, сказал я о необходимости нахождения отпрысков лучших семейств под моим присмотром. А в качестве причины назвал, конечно, не то, что нужны заложники. Ибо, зачем обижать уважаемых мужей недоверием: ну разве могут подданные что-то затеять против своей обожаемой и боготворимой повелительницы. Вот и пришлось выискивать более благопристойное обоснование. А что может более благовидным, чем желание дать отпрыскам самых славных и верных трону семейств достойное образование с учётом всех иноземных новаций. И, разумеется, такое образование можно получить только в столице, где ими будут заниматься лучшие местные и заграничные специалисты.

Выдав такой пассаж, я неожиданно сообразил: а ведь одно другому не мешает. Равно как ничто не мешает параллельно обучению детей-заложников письму, счёту и вохейскому вбивать им в головы нужные идеи. Обалдев от открывающихся перспектив, я аж сбился с речи. "Господа министры" недоуменно уставились на меня.

"Духи только что сообщили мне нечто важное" — пришлось объяснить собравшимся — "Мне надо немного подумать, и если нужно, переспросить у них".

Несколько минут я собирался с мыслями. Потом продолжил: "Да, это должен быть особый Мужской дом. Где будут проходить обучение всем премудростям, без которых не обойтись настоящему дареою. Но также там молодые люди будут учиться всем чужеземным премудростям, которые позволят людям Пеу встать вровень с заморскими чужаками и даже превзойти их". Тут мне пришла в голову ещё одна мысль: "Но надлежит не только учиться новому, но и вспомнить старое. Наши предки приплыли на Пеу много поколений назад, не боясь морских волн. Ныне же жители острова не рискуют отплывать далеко от берегов. Пришло время вспомнить, что в наших жилах течёт кровь Тоту, Хоне и Боне, славных мореходов, давших начало племенам Пеу. Несколько жителей Мар-Хона уже приобрели опыт плавания на больших лодках чужеземцев. Придёт время, и тысячи сынов Пеу выйдут в открытое море на своих собственных больших лодках, чтобы отправится к далёким берегам за добычей и славой. Потому Новый Мужской Дом будет находиться в Мар-Хоне, дабы его воспитанники учились строить большие лодки, способные пересекать любые пространства, и управлять такими лодками".

Участники "совета солидных и разумных мужей" потрясённо молчали, пытаясь осмыслить нарисованную картину мною грядущего величия дареоев Пеу. Судя по выражению коричневых лиц, открывающиеся перспективы далёкого будущего вызывали сугубо положительные эмоции: у чужаков за морем множество интересных вещей, и отобрать эти богатства — дело, безусловно, достойное сильных и храбрых мужей. Так что оставалось только благодарить духов-покровителей за то, что в туземном языке отсутствует слово "торговать". А то брякнул бы сей термин, и эффект от речи был бы куда слабее — торговля или обмен дело, конечно, полезное и иногда просто необходимое, но всё равно отнять чужое добро просто так — намного почётнее для свободного дареоя, особенно если он ещё вдобавок к этому регой.

Дальше пошло уже обсуждение деталей: начиная с какого уровня, местные боссы могут рассчитывать на столь высокую честь, какой является зачисление отпрысков в новое учебное заведение — здесь сошлись на первое время на таки, старостах и вождях деревень и кварталов крупных поселений, и то слишком много получалось учеников; со скольки лет принимать на учёбу — решили держаться обычного возраста, в котором мальчиков отправляют в Мужской дом, то есть семь-восемь лет, но в первые года два-три принимать лет до двенадцати; откуда брать продовольствие для учеников и учителей — здесь все согласились с предложением Кинумирегуя, что пусть родственники воспитанников и снабжают их пропитанием, а уж педагогов Сонаваралинга прокормит.

Проект "Обители Сынов Достойных Отцов", как поэтично окрестил новое начинание Кинумирегуй, был вчерне готов. Я уже собирался объявить сегодняшнее заседание нашего правительства закрытым.

"Сонаваралингатаки" — протараторил охранник-регой, заскочивший на помост — "Гонец из Тинсока. Говорит, что очень срочно".

"Ладно, пусть идёт сюда" — недовольно ответил я, пробуя сообразить, что там могло такого произойти, чтобы понадобилось мчаться до самого Тенука.

Гонец с трудом взобрался на помост. Из последних принятых в ряды "макак". Откуда-то с Верхнего Бонко. Весь в пыли и грязи, от него ощутимо несло потом.

"Пану олени" — прохрипел он — "Предательство тинса и бунса".

— Говори дальше — не совсем понимая, о чём идёт речь, приказал я.

— Они по всему Тинсоку и Бунсану взялись за оружие, нападают на наших и тех из своих, кто остался нам верен.

А вот теперь понятно. В папуасском слова "восстание", "бунт", "мятеж" и прочие, равно как и производные от них, применяются исключительно к действиям дареоев — как нечто, вполне имеющее право на существование. А уж восстали подданные какого-нибудь таки, или устроили бунт — дело оценки событий: с точки зрения дареоев, конечно "восстали", а с точки зрения правителя и его окружения — "устроили бунт". Но в любом случае речь идёт о действии, на которое принадлежащие к касте даре имеют право. В отличие от ганеоев, выступление которых против существующего порядка вещей рассматривается в качестве измены.

В общем, мало мне мятежа столичной аристократии, так теперь ещё восстание угнетённых трудящихся масс.

— Что с Паропе? — просил я, внутренне ожидая самого худшего: вплоть до того, что спасся из людей Длинного только вот этот гонец.

— Он со всеми нашими, кто уцелел, сидит в Тин-Пау — ответил Туноту (надо же, я даже имя вспомнил) — Мы отбивались от болотных червей, но их было слишком много, чтобы справиться со всеми. Пришлось укрыться в Тин-Пау. А потом олени Паропе сказал: нужно оповестить нашего пану олени, чтобы тот пришёл с нашими братьями на выручку". Я и вызвался идти. Пришлось уходить в сторону Ласунга, на Вэй все пути были перекрыты.

Тин-Пау, это хорошо: укреплённый частоколом и рвом холм на берегу Тинсокского залива: оттуда контролировался добрый десяток селений бунса и тинса, расположенных вдоль огромной бухты, защищённой от чрезмерного буйства волн. Если "макак" и лояльных местных там собралось хотя бы с полсотни, то несколько дней, пока не придём к ним на помощь, продержаться должны.

— Ты шёл через Ласунг? — уточнил я.

— Да.

— Большой отряд там пройдёт?

— Помучается, но пройдёт — обрадовал Туноту.

— Тогда сделаем так — сказал я — "Макаки", что сейчас в Тенуке, вместе с местными регоями и прочими храбрыми мужами, которые готовы наказать болотных червей за их измену, под моим руководством двинутся в Ласунг. Там к нам присоединятся твои воины, Рамикуитаки. Все вместе мы обрушимся на тинса оттуда, откуда те не ждут. Точно так же, как мы напали на них неожиданно год назад, в первый поход. Ты же Кано отправишься в Мар-Хон, дабы призвать сильных мужей Хона и Вэя, чтобы те собрали воинов и ударили по болотным червям с другой стороны. Надо проучить этих трусливых крыс, чтобы у них более не возникало и мысли об измене и неповиновении. Чтобы от одной только такой мысли их бросало в дрожь.

— Сонаваралингатаки, а что делать с крысёнышами, которые у нас в заложниках? — спросил Кано.

— Ничего — резко ответил я — Пока ничего. Когда мы приведём болотных червей к повиновению, будем разбираться, у кого из этих сопляков родичи выступили против власти нашей Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками. То же касается и тех из тинса-бунса, кого направили на работы в Хон и Вэй…. Пока никого не трогать. А там посмотрим.

Тагор о чём-то оживлённо разговаривает с Шонеком: оба задрали головы в звёздное небо, Вестник тычет пальцем в какую-то точку в вышине, тузтец машет руками, громко не то переспрашивая, не то возражая. Я, заинтересовавшись, подхожу и пробую понять, что же вызвало такую бурю эмоций у обычно невозмутимого "дикого гуся". Бывший наёмник и тенхорабитский патриарх, погружённые в свою дискуссию на астрономическую тематику, не обращают внимания ни на меня, ни на туземцев, привлечённых от соседних костров громким разговором чужеземцев.

Погода сегодня на удивление ясная. Я ещё с самого утра радовался, что дождь не мешает нашей карательной экспедиции двигаться в южном направлении. А теперь, оказывается, и для наблюдений за небом благоприятные условия. Я и в прошлой своей жизни мало разбирался в звёздах и созвездиях, с трудом находя какую-то из Медведиц, даже не пытаясь понять, какую именно — Большую или Малую. Если честно, до меня только через два года жизни среди папуасов дошло, что местная Луна несколько отличается от земной: причём не иным рисунком на поверхности, а оттенком — какой-то более красный он здесь.

Говорят, вроде бы на вохейском, но с такой скоростью, что не могу ничего разобрать. Не удивлюсь, правда, если сейчас они вообще не употребляют слова из обыденного лексикона, мне уже знакомые: интеллигенты, мать их. На этом эти двое, кажется, и сошлись — Тагор, через несколько дней общения с Вестником, обнаружив в том образованность и отсутствие обычного сектантского догматизма, поубавил свой ироничный скепсис в отношении тенхорабитов, а Шонек, не смотря на солидный возраст, не утративший искренний интерес к окружающему миру, всегда был рад пообщаться с новым человеком, от которого можно узнать что-нибудь, доселе неизвестное. А бывший наёмник мало того, что успел исколесить половину Земноморья и побывать в разных передрягах, так ещё и способен был о своих похождениях и приключениях рассказать вполне связно и грамотно.

Любопытство сгубило кошку. Не удивлюсь, что тенхорабитскому священнику оно тоже когда-нибудь боком выйдет. Хотя, может, уже и выходило ранее. Главное, чтобы Шонека не угробил нынешний марш-бросок от Тенука через Ласунг на Тинсок. Но вроде бы не должен: третий день топает наравне с папуасами, не отставая, даже находит время, чтобы повнимательнее поразглядывать какие-нибудь кусты или деревья. Железный дедок. Уже успевший заработать искреннее уважение туземцев — как своей неутомимостью и стойкостью к невзгодам пути, так и обнаружившимися врачебными познаниями, кои неизбежно находили применение в походе, когда то один ногу или ещё что-нибудь поранит, то другой.

Наконец, астрономы-любители обнаружили, что находятся в центре внимания аудитории, которая жаждет объяснений. На правах самого главного начальника я и озвучил вопрос, который будоражил всех собравшихся: "Чего это они так бурно обсуждают и в небо пальцами тычут".

— Шонек говорит: те движущиеся звёзды, что появились не так давно, это глаза ирсийцев — пояснил Тагор.

— Вот так — протянул я задумчиво. Интересные дела… Ирсийцы, похоже, уже спутники запускают. Причём, если Вестник ничего не сочиняет, не просто куски металла или примитивные радиопередатчики, типа первого советского, а способные вести видео или фотосъёмку, да ещё, небось, передавать изображения на Землю.

— А когда эти движущиеся звёзды появились? — поинтересовался я.

— Лет двадцать назад — сказал тузтец — Учёные мужи, наблюдающие за звёздами в разных странах, насчитали таких новых звёзд полтора десятка: одни появляются, другие, несколько лет побегав, исчезают с небосклона.

Тенхорабит что-то прошипел на вохейском.

— И ещё несколько звёзд, которые находятся на одном месте, тоже глаза ирсийцев — перевёл бывший наёмник и добавил — Они, наоборот, словно приклеены к небесной тверди и не двигаются вместе с остальной круговертью светил, как им положено с течением времени. Но я про такие раньше что-то не слышал — последнее, видимо тузтец добавил от себя

Так, значит, ещё и на геостационарной орбите спутники висят. Эти же вроде бы для связи в основном используют. Тогда и понятно, почему Тагор их не видел и не слышал про них ничего: смысл располагать их над местами, где некому ловить телепередачи. Небось, висят себе только над Ирсом.

Воины-туземцы, собравшиеся вокруг, тут же вспомнили, что, действительно, появилась на небе пара новых движущихся звёзд в дополнение к трём старым. Причём если блуждающие звёзды, известные исстари, бродят по весьма причудливым путям, недавно зажёгшиеся просто идут прямо по небу, и делают это довольно быстро, успевая сделать за ночь несколько кругов. А вот торчащих на одном месте звёзд жители Пеу что-то не наблюдали. Не знал, что вокруг столько интересующихся астрономическими наблюдениями.

Я попросил Тагора показать мне эту движущуюся звезду. Он встал рядом и начал пояснять, указывая пальцем. Через несколько минут я разобрался с пояснениями лучника и нашёл мерцающую красноватую точку. Действительно, довольно шустро движется. Ну и ладно — движется, да и движется. На будущее зарубку сделать надо, но к текущим моим проблемам и делам отношения никакого не имеет. Я отошёл от образовавшейся вокруг бывшего наёмника и тенхорабита кучки и присел возле своего костра, вытянув ноги.

Народ же, также вернувшись к кострам, ещё долго судачил насчёт звёзд — блуждающих и обычных. Идеи по поводу небесной механики высказывались папуасами самые разные. Разумеется, не имеющие никакого отношения к привычной мне картине космоса. Небольшая группа самых упёртых любителей астрономии собралась совсем рядом вокруг чужеземцев. Шонек что-то там шипел по-вохейски, тузтец, по мере возможностей, насколько я мог судить со своего места, переводил Вестника папуасам, и папуасов Вестнику. Воззрения тенхорабитского священника в общем-то совпадали с моими собственными, но для туземцев являлись, кажется, чересчур необычными. Да и для недоучившегося в местной академии "дикого гуся", судя по выражению тагорова лица — тоже. Так что оживлённый спор тянулся долго — я так и отрубился под монотонный гул голосов.

Первое селение тинса встретило настороженной тишиной. Жители испуганно выглядывали из своих хижин: многочисленная орава вооружённых до зубов мужиков не предвещала им ничего хорошего. По отработанной не на одном селении схеме "макаки" быстро согнали население на площадь к Мужскому дому. В толпе преобладали женщины и дети: из мужчин больше старики да подростки.

Рамикуитаки вопросительно глянул на меня. "Спрашивай" — распорядился я.

"Где все мужчины из вашего селения?!" — грозно спросил ласунгский таки. Согнанные тинса молчали. "Отвечайте, отродья болотных червей!!!" — рявкнул мой будущий родственник.

"Подожди, Рамикуитаки" — сказал я. И, приблизившись к парнишке лет двенадцати, протянул в его сторону клинок, приподняв лезвием подбородок, спросил: "Где твой отец, отрок?"

Тот испуганно молчал, а я, глядя в глаза, добавил: "Отвечай, мальчик, когда тебя спрашивает Сонаваралингатаки".

— Ушёл со всеми — пропищал паренёк.

— Куда они пошли? — всё тем же спокойным голосом поинтересовался я.

— Воевать с людьми Бонкупаре — испуганно выдал подросток.

Ага, Бонкупаре здесь именуют Длинного. Значит, здесь присоединились к бунту. А репутация вещь мощная: пацан раскололся по самую жопу, едва только понял, кто перед ним.

— Иди, ты свободен — сказал я.

Сделав несколько длинных и спокойных вдохов-выдохов, добавил: "Мы скоро уйдём дальше. Но не думайте, черви, что для вас всё кончилось — когда будут разгромлены и выловлены последние изменники, поднявшиеся против нашей Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками, я со своими людьми пройду по всем селениям Бунсана и Тинсока, чтобы решить участь каждого".

В деревне провели ещё несколько часов: поели коя с варёной свининой, пустив на обед последних двух хрюшек, оставшихся от прежних наших реквизиций и ограблений. Поскольку селение явно принадлежало к числу мятежных, то я сквозь пальцы смотрел на мелкие безобразия, что творили и мои "макаки", и текокцы с ласунгцами. Так что за собой оставили немало изнасилованных женщин и подростков, а также разорённые в поисках ценного имущества хижины.

Следующее селение оказалось из числа нейтральных. Мужчин на площади собралось довольно много. Но стоило только надавить чуть-чуть, как староста местный, заметно нервничая, путано и многословно объяснил, что часть молодняка, вопреки запрету общинного схода, всё же ушла к мятежникам. Сопровождалось это причитаниями и проклятиями в адрес ослушников со стороны деревенских баб.

Здесь ограничились тем, что потребовали корнеплодов на ужин. Вести себя с местными я приказал как можно вежливее: нечего восстанавливать против себя относительно лояльное население. А с теми, кто примкнул к выступившим против нас, разберёмся потом.

На окраине селения и заночевали. До побережья Тинсокского залива и сидящего в осаде Длинного оставалось несколько часов хода, но никто не будет ломать ноги по темноте. Тем более что мятежники, по словам жителей этой деревни, особых успехов в осаде и штурме Тин-Пау не добились, так что сильной нужды спешить не было. Разведчиков, правда, выслали во все стороны — как к осаждённому острогу, так и на запад и восток от него.

Вернулись они уже за полночь. Под Тин-Пау видели огромную толпу тинса и бунса, в других местах никого не наблюдалось. Численность противника, держащего в кольце людей Длинного, в темноте точно оценить не удалось, но костров насчитали больше восьмидесяти. Даже если предположить, что возле каждого располагается по десятку человек, то мятежников ненамного больше нас.

Утром, потратив, как обычно, немало времени на сборы и разбирательства на тему — кто в каком порядке выступает, двинулись к Тин-Пау.

На "макак", шедших впереди, осаждающие поначалу не обратили особого внимания, видно приняв за очередной отряд, пришедший им на помощь. Тревогу подняли, только когда мы сомкнутым строем приблизились к первым кострам буквально вплотную и принялись избивать находящихся возле них тинса. Паника быстро охватила вражеский лагерь. Справа и слева от строя "макак" на болотных обитателей обрушились текокцы с ласунгцами.

Неожиданность атаки обеспечила быструю победу: не меньше половины мятежников лежало убитыми и раненными, остальных рассекли на несколько частей и прижали к подножью холма, на котором стояла крепость Тин-Пау. Тут уж, разобравшись, что к чему, выскочили на помощь осаждённые.

Ровно в полдень последние бунтовщики были обезоружены и согнаны в слегка заболоченную низину под стенами острога. Место, по словам Длинного, удобное, чтобы держать большое число пленников: достаточно только поставить несколько часовых поверху да внизу, со стороны моря.

Часть "макак" и сотня воинов Рамикуитаки загоняли последних пленных в "концлагерь". Остальные вместе с текокцами прибирали в свою пользу брошенное противником имущество да стаскивали в одну кучу трупы побеждённых. Наконец, можно было поговорить с вырученными нами из осады соратниками.

Вместе с ними я обнаружил и немало тинса из тех, кого числили в лояльных: неплохо, значит, не придётся репрессировать всех поголовно. Также среди защитников Тин-Пау оказалось большинство из приговорённых к принудработам столичных деятелей. Здесь уж непонятно, радоваться или, наоборот, сожалеть, что дубинки мятежников не избавили меня от потенциальных противников.

Наместник Болотного края радостно приветствовал своего "пану олени". Я же ответил достаточно сухо. И добавил: "Сейчас не время для серьёзного разговора. Когда будут усмирены все изменники, мы поговорим с тобой, Паропе. Люди в селениях Тинсока, через которые мы прошли, успели поведать мне о твоих бесчинствах, из-за которых они и взялись за оружие". Несколько охреневший Длинный не знал, что и сказать.

С одной стороны, сказанное мною, истинная правда: в основном, разумеется, чего натерпелись местные от ставшего большой шишкой бывшего гопника из Бон-Хо, выложили мне во второй, нейтрально-лояльной, деревне. В первой-то просто боялись слова лишнего брякнуть. Но, с другой, действовал Длинный, по большому счёту, согласно моим инструкциям. Некоторая самодеятельность в его обычном хулиганистом духе была бы преступной и подлежащей наказанию только в более цивилизованные времена. А отнюдь не в такие, когда главный принцип межплеменных отношений заключается в римской формуле: "Горе побеждённым". Но теперь, когда недовольство эксплуатируемых тинса-бунса вырвалось наружу в бунте, нужен стрелочник, на которого следует повесить все злоупотребления и перегибы. Ну не мне самому же становиться крайним. И уж тем более не Солнцеликой и Духами Хранимой, именем которой болотных обитателей обирали как липку и сотнями гнали на стройки рабовладения.

Так что придётся бедняге Паропе немного пострадать. Нет, из "оленей" в рядовые "макаки" его никто разжаловать не станет. Ограничимся строгим выговором, даже без занесения в грудную клетку. И переводом на другое направление работы. Есть уже у меня планы на этот счёт…

Да и вообще, пожалуй, нынешнее восстание весьма удачно приключилось. Во-первых, оно чётко показало: кто здесь друг, а кто враг. И, во-вторых, пользуясь этим, разберёмся в ближайшее время, как следует, и накажем, кого попало — то есть заводил мятежа казним, рядовых участников отправим на строительство капитальной трассы Вэй-Пау — Мар-Хон — Тенук. Те селения, жители которых помогали отбиваться от восставших, получат полудареойский статус — хотя налоги натурой платить не перестанут, но на порядок меньшие. Нейтральные останутся в нынешнем своём положении, но поставки продовольствия немного снизим, отправлять народ на работы в Хон и Вэй прекратим, заменив общественными работами недалеко от дома. А вот те деревни, где народ массово выступил против нас, получат по полной — отныне они мало чем будут отличаться от рабов или крепостных.

И, в-третьих, восстание отличный повод убрать Длинного с должности, на которой у того слишком много самостоятельности. Свою работу по построению системы эксплуатации Паропе сделал, теперь пусть на его месте сидит кто-нибудь не столь шустрый: лучше уж управлять целым краем будет не такой умелый организатор, но более послушный. А то что-то последнее время нехорошие сигналы поступали насчёт этого моего "оленя". То, что у самого Длинного начали проскакивать фразы по поводу его недооценённой роли в обществе "пану макаки" и о том, что он вполне может прожить без указаний и советов Сонаваралинги — это полбеды. Куда серьёзнее было, что и окружение потихоньку поддакивало наместнику Болотного края. Так и до головокружения от успехов и провозглашения себя независимым таки недалеко. С подобного рода сепаратизмом я, конечно, справлюсь но, сколько человек при этом погибнет, не говоря уж о срыве или сильном замедлении выполнения моих планов по ускорению прогресса и реальному объединению Пеу. В общем, ходить Длинному в проштрафившихся — дабы знал своё место и не зарывался. Кадр он, естественно весьма ценный и перспективный, но контроль над ним ослаблять нельзя.

С другими то моими верными соратниками не так заковыристо выходит: Вахаку парень простой, как палка-копалка; Гоку — особых амбиций не имеет, хотя и никакими талантами, кроме военных не блещет; у Кано потолок — командовать сотней-другой в бою или организовать добычу медной руды; Тагор — во-первых, всё ещё чужак, а во-вторых, готов, кажется, выполнять любые мои распоряжения напополам из благодарности за свободу, напополам из тяги ко всему новому и необычному. Здесь они с Шонеком два сандалия пара. Не зря же если и не подружились, то общаются друг с другом с интересом и уважением — как два равных по положению человека, которым есть о чём поговорить. Совсем не так, как тузтец относился к Сектанту.

Десятка три мужчин разного возраста стояло передо мной. В ближайшие дни они должны будут умереть. Я не испытывал ни к кому из них ненависти или просто неприязни. Лично мне никто не сделал ничего плохого. Но смерть предводителей мятежа была необходима для спокойствия всего Пеу. Я смотрел на эти покрытые татуировками коричневые лица и, в моей голове не было ничего, кроме тоски, безнадёжности и стыда: одно дело убить в бою или, как получилось с убийцами Баклана, в приступе ярости; а совсем иное — хладнокровно приказать казнить людей, которые восстали против угнетения и порабощения. Как-то хреново получается у меня быть безжалостным эксплуататором и рабовладельцем. Нет, я, конечно, понимал историческую неизбежность и необходимость, и тэ дэ, и тэ пэ. Но вот по-человечески чувствовал скорее правоту своих врагов, стоящих связанными в окружении вооружённых до зубов "макак", нежели свою собственную. И это начинало злить. Что было плохо: гнев не самый лучший советчик.

"О духи покровители!" — традиционная формула была мысленно произнесена "на автомате" — "Что делать с этими спартаками доморощенными". Духи…. Духи…. А что, неплохая идея.

"Вы, подлецы и предатели" — начал я — "И вы умрёте. Но смерть придёт к вам не сразу. Вы успеете пожалеть столько раз, сколько песчинок на морском берегу, что не умерли в детстве или в бою совсем недавно". С этими словами начался сеанс колдовства. Я метался вокруг связанных пленников, окуривая предводителей восстания горящей в походном кадиле травой, не забывая греметь трещоткой и читать заклятия. Ничего хорошего бунтовщикам сегодняшнее чародейство не сулило: неизбежную мучительную смерть в будущем, узы покорности и подчинения обстоятельствам в настоящем, гибель родных и близких в случае попытки повторно взбунтоваться.

"Запомните, отродья шелудивой крысы" — подытоживая сотворённое мною колдовство, произнёс я — "Вы умрёте. С этим вы бессильны что-либо сделать. Но вы можете выбрать, будут ли жить ваши дети, братья с сёстрами, жёны, и прочие родственники, или же они все умрут, и прервётся род ваш, и не останется никого, кто будет помнить вас и ваши дела. В ближайшее время вас отправят на север Пеу, в Талу, землю холода и тумана. Кано, уведи их, и пусть они на деле познают, что такое — гнев Солнцеликой и Духами Хранимой". Сказав это, я повернулся и медленно побрёл в сторону зрителей сегодняшнего представления. Вымотало оно меня, кстати, словно действительно колдовал и тратил свою джедайскую силу.

На следующий день наша армия вошла в Мар-Хон. Ожидающих своей гибели тинса сразу же погнали дальше на север, к малахитовым ямам Верхнего Талу. Кано спокойно выслушал мои напоминания насчёт того, что мятежников необходимо раскидать по бригадам рудокопов и вспомогательных рабочих да носильщиков, дабы нигде не было их больше двух-трёх одновременно. Думал сын Темануя, небось, что-то нелицеприятное о дураках-начальниках, которые по пять раз повторяют очевидные истины. Но вслух он только коротко пообещал исполнить всё в точности. После чего направился со своими людьми заниматься горными разработками, прерванными путчем "крысоудых" и восстанием тинса-бунса. Остальных же ждало неизбежное пиршество по поводу славной победы над изменниками и мятежниками.

В хижине кроме меня и тенхорабитского Вестника с Сектантом никого не было. А Тагор должен был позаботиться, чтобы никто ненароком не подслушал нашу беседу снаружи.

— Тунаки, то, о чём я буду говорить с Шонеком с твоей помощью, не должно выйти за эти стены — сказал я пожилому вохейцу — Не забудь об этом.

— Хорошо — послушно ответил Сектант.

И от этой покорности в его голосе стало в очередной раз некомфортно: после своего "косяка" вохеец ходил постоянно какой-то пришибленный, чувствуя свою вину и предо мною, и перед своими единоверцами. По большому счёту я уже давно не держал на Сектанта зла: как из-за того, что его вскрывшаяся ложь обернулась новыми возможностями, о которых даже и не мечталось; так и потому, что долго обижаться на этого пожилого дядьку не получалось — был он, конечно, не великого ума, но честный и добрый. В конечном счёте, даже враньём занялся совершенно бескорыстно, чтобы помочь собратьям по вере — сто процентов, если бы опасность грозила не Вестнику, а рядовым тенхорабитам, Тунаки бы поступил точно также. Но, несмотря на всё это, мне приходилось изображать в отношении Сектанта презрительную холодность: человек Сонаваралинга мог бы простить, но Сонаваралингатаки, пану олени братства "пану макаки" такой роскоши себе позволить не мог.

По-хорошему, я не должен был делать и то, о чём намеревался сейчас говорить с Шонеком.

"Скажи Вестнику, что духи говорили со мной и запретили убивать изменников-тинса" — начал я. Удобно всё сваливать на потусторонние силы. "Но и оставлять их безнаказанными их нельзя. Ибо они будут дурным примером для остальных жителей болот". Я замолчал ненадолго, давая Сектанту возможность перевести. Дождавшись, когда тот перетолмачит, продолжил: "У чужеземцев принято пленных передавать от одного хозяина другому в обмен на ракушки или иные вещи, как свиней. Я хочу, чтобы с этими тинса поступили так же. Когда по окончании штормов приплывут вохейцы, ты, Шонек, поможешь договориться с Вигу-Пахи, Куму-Тикой, Буту-Микой и прочими, дабы они взяли изменников и отправили их в Вохе. А там пусть они будут пленниками твоих друзей, которые идут Путём Истины и Света. Мне за это дадите половину от того количества ракушек, которое дают обычно за пленников за морем".

Пожилой вохеец принялся добросовестно переводить Вестнику моё предложение. Шонек, выслушав, посмотрел на меня несколько озадаченно. После короткого перекидывания фразами на вохейском Сектант, тщательно подбирая слова, спросил: "Вестник Шонек интересуется, Сонаваралинга хочет, чтобы с пленными тинса поступили так же, как с Ньёнгно, который ухаживает за цхвитукхами?"

Непонятно, что имеет в виду Шонек, если, конечно, Тунаки правильно перевёл: то ли то, что тагирийца купили и привезли, как раба, то ли то, что на новом месте к тому относятся как к человеку. Мне, в принципе, нужны оба условия. Потому я ответил: "Да, изменников-тинса надо увести за море. И надо, чтобы у них там оказались хорошие хозяева, которые не будут сильно злиться на их бестолковость в незнакомом месте".

Я употребил слово "хозяева", применяемое в туземном языке к владельцу неодушевлённой вещи или домашнего животного. Не знаю, нужно ли употреблять специальное слово для обозначения рабовладельца (если оно вообще есть в вохейском), или прокатывает, как и в русском, один и тот же термин, но чужеземцы меня поняли.

— Зачем тебе нужно, чтобы с ними обходились хорошо? — перевёл Сектант вопрос Вестника — Продать их — он не стал переводить вохейское слово, зная, что я и так пойму — Это ещё понятно. Ты любишь из всего извлекать выгоду и хочешь получить дополнительные ракушки для своих целей. Но зачем тебе дальше беспокоиться о судьбе этих людей?

— Они храбрые воины. Они встали за своих соплеменников — ответил я — И заслуживают уважения. Хотя и воевали против меня. Для спокойствия Пеу их следовало бы убить. Но сыновья и младшие братья этих изменников находятся в заложниках: кто давно, в Тенуке, кто несколько дней, из числа тех, кого мы захватили, проходя по Тинсоку и Бунсану. Если на мне будет кровь отцов этих мальчиков, в их сердцах поселится ненависть. А духи сказали, как можно использовать этих юных тинса и бунса с пользой для власти типулу-таками и величия Пеу.

Некоторое время пожилой вохеец переводил. Потом Шонек переваривал услышанное.

— Вестник спрашивает, для чего тебе понадобились несчастные дети, оторванные от родных — несколько неуверенно нарушил молчание Тунаки.

— Вы уже знаете, что типулу-таками повелела собрать в Тенуке отпрысков лучших семейств со всего острова — охотно пояснил я — Они будут учиться в новом Мужском доме. Встав взрослыми, воспитанники "Обители Сынов Достойных Отцов" займут со временем места своих родителей и будут править в своих землях на благо народа, выполняя веления нашей Солнцеликой и Духами Хранимой правительницы. Но новым "сильным мужам" нужны помощники, мыслящие и действующие одинаково со своими предводителями. Таких помощников и будем воспитывать из юных тинса-бунса. А иные из них станут со временем управлять и своими соплеменниками: и будут они своими среди жителей болот и верными типулу-таками и её наследникам.

Сектант бодро переводил, его пастырь внимательно слушал, буравя меня своими глазами-рентгенами. И сразу же, как только я замолчал, разразился ответной речью.

— Вестник говорит — начал вохеец — Если послушание местных сильных мужей правителям Пеу для тебя не цель, а средство скрепить единство страны и устранить вражду и войны между племенами, то это совпадает с Путём Истины и Света.

— Мне нужна не просто верность таки земель Солнцеликой и Духами Хранимой и её потомкам. Должны возникнуть связи между всеми частями Пеу более сильные, чем клятвы вождей и верность воспитанников задуманного нами Мужского дома.

— И какие это связи? — последовал вопрос Шонека в переводе Сектанта.

— Широкие, удобные и безопасные пути, по которым из одной земли в другую повезут грузы цхвитукхи, надёжнее всех клятв — ответил я — Когда по ним будут доставлять сонайские камни из Талу или бурую землю с болот в Мар-Хон, а оттуда медь и железо или изделия из них всем племенам Пеу в обмен на баки и кой, местным таки и сильным мужам будет трудно своевольничать и не подчиняться указаниям типулу-таками.

Кажется, удалось серьёзно загрузить тенхорабитского патриарха. Тот смотрел на меня внимательно и ничего не говорил. Пользуясь его молчанием, я вдогонку добавил: "Я хочу предложить Вестнику Шонеку стать учителем в Обители Сынов Достойных Отцов. Ваше тенхорабубу поможет вырастить людей, которые будут в большей степени дареоями Пеу, а не текокцами, хонами, сонаями и прочими, презирающими и не любящими другие племена. А чтобы воспитать всё же воинов, достойных своих отцов, а не мудрецов или проповедников, ещё одним учителем станет Тагор. Ну и для сохранения традиций и устоев остальные учителя будут из жителей Пеу. Советники нашей типулу-таками уже отбирают лучших мужей со всей Западной равнины".

Шонек улыбнулся и выстрелил длинной очередью шипящих слогов. Сектант перевёл: "Это лестное предложение. Идущие Путём Истины и Света не один десяток лет проповедуют по Хшувумушще и Дису, но до сих пор ещё ни один правитель не предлагал Вестникам и Ищущим учить их подданных".

И я бы не стал, будь у меня выбор. Но, увы, не мне привередничать: черепахе понятно, что вздумай какая-нибудь из цивилизованных стран взяться за покорение Пеу, то рыхлое и непрочное объединение земледельческих племён каменного века не устоит. Причём шансов маловато у нас даже против вохейцев или находящихся совсем рядом тагирийцев, не говоря уж о палеовийцах. Пока мои папуасы, конечно, в положении неуловимого Джо из анекдота. Но это пока. А потом, рано или поздно, придётся ложиться под более сильных. Если я не сумею подопечный мне народ вогнать в цивилизацию.

А для этого активное, стоящее на передних рубежах местной науки и техники, меньшинство, над которым постоянно висит угроза репрессий или погромов, очень подходит: с одной стороны, тенхорабиты будут поставлять спецов для создаваемой промышленности и готовить местные кадры; с другой стороны, нет опасности, что станут "пятой колонной" — по крайней мере, ожидать от сектантов конспираций в пользу царей Вохе или Кабирши следует в той же мере, что и от немецких коммунистов, живших в 30-е годы в иммиграции в Москве, заговора в пользу Гитлера. Самое опасное, что может произойти: заагитируют всех папуасов в свою веру. Ну и хрен с ним — лучше уж пусть местный аналог христианства, чем деление всех на своё племя и чужаков да поклонение духам со всяким колдовством. Ну а если тенхорабиты изловчатся и свергнут когда-нибудь наших с Рами наследников (ого, я уже всерьёз думаю, кому же оставлю Пеу!), в любом случае под их управлением житься папуасам будет куда лучше, чем под властью вохейских или палеовийских наместников.

Много на эту тему последние месяцы я думал. И как ни крути, выходило, что Шонек и его паства — наименьшее зло. Впрочем, всецело полагаться на благие намерения последователей Истины и Света в мои планы не входило. Потому с Тагором было немало переговорено о том, что следует отыскать и пригласить в качестве инструкторов и офицеров будущей армии Великого Пеу пару-тройку бывших его товарищей по наёмным отрядам. Тузтец перебрал в памяти добрых полторы дюжины кандидатов, довольно подробно охарактеризовав их, и даже предположил, где и как некоторых искать. Так что тенхорабитам будет в этот сезон ещё одно задание. Надеюсь, что из озвученного экс-солдатом удачи списка, хоть кого-то, да найдут и доставят к нам. Можно было бы на поиски коллег отправить и самого Тагора, но ему хватает дел и здесь.

Шонек не стал терять времени и тут же принялся выяснять подробности насчёт "Обители Сынов Достойных Отцов" и будущих своих служебных обязанностей: сколько ожидается учеников, не смущает ли меня слабое знание им языка и местных реалий, какие именно знания следует вкладывать в головы воспитанников, и т. д.

С обсуждения учебного процесса разговор как-то незаметно перешёл на странствия Вестника по местному Земноморью и материку. Оказывается, в молодости, ещё до приобщения к тенхорабизму, он учился в одном заведении с Тагором — только на двадцать с хвостиком лет раньше. Недолго, правда. Всего два года — помешала необходимость заняться, после смерти отца от морового поветрия, семейным поместьем и службой. То есть, наверное, в местном бронзовом веке это называлось как-нибудь иначе, но суть была именно такой: тенхорабитский пастырь происходил из благородной касты, не самого высокого, но и не самого низкого ранга, обязанной нести военную и государственную службу, а в обмен цари выделяли небольшую деревню, с которой кормился сам "дворянин" и его семья. Род Шонека свыше десяти поколений тянул военную или чиновничью лямку, причём непосредственно при правителях Тоута, а не у каких-нибудь стоящих ниже монарха вельмож. Оба этих факта — и служба напрямую царю, и древность рода ставили семью в положение несколько выше, чем у таких же служивых с менее длинной чередой предков и не находящихся столь близко к трону. И уж куда ниже семейства Шонека стояли рядовые воины и писцы, вместо поместья имевшие денежное жалование и паёк продуктами с царских складов. Это перед рядовыми общинниками, кормящими всех дармоедов, данная публика считалась по положению выше. А мелкие и средние землевладельцы смотрели на "кормящихся от государя" свысока.

При прадеде нынешнего тоутского правителя остров после проигранной войны попал в зависимость от Вохе. В столичном порту встал вохейский гарнизон, при дворе местного царя появились "советники" от "старшего брата", часть налогов, прежде шедших полностью в собственную казну, недавние суверенные властители вынуждены были отсылать "лучшему из друзей" в знак благодарности и в оплату "защиты и покровительства". Многие благородные подданные тогда отшатнулись от побеждённого сюзерена. Кто выжидал, что будет дальше, кто сразу же перешёл на службу к вохейцам, а иные решили поиграть в независимых (хотя бы де-факто) князьков своих уделов. Дед Шонека же сохранил верность своему правителю. Как оказалось, не прогадал: сын потерпевшего поражение царя сумел извернуться: демонстрируя неизменную верность вохейскому Властителю Четырёх Берегов, избавился от наиболее одиозных и позорных атрибутов подчинения в виде чужеземного гарнизона в своей столице и выплаты дани. Формально, да и фактически, Тоут, конечно оставался вассальным по отношению к Вохе царством. Более того: степень подчинения северному соседу несколько возросла со времени признания поражения. Но Цекутишва Шестой, по всей видимости, исходил из того, что лучше быть десятым лицом в крупной корпорации, нежели самостоятельным хозяином деревенской лавки. А что: богатство царского семейства возросло благодаря вовлечению в международную торговлю под вохейским покровительством, тратиться на армию и флот теперь приходилось меньше, чем в годы независимости, а необходимые ритуальные реверансы в сторону "старшего брата" приходилось терпеть как неизбежное зло — за всё нужно платить…

Разумеется, немногие сохранившие верность были правителем обласканы. В том числе и шонековы дед с отцом. В общем, благодаря верности и доблести предков у будущего Вестника был реальный шанс прорваться из среднего слоя благородных в ряды аристократии — примеров в истории Земноморья хватало. Тем более, что сам он, ни о каком тенхорабизме в те далёкие годы и не помышлявший (по правде говоря, слышал краем уха о каких-то блаженных, безобидных, в общем-то), был просто обязан сделать стремительную карьеру: на хорошем счету у сыновей тогдашнего монарха, молод, энергичен, неплохо образован (спасибо отцу, не жалевшему средств на обучение старшего сына). Не удивительно, что один довольно влиятельный царский вельможа готов был выдать свою дочь замуж за подающего надежды молодого человека. Невеста, правда, была не от главной жены, а от наложницы, зато любимой, так что с общепринятой в бронзовом веке точки зрения вполне себе выгодная партия для крепкого и перспективного "середнячка".

Тем более что укрепивший свои позиции Цекутишва как раз начал методичное наступление на провохейские элементы в тоутской элите, и постоянно появлялись вакансии в его окружении. Официально, конечно, обрезание владений некоторых "сильных мужей" и удаление их от двора обставлялось самыми разными поводами, чтобы не навлечь гнева Властителя Четырёх Берегов и избежать вмешательства во внутренние дела Тоута. Более того, иных из "агентов влияния" лишали владений и бросали в тюрьму именно за участие в заговорах против "старшего брата".

Увы, крест на карьере восходящей административной звезды поставила его принципиальность, доходящая до идиотизма. Посланный старшим хранителем царских амбаров (фактически — ответственный за получение зернового налога со всего Тоута, хранение и распределение собранного, в том числе и между служивыми) во внутреннюю часть острова, где "сильные мужи" жаловались на засуху, сгубившую посевы, Шонек обнаружил, что неурожай сильно преувеличен. Отвергнув щедрое подношение и наплевав на увещевания и угрозы, составил и отправил прямо монарху подробный отчёт об истинном положении дел. Результат предсказуем: царь поблагодарил честного служаку, пославший его старший хранитель амбаров и прочие чины с натянутыми улыбками хвалили чересчур ретивого служаку за бдительность; но карьера сразу же застопорилась, друзья стали как-то сторониться, намечавшийся брак странным образом расстроился. В общем, через год он оказался в должности сотника береговой стражи на противоположном от столицы конце острова. Несмотря на чин, в подчинении имелось всего полтора десятка спивающихся вояк.

Наверное, Шонеку была уготована не очень завидная судьба: прикладываться помаленьку к местному вину, костеря загнавшее в эту дыру начальство и жалуясь собутыльникам на несправедливость судьбы. Но на подведомственной территории обосновалась тенхорабитская община, одна из первых в Тоуте. Как-то мало-помалу не потерявший ещё интереса к окружающему миру сотник познакомился с их странной верой. И неожиданно обнаружил, что новое учение с далёких западных островов в своей этической части весьма близко ему жаждой правды и справедливости. Ничего удивительного, что когда через года полтора под давлением "старшего брата" Цекутишва распорядился арестовать предводителей сектантов, а рядовых разогнать к едрене фене, Шонек вместо того, чтобы выполнять команду начальства, предупредил их. После чего, недолго думая, сорвался в бега вместе со своими новыми друзьями.

А потом понеслось: разные города и страны; пребывание сначала в статусе ученика, затем одного из проповедников, избрание Ищущим, а впоследствии и Вестником; преследования властей, постоянная угроза быть схваченным. Но не похоже, что такая жизнь на лезвии ножа вызывала у потомка благородного рода сожаление.

Тут он мельком упомянул о встречах с ирсийцами. Я сразу же начал выпытывать о представителях Заокраинного Запада. Насчёт языка, увы, Вестник ничего сказать не мог: разговаривали все три встреченных им жителя западного материка на вохейском или иных островных языках. Внешность у них была разной. "Один похож на вохейца или кабиршанца" — пояснил Шонек — "Второго не отличишь от северянина, а третий имел кожу черней, чем даже у Ньёнгно". Что до обстоятельств этих встреч, то оказалось, что ирсийцы последние годы имеют своё представительство в Вохе, через которое идёт тенхорабитам поток литературы на языках Восточного архипелага. Множество книг, напечатанных в Ирсе, раньше попадали в Вохе и соседние страны через Юго-западный архипелаг. После перекрытия палеовийцами торговли между разными частями Земноморья какое-то время местные сектанты оказались в почти полной изоляции от единоверцев с запада, довольствуясь случайными контактами. Но потом ирсийцы взяли на себя заботу о доставке литературы, а заодно и новостей: их оборзевшие жители Тюленьих островов трогать всё же не рисковали.

Я поинтересовался: "Жители Ирса верят в тенхорабубу, раз посылают сюда ваши священные книги?" На что получил ответ: "Там есть наши братья, но их не очень много. А книги оттуда привозят разные: писания Вестников тоже, но в основном по ремёслам или о разных премудростях, в которых жители Ирса весьма сильны".

— Хотел бы я посмотреть хоть на одну такую книгу — интересно, сильно ли коверкает мой язык вохейское слово, обозначающее письменный текст…

— Увы, все свои вещи, в том числе и книги, Вестнику пришлось бросить в Тсонго-Шобе — перевёл Сектант — Но, возможно, у тех мастеров, которые приплывут по твоей просьбе, Сонаваралинга, будут с собой книги по их ремеслу.

— Хорошо, если будет так — я пожал плечами. А нет, так нет. Переживу.

— Но если Сонаваралинга хочет, можно попросить наших братьев, чтобы они прислали ему несколько книг. Есть книги для детей. С картинками. Почти всё понятно, даже если не знать языка — перевёл пожилой вохеец новый ответ Шонека и, видимо от себя, добавил — Тебе, Сонаваралинга, будет интересно, ты же хотел узнать, как выглядят всякие звери и растения, которые не водятся на Пеу.

Ну да, для тянущегося к знаниям дикарского вождя само то: читать детские книжки, спасибо хоть раскраски не предложили.

— Лучше бы такие книги на языке Пеу — усмехнулся я — Для воспитанников Обители Сынов Достойных Отцов.

— Вестник говорит, что об этом можно подумать — сообщил Сектант, выслушав ответ своего пастыря — Ирсийцы делают книги на разных языках, используя "народное" письмо. Главное, чтобы были люди, умеющие на этом языке читать. Когда та разновидность письма, которую создал Шагор, станет распространённой среди жителей Пеу, то стоит попробовать.

— А кто составляет тексты этих книг? — неожиданно возникший вопрос сам собой сорвался с моих губ: неужели на далёком Западном материке хватает знающих языки востока….

— По-разному: и ирсийцы, которые знают вохейский, и наши братья, сведущие в тех или иных ремёслах, но больше всё же ирсийцы. К сожалению, среди них есть владеющие вохейским, но редко встречаются, кому известны иные языки. Потому почти все (не знакомое слово) по ремеслу или (ещё одно не слышанное ранее) о мудрости и тайнах мира делаются на языке Вохе — перевёл Тунаки.

Понятно, чтобы написать учебники для начальной и средней школы, понадобится сначала в товарных количествах подготовить грамотных людей. Так что в планируемом заведении для подготовки военных и административных кадров Великого Пеу следует предусмотреть педагогическое отделение.

Но, кажется, Вестник несколько утомился. О чём я прямо и спросил. Сектант тут же перевёл: "Увы, почтенный Шонек действительно не очень хорошо себя чувствует и ему следует отдохнуть. Он просит Сонаваралингу извинить, что не в силах продолжать больше беседовать с ним. Годы берут своё". Насчёт возраста, это дедок прибедняется, конечно: протопать сотню километров от Тенука до Тинсокского залива и оттуда до Мар-Хона сил хватило.

"К сожалению, дела не всегда позволяют найти время для бесед с мудрым Вестником Шонеком" — сказал я — "Надеюсь, что нам ещё удастся не раз поговорить о далёких странах и диковинах".

Тенхорабиты ушли. Тут же в хижину протиснулся Тагор.

— Что ты услышал из нашего разговора? — без обиняков спросил я тузтца.

— Много — ответил бывший наёмник — Не всё понял. Я ваш язык ещё не так хорошо знаю, как Шущхук. Вы с ними громко говорили, вас я хорошо слышал. Но некоторые слова не знаю. А Шонек тихо отвечал. И Шущхук ему тоже, когда переводил твои вопросы на язык Вохе, тише говорил.

— Вокруг никто не крутился?

— Не было никого — покачал головой Тагор.

— И что же ты понял, из услышанного?

— То, что изменников хочешь продать, это правильно. Ракушки лишними не будут.

— Сколько цхвитукхов можно будет обменять на такое количество пленников? — поинтересовался я.

— За одного взрослого раба — лучник употребил вохейский термин — Дают двух или трёх взрослых зверей. Мелких можно купить штук десять. Но сколько возьмут торговцы за перевозку, не знаю.

— Значит, хотя бы одну голову цхвитукха на одну голову изменника выменять удастся.

— Если считать расходы на перевозку и долю тенхорабитов, то да — согласился бывший солдат удачи — Но может и больше получится. Мы с Шонеком ещё подумаем, как выгоднее всего сделать.

— То, что я хочу видеть тебя наставником в новом Мужском доме для детей сильных мужей, слышал?

— Слышал. Только от меня там будет мало толку. Лучше бы мне и дальше продолжать гонять твоих бойцов. Это то я умею делать хорошо.

— От твоих друзей-регоев, которых отыщут люди Шонека, польза в качестве наставников для молодёжи будет ещё меньше. А ты много знаешь, может быть меньше, чем этот Вестник, но всё равно многому сумеешь научить сыновей лучших наших семейств, не только оружием владеть. И еще… — я замялся — Мне не нравится мужеложство, творящееся в Мужских домах между учителями и воспитанниками. Когда недавно умер подросток, я хотел запретить такое. Но никто из советников типулу-таками меня не поддержал. Тебе, как я понял, тоже не по душе это. Потому, надеюсь, вы на пару с Шонеком оградите будущих новых регоев от подобного. Тенхорабиты вроде бы тоже не одобряют мужеложства.

— Хорошо, от посягательств наставников я молокососов уберегу. Но ведь они сами друг на друга норовят залезть — усмехнулся лучник — Себя вспомни в их годы, тоже ведь готов был засунуть уд в любую дырку.

Я попробовал вспомнить себя подростком. Вроде бы друзей одного с собой полу трахнуть не пробовал. Чего не скажешь о поле противоположном. Впрочем, каковы были сексуальные пристрастия двенадцатилетнего Ралинги из Аки-Со, оставалось только догадываться. Так что резон в последних словах тузтца имелся.

— Ладно, это другое дело. Потихоньку друг в друга пусть "тыкают" — пришлось смириться мне — Только чтобы гласно это считалось делом позорным.

Ничего, через пару поколений, прошедших сквозь новые Мужские дома (а что, я не собираюсь останавливаться на одном-единственном учебном заведении — придёт время, в каждой провинции, в которые превращу племенные области, организуем) всех воспитаем в нормальной сексуальной ориентации.

Глава пятая

В которой герой несёт тяжелую утрату, борется с хищениями на производстве, попадает в очень неудобное положение, а затем оказывается перед непростым выбором

Она лежала на траве, по открытым глазам ползали мухи. Для меня это был не просто труп живого существа, совсем недавно полного сил и энергии, радовавшегося своим мелким примитивным радостям. Нет, это было олицетворение мёртвой мечты.

Ньёнгно стоял с понурым лицом рядом. Его подчинённые ребятишки имели вид не менее унылый. Я хлопнул утешающе тагирийца по плечу: "Не расстраивайся сильно. Скоро у тебя будет целое стадо: тридцать или двадцать голов".

— Уонба ещё вчера была здоровая — печально отозвался маленький чужеземец. И тут же переспросил — Правда, привезёте, шонбу?

— Да. Мы привезём много маленьких витуков — подтвердил я, переиначивая мудрёное вохейское слово на туземный манер — Чтобы развести их по всему Пеу.

— Если можно… — нерешительно начал Ньёнгно — Я хочу сам выбрать витуков, шонбу. Я умею. Я найду самых лучших.

Забавно, тагирийское шонбу, кажется, имеет все шансы укорениться в туземном языке, где отсутствуют специальные слова для обращения к стоящему выше по социальной лестнице: регой, таки, типулу-таки, равно как и "сильный муж" — это просто обозначения определённого статуса или скорее должности. А бросил регой службу правителю или лишился "сильный муж" поддержки окружения — и называть его будут по-старому только немногие друзья, а остальные же разве что в издёвку. А необходимость в подобном слове чувствуется — не зря же последние десятилетия, если верить старикам, всё чаще употребляют применительно к местной элите формы обращения, принятые в отношении старших родственников. Но такое подходит, когда разговариваешь с представителем своего селения или клана. А с чужаком — ну какой он тебе "старший брат" или "дядя со стороны матери"…

А предложение Ньёнгно вполне здравое: кому ещё выбирать крупный рогатый скот на развод, как не тому, кто с рождения пас коров в тагирийской саванне. Ни Тагор, ни Шонек на больших специалистов по скотине не похожи. Сектант, конечно, человек деревенский, хоть больше плотницким ремеслом на жизнь зарабатывал. Но и он вряд ли определит сильные и слабые стороны у покупаемых телят лучше, чем Ньёнгно. Вот только неуверенность, с какой "распорядитель стадами" (а что, у вохейцев довольно высокая и почётная должность, пусть и у меня будет, не жалко) озвучил идею, наводила на мысли о своекорыстных интересах, преследуемых им.

— Говори правду — слегка повысив громкость начал, я. На маленького тагирийца и орать не надо: достаточно только придать голосу чуть больше строгости, чтобы тот почувствовал гнев руководства — Что ты задумал?

— Убежать не хотел — виновато понурив голову и не глядя в глаза, ответил Ньёнгно — Хотел брата искать. Сюда привезти.

— Ты думаешь, что его ещё можно найти?

— Не знаю — тагириец робко встретился со мной взглядом — Я плохого не хотел.

— Допустим, найдёшь ты его. Что дальше? Откуда выкуп возьмёшь?

— Я тонопу собираю.

— Как? — мне аж стало интересно, каким образом не отлучающийся никуда от загона для телят чужак умудряется разживаться валютой.

— Я о брате рассказал Туни и Охиу. Они захотели помочь.

Понятно, ребятишки здесь проводят не всё время: и к матери бегают, и с друзьями играют, так почему бы и не полазить на мелководье в поисках ракушек. Всё-таки хороших детишек Ванимуй подобрал в помощники к моему главному скотнику: знакомы с Ньёнгно несколько месяцев, а вот, поди ж, начали собирать деньги на выкуп сородича нового друга.

— И много собрали? — полюбопытствовал я.

Тагириец рванул в сторону хижины. Вернулся он через минуту, держа на вытянутой руке связку тонопу. "Это всё" — пояснил он. Не густо, не густо. Чуть больше сотни. Учитывая, что раб стоит в три-четыре раза дороже взрослого быка, а последний тянет на две тысячи ракушек. Долго же будет Ньёнгно собирать.

— А что умеет делать твой брат?

— За витуками ухаживать. Лучше, чем я. Лечить их. У него бы Уонба не умерла — добавил, вновь помрачнев.

— Ладно, собирай ракушки дальше. Может, к тому времени, когда сможем послать тебя за витуками, сможешь собрать столько, чтобы брата выкупить.

Это я так, ради утешения сказал: копить восемь или десять тысяч ракушек тагирийцу долго придётся.

"От чего умерла Уонба?" — сменил я тему — "Можно использовать её шкуру и сухожилия?"

Вопрос отнюдь не праздный: телячью шкуру неплохо пустить на щиты или, ещё лучше, на дополнительные меха в медеплавильную мастерскую, а жилы пригодятся для изготовления тетивы.

— Чокгьо — сказал Ньёнгно.

— Что?

В течение следующего часа я выслушал лекцию о болезнях скота: симптомы, насколько велика вероятность смерти животного, передается ли людям, смертельна ли для них. Зараза, сгубившая тёлочку, относилась, к счастью, к не опасным для человека. В отличие от "суюнги" и "исшовами". Если первая выкашивала до четверти заболевших, на уцелевших оставляя отметины шрамов от заживших язв, то пережившие вторую исчислялись единицами.

В общем, никаких препятствий для утилизации бренных останков несчастной животины не имелось.

"Тогда я прикажу Тагору, чтобы он занялся трупом" — тагириец в ответ на эти мои слова послушно кивнул.

Столь печально начавшийся день продолжился в медеплавильной мастерской, где Тухупу отчитывался об успехах и жаловался на проблемы. К первым можно отнести то, что уже начала получаться подгонка свойств меди по отработанной в Хау-По методике — повторным сплавлением кусков металла с разной твёрдостью. А ко вторым — конфликты между бунса, занятых неквалифицированным трудом, и мархонцами, работающими непосредственно в медеплавильне и на шлифовке готовых изделий. Особенно напряжённой ситуация стала после недавнего мятежа. Тухупу с несколькими помощниками из числа "макак" пока что умудрялся не допускать драк и членовредительства с обеих сторон, но долго, по его словам, так продолжаться не могло. Я пообещал заведующему металлургическим производством что-нибудь придумать. Придётся, наверное, убирать южан отсюда и заменять их занятым на полях отребьем из припортовых трущоб. А гастарбайтеров, наоборот, переводить на сельхозработы.

Но это были ещё не все неприятности. Как оказалось, за последние несколько дней, пока мы гоняли по Болотному краю бунтовщиков, а потом отмечали победу, несколько человек попались на кражах продукции. Причём не "лимитчики"-бунса, а полноправные мархонские обитатели. Мне за три года, что довелось заведовать металлургией на востоке острова, с несунами сталкиваться не приходилось: ни при Ратикуитаки, ни позже, когда медеплавильня стала бизнесом братства "пану макаки" — если кому-то хотелось заполучить в собственность нож или топорик, спрашивали меня или Атакануя. И что теперь делать с расхитителями рабовладельческой собственности? Спустить им с рук — совсем охренеют; выгнать к едрене фене из мастерской — кто работать будет; оставить на своих местах, назначив за покушение на собственность типулу-таками десяток палочных ударов — такой вой поднимется среди друзей и родственников наказанных, у нас ведь здесь далеко не тирания или абсолютная монархия.

На первый раз решил ограничиться переводом на десять дней в подсобные рабочие. Несмотря на то, что таскать и толочь руду да жечь уголь из местной разновидности ивняка, в общем-то, куда безопасней для здоровья, чем стоять в жаре над плавящейся медью и дышать едким дымом, наказанные вид имели понурый. Но и этого мне показалось мало, и я разразился речью о недопустимости хищения монархического имущества. Надеюсь, что страх перед демонами Закон, Правосудие, Уголовный Кодекс и Десять Лет Колонии Строгого Режима вкупе с временным понижением в должности окажет благотворное влияние на нестойкие души.

Удовлетворённый жалким видом правонарушителей, я двинулся от медеплавильни к Цитадели, как про себя именовал резиденцию таки на холме. За последние месяцы возведение укреплений неплохо продвинулось — фактически незащищённой оставалась только северо-западная, самая крутая сторона. Моя свита топала в нескольких шагах позади.

Ладно, сегодня вроде бы с несунами разобрался. Но на будущее нужно совершить вокруг мастерских колдовской обряд попомпезней и пошумней, дабы всем отныне и навсегда стало ясно, что демоны Закон, Правосудие, Уголовный Кодекс и Десять Лет Колонии Строгого Режима твёрдо стоят на страже собственности правительницы Пеу.

На холме царило необычное для полуденного зноя оживление. Странно — не в папуасском стиле активность в самые жаркие часы. Это полусумасшедший Сонаваралинга может таскаться по солнцепёку, а охрана вынуждена сопровождать его по служебному долгу. А рядовой и не очень рядовой туземец сиесту нарушать станет только в случае какого-то ЧП: войны, пожара или наводнения. Но пожаром не пахло, наводнения по относительно сухой погоде не предвиделось, военной угрозы тоже неоткуда ожидать. Да и творящийся внутри крепостных стен кипеш мало походил на деятельность, развиваемую в случае тревоги. Скорее уж на какое-то предвкушение праздника — вон уже и угощение готовят.

Приглядевшись, я с удивлением обнаружил среди публики, кучкующейся вокруг помоста для коллективных мероприятий, регоев-текокцев. А в следующий момент предо мной предстал радостный Вахаку, бодро оттарабанивший, что он со своими людьми прибыл в Мар-Хон, столицу Хона, сопровождая Солнцеликую и Духами Хранимую типулу-таками Раминаганиву, которая соскучилась по своему верному Сонаваралинге-таки, пану олени братства пану макаки.

Сердце у меня ёкнуло. Можно сказать, даже в пятки ушло. Не забывая, правда, бешено колотиться в груди. Не слыша собственного голоса, я поинтересовался у здоровяка-текокца, а где же сама наша повелительница и покровительница.

— С твоей Таниу беседует — простодушно ответил Вахаку.

— Где?!

— В её хижине — несколько удивлённый моей непонятливостью пояснил тот. Ну, в самом деле, не на помосте же для гостей общаться слабому полу. Типулу-таками, конечно, туда пустят со свитой, но другим женщинам делать там нечего.

Я посмотрел на жилище моей наложницы: вроде бы воплей оттуда не доносится, стены ходуном не ходят, вырванные клочья волос и предметы домашнего обихода из дверного проёма не летят. Но всё равно, как-то боязно идти туда. Нет, реально: так я себя последний раз чувствовал в тот день, когда шёл в сопровождении Длинного и Ко в центр Хау-По, где Вахаку разбирался с покойником Ратикуи. Пожалуй, тогда даже легче было — хотя бы не пялилась на меня добрая сотня народу.

Старательно изображая преданного вассала и пылкого любовника в одном флаконе, спешащего к своей госпоже и возлюбленной, я прошествовал к хижине Таниу. Публика почтенно расступалась перед Сонаваралингой. И в десяти шагах никаких признаков скандала. И у отсутствующего в туземных хижинах порога…. Слегка удивлённый, захожу внутрь. Некоторое время глаза привыкают к царящему полумраку. Хозяйка жилища лежит на циновках, высокая гостья сидит рядом, прислонившись к стенке. Моё появление прерывает беседу — вполне дружескую.

"Рад видеть мою повелительницу" — автоматически срываются с губ слова стандартного приветствия.

"Ралинга!" — с радостным воплем Солнцеликая и Духами Хранимая виснет у меня на плечах. "Как я по тебе соскучился, Рами" — отвечаю, сжимая её в объятиях — "Не ожидал".

— Но я же по тебе тоже соскучилась — ответила таками. Теперь она опирается больше на пол хижины, но льнуть ко мне не перестаёт.

Таниу смотрит несколько грустно.

— Ты уже успела, как я погляжу, познакомиться с управительницей здешним моим хозяйством.

— А мы с ней и так знакомы — правительница повернулась к Таниу, улыбаясь — Её муж был регоем у моего деда.

— До встречи, Таниу, надеюсь, мы ещё с тобой поболтаем — говорит на прощание Раминаганива, увлекая меня прочь из хижины управительницы. Куда только? Понятно стало через пару минут, когда мы оказались возле одного из обычно пустовавших строений, вокруг которого суетилась стайка женщин из числа прислужниц Солнцеликой и Духами Хранимой.

"Таками, твоё обиталище готово" — произносит тётка постарше — "Если тебе угодно, можешь отдыхать с дороги".

"Я бы сначала омыла дорожную грязь" — говорит Рами — "Ралинга, где здесь ближайший ручей. Или где вы тут моетесь".

"Родник бьёт в восточной части нашего пау" — отвечаю — "Если хочешь, могу тебя проводить туда".

Мне и самому не мешает ополоснуться: как никак полдня сегодня на ногах, уже успел пропотеть, да и грязи нахватать и даже ароматов коровника.

Протопали полсотни метров до места, где на поверхность выходит источник, заполняющий небольшую впадину. На ступеньках, ведущих вниз, я галантно подавал правительнице руку, благосклонно принятую. До недавнего времени воду таскали отсюда в бамбуковых цилиндрах и небольших глиняных кувшинах.

По моему распоряжению провели некоторое благоустройство территории. Часть воды, ранее льющейся в яму, а из неё уже свободно перетекавшей вниз по склону, отвели по бамбуковому водопроводу под небольшим наклоном вдоль всего юго-восточного края холма. Чтобы люди не спотыкались о трубы и не разломали в итоге дорогое сооружение, при пересечении с тропой их положили в углубление, над которым устроили основательный деревянный мостик. Через каждые пятнадцать-двадцать шагов трубы соединялись открытыми желобками, из которых и черпали воду. Отсутствие запорных кранов, равно как и не очень высокая герметичность соединений приводили к сырости и грязи вдоль всего водовода — впрочем, учитывая, что здесь полгода дождливый сезон, а в остальное время с неба льёт не регулярно, но временами сильно, особой роли это не играло. В отличие от того, что приходилось по-прежнему таскать воду вверх по склону. Конечно, теперь с самого дальнего края пау не нужно было топать к роднику, но всё равно, большинству обитателей Цитадели приходилось мотаться с неудобной и маловместительной туземной посудой за десятки метров от своих хижин — мне было больно смотреть, как женщины весь день бегают туда-сюда за водой для варки корнеплодов и прочих хозяйственных нужд. К сожалению, сделать не то что насос, качающий воду вверх, но даже примитивное водоподъёмное колесо, при наличном уровне технического оснащения — большая проблема. Сектант, правда, обещал подумать, но сколько он будет кумекать, одному Тобу-Нокоре известно, особенно учитывая, сколько времени занимает у плотника выполнение функций переводчика при Шонеке.

Заканчивался водовод в небольшом углублении, выложенном камнями, в котором могли плескаться все обитатели цитадели. Удавалось это, правда, только в дождливое время, когда водоём заполнялся мутной водой. В "полусухой" же сезон яма почти полностью пересыхала: только на самом дне сохранялось немного жижи, коей брезговали даже неприхотливые и ничего не понимающие в санитарии туземцы.

Хорошо, что в моём распоряжении был верхний бассейн, предназначенный исключительно для "белых" людей. Пользовался им в основном я, и те, кто получал допуск: "олени" и командиры отдельных отрядов, верхушка мархонских регоев, да Таниу с дочкой. Ну и белые люди без кавычек, то есть Шонек и Хиштта тоже могли там плескаться. Вот Сектант подобной привилегии был лишён.

Кстати, судя по всему, папуасы воспринимали допуск к купальне для начальства, просто как некое признание определённого статуса — о том, что там более чистая вода как-то никто не думал. И, в общем-то, справедливо, со своей, папуасской точки зрения: глина на каменном дне накапливалась точно так же, как и в бассейне для широких народных масс; ветки, листья всякие и там, и там плавают; попавшая в воду грязь с человеческих тел невидна; ну, а "микарубу" — это вообще духи такие, с которыми у Сонаваралингатаки какие-то сложные отношения — не то он борется с ними, не то, наоборот, на врагов своих натравливает.

Мы плюхнулись в мутноватую холодную воду. В такой долго не просидишь. Много бы сейчас отдал за обыкновенную баню: каким же дураком был я в прошлой жизни, когда, гостя у бабки в деревне, не любил мыться в старой деревянной бане, которая казалась мне убогой и негигиеничной по сравнению с душем в городской квартире. Здесь же атрибуты благоустроенного жилья, судя по всему, не светят в принципе, да и самая простенькая баня с бачком для нагрева воды и парой тазов в обозримом будущем не предвидится.

И как хорошо всё-таки было в Бонко, где во всех трёх местах жительства до реки топать приходилось не больше сотни метров — не то, что здесь, в Мар-Хоне. В общем, проживание на укреплённом и господствующем над окрестностями холме имеет и свои минусы.

— У тебя здесь, в Мар-Хоне, хорошая управительница — сказала неожиданно Рами, уютно устроившись на моём плече. Я напрягся. Днём и вечером нам было не до разговоров, само собой: начали "отмечать" встречу после недельной разлуки ещё возле источника, наплевав на то, что кто-то может увидеть, продолжили уже в подготовленной свитой Солнцеликой и Духами Хранимой хижине. Но теперь, когда сил на продолжение не было ни у меня, ни у таками…

— Да — согласился я. А что ещё остаётся делать, коль это правда: доставшая мне в наследство от предшественника женщина действительно отлично справлялась с огромным хозяйством хонского наместника.

— Я хочу видеть Таниу в своём окружении — продолжила юная правительница — Чтобы она занималась нашим домом и полем в Тенуке.

Занятно: моя царственная подруга так походя употребляет слово "наше" применительно к семейным владениям. Интересно, когда в ЗАГС пойдём?

— А кто здесь будет вместо неё следить за всем? — вопрос вполне резонный. И соскальзывая со скользкой темы, предлагаю — Может вообще тебе перебраться сюда? Скоро здесь начнутся твориться большие дела.

— Не получится — подумав, отвечает Рами — Дом типулу в Тенуке. Оттуда они правят Пеу. Так было и так будет. Люди по-другому не поймут.

— Ну и кого мне вместо Таниу здесь оставлять? — повторил я вопрос.

— Пусть она сама выберет из своих помощниц. Тем более, теперь здесь меньше народу постоянно живёт: пану макаки кто в Тинсоке, кто в Талу. А хорошая управляющая хозяйством нужна. Да и твой ребёнок будет под присмотром — последняя фраза произнесена всё так же буднично.

— И давно ты знаешь о том, что именно от меня Таниу понесла? — как можно спокойнее спрашиваю.

— Слухи быстро разносятся — ответила таками.

— И ты так спокойно об этом говоришь?

— Мужчине нужна женщина — философски заметила Рами — Не одна, так другая. Хорошо, что твоё семя попало в Таниу, родня которой только в своей вэйской глуши что-то значит. Хуже, если бы ты заделал ребёнка дочери какого-нибудь большого человека из Тенука или Мар-Хона. Тогда, подстрекаемый родственниками, этот ребёнок мог бы стать врагом нашим с тобой сыновьям. А так он будет помощником своим братьям, если его вырастить и окружить заботой.

— Ты что, меня совсем не ревнуешь к Таниу? — обескуражено спрашиваю: ох уж эта загадочная папуасская душа — то полгода дуется на вполне невинное сравнение с оставшейся далеко сестрой, то прагматично и цинично рассуждает о беременной от меня любовнице.

— Ревную — вздыхает Рами — А что делать.

— Не знаю — брякаю я — Вытравить плод Таниу, мне отрезать причиндалы.

— Она-то чем виновата — осуждающе отвечает таками — Куда ей деваться было, когда муж погиб, и вы пришли.

Ага, будто я насильно заставлял безутешную вдову крутить задницей передо мной и вообще подавать недвусмысленные намёки.

— А причиндалы тебе отрезать… Они мне ещё пригодятся — с этими словами мой бесёнок приступает к действиям, которые истолковать можно лишь однозначно.

К прерванному разговору вернуться удалось только неизвестно через какое время. На этот раз нарушил молчание я сам.

— Насчёт того, что Таниу с будущим ребёнком не следует упускать из виду — сама придумала, или кто подсказал? — спрашиваю.

— Дядя и Ламими так говорили.

Я вспомнил вторую жену Рамикуитаки — полноватую тётку, железной рукой управляющую хозяйством ласунгского таки и держащую семейство и окружение в страхе. Такое ощущение, что и сам правитель Ласунга побаивался свою супружницу. Верная соратница и боевая подруга.

— А если будет дочка?

— Таниу говорит, что по всем приметам сын родится.

— А ты с ней самой-то говорила, что хочешь её видеть распорядительницей хозяйства?

— Прямо нет. Только хвалила, какой здесь порядок, и что хотела бы такую же управительницу себе в Тенук. А сейчас самое время её пригласить: прежде домом и полем заведовала Наринива, жена Поте, которому запретили появляться мне на глаза после мятежа "крысоудых".

— Хорошо, тогда можешь забирать Таниу с собой — отвечаю — Главное, чтобы она дорогу смогла одолеть.

— Ничего, мы будем отдыхать почаще — последние слова Рами звучат совсем сонно.

А через пару минут отрубаюсь и я.

Утро было ясным, хотя ночью, судя по лужам, шёл дождь. Надо же, как крепко спалось — абсолютно ничего не слышал. Осторожно передвинув чуть в сторону от себя посапывающую во сне Рами, я встал. Тэми только что-то неразборчиво пробормотала, не открывая глаз. В который раз поражаюсь этой её способности — хоть из пушки стреляй, не проснётся. Ну да ладно, пускай отдыхает: важные государственные дела подождут. В отличие от тех, которые сегодня предстоят мне.

Аккуратно, стараясь не шуметь, нацепил набедренную повязку и выбрался из покоев Солнцеликой и Духами Хранимой. Под навесом у входа столкнулся с верной спутницей повелительницы старой Тамаривой. И ведь хватает у неё сил таскаться за своей воспитанницей десятки километров пешком. Кормилица тэми окинула меня своим обычным насмешливым взглядом. Я быстренько проскользнул мимо бабки, в очередной раз поймав себя на том, что побаиваюсь старую каргу. Вот ведь идиотизм какой-то: многочисленных регоев, "сильных мужей" и прочих из числа своих политических противников не боюсь, а перед старой ведьмой действительно тушуюсь. Понятно было бы, относись она ко мне столь же неприязненно, как к большинству окружающих. Так нет же — старуха, конечно, к Сонаваралинге никакого пиетета и опасливого уважения не высказывала, однако смотрела, пускай и насмешливо, но доброжелательно. Точнее, снисходительно. Остальным же частенько доставалось от Тамаривы по полной — причём бабку не останавливал никакой высокий статус. Ну не существовало для неё авторитетов.

Возле "хозблока" — длинного навеса с очагами, где готовилась еда на всех обитателей Цитадели, наткнулся на Шонека в сопровождении Сектанта и Ного, двоюродного брата Ванимуя. Встретивший свой восемнадцатый дождливый сезон парнишка должен был отправиться в прошлом году в числе отобранных и утверждённых молодых дареоев учиться мореходному делу на вохейских кораблях и знакомиться с миром за пределами Пеу. Но в бунсанской кампании ухитрился сломать ногу, причём не в бою, а самым идиотским образом — застрял в сучьях затянутого в трясину дерева и неудачно высвободился. Так что пришлось ему оставаться дома.

После разговора насчёт преподавательской карьеры в новом учебном заведении тенхорабитский Вестник решил ускорить освоение туземного языка. Лучшей кандидатуры в качестве помощника, чем Ного, учивший вохейский в течение нескольких месяцев для "загранкомандировки", у меня не нашлось. Вот теперь родственник Ванимуя и сопровождает чужеземца повсюду, разъясняя тому вещи, насчёт которых не может ответить Сектант. Заодно и сам подтягивает свои познания в языке заморских торговцев.

Я поел горячей каши из коя, запив успевшим остыть кипятком. Данное новшество с трудом приживалось среди папуасов, но значительное сокращение желудочно-кишечных инфекций, которое мне удалось связать с введённым мною правилом не пить сырую воду, всё же мало-помалу способствовало распространению сего полезного для здоровья обычая. Разумеется, пришлось ознакомить наших дам, ответственных за кухню и готовку еды, с заклинаниями, которые должны сопровождать кипячение набранной из водовода жидкости в глиняных горшках. И то прогресс — теперь народ сознательно проводит гигиенически-магическую процедуру для борьбы с духами "микарубу", а не из страха, что Сонаваралингатаки натравит злокозненных духов поноса на ослушников.

Ел без особого аппетита. Потому что предстояло мне сегодня довольно скользкое и малоприятное дело. В общем, наверное, следовало заняться этим ещё пару-тройку дней тому назад. Но я всё откладывал, находя для себя оправдания то в неизбежном праздновании по случаю усмирения мятежа, то в необходимости решать накопившуюся текучку. Вчера, например, помешало неожиданное прибытие в Мар-Хон Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками. Но тянуть дальше было уже невыносимо.

Отставив в сторону плошку с кашей и кивнув в знак благодарности кухаркам, я направился в дальний угол Цитадели, где проживали мальчики, взятые в заложники у бунса и тинса. С громким топотом и шумом вошёл в хижину, и крикнул: "Вставайте, отродья болотных червей!" Ребятишки испуганно и недоуменно смотрели на меня.

"Боху!" — рявкнул я. Щуплый мальчишка лет десяти в страхе подскочил.

"Тароме! Коре! Локуро! Ики! Тотму! Похонве!" — продолжал я выкрикивать имена — "Выходите наружу!"

Семеро ребятишек выстроились напротив меня в неровный ряд. Я шёл вдоль шеренги и заглядывал в глаза каждому. В душе моей не было ненависти к этим пацанам. В конечном счёте, они виноваты куда меньше своих родичей, обнаживших оружие против моих "макак". Но по законам этого сурового мира семя мятежников необходимо уничтожить наравне с самими мятежниками.

Я долго вглядывался в глаза каждого из семёрки, пытаясь понять: можно ли оставлять их в живых, или же лучше прикончить волчат заранее. Ничего личного — только забота о благе Пеу: с одной стороны, на фиг не нужны юные мстители, с другой, несколько нерационально разбрасываться людьми, тем более что они уже начали учиться тагоровой азбуке для папуасов.

Пройдя справа налево вдоль ряда, я пошёл в обратном порядке, стараясь прочесть во взглядах юных заложников как можно больше. Они были самого разного возраста: от семи до тринадцати лет. И самой разной внешности. То, что удалось разглядеть в их глазах, вполне меня устраивало: страх, непонимание. Только у одного взгляд мне не понравился — у одиннадцатилетнего Тотму. Страх там был. Но ещё больше ненависти и упрямства. Во второй раз, встретившись взглядом с ужасным колдуном Сонаваралингой, щенок смотрел скорее испуганно, чем злобно. Но это уже ничего не меняло — страх пройдёт или перегорит, превратившись в жажду мести.

"Идите, приведите себя в порядок. Духи велели, чтобы вы сегодня с утра не принимали пищи. Можете только пить воду" — приказал я — "А потом приходите на площадь, где я разбираю жалобы". И, не оглядываясь, двинулся прочь. Мне предстояла подготовка к очень ответственной процедуре.

Солнце начало припекать в полную силу, когда на площади в центре Цитадели, где обычно проходили собрания обитателей нашего пау и решались судебные споры, собрались практически всех, кто находился сегодня в крепости. Мальчишки понуро стояли, окружённые толпой зрителей. Когда я оставил их утром, то почти сразу же, хотя и несколько запоздало, подумал, как бы не вздумали сбежать со страху. Потому приказал парочке "макак" взять этих семерых под наблюдение. Конечно, если бы кто-нибудь из них успел смыться раньше, чем появятся бойцы, я выглядели бы полным идиотом, причём не только в собственных глазах. Но к счастью, никому из мятежного отродья такая мысль в голову не пришла.

Кресло, с которого я судил и рядил, возвышалось на помосте. Но в этот раз ему суждено пустовать. Сегодня будет совсем другое действие.

В левой руке моей висела переносная кадильница, чадящая едким дымом. В правой — трещотка. В общем — великий и ужасный Сонаваралингатаки, пану олени братства пану макаки, свергающий и возводящий на престол правителей Пеу, готов совершить очередное колдовство. Судя по опасливо-любопытным лицам собравшихся, народ готовится к чему-то новенькому и доселе невиданному. Надеюсь не разочаровать почтенную публику.

Я молча прошёлся вдоль стоящих рядком "клиентов" (или "пациентов"?), заглядывая в глаза. "Ваши отцы, старшие браться или иные родичи — гнусные предатели и изменники" — начал я — "Одни из них нашли свою смерть, когда мы вместе с верными типулу-таками людьми Бунсана и Тинсока, наказывали их. Иные же живы. Теперь судьбы их в руках Тобу-Нокоре и духов. Но речь не о ваших родственниках-изменниках. Речь о вашей участи". Трещотка в моей руке ожила, наполняя окружающее пространство какофонией.

Взгляд мой случайно скользнул в сторону "судебного" кресла. Нет, пустовать ему сегодня не довелось — там уселась Солнцеликая и Духами Хранимая. Женская часть её свиты расположилась чуть ниже. Рядовому папуасу и подумать страшно, занять используемое для важных общественных функций сидение, принадлежащее Сонаваралинге-таки. Но типулу-таками, стоящая выше всех на Пеу и обладающая магической силой, унаследованной от череды великих предков, могла не бояться ни гнева "пану макаки", ни вредных воздействий со стороны потусторонних сущностей. Чертыхнувшись про себя, однако, не стал менять сценария представления: в конце-концов, Рами не кисейная барышня, кровищи видала немало.

"Ты, Коре!" — начал я — "Ты, Тароме! Ты, Похонве! Ты, Локуро! Ты, Боху! Ты, Ики! Ты, Тотму! Все вы дурное семя, отродье предателей. Издревле дареои Пеу знают, что от дурного дерева не будет хорошего семени. И от дурного семени не жди хорошего дерева. И сказано предками: изведи дурное семя, и сруби дурное дерево".

Мальчишки испуганно глядели: кто на меня, кто в окружающую толпу, словно ища поддержки и сочувствия. Но не было в глазах присутствующих ни того, ни другого. Да и напрасно ждать их в сердце Хона, где предания, идущие из глубины веков перечисляют обиды и урон со стороны людей Болотного края, да полнятся геройствами и победами над южными соседями.

"Да! По древним законам вы должны умереть!" — повысив голос, продолжил я — "Но духи поведали мне, что вам уготована иная судьба! Но рано радоваться!". Переведя дух, я вновь пошёл вдоль шеренги пацанов.

"Коре, сын Тохомуя. Тароме, сын Току. Локуро, сын Бунхве. Боху, сын Боху. Ики, сын Линиу…. А ты Тотму, сын Тохомуя…" — поймав глаза последнего взглядом, я замолчал на миг и сказал: "Твоя судьба не заботит духов". И найдя взглядом стоящего в переднем ряду Гоку, приказал: "Убей его. Быстро. Чтобы не мучился".

Командир разведчиков сделал три шага из толпы, молниеносное движение вохейского клинка, и подросток-тинса падает на землю с перерезанным горлом. Зрители зашевелились: нет, никто, не закатывает глаза, не бьётся в истерике, не валится в обморок — не те здесь времена, чтобы ужасаться при виде убийства; но события приобретали необычный оборот.

"Ты, которого назвали когда-то Ики" — вернулся я к прерванному колдовству — "Я Сонаваралингатаки, волей морского владыки Тобу-Нокоре забираю твоё прежнее имя. Отныне ты никто и звать тебя никак". Шесть человек, шесть повторений одной и той же фразы, с заменой только имени.

"Ты, лишённый имени" — толкаю экс-Ики в сторону трупа Тонму — "Это то, что было когда-то Ики. Вот нож, бей его". Мальчишка вяло берёт медный клинок в руку. "Бей!" — мой крик подстёгивает его, и детская рука колет в грудь — несильно, чуть прокалывая коричневую кожу. "Сильнее!" — рявкаю я — "Убей!" Тот послушно заносит нож и со всех своих невеликих силёнок вонзает в труп. И ещё, и ещё. Оттаскиваю лишённого имени, убившего самого себя. И тяну следующего: "Убей Боху! Убей!". На теле мёртвого подростка прибавляется ещё несколько ран.

Ну, вот каждый из шести нанёс свою порцию ударов. Я стою над исколотым трупом Тонму. На бурой земле выделяется неровный тёмный овал. Только сейчас нос мой уловил тяжёлый густой запах вытекшей крови. Состояние можно передать одним словом: опустошённость. Ничего не хочется делать. Но нужно завершить начатое.

"Ваши имена и ваши души вот здесь" — трясу перед "клиентами" кадильницей. "Тагор!" — с трудом сдерживаюсь, чтобы не перейти на крик. "Уведи этих шестерых" — пальцем показываю куда-то в сторону стоящих с ошалевшим видом ребятишек, измазанных в чужой крови — "Сейчас они никто. А ты должен сделать из них воинов, верных типулу-таками. Начни сегодня".

Тузтец появляется откуда-то сзади меня. Коротким взмахом руки командует следовать за ним. Шестёрка лишённых имени и прошлого детей покорно следует за ним. О примерной методике тренировок "контингента" мы с бывшим "солдатом удачи" успели переговорить загодя, пока я готовился к колдованию. Ничего необычного не придумалось, так что бедным детишкам предстояли несколько недель физических упражнений с утра до вечера — чтобы не оставалось времени на лишние мысли, и самый минимальный паёк — чтобы опять же не было сил на лишние мысли и переживания. Надеюсь, такой режим вкупе с вдалбливанием в детские головёнки установки, что они никто, а звать их никак — поломает им психику достаточно сильно. А затем можно будет, ослабив режим, начать забивать головы полезными для будущего Пеу идеями.

Я остался один среди толпы, внимательно ждущей продолжения. "Возьмите тело Коре-Тароме-Похонве-Локуро-Боху-Ики-Тотму и предайте его земле" — мой голос звучал в полной тишине — "То, что принадлежит повелителям Пеу, должно быть пожрано землёй, которой владеет дом Пилапи Объединителя. Так велят духи". После этих слов я пошёл прочь, не интересуясь, как будет выполняться последнее моё распоряжение — на площади достаточно тех, кто проследит, чтобы труп оттащили на выделенный под кладбище пустырь и закопали поглубже.

Ноги сами собой привели к роднику. Я долго сидел в прохладной воде, до тех пор, пока зуб на зуб не перестал попадать. После чего растянулся на притоптанной траве, подставив лицо лёгкому ветерку. Хотелось валяться вот как до бесконечности, ничего не делая и не думая о политических интригах каменного века, борьбе с несунами, наказании невиновных и награждении непричастных и прочих вещах государственного масштаба. Не думать, правда, не получалось даже сейчас. Сегодняшняя процедура "лишения имени и прошлого" сама собой лезла в голову: испуганные пацаны, их мёртвый товарищ по несчастью.

Потом вдруг ударила в голову простая, в общем-то, мысль: что всё это теперь навсегда — необходимость убивать, ломать, мешать с дерьмом ради блага Пеу и его народа разных людей, не сделавших мне лично ничего плохого, в чём-то даже, может быть, симпатичных. И что мне придётся ещё не раз и не два приговаривать к смерти, а зачастую и лично обрывать жизни, тех, кто мешает объединению и развитию острова. И вмешиваться в судьбы многих тысяч людей, порой не в самую лучшую сторону — тоже придётся. А потом тащить на себе до конца дней этот чудовищный груз: всех этих "мальчиков кровавых" и водопады слёз детей, женщин и стариков. И ради чего? Стоит ли тот копеечный прогресс, который я сумею обеспечить, тех крови и страданий, которые я принёс в этот глухой и дремотный уголок, и которые ещё принесу. И тут же сам себе ответил: да стоит. Потому что слабых в этом диком мире жрут и слабыми помыкают. Потому что вохейцы, мирно торгующие с туземцами, в любой момент могут превратиться в захватчиков; потому что где-то далеко есть палеовийцы, медленно захватывающие один остров за другим. Так что делать нечего, кроме как и дальше нести свою ношу.

Однако я всё же чувствовал насущную потребность выговориться. Никто из туземцев для этого не годился. Тагор тоже. Негоже подданным и соратникам знать о слабостях Сонаваралинги. Оставался только Шонек — тенхорабитский проповедник высшего уровня уж точно должен выслушать жаждущего поплакаться в жилетку. Не помешает даже отсутствие данного элемента одежды в местном гардеробе.

Вестник сидел под навесом возле выделенной ему хижины, пережидая полуденную жару. Чтобы не терять дела, выпытывал у Ного очередную порцию названий предметов на туземном языке. Сектант, лежащий рядом, изредка помогал, когда словарного запаса патриарха и молодого хонца не хватало объясниться друг с другом. Видно, что предложение насчёт школы для папуасского благородного потомства религиозно-фанатичный дедок воспринял с энтузиазмом, и теперь в ускоренном темпе зубрит язык будущих учеников.

Увидев меня, он широко улыбнулся и привстал с циновки. "Приветствую тебя, Сонаваралингатаки" — сказал Вестник достаточно разборчиво, хотя акцент, разумеется, чувствовался.

— Приветствую тебя, Вестник Шонек — отвечаю и добавляю, обращаясь к — Ного, мне нужно поговорить с нашим почтенным гостем с глазу на глаз. Так что можешь пока отдохнуть или погулять.

— Хорошо, Сонаваралингатаки — мотает головой родственник Ванимуя и, слегка прихрамывая, уходит прочь. Я сочувственно смотрю ему вслед. Закрытый перелом, сущая ерунда по меркам мира, который остался в далёком прошлом: иные из моих друзей и родственников ломали кто руку, кто ногу, и через несколько месяцев уже топали, как ни в чём не бывало. Здесь же парень, похоже, обречён на хромоту. Хорошо ещё, хоть лёгкую, не сравнить с Понапе, моим первым учителем и наставником в Бон-Хо.

Тенхорабитский патриарх перехватывает мой взгляд, направленный на уходящего Ного.

"У вас есть лекари, которые могут избавить его от хромоты?" — вопросом поясняю причину, по которой столь пристально вглядываюсь вслед юноше.

"Не знаю, помогут ли они сейчас или нет" — отвечает Шонек, не прибегая к помощи Сектанта — "Свежий перелом можно было вылечить без следа. Я сам ломал руку семь дождей назад" — крутит правой рукой, демонстрируя, как всё зажило.

— Но ты пришёл не ради этого? — уточняет он.

— Да — мотаю головой и, обращаясь к Сектанту — Тунаки, ты будешь сейчас пересказывать мои слова Вестнику. И слова Вестника — мне. И сказанное здесь не должно попасть в чьи-то иные уши.

— Я понял — кротко ответил плотник-матрос.

— Тяжело у меня на душе — начал я.

Сектант перевёл. Шонек уставился в моё лицо, ожидая продолжения.

"Хочу я доброго для народа Пеу, но вынужден совершать много плохих дел" — голос мой звучал тихо, о возможных лишних ушах забывать не стоило — "Кровь многих людей болот на мне. И ранее лилась кровь по моей вине. И далеко на востоке острова, и на западе. Два таки, и типулу-таки Кивамуй погибли из-за дел моих. И много сильных мужей, регоев и простых дареоев". Я замолчал, давая пожилому вохейцу перевести. Дождавшись, когда тот закончит перетолмачивать, продолжил: "И сегодня нашёл смерть свою совсем юный Тотму. Я видел в его глазах, что он будет мстить за своего отца и брата, убитых, когда мы наказывали изменников-тинса. И потому он умер. Боялся я не того, что Тотму будет мстить мне лично, а смуты и волнения среди людей Пеу. Но необходимость и неизбежность смерти Тотму печалит меня. И не только это меня печалит и страшит".

Сектант шипел по-вохейски, передавая мои слова. Когда наступила тишина, я некоторое время молчал, собираясь с духом, пока не смог выдавить из себя: "Больше всего меня печалит и ужасает то, что и дальше путь мой будет пролегать по крови и страданиям других. Ибо нельзя по-иному поступать тому, кто решает судьбы народов".

Шонек пристально смотрел на меня. Потом бросил что-то коротко.

— Вестник спрашивает, чем он может помочь Сонаваралинге — перевёл Тунаки.

— Не знаю — ответил я — Когда начинался мой путь от простого гончара к тому, кто стоит по правую руку от типулу-таками, не думалось мне, что ноша будет столь тяжёлой для моего духа.

— Вестник спрашивает, почему же тебе тогда не отказаться от такого груза? — перевёл Сектант очередной вопрос своего босса.

— Тогда моей душе будет ещё тяжелее. Ибо это будет значить, что я бросил людей Пеу на произвол судьбы. Что я остановился на полпути. И вся кровь, пролитая по моей вине, окажется напрасной. Я хочу, чтобы люди Пеу стали лучше, добрее, и они жили не так, как живут сейчас. Но пока что вместо этого сею смерть и страдания. И не знаю, когда из этих смертей и страданий взойдёт что-нибудь иное. И это печалит меня и делает слабой мою душу.

На этот раз молчание было основательным. Когда Шонек заговорил, слова он произносил медленно, словно цедил их через какое-то сито.

— В Книге Пути, которую оставил после себя Первый Вестник Шидарайя, говорится про то, как несколько поколений назад правитель Ирса по имени Вофф лично убил каждого десятого из своего небольшого в то время племени. Смерти предавал он тех, от кого исходила угроза спокойствию и благоденствию страны. А после он долго правил и привёл народ свой к владычеству над всем западом мира. Потому что поступал Вофф всегда во благо народа, а не ради своих интересов. И, как говорит Книга Пути, всегда помнил, что он совершал плохие поступки. И до конца своей жизни сожалел о них. И в старости своей он видел великую страну мудрых, достойных, справедливых и добрых людей — переводил Сектант — Я не знаю, к чему приведёт путь Сонаваралинги-таки. И знает ли это сам Сонаваралингатаки. Но если Сонаваралингатаки будет не забывать, подобно Воффу, что творит зло ради блага страны, для него не всё потеряно. Вестник Шонек же готов помочь выбрать правильный путь и, всегда найдёт время выслушать Сонаваралингу-таки и рассеять его сомнения.

— Благодарю уважаемого Вестника за то, что выслушал меня — отвечаю, стараясь скрыть разочарование.

Выговориться то я выговорился, но никакого успокоения мне это не принесло. Хотя приведённый пример из тенхорабитского священного писания неожиданно оказал положительное действие. Не тем, что ваш покорный слуга, услышав про перебившего десять процентов подданных коллегу, успокоился, а благодаря тому, что остаток дня мои мысли крутились вокруг имени "Вофф" в тщетных попытках реконструировать исходное слово, изменившееся при прохождении через несколько языков. Но в отличие от "пырг-хырша", в котором явно угадывалось земное "прогресс", здесь я оказался бессилен. Возможно — в силу того, что на этот раз имел дело с именем собственным. Крутя слово и так, и этак, сумел отвлечься от воспоминания о лежащем в луже собственной крови подростке. А вечером меня вновь взяла в оборот Солнцеликая и Духами Хранимая.

Глава шестая

В которой герой использует в своих интересах чужую беду, а также не удивляется тому, чему следовало бы удивляться

— Вахаку! Сонаваралингатаки! — раздалось из темноты.

Ну вот, посидели, называется, в узком кругу: только те, кто стоял у истоков славного братства "пану макаки". Не успела наша компания предаться чревоугодию и алкоголизму под воспоминания о делах совместных да байки о том, чего успели натворить мы и люди Такумала порознь, как кому-то нужно обязательно припереться. И неймётся же людям, хоть и глухая ночь на дворе.

Я тщетно пытался рассмотреть хоть что-нибудь в темноте, царящей за пределами освещённого догорающим очагом и парой масляных светильников-плошек пространства под навесом. Ни черта не видать, только слышно сопение приближающегося человека. Наконец и сам он вышел на свет. Ага, заместитель Вахаку Локорурегуй.

— Что-нибудь срочное? — интересуюсь не очень довольно.

— Из Мар-Хона огнями сообщили, что приплыли первые чужеземцы — отчитался регой.

— Спасибо за новость. Не желаешь посидеть с нами? — появление вохейцев, даже неожиданно раннее, не природное бедствие и не очередной мятеж, подождут заморские купцы.

— Не могу, нужно проверить караулы — отвечает текокец с сожалением.

Ну и не надо: вопрос был задан чисто из вежливости. Нынешняя пирушка — сугубо для узкого круга тех, кто далёким уже солнечным днём вместе с юной тэми, которой ещё только предстояло стать таками, покинули Хау-По, возмущённые коварством и низостью бонкийского таки.

Исключение было сделано для одного Тагора. Впрочем, в глазах тех моих верных соратников, что ушли со мной на запад, тузтец давным-давно стал своим в доску. И за последние два года как-то позабылись неприятные для обеих сторон обстоятельства знакомства с бывшим "солдатом удачи".

Локорурегуй развернулся и, сделав пару шагов из-под навеса, вновь растворился в темноте. Народ, судя по всему, принесённую им новость пропустил мимо ушей: куда больше сейчас "макак" занимал рассказ Такумала о торге с Панхи по поводу цены двух медных топоров. Историю эту уже знали и так, но все готовы ещё раз послушать, как "олени востока" (практически официальное звание для моего оставшегося в Бонко зама) вдоволь поизмывался над представителем конкурирующей фирмы, прежде чем обобрал того как липку.

Я же задумался о принесённой регоем вести. Занимало меня даже не появление вохейских торговцев. И не то, что первый корабль в Мар-Хон прибыл более чем на месяц раньше среднестатистического срока. Здесь-то как раз ничего удивительного: плавание на местных лоханках, при всех ирсийских заимствованиях в области навигации, дело довольно непредсказуемое, и кто-то нынче сумел на старте опередить своих коллег-конкурентов, а потом, быстро расторговался в Тагире и рванул в конечный пункт маршрута.

Мысли мои крутились вокруг первой сигнальной линии между Мар-Хоном и Тенуком. Автором идеи был Тагор, по словам которого, в его родном Тузте и у соседей-укрийцев довольно широко использовали передачу важных сведений огнями ночью и дымом днём. Я тут же вспомнил про гелиографический и семафорный телеграфы. Правда, как вспомнил, так и забыл. Практически ничего для организации подобных систем связи не было: от зеркал для гелиографа или деталей для изготовления семафоров до персонала, способного передавать сообщения путём комбинации световых сигналов разной длительности или положений семафорных "лап". Да и нужды особой не было в таких дорогостоящих игрушках: что передавать-то на дальние расстояния? Так что ограничились обустройством цепи из десяти передающих "станций" в подходящих деревнях между Мар-Хоном и Тенуком. Пригодность населённых пунктов в этом качестве я предоставил оценивать тузтцу по двум основным критериям: небольшое расстояние от одной приёмно-передающей точки до другой, а также наличие возвышенностей в селении или поблизости, чтобы в итоге места сигнальных костров были в зоне прямой видимости одно от другого. В итоге "телеграфная" линия получилась немного ломаной. Но рабочие испытания продемонстрировали, что условные сигналы от мархонской Цитадели до резиденции типулу-таками более-менее надёжно передаются в течение пары часов. К сожалению, квалификация персонала, прежде всего подростков из Мужских домов на промежуточных "станциях" в деревнях, оказалась достаточной только для самых простых комбинаций. Пока что составлено было всего два варианта сообщений: на случай появления вохейских торговцев и при мятеже тинса-бунса.

Оба сигнала (первый — пять вспышек костра, второй — три вспышки) были отработаны несколько раз. Результаты признаны более-менее удовлетворительными. По крайней мере, через пару дней учебно-тренировочных занятий принимающая сторона в Тенуке уже понимала, какое именно сообщение пришло: "приплыли торговцы" или "тинса бунтуют". А что ещё нужно…. Первый блин, конечно, получился несколько комковатый. Но ничего, не боги горшки обжигают. И когда подрастёт первое поколение умеющих читать и писать папуасов, можно будет думать и о нормальных линиях оптической связи. Тем более что к тому времени, да поможет Морской Владыка, и передавать будет чего. А пока и так сойдёт. Благо расходы ракушечные: небольшой запас сухих дров, для пущей надёжности пропитанных пальмовым маслом, на каждой из двенадцати приёмно-передающих станций. Труд пацанов, обязанных дежурить на "точках", можно и не учитывать — при расслабленном туземном ритме жизни, когда в день работают не больше шести часов, посменное сидение нескольких подростков возле поленницы не подорвёт экономику задействованных в эксперименте деревень. Самое страшное — меньше времени у молодняка будет на идиотские забавы и развлечения. Впрочем, по словам "макак", которые по дороге из Мар-Хона в Тенук и обратно попутно заглядывали на оборудованные для передачи сообщений возвышенности, подрастающее поколение воспринимало поручение Сонаваралинги-таки насчёт дежурства вполне серьёзно и ответственно. Но при этом ничто не мешало молодняку использовать сигнальные "точки" в качестве мест для своих сборищ и нехитрых развлечений. А что — в глазах родителей и прочих взрослых вроде бы при деле, выполняют распоряжение очень высокого начальства; но реально-то ничем, кроме сидения возле кучи дров, не заняты, так что можно сколько угодно трепаться, дурачиться и демонстрировать друг перед другом свою крутизну.

От сигнальных костров и заморских купцов, о чьём появлении эти костры оповестили, мои мысли плавно перетекли к прошедшему съезду лучших представителей населения Пеу, который в едином порыве присягнул на верность Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками Раминаганиве, а заодно постановил, что отныне право наследовать трон имеют только потомки юной правительницы. Таковых, правда, ещё не существовало, но работа в данном направлении ведётся.

В общем-то, именно сиё грандиозное и небывалое в истории нашего благодатного острова мероприятие и позволило всей нашей компании собраться да вспомнить былые деньки: Такумал, как непоследнее в Бонко лицо просто обязан был явиться в Тенук, "когда Глаза Великого Топири взойдут из-за горизонта". Именно таким образом была сформулирована, после обсуждения на "Совете солидных и разумных мужей", дата "Земского собора". Указанное созвездие появлялось в зоне видимости как раз по окончании дождливого сезона, когда до созревания корней баки ещё оставалось больше полутора месяцев. Так что путешествовать по Пеу не мешают в это время ни погода, ни сельхозработы.

Вот и прибыл "олени востока" наряду с Панхи, Тонкутаки и иными бонкийскими боссами более мелкого масштаба в столицу. Пока добрались, у нас уже собралась публика из ближе расположенных земель. Делегация из Бонко была практически последней, кого ждали.

Мероприятие обошлось недёшево: попробуй прокорми почти две тысячи человек. Впрочем, прошедший год знаменовался хорошим урожаем, так что объесть Тенук до угрозы голода гости не сумели. Тем более что немалую помощь оказал Рамикуитаки, опустошивший свои закрома ради будущего своей племянницы и её потомства. Да и хонцы с вэйцами подкинули коя, который уродился ещё лучше баки.

Что до мяса, то неожиданную помощь оказал Рохоке, охотник-рыболов, подаривший мне в прошлом году шкуру местного ластоногого. Сонаваралингатаки ничего не забывает. Поэтому парень получил чуть ли не метровой длины гарпун, лично мною заговорённый. На радостях Рохоке, пользуясь наступающим затишьем на море, тут же отправился на поиски родичей животины, вокруг которой мы отплясывали в предыдущий сухой сезон. И, что самое интересное, нашёл. И даже сумел убить целых пять штук. И, гордясь дружбой с Великим и Ужасным Сонаваралингой, отдал мне практически всю свою добычу.

Получив в ответ совершенно искреннее моё заверение, что я всегда рад видеть отважного Рохоке. А что, парень действительно храбрец — с долблёнки бить немалых размеров свирепую зверюгу, в водной стихии весьма ловкую и проворную. О повадках гиликуму, как именовалась у папуасов эта животина, слышать доводилось ещё в Бонко, когда Понапе выменял где-то его шкуру для изготовления тех самых мехов, с помощью которых был выплавлен первый кусочек металла на Пеу.

Учитывая, что туша у здешнего моржетюленя в несколько раз больше свиной, то вопрос с мясом для участников съезда был практически решён, благо Рохоке со своим подарком угадал как раз к тому моменту, когда дорогие гости уже начали собираться. Часть мяса закоптили, часть засолили с пряными травками. А рыболов-охотник не остановился на одних ластоногих, подкинув пару центнеров рыбы. Благодаря чему свиное поголовье Текока пострадало куда меньше, чем ожидалось изначально. А что мясо имело специфический привкус, народ не очень волновало.

Но в любом случае, понесённые расходы и заботы о размещении гостей, поддержании санитарного состояния окрестностей Тенука, где вся эта орава разместилась, а также по охране порядка и предоставлении потребных секс-услуг для собравшихся, с лихвой окупились. Одно единогласное признание прав на престол Пеу за Раминаганивой и её потомками того стоило.

Но кроме этого я имел кучу встреч и разговоров с самыми разными людьми со всего острова: и с таки соседних областей, с которыми до сих пор как-то не довелось пересечься, и "сильными мужами" Сонава, Огока и Ванка, где своих единоличных правителей почему-то не имелось. Большинство контактов, разумеется, сводились к взаимному представлению друг другу и паре-тройке стандартных фраз о здоровье и видах на урожай. Впрочем, не все из таких бесед были совсем уж бессмысленными: например с правителями-таки, общение с которыми как раз и протекало в основном в формате обмена любезностями по папуасскому этикету. Посмотреть в живую на тех, кого в ближайшее время предстоит ломать и подчинять, совершенно не лишнее занятие: иной раз пять минут общения воочию даст больше информации о человеке, нежели многочасовые расспросы о нём.

На следующее утро нарисовался и гонец из Мар-Хона, с более подробным сообщением: приплыл корабль; на нём вернулись трое из семи туземцев, сумевших завербоваться в экипажи к вохейцам, а также "два чужеземца, которые сразу пошли к Тонеки. Тот после разговора с ними велел Ванимую передать Тагору вот это для Сонаваралинги-таки".

Посыльный протянул мне "это" — полоску сонайского тростника, покрытую знаками "народного" письма. Я передал письмо тузтцу. Бывший наёмник быстро пробежал по посланию глазами, и тут же начал переводить.

"Вернулся Шивой. Привёз мастера, умеющего получать железо и бронзу. Настоящего" — Тагор хохонул — "Ещё два нужных Сонаваралинге-таки человека прибудут чуть позже. Он, правда, не уточняет, кого сумел найти из затребованных тобою мастеров. Все твои люди, которые нанялись служить торговцам в прошлом году, живы. Но один из них заболел и остался в Вохе. За него можно не беспокоиться: он уже пошёл на поправку и находится на попечении тенхорабитов". Тузтец замолчал на миг, и добавил: "В конце Шонек пишет как-то непонятно…. Есть важные новости, но о них он будет разговаривать с Сонаваралингой-таки лично".

На всякий случай уточняю: "Точно ничего больше нет про эти важные новости, принесённые Шивоем?"

— Нет — пожал плечами Тагор — Только то, что есть важные вести. И всё.

— Сегодня, как только начнёт спадать жара, отправимся в Мар-Хон — распорядился я — Прикажи воинам собираться.

— Хорошо — тузтец чуть кивает головой и отправляется отдавать команды.

Интересно, что за известия приплыли вместе с помощником Вестника. Главное, чтобы не о какой-нибудь местной мировой войне: тогда и торговля, на которую у меня столько надежд, и вербовка специалистов при посредничестве тенхорабитов, накрываются медным тазом. А при особом невезении, если размах боевых действий превысит все разумные пределы, как бы и до нас война не дотянулась.

Орлы мои собирались в дорогу как всегда неторопливо. Я уже успел не только выбрать из своего немалого личного арсенала оружие и навешать на себя положенные по статусу побрякушки, но и выслушать длинную лекцию Солнцеликой и Духами Хранимой на тему: "Королевскому высочеству будет катастрофически не хватать Сонаваралинги в течение следующих трёх дней. И вообще…" Сопровождала свою речь Рами красноречивыми поглаживаниями по уже намечающемуся животу. Таниу, кормившая в это время сына грудью, смущённо улыбалась.

Так что пришлось пообещать, что вернусь быстро и привезу каких-нибудь заморских диковин. Никаких распоряжений моим дамам делать не приходилось: новая управительница, невзирая сперва на беременность, а ныне на грудного ребёнка, прекрасно справлялась с огромным хозяйством типулу. И у неё ещё оставались время и силы на моральную поддержку своей подруги и покровительницы в новом для той положении, которое в прошлом моём мире частенько именовали "интересным".

Но наконец, моя свита была в сборе и, выслушав прощальную речь Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками, я двинулся на запад. Переправа через Алуме; изученная за последние полтора года во всех подробностях тропа, соединяющая Тенук с Мар-Хоном. Пара остановок для короткого отдыха в попутных деревнях, и уже в сумерках входим в столицу Побережья. До Цитадели добираемся в полной темноте. Сегодняшний наш маршрут налегке, с одним лишь оружием, в сущности, лёгкая прогулка в сравнении с иными из походов, в которых доводилось поучаствовать членам братства "пана макаки". Так что сил у них хватает не только на плотный ужин, но и на дружеский трёп с нёсшими службу в Мар-Хоне товарищами. Ну и я тоже не настолько вымотан, чтобы не побеседовать с Шонеком и его недавно приплывшими единоверцами.

Вестника я застал в компании Шивоя и незнакомого чужеземца. "Это Чирак-Шудай. Его можно назвать одним из лучших мастеров по выплавке металлов на островах Востока" — представил новенького тенхорабитский патриарх. Потом Шонек что-то прошипел на вохейском металлургу, тут же пояснив мне: "Я сказал ему, что ты второе лицо в этой стране. И именно по твоей воле Чирак-Шудай здесь".

— Он будет работать один? — спросил я.

— Первое время Чирак-Шудаю будут помогать Хиштта и ваш Тухупу — ответил Вестник — Если же мастеру потребуются более опытные помощники, то он пригласит их сюда, на Пеу, через наших братьев.

— Он уже видел нашу медеплавильню? — любопытствую.

— Да.

— И что мастер сказал?

— Для людей, которые дошли до всего сами, без посторонней помощи, и сделали это совсем недавно, очень неплохо — что ж, довольно дипломатичный ответ.

Тут же тенхорабитский патриарх в своей обычной манере начинает пересказывать на вохейском наш разговор своим единоверцам. Металлург что-то недоверчиво, как мне показалось, у него переспрашивает. Шонек отвечает. При этом оба то и дело бросают взгляды на меня. Понимаю с пятого на десятое: в разговоре мелькают слова "медь", "не похоже", "точно", "вохе", "слышал".

Не дожидаясь моего вопроса, Вестник говорит: "Я сказал Чирак-Шудаю, что именно ты, Сонаваралингатаки, научил людей Пеу получать медь. Он тогда сказал, что ты, наверное, коль не вохеец, то родом из северных земель. Я же ответил, что хотя твой отец моряк с одного из наших кораблей, но ты всю жизнь провёл на острове и до недавнего времени вообще не общался ни с кем из вохейцев или иных чужаков. Тогда Чирак-Шудай сказал, что ты великий человек".

— Духи подсказали мне, что и как делать — стандартная фраза автоматом сорвалась с моих губ — И я уже почти три года не занимаюсь сам получением меди. Здесь это делает Тухупу. На востоке же с медью работает Атакануй.

Шонеку оставалось только укоризненно хмурить брови: с точки зрения правоверного тенхорабита, чей Бог не осязаем, вездесущ и наполняет собой весь мир, но при этом не говорит со своими адептами напрямую или через жрецов, подобно божествам местных традиционных пантеонов, общение с духами являлось сущим суеверием и дикостью, если не происками оппонентов тенхорабитского Бога. Не знаю, стал ли Вестник говорить своим собратьям по вере про мои особые отношения с потусторонними сущностями.

— В послании на тростнике ты написал о какой-то важной новости — сменил я тему разговора, заодно уходя от слишком скользкого поворота в беседе.

— Хиштта привёз дурные вести — помрачнев, ответил Шонек — Была очередная война царств Востока с Палеове. Тюленеловы вновь победили. После этого в Вохе словно с ума посходили. Во всех бедах обвиняют Людей Истины и Света. Многие нас считают пособниками палеовийцев. Наших братьев убивают повсюду. Они спасаются во владениях сильных мужей из числа тех, кто благожелательно относится к тенхорабубу. Но даже царь может оказаться бессилен перед яростью вохейских ганеоев. Тем более что среди его окружения хватает тех, кто слушает жрецов старых богов, которые призывают истреблять нас. Люди бегут из пределов Вохе на соседние острова. Но где будут рады чужакам, тем более таким.

— Мне очень жаль — говорю, стараясь придать лицу выражение скорби и сочувствия. Сам, однако, мысленно облегчённо выдыхаю: благодарение предкам-покровителям, не война. А чужие проблемы — это чужие проблемы. Не мои. Потом спрашиваю: "А Люди Истины и Света хоть как-то помогают Палеове против правителей Востока. Или это полная ложь?"

Вестник не успел ответить — Чирак-Шудай о чём-то его спрашивает, Шонек вынужден отвлечься, бросив металлургу несколько шипящих фраз. После чего тот в компании Шивоя удаляется.

"Я сказал Чирак-Шудаю, что наш разговор дальше пойдёт о новостях из Вохе и иных стран, которые он и так знает.

А про помощь Людей Света и Истины тюленеловам: конечно, это ложь. В Палеове наших братьев преследуют так же, как в Вохе или Укрии. А может быть, ещё сильнее. На Востоке не любят нас за нашу веру, но хотя бы ценят знания и умения исповедующих тенхорабубу. Последние лет десять, после того, как палеовийцы показали свою силу, правители стали покровительствовать нашим ремесленникам как тем, кто может дать оружие для борьбы с варварами с Северных островов. А у палеовийцев хватает своих умельцев, да и с Ирсом по-прежнему не все связи разорваны. Так что нашим братьям в Палеове ещё хуже, чем в Вохе".

— Вы поддерживаете общение с тенхорабитами Палеове? — вопрос вырывается сам собой. И следом ещё один — Ты сказал, что не все связи Палеове с Ирсом разорваны. Значит, что раньше они торговали (употребляю вохейское слово) друг с другом больше. И по чьей вине торговля сократилась?

— Наши братья в Палеове находят способы связаться с руководителями общин на востоке. Да и торговля между захваченными тюленеловами островами Южного архипелага и Востоком полностью не прекратилась. Последние годы, когда не было открытой войны, палеовийские наместники на южных островах смотрели на такую торговлю сквозь пальцы. Да и среди палеовийских моряков с военных кораблей, что бывают в портах Востока, тоже попадаются Люди Истины и Света — ответил Вестник — А что до связей Ирса и Палеове… Нынешнее могущество Северного архипелага создано за счёт торговли с Западным материком. Сначала отдельные цари тамошних островов торговали с Ирсом, меняя рыбу, этеш, мясо и шкуры на ирсийские приспособления, облегчающие труд и позволяющие обрабатывать одному земледельцу в десять или двадцать раз больше земли, чем с помощью цхвитукхов. Потом палеовийцы начали сами делать некоторые из этих приспособлений, по-ирсийски их называют "машщини", покупая у ирсийцев уже только те их части, которые требовали большого искусства в изготовлении.

— Палеовийцы научились ирсийскому колдовству? — я вспоминаю о необходимости изображать дикаря, и тут же, не забывая о практической стороне дела — А что эти "машщини" делают? И этеш это что?

— Этеш — это зёрна растений, которые в Вохе и большинстве других стран употребляют в пищу — объясняет Шонек и продолжает несколько снисходительно — Никакого колдовства в "машщини" нет. Ты сам научился плавить медь. "Машщини" по сравнению с запряжённым в повозку цхвитукхом или лодкой под парусом то же самое, что выплавить нож из меди по сравнению с изготовлением каменного ножа путём отбивания от куска камня лишнего.

Теперь вспомнил, что слово это, "этеш", слышал пару лет назад от Баклана с Сектантом, когда пытал их, ещё в Бонко, насчёт жизни и быта в Вохе. Помнится, тогда я пришёл к выводу, что основу рациона вохейцев составляли зерновые, в противоположность корнеплодам у папуасов. У тагирийцев, со слов Ньёнгно, тоже в пищу идут какие-то злаковые — может быть, те же, что и у северных народов, может и другие: на Земле вон в Европе и на Ближнем Востоке пшеницу в основном выращивали, в Китае рис, индейцы — кукурузу, а негры в Африке какое-то сорго.

— Когда мы получаем медь из сонайского камня, нужно много заклинаний — возражаю тенхорабиту в рамках изображения невежественного папуаса, полного суеверий и предрассудков. Потом добавляю — А мастера, которые с камнем работают, свои заклинания говорят. Без заклинаний не обойтись. Даже когда кой с баки сажаешь, а потом пропалываешь и собираешь урожай, нужно их говорить.

— Наши ремесленники обходятся без заклинаний.

— А ты откуда знаешь? — интересуюсь — Может быть, они свои заклинания произносят. Только тебе про это не говорят. Знают: ты их будешь за это ругать. Вот и скрывают.

— Есть книги, в которых описаны премудрости разных ремёсел — терпеливо разъясняет Вестник — Там никаких заклинаний нет. Любой человек, прочитав такую книгу, сможет научиться тому ремеслу, которое описано в книге.

— И он будет равен опытному мастеру, который много лет занимался этим ремеслом? — задаю вполне естественный вопрос.

— Нет, но постепенно, за несколько лет, сможет научиться.

— Он, наверное, нужные заклинания сам подбирает — предполагаю я — Когда начали добывать медь из сонайского камня, то мы с Атакануем долго искали такие заклинания, чтобы всё хорошо получалось. Почти два года на это ушло. Но Атакануй и дальше постоянно новые заклинания искал. И сейчас, поди, ищет. Тухупу тоже. Я, правда, не интересовался у него. Других дел много.

Решив, что достаточно поизображал папуаса, да и над старым человеком издеваться как-то стыдно, возвращаюсь к интересующему меня вопросу: "Сначала ирсийцы свободно торговали с палеовийцами. А потом?"

— Это при царях началось. Ирс готов был торговать без ограничений. Разве что своё оружие не соглашались продавать тамошним правителям. Цари же покупали всё, на что хватало их собственных товаров. Но общение своих подданных с людьми Ирса они всячески ограничивали. Потом была большая война между разными царствами Северного архипелага. Победителей в ней не было: царей свергли, захватившие власть сильные мужи с разных островов договорились и создали союз. Править стал этим союзом Совет Сильных Мужей. В нём собираются представители самых богатых и знатных семей крупных островов.

— Ирсийцы стали сворачивать торговлю после свержения царей? Они были такими большими друзьями?

— Нет. Сразу после свержения царей ничего сильно не поменялось — покивал головой Шонек — Торговля шла, как и прежде или даже ещё больше. Сначала новые правители Северного архипелага занимались своим внутренними делами. Непростое дело, заставить тех, кто совсем недавно смотрел на соседа как на врага, действовать теперь бок о бок. Но Совету Сильных Мужей удалось как-то примирить обитателей разных островов. Тогда и появилось название Палеове. Раньше у тамошних жителей не было общего имени. Каждое из царств и его народ назывались по-своему. А примирить и объединить всех удалось на том, что обитатели Северного архипелага начнут завоевание соседей. Благодаря чему все — и простые люди, и благородные — получат много военной добычи и рабов, которые будут работать на них. Вот когда палеовийцы стали захватывать ближних и дальних соседей, ирсийцы стали проявлять недовольство.

— А в чём это недовольство выражалось?

— Сначала ирсийцы ограничили торговлю теми "машщини", с помощью которых можно делать оружие или использовать их сами как оружие. Условием продажи стало использование "машщини" только для изготовления мирных вещей — ответил Шонек — Когда же палеовийцы начали захват островов Юго-Западного архипелага, то на Ирсе некоторые стали говорить, что нужно остановить или вообще прогнать тюленеловов.

— Ирсийцы же воевали с жителями Юго-Западного архипелага? Зачем им защищать своих врагов?

— Ирсийцы, прежде всего, выступают за мир и взаимовыгодную торговлю между разными странами. Сами они никогда не нападали первыми.

— Я слышал, что острова воевали с ирсийцами, потому что те захватили их владения на материке.

— Войны, в которых ирсийцы изгнали скилнцев, инталцев и кельбекцев со своего материка, начинались из-за притеснений со стороны островитян над местными племенами. Последние обращались за помощью к ирсийцами.

— А как сейчас живут эти племена, позвавшие на помощь ирсийцев? — вопрос совершенно непраздный. Что-то мне напоминает политика этих загадочных жителей заокраиного запада. Учебник истории за пятый класс средней школы: "разделяй и властвуй". Римляне, кажется, этим баловались.

— Не знаю. Наверное, живут под властью Ирса. — буркнул тенхорабитский Вестник, видимо понимая, куда я клоню, и добавил, предупреждая следующий мой возможный вопрос — Думаю, они сейчас живут намного лучше, чем имея в соседях скилнцев или кельбекцев. Пырх-хрыш…

— А почему ирсийцы палеовийцев не выгнали с Юго-Западного архипелага? — спрашиваю — У них сил не хватает на это?

— Если бы они захотели, то не только бы загнали тюленеловов на родные острова, но и Палеове захватили — отвечает Шонек — Только на Ирсе всё решает народ. А большинство не хочет войны.

— Почему? Они трусы?

— Не думаю — пожимает плечами мой собеседник — Поражения от Палеове никто там не боится. Это точно. Просто одни не хотят войны, чтобы не отвлекаться от своих мирных дел. Другие, потому что такая война потребует расходов, но не даст военной добычи, поскольку ирсийцы не занимаются грабежом побеждённых. Третьи считают, что нехорошо вмешиваться в дела народов Хшувумушщи. Это всё я лично слышал от тех ирсийцев, с которыми мне доводилось общаться.

— То есть ирсийцы перестали продавать палеовийцам то, с помощью чего можно делать оружие. И смотрят, как жители Тюленьих островов захватывают земли у них по соседству.

— Власти Ирса ограничились таким запретом — ответил Шонек — Но они не ставят никаких препятствий своим подданным, если те хотят помогать скилнцам или кельбекцам бороться против Палеове.

— И много таких находится?

— Говорят, что есть. На Ирсе довольно много тех, кто бежал в прежние годы с островов: ирсийские воспитанники после неудачных попыток установить дома ирсийские порядки, тенхорабиты, иные притесняемые царями или могущественными людьми, просто искавшие лучшей и спокойной жизни. Когда их родные страны подверглись нападению тюленеловов, прежние обиды забылись. Ну и коренные ирсийцы, которые считают, что палеовийцев нужно остановить.

— А что творится сейчас на этом Юго-Западном архипелаге?

— Палеовийцы заявляют, что полностью его захватили. Но во многих местах их власть очень непрочная. На Скилне, насколько, я могу судить по тем вестям, что доходят через наших братьев, половина острова им не подчиняется. Скилнский царь и вся его семья погибли при первом нападении тюленеловов. Но с Ирса прибыл двоюродный брат погибшего царя. Много лет назад он был в заложниках на Ирсе, потом, возвратившись домой, затеял преобразования, не смог заручиться поддержкой народа и сильных мужей, как и большинство, вынужден был спасаться бегством. Долго жил на Ирсе. А когда его родина оказалась в опасности, вернулся. Те скилнцы, что не смирились с господством варваров, провозгласили его новым царём, под именем Сингалун Пятый. И теперь он возглавляет борьбу скилнцев против захватчиков. На других островах тоже везде есть те, кто пытается изгнать тюленеловов. И с Ирса им идёт помощь.

Да, весело палеовийцам: захватили огромную территорию, и получили кучу вьетнамов разного размера. К счастью для них, ирсийцам пока что лень возиться с обнаглевшими дикарями, нахватавшимися знаний и технологий.

— Какая помощь? Оружием?

— Точно не знаю. Если и оружием, то в нарушение запретов своих властей — Шонек покивал головой — Если тебе, Сонаваралинга, это интересно, я могу попросить своих братьев сообщить о положении дел на Юго-Западном архипелага подробнее.

— Хорошо, попроси — соглашаюсь.

Что-то отвлеклись мы на дела в противоположном конце Земноморья. Поэтому я говорю: "То, что людей одной с тобой веры убивают и изгоняют на Вохе, важно для тебя. Но на жизни Пеу никак не сказывается. Или ты хочешь сказать ещё что-то?"

— Э-э-э — старый тенхорабит замялся на минуту — Когда мои братья страдают и гибнут, мне должно быть с ними.

Я с интересом ожидал продолжения.

— Сонаваралингатаки, прошу тебя отпустить меня — добавил Шонек просительно. Тут же он продолжил — Тебе было обещано, что наши собратья найдут мастеров для обучения людей Пеу разным ремёслам и премудростям. Мы не отказываемся от своих обещаний. Чирак-Шудай уже здесь. Может быть, в этом или в следующем году прибудут человек, знающий как правильно прокладывать каналы и строить хорошие дороги, а также мастер, умеющий делать корабли. Они, конечно, не сравнятся с Чирак-Шудаем в своих ремёслах, но всё равно хорошо знают своё дело. Будут и другие. Тем более что Шивой и Хиштта остаются здесь вместо меня.

— Из твоих помощников кто-то почти всё время будет за пределами Пеу — недовольно ворчу — Значит, у меня остаётся только один заложник, менее важный, чем ты. И кто будет вместо тебя, Шонек, заниматься новым Мужским домом для сыновей лучших людей нашего острова?

— Извини, Сонаваралинга, но даже если ты не разрешишь мне уплыть, то мои мысли будут всё равно далеко отсюда, с моими страдающими собратьями — ответил Вестник сокрушённо — А заложники тебе не нужны. Мы готовы помогать тебе, насколько можем, потому что дела твои — шаги по Пути Истины и Света, несмотря на то, что ты не принимаешь его на словах.

— Тебя хорошо знают не только друзья, но и враги — пробую отговорить старика — Тебя легко смогут узнать и убить.

— Я достаточно пожил на свете — грустно улыбается тенхорабит — А если перед гибелью смогу хоть немного утешить и добавить уверенности в душах своих братьев, то могу считать, что моя смерть будет ненапрасной.

Тоже мне, Януш Корчак бронзового века. Беда с этими гуманистами.

Впрочем, тут же оказывается, что на самом деле от Шонека может оказаться и практическая польза: несмотря на не очень хорошие обстоятельства, при который тот покинул в своё время Тоут, у Вестника ещё сохранились там полезные связи. Вроде бы родной остров моего собеседника не затронуло вохейское антитенхорабитское безумие, а работящие подданные никому ещё не мешали. Вот и едет теперь Шонек договариваться о приёме беженцев. Подобный поворот в разговоре наталкивает меня на новую мысль. Причём довольно привлекательную, с моей точки зрения.

— Скажи, Шонек, а сколько их, твоих единоверцев, которые ищут безопасного места для жизни? — задаю вопрос.

— Несколько десятков сотен — отвечает Вестник.

— Часть ваших людей: десять или двадцать сотен можно привезти сюда — и тут же поясняю — Я понял, что среди верящих в тенхорабубу много ремесленников. Они будут нужны на Пеу. Даже не очень опытный человек, способный плавить металл, лучше никакого.

— Хороших мастеров, которые могут научить чему-то других, среди них не очень много — пожал плечами Вестник — Такие работают у царя или сильных мужей, и те их защищают. Пока им нет нужды спасаться бегством. Да и просто ремесленников среди наших братьев не так и много. В основном это обыкновенные крестьяне. От людей Пеу они отличаются только тем, что землю не копают руками, а делают это с помощью цхвитукхов.

— Даже это может быть полезно — заверяю тенхорабитского патриарха-смертника — Я намерен развести много цхвитукхов. Чтобы научить моих людей с ними обращаться, нужны будут наставники. Одного Ньёнгно будет мало для этого.

— Вохейцы и жители вашего острова очень разные — с сомнением говорит Шонек — Наши собратья ничем, кроме веры, не отличаются от прочих обитателей Вохе: у них один язык, одни обычаи, и внешне тенхорабита не отличишь от соседа, который почитает старых богов. Но даже одно различие в вере ведёт к вражде и убийствам. А когда рядом оказываются два народа, отличающиеся и по языку, и по внешности, и по всем обычаям, любой малый повод может обернуться кровью. Да и земля здесь не подходит под те растения, которые вохейцы привыкли возделывать дома. А кой и баки они выращивать не умеют.

— А каким должно быть место, подходящее для вохейцев? — интересуюсь.

— Суше, чем здесь.

— На Пеу есть места, где дождей выпадает много меньше, чем в Хоне и Текоке. На противоположной стороне острова. И там никто не живёт. И сонаи, и рана, чьи селения лежат поблизости, считают те места своими. Но между ними никогда не было войн из-за них: никому не нужно место, где невозможно выращивать кой с баки. Твои братья не будут никому мешать и вызывать ненависть.

— Нужно посмотреть ту землю — Вестник задумался.

— Ты или Хиштта с Шивоем сможете точно сказать, подходят ли те места для ваших соплеменников?

— Родители Хиштты крестьяне. Он что-то должен помнить. Сказать, удобно для жизни то или то место или нет, может. Кроме того, он будет не один. Я попрошу Тшур-Хапоя, капитана того корабля, на котором вернулся Шивой, довезти моих помощников туда. Все вместе они и посмотрят. Многие моряки родом из деревень.

— Туда долго плыть — заметил я — Нужно будет огибать половину Пеу. И ветер сейчас будет дуть им навстречу. Может, быстрее будет пешком добраться до Сонава, а оттуда спуститься к морю?

— Может быть — не стал спорить тенхорабит — Я поговорю завтра с Тшур-Хапоем. Если он согласится отвезти Хиштту и Шивоя, то я договорюсь с ним. Если же откажется, то им придётся добираться сушей. Тогда ты, Сонаваралинга договорись о проводниках.

— Хорошо. Только пока ещё рано смотреть землю. Сначала нужно обсудить между солидными и разумными мужами, которые помогают править нашей Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками: согласны ли они пустить чужеземцев на Пеу. Потом, выслушав всех, наша правительница примет решение. А затем нужно договориться с сонаями. Это ведь их земля.

— Лучше мои помощники посмотрят место сейчас. Нам нельзя терять время: на обсуждения в вашем совете уйдёт немало времени, потом будут переговоры с твоими сородичами. Так что пусть Хиштта и Шивой побывают там, убедятся, что там вообще можно жить. А в это время я и ты, Сонаваралингатаки, убедим советников и типулу-таками, что от вохейцев не будет вреда для Пеу, а одна только польза.

— А ваши единоверцы успеют добраться от Вохе до Пеу в этот сухой сезон? — только сейчас соображаю об особенностях местного судоходства.

— Тшур-Хапой прибыл на полтора месяца раньше обычного срока. Где-то ещё месяца три года будет благоприятствовать плаванию от Вохе к Пеу.

— Это время уйдёт на дорогу в один конец — тут я вспоминаю, что вообще-то направление ветров сейчас препятствует плаванию от нас на север, о чём и говорю — И как ваш Тшур-Хапой будет плыть против ветра?

— Ну, есть способ обмануть ветер — отвечает Шонек.

— Какой? — вохейские корабли способны идти косыми галсами против ветра (если я правильно помню слово из книг "про приключения"). И при сильной нужде местные капитаны данный способ используют. Но времени подобное движение всё равно будет отнимать больше, чем плавание с попутным движением воздушных масс.

— В море есть свои реки — сказал тенхорабит и пояснил — То есть, в некоторых местах вода течёт, словно река в берегах. Одна такая "река" пролегает не очень далеко от берегов Пеу: всего в десяти сотнях перелётов стрелы от западного берега вашего острова. И несёт свои воды почти до берегов Вохе.

Я попробовал прикинуть — вохейский "перелёт" метров сто-сто двадцать будет. Тысяча таких перелётов около сотни километров.

— Торговцы, плавающие к вам, пользуются этим потоком — добавил Шонек — Только они попадают в него через полтора месяца плавания: не так далеко от Вохе, когда их путь пересекается с ним. Но ничто не мешает войти в него ближе к берегам Пеу. Дорога с помощью этой "реки" должна сократиться на целых пятнадцать дней.

— А вам откуда известно про этот путь?

— От ирсийцев — ответил Вестник — Их мореходы обошли все моря нашего мира, и составили подробные описания ветров и поведения вод. Перечислены также все крупные острова и описаны их очертания. Наши братья стараются, чтобы сведения обо всём этом не доставались чужакам. Для Тшур-Хапоя придётся сделать исключение. Он и так уже для того, чтобы Шивой мог оповестить меня, плыл сюда прямиком от Икутны, не заплывая в Тагиру. Икутна, это такой остров, примерно в десяти днях пути от Вохе — пояснил Шонек, заметив моё недоумение — Местный царь признаёт Владыку Вохе старшим братом. Торговцы, плавающие к вам, с этого острова отправляются в Тагиру. И именно к берегам Икутны обычно они возвращаются с Пеу. Да и некоторые торговцы, что посещают вашу страну, тоже родом с Икутны.

— Он не привёз бронзового оружия? — интересуюсь.

— Нет, только железные мечи и топоры, а также ткани, которые любят тагирийцы.

— Значит он не получит в этом году от нас свои ракушки…

— Наши братья в Вохе возместят ему неполученное — ответил Шонек.

— Как они это сделают, если им приходится спасаться?

— Некоторые наши братья скрывают свою веру. Среди них есть разные люди. И такие, которые имеют много ракушек. И такие, что служат "сильным мужам" и самому царю, и могут многое решать.

Ни хрена себе…. Похоже, у тенхорабитов целая мафия. И подтверждая эту мою мысль, Вестник добавляет: "Тшур-Хапой, кроме возмещения за свои труды и потерянные доходы, получит отныне право обратиться к нашим братьям в трудное для него время. Хотя он не верит в тенхорабубу, но к нему будут относиться, словно он один из нас. А поддержка Людей Света и Истины большое дело".

— Мы можем взять его оружие в обмен на ракушки — предлагаю — За такое количество ракушек, на которое он мог бы обменять свои мечи и топоры в Тагире. А ткани… — тут я вспомнил, что добывающие медную руду в Талу туземцы постоянно жалуются на холод, да и простывшие среди них не редкость — Тем, кто добывает сонайский камень, нужна одежда. Может, эти ткани подойдут? — всё-таки даже тонкие штаны и рубашки лучше, чем их полное отсутствие.

— Нужно подумать — ответил Шонек.

— Хорошо, тогда я отправлю Тагора, чтобы он посмотрел оружие и ткани, привезённые Тшур-Хапоем. Хиштта с Шивоем пусть готовятся к путешествию, а мне предстоят разговоры с разумными и солидными мужами, типулу-таками, а потом и сонаями. Давно я не был в гостях у моих родственников в Сонаве — добавляю. Потом вспоминаю о юридической стороне вопроса.

— У себя дома ваши братья по вере были ганеоями или дареоями?

— Скорее ганеоями — после некоторого раздумья ответил Вестник — Или даже хуже. Как тинса с бунса сейчас. Большинство крестьян отдаёт от трети до половины урожая тем, кто правит их землёй.

— Когда закончилась война, тинса с бунса должны отдавать только одну пятую урожая. А деревни, которые не поддержали последний бунт, всего одну десятую — возражаю Шонеку.

— Тем более — улыбается тенхорабит грустной улыбкой — Земледелец из Вохе сказал бы, что люди Пеу живут, словно в Блаженном краю: земля их обильно даёт плоды, и над ними нет сборщиков податей и жадных ростовщиков.

Последнее слово опять было вохейским, но я его уже слышал раньше, когда разбирался с последствиями прошлогоднего сектантова влезания в долги к Кушме-Чикке. В устах всех — от Тагора до Шонека звучало оно только в негативном контексте.

— Тогда ты или твои помощники можете говорить одну правду, приглашая своих собратьев в страну, похожую на ваш Блаженный край — предлагаю я — Первые пять "дождей" беглецы будут свободны от дани. А потом станут отдавать одну пятую урожая или плодов того ремесла, которым занимаются, в пользу типулу-таками.

— Думаю, это должно привлечь людей — ответил Вестник — В Вохе обычно, когда переселяют крестьян на новое место по воле "сильного мужа", освобождают от податей на первый год. А на следующие два или три года даётся послабление: вместо половины урожая господину достаётся пятая или десятая часть.

— Прочие же права же у них будут как у дареоев из числа жителей Пеу — продолжаю — Дети их и они сами могут служить регоями. Конечно, тогда от податей семья освобождается.

— Значит, наши братья будут по своему положению между гане и даре? — уточняет Шонек.

— Да.

С удовольствием бы уравнял всех в правах и свободах. Но подобное, увы, совершенно не реально в папуасских условиях. Вот и приходится городить и нагромождать сословную лестницу. Мало того, что к ганеоям и дареоям уже прибавились "новые ганеои", средние по статусу между рабами и крепостными, так недавно сотня ганеойских семей из Вэя и Хона, пожелавших переселиться в Тинсок в окрестности Тин-Пау, была переведена в "полудареои" — обязательные для прочих представителей местной низшей касты подати им отменили, но в регои путь закрыли. Теперь вот новая социальная группа нарисовывается, которая, наоборот, будет платить налоги, но зато получает право переходить в военно-служилое сословие. Плюс к этому и тинса-бунса поделили на три группы. Причём чует моё сердце, что на этом дело не остановится: так что получим на выходе, как у вохейцев, десяток каст низших и ещё пяток высших.

— Хорошо — ответил после очередной паузы старый тенхорабит — Это может привлечь многих. Конечно, не каждый отважится на долгий и опасный путь через открытое море. Но те, кто способен решиться на такое, будут способны на большее, чем оставшиеся. Опыт всех переселений и новых поселений, которые образовывались у разных племён и народов, говорит, что на дальнюю дорогу отваживаются самые лучшие работники, да самые смелые и деятельные. А пустые люди остаются дома.

Утром я даже не знал, с чего начать: нужно было и с мастером-металлургом побеседовать насчёт организации выплавки стали и потребных для этого людских и материальных ресурсах; и с вохейским торговцем, решившим стать тенхорабитским другом, поговорить о покупке его товаров; и начать подготовку экспедиции на восток Пеу; и срочно возвращаться обратно в Тенук, дабы обрабатывать "солидных и разумных мужей" насчёт разрешения на поселение чужаков на нашем острове.

Последнее, несмотря на первоочерёдность (с учётом времени, потребного на обсуждение сначала в столице, а потом, в случае положительного решения, и с сонаями) однако сразу же решил отложить. По причине того, что столь быстрое возвращение из Мар-Хона в Тенук с последующим форсированным обсуждение вызовет ненужный ажиотаж, который может не самым лучшим образом сказаться на положительном решении вопроса.

Об этом я и сказал Шонеку, заявившись к нему спозаранку. Тенхорабитский Вестник счёл мои аргументы не лишёнными смысла. "Тебе лучше знать, Сонаваралинга, как следует решать дела с сильными мужами твоей страны" — покивал он головой. Не вызвало особых возражений и моё намерение отложить беседу с Тшур-Хапоем насчёт его товаров на более поздний срок: купец всё равно будет здесь торчать, пока не пройдут все переговоры и обсуждения в столице и Сонаве, а перед самым отплытием можно будет сторговать его оружие и ткань за меньшую цену. Торговец и так поимеет с тенхорабитов компенсацию неполученной в этот сезон прибыли. Это сектантам он теперь друг. Для меня же Тшур-Хапой обыкновенный торгаш, втридорога впаривающий наивным туземцам дешёвое тагирийское оружие.

А вот с организацией обследования восточного побережья Пеу затягивать не следовало. Потому я для начала направил Шонека с Хишттой к Гоку, чтобы тот опросил состоящих в наших рядах сонаев и сунуле, обитающих на северном побережье ближе всего к пустующим землям, на предмет того, как ловчее добраться дотуда. Шивой же подрядился переговорить насчёт возможности сплавать на восток острова с капитаном корабля. А уже по итогам этих разговоров будет видно, как получится быстрее и проще.

Ну а сам я, взяв в качестве переводчика Тагора, заглянул к мастеру-металлургу. Тот занимался обустройством выделенного ему жилья: когда мы вошли в хижину, Чирак-Шудай вместе с Сектантом мастерил какое-то деревянное сооружение. Больше всего напоминало это стеллаж под книги. Потом на глаза попались и сами книги: два полных короба, сплетённых из тонких длинных ветвей.

Поздоровавшись с металлургом, и дождавшись, пока тузтец переведёт моё приветствие и ответ иностранного специалиста, я показал на короба и сказал, через Тагора, разумеется: "Хочу посмотреть". Чирак-Шудай несколько настороженно следил, как дикарский правитель тянется к потрёпанному корешку и берёт книгу в руки. Впрочем, увидев, как я держу "источник знаний", он быстро успокоился и теперь глядел просто с интересом: что же не умеющий читать туземец будет делать дальше.

Книжка оказалась по химии — об этом, по крайней мере, свидетельствовала Периодическая система Менделеева на развороте обложки. Система как система: значки и номера элементов, названия по-вохейски мелкими буковками, атомные веса, группы пронумерованы латинскими цифрами, ряды — арабскими. Разве что привычного портрета создателя данной системы нет. Наверное, мне следовало бы тихо офигевать, но после "пырг-хрыша" и "машщини", я уже ничему не удивлялся. Полистал книгу: судя по формулам реакций и рисункам, это учебник по общей и неорганической химии.

В рамках изображения невежественного, но любопытного, дикаря спросил: "Здесь рассказывается, как делать железо и медь?" Тагор передал мой вопрос, и тут же перевёл: "Нет, эта книга о свойствах самых разных веществ и о том, как одно превращать в другое. О металлах тут написано совсем немного".

— Вот эти значки не вохейские — указал я тузтцу на таблицу Менделеева.

— Да — согласился тот — Никогда такие раньше не встречал.

Он спросил что-то у Чирак-Шудая. Металлург принялся отвечать. Между двумя чужеземцами завязалась достаточно оживлённая беседа. Причём лицо бывшего наёмника приобрело недоумённый вид. Мастер по металлам же начал раздражаться.

— Чем он недоволен? — поинтересовался я у тузтца.

— Чирак заявляет, что здесь перечислены мельчайшие частички, из которых состоит всё на свете. В разных пропорциях. Я пробовал возразить, что согласно мудрецам, всё состоит из четырёх первоначал: земли, воды, воздуха и огня.

— И это его разозлило?

— Да — согласился Тагор — Чирак говорит, что ему надоело спорить с невеждами.

— Но разве не правда, что земля, вода, воздух и огонь это то, что можно видеть и осязать. А какие-то мельчайшие частички не увидишь и не пощупаешь?

— Есть множество доказательств существования таких мельчайших частиц — недовольно перевёл тузтец ответ иностранного специалиста — Но самое главное доказательство: то, что поступая согласно советам, основанным на наличии мелких частиц, можно добиваться своих целей. Он говорит, что все успехи тенхорабитов в выплавке того же железа связаны с тем, что мудрствования насчёт мельчайших частиц и иных вещей полностью подтверждаются, если брать камень, глину, песок и прочие вещества, данные природой, и начать с ними обращаться, исходя из этих мудрствований.

— Мне всё равно — отвечаю отстранёно — Главное, чтобы можно было благодаря этим знаниям получать столько железа и меди, сколько нужно нам.

Далее разговор перешёл к практической части. За два дня пребывания в Мар-Хоне Чирак-Шудай успел, как оказалось, не только посетить медеплавильную мастерскую и составить представление о папуасской металлургии, но и набросать план по её модернизации. Также он оценил заготовленную под руководством Хиштты болотную руду — как с количественной, так и с качественной стороны. Собранной массы, по его словам, должно хватить на получение не очень большой партии низкокачественного железа. На моё замечание, что нам нужна "скилнская" сталь, причём в больших количествах, Чирак-Шудай принялся объяснять, с демонстрированием картинок в книге. Теперь это была другая, с кучей рисунков и чертежей: как я понял, что-то вроде "Технологии и оборудования металлургических производств". Он тыкал в рисунки чего-то, похожего на домны, от волнения ускоряя темп речи и насыщая её кучей профессиональных терминов, в некоторых из которых я разбирал вполне знакомые слова. Зато мой переводчик терялся и временами не понимал смысла. Увы, мои познания в металлургии оказались весьма скромными. Так что из разъяснений Чирака в переводе Тагора я сумел уяснить немного. Хотя и больше натурального папуаса, окажись тот на моём месте. Главное понял: для производства качественной стали в больших количествах нужно, во-первых, иметь много сырья, во-вторых, построить с нуля целый металлургический комбинат с домнами и мартенами для выплавки стали, а в-третьих, подготовить огромное количество квалифицированных кадров, способных обслуживать разнообразное и сложное оборудование. Последнее, пожалуй, важнее всего. А из болотной руды, при условии подготовки местных кузнецов, можно освоить примитивную выплавку кричного железа, при которой половина металла уходит в шлак.

Так что мне следовало определиться, чего же я хочу: покрыть всю страну в течение нескольких ближайших лет кустарными кузнями, где будут варить кричное железо — с массой отходов, огромными затратами труда, получая на выходе продукт весьма низкого и нестабильного качества; или же организовать металлургический завод, дающий десятки, сотни тонн качественного металла — но только лет через десять, а то и более. Хотелось, конечно, второго варианта. Только сразу.

Но, понимая его нереальность, я высказал Чирак-Шудаю свои соображения: для начала пусть организовать небольшое учебное производство, на базе которого пойдёт обучение первой группы будущих кузнецов; упор, разумеется, делать на практической части, но наиболее толковым из учеников пусть даёт и теоретическую подготовку, какую сочтёт нужной; попутно ищет железную руду и создаёт план будущего большого завода; когда тот будет пущен в строй, выученные кузнецы образуют кадровый костяк папуасских металлургов. Мастер возражать не стал.

Задумавшись ненадолго, я высказал ещё одно соображение: не допускать распыления подготовленных кадров по кустарным кузням. Пусть с самого начала все работают в одной большой мастерской, типа нынешней медеплавильни. Чирак-Шудай тут же возразил, что примитивное производство, которое можно организовать в ближайшие год-два, как раз будет целесообразно в случае, когда железо будет делаться в каждой крупной деревне: болотная руда есть почти везде, уголь тоже нажечь проблем никаких, да и покупатели рядом. Если же организовать большую мануфактуру, то экономия на собственно производственных издержках будет намного ниже дополнительных расходов на доставку сырья к печам и готовых изделий потребителям.

Металлург-тенхорабит даже привёл конкретные цифры. Тагор, по крайней мере, перевёл его так: "Пусть двадцать человек в большой мастерской сделают столько железа, сколько пятнадцать кузнецов с пятнадцатью помощниками в пятнадцати отдельных кузницах. Но зато понадобится двадцать или тридцать человек, чтобы доставить руду из отдалённых мест. Потому что много бурой земли на одном болоте не накопаешь. И ещё понадобятся люди, чтобы отнести ножи и топоры тем, кто их купит".

— Ну, покупатели сами будут приходить в Мар-Хон или Тенук — успокоил я мастера.

— Всё равно, в одном месте большую мастерскую имеет смысл организовывать только тогда, когда рядом есть хорошие запасы руды. Деревья на уголь всё равно жечь придётся далеко — перевёл тузтец ответ Чирак-Шудая.

— Изделия этой мастерской всё равно будут соперничать только с тем, что привозят из-за моря вохейцы. И люди Пеу купят нужные железные вещи, сколько бы те не стоили, лишь бы дешевле, чем заморские — начал я приводить свои аргументы — И такое положение дел только на несколько лет. А потом уважаемый Чирак-Шудай найдёт много руды в одном месте и с помощью своих местных учеников станет плавить "скилнское" железо в большой печи. У них уже к тому времени будет навык совместной работы в одной мастерской. Их нужно будет только научить обслуживать устроенную по-новому печь. А кузнецов, которые привыкнут делать всё в одиночку или с одним-двумя помощниками, придётся не только знакомить с новой печью, но и приучать работать в отряде — пришлось употребить термин, означающий у папуасов группу людей, объединяющихся (обычно временно) для военного похода или иной деятельности, за неимением слова, эквивалентному русскому "коллектив".

Металлург усмехнулся и сказал Тагору длинную фразу. Тот перевёл: "Интересно встретить в таком глухом месте, правителя смотрящего настолько далеко вперёд в таких мелочах. Только Чирак-Шудай не обещает, что удастся найти много богатой руды. Что же тогда делать?"

— Это не его забота. Если на Пеу нет никакой руды, кроме болотной, вины уважаемого мастера в этом не будет никакой. А обученные им люди будут работать тогда с привозным железом, которое будем менять на нашу медь.

Потом я из любопытства поинтересовался, тыча в картинки домен и прочих мартенов: "А где-нибудь они уже работают?". На что получил ответ, что в Ирсе и Палеове только так железо и получают. На Скилне и Кельбеке до вторжения туда тюленеловов тоже были небольшие производства, принадлежащие царям. Правда, Чирак-Шудай не знает, работают ли они сейчас. Небольшими, конечно, те заводики являются по сравнению с палеовийскими или ирсийскими. А совсем недавно и вохейский Властитель Четырёх Берегов затеял строительство большого завода в горной части острова, где поблизости сосредоточенны руда, каменный уголь и быстрые потоки воды, приводящие в движение механизмы.

Упоминание "машщини", облегчающих труд металлургов и повышающих производительность, направило ход моих мыслей в сторону возможностей механизации труда и в условиях Пеу. Чирак-Шудай успокоил меня, что, по крайней мере, водяное колесо для создания тяги в плавильных печах и дробления руды, проковки полученного металла и прочего он обеспечит.

Подытоживая разговор, я сказал: "Рад был пообщаться со столь сведущим в своём ремесле человеком. Надеюсь, когда уважаемый Чирак-Шудай станет говорить на языке людей Пеу, у него найдётся время побеседовать с Сонаваралингой. А пока я прошу его не затягивать с обучением первых кузнецов. Подобрать учеников ему поможет Вестник Шонек".

Тенхорабитский патриарх последние месяцы, несмотря на усиленное штудирование туземного языка и занимающую всё остальное время подготовку "Обители Сынов Достойных Отцов" к открытию, ухитрился совершить обход всех деревень Тинсока и Бунсана. Свои мысли об установленном там оккупационном режиме Вестник оставил при себе. Так что оставалось только догадываться: обливалось его сердце кровью при виде страданий тинса-бунса, или же воспринималось им всё как обычное бронзововековое зверство, а может быть, творящееся в Болотном краю ерунда по сравнению с тем, как живёт простонародье в Вохе.

Шонек ничего не говорил о своей оценке творящегося в тех местах. Просто собрал сирот, полусирот и иные "лишние рты" со всего Тинсока с Бунсаном — в возрастном диапазоне до двенадцати лет. Мне же только пояснил, когда привёл первую стайку тощих ребятишек: "Тебе в твоих начинаниях понадобится много людей. А из этих детей многие медленно умрут от голода, если останутся дома". Не оставалось ничего, кроме как согласиться и санкционировать самодеятельность почтенного Вестника. Ведь, в конечном счёте, он был абсолютно прав: к "пансионату для благородных отпрысков", сиречь "Обители Сынов Достойных Отцов", и "школе младших командиров", как я про себя окрестил сборище тинсокско-бунсанских заложников, вполне естественным дополнением смотрелось "ПТУ", готовящее рядовых исполнителей для будущей промышленности.

Шонек учил ребятишек разработанной Тагором "папуаской грамоте", попутно рассказывая тенхорабитские притчи, да постоянно воевал с Длинным из-за продуктового пайка для своих первых воспитанников. Впрочем, сказать, что они совсем уж зазря ели свои корнеплоды, было нельзя: в меру своих сил помогали на полях, с прошлого года расширенных чуть ли не в два раза, да толклись в медеплавильне. Тухупу и прочие завсегда рады использовать бесплатные руки. Впрочем, любопытных питомцев Вестника сильно работой не загружали. Плюс к этому старались по мере сил соблюдать моё распоряжение насчёт ограждения детей от особо вредных видов труда: в той части, в какой это зависело от самих взрослых — попробуй засеки у горящей жаром медеплавильной печи очередного малолетнего зрителя, когда всё внимание на огонь и горшок со смесью руды и угля. Вот из числа таких интересующихся возрастом постарше и планировалось набрать первую группу на специальность "Металлургия. Специализация: выплавка кричного железа".

Сектант закончил мастерить стеллаж под книги. Чирак-Шудай, поблагодарив собрата по вере, быстро расставил содержимое коробок на полке, и они начали собираться в мастерскую. Нам с Тагором пришлось откланяться. Дел хватало — например, посмотреть, до чего там договорились с Гоку и прочими Шонек и Ко.

Тузтец, выйдя вслед за мной из выделенной мастеру-металлургу хижины, шёл какой-то чересчур задумчивый. Это настолько бросалось в глаза, что я не выдержал и спросил: "О чём ты сейчас думаешь, друг Тагор?"

— Да так — замялся бывший наёмник — Об этих "хилементае", из которых состоит всё в мире, по словам Чирак-Шудая — ответил он после некоторой паузы.

— Чего только не придумают мудрые люди. А тебе то, какое дело? Разве от того, что всё состоит не из огня, воздуха, воды и земли, а из мелких песчинок, ты стал хуже махать мечом?

— Это так. Просто я учился в Доме Мудрости. А сейчас там сотни новых учеников. И все они усваивают знание, которое стало ложным.

— Когда ты услышал от Шонека, что наш мир всего лишь крохотный, по сравнению со всей Вселенной, шар, который вращается вокруг Солнца, тебя это почему-то не повергло в такое смущение. По-моему эти "хилементае" менее странны, чем то, что мир наш это какой-то шар, крутящийся вокруг другого шара, огненного — вполне резонно говорю я.

— Ну да — протянул тузтец.

Глава седьмая

В которой герою приходится не очень хорошо поступить с другом, но в итоге они даже не ссорятся

"Ну что ты можешь сказать обо всём этом, друг Тагор?" — спросил я тузтца.

Тот недобро посмотрел на меня. Я спокойно встретил его взгляд, не сулящий мне ничего хорошего. Бывшего "дикого гуся" понять можно: как-то мало причин для радости, когда сидишь заботливо связанным, да, небось, ещё задницу сухая трава колет. Но что поделаешь, когда возникла необходимость поговорить с экс-наёмником по душам о его поведении в последние несколько месяцев.

Будь я крутым бойцом, способным в случае неприятного для нас обоих поворота беседы справиться с Тагором в одиночку, то непременно бы перетёр с ним где-нибудь с глазу на глаз. Знай на нормальном уровне вохейский, выяснил бы насчёт непонятных шевелений тузтца, заведя разговор в присутствии той же пятёрки под командой Раноре, что "зафиксировала" бывшего наёмника, а теперь дожидается меня на почтительном расстоянии. В любом случае не пришлось бы унижать и злить "солдата удачи".

Но, увы, пришлось поступать так, как поступил. А разговор без лишних ушей ох как назрел.

"Тагор" — повторил я вновь, начиная терять терпение — "Ты так и будешь молчать? Мне всего то и нужно услышать от тебя: что значат эти твои расспросы о моём прошлом".

— И для этого потребовалось меня связать? — издевательски поинтересовался тузтец.

— А что оставалось делать — вздыхаю я — Заводить подобный разговор при моей свите неразумно. А беседовать наедине…. Откуда мне знать, как ты поведёшь себя в ответ на мой вопрос: "Зачем ты расспрашиваешь бонкийцев и сонаев о молодых годах Сонаваралинги-таки?"

— Значит, тебе есть чего опасаться? — вопросом ответил бывший наёмник.

— Знаешь, друг мой Тагор, я бы мог получить ответы от тебя с помощью нехитрых приёмов, которым ты обучаешь некоторых из моих воинов. У меня, конечно, не хватает опыта в таких делах. Но это только немного удлинит наш с тобой разговор и твои страдания. Мог бы ещё предложить тебе сделку: ты выкладываешь всё без утайки, а я тебе дарю лёгкую смерть. Но я всё же предлагаю тебе просто поговорить начистоту, как и полается друзьям.

Тузтец мрачно хмыкнул.

— Думаешь, я издеваюсь над тобой? — интересуюсь.

— Не очень то по-дружески, когда один сидит связанный — мрачно усмехнулся Тагор — А другой играет перед его носом ножом.

— Вынюхивать за спиной о моём прошлом тоже не очень по-дружески — парирую — Я уже от доброго десятка "макак" слышал, что ты постоянно задаёшь вопросы о жизни Сонаваралинги до того цунами.

— Предатели — фыркает бывший "дикий гусь" по-вохейски, но я его понимаю: слово знакомое. Вообще, странное дело: кроме специфических слов, связанных с сельским хозяйством, ремеслом и техникой, а также мореходством и торговлей, основная часть чужеземного лексикона, мною усвоенного, относится к эксплуатации человека человеком, войне, насилию, обману и прочим не лучшим проявлениям человеческой природы.

— Почему предатели? Просто последнее время в разговорах то и дело стало мелькать, как ты, Тагор, интересовался моей жизнью в Аки-Со. Никто из "пану макаки" даже и не заподозрил чего-нибудь. Что ты хочешь, наивные люди.

— А ты заподозрил?

— Заподозрил — соглашаюсь — Вот и хотелось бы в ответ услышать, из-за чего появились какие-то подозрения у тебя. И за кого ты меня принимаешь. Если ты пообещаешь вести себя мирно и не кидаться на меня с кулаками, я даже готов развязать тебя. Вот и поговорим как друзья. Может быть, я даже удовлетворю твоё любопытство.

— Ладно, клянусь тенями отца и деда, а также прародителем Тхшелу-Мешшсом, что не буду тебя бить руками, ногами или какими-нибудь вещами — усмехнулся тузтец — А также головой, туловищем и прочим.

Тагирийским клинком, который держал в руках, я перерезал верёвки на ногах и руках лучника. Тот встал, разминая затёкшие конечности. Сунийцы, стоявшие поодаль, сразу же насторожились. Пришлось сделать успокаивающий знак.

— Итак, где же я допустил оплошность?

— Началось всё в тот день, когда ты впервые разговаривал с Чирак-Шудаем — начал Тагор.

— И что же тебе показалось подозрительным? — довольно странно, вроде бы не припомню, чтобы я там брякнул что-либо, недопустимое для дикарского вождя, пусть и весьма сообразительного и успевшего нахвататься всякого от чужеземцев.

— Во-первых, ты не никогда не видел до этого книг. Хотя расспрашивал про них у меня и у Шонека — начал перечислять тузтец — Но взял в руки одну из них так, словно она вещь для тебя привычная. Правда, об этом я подумал чуть позже, когда начал обдумывать все странности, связанные с тобой, Сонаваралинга. А тогда я сначала заметил, что тебя удивил тот список "хилементае", который был в начале книги: слово ты встретил что-то очень знакомое, чего, однако, вовсе не ожидал увидеть. Потом, когда ты начал расспрашивать Чирака, а тот стал тебе показывать книгу о получении металлов, было видно, что вохейский текст тебе мало понятен. А вот в рисунках ты разбирался намного лучше. Хотя часть изображённого состояло в основном из знаков "хилементае", а остальное представляло довольно сложные чертежи, для понимания которых нужен определённый навык. Я, например, ничего в этих картинках не смог сообразить.

— И за кого же ты меня стал принимать? — интересуюсь. Да, прокололся я самым глупым образом — А Чирак-Шудай ничего не заподозрил?

— Да он ни о чём, кроме своих печей, не думает — отмахнулся Тагор — А за кого тебя принимаю…. То, что ты не из Вохе, Кабирши или иной страны Диса или Хшувумушщи, это понятно. А вот откуда… Я мало знаю про Палеове и Ирс, чтобы судить, похож ты на их жителя или нет.

— Ладно, попробую удовлетворить твоё любопытство, друг Тагор — начал, было, я. И замолчал. Потому что возник вдруг ещё один вопрос. Который и прозвучал немедленно: "А ради чего ты все эти расспросы вёл?"

— Ты же знаешь, Сонаваралинга, что я жутко любопытен — усмехнулся отставной "солдат удачи".

— То есть, из простого интереса? — да уж, любопытство способно сгубить не только кошку, но и млекопитающее покрупней и поумней.

— Точно — несколько удручённо соглашается тузтец. Такое ощущение, что его любознательность не первый раз служит дурную службу…

— Для самого себя? — уточняю — Не для кого-то другого?

— А для кого другого я мог разузнавать о тебе? — удивление экс-наёмника было совершенно искренне.

— Для себя, так для себя — удовлетворённо бурчу. Не хватало ещё, стать объектом разработки местных спецслужб.

— Я не с Тюленьих островов или с Крайнего запада. И вообще не из этого мира — сообщаю.

— То есть? — тузтец посмотрел на меня с некоторым сомнением — Из Обители богов или узилища Ниспровергнутых?

— Нет, конечно. Ни оттуда, ни оттуда — тороплюсь его успокоить: не хватало ещё демоном оказаться в глазах собеседника. Он, конечно, человек образованный и многими предрассудками не заражён, но лучше не рисковать — Я обыкновенный человек из плоти и крови. В моём родном мире в ходу идеи, что есть множество миров, заселённых живыми существами. Каждый такой мир — большой шар, отделённый от других миров пустотой.

— Некоторые учёные мужи говорили о том, что Ихема имеет форму шара — ответил экс-наёмник, после недолгого обдумывания — И тенхорабиты, по словам Шонека, точно также считают. И про элушашику говорят, что те прилетели через пустоту из другого мира, который является таким же шаром, на каком-то особом корабле.

— Возможно — согласился я с Тагором — В моём родном мире умели строить корабли, пересекающие пустоту.

— Ты приплыл в Ихему на таком? — тут же поинтересовался бывший дикий гусь.

— Нет — покачал я головой — Наши корабли плавали, точнее, летали, в пустоте на малые расстояния. В основном вокруг нашего шара, не удаляясь от него слишком далеко. А как я сюда попал, мне и самому непонятно. Мы нарвались на вражескую засаду. Я должен был погибнуть от тех ран, что получил. Но вместо этого оказался на морском берегу. На моих глазах была смыта огромной волной сонайская деревня, за спятившего жителя которой меня приняли бонко из Бон-По. Я ничего не понимал первое время: ни куда я попал, ни что происходит вокруг. Первое время, наверное, я действительно был не совсем в себе. Тут всё сразу: и моя собственная смерть, закончившаяся тем, что я очнулся в неизвестном месте, и само перенесение меня непонятно куда, и гибель целого селения на моих глазах — до сих пор перед глазами стоят изломанные и изувеченные трупы в грязи и песке.

— Ты был в своём родном мире воином? — спросил Тагор.

— Нет, скорее состоял в страже, что охраняет покой жителей от разных злоумышленников — пытаюсь подобрать максимально близкий аналог своей работы. Учитывая, что в туземном многих слов нет, временами приходится использовать термины из вохейского. К моему собственному удивлению, знаю не так уж и мало чужеземных слов — Только я занимался не тем, что обходил улицы и кварталы в дозоре. У меня была совсем другая работа.

— Какая?

— Я помогал в розыске преступников. У нас в городской страже было много разных специально обученных людей. Были те, кто на основании опросов очевидцев и жертв, а также разнообразных следов, оставленных преступниками, составляли картину преступления и определяли, кто совершил его. Я же принадлежал к тем, кто помогал таким умельцам искать мельчайшие следы, оставленные злоумышленниками.

— Это какие?

— Ну, например — сказал я, растопыривая пятерню и демонстрируя её собеседнику — Узоры на пальцах людей очень разные, и нет таких двух человек, которые имели бы одинаковые рисунки на пальцах. И эти узоры легко оставляют свои следы на всём, чего касался человек. С помощью особых хитростей можно найти эти следы и определить, кто именно был в том или ином месте. Можно также найти мельчайшие частицы ткани или кожи, по которым узнать, какая одежда была на преступнике. Установить по форме раны оружие, которым убит человек. И многое другое.

— Наверное, в твоём мире, Сонаваралинга, очень мало преступников.

— Если бы — вздыхаю — Стража, в которой я служил, без дела не сидела. Каждый способ облегчить розыск злоумышленников порождает свои способы их обмануть.

— Да — согласился Тагор — Люди везде одинаковы. И всегда придумают, как обхитрить другого. Да и ты говоришь, что попали в засаду. Значит, разбойники у вас даже стражников не боятся.

— То были не простые разбойники. Скорее борцы за свободу своего народа. Хотя, думаю, под властью той страны, которой я служил, этому племени жилось лучше, чем когда они восстали и получили независимость.

— Они такие глупцы, что восстали, чтобы жить хуже, чем раньше?

— Люди вообще глупцы — полушучу — С этим горным племенем долгая история. Моя страна долго не могла усмирить их. Временами они признавали власть наших правителей, но при любом удобном случае восставали, иногда даже били в спину, когда мы воевали с внешним врагом.

Никакого желания пересказывать историю России, СССР, а потом снова России нет, поэтому ограничиваюсь фразой: "Недавно они воспользовались смутой в моей стране и вновь отделились. Меня послали на границу с землями этого племени в составе небольшого отряда стражников. Вот и попали в засаду.

— А твоя семья она была из знати или простонародья? — неожиданно поинтересовался тузтец.

— У нас такого деления, как здесь, нет — отвечаю — Несколько поколений назад страной правили цари при помощи благородных семей. Но потом была большая смута и всех знатных людей перебили. А те, кто уцелел, потеряли всё: власть, имущество и уважение.

— Как такое возможно? — Тагора уставился на меня недоуменно — Разве может существовать страна без сильных мужей?

— Сильные мужи и регои у нас имелись. Только попадали в их число не по наследству. Как туда попадали… даже трудно сказать. Человек должен был прослужить много лет, подымаясь от низших должностей, вроде младшего писца или надсмотрщика, на более высокие. Кому везло, попадал на самый верх. Конечно, у детей новых сильных мужей было больше возможностей самим стать сильными мужами, но не мало попадало наверх и людей из низов.

Моя семья была самого простого происхождения. Деды были простыми земледельцами. Отец стал ремесленником. Мать… — неожиданно возникла трудность, как передать хотя бы на вохейском термин "уборщица" — В общем, прислугой в местах, где работали царские люди.

Я замолчал, облизывая пересохшие губы, и продолжил, возвращаясь к своему переносу сюда: "Когда я попал на Пеу, наверное, первое время, мой рассудок был не совсем ясен. Что не удивительно: получить несколько смертельных ранений, оказаться непонятно где, среди каких-то дикарей, причём неизвестно какая сила перенесла меня сюда, и где находится мой родной мир и близкие мне люди". Кажется, я начинаю повторяться…

— Да, диковинную историю поведал ты мне, друг Сонаваралинга — наконец, нарушил молчание тузтец — Даже не знаю, верить, или нет.

— Твоё дело, верить — не верить — отвечаю и тут же уточняю, пристально ловя взгляд матёрого убийцы — Раз ты назвал меня другом, между нами нет обид?

— Какие обиды между друзьями — в глазах Тагора пляшут весёлые искорки — Я был не прав, когда вздумал окольными путями разузнать о тебе, Сонаваралинга, ты был не прав, когда велел своим ручным гане скрутить и связать меня. Забудем об этом недоразумении. Мы оба были не правы.

— Тогда мир — протягиваю экс-наёмнику руку. Тот смотрит недоуменно. Я поясняю — В моём родном мире люди, пожимая руки, приветствуют друг друга, а также показывают, что между ними нет никаких обид.

— Странный обычай — отвечает бывший дикий гусь, тем не менее, протягивая руку для пожатия — Впрочем, есть обычаи и более странные.

— Это повелось с далёких времён, когда основной военной силой в нашем мире были воины, с головы до ног покрытые доспехами. Руки тоже были защищены. И пожимание рук значило, что здоровающиеся сняли с рук доспехи. Из тех же времён и обычай, входя в жилище, обнажать голову. В древности это означало, что человек настолько доверяет хозяевам дома, что оставляет свою голову без защиты.

— У нас тоже есть немало обычаев, ныне ничего не значащих, но в старые времена имевших свой смысл — ответил Тагор — Ты говоришь, что раньше у вас в основном воевали тяжеловооружённые бойцы. Это, наверное, как благородные всадники и колесничие у вохейцев и кабиршанцев. А ныне как в вашем мире воюют?

— В старые времена воевали действительно небольшие отряды под началом благородных. У иных народов было ополчение, как у вас и укрийцев. Оружие тогда не отличалось от вашего: мечи, копья, луки, колесницы использовали. А сейчас воюют оружием, похожим на палеовийское и ирсийское, если правдивы слова очевидцев о нём.

— Правдивы — подтвердил тузтец — На моих глазах тюленеловы превратили несколько вохейских галер в щепки.

— Только, по рассказам, что я слышал от тебя и других, непонятно, лучше у них оружие или хуже, чем в моём родном мире. Рядовые бойцы у нас вооружены обычно такими штуками, которые могут выплёвывать очень быстро и много мелких кусков металла. На большой скорости они пробивают человека насквозь. Меня едва не убили именно из такого оружия. Есть приспособления, способные метать большие куски металла. Причём внутри этого куска особая смесь, которая разрывает его на мелкие осколки, поражающие всё вокруг. Есть такое оружие, которое способно поразить врага на другом конце мира. Обычно такое оружие очень мощное, одним снарядом можно испепелить целый город. Такое оружие, правда, использовали только два раза, во время последней большой войны. Она давно была, пятьдесят с лишним лет назад. Многие считают, что именно наличие такого страшного оружия, которым можно уничтожить весь наш мир, позволяет избежать новых больших войн. Потому что при использовании такого оружия победителей не будет.

— Странный мир — только и смог выдавить из себя тузтец.

— Мне повезло. Я перенесся сюда в миг гибели деревни береговых сонаев — продолжил я повествование о своём появлении в этом мире — Бонкийцы приняли меня за повредившегося рассудком жителя смытой в море деревни. Потом дед Темануй подтвердил их мнение, сказав, что узнал во мне Ралингу, сына Танагаривы и чужеземца.

Первые месяцы мне было всё равно, что творится вокруг. Жители Бон-Хо, подобравшие меня, считали, что я повредился рассудком, и не требовали от меня многого. Но однажды я вдруг осознал, что должен дать людям деревни и всего Пеу хоть что-нибудь из того, что знаю. Увы, оказалось, большинство моих знаний и умений трудно применить среди дикарей. Единственное, что удалось — освоить выплавку меди. Да и то, Чирак-Шудай уже успел мне растолковать, что это не совсем медь. Ты ещё не слышал?

— Нет — отозвался Тагор — А что там было?

— Оказывается, мы несколько лет выплавляли не медь, а её сплав с одним из не очень распространённых "хилементаэ". Я и то про этот "хилементаэ" знаю не очень много, хотя учился именно на того, кто должен разбираться в свойствах разных веществ.

Да, для меня действительно стало сюрпризом, когда заморский металлург, понаблюдав работу наших медеплавильщиков и порасспрашивав их через переводчика, а также тщательно изучив образцы руды и полученного металла разного качества, выдал вдруг, что мы, оказывается, плавили не чистую медь, а мышьяковую бронзу. Самое смешное, я когда-то читал про данный сплав в книге по археологии, делая курсовую, на втором, если не изменяет память, курсе. По словам Чирак-Шудая, обычно этот сплав готовят, специально добавляя несколько процентов минералов мышьяка, но на Пеу довольно часто медная руда содержит арсениум в качестве примеси.

Вообще, иностранный мастер много интересного успел рассказать, показать и объяснить — например, что собираемый моими папуасами в качестве исходного сырья малахит является на самом деле только малой частью медных руд, доступных для разработки на нашем острове: и в Талу, и в Сонаве залегает мощный пласт сульфидов меди, которые лишь на поверхности подвергаются окислению, давая смесь сине-зелёных гидроксидов и карбонатов. Так что количество добываемой руды у нас резко выросло: в ход пошёл камень чёрного и тёмно-коричневого оттенка. Правда, теперь плавка руды стала процессом более вонючим — диоксид серы отнюдь не розами пахнет.

— Ирсийцы твои земляки? — спросил вдруг экс-наёмник.

— Не знаю — честно ответил я — Если судить по книгам у Чирак-Шудая, то могут быть из одного со мной мира. Но может оказаться, что просто из похожего на мой.

Тут мне приходит на ум одна мысль. По-хорошему, об этом подумать следовало гораздо раньше, когда пошли первые сигналы от простодушных папуасов, что Тагор-лучник расспрашивает народ о прошлом Сонаваралинги-таки.

— А у Шонека мыслей на счёт меня, подобным твоим не возникает? — спрашиваю тузтца.

— Не знаю — мотает головой тот — Этот старик себе на уме.

Да, тут он прав. Тенхорабитский Вестник фрукт ещё тот. Это тебе не простой и прямолинейный, в общем-то, "солдат удачи", владеющий любым холодным оружием, способный командовать воинами в бою, знающий кучу воинских хитростей, умеющий взять "языка" и "выпотрошить" его. И всё, пожалуй…. Интригам не обучен, вычислить текокских лазутчиков без моих инструкций и то не смог.

Если уж Тагор ухитрился на одном единственном эпизоде расколоть меня, то что говорить о Вестнике, имеющем за плечами опыт интриг в окружении царя, пусть и второразрядного, и многие годы тенхорабитского подполья. Единственное, что утешает — даже если старый хитрован и просёк, что имеет место не с просто сообразительным дикарским вождём, то менять своего доброжелательного отношения ко мне не собирается. Другой вопрос, что чувствуешь себя щенком перед матёрыми волками. Прямо дежавю какое-то — только начал привыкать к самостоятельной роли в папуасской политике, так хрясь, и опять оказываюсь фигурой, которой норовят двигать другие в своих целях. Только на этот раз не дикарский вождь, а какой-то религиозный фундаменталист. От приснопамятного эпизода с Ратикуитаки, с которого и началось моё активное участие в местных разборках, лишь то отличие, что теперь я далеко не пешка в глазах игроков. Ну и во мне теперь больше Сонаваралинги, даже Сонаваралинги-таки, нежели Олега Куверзина, и я не собираюсь делать опрометчивых шагов, типа немедленной расправы над религиозно-фанатичным дедком-интриганом. Если вас используют в своих целях, постарайтесь извлечь из этого максимальную выгоду для себя лично и подопечной вам страны.

— Не кажется, друг Тагор, что нам нужно подкрепиться? — спросил я тузтца.

— Да, я уже проголодался — согласился экс-наёмник.

Махом руки подзываю сунийцев.

— Раноре, вы, вроде бы прихватили с собой поесть? — интересуюсь.

Предводитель бывших ганеоев кивнул одному из своих подчинённых. Тот протянул небольшой короб, плетенный из лианы. Внутри нашлось немного печёного коя, вяленая рыба и лепёшки из пальмовой муки.

Наскоро перекусили, в полном молчании: я не был настроен сейчас на болтовню, бывший "дикий гусь" тоже. А сунийцы не рисковали задавать лишние вопросы, хотя видно было, что их просто распирает любопытство: чего это Сонаваралингатаки сначала приказал скрутить Тагора-чужеземца, по возможности не причиняя ему увечий, а потом освободил и по-дружески с ним общается. Но за время, что эта компания служит под моим началом, некоторые представления о дисциплине и субординации в их головах отложились. Вот и ждут, когда начальство само снизойдёт до объяснений.

После трапезы тузтец двинулся гонять очередную порцию "макак", которой по расписанию выпало сегодня тренироваться, а я в сопровождении сунийцев отправился в Цитадель. По дороге толкнул небольшую речь: "Вы выдержали сегодня очередную проверку, насколько я могу вам доверять. Беспрекословно выполнив моё распоряжение и связав Тагора, ты, Раноре и твои люди показали, что на вас можно положиться в любом деле. Теперь я знаю, что вам можно доверять любое моё поручение. Выросло моё доверие, вырастит и доля добычи и дани, причитающаяся вашему отряду".

Пятёрка ганеоев, переквалифицировавшихся в участников воинского братства "пану макаки", почтительно внимала словами "пану олени", он же Сонаваралингатаки, он же без пяти минут супруг правительницы Пеу.

В воротах караульные выпалили: "Сонаваралингатаки, Тонеки просил найти его. Говорит важное дело".

— Локунке — обращаюсь к тому, кто сегодня за старшего — Какой Тонеки? Он когда успел вернуться?

— Наверное, сегодня — смущённо отвечает тот — Только что приплыла ещё одна большая лодка с чужеземцами. На ней был всегда недовольный чужеземец, который спутник Тонеки. Он пришёл, сказал, что Тонеки ждёт тебя на берегу, потом обратно ушёл, к лодке.

"Всегда недовольный чужеземец", это Хиштта. Быстро, однако, обернулся Тшур-Хапой. Чуть меньше трёх месяцев в оба конца. Ещё не все его коллеги-конкуренты расторговались и отбыли восвояси.

— Спасибо, Локунке, за известие — благодарю бойца, и командую сунийцам — Раноре, пошли кого-нибудь найти Тунаки. Пусть тот идёт на берег. Остальные за мной.

Корабль Труш-Хапоя бросался в глаза сразу: даже если бы его не вытащили на песок особняком от трёх вохейских судов, ещё не успевших отплыть домой, то всё равно трудно было бы не заметить расположившееся вокруг становище.

Когда подошёл поближе, в нос ударила жуткая вонь немытых тела в смеси с ароматом деревенского хлева. Стараясь не показать виду, что амбре мне не очень нравится, прошёлся вдоль людей, зашевелившихся при появлении вооружённой компании местных дикарей. Мужчины, женщины дети, старики: все смотрят настороженно. На глаза попадаются несколько ягнят и телёнок: теперь понятны, откуда в источаемом беженцами "аромате" нотки скотного двора…. Под ногами мальчонки лет семи или восьми какое-то шевеление. Приглядываюсь… Щенки: маленькие, пушистые комочки. Машинально приседаю и тяну руку. Один из них доверчиво тыкается в ладонь. Я чешу зверёныша за ухом. Малолетний собаковладелец, сначала испуганно сжавшийся, когда татуированный дядька вдруг обратил внимание на его питомца, расслабился и даже попытался улыбнуться.

— Это кто? — спрашиваю подошедшего Шонека вместо приветствия.

— Хубили. Сторожа. Охотники — отвечает Вестник.

— Рад тебя видеть, Тонеки — несколько запоздало его приветствую.

— Я тоже рад видеть тебя, Сонаваралингатаки.

— Ваш путь был не слишком тяжёл? — интересуюсь.

— Умерло четверо — печально произносит тенхорабитский патриарх.

— От чего умерли? — не хватало ещё эпидемию какую-нибудь к нам занести. Если честно, я просто удивляюсь, как до сих пор на Пеу не попали из внешнего мира местные чума или оспа или их аналоги: несколько вспышек болезней папуасские предания упоминают, но, как правило, они носили достаточно ограниченный характер, с десятками умерших.

— Один был глубокий старик. Он просил родственников оставить его, всё равно умирать скоро. Но те забрали его на корабль. Женщину раздавило сорвавшимся во время бури грузом. Ещё у одного болел живот, а последний непонятно от чего — просто утром не проснулся. Но тот, по словам жены, давно жаловался на боль в груди.

Благодарение предкам-покровителям, вроде бы никто не умер от инфекций.

— Я смотрю, многим плохо — киваю на толпу единоверцев Шонека.

— Да, это плавание прошло тяжело — согласился тот — Если бы мы пробыли в море ещё два или три дня, то не знаю, выжили бы некоторые или нет.

— Я прикажу, чтобы сюда принесли коя с баки и плодов. И распорядись, чтобы все хорошенько отмылись. Разве нельзя было мыться посреди моря? — недоумеваю совершенно искренне.

— Опускаться за борт опасно из-за акул — ответил тенхорабит — А на палубе опасно, потому что вода будет проникать в трюм.

— У вас такие плохие корабли? — спрашиваю.

— Тшур-Хапою некогда было осмотреть корабль: и здесь, на Пеу, и в Говоутше. В пути же море бывало неспокойным, и обшивка стала расходиться.

— Говоутш это что? — я знаю, что вохейскую столицу и главный порт именуют Шущим-Вохе.

— Город — пояснил Шонек — на противоположной от столицы стороне Вохе. Тамошний наместник покровительствовал Идущим По Пути Истины и Света. Когда наших братьев стали изгонять отовсюду, они бежали в Говоутш. Но местная чернь, подстрекаемая жрецами, стала нападать на беглецов. Наместник бессилен перед толпой, возглавляемой слугами богов.

К концу голос тенхорабитского Вестника стал совсем тихим. Только теперь я заметил, что он не в лучшем состоянии, чем иные из его паствы. Вот только вида старается не подавать, по своей привычке.

— Твои люди, Тонеки, устали. Да и ты тоже — говорю старику — Сегодня и завтра отдыхайте и приводите себя в порядок. О делах поговорим позже.

— Хорошо — стараясь придать голосу твёрдость, отвечает тот — Нам действительно нужно отойти от путешествия.

Нормально поговорить с Шонеком удалось только спустя два дня. За это время беженцы-тенхорабиты успели привести себя в порядок, отъесться папуасским харчами, и обустроить, при помощи Сектанта и его туземных подручных, временное место жительства по соседству с припортовыми трущобам: соорудили несколько длинных хижин, смахивающих на бараки, выкопали ямы для отхожих мест. Хиштта по моей просьбе провёл ревизию прибывших единоверцев и имущества при них. Всего прибыло восемьдесят два человека. Из них: детей и подростков обоего пола тридцать восемь, взрослых трудоспособных мужчин девятнадцать, женщин двадцать одна, стариков четверо. По профессиональной принадлежности — большинство оказались, как и предрекал Вестник, крестьянами. Многие, правда, владели тем или иным ремеслом: плотницким, кожевенным, гончарным; женщины почти все пряли или ткали. Вот кузнецов среди беженцев не оказалось ни одного. С собой тенхорабиты привезли восемь ягнят обоего полу, двух телочек, с десяток птенцов, из которых непонятно кто вырастет — не настолько я разбирался в домашней птице, а вохейские названия мне ни о чём не говорили. Кроме этого наличествовало ещё некоторое количество яиц в некотором подобии инкубатора. Имелись также полтора десятка "мер" зерна трёх разных видов, саженцы каких-то плодовых деревьев и кустарников и семена разнообразных овощей. Каких, опять же непонятно: на мешочках, где хранился посевной материал, рисунков того, что из него вырастет, не имелось.

Оставив тщетные попытки разобраться в местных огурцах и помидорах с зерновыми, равно как в и яблоках с грушами, я заинтересовался вохейской "мерой" — что же это такое. Оказалось — некая единица объёма, в которой исчисляются сыпучие грузы. Причём величина довольно расплывчатая: в разных частях Вохе и прочих стран размер её меняется чуть ли не в полтора раза. Та, которой оперировал Хиштта, содержала, если я правильно оценил, литров двадцать пять или тридцать — именно такой объём навскидку имели в среднем те пятнадцать кувшинов из грубой неглазурованной глины, что были выгружены из трюма корабля Тшур-Хапоя. В общем, пара центнеров зерна на посев наличествовала. Я поинтересовался, хватит ли этого, чтобы накормить с будущего урожая первую партию беженцев. Помощник Шонека переговорил о чём-то с парой мужиков постарше и сказал: "Если урожай этеша очень хороший будет, то хватит. Но такое не каждый год случается даже там, где земля знакомая. А на новом месте, да далеко от привычных мест…."

Грустно выходит всё у переселенцев: запасы продовольствия мизерные, посевного материала не хватает, скота рабочего нет. Как же они будут выкручиваться. Придётся выделять им баки с коем, чтобы не вымерли в первый же год. А чтобы выделить корнеплоды тенхорабитам, нужно сначала у кого-то их забрать.

Пока что беженцы кормились частично из закромов общества "пану макаки", частично подношениями мархонцев, среди которых Шонек успел завоевать определённый авторитет в качестве лекаря, колдуна и рассказчика занятных историй — причём старому тенхорабиту совершенно не мешало недостаточное владение туземным языком. Вот из уважения к заморскому шаману обитатели портового поселения и подкармливали его друзей.

Шонек за эти два дня немного оправился от путешествия на переполненном корабле, хотя вид имел всё равно не важнецкий.

После обмена приветствиями я сразу же перешёл к делу: "Твоим людям не стоит слишком долго задерживаться в Мар-Хоне. Чем быстрее они доберутся до места, отведённого им под поселение, тем лучше. Никто не будет кормить их до бесконечности. Запасы "пану макаки" небездонные, да и местным скоро надоест подкармливать такую толпу".

— Я понимаю — ответил Вестник — Но мои единоверцы ещё не отошли с дороги.

— Я не тороплю — отвечаю — Ещё десять или даже двадцать дней они вполне могут пользоваться гостеприимством жителей Мар-Хона. Но чрезмерно злоупотреблять этим не стоит. Здесь не любят нахлебников. Кроме того, чем быстрее они начнут обживаться на новом месте, тем скорее смогут обеспечивать себя сами, а не кормиться чьей-то милостью.

— Согласен с тобой, Сонаваралингатаки — пожимает плечами в знак согласия Шонек — Предстоящий год для наших братьев, приплывших сюда, будет и так трудным. Этеша на посев не хватает, нет цхвитукхов, чтобы пахать землю. Потому праздность нам не с руки. Я поговорю с главами семей. Думаю, что не более, чем через десять дней они отправятся дальше: к тому времени и люди отдохнут, и корабль починят.

— А Тшур-Хапой успеет потом, после того, как доставит твоих братьев на место, добраться домой?

— Мы с ним разговаривали. Он, скорее всего, останется на пору дождей здесь. Его корабль способен проплыть несколько дней вдоль берегов Пеу, но не выдержит без серьёзной починки дорогу до Вохе.

— Он сумеет починить его здесь? — интерес совершенно непраздный: обещанный Шонеком мастер-судостроитель ещё не скоро появится, но коль вохейские моряки способны отремонтировать корабль до рабочего состояния, то возможно и новый построить смогут. А это уже реальный шанс начать собственную судостроительную программу немного раньше.

— Не знаю — ответил тенхорабитский патриарх — Инструменты они могут взять у Шущхука, если будут нужны ещё, можно сделать. Но среди моряков нет хороших мастеров.

Ладно, посмотрим, что получится у Тшур-Хапоя. Чего загадывать: справятся — хорошо; нет — подождём настоящего специалиста. Торопиться всё равно некуда: сначала нужно подготовить папуасские кадры, из которых формировать экипажи, на что уйдёт несколько "дождей", пока настажируется, плавая в качестве матросов на вохейских кораблях, достаточное количество туземцев.

— Да, кстати — добавил я, вспомнив о кое-чём — Могу предложить обменять твоим людям двух маленьких цхвитукхов на кой, баки и рыбу. Они всё равно обе самки. А у нас есть бык.

— Хорошо, я поговорю с людьми — ответил Вестник и неожиданно сменил тему — Я посмотрел, что делается в вашем доме для детей вождей

— И как?

— Плохо — отрезал Шонек.

— Что плохо? — интересуюсь.

По итогам нескольких личных посещений находящегося в самой начальной стадии организации питомника для папуасской элиты, а также бесед с уже находящимися там учениками, по первости крайне малочисленными, ничего ужасного вроде бы в стенах Обители Сынов Достойных Отцов не заметил. Разве что заведение совершенно не отвечает задачам, которые ему предстоит решать: а именно, готовить кадры для государственного управления, армии и промышленности будущего Великого Пеу. Пока что это был обычный Мужской дом, какие имеются в любом туземном поселении. Правда, без обычной для папуасской педагогики воспитательной педерастии.

Как оказалось, тенхорабитскому пастырю не нравилось именно то, что пока у нас выходит среднестатистический туземный Мужской дом. Ну, пусть не среднестатистический — всё же местные кадры были отобраны туда самые лучшие. Но всё равно — туземный. То есть, дающий те же навыки, знания, умения, и главное — представления о мире — что и любой Мужской дом в самой отдалённой деревне Пеу.

— Ты говоришь правильно — выслушав длинную тираду Шонека на туземном с вкраплениями вохейского, отвечаю ему на такой же смеси — Но где учителя из-за моря, которые будут учить будущих властителей Пеу новому? И где был ты, Тонеки сам, когда строили Обитель Сынов Достойных Отцов и когда прибыли первые ученики?

Старик-тенхорабит обиженно, как показалось мне, молчал.

А я продолжил: "Конечно, ты, Тонеки, занят был сухой сезон важным делом. Спасал своих людей. Но ты должен был знать, что никто не будет обустраивать Обитель Сынов Достойных Отцов так, как должно. Это твоя обязанность. И Тагора. Но он простой воин. И он один. Он может научить сражаться. Может немного заморской мудрости дать. Но только немного. Меньше, чем ты. Так что, если тебе не нравится, чему учат детей наших сильных мужей, бери дело в свои руки. И не забудь, что нужно готовить не только наследников нынешних сильных мужей, но и рядовых регоев, что будут помогать им в служении Великому Пеу и Солнцеликой и Духами Хранимой таками".

— Хорошо — после некоторого молчания ответил Вестник — Я услышал тебя, Сонаваралингатаки. Я займусь Обителью Сынов Достойных Отцов. Это будет моим главным делом. За морем будут ещё наши братья, которые захотят приплыть сюда, если уже попавшие на Пеу приживутся в выделенном им месте. Но их соберут и отправят сюда без моего участия.

Лицо Шонека приобрело странное выражение. Я бы сказал — мечтательное. Небось, представляет уже, как войдёт в историю международного тенхорабизма "крестителем" целой страны, пусть небольшой и второразрядной. Или как у них именуется процедура обращения в веру? Тут я неожиданно загрузился на тему явного символа вроде креста или полумесяца, принятого у местного аналога христиан.

О чём и спросил немедленно собеседника. Почтенный Вестник несколько озадачился: ну и вопросы же задаёт дикарский царёк. Потом разразился небольшой лекцией о том, что, истинный Бог повсюду, в том числе и в сердце каждого искренне верящего. И потому Он не требует от Услышавших ношения особых знаков и амулетов. Но людям малообразованным, и потому требующим видимых символов, подобные знаки требуются. Так что многие Идущие Путём Истины и Света носят знаки света — "солнечные диски". Но это вовсе не обязательно. Особенно учитывая связанную с ними опасность для носителей в случае очередной вспышки антитенхорабитских настроений.

Я полюбопытствовал, как выглядит "солнечный диск". Шонек подозвал одного из единоверцев, помогавших Сектанту мастерить очередную секцию крепостной стены Цитадели, что-то быстро бросил тому на вохейском. Тенхорабит, невысокий, мужик в годах, снял с шеи и протянул мне бронзовую бляшку на верёвочке из какого-то растительного волокна. Я повертел в руках желтоватый круг с выдавленным квадратом, рассечённым на четыре части. При более внимательном рассмотрении оказалось, что это скорее не квадрат, а свастика. Ещё на Земле доводилось слышать, что данный символ не только фашистский, но и древний языческий. Так что особого удивления не было. Вернув амулет владельцу и попрощавшись на время с Шонеком, отправился дальше по делам, которых было выше крыши самой высокой хижины: тяжела ты доля правительская.

Глава восьмая

В которой герой осознаёт смысл слова "быковатый", борется со священными коровами и ничего не понимает в музыке бронзового века

Да, давно я не заглядывал во владения Ньёнгно. Изменения бросаются в глаза: периметр загона для скота растянулся на пару перестрелов, если не больше. Трава внутри ограждения местами вытоптана до самой земли, красновато-коричневой, как и почти везде на нашем острове. По вечернему времени подопечные маленького тагирийца были на месте: как Туни с Охиу, так и тёлки, выменянные на продовольствие у тенхорабитов. Ну и разумеется, главная достопримечательность сего уголка — Малыш. Впрочем, Малышом назвать данный экземпляр крупного рогатого скота как-то язык не поворачивался. В загородке из крепких жердей стоял матёрый бычара, взирающий на мир со столь специфическим выражением на морде, что, глядя на него, становилось совершенно ясно, откуда в русском языке появилось не очень лестное определение "быковатый".

Да, мощный зверюга вымахал. "Распорядитель стадами", перехватив мой восхищённый взгляд, затараторил с жутким акцентом, что, дескать, отличный витух вырос, от него пойдёт хорошее потомство, надо только дождаться, когда "невесты" подрастут. Я машинально перевёл взгляд на телок, меланхолично жующих траву в отдельном загоне.

— И сколько ещё ждать, пока они подрастут? — интересуюсь.

— Приплод могут дать, если он покроет их уже сейчас — отвечает Ньёнгно — Но лучше подождать середины дождей.

Я прикидываю: сухой сезон всего месяц, как наступил, до "середины дождей", то есть разгара влажного периода, больше полгода.

В сущности, моё сегодняшнее появление на "протоферме" связано как раз с тем, что наступает пора навигации, и нужно решать вопрос с закупкой в Тагире крупной партии коровьего молодняка: сможет ли мой "распорядитель стадами" отправиться в экспедицию, готов ли он оставить имеющихся "кэрээсин" на своих местных подручных.

Скоро приплывут вохейские торговцы. И их ожидает не очень приятный сюрприз: основной объём тонопу, что в прежние годы выменивался ими на привозимое оружие у десятков, если не сотен туземцев, нынче сосредоточен в руках Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками. Точнее — верного помощника нашей повелительницы и по совместительству руководителя братства "пану макаки"

Чирак-Шудай за полгода успел немало сделать. И если качество и количество железа оставляло желать лучшего, то с бронзой дела обстояли, на мой взгляд, просто великолепно. Сам мастер-металлург, правда, постоянно ворчал. Всё было, по его мнению, не так: работники из моих папуасов хреновые — дрессировать и дрессировать их ещё; идиотизм с тасканием руды из Верхнего Талу до побережья, вместо организации производства где-нибудь в Кесу или Среднем Талу, чтобы на двадцать с лишним километров до Мар-Хона тащить уже выплавленную медь, весящую от силы треть первоначального сырья. И т. д., и т. п. Я конечно согласен, со стариком — и насчёт оценки качества туземцев как рабочей силы, и по поводу необходимости тратить лишнее время на перетаскивание руды. Ну, ничего, со временем приданные мастеру тинса-бунса с хонами выучатся. Да и над решением второй проблемы работаем: между мной и Ботуметаки было проведено несколько бесед, в ходе которых кесский таки получил твёрдое обещание поддержки со стороны братства "пану макаки" в случае конфликтов с непокорными "сильными мужами" своей земли. А поскольку повод найти всегда можно, то туда уже отправился Кано с полусотней бойцов — поддерживать правителя в споре со старостой деревни, расположенной как раз на пути от медных рудников до Уке-Поу. Разумеется, условия "другу Ботуметаки" были поставлены весьма определённые: в обмен на помощь в подчинении соплеменников таки "слушает дружеские советы по управлению страной" от моих людей, а также разрешает строительство на границе Кесу и Талу медеплавильного производства и пользование тамошними лесами для пережигания в уголь.

В общем, благодаря стараниям металлурга-тенхорабита наше собственное производство изделий из мышьяковистой бронзы теперь превосходит вохейский импорт. Две трети изготовляемого, конечно, уходит на вооружение "макак" и воинов лояльных "сильных мужей", да и сельскохозяйственный с прочим инвентарь тоже требовался. Но оставшегося вполне хватило, чтобы большая часть ракушек, столь нужных чужеземным торговцам, перекочевала в руки типулу-таками. Причём немало вообще в долг, под моё обещание выгодно выменять тонопу на заморские мечи и топоры: нынешний мой статус заметно отличался в лучшую сторону от такового двухлетней давности — одно дело наместник Вэя-Хона, в любой момент могущий лишиться своего места вместе с головой, а совсем иное — первый советник и без пяти минут муж Солнцеликой и Духами Хранимой.

Сочетание возросшего предложения на местном рынке металлических изделий с фактической монополией на основной предмет нашего экспорта неслабо подсократит прибыли вохейских торговцев по старой схеме: ткани с железом в Тагиру — бронза в Пеу — тонопу в Вохе. Зато у них появляется возможность компенсировать потери за счёт транспортировки к нам на остров телят. Причём я настолько великодушен, что возместят свои потери, в конечном счёте, заморские купцы с лихвой. Потому что улов "денежных" ракушек в этом году существенно прибавился: мелководья Тинсокского залива для их сбора подходят не меньше, чем отмели у западного побережья. Вдобавок, почему-то доля более дорогих розовых в Тинсоке на четверть выше, чем в Хоне.

Отдав дань туземным приличиям, согласно которым сразу же переходить к делам некультурно, то есть, поговорив о том, да сём, я приготовился завести разговор о командировке Ньёнгно на историческую родину, как увидел кое-что, не очень мне понравившееся.

Беседуя с "распорядителем стадами", я краем глаза засёк компашку туземцев, направлявшихся к загону. Остановившись в паре шагов от ограды, за которой стоял Малыш, они поставили на землю несколько корзин с корнеплодами. Вышедший вперёд хонец начал что-то торжественно нараспев декламировать, обращаясь к рогатому обитателю загона. И судя по спокойному, даже равнодушному, поведению молодого быка, подобного рода посетители не редкость для обитателя загона. Заинтересованный происходящим, я медленно подошёл поближе к пришедшим. Малыш дружелюбно обнюхивал говорившего, положив морду на жерди ограждения.

Ну, всё, приплыли…. Я присутствовал при оправлении недавно зародившегося не то магического, не то религиозного обряда: у быка немало-немного просили, в обмен на сладкий кой, поделиться силой и мужским здоровьем. Священных коров нам здесь, на Пеу не хватало. В общем, вспылил я…

Просители, опознав в извергающем в их адрес ругательства вперемешку с непонятными заклинаниями самого великого и ужасного Сонаваралингу-таки, немедленно ретировались. Бедный Ньёнгно, который не мог последовать примеру незадачливых быкопоклонников, съёжился в два раза.

"На нём пахать можно, а перед ним тут церемонии разводят!!!" — не мог никак успокоиться ваш покорный слуга — "Никаких священных коров!!!" Тагириец испуганно молчал, не зная, что и сказать. Наконец, мой пыл иссяк, и я смог относительно спокойно выяснить: что тут за хрень творится, когда всё это началось, сколько народу вовлечено во вновь возникающий культ, и прочее.

В общем, со слов "распорядителя стадами", окрестные папуасы повадились шастать поглазеть на заморскую диковину давно. Сперва просто из праздного любопытства. Ну и подкармливать Малыша многие норовили. Ньёнгно это только на руку — меньше времени уходило на заготовку травы. Потом как-то само собой поползли слухи о некоторых магических способностях иностранной животины: дескать, прикоснувшийся к быку увеличивал свою силу — как физическую, так и специфически мужскую, а также удачливость. Вот и началось паломничество. Причём подношения чудодейственному зверю последнее время иной раз таких объёмов достигают, что тот не успевает съедать. Так что остаётся ещё тагирийцу с его помощниками — как назначенными мною, так и добровольным.

Я не очень добро поинтересовался, не является ли сам Ньёнгно инициатором возникшего культа. Тот испуганно начал тараторить, что ни в коем разе. Заодно принялся успокаивать насчёт возможных осложнений по части использования цхвитукхов в качестве рабочей скотины: на Малыше пахать всё равно не получится, ибо бык-производитель — животина довольно опасная, в его родных местах в повозки и плуги запрягают исключительно кастрированных. А такого красавца лишать мужского достоинства просто преступление. Вот когда массово пойдёт потомство мужского роду, тех будет не жалко кастрировать. В дальнейшем всё будет просто: волам (так, вроде бы по-русски именуют кастрированных быков) никакой дурак поклоняться не будет, а относительно немногочисленным быкам-осеменителям пусть поклоняются, от них не убудет. Дальше тагириец добавил несколько презрительно насчёт невежд, надеющихся повысить мужскую силу столь глупым способом. Я с интересом уточнил: неужели у них в Тагире все такие рационалисты и материалисты, в магию не верящие. Увы, здесь меня ждало разочарование.

— Не знают они настоящих заклинаний и ритуалов — пояснил Ньёнгно — А мой дед знал и мне с братьями передал.

— А почему им тогда не сказал, что они неправильно делают? — любопытствую.

— Нельзя всем подряд такое знать — ответил тагириец — Тебя, Сонаваралингатаки, могу научить. Ты великий колдун.

— Спасибо — благодарю — Но я обойдусь. Сам я пока что не нуждаюсь в увеличении мужской силы. А если услышу, что у кого-то из моих людей с этим плохо, лучше отправлю к тебе, Ного — коверкаю имя "распорядителя стадами" на папуасский манер — Некогда мне заниматься такими делами.

— Хорошо, Сонаваралингатаки — соглашается тот со мной.

— Я пришёл к тебе — перехожу, наконец-то, к действительно важному — Чтобы обсудить поездку в Тагиру за новыми витуками.

Ньёнгно молчит.

— Я решил отправить тебя, чтобы ты выбрал самых лучших из них — продолжаю — Но можешь ли ты, Ного, оставить уже имеющихся у нас витуков на своих местных помощников?

— Могу — после непродолжительного раздумья ответил тагириец.

— Хорошо — пожимаю плечами на папуасский манер — В этот раз договорюсь с вохейцами о целом корабле для перевозки витуков. А ты должен будешь найти самых лучших и проследить потом, чтобы их довезли до Мар-Хона живыми и невредимыми.

После короткой паузы продолжаю: "С тобой поплывут люди, которых выделит Тонеки. Также я намерен отправить вместе с вами Тагора. Вам будет дано много тонопу — все, что останутся после того, как вохейцы возьмут свою долю за использование их корабля. Тагор и люди Тонеки должны найти и привезти… разные вещи. Но это уже их дело. Если твоя помощь в поиске тех вещей понадобится, твои спутники попросят тебя о ней. Ты же должен в первую очередь выбирать самых лучших из витуков. Мы поговорим с купцами о том, сколько ракушек нужно за одну голову, и сколько корабль может перевезти за один раз с учётом потребного для витуков корма. Если сумеешь обменять тонопу на витуков более выгодно для нас, чем ожидалось — то можешь выручить из плена своего брата, коль сможешь найти его. Но смотри — чтобы это было не в ущерб главному, зачем ты будешь послан". Пристально смотрю сверху вниз на тщедушного тагирийца и добавляю, придавая голосу жёсткости: "Ты всё понял?"

— Да, Сонаваралингатаки — пищит "распорядитель стадами".

— Тогда готовься к плаванию — заканчиваю разговор.

Начало торгового сезона нынче выдалось весьма бурным. Нет, импровизированный рынок на пляже возле вохейских кораблей не полнился желающими обменять провизию и связки ракушек на заморские товары. Скорее наоборот — жители Мар-Хона и гости портового поселения не спешили туда.

Страсти кипели не на берегу, а в Цитадели, где почтенные негоцианты на десяток голосов в разнобой выражали недовольство установленной нашей Солнцеликой и Духами Хранимой правительницей монополией внешней торговли. Точнее даже не самой монополией, а следующим из данного факта резким повышением обменного курса ракушек к привозным товарам.

Мало того, что я сам вынужден был выслушивать претензии и упреки заморских гостей, так ещё на помощь пришлось призывать всех, способных дать отпор столкнувшимся с резким падением барышей торговцам. То есть Тагора и Шонека с учениками. Сектанта я привлекать не стал: пусть лучше доводит до ума деревянные стены крепости.

Больше всего меня в этой ситуации убивало то, что ещё в прошлый сезон купцы вроде бы могли догадаться: спрос на иностранный металл среди моих папуасов будет падать, так что нужно искать другие товары, которые имеет смысл везти на Пеу. Так нет же — из девяти судовладельцев, в этом году приплывших к нам, только один сообразил. Да и то, как чуть позже оказалось — не сам, а с подачи Тшур-Хапоя, которому приходился не то двоюродным, не троюродным братом. Типхок-Чугой не стал наматывать лишние тысячи "перестрелов", делая крюк к берегам Тагиры, и совершать ставший традиционным обмен тканей и железа на бронзу: вместо этого поплыл прямиком к Пеу с грузом самых дешёвых и грубых шерстяных и хлопковых тканей, а также семенным зерном трёх видов этеша.

И, разумеется, сумел опередить своих коллег на полмесяца, несмотря на некоторую задержку по сравнению с остальными на старте, вызванную пережиданием последних весенних штормов — это вдоль берегов и между островами убогие вохейские скорлупки рисковали плавать, не дожидаясь полного окончания сезона штормов, в открытом же океане они более-менее уверенно себя чувствовали только в те два-три месяца, когда стояла ясная и сухая погода. Впрочем, полной гарантии от прихотей Тобу-Нокоре не было и в самое спокойное время года — считай, каждый навигационный сезон пропадало с концами не одно судно. Но мало того, что Типхок-Чугой сумел добраться первым, так ещё и сумел получить даже не обычную для прежних лет прибыль, а большую — потому как, во-первых, сумел сэкономить на продовольствии, которое требовалось на дорогу от Вохе до Тагиры, во-вторых, он нагрузил свой корабль отборными розовыми тонопу, насчёт которых постарался Тшур-Хапой, в-третьих — его товары пришлось покупать по ценам, установленным торговцем. Ну, разве что тенхорабиты, обосновавшиеся на северо-восточном краю острова, и для которых и предназначалось зерно, сумели немного сбить его стоимость, безбожно придираясь к тому, что, дескать, семена подмочены морской водой, и потому годны только на корм скоту, а не на посев или питание людей.

Мне же, как единственному покупателю тканей, пришлось, скрипя зубами, согласиться на те расценки, что выставил наглый торгаш: через несколько лет завезённые мигрантами овцы размножатся настолько, что шерсти с них будет хватать на одежду рабочих в Верхнем Талу, но нуждаются мои рудокопы в ней уже сейчас. Оставалось только утешать себя, что переплачиваю за материю один единственный раз.

Неудивительно, что незначительная уступка тенхорабитам нисколько не расстроила Типхок-Чугоя. Равно как не счёл он серьёзной неприятностью и то, что четыре человека из его команды заявили вдруг о намерении остаться на острове. Оказалось, что они из Идущих Путём Света и Истины, которые собираются присоединиться к своим единоверцам. Торговец просто пополнил команду моряками с корабля Тшур-Хапоя. Тот оставил собственное судно тенхорабитам, взамен получив расписку на немаленькую сумму. Часть матросов, успевшая найти за дождливый сезон себе туземных жён, была готова продолжать служить и новым хозяевам.

Из обмолвок со стороны Хиштты и Шонека я понял, что оборотистый торгаш настроен продолжать оказавшийся столь выгодным бизнес по экспорту из Вохе в Пеу сектантов: он планирует заказать или купить новый корабль с некоторыми изменениями в конструкции, позволяющими более комфортно перевозить пассажиров. И, если повезёт — совершить в следующую навигацию два рейса туда и обратно. Обратно же на север он тоже надеется непустым возвращаться. Далее Тшур-Хапой намерен перезимовать в Мар-Хоне, закупив ракушки, а весной отправиться с грузом тонопу домой. В этот раз корабль оставлять купец здесь не собирался.

На мой вопрос, не боится ли торговец гнева жрецов и покровительствующих им "сильных мужей", тот отмахнулся — дескать, всё в руках богов. А Шонек просветил меня, что хитрый торговец всё своё имущество, в том числе и корабли, уже переоформил на родственников, среди которых и Типхок-Чугой. А сам намерен вообще не появляться в родном Вохе, обосновавшись на Икутне. Да, выгодное, видно, дело — экспорт-импорт тенхорабитов, коль торгаш рискнул впасть в немилость перед властями.

Другие заморские гости также кроме проблем торгового характера столкнулись с массовым дезертирством членов экипажей: тем, у кого расчёт брал один матрос или двое — трое, ещё, можно сказать, повезло. У Выхкшищшу-Пахыра, бывшего хозяина Тагора, вообще треть команды заявила о намерении остаться на берегу.

И, разумеется, опять ко мне претензии: дескать, Сонаваралингатаки, как управитель Вэй-Хона (превратившись с премьер-министра и почти принца-консорта, я как-то не удосужился подыскать себе замену на посту наместника Побережья) обязан привлечь к ответственности моряков, злостно нарушивших договорённости о найме.

Эти претензии оказались куда серьёзнее, чем споры вокруг того, в каком соотношении обменивать заморские товары на туземные ракушки. Сначала то я не придал жалобам купцов особого значения и отмахнулся от них: дескать, это ваше внутреннее вохейское дело — как хотите, так и разбирайтесь с отказниками. Тем более что мне массовое нарушение местного трудового законодательства со стороны морского пролетариата на руку — это ж сколько можно в экипажи на стажировку засунуть своих папуасов.

Но потом подумалось: сейчас я посылаю подальше торговцев с их вполне понятными претензиями, а потом у меня самого могут возникнуть проблемы с моими людьми в Вохе. Пришлось срочно обсуждать возникшую щекотливую ситуацию с Шонеком, Тагором и тенхорабитскими старшинами. Все были согласны со мной, что, с одной стороны, почтенные купцы имеют право требовать привлечения к ответственности нарушивших договорённости моряков. Но с другой стороны — данные нарушители свои сукины дети.

Кстати, моя догадка, возникшая, когда количество желающих остаться на нашем острове матросов перевалило за второй десяток, полностью подтвердилась. Вестник не стал отпираться и признался, что действительно, Идущие Путём Света и Истины решили сэкономить на транспортировке единоверцев: всё же пассажирское место на торговом судне куда дороже пары кувшинов кислятины, которая у вохейцев идёт в качестве вина низшей ценовой категории. Именно столько требовалось для гарантированного отправления в запой морячков с нужных кораблей. Оставалось только дивиться стойкости бронзововековых мореманов, способных накачиваться такой "низкооборотистой" гадостью. Мой личный опыт употребления заморского вина говорил: чтобы им упиться "в лёжку", нужно ну очень сильно постараться.

Я поинтересовался также насчёт Выхкшищшу-Пахыра — специально, что ли, у бывшего тагорова хозяина треть экипажа заменили, зная о моих с ним "тёрках". Нет, оказалось — вышло совершенно случайно. И вообще тамошние участники по внедрению тенхорабитов в экипажи совершенно не в курсе про наши местные расклады. Хотя, когда до Шонека и Хиштты дошло, что их собратья невольно подгадили тому самому торговцу, который вмешался в гражданскую войну на стороне моих врагов, они повеселились. В общем, все сошлись на том, что Вигу-Пахи будет трудновато в этот сезон добраться домой: двух-трёх моряков в команде ещё можно заменить туземцами, но не девятерых же сразу.

Да, подкинули эти незапланированные матросы-невозвращенцы проблем. С одной стороны, конечно, автоматически решился вопрос с устройством на вохейские корабли всех запланированных мною стажёров. Заморским торговым гостям волей-неволей придётся принимать в экипажи туземцев, худо-бедно понимающих язык.

Но это с одной. А с другой — теперь мне, как Глазам, Устам и Деснице Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками, и, следовательно, блюстителю законности и порядка, надлежит выслушивать претензии купцов и предпринимать какие-то действия. Вот только что именно следовало делать….

К счастью, разбирать этот массовый трудовой спор, грозящий перейти в международный конфликт, пришлось не в одиночку. Группа консультантов у меня солидная: Шонек с Хишттой проповедь тенхорабитскую, кому хочешь, прочитают — дескать, когда перед богами или предками предстанете, стыдно будет. Ну а Тагор, с доброй улыбкой головореза многозначительно поглаживающий рукоять короткого меча, ненавязчиво намекает, что произойти это неизбежное в жизни каждого событие может очень скоро. Так что разговор очень быстро перешёл в конструктивное русло.

Итак, констатировал я: если верить уважаемым заморским гостям, налицо грубое и массовое нарушение соглашений о найме на работу со стороны моряков. Купцы дружно загалдели, дескать, да, так оно и есть.

— Уважаемый Тонеки будет передавать мои слова всем присутствующим, если кто плохо понимает язык Пеу — говорю, тщательно подбирая вохейские слова. И перехожу на более привычный туземный: "Начнём с начала. Наши гости из-за моря говорят, что тридцать семь человек с их кораблей (вохейский термин сам собой срывается с моих губ) изъявили желание остаться на нашем берегу, а не возвращаться обратно".

Несколько голосов в разнобой подтвердили мои слова. Впрочем, стоило задать уточняющий вопрос, так тут же выяснилось, что кое-то из моряков просто исчез безо всяких объяснений.

— Я слышал слова уважаемых Вигу-Пахи, Буту-Мика… — перечисляю всех присутствующих торговцев поимённо, демонстрируя уважение — Но может ли кто-нибудь ещё, подтвердить их слова? Пока что есть их слова против слов тех, кого они просят привлечь к ответу.

— Неужели слово уважаемого человека значит столько же, сколько слово того, кто ему служит? — подаёт голос Выхкшищшу-Пахыр, сумевший без перевода Шонека как понять мою мысль, так и сформулировать ответ.

— У нас на Пеу слово любого значит не больше и не меньше слов других — отвечаю — Если почтенному Вигу-Пахи это не нравится, он может свою жалобу высказывать у себя за морем, где его слово будет весомее слова простого гребца.

Здесь я, допустим, немного преувеличил: до вохейского бесправия низших перед аристократией на нашем острове, конечно, далеко, но и у папуасов сплошь да рядом "одни равнее других", да и деление на даре и гане никуда не делось. Но мы же стремимся строить правовое государство с беспристрастным правосудием и презумпцией невиновности. Коль в разбирательствах между обитателями Пеу стараюсь выслушать все стороны и принять решение на основе точных свидетельских показаний и неоспоримых улик, то и жалобы одних чужеземцев на других сам Тобу-Нокоре велел рассматривать с такой же дотошностью и непредвзятостью. Причём все тридцать семь случаев по отдельности…

"Для начала я, Сонаваралингатаки, Глаза, Уста и Десница Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками, хотел бы услышать точные условия, на которых договаривался каждый из почтенных гостей нашей страны с каждым из тех людей, на которых они жалуются. И на что точно жалуются уважаемые. Вы будете излагать, а почтенный Хиштта записывать" — опять пришлось употребить вохейское слово — "Потом каждый ознакомится с записанным почтенным Хишттой и, своей рукой в присутствии свидетелей удостоверит, что почтенный Хиштта ни малейшим образом не исказил его слова".

Вестник бодро оттарабанил перевод, а его младший товарищ уже во всеоружии разместился за низким столиком: пачка сероватой бумаги, чернильница, в руках перо.

Солнце успело проделать большую часть своего обычного дневного пути, и теперь стремительно уходило куда-то за край Мархонского залива, на прощание окрашивая его воды в пёструю палитру красного и оранжевого. Очередной купец только что закончил описание обстоятельств, при которых он нанял двоих моряков, перечислил свидетелей заключения устного договора, а также подробно рассказал, какими словами и когда эти двое оповестили его о своём нежелании плыть обратно в Вохе. А ещё трое почтенных негоциантов ждали своей очереди.

Я уже и сам начал жалеть о своей идее взять торговцев судебно-бюрократическим измором. Не известно, кому хуже в итоге будет: купцам, каждый из которых потратит несколько часов своего времени на изложение претензий; или же мне, которому придётся выслушивать не один день сперва самих жалобщиков, потом свидетелей, затем нарушителей трудовой дисциплины, вина которых будет доказана.

Пока что из выслушанных за сегодняшний день неполных трёх десятков жалоб удалось отфутболить только четыре — по ним у заморских купцов не нашлось свидетелей, которые смогут предстать пред очи Сонаваралинги-таки. Насчёт остальных торговцы обещались привести свидетелей.

Это на сколько же затянутся все эти разбирательства? А мне ведь нужно ещё и делами государственного управления заниматься. Потому я с чистой совестью оповещаю, что на сегодня закругляюсь, а завтра никаких жалоб рассматривать не буду: типа, в расписании дня судебных заседаний не предусмотрено. Да и в дальнейшем буду тратить на всё это не больше нескольких часов в неделю.

Эти мои слова вызвали бурные эмоции среди купцов — как тех, до кого не дошла очередь, так и тех, кто успел уже изложить претензии, и оставался не то ради любопытства, не то из солидарности с коллегами.

— Нам скоро нужно плыть обратно! — крикнул Бухшук-Мишка, выражая общее неудовольствие — А ты, Сонаваралингатаки, говоришь, ждать твоего суда! У нас людей не хватает!

— Если уважаемым гостям Пеу некогда ждать — отвечаю, медленно подбирая слова — То они могут возвращаться в свои родные края. Кому не хватает людей, могут поискать среди наших. Люди Пеу уже два плавают в Вохе на ваших кораблях, и я слышал, что они неплохо справляются с работой моряка. А ещё десятки жителей Пеу успели побывать помощниками на корабле почтенного Туку-Хабу, который оставался в дожди на нашем острове. Можете выбирать. Сегодня уже поздно, а завтра я оповещу народ Мар-Хона и окрестностей, что нашим заморским друзьям нужны люди на корабли.

— Что до самих ваших жалоб — продолжаю — Уважаемый Хиштта записал слово в слово, что мне говорил каждый из вас. Если я не успею рассмотреть их чью-то жалобу до того, как этот человек уплывёт к себе домой, то продолжим на следующий год.

Торговцы с недовольными лицами дружно повалили к воротам цитадели. А я и мои сегодняшние помощники и консультанты (то есть Шонек с Хишттой и Тагор) собрались на кухню. Компенсировать калории, сожжённые на нервной почве. Лучше бы сегодня вместо судилища поучаствовать в какой-нибудь битве: глядишь, убил бы кого. Чего мне сейчас очень хотелось. Не знаю, правда, кого бы я с большим наслаждением нашинковал мелкой стружкой: торгашей, почти не делающих в своём бронзововековом варварстве разницы между рабом и наёмным работником, или же тенхорабитов, вздумавших сэкономить на проезде до нашего острова. А мне теперь их экономия боком выходит.

Так я и шествовал в сторону навеса, где орудовали поварихи, погружённый в философские сожаления по поводу горькой судьбы правителя, которому нельзя убивать подряд всех, кто мешает править на благо народа и заставляет отвлекаться от обдумывания и проведения прогрессивных реформ. Да и не подряд в односторонний путь по Тропе Духов отправлять получается не всегда…

Потому, откуда нарисовался неизвестный чувак, я так и не въехал: только что кроме тройки чужеземцев и пары охранников-"макак" никого рядом не было, а в следующий миг невысокий, но плотный мужик, одетый в обычную вохейскую юбку из крашеной в коричневый и жёлтый ткани, налетает на Тагора. Никто не успел среагировать, а крепыш о чём-то балакает с экс-наёмником на непонятном языке. То есть, совершенно непонятном — в вохейской то речи я хотя бы одно слово из десяти узнаю.

Причём тузтец, судя по всему, встречей удивлён, но в то же время и обрадован. Тут, наконец, спохватившись, бывший "дикий гусь" обращается ко мне: "Сонаваралингатаки, это Кирхит, один тех троих моих знакомых, которым я отправлял весточку через наших друзей" — кивок в сторону тенхорабитского Вестника.

"Я рад видеть человека, за которого поручился Тагор" — говорю. Тузтец переводит. "Скажи Кирхиту, что мы направляемся ужинать. Если он желает, может присоединиться к нам". Тагор бросил очередь из гортанных слов. Толстяк улыбнулся, что-то ответил, сопроводив это хлестким ударом кулаком по своему пузу. "Когда это наёмник отказывается от еды" — услышал я вполне ожидаемый перевод.

На отсутствие аппетита старый тагоров знакомый не жаловался, с удовольствием уплетая за обе щёки печёные корнеплоды и обгладывая свиные ребра. Попутно ухитряясь беседовать со своим бывшим коллегой по ремеслу наёмника и заодно с тенхорабитами. Ради последних он перешёл с гортанного тузтского на вохейское шипение. Говорил Кирхит, правда, с жутким акцентом, так что даже известные мне слова я почти не угадывал. Поэтому персонально для меня то Тагору, то Шонеку приходилось делать перевод на туземный.

Оказалось, Кирхит приплыл сегодня утром на последнем из купеческих кораблей. Разумеется, нанявшись матросом. Полдня потратил на поиски своего друга Шагора, которого следует искать, согласно письму, в резиденции местного правителя. В условиях полного незнания местного языка и малой плотности носителей вохейского — задача непростая. Но нет таких крепостей, которые не способны взять бронзововековые "солдаты удачи". Хотя в нашем случае брать штурмом Цитадель не пришлось. Нужно было только найти её и попасть внутрь. Последнее при обычном папуасском разгильдяйстве в сочетании с толчеёй торгового сезона оказалось легко. По крайней мере, поискам наёмник в своём рассказе уделил больше времени, чем проникновению в мархонский кремль.

Возле самой крепости "дикому гусю" повезло упасть на хвост группе купцов, направлявшихся, как стало ясно из разговоров, на суд, который будет править какой-то Сонаваралингатаки. Причём из контекста следовало, что шишка этот "таки" немаленькая. Так может, при нём и друг Шагор обретается. Охрана у ворот не обратила на Кирхита особого внимания: одним "вохе" больше, одним меньше, какая разница, чужаки эти вообще к Сонаваралинге-таки шляются, как к себе домой.

Увидев старого своего товарища возле увешанного оружием и ожерельями из всякой всячины важного дикаря, наёмник не стал сразу же пробиваться к Тагору, а решил подождать подходящего момента. А немного послушав и разобравшись, что тут разбирают, счёл за лучшее вообще не высовываться, пока не уберётся прочь последний из купцов.

От описания пути Кирхита до берегов Пеу и от мархонского порта до Цитадели разговор перетёк к жизни приятелей-наёмников за те три года, что они не видели друг друга. Толстяк воевал, по его словам, то там, то тут. Особыми доходами от своего ремесла в последнее время похвастаться он не мог. Неудивительно, что сразу же откликнулся на приглашение старого товарища и отправился в нашу папуасскую глушь.

Мне мало что говорили названия островов и правителей, мелькавшие в речи Кирхита. В отличие от остальных участников беседы. Несмотря на то, что Тагор с Шонеком старались давать пояснения. Так что я быстро потерял нить разговора. Впрочем, кое-какие любопытные факты на заметку брал: например, общее неважное течение дел у наёмников объяснялось резким изменением внешнеполитических раскладов по местному Земноморью и окрестностям вкупе с развалом и резким сокращением торговли и упадком ремесла в крупных центрах.

Нарушение привычного баланса сил, по идее говоря, должно было бы наоборот, сильно повысить спрос на "продавцов своих мечей", как иносказательно иногда именовали наёмников. Если бы не существенное падение денежных доходов потенциальных клиентов. На службу и сейчас принимают целыми отрядами и вохейцы, и кабиршанцы, и прочие — но только плату предлагают зерновым довольствием вместо звонкой монеты или хотя бы гремящих ракушек.

Также быстро выяснилось, что родом Кирхит с Тузта, как и Тагор (впрочем, сомнений в этом почти и не было) — только в отличие от своего приятеля, родившегося в бедной, но благородной семье во внутренней части острова, происходил из портового города, да и аристократическим происхождением похвастаться не мог, будучи сыном простого моряка.

Я обратил внимание на один из двух мешков, которые Кирхит таскал с собой: вроде бы пустой, в отличие от первого, весьма увесистого, вдобавок ко всему, какие-то трубки торчат. На мой вопрос толстяк, приняв неожиданно напыщенный вид, бросил пару коротких фраз.

"Когда отряд идёт в бой, Кирхит играет на этом" — пояснил Тагор, добавив какое-то тузтское слово, видимо обозначающее музыкальный инструмент — "Веселя бога войны и внушая ужас врагам".

Я, разумеется, не удержался и спросил: "А просто так сыграть он может? Это не будет оскорблением вашего бога войны?" "Может. Не будет" — коротко ответил лучник. И бросил очередь гортанно-шипящих слов. Толстяк, усмехнувшись, взял свой инструмент в руки. Теперь ваш покорный слуга узнал в нем волынку, какую показывают в фильмах про шотландцев. И приготовился….

Увы, даже ожидание неприятного не помогло: звуки, извлекаемые Кирхитом путём вдохновенного дутья в трубки и сжиманий кожаного бурдюка, били по ушам и корёжили мой слух, не смотря на его полную немузыкальность. Я не выдержал и пары минут пытки, махнув рукой, чтобы толстяк прекратил. Шонек и Хиштта, судя по их лицам, перенесли акустический удар немногим лучше меня.

Когда "музыка" стихла и, слух начал возвращаться к вашему покорному слуге, Цитадель ещё долго не могла успокоиться: какой-то "жаворонок", успевший уснуть, спросонья витиевато ругался, где-то плакали дети, появлялся то один, то другой из моих подчинённых, интересуясь чего тут Сонаваралингатаки демонов, на ночь глядя, мучает. Приходилось объяснять народу, что потусторонние сущности не причём, а столь жуткие звуки издавал заморский музыкальный инструмент, в подтверждение своих слов кивая на Кирхита. "Макаки" уходили успокоенные. Правда, самые скептически настроенные, сдаётся мне, нисколько не поверили, оставшись при своём. Не допустите предки, ещё толстяка-наёмника в демоны запишут.

— Надеюсь, в мирное время на этом играют редко? — спрашиваю, приходя в себя, у Тагора.

— Да, не очень часто — соглашается тот со мной.

— Это хорошо — говорю — А то беременные свиньи приплод бы теряли постоянно, а урожай б на корню гиб.

Лучник усмехнулся, оценив шутку.

А тузтский бог войны суровый мужик, коль его такая какофония веселит. Или он садист, и прикалывается, глядя, как людишки мучаются? Вполне возможно — ответственный за насилие и разрушения как-никак.

"Следующие два дня будешь своему другу показывать и рассказывать, где и что у нас находится, и кто есть кто" — продолжаю уже серьёзным тоном — "От других дел можешь быть свободен. Кирхит пусть сразу начинает учить наш язык. На первое время приставь к нему кого-нибудь, кто вохейский знает. И чтобы до конца дождей он уже говорил и понимал по-нашему. И постепенно заменял тебя в качестве наставника воинов. Ты, Тагор, нужнее будешь в Мужском Доме для отпрысков сильных мужей". Вспомнив, каким образом толстяк добрался до Пеу, добавляю: "И ещё. Моему человеку не гоже прятаться, подобно тенхорабитам. Я поговорю с хозяином того корабля, на котором Кирхит приплыл, чтобы у того не было никаких обид".

Следующие несколько дней делил примерно пополам между подробным разбирательством жалоб почтенных купцов и разговорами с ними же насчёт плавания к берегам Тагиры за крупным рогатым скотом. Вопрос же замены бросивших работу моряков туземцами я полностью переложил на Ванимуя и Шонека с Хишттой.

Трудовой арбитраж по-прежнему был сплошной головной болью: за три дня заслушал всех заморских гостей и свидетелей с их стороны, которые могли подтвердить факты договорённостей между капитанами или владельцами судов и моряками. По семи случаям из трёх с лишним десятков удалось дать отвод — поскольку не нашлось свидетелей самого факта найма и заключения устного договора. Но насчёт остальных купцы теперь требовали розыска и наказания. На мои слова, что поиск их требует времени и сил, которых у меня недостаточно, Бухшук-Мишка заявил: "А разве Шонек не знает, где искать? Ведь это его дружки-тенхорабиты".

Мне пришлось спросить Вестника, что тот может сказать о местоположении бросивших работу вохейских моряков. На что получил лаконичный и совершенно честный ответ: "Ни чего не могу сказать". Причем старик не соврал ни капельки — принимали единоверцев и занимались их дальнейшей переправкой на северо-восток острова представители тамошней общины. У Шонека, загруженного работой в Обители Сынов Достойных Отцов просто не было времени этим заниматься.

"И почему такая уверенность, что и пропавшие именно сбежали?" — задаю вопрос — "Может, они утонули или стали жертвами плохих людей? Увы, такие есть на Пеу. Мы с ними боремся, но, увы, они еще попадаются".

В общем, спустя несколько дней споров и препирательств пришли к консенсусу: в виду отсутствия самих нарушителей трудовых контрактов допросить и, тем более, наказать их пока не представляется возможным, но в случае обнаружения указанных почтенными купцами лиц они непременно предстанут перед судом. А тенхорабитская община Пеу отвечать может только за тех шестерых, которые однозначно заявили, уходя с кораблей, что направляются именно к единоверцам. Вот за них я и присуждаю штраф в пользу хозяев. Шонек и староста нового поселения горестно покивали головами — дескать, что же творится, полное беззаконие, но всё же согласились выплатить указанное количество тонопу. Только предложили получить деньги в Вохе. Потом ещё долго спорили, по какому курсу переводить ракушки в серебро — пеусскому или вохейскому. На чём они там сошлись, меня волновало мало — это не мои проблемы. Пусть Идущие Путём Истины и Света скажут спасибо, что и так отделались малой кровью. Не хрен было меня в известность не ставить насчёт своих планов по экономии на переброске собратьев. Из-за этих умников у меня теперь отношения с торговцами напряжённые будут. И чует моё сердце, на мозги мне по поводу покинувших рабочие места матросов капать не перестанут ещё долго.

Вот с Кирхитом решилось всё легко. Едва я завёл разговор с хозяином, на чьём корабле толстяк-наёмник приплыл, что хотел бы взять того на службу, так почтенный Тушка-Чика сразу же изобразил понимание и уважение к просьбе столь важной персоны, как Сонаваралингатаки, Глаза, Уста и Десница Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками. Когда купец добросовестно воспроизводил на ломанном туземном моё нынешнее титулование, подумалось вдруг, а не добавляет ли кто, обращаясь ко мне, про себя к "глазам", "устам" и "деснице" некоторые другие части тела, коими я верно служу нашей обожаемой повелительнице. В общем, Тушку-Чику вполне устроила предложенная замена в виде молодого хонца, сносно понимающего вохейский язык и прошедшего практику на корабле Тшур-Хапоя.

Лёгкость, с которой удалось договориться с работодателем Кирхита, зародила идею, которую ещё пару дней обдумывал, а потом взял и вновь пригласил торговцев. Ну и тенхорабитских лидеров. И выдал следующее предложение: во избежание недоразумений и обид с чьей-либо стороны в дальнейшем, узаконить наем моряков в один конец — с Вохе до Пеу. Но, чтобы почтенные негоцианты не испытывали сложностей, при заключении договора желающий остаться на нашем острове должен сразу говорить об этом работодателю. Это, во-первых. А во-вторых — свободен по прибытии на Пеу он будет только в том случае, если предоставит замену из числа туземцев или иных лиц.

После непродолжительного обсуждения купцы готовы были принять предложение с небольшими уточнениями: нанятый в один конец моряк обязан участвовать в выгрузке и погрузке товара, а освобождается окончательно от своих обязательств в день отплытия корабля работодателя; плата ему полагалась в четверть от принятой при экспедиции к нашему острову (т. е., учитывая, что плывёт моряк только в один конец, половину от обычной за данную работу); замещающий его туземец работает только за кормёжку. Также торговцы заявили, что такие нанятые в одну сторону будут платить за некоторые вещи, обычно полагающиеся морякам за счёт хозяина корабля.

Ну, и дополнительно потребовали, чтобы впредь Сонаваралинга, как, Глаза, Уста и Десница Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками, гарантировал выдачу нарушителей контрактов: тех, кто вздумает обмануть хозяев, нанявшись без уведомления о намерении остаться на Пеу, а также не предоставивших замену.

На что я резонно заметил, что могу обещать, как представитель нашей повелительницы в Мар-Хоне, по возможности содействовать соблюдению договорённостей между нашими дорогими гостями — в том числе и силой заставлять. Но сто процентную гарантию даже Тобу-Нокоре дать не в состоянии, чего уж такого ожидать от смертного мужа, пусть и отмеченного особо Морским Владыкой.

Торговцы дружно начали уверять меня, что вполне понимают невсемогущность людскую, и готовы смириться, если кто-то из нарушителей конвенции ускользнёт от наказания, и не будут считать, что Сонаваралингатаки или его люди укрывают беглецов или потворствуют им.

Обнаружив понимание в одном вопросе, тут же я решил сделать некоторые поправки в части оплаты моих папуасов: вполне логично, если за еду будет работать не имеющий никакого моряцкого опыта житель Пеу. Но человек, уже плававший на вохейских кораблях, заслуживает вознаграждения, пусть и не в таком объёме, как моряки со стажем.

— Если человека с Пеу готовы взять и во второй или третий раз в команду судна, это значит, что он вполне может выполнять работу моряка — говорил я — И тогда ему полагается плата. Потому предлагаю договориться так. Первое плавание наш человек будет работать только за еду. Однако на его хозяина возлагается обязанность позаботиться о его крове и пропитании в Вохе, пока корабль будет ждать окончания сезона дождей. За это хозяин может потребовать от него выполнять определённую работу в месте стоянки. На следующий год, если уроженец Пеу вновь пожелает наняться на корабль, хозяин или отказывается услуг от этого человека, или же обязан ему платить столько же, сколько и нанятому в один конец. Если же уроженец Пеу пожелает остаться дома, то он обязан будет предоставить хозяину корабля взамен себя другого человека. Если же уроженец Пеу уходит от одного хозяина к другому, то первый обязан дать о нём свой отзыв: стоит того нанимать или нет.

После нескольких часов торга, почтенные негоцианты приняли моё предложение. Ага, ещё бы не принять: на мигрирующих тенхорабитах и заменяющих их папуасах в своих экипажах они неплохо наварятся за счёт резкого понижения зарплаты. Да и гарантии неповторения нынешнего безобразия получили. На этом фоне некоторые уступки насчёт оплаты дикарей сущая мелочь. Так что уходили купцы довольные

А на следующий день — новый раунд переговоров. На этот раз о плавании в Тагиру за коровьим молодняком. До этого разговоры носили предварительный характер. Теперь же речь пошла о конкретике. Если думаете, что проклятые торгаши уже умаялись спорить да рядиться, то глубоко ошибаетесь. Я тоже на это надеялся. А хрен то…. Едва только пошло обсуждение прибыльного предприятия, у вохейских купцов открылось второе дыхание.

К счастью, с нашей стороны тоже было кому поторговаться. Помимо Шонека с Хишттой и Шивоем активное участие в перетягивании связок с тонопу принимал весь тенхорабитский актив — кроме представителей основанного на востоке Пеу поселения, которые прибыли встречать единоверцев, к сему увлекательному занятию подключился даже Чирак-Шудай, выбравшийся ради этого в Цитадель из своих мастерских.

Из семи приплывших к нам в этот навигационный сезон полноправных судовладельцев, которые могли распоряжаться кораблями по своему усмотрению и менять график и маршрут плавания, только Кушма-Чикка и Бухшук-Мишка согласились выделить каждый по кораблю в Тагиру за телятами. Те ракушки, что предназначались для отправки в Вохе, они будут грузить на другие свои суда, а в "страну чёрных" поплывут, гружёные нашими тонопу. Ещё трое купцов сказали, что телят повезут из Тагиры в следующем году — вместо тамошней бронзы, коль спрос на неё здесь упал.

Если с тем, кто согласен поработать скотовозом, разобрались быстро, то детали обсуждали ещё долго. Шонек присутствовал на переговорах, как я понял, в основном из-за авторитета, к поддержке которого прибегали в случае чего. Основную же активность с "нашей" стороны проявляли Шивой и Курот-Набал — плюгавенький, и весь какой-то внешне нелепый, мужичок, тем не менее, среди тенхорабитов пользовавшийся немалым уважением. Ну и Ньёнгно тоже подключился — как главный эксперт по крупному рогатому скоту. Я сначала думал, что Идущие по Пути Света и Истины, которые этим своим путём дотопали до восточного угла Пеу, столь активное участие принимали по исключительно по просьбе своего Вестника и из благодарности к Сонаваралинге, давшему им приют. Ага, слишком хорошо я о людях думаю. У этих сектантов-пейзан был вполне корыстный интерес: хотелось им пару-тройку быков заполучить. Ибо пахать друг на друге за прошедший год беженцам уже надоело. Так что пришлось мне согласиться заранее на резервирование телято-мест за подопечными Шонека. Тем более что он их сполна отработали, безбожно торгуясь.

Мне сильно вникать в торг вокруг условий контракта на доставку "папуасских тракторов" было не с руки: в любом случае, как перевозить скотину — молодой тагириец разбирается лучше меня, а мигранты-тенхорабиты умеют торговаться не намного хуже своих бывших земляков. А у нас как раз политический кризис в Кесу подошёл к своей самой острой фазе. Отряд Кано с военными задачами справится. Но политическую сторону вопроса на моего дальнего родича полностью перекладывать нельзя, несмотря на подробные инструкции, выданные ему. Так что Сонаваралинге-таки просто не терпится отправиться на север. Единственное, что держит — заморские гости. Как-то за эти годы, что имею с ними дела, не привык оставлять Мар-Хон во время массового наплыва чужеземцев без присмотра. Какое-то прямо иррациональное нежелание: понимаю ведь прекрасно, что, будь у вохейцев силы для захвата порта с окрестностями, ничем бы моё присутствие им не помешало; а нет у купцов сил и желания для захвата плацдарма в Пеу — то и моё отсутствие не играет роли. Да и дела с местными мимо меня крутить, коль захотят — тоже будут. За всеми не уследишь.

Целых два дня продолжали торговаться. Я бы на месте "моих ручных тенхорабитов" точно не выдержал бы. Но у вохейцев торгашество видать в крови. Наконец, к вечеру второго дня Шивой с Шонеком предъявили мне для ознакомления на нескольких листах сонайского папируса договор, так сказать, на перевозку крупного рогатого скота. На вохейском, до сих пор понимаемом мною с пятого на десятое. Но общий смысл угадывается.

И, сюрприз — на папуасском, тагоровым алфавитом. Причём написано довольно грамотно — по крайней мере, я сумел прочитать, почти не морща лица от неправильных, на мой взгляд, написаний слогов. Первый вопрос, сорвавшийся с моих губ: "Кто это писал?" Указываю, разумеется, на туземный вариант документа.

Шонек скромно признаёт авторство. Но тут же начинает перечислять помощников в этом деле: в основном, конечно подростки-заложники из тинса-бунса, как самые сведущие в папуасской грамоте, но также и сам автор алфавита.

Больше часа убиваю на изучение документа: вроде бы всё чётко прописано, и довольно божеские условия — выгоднее, чем первый раз, когда доставили Малыша и его безвременно усопшую подружку. Финансы наши вполне подобную торговую операцию потянут. Немного ракушек даже остаться должно. Вестник с помощником клянутся, что вохейский текст идентичен туземному. Ничего не остаётся, кроме как одобрить соглашение и дать команду перетаскивать ракушки на корабли Кушмы-Чикки и Бухшук-Мишки. Не сегодня, конечно, потому что до темноты всё равно с погрузкой не справятся.

А когда старый и молодой тенхорабиты оставили меня одного, вдруг подумалось: а ведь сегодня родился первый в истории нашего острова официальный документ на местном языке. Исторический, можно сказать, момент. И что увидят потомки — не договор с иноземной державой, не летописание о деяниях Солнцеликой и Духами Хранимой и её верного помощника Сонаваралинги-таки, не какой-нибудь указ нашей правительницы. Нет, всего лишь соглашение о перевозке телят. Просто стыдно перед историками будущего Великого Пеу. Хуже даже, чем у того медведя из сказки Салтыкова-Щедрина, которого послали кровопролития учинять, а он чижика съел. Ведь я тоже войду в историю, как пить дать, не в качестве человека, окончательно объединившего Пеу, укрепившего монархию и положившего путь прогрессу. Нет же — все будут помнить, что Сонаваралингатаки "коров за морем покупал". И хорошо еще, если не употреблял их в сексуальных целях….

Глава девятая

В которой герой сначала гневается на своих подчинённых, получает весьма неприятное известие, а в завершение довольно мягко обходится с виновными

Нет, я смотрел на эту компанию не как на врагов народа. Вообще никаких мыслей не было: вроде бы взрослые люди, понимающие, что за подобное дикарский правитель, которого мне приходится изображать, должен пустить их на корм рыбам, предварительно поджарив в пальмовом масле, освежевав и щедро посыпав солью. Догадаться, какова будет реакция Сонаваралинги-таки, эти четверо должны были. Но, тем не менее, я услышал от Тагора, поставленного главным в вернувшейся торговой миссии, что оказывается, эти господа хорошие ухитрились заключить договор на поставку доброй сотни голов коровьего молодняка — в обмен на весь улов денежных наших ракушек за два года вперёд. Тагирийские торговцы, которым предложили столь выгодное дело, не будь дураками, согласились. И даже привезли первую партию. Поэтому теперь на мархонском песке лежат, сушась, не два корабля, отправлявшихся за коровами, а три. И потому в авральном порядке расширяется старый загон для скота, и строится парочка новых.

Ньёнгно не собирался париться и, хотел всю скотину загнать в то же огороженное место рядом с Цитаделью — дескать, чтобы всё было под его приглядом. Но я вовремя вспомнил про умершую первую подругу Малыша. И в связи с этим — о необходимости карантина для вновь прибывших животин. Потому на первое время поместили мычащих пассажиров международного рейса в старый загон, а троих его обитателей переселили на южную окраину Мар-Хона, за Покохоне, под надзор ребятни, пока плотники во главе с Сектантом ускоренно строили забор. Ещё одну площадку, посовещавшись с распорядителем стад (теперь уж точно без кавычек), организовать решили рядом с тропой, ведущей с Тенук. Но это уже для следующей партии витуков.

Тагириец, кстати, воспринял достаточно легко и идею карантинной передержки вновь доставленных животных, и содержание уже имеющихся мелкими партиями, дабы избежать эпидемий — благо у него на родине вспышки болезней среди скота не редкость, и кое-какие меры для спасения поголовья жители "страны чёрных" уже успели выработать. Правда, в условиях тагирийской саванны, где стада насчитывали сотни и тысячи голов, ограничивались, в случае массового мора, отгоном здоровых животных подальше от уже заражённых. Что нередко давало противоположный результат — угоняемые от очага болезни быки с коровами разносили заразу на тысячи "перестрелов".

Я же решил подойти к вопросу системно, пусть знания относительно эпидемий были у меня довольно поверхностными. И через пару часов постоянно сопровождающий меня подросток-бунса, в последнее время превратившийся как-то незаметно в секретаря при Сонаваралинге-таки, записывал черновик документа с рабочим названием "О ввозе в Пеу витуков и прочих заморских животных". Кроме обязательного пятидесятидневного карантина предусматривалось содержание кэрээсин стадами не более тридцати голов и минимальное расстояние в пять сотен "перестрелов" между коровниками.

Ньёнгно пробовал возразить, что при местной скрученности населения вряд ли удастся соблюсти такие строгие нормы — даже на внутренних равнинах его родины стада из разных деревень нередко пасутся совсем рядом. Чего уж говорить о приморских низменностях, по густоте заселения сопоставимых с западной частью нашего острова.

Пришлось мне прочитать распорядителю стад небольшую лекцию об основных принципах витукизации Пеу. Я вовсе не ставил перед собой задачу обеспечить каждую из тридцати с лишним тысяч папуасских семей бычьей тягловой силой. По причине полной бессмысленности этого для моих планов по модернизации острова: будут туземцы пахать на быках, вместо того, чтобы рыхлить землю палками из твёрдых пород дерева или свиными костями — а дальше что? Я уже успел убедиться, что местный народ не горит пользоваться увеличившейся производительностью труда для дальнейшего прогресса. И получив новые орудия для сельского труда, подданные Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками не расширять свои потребности примутся или больше налогов платить, а просто-напросто получат дополнительное время для битья баклуш.

Чисто теоретически один пахарь с быком, запряженным в лёгкий вохейский плуг, способен вспахать в десять-двенадцать раз больше земли, чем папуас, вооружённый деревянным дрыном. Ну, или в шесть-семь раз больше — орудующего мотыгой из шлифованного камня. Или в пять раз — больше оснащённого мотыгой из нашей мышьяковистой бронзы. В общем, учитывая папуасское раздолбайство и то, что к пахоте и рыхлению почвы сельхозработы не сводятся, на трёх-четырёхкратный рост производительности труда рассчитывать было можно. Другой вопрос — как в это высвободившееся время заставить туземцев работать, а не сидеть в теньке, травя байки.

Потому введение новой "техники" планируется начать с тех папуасов, которых можно было принудить к труду на благо величия Пеу. В первую очередь массово витукизировать следовало платящих дань тинса-бунса — в перспективе я намерен был вернуть им прежний достаток свободных времён — пусть ценят. А в качестве эксперимента быки должны были выйти на те поля, с которых урожай шёл на прокорм "макак". В принципе, пахать там будут в основном те же обитатели болот, которые сейчас орудуют мотыгами. Вот они и попрактикуются для начала в Тенуке и Мар-Хоне, а потом станут внедрять прогрессивный метод дома.

Затем придёт черёд тех гане, которые оказались в распоряжении нашего братства после помощи "другу Ботуметаки". Неподчиняющиеся кесскому правителю "сильные мужи" вместе с большей частью своих недорегоев были отправлены строить дорогу Мар-Хон — Тин-Пау. А ганеоев, плативших этим сосланным дань, таки Кесу в благодарность за помощь в возвращении власти над всей страной отдал в распоряжении Сонаваралинги-таки. Почему поступить следовало именно так, нашего друга пришлось убеждать мне лично. В ход пошли и красочные рассказы о будущих доходах от медного производства, и указание на тот очевидный факт, что всё равно эти четыре деревни Ботуметаки не контролировал, и не менее очевидный факт, что теперь там уже действует Кано на пару с Длинным. В общем, правитель Кесу согласился.

Немного разобравшись с резко увеличившимся коровьим поголовьем, я тут же вызвал на "ковёр" торговую делегацию. Точнее даже не всю её: с Ньёнгно и Чирак-Шудая какой спрос — каждый из них занимался чисто техническими аспектами. Первый отвечал за надлежащее качество закупаемой скотины, а второй должен был найти стабильный канал поставок олова для нашего бронзового производства.

Так что весь мой гнев выплеснулся на Тагора и Хиштту, как ответственных за финансы и заключение контрактов. Те же стойко выдержали начальственный разнос, смиренно изображая понимание и повиновение. Ну а когда я выдохся, экс-наёмник усмехнувшись одними губами, сказал: "Сонаваралингатаки, мы с Хишттой, когда заключали договор о покупке витуков, ожидали, что ты будешь разгневан. Но известия, которые мы получили от тагирийских Идущих По Пути Света и Истины, заставили поступить именно так".

— Говори, что за известия — приказываю.

— Ещё в прошлом году тюленеловы вели переговоры о возобновлении торговли между островами Южного архипелага и странами Востока.

— И? — спрашиваю, уже догадываясь об ответе.

— Летом, когда вохейские торговцы от Икутны уже отплыли в Тагиру, был заключён договор между Палеове и Вохе. Основной товар, который пойдёт оттуда — это тонопу. Следующей весной первые корабли с ракушками прибудут в Вохе. Так что Кушму-Чику и прочих ожидает дома не очень приятный подарок. Цены на тонопу будут падать. И очень сильно. Причём в Тагире они упадут ещё не так, как на севере.

Тагор всё говорил и говорил, подробно расписывая, как они с Хишттой при помощи местных тенхорабитов договорились с тагирийскими купцами. Но я слушал тузтца просто по инерции. Что тут сказать. Приплыли…. Все планы по модернизации Пеу — пальмовому крабу под хвост.

— Вы правильно поступили — наконец то выдавливаю из себя короткое предложение — Главное, чтобы "чёрные" потом не вздумали отказаться от этого договора. Нам же ещё восемь десятков и четыре витуха с них получить нужно.

Я уже успел разобраться с подачи тенхорабита и тузтца в привезенном скоте: из тридцати шести голов разновозрастных телят четыре бычка и две телочки приобретены были на средства обосновавшихся на северо-востоке острова Людей Света и Истины, ещё четырнадцать наличными ракушками за счёт Солнцеликой и Духами Хранимой, а остальные шестнадцать — в долг по тому самому договору, что вызвал, по не знанию, мой гнев.

— Если откажутся, то просто подарят людям Пеу тех витуков, которых мы уже у них взяли — ответил Тагор — Так что им лучше будет соблюдать договор. В этом случае хотя бы половину или две трети цены получат.

На следующее утро я собрал всех хоть как-то разбирающихся во внешней торговле. Ничего удивительного, что ни одного туземца среди приглашенных не было. Кроме Тагора, Шонека с Хишттой и двух представителей тенхорабитского поселения присутствовали ещё Чирак-Шудай и неизвестный мне чужеземец непонятного возраста: ему можно было дать и сорок, и пятьдесят, и больше.

Вестник коротко представил незнакомца. Имя — Хухе. Прибыл на Пеу вместе с коровозакупочной миссией. Профессия — мастер по строительству каналов, плотин и прочих гидротехнических сооружений. Впрочем, информация, полученная из беглого допроса при посредничестве бывшего наёмника и тенхорабитского патриарха, позволяла надеяться, что новый кадр способен и дорогу спроектировать, и даже здания.

Явление гидротехника широкого профиля несколько поменяло повестку сегодняшнего экстренного заседания. Но, выяснив, в первом приближении, сферу возможного использования очередного найденного религиозными фанатиками специалиста, я вернулся к неожиданно нарисовавшимся проблемам внешнеэкономической деятельности.

"Единственное, что можно менять за заморские вещи — это тонопу" — начал я, то и дело, вставляя в папуасскую речь вохейские слова — "Сейчас, когда ракушки повезут из владений тюленеловов, за них будут давать намного меньше заморских товаров, чем прежде. Я думал привезти из Тагиры сотни, или даже десятки сотен, витуков. Да и олово для выплавки бронзы нужно на что-то менять. И как нам быть теперь?"

— Цены на тонопу упадут сильнее всего на севере, в Вохе и Кабирше — сказал Шонек — В Тагире они тоже снизятся, но не так быстро и, не до вохейского уровня. Торговля со "страной черных" будет не такой выгодной, как прежде, но всё равно цхвитукхов и олово оттуда доставлять можно.

— Насколько станет хуже? — задаю вопрос.

— Если этот корабль с дюжиной цхвитукхов обошёлся в семь сотен связок тонопу, то в будущем за такой корабль придётся заплатить пятнадцать сотен связок.

— А вохейцы вообще будут приплывать на Пеу? — озвучиваю неожиданно пришедшую в голову мысль — Наш остров известен им давно, но пока тюленеловы не перекрыли поступление тонопу с Южного архипелага, торговцы не очень интересовались Пеу. Нам же вроде бы кроме ракушек нечего предложить чужеземцам.

— Не знаю — честно ответил Шонек.

— Ещё торговцы готовы брать круглые блестящие камушки, попадающиеся иногда в больших раковинах — подал голос Тагор.

Чёрт, про жемчуг я как-то позабыл, хотя и видел жемчужины в ожерельях и прочих украшениях папуасов: в гардеробе одной только Солнцеликой и Духами Хранимой пара килограмм наберётся.

— Таких камушков мало — возражаю — За ними приходится нырять на большую глубину, раковины с ними встречаются редко.

— Зато один такой шарик стоит десять, а то и больше связок тонопу — поддерживает тузтца Шонек — А за некоторые особо крупные и чистые можно получить целое состояние.

— Почему тогда торговцы не проявляют особого интереса к этим камням-из-раковин? — наконец-то вспоминаю туземное слово, означающее жемчуг.

— Они меняют их у жителей Пеу — просвещает меня Вестник — Редко. Потому что ваши люди эти шарики тоже ценят высоко. Не так, конечно, как вохейцы, но намного дороже, чем тонопу.

Уел меня религиозно-фанатичный дедок, совершенно не желая этого, уел…. Я, понимаешь, зациклился на одних денежных ракушках, и просмотрел вполне себе перспективный экспортный товар. И ведь жемчужины на глаза попадались мне не так уж и редко. Может, ещё чего пропустил? Хоть не садись с пером и бумагой и не составляй список всего, что туземцы добывают и производят — глядишь, ещё чего интересного найдётся.

— Хорошо, тогда поговорим о камнях-из-раковин с тагирийцами и вохейцами, привёзшими витуков — выношу решение — Сколько они готовы взять, и по какой цене.

Ага…. Главное договориться об объёмах и ценах поставок. А уж способы вытрясти жемчуг из папуасов я найду: самостоятельно или с помощью Длинного. В крайнем случае, раскулачу Солнцеликую и Духами Хранимую на часть её запасов. Типулу-таками вроде бы мои рассказы о прогрессе воспринимает вполне благосклонно. Другой вопрос, к чему относится это благосклонность — к собственно речам о благе подданных или же к персоне, коя эти речи произносит. Да как воспримет Рами покушение на святое для каждой женщины….

— Если вохейцы перестанут плавать к Пеу, плохо будет — неожиданно подал голос Чирак-Шудай — В Тагире олово очень дорогое. И его трудно купить. Я совсем немного смог достать. И то только при помощи наших братьев, живущих в Тсонго-Шобе. А нужно в десять раз больше. В двадцать раз больше.

— В чём дело? — я уже видел привезённую вместе с рогатым молодняком партию стратегического металла, но насколько его хватит, как-то не задумывался.

Металлург начал путано излагать, мешая вохейский и туземный языки. Шонек не выдержал и, прервав мастера, стал объяснять сам.

Всё было довольно запутанно…. Кроме наблюдавшегося после захвата палеовийцами островов Запада, бывших основными поставщиками олова, дефицита, сказывались ещё разные нюансы международных отношений. Тагира, как оказалось, была намного обширнее той "страны чёрных", что лежала на побережье напротив Пеу. На самом деле это целая империя, протянувшаяся от верховьев реки Узеш на востоке до океана на западе. В среднем течение этого самого Узеша располагается царство Узгереш, колыбель местной цивилизации.

Как это ни странно, но нынешний Узгереш, территориально совпадая отчасти с тем, древним, давшим местному миру письменность и многое другое, имеет к нему отношения гораздо меньшее, чем Тагира. Оказывается, за последние полтысячи лет в тамошних краях довольно серьёзно поменялась этническая карта: несколько волн вторжений полукочевых племён из Восточной пустыни и дикарей с северного берега Узких морей привели к тому, что потомки древних узгерешцев в большей части долины Узеша теперь в меньшинстве. В низовьях, в Таноре, преобладают пришельцы из-за моря, а на территории, именуемой и ныне по старой памяти Узгерешем, обосновались пастухи, по какому-то недоразумению присвоившие имя прежних хозяев. И только в верхнем течении великой реки, в Тагире, удержались старые обитатели — те, чьи предки строили гигантские ступенчатые пирамиды, рыли многокилометровые каналы и придумали иероглифы, выцарапываемые на глиняных табличках.

Под натиском чужаков с севера и востока тагирийцы стали переселяться из долины Узеша в южном и юго-западном направлении — в пояс горных плато, где царила "вечная весна". Близкий к субтропическому климат высокогорий походил на привычный жителям Реки. За несколько веков переселенцы поглотили не очень многочисленные племена местных "чёрных", сами изрядно потемнев кожей. На юге же они уперлись в жаркие саванны с многочисленными и воинственными скотоводами. Ну а на западе дошли до океана.

В общем и целом границы нового государства совпадали с границами зоны "вечной весны". Разве что кое-где территория Тагиры заходила в саванну. Ну и приморская низменность была включена в империю. Здесь на полосе шириной от двух до трёх тысяч "перестрелов" и длиной чуть больше десяти тысяч не одно столетие существовала своя собственная цивилизация, имевшая контакты по морю с Кабиршей и Вохе. Единого государства береговые "чёрные" создать не успели, и потому стали относительно лёгкой добычей централизованной Тагирийской империи. На завоёванных землях было образовано три провинции, управляемые назначаемыми императором наместниками — как правило, родственниками правящего дома, благо отпрысков от многочисленных жён и наложниц повелители Тагиры производили немало, и всех их нужно было куда-то пристраивать.

Сказать, что вхождение "страны чёрных" в империю проходило совсем уж гладко, было нельзя, но ужасы чужеземного завоевания были ныне в относительно далёком прошлом, а унижения и притеснения со стороны завоевателей-чужаков худо-бедно компенсировались выгодами от нахождения в большом централизованном государстве с его порядком, отсутствием войн между городами-государствами и широким рынком сбыта.

Но всю эту информацию исторического характера я слушал краем уха — так, для общего развития. Гораздо более интересным было вытекающее из лоскутного характера Тагирийской империи довольно специфическое внутреннее устройство, и следующие из него особенности внешней политики крупнейшего государства Диса.

Даже относительно компактные Укрия с Тузтом и Вохе с Кабиршей были, насколько я мог судить из рассказов Тагора, Сектанта и Шонека, далеки от привычного мне государственного устройства с едиными для всей страны законами, платящимися в бюджеты разных уровней налогами и прочим. Два первых являлись какими-то рыхлыми объединениями полуавтономных городов и сельских областей, в которых власть принадлежала либо собраниям полноправных граждан, либо местным царькам, правящим обычно опять же с оглядкой на "общественное мнение". Ну а верховные сюзерены Укрии и Тузта, "цари царей", в свою очередь вынуждены были считаться с мнением "царей" низшего уровня и тех же народных собраний. Причём и законы в каждом городе или общине действовали свои. Что вело иной раз к многолетним разбирательствам, когда дело касалось конфликтов и споров между обитателями разных областей. А случалось и так, что убийца, беглый раб или иной преступник, добираясь до соседей, счастливо избегал наказания.

В Вохе и Кабирше же в государственном устройстве деспотическая власть обожествляемых верховных правителей совершенно непостижимым образом сочетались с прямо таки феодальной вольницей местных князьков и наместников. Да, именно так и обстояло дело: теоретически вохейский Повелитель Четырёх Берегов и кабиршанский Любимый Сын Бога-Потрясателя Земной Тверди могли в отношении неугодных подчинённых творить, что заблагорассудится, и нередко эту теоретическую возможность осуществляли на практике; но это нисколько не способствовало контролю со стороны центральной власти над провинциальною верхушкой. В общем — царь был в состоянии казнить неугодных наместников хоть по отдельности, хоть всех скопом, но при этом добиться того, чтобы распоряжения из столицы выполнялись так, как угодно правящему милостью богов, было практически невозможно: это касалось как полноты взимания налогов и податей, так и сбора войск в случае войны или выполнения царских указов насчёт ограничения ростовщического процента либо запрета "сиротения", т. е порабощения свободных крестьян.

Судя по всему, проблемы с выполнением местной верхушкой законных и разумных требований со стороны центра не у меня одного — все самодержцы и их верные сподвижники страдают практически в равной мере. Не удивительно, что тот или иной правитель не выдерживает и начинает рубить головы знати направо и налево. Тут уж скорее странно, что монархов с прозвищами "Грозный", "Ужасный", "Жестокий" и прочее не так уж и много в местной истории.

Тагирийская империя, протянувшаяся в направлении северо-восток — юго-запад на "сто тысяч перестрелов", вполне ожидаемо страдала теми же самыми болезнями. Ещё непонятно, как за несколько веков, прошедших после падения Древнего Узгереша и начала экспансии на высокогорные равнины, она вообще не развалилась на десяток отдельных государств. То есть, дважды Тагира не то едва не распадалась, не то даже успевала распасться — но каждый раз находились достаточно энергичные представители правящей династии, которым удавалось буквально чудом собрать страну в единое целое. Так что худо-бедно, империя продолжала существовать и даже расширяться. И, по крайней мере, вохейско-кабиршанский уровень централизации тагирийцы как-то ухитрялись поддерживать. Но не более того.

В итоге отдельные провинции сохраняли свои особенности в части общественных отношений, экономики, законов, а их правители не только обладали немалой свободой во внутренних делах, но и во внешней политике — вплоть до ведения военных действий без санкции тагирийского императора.

Вот и правитель провинции, название которой я воспринял как "Тубушам", что лежит в добрых пяти тысячах "перестрелов" от берега океана, устроил несколько лет назад свою персональную пограничную войну с Кабиршей. Кто прав, кто виноват, Шонек точно сказать затруднялся: вроде бы чьих-то купцов ограбили, или не только ограбили, но и казнили; а может, не купцов, а обыкновенных разбойников; а может, купцов, которые разбоем не гнушались; а может, разбойников, что вздумали сбыть хабар. Итог был один: сатрап Тубушама разорил несколько приграничных кабиршанских деревень. Подданные Любимого Сына Бога-Потрясателя Земной Тверди в ответ устроили рейд по тагирийской территории. А может, наоборот, первыми начали кабиршанцы. Короче вохейцы располагали весьма неполной и местами противоречивой информацией. Да и кого волнуют мелкие пограничные стычки за тысячи "перестрелов" от Четырёх Берегов.

Как-то само собой "маленькая победоносная война" с обеих сторон затихла, свелась к обычным мелким набегам и угону скота. Но Любимый Сын Бога-Потрясателя Земной Тверди успел между делом ввести запрет на вывоз в Тагиру олова. В империи свои месторождения были, во-первых, весьма скудные, во-вторых, в приморской "Стране чёрных" их вообще не наблюдалось. Конечно, эмбарго в бронзововековом исполнении не отличалось строгостью, дыры в местных таможнях скорее правило, чем исключение. Но проблем тагирийцам сие решение соседнего правителя доставило — особенно в комплекте с общим дефицитом стратегического металла после захвата палеовийцами "оловянных" островов на западе. И хотя приграничный инцидент, породивший запрет, давно сошёл на нет, санкции никто не отменял.

Более того — к Кабирше присоединились вохейцы и контролируемые теми мелкие царства. Я удивился — с чего это они вздумали поддержать своих исконных соперников, с которыми не раз воевали. Шонек терпеливо разъяснил: "Бессилие перед тюленеловами заставляет царей дружить друг с другом. Или, по крайней мере, забыть на время про старые обиды. Теперь Любимый Сын Бога-Потрясателя Земной Тверди и Повелитель Четырёх Берегов большие друзья. Кроме того, вохейцам самим не хватает олова, покупаемого в Кабирше. Вот они и запретили его перепродавать соседям. Только с "младшим братьями" и "почтительными сыновьями" Тишпшок-Шшивой ещё делится".

"Младшие братья" и "почтительные сыновья" — это названия правителей, находящихся в разной степени вассальной зависимости от более сильного царя. В чём различия между двумя этими категориями — я ещё не до конца въехал. Вроде бы "братья", пусть и младшие, обладают несколько большей степенью независимости по сравнению с "сыновьями".

Ну, вот теперь понятно. Союзные обязательства, скорее всего, не на первом месте — по крайней мере, стальное оружие вохейским торговцам в Тагиру везти власти не запрещают. А вот дефицит стратегического для бронзового века металла куда важнее.

Я ещё немного порасспрашивал тенхорабитского Вестника насчёт строгости соблюдения эмбарго и прочего, пока Хиштта не попросил слова.

— Говори — разрешаю, сопроводив разрешение кивком головы.

— Такое дело — неуверенно начал помощник Шонека….

Через несколько минут я уже начал смотреть на молодого тенхорабита с некоторым уважением даже. Предлагал тот ни много, ни мало организовать канал поставки олова из Кабирши в Тагиру. С нашим островом в качестве перевалочного пункта.

И действительно, чего это я зациклился на торговле только продуктом собственного папуасского производства. Словно не было перед глазами у меня в прошлой жизни целой страны, жившей перепродажей импортного ширпотреба.

Идея, высказанная Хишттой, после небольшого обсуждения была признана стоящей практически всеми присутствующими. Самым большим скептиком оказался ваш скромный слуга: я вполне резонно высказался насчёт того, что несколько странно выглядит концепция международной морской торговой компании, когда у нас нет ни кораблей, ни достаточного количества обученных людей в экипажи.

Шонек, однако, при полной поддержке всех своих единоверцев отмёл данный аргумент, заявив, что для начала под такое выгодное дело пару судов можно взять в долг. Причём с деньгами и процентами договорятся тенхорабиты на Икутне и Тоуте. На Тоуте, кстати, на верфях, и закажут корабли. Ну а если чего не срастётся, то на первый сезон можно будет договориться с кем-нибудь из тех торговцев, которые пострадают в ближайшее время из-за открытия палеовийцами торговли с Южным архипелагом. С тем же Тшур-Хапоем, коль он и так уже во всю повязан в делах с Людьми Света и Истины.

Тогда я засомневался насчёт того, что в Вохе нам продадут стратегический металл. Вестник на это ответил: "Будем прямо в Кабирше закупать. Им всё равно кому продавать, Запрет только на тагирийцев распространяется". И тут же добавил фразу, сильно поколебавшую мое желание влезать в столь прибыльное дело: "От Кабирши прямо на Пеу и плавать безопаснее, чем с Вохе. К югу от Икутны, да ещё в открытом море, опасность встретиться с кораблями нехороших людей мала. Не то, что в водах Шщукабы".

Я потребовал подробностей: что за "нехорошие люди" такие, и какая такая Шщукаба? Последнее слово, оказывается, обозначает внутреннее море между Кабиршей и Вохе. Цепь островов, самым крупным из которых является Икутна, ограничивает Шщукабу с юга. А что до "нехороших людей", то те воды просто кишат пиратами — благо изобилие мелких островов и укромных бухт, словно специально созданных богами для создания убежищ, равно как и узких проливов, где так удобно караулить добычу, сильно способствуют промыслу, которой можно назвать поистине народным для тамошних мест. А неопределённость границы между сферами влияния Кабирши и Вохе и соперничество двух держав за контроль над теми водами и островами добавляли к благоприятным для морского разбоя географическим условиям не менее благоприятные политические.

Потому по внутреннему морю купеческие корабли предпочитают передвигаться в составе больших караванов: например, вохейские торговцы, плавающие на Пеу, сначала добираются до Икутны в составе флотилий из разных портов Вохе, а там уже объединяются для плавания в Тагиру. Побережье империи в плане пиратов поспокойнее Шщукабы, хотя и вблизи берегов "Страны чёрных" свои собственные "джентльмены удачи" пошаливают. А уже из Тсонго-Шобе к нам негоцианты добираются поодиночке: "нехорошим людям" в открытом океане делать нечего — проще подстерегать добычу на подходе к портам или в проливах, которых никому не миновать; вот и стараются купцы на последнем этапе опередить коллег-конкурентов.

Услышанное как-то не вдохновляло: не для того я своих папуасов пристраиваю на вохейские корабли, чтобы они рисковали попасть в загребущие лапы морских разбойников. Знал бы раньше, не стал бы с таким рвением предлагать своих подопечных торговцам в экипажи. Теперь же буду переживать за каждого из трёх дюжин туземцев, что в этом году отправились с купцами на север.

Напрасно Шонек уверял меня, что нашим кораблям через пиратоопасные воды пробираться от силы два или три дня — от берега Кабирши до пролива между Икутной и Кувакутной. А насчёт тех, кто уплыл нынче, успокаивал: дескать, Шщукабы вохейцы достигают уже на границе сезона штормов, когда "работники абордажной промышленности" больше отсиживаются по своим укрывищам, нежели караулят добычу.

Впрочем, совсем уж испереживаться за бедных, белых, пушистых и беззащитных папуасов, отправленных мной по неведению на съедение к злым северным бармалеям, мне сегодня не дали.

Только обсудили вчерне проект будущего коммерческого предприятия по перепродаже стратегических ресурсов, и кто за что в нём отвечает, и собирались уже устроить обед, так появился смутно знакомый мархонец, с ходу начавший тараторить: "Сонаваралингатаки, беда, чёрные чужаки побили наших!" Никаких подробностей добиться не удавалось. Пришлось командовать Кирхиту подымать дежурную группу "макак" и топать вместе с ними порт, гадая по дороге, чего же там натворили горячие парни с чёрной кожей разных оттенков….

Ну, вот и берег с гудящей на разные голоса толпой. Расталкивая туземцев, добираюсь до тагирийского корабля, окружённого враждебным человеческим морем — так что и к морю настоящему, в данном случае не столь опасному, несмотря на уже наступающие шторма, хрен пробьёшься. Собравшиеся, при виде великого и ужасного Сонаваралинги-таки во главе с верными "макаками", начинают замолкать. Так что последние шаги к эпицентру конфликта идём практически в полной тишине — даже слышно как шуршит прибой.

К счастью, до смертоубийства, судя по наблюдающейся картине, дело не дошло: имеется куча синяков и шишек с обеих сторон, один тагириец сидит, держась за кровоточащий бок, пара мархонцев лежат, но, вроде бы, дышат.

— Чего не подели?! — громко спрашиваю.

И мархонцы, и заморские гости молчат.

— Ну?! — добавляю металла в голосе.

Тягостная тишина начинает надоедать, и я уже собираюсь назначить первого свидетеля-добровольца, как у одного из туземцев прорезался голос: "Да это. Они первые начали…." Ну, разумеется, "мы" никогда первыми не задираемся — всегда виноваты "они".

— Из-за чего началось? Кто зачинщики? — дальше допрос идёт по стандартной схеме.

По версии местных обитателей, наглые чужаки начали приставать к "нашим" девушкам, бравые дареои вступились за честь соплеменниц, а дальше всё завертелось…. В мордобое честно сознаются все, имеющие "боевые" отметины. А вот чьи это руки держали нож, случайно воткнувшийся под рёбра тагирийцу, никто не видел.

— А где к девкам то вашим чужаки приставали? — неожиданно поинтересовался Кирхит — В селении?

— Нет, здесь — простодушно ответил один из мархонцев.

Ну, понятно, шлюх местных не поделили: порядочным дамам нечего делать на берегу, где из достопримечательностей кроме стоянки чужеземных кораблей ещё только трущобы. О чём я и высказался, добавив к характеристике "дам полусвета" несколько подходящих определений относительно умственных способностей граждан, которые едва не устроили смертоубийство из таких-то потаскух.

Закончил же, обращаясь к участникам драки: "Если сейчас же тот, кто ударил ножом чужеземца не объявится, все, у кого найдём следы побоев, будут признаны виновными и ближайшие пять лет будут либо болота в Бунсане копать, либо в Талу мёрзнуть".

Долго ждать не пришлось — из толпы вышел испуганный парень лет двадцати. "Ну, я ударил. А чего они Токолу по голове дубиной ударили!"

"С чужаками я ещё буду разбираться" — прерываю словоизлияние явившегося с повинной — "Молодец, что не побоялся сам признаться. Это тебе зачтётся, когда участь буду решать". И обращаясь к стоящим слева "макакам": "Взять его". Те привычно выполняют команду.

Потом обращаюсь к Ньёнгно, которого догадался прихватить с собой, несмотря на спешку: "Скажи своим землякам, что тех, кто нанёс увечья жителям Мар-Хона, следует судить по нашим законам. Потому пусть сами выдадут их. Иначе задержим корабль на время разбирательства".

Распорядитель стад принялся было втолковывать капитану тагирийского судна, чего я от того хочу. Но почти сразу же растерянно повернулся ко мне: "Я их с трудом понимаю".

— Почему?

— Язык моего племени отличается языка жителей побережья.

Проклятие…

— И как ты в Тагире витуков покупал?

— На большом рынке, где продают рогатых, много из моего племени или соседей, которые говорят почти как мы.

— Если Сонаваралингатаки не против, я могу помочь — неожиданно прозвучал голос вохейского капитана.

— Спасибо, Охуш-Чикмай — отвечаю — Ты бы очень помог.

Вохеец бодро прощелкал длинную фразу на языке "чёрных". Его тагирийский коллега с сомнением, как мне показалось, что-то ответил.

— Утунхо спрашивает, что грозит его людям — перевёл вохеец.

— Скажи почтенному Утунхо, что если пострадавшие останутся живы, то нанёсшие им увечья по нашим законам должны работать на семьи пострадавших до выздоровления последних. Если умрут — то судьбу убийц буду решать я. Но с содействием Утунхо или без — я найду виновных. А если не найду — заставлю всю команду корабля работать на родственников потерпевших. Или отвечать за убийство.

На этот раз два капитана переговаривались достаточно долго. Потом Охуш-Чикмай сказал: "Утунхо говорит, что до захода солнца выдаст Сонаваралинге-таки для суда тех, кто покалечил его людей".

— Хорошо. Тогда до темноты виновные должны стоять предо мною. Вон там — показываю на видную и с берега Цитадель. И, обращаясь к Кирхиту — Поставь охрану, чтобы местные с чужаками вновь не сцепились, а "черные" не вздумали бежать.

Толстяк на свой тузтский манер хлопает правой ладошкой себя возле сердца — дескать, будет исполнено. Вообще, земляк и приятель Тагора оказался весьма ценным кадром. Конечно, в отличие от лучника, далеко не интеллектуал, более всего напоминая мне наших рядовых пэпээсников, но дело знает. Причём в последних военных новинках он разбирался даже лучше Тагора. Тот как никак уже четыре года "вне профессии", как попал к Выхкшищшу-Пахыру, а потом и ко мне. А за этот срок немало поменялось — например, огнестрельное оружие достаточно широко стало применяться в разборках между правителями Востока. И уже начали вырабатываться тактические приёмы для борьбы с вооружённым "огнебоем" противником. Что, безусловно, было весьма актуально и для меня тоже — рано или поздно придётся столкнуться с таким и моим папуасам. Так что готовиться следовало заранее. Пока, конечно, вся подготовка сводилась к расспросам Кирхита мною и Тагором, да занесению наиболее важных сведений и появляющихся в обсуждении идей на папирус. Вот когда тенхорабиты достанут ружья и боеприпасы, тогда и перейдём к практической части.

А у меня сегодня ещё одно дело. Настроения, конечно, после сегодняшнего "инцидента" никакого. Посидеть бы сейчас просто в тишине или слушая болтовню "макак" из разряда "ни о чем". Но такова доля властей предержащих — заниматься делами, несмотря ни на какие обстоятельства, выбивающие из колеи.

Вернувшись в Цитадель, я приказал подростку, выполнявшему обязанности секретаря при моей персоне: "Тируку, найти Тонеки и скажи, что Сонаваралингатаки просил его прийти на площадку собраний". Молодой бунса помчался искать Вестника. А пока Шонек не появился, я в последний раз выстраивал в голове предстоящий сейчас разговор.

Пожилой тенхорабит появился быстро.

— О чём Сонаваралингатаки хотел поговорить со мной? — поинтересовался он — Может, ему нужен совет, как рассудить участников безобразия, случившегося сегодня на берегу?

— Нет — пожал я плечами на папуасский манер — Сегодняшнее дело я рассужу сам. Убить никого не убили, порезанное мясо заживёт, а у тех двоих, что по головам получили, мозгов всё равно нет, так что повредить ничего не повредило.

Шонек вежливо улыбнулся моей шутке и вопросительно посмотрел на меня.

— Как обстоят дела в Обители Сынов Достойных Отцов? — решаю начать разговор издалека.

— Неплохо — отвечает Вестник — Хотя могло быть и лучше.

— Что именно не устраивает уважаемого Тонеки?

— Главное, что меня не устраивает, это моё собственное плохое знание языка и обычаев людей Пеу — усмехнулся старик — И мой возраст не устраивает. Который мешает быстро учиться новому.

— А местные учителя в Обители Сынов Достойных Отцов? — уточняю — С ними у уважаемого Тонеки нет…. недоразумений?

— В чужих обычаях многое может показаться странным и неправильным — Вестник улыбнулся — Но мне довелось прочесть десятки, даже сотни, книг о разных народах и странах. Да и повидал я немало разных земель и их жителей. Но самое главное, чему я научился за эти годы — это тому, что в чужой стране лучше знакомиться с тамошними обычаями и правилами жизни, а не поучать хозяев, тому, что считаешь пристойным ты сам.

— Настоящая мудрость приходит с годами. Правда, не ко всем — отвечаю после некоторого раздумья — Но как же желание нести вашу Истину? И мои объяснения почтенному Тонеки, почему именно ему надлежало стать главным наставником в Обители Сынов Достойных Отцов?

— Дело, что Сонаваралингатаки поручил мне, требует большой осторожности — Вестник вздохнул — Оскорбив по незнанию какой-либо из обычаев Пеу, я утрачу доверие в глазах наставников и учеников Обители Сынов Достойных Отцов. Потому лучше вначале ознакомиться с тем, что люди Пеу считают плохим, а что хорошим.

— Но если в обычаях моего народа что-то будет мешать учить народ Пеу новому, тогда что, отступиться? — разговор начинает приобретать совершенно неожиданный для меня оборот.

— Нужно понять, что серьёзно мешает приходу нового, а что нет — отвечает Шонек — Например, мужеложство, которое царит в ваших мужских домах, и которое очень не нравится уважаемому Сонаваралинге-таки, нисколько не помешает узнавать ученикам новое. А вот вера во всевозможных духов, которые будто бы стоят за всеми событиями, может очень сильно мешать, препятствуя постижению тех законов, что управляют природой и людьми.

Я невольно скривился: и этот туда же…. Мало мне, что Тагор постоянно недоумевает и даже слегка подтрунивает над моим негативным отношением к папуасской "педагогической педерастии". Но Вестник принял гримасу на лице варварского правителя на счёт "наезда" на туземные предрассудки. Хотя чего ему тут корчить представителя просвещённой нации — рядовые тенхорабиты от моих папуасов недалеко ушли по части суеверий, не брезгуя всякими магическими обрядами и оберегами. Местных домовых уж точно подкармливают и задабривают.

Прерывая возникшую неловкую паузу, я спросил: "Как идёт обучение Сынов Достойных Отцов тому письму, которое создал Тагор? Не сильно ли оно для них сложно?"

— Я учу их меньше "дождя" — ответил Шонек — За это время кто-то научился читать и теперь учится писать, а кто-то и сотни знаков не заучил.

— А как обстоит с грамотой у тех детей, которых уважаемый Тонеки опекает? — я имею в виду тех сирот, что Вестник насобирал после подавления восстания среди Болотного Народа.

— У них тоже успехи разные. Но большинство уже хорошо читает и неплохо пишет. Тируку, которого ты держишь при себе, пожалуй, один из лучших.

— Мне нужно много людей, которые будут способны учить других грамоте. Я хочу, чтобы через десять или двадцать дождей все воспитанники Мужских домов по всему острову учились чтению, письму и счёту.

— На Пеу сотни деревень. В каждую нужен будет наставник, способный научить грамоте — говорит Шонек. Кажется, я в очередной раз сумел удивить тенхорабитского патриарха.

— Вот за ближайшие десять лет и нужно будет подготовить таких наставников — говорю спокойно, как само собой разумеющееся — Так что тебе, Тонеки, придётся делить время между Обителью Сынов Достойных Отцов и школой для будущих наставников в рядовых Мужских домах. И не забывай, что люди Пеу уважают, прежде всего, силу с ловкостью и храбрость. Потому эти наставники, которым предстоит разойтись по всему острову, должны не только грамоте учить, но и за себя постоять. Тем более что многим из них уготована участь чужаков. Ибо первыми учителями будут бунса с тинса, да вэи с хонами. Впрочем, укрепление духа и тела воспитанников — забота Тагора.

— Может быть, Сонаваралингатаки, начать с малого и доступного, и попробовать ввести всеобщее обучение пока что в Вэйхоне, Текоке и Бунсане с Тинсоком? — предложил Шонек — Для этих земель мы сумеем подготовить учителей в ближайшие несколько лет. И они не будут здесь чужаками. А "дождей" через десять или чуть раньше первые воспитанники Обители Сыновей Достойных Отцов вернутся в свои родные селения. И если усвоенное здесь даст им уважение и влияние среди соплеменников, то многие захотят обучать своих детей грамоте.

Что ж, Вестник умеет подбирать слова, дабы мягко и деликатно остановить полёт фантазии. А то я чего-то размечтался — за десять лет ликвидировать неграмотность среди народа, который письменности-то до вчерашнего дня не знал. Скромнее надо быть, скромнее. Так что, действительно, начнём внедрять образование с тех территорий, на которых моя власть более-менее установлена. Причём кроме проблем с кадрами согласиться с предложением старого тенхорабита меня побуждают и соображения политического характера: в условиях слабой централизации Пеу нужно использовать любое преимущество областей, контролируемых верховными правителями острова, над окраинами. Глядишь, тогда и завинчивание гаек и святое дело борьбы с первобытно-коммунистической анархией пойдут быстрее и бодрее.

Поэтому вежливо отвечаю: "Здесь я соглашусь с уважаемым Вестником. Действительно, любое большое дело всегда начинается с малого".

За похлёбкой из птичьего мяса с приправами и кусочками коя я немного порасспрашивал Шонека о делах в учебном заведении "вообще". Тенхорабит прихлёбывая мясной бульон, между делом отвечал. От этих его ответов тоска полная накатывалась: сколько же ещё придётся ломать и переделывать папуасов. Даже дети и подростки полны туземных предрассудков. Которые из них вряд ли удастся выбить полностью. В лучшем случае школа для детей-заложников заложит только основу для дальнейшего движения. А мне и не увидать, скорее всего, того будущего Пеу, где не умирают при рождении каждый десятый новорожденный или роженица, где дети учат таблицу умножения или законы Ньютона, а не слушают наставления шаманов о том, как следует добиваться благого расположения со стороны духов.

Поэтому появление теплой компании из двух капитанов — Охуш-Чикмая с парой своих моряков и Утунхо, сопровождаемого тройкой "чёрных", было встречено мною чуть ли не с радостью — хоть отвлекусь на судебное разбирательство. Впрочем, как тут же выяснилось, один из сопровождающих тагирийца — дюжий детина звероватой наружности — скорее сам был сопровождаемым, точнее конвоируемым. Ибо являлся тем самым злоумышленником, умудрившимся свалить с ног двух мархонцев. Обо всём этом поведал вохейский капитан, разумеется, со слов чернокожего коллеги.

— Он двоих успел избить? — с сомнением в голосе уточняю у переводчика.

— Да — подтверждает Охуш-Чикмай, переспросив у Утунхо.

— Бывает всякое — моё недоверие вполне понятно: каким бы здоровым лбом ни был этот Гынбу, но, кажется, что капитан решил отделаться малой кровью, выдав только одного из виновных. Ну да ладно, примем версию тагирийской стороны на веру — мне, по большому счёту, на хрен не нужно скрупулёзное отправление правосудия с поиском и наказанием всех виновных и причастных, достаточно будет продемонстрировать и чужакам, и своим, что Сонаваралинга стоит на страже законности и порядка. Во избежание, так сказать, эксцессов в будущем. Поэтому я говорю: "Его судьбу, равно как и о наказании того, кто ранил "чёрного", буду решать завтра".

Как раз первая половина дня у меня отведена под разбор жалоб и споров подопечного населения. Вот первым номером и пойдёт дело о массовой драке, повлекшей телесные повреждения. А на сегодня мой рабочий день уже закончен.

Все чужеземные моряки, кроме тут же взятого под стражу верзилы, удалились. А тому ночевать пришлось в уже готовой стараниями Сектанта тюрьме. Камер там было целых четыре. Обычно они почти всегда пустовали. Иногда даже там ночевал кто-нибудь из гостей Цитадели, когда таковых было слишком много — при открытых дверях, разумеется. Сегодня же случай практически исключительный — ранее заключёнными никогда не были заняты сразу две камеры.

Возможно, набившаяся в Цитадель публика рассчитывала на шоу, но я жестоко обманул ожидания почтенных, и не очень, мархонцев и гостей порта. В нескольких фразах изложил суть дела, поинтересовался у присутствующих, не желает ли кто-нибудь поправить, дополнить или в чём-нибудь опровергнуть меня, уточнил о состоянии здоровья серьёзно потерпевших с обеих сторон, удостоверившись в том, что жизнь их вне опасности. Потом подсудимые дали признательные показания. После чего я вынес решение: местному оболтусу по имени Похотонку — учитывая явку с повинной, год "улагу" в Бунсане. Тагирийцу — работать на семьи пострадавших от его рук, в соответствие с папуасскими обычаями. Тут же пришлось сделать заявление, адресуясь как к тем, на кого назначенному соотечественниками "козлом отпущения" предстояло пахать ближайшие месяцы, так и к его соплеменникам: "Пусть семьи дареоев Топирикуру и Такни помнят, что чужак, который будет работать вместо их родственника, находится под защитой Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками и её верного слуги Сонаваралинги-таки. Я буду следить, чтобы Гинбу выполнял только такую работу, которую не стыдно выполнять мужчине, а также за тем, чтобы чужака не оскорбляли и не причиняли ему никакого вреда, за исключением случаев, когда тот сам будет зачинщиком". И недобро посмотрел на кучку родственников пострадавших мархонцев: дескать, случись что с чужеземцем, узнаю всю правду, и тогда, смотрите у меня…

На сём судебное заседание закончилось: Гынбу уныло поплёлся за туземцами, на которых ему ближайшие месяцы предстоит горбатиться, Похотонку вновь отправился в "камеру", дожидаться ближайшего этапа в Бунсан, тагирийцы по быстрому предпочли свалить на берег, к своему кораблю. Капитан Утунхо напоследок поинтересовался через вохейца, может ли он со своими людьми отправляться домой, получив ответ, что да, могут на все четыре стороны катиться.

Ну а я занялся остальными делами. Ничего серьёзного не было, потому разобрался до наступления полуденной жары. Так что информацию о том, что тагирийцы спускают свой корабли на воду и грузят полученные накануне связки тонопу, до меня донесли быстро.

"Пусть плывут" — равнодушно прокомментировал я сообщение бойца из "макак", примчавшегося с берега. Кирхит, который командовал охраной на берегу, уже в курсе, что "чёрные" выдали преступника, и вроде бы нужды удерживать их нет, но всё же решил подстраховаться и уточнить.

Мне же никакой разницы нет — сыты тагирийцы нашим гостеприимством, и собрались домой — это их дело. Вохейцы, по словам Охуш-Чикмая, также намерены пережидать сезон штормов в Тсонго-Шобе. Ну, этих то понять легко — с началом навигации они доставят на Пеу новую порцию коровьего молодняка, опередив остальных на несколько недель, и снимут все сливки.

То есть, это им кажется, что они, как самые первые, смогут лучше коллег-конкурентов расторговаться. На самом деле у них есть неиллюзорный шанс получить кучу обесценивающихся ракушек, ещё не зная о "сюрпризе", подготовленном палеовийцами.

Не знаю, каким уж образом про грядущее открытие торговли с Южным архипелагом пронюхали тенхорабиты, но кроме моих друзей-сектантов (по крайней мере, в Тагире) больше никто не слышал. Шонек вслед за Хишттой при этом был в информации уверен на все сто процентов, упорно отшучиваясь насчёт её источника….

Глава десятая

В которой герой оказывается в затруднительном положении

— Значит, так и сказали? — уточнил я.

— Да, так и сказали — подтвердил Хурак-Чикна слова Хиштты — Говорят, корабль тагирийский. А вывоз чибаллы в "Страну чёрных" запрещён.

— А почему в самой Кабирше не задержали? Почему на Икутне?

— Не могу знать — вохеец, служивший помощником капитана на арестованном судне нашей "Оловянной компании", ответил несколько виновато. Хотя никакой его вины в произошедшем не было. И добавил чуть помедлив — Когда Тунбал-Пакхыр и Хиштта стали узнавать, можно ли договориться с тамошними портовыми чинами по-хорошему, то оказалось, что за всем стоит сам господин Шиншой-Тушха, наместник Повелителя Четырёх Берегов.

— Но что-нибудь известно? — продолжаю пытать обоих — Зачем, почему?

— Увы… — вохеец мотнул головой — Слухи ходят самые разные. Но точно никто ничего не знает.

— Да, так и есть — добавил Хиштта — Я попросил наших братьев узнать подробнее. Но за те дни, что оставались до отбытия корабля Кушмы-Чики, никто ничего нового не сообщил. Разве только, что наши слова о том, что "Пять перьев топири" принадлежит правительнице острова Пеу, приняли к сведению. В том числе, и из-за того, что почтенный Кушма-Чика свидетельствовал в нашу пользу. Поэтому и обошлись к командой достаточно мягко — не стали их бросать в тюрьму, как обычно поступают с теми, кого ловят на провозе товара, запрещённого волей Повелителя Четырёх Берегов. Только, как сказал старший писец при господине наместнике, свидетельства одного человека будет мало. Вот когда на Икутне появится кто-нибудь из иных вохейцев, которых я перечислил как свидетелей покупки корабля у тагирийцев, тогда решат его судьбу. А когда эти купцы появятся? Бухшук-Мишка и Охуш-Чикмай уже успели уплыть к "чёрным", а остальные вообще на Икутне в этом году не появлялись. Этих двоих ждать придётся несколько месяцев, а других вообще неизвестно где искать: Шщукаба большая, а на юге в этом году делать нечего.

— Ладно — говорю — Идите, отдыхайте. А вечером соберём совет.

М-да…. ситуация…. дерьмовая ситуация в общем. По-другому не назвать. Из двух имеющихся в распоряжении нашего торгового общества кораблей один задержан на Икутне. Второму удалось каким-то чудом избежать чрезмерного внимания верных слуг как Повелителя Четырёх Берегов, так и Любимого Сына Бога Потрясателя Земной Тверди и благополучно добрался до Мар-Хона с грузом олова ещё две недели назад. Потому до сегодняшнего дня я пребывал в счастливом неведении. Пока сегодня на паруснике Кушмы-Чики не приплыли помощник попавшегося капитана и Хиштта, ответственный за саму торговую операцию.

Соображалось туго. Все мысли сводились к "Усё пропало, шеф!!!". Тот факт, что "шефом" был я сам, как-то мало утешало. Скорее наоборот — отвечать то за всё мне. Сама по себе арестованная лоханка тагирийской постройки, в общем-то, не большая беда. Её всё равно следовало убирать с рейсов в открытом океане. Я уже успел наслушаться от Тунбал-Пакхыра и Хурак-Чикны много "хорошего" про своё прошлогоднее приобретение. "Не гонялся бы ты, любимец Тобу-Нокоре, за дешевизной"…. Зато сколько радости было в конце прошлого торгового сезона, когда забрал у купцов-"чёрных" один из их кораблей за половинную стоимость от обычной цены в счёт долга за привезённое олово.

Из того, что я сейчас выслушал, следовало, что вроде бы корабль даже могут отпустить — через несколько месяцев, когда Бухшук-Мишка и Охуш-Чикмай поплывут домой. Впрочем, нет никакой гарантии, что они вернутся на север именно через Икутну. Обычно этот остров служит транзитным пунктом из Шщукабы в "страну чёрных" или к нам, на Пеу. Но Тобу-Нокоре тип капризный, может закинуть их на любой из клочков суши, ограничивающих Внутреннее море с юга. А то и к берегам Кабирши вынести, или протащить мимо, прямиком до Вохе или Тоута. В таком случае экипаж, состоящий наполовину из моих папуасов, будет куковать в икутнском Цхолтуме невесть сколько, пока туда не занесёт кого-нибудь из тех вохейцев, кого позвали свидетелями при передаче Утунху тагирийской лоханки в мои руки. Да даже если купцы-свидетели всё же окажутся в конце этого навигационного сезона на Икутне, Тунбал-Пакыр вряд ли рискнёт выйти в море в преддверии штормов, тем более на таком ненадёжном корабле. В любом случае нынешний год потерян.

Конечно, если верить рассказам как Тагора с Кирхитом, так и Вестника, Хиштты и прочих тенхорабитов, о порядках, царящих на бронзововековых таможнях, есть некоторые шансы выручить этот шедевр тагирийского судостроения не вполне законным путём — либо через тамошних Идущих Путём Истины и Света, либо банальным подкупом ответственных лиц. Только не известно, стоит ли "Пять перьев топири", как я окрестил после консультаций с приближёнными не очень удачное своё приобретение, возни и денег на взятки. Если бы не застрявший на Тоуте экипаж, в котором больше половины мои родные папуасы, я бы решил, что проще будет не заморачиваться судьбой проклятой лоханки. Да и арестованное олово, из-за которого весь сыр-бор, и которое в разы ценнее корабля, интересует. При попытке договориться частным порядком, в обход вохейских законов, его, скорее всего, можно смело списать в убытки: сидя в крабовом углу здешнего мира, разумеется, трудно судить о том, как в цивилизованных, по местным меркам, странах обходятся с контрабандой, но что-то подсказывает мне — возвращать с извинениями никто ничего не будет. Скажите спасибо, что вас самих и ваше корыто отпустили.

Так что арестованное судно и груз, двести десять весовых кабиршанских "четвертей" олова, на покупку которых потрачено было две с лишним тысячи полновесных золотых с профилем нынешнего вохейского Повелителя Четырёх Берегов Тишпшок-Шшивоя, или по-простому, "повелителей", зависли в непонятном статусе на весьма неопределённый срок. Что крайне неприятно….

Триста пятнадцать "четвертей", что удалось привезти, "отбивают" все понесённые затраты — как внесённые из личных средств пайщиков "Оловянной компании", так и из взятых взаймы. И даже ещё останется на выкуп с царских верфей Тоута двух "шухонов", заложенных под барыши этого года и перспективы расширения торговли стратегическим металлом. В том числе один из них должен заменить тагирийское корыто в следующую навигацию. И на привезённых в этот сезон "чёрными" телят должно хватить. Прибыль, правда, после выплат долгов и процентов по ним ростовщикам на Тоуте и Икутне, будет стремиться к нулю. И не густо будет с наличностью для новых закупок олова — а значит, Хиштта с его единоверцами на островах Шщукабы опять пойдёт на поклон к местным протобанкирам-кровопийцам. Дела, конечно, с ними и так вести придётся — но одно, когда приходишь к менялам обращать в звонкую монету долговые обязательства тагирийских купцов, а другое — когда оставляешь свои собственные расписки с обещанием отдать через полгода на четверть больше.

И это ещё божеский процент, который предоставили под гарантии тамошних тенхорабитов. С обычного купца бы содрали все сорок или пятьдесят процентов (за полгода — за год под сотню набежит), а попавшему в трудную ситуацию крестьянину или ремесленнику светило бы годовых вообще процентов двести. Формально в большинстве стран действуют законы, ограничивающие процент, но всегда существует куча лазеек обойти царские указы, да и куда пойдёт лишившийся урожая или скота селянин жаловаться на менялу-ростовщика, от доброй воли которого зависит его выживание. Ничего удивительного, что Идущие Путём Света и Истины практикуют "кассы взаимопомощи", к помощи которых любой Услышавший может прибегнуть в трудную минуту. Кстати говоря, подобная практика немало способствует притоку новых членов в ряды тенхорабитов. Хотя нередко сектанты не делают особой разницы между единоверцами и просто соседями в тяжелых ситуациях. Что, впрочем, скорее, ещё больше привлекает новых "собратьев" — когда сосед дал в займы пару серебряных монет, благодаря которым ты смог выкрутиться и не продать за бесценок свою мастерскую или лавку, как-то поневоле начнёшь уважать его странную веру, а там потихоньку, не заметишь, как начнёшь ходить на их сборища и слушать проповедников.

Нет, конечно, нам можно в этот раз извернуться, вновь влезть в долги. Вот только кто даст гарантии, что в будущем аресты кораблей "Оловянной компании" не продолжатся….

Да и тагирийские покупатели вообще-то рассчитывают не на три сотни "четвертей" металла, а на несколько большее количество. И именно под обещанный в прошлом сезоне объём поставок они влезли в долги под немалые проценты.

Потому произошедшее следует "разрулить" как можно скорее…. А ведь как всё хорошо начиналось два неполных года назад.

Как только уплыли после драки и последовавшего суда тагирийцы, Тшур-Хапой привёз вторую за сезон партию тенхорабитов (почти поголовно женщин и детей, чьи мужья и отцы добирались до Пеу "односторонними" матросами на кораблях других купцов). По идее говоря, лучший друг Идущих Путём Света и Истины должен был появиться ещё месяца полтора назад, чтобы успеть до штормов отправиться домой. Но что-то не срослось не то у него, не то у тоутских сектантов. И теперь у торговца нарисовывалась перспектива проторчать дождливый сезон в Мар-Хоне. В свою очередь это означало, что двух плаваний за следующую навигацию у лучшего друга тенхорабитов может не получиться. Что влекло недополученную прибыль.

Не удивительно, что наше с Шонеком с предложение в следующий сезон кроме пассажиров доставить прикупленные в Кабирше полсотни или чуть больше "четвертей" олова почтенный негоциант воспринял с энтузиазмом: металл, в отличие от двуногого или четвероногого груза есть-пить не просит и вообще требует меньшего комфорта — главное, правильно распределить слитки в трюмах и закрепить понадёжнее.

Как "четверть" я перевёл для себя с вохейского название, обозначающее, не трудно догадаться, одну четвертую долю обычной местной единицы измерения товаров. В данном случае подразумевалась четверть кабиршанской "меры" — то есть литров шесть или семь. Учитывая немаленькую плотность олова, должна получиться увесистая чушка, которую, тем не менее, вполне по силам тягать здоровому взрослому мужику.

Для начала было решено не посвящать Тшур-Хапоя в будущие планы, потому торговцу сообщили полуправду: дескать, закупаем для нужд собственной металлургии, попытались в "Стране чёрных" приобрести, а там с этим тяжело. Торговец, успев побывать, подобно большинству своих коллег, в мархонской медеплавильне, представлял масштабы нашего производства и наши потребности в олове. Поэтому выразил некоторое недоумение: дескать, на хрена его столько.

На сиё я ответил рассказом о планах по многократному увеличению выплавки — вон даже сами мастерские переносим ближе к месторождениям. А Вестник добавил, что цены на чибаллу всё время лезут вверх, не так резко, конечно, как лет десять назад, когда тюленеловы начали резвиться на просторах Земноморья, но всё же. Потому и решили закупить побольше за один раз. Да и от причуд кабиршанского Любимого Сына Потрясателя Земной Тверди никто не застрахован: а ну как взбредёт тому в голову вовсе запретить вывоз олова из своей страны. Сейчас-то только тагирийцы страдают, а ну как на всех запрет распространит.

Поверил лучший тенхорабитский друг нам полностью или нет, оставалось на его совести. Но согласился со столь выгодным предложением, немного поторговавшись для приличия вокруг своих услуг и попеняв по-приятельски, чего не заказали чибаллы весной — пара-тройка "четвертей" его бы совершенно не стеснила, а оказать небольшую услугу хорошим людям Тшур-Хапой всегда рад.

Наверное, хитроумный торговец рад был бы выступить в данной коммерческой операции не простым перевозчиком, но условия выставлены ему твёрдые: закупать олово будет Хиштта, а нашему другу отводится только роль транспортировщика — и так плату получит немалую.

На что же мы собирались покупать дефицитный, а потому и достаточно дорогой, металл? Ну, во-первых, до меня наконец-то дошли деньги за проданных в рабство вожаков мятежа "болотных червей". Причём неизвестный мне контрагент, не знаю даже, тоутец, вохеец и или икутнец, прислал твёрдую валюту этого мира — вохейские золотые с профилем Тишпшок-Шшивоя, те самые "повелители". Конечно, десяток довольно тусклых кружочков — не бог весть, какая сумма. В операции с оловом это капля в море. Но тобеки по зёрнышку клюёт. Ракушки на север в свете имеющихся сведений никакого смысла везти не было — выгоднее будет их сбывать в Тагиру. А вот жемчуг другое дело. Я уже начал компанию по его сбору. Жителям деревень на берегу Тинсоксого залива было объявлено, что семья, предоставившая пять камней-из-раковины, будет на целый год избавлена от обязанности посылать мужчин за пределы Болотного края, а десять жемчужин освободят от повинностей и внутри Тинсока с Бунсаном. Ну и "сильным мужам" Вэйхона обещано было много заморских ништяков, если они до конца штормов предоставят Сонаварилинге-таки камней-из-раковины: чем больше перламутровых бусин, тем больше топоров, кинжалов, чаш и ярких тканей получат мои друзья. Вот типулу-таками "расжемчужить" не удалось — робкое вербальное поползновение со стороны вашего покорного слуги на сокровища своей перьеплащеносной подруги вызвало такой шквал негодования, что я по быстрому замял тему и больше к ней не возвращался.

Если же монет, вырученных от продажи жемчуга, не хватит на покупку всего запланированного олова, то Шонек пообещал по тенхорабитским каналам занять недостающую сумму у тоутских или икутнских менял. Кроме этого Хиштта ухитрился за оставшиеся сутки, которые прошли между первым разговором об образовании нового торгового общества и экстренным отплытием тагирийских купцов после драки с папуасами и скоропостижного моего суда над причастными, переговорить с "чёрными". Сделал это подручный Вестника вообще-то с моей санкции. А вот чего конкретно он успел тем наобещать, оставалось только догадываться. Но результатом явилась кучка разномастных монет в качестве небольшого аванса за обещанный стратегический металл: по большей части серебро и даже медь всевозможной чеканки — от тагирийских прямоугольников с отверстием посередине до тузтских "чешуек", но была пара вохейских "повелителей" и даже один кабиршанский "землетряс". По прикидкам обоих тенхорабитов на десяток золотых эта мечта нумизмата тянула.

В итоге занимать пришлось не так уж и много по сравнению с общим объёмом сделки: всего шестнадцать десятков "повелителей". Жемчуг потянул на сорок пять десятков вохейских золотых, а два десятка монет у нас уже было. "Четверть" олова в Кабирше с учётом вывозной пошлины стоила чуть меньше одиннадцати портретов Тишпшок-Шшивоя — если точно, то десять целых девяносто пять сотых при переводе в привычную для меня систему исчисления. Откуда такая скрупулёзность, никто ответить не мог. Пятьдесят болванок обошлись в 548 "повелителей" — вообще-то точно должно быть 547,5, но округлять принято в большую сторону. А в общей сложности с учётом стоимости аренды корабля и расходов на продовольствие и воду вся торговая операция обошлась в шестьсот сорок восемь портретов Тишпшок-Шшивоя. Тагирийцы, же приплывшие чуть позже Тшур-Хапоя, готовы были купить доставленное олово за тысячу сто сорок один полновесный вохейский "тугрик", из которых десяток они уже давали в качестве аванса. Итого чистая прибыль должна была составить четыреста девяносто три монеты. И это учитывая, что перепродано не всё олово: на пять "четвертей" наложили лапу Чирак-Шудай с Тухупу.

Впрочем, вохейским золотом наши партнёры из "страны чёрных" могли заплатить меньше двухсот монет. Остальное предлагали взять частью серебром имперской чеканки, а частью расписками, оформленными ещё в Тагире на икутнских менял — с соответствующим дисконтом. Я начал придираться к "ценным бумагам", хотя точнее будет — "ценным тряпкам", натравив на покупателей Хиштту с Шонеком и приглашенного в качестве эксперта Тшур-Хапоя. Несколько боязно доверять каким-то кускам материи с текстом вроде бы на вохейском и непонятными оттисками.

Но "лучший друг тенхорабитов", подтвердив подлинность подписей и печатей, а также то, что процент, который возьмут за "обналичку" расписок менялы на Икуте, даже немного перекрывается предоставленным тагирийцами дисконтом, неожиданно начал докапываться до серебряных "тилихов".

Шонек со своими помощниками, основываясь на опыте полугодичного проживания в Тсонго-Шобе, считали, что десять "тилихов" соответствуют одному вохейскому "повелителю" — примерно такой была их покупательная способность в сравнении с вохейской валютой, и так они разменивали в случае нужды у местных менял. Тагирийцы один к десяти и предлагали оценивать — дескать, это для нас даже чуть выгоднее официального обменного курса, составляющего где-то 9,8–9,9 "тилиха" за один золотой. Мне было без особой разницы, какие именно деньги отправлять на север в оплату новой партии олова, и я уже собирался согласиться.

Но Тшур-Хапой заявил, что реальная цена — за один "повелитель" двенадцать, а то и тринадцать тагирийских серебряков — в зависимости от года чеканки. Старые "тилихи" можно и в двенадцать оценить, а новые — и тринадцати мало будет. Я, разумеется, потребовал разъяснений.

Оказывается, тагирийские императоры последние десятилетия, пытаясь компенсировать расходы на войны по округлению границ державы, то и дело балуются порчей денег, потихоньку увеличивая в "тилихах" содержание меди и свинца. Соответственно, чем новее монеты, тем меньшую истинную ценность они представляют. Во внутренних расчётах это не столь заметно, хотя доверие к национальной валюте подрывается и, цены потихоньку растут. А вот при внешнеторговых сделках порчу тагирийского серебра всегда учитывают. Крупные меняльные конторы держат в штате хорошего ювелира, который способен оценить состав монет. А прочие могут воспользоваться услугами "проверочных лавок". Ну, или менять через серьёзных игроков.

Вохеец теперь упирал на то, что в нашей глуши определить качество серебра невозможно из-за отсутствия специалистов — и потому брать тагирийскую валюту следует по самому низкому курсу. Я мысленно взял на заметку, что нужно озаботиться данным вопросом на будущее. Для начала Чирак-Шудая озадачить: не может быть, чтобы фанатик-металлург да не знал о способах анализа драгоценных металлов.

Старался Тшур-Хапой, разумеется, не просто так: узнав про провёрнутую у него под носом выгодную сделку, купец загорелся желанием присоединиться к проекту в дальнейшем, вот и показывал, какой он ценный партнёр.

В итоге тагирийцы вынуждены были согласиться на обмен один к тринадцати. И шесть тысяч триста "тилихов" превратились в эквивалент четырёхсот восьмидесяти пяти вохейских золотых вместо шестисот тридцати, как рассчитывали "чёрные". Из-за чего обнаружилось, что расписки теперь не покрывают всю разницу между наличной монетой и полной стоимостью олова. Тогда-то покупатели и предложили для покрытия образовавшегося финансового разрыва один из тех кораблей, на которых привезли телят по прошлогоднему контракту.

В отличие от вохейцев, торгующих каждый на свой страх и риск и конкурирующих друг с другом, подданные Империи выступили как единое купеческое общество. Не знаю уж, как они между собой разбирались…. Тот тагириец, что владел кораблём, заявлял: стоит его судно двести золотых, но он, так и быть, согласен отдать его за сто шестьдесят шесть монет — разницу, которую надо покрыть.

Тут уж обошлись без Тшур-Хапоя — Хиштта и Шивой сумели и своими силами сбить цену до сотни монет. А на оставшиеся шесть десятков и полдюжины купцы написали коллективную "личную" расписку, которая составлялась самими заинтересованными сторонами и заверялась подходящими свидетелями. Ну и, разумеется, такой документ, в отличие от бумаг, выправляемых в меняльных конторах, никто бы не принял в другой стране или даже в соседнем городе. В общем, смысл она имела только как обязательство одного лица перед другим. В третьи руки такие расписки передавались редко. Это крупные менялы, друг с другом общающиеся, повязанные взаимными интересам и обладающие связями повсюду, могли ещё надеяться выловить недобросовестного заёмщика на просторах Земноморья. Если честно, не понимал особой ценности данного документа, и на фоне намечающихся в перспективе доходов согласен был бы оценить парусник с рядами вёсел по бокам и в назначенную владельцем сумму. Но северяне принялись уверять, что деньги лишними не бывают — в крайнем случае, пустим долговое обязательство на покупку скота.

Немного подумал, и решил, что этот долг действительно можно обратить в новую партию витуков. Предыдущую-то, ту, под которую "чёрные" получили ракушки на два года вперед, на Пеу уже полностью привезли. Ну и сказал тагирийцам, что расписку вручу Шивою, который отправится на одном из их кораблей в Тагиру. Вот моему эмиссару пусть эти шестьдесят шесть золотых долга и выплачивают по мере необходимости. Тенхорабит будет закупать в течение сезона штормов телят. Помогать же ему в этом будет наконец-то нашедшийся брат Ньёнгно. Тот неплохо устроился, попав в рабы к крупному землевладельцу, который оценил умение ухаживать за скотом. В итоге Чимбо выслужился в распорядители стадами. Неволей при этом он, кажется, совершенно не тяготился. Впрочем, рабство в "стране чёрных", как я понял из рассказов Ньёнгно и купцов-тагирийцев, было мягче даже того, что практиковалось в Вохе или Кабирше. На севере раб тоже не был "говорящей вещью", которой хозяин волен распоряжаться как угодно. А давать вольную через десять-двадцать лет безупречной службы, вообще являлось, скорее правилом, чем исключением. В тагирийских же провинциях, заселённых чернокожими, невольники и вовсе проходили по разряду "вечно младших членов семьи" — а детей или внуков их уже практически не отличали от других членов клана.

На плоскогорьях и в саваннах корова или вол не стоили и пяти "тилихов", даже порченных местным монетным двором. Лишь только самые суперэлитные бурёнки и быки-производители могли потянуть на "повелителя" или даже больше. А молодняк в том возрасте, в каком отбирают его для перевозки на Пеу, оценивался раза в три, а то и четыре, ниже взрослых животин. В приморской "стране чёрных" цены на скот были чуть выше. С учётом того, что брат Ньёнгно должен отбирать самых лучших телят, а также из-за расходов на содержание и корм, цена может приблизиться к шести тагирийским серебряным квадратикам. Ну а транспортировка обойдётся в два раза дороже покупки на скотном базаре в Тсонго-Шобе. В итоге одна голова будет обходиться в восемнадцать "тилихов", или полтора "повелителя". Причём если на покупку и содержание витуков деньги будут по мере надобности давать в счёт долга мои партнёры, то за провоз с ними рассчитаемся оловом — из расчёта четыре слитка за сто голов, доставленных в целости и сохранности.

Ну, это в случае, если тагирийцы обойдутся в ближайшее время без очередной "маленькой победоносной войны" с "дикими" пастухами в южных саваннах. Или какому-нибудь из наместников трёх приморских провинций не взбредёт в голову провести очередную кампанию по борьбе с недоимщиками среди своего собственного населения — типа той, под которую попала деревня моего "распорядителя стад". Тогда военная добыча или конфискат сильно собьют цены на скот. По методам получения, равно как и последствиям для тех, кто лишался в процессе мероприятий имущества, а то и свободы или жизни, впрочем, выбитые недоимки ничем не отличались от боевых трофеев. Не зря же о том, что Ньёнго стал рабом именно в результате законных действий представителей власти, а не в ходе войны, я узнал, когда маленький тагириец научился говорить на папуасском более-менее свободно.

"Лучший друг тенхорабитов" был не единственным из числа вохейских торговцев, кто навязывался в акционеры нашей компании. Я бы с удовольствием провернул сделку втайне от подданных Тишпшок-Шшивоя. Вот только, учитывая, что и олово перегружали на тагирийские корабли, и деньги за него таскали мешками на виду у всех, никакой секретности не получалось. Ничего удивительного, что ближе к концу прошлогоднего навигационного сезона северные торговые гости начали закидывать удочки насчёт своего возможного участия в новом прибыльном виде бизнеса. Понять почтенных негоциантов можно было: на их глазах какие-то папуасы делают гешефт, прежде никому из плавающих к берегам Пеу немыслимый — самый удачный "треугольный" рейс вохейского корабля приносил прибыль, за минусом всех издержек, в размере не более трёх сотен золотых монет. А уже начавшееся падение цен на тонопу, которое грозило вообще превратиться в натуральный обвал, интерес к оловянной торговле только усиливало.

Кстати, появление на рынках Земноморья ракушек с Южного архипелага уже привело к уменьшению числа приплывших вохейских кораблей: вместо обычных двенадцати-пятнадцати на мархонском пляже лежало их всего девять. Общее количество иноземных посудин несильно изменилось в сравнении с прежними годами только благодаря тройке тагирийских "пенителей морей", которые доставили телят в соответствие с прошлогодним контрактом — как и два вохейских корабля, владельцы которых больше надеялись заработать на перевозки цхвитукхов, чем на обычной "треугольной" торговле.

Купцы из "страны чёрных" также почуяли, вслед за северянами, снижение цены на ракушки. Но их попытка пересмотреть условия договора была отбита Хишттой: тот монотонно грузил тагирийцев пунктами соглашения, для наглядности махая перед широконосыми лицами текстом контракта, при этом, совершенно не обращая внимания на эмоциональные вопли и жестикуляцию требующих поправок торговцев. Иногда у меня возникала мысль: на хрена вообще этот гусь пошёл в тенхорабитские священники — такой талант по коммерческой части в землю зарывает чувак.

В конце концов, подданные Императора отступили. Впрочем, я мог утешать свою совесть, что тагирийцы компенсируют незначительные потери от падения стоимости тонопу участием в оловянной торговле. Да и со следующего года скот будет закупаться уже в твёрдой валюте.

Из пяти прибывших на Пеу самостоятельных хозяев кроме Тшур-Хапоя в пайщики "Оловянной компании" вошли Кушма-Чика и Бухшук-Мишка. Остальные купцы просто не потянули бы участие.

Если "лучший друг тенхорабитов" вкладывался своим кораблём — тем самым, который мы уже использовали для перевозки первой партии товара — и парой сотен золотых, то неразлучная парочка друзей-конкурентов предложила в качестве взноса целых девятьсот "повелителей" наличкой, а также помощь в займе в Вохе денег, недостающих для закупки нового олова.

У меня с тенхорабитами пока что имелось только сто девяносто монет. Остальное существовало в виде расписок и тагирийского серебра непонятного качества. Впрочем, Тшур-Хапой утверждал, что гарантировано на Тоуте или Икутне за то и другое вместе взятое можно выручить не менее восьмисот сорока "повелителей" — а если повезёт, то на десяток-другой больше. Если приплюсовать к действительной и потенциальной наличности купленный корабль и "личную" расписку на шестьдесят шесть золотых, оказывается, что поступления от первой сделки даже выше номинальных тысячи ста сорока одной монеты. Вот только для новых закупок олова нужно куда больше денег. Тут даже очередная порция собранного жемчуга несильно поможет — ну будет ещё пара-тройка сотен "повелителей" в дополнение к имеющимся, но что это на фоне требующихся нескольких тысяч.

Исходя из вносимых каждым из четырёх участников компании средств, я предложил распределить участие в компании следующим образом: Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками Раминаганиве пятьдесят паёв из ста, Тшур-Хапою — девятнадцать, Кушме-Чике — четырнадцать, и Бухшук-Мишке — семнадцать. Разумеется, долей правительницы распоряжаться придётся её верному Сонаваралинге-таки.

Подобное разделение возражений не вызвало. А вот когда я потребовал дополнительные сорок паёв за, так сказать, политическое прикрытие и предоставление территории для проведения операций, все три торговца в один голос возмутились. Впрочем, в конце концов, им пришлось согласиться на увеличении доли Солнцеликой и Духами Хранимой — выторговав, правда, вдвое меньшую величину. Ну да ладно, мы, дареои Пеу, народ не жадный. Тем более, что я тут же объявил о передаче девяти выбитых долей в пользу тенхорабитской общины острова, добавив, обращаясь к Шонеку сотоварищи, что передаю паи всем Людям Света и Истины, которые поселились или ещё поселятся во владениях типулу-таками, а уж кого они назначат управлять и принимать решения — дело самих тенхорабитов.

По идее, кроме некоторой доли в прибылях я ничего не терял — сектанты и так реально занимались всеми вопросами, связанными с оловянной торговлей, за пределами Пеу, и, имей они такое желание, могли бы "обувать" меня как угодно. В общем — для меня сущая мелочь, а хорошим людям доброе дело сделал. Да самому приятно оказаться благодетелем в чьих-то глазах.

Шонек, когда купцы убрались восвояси, высказался коротко: "Это дорогой подарок. Достойный настоящего вождя. Мы с нашими братьями оценим его". Присутствовавшие не переговорах тенхорабитские старшины — и от только прибывших и теперь собирающихся двигаться к единоверцам на восток, и от самого Вохе-По, как туземцы окрестили поселение чужаков на отшибе от всего мира — были настолько ошарашены, что даже пробовали упасть мне в ноги, наперебой благодаря "достопочтенного господина" за щедрость. Я от такого несколько прихренел: папуасы как-то не проявляли подобных знаков уважения ни к кому, вплоть до таки и типулу, а вохеййские торговцы полагали себя чересчур высокого полёта птицами, чтобы лебезить перед каким-то дикарским правителем.

Едва только урегулировали распределение долей и объявили в присутствии свидетелей из числа вохейцев и тагирийцев об учреждении нового торгового общества, так новые пайщики тут же приступили к переговорам с торговцами-"чёрными" об объёмах, ценах и условиях поставки и оплаты на будущее. Мне, глядя как две группы купцов обсуждают мельчайшие нюансы, стараясь вырвать друг у друга (хотя точнее подошло бы если не враг у врага, то конкурент у конкурента — точно) малейшую уступку, стало даже неудобно за ту дилетантщину, которую мы вместе с тенхорабитами устроили.

Перво-наперво обсудили возможные объёмы торговли. Конечно, несколько сотен "четвертей" металла, которые предполагалось закупить в следующий сезон в Кабирше, это капля в море потребностей Тагиры. К моменту, когда "тюленеловы" перекрыли путь скилнского олова на Восток, через вохейских купцов в "страну чёрных" шло не меньше пяти тысяч болванок в год: в основном с запада, но частично и кабиршанского. Ещё, наверное, столько же шло караванами через горные перевалы во внутренние провинции империи. Первые годы после захвата палеовийцами далёких островов у берегов Ирса те негоцианты, что специализировались на перепродаже стратегического металла, были просто в прострации от исчезновения источника доходов. Позднее резкий рост стоимости олова вкупе с увеличением его выплавки подданными Любимого Сына Бога Потрясателя Земной Тверди вызвали некоторое оживление, увядшей было, торговли: прибыльность от каждой сделки превышала прежние времена, но общие объёмы идущего в Тагиру олова, хоть и росли достаточно сильно год от году, всё еще не дотягивали до "Старого порядка".

Кстати, первые рейсы вохейских купцов к нашим берегам были связаны как раз с торговлей оловом: первоначально в Тагиру везли его, там закупали немного бронзового оружия и посуды с нехитрыми украшениями и у папуасов меняли ракушки на тагирийские изделия. Как я узнал ещё несколько лет назад, выгодным подобную "треугольную" торговлю делало сезонное изменение господствующего направления ветров, из-за которого именно из района Пеу удобнее всего стартовать в направлении Икутны. Пятнадцать лет назад резкое сокращение перевозок белого металла сначала вызвало уменьшение рейсов к нашим берегам. Но буквально через считанные годы "тюленеловы" лишили жителей Востока доступа к тонопу. И тогда наш остров стал достаточно популярным у северных торговых гостей местом. Семилетней давности запрет Любимого Сына Бога Потрясателя Земной Тверди на продажу олова тагирийцам, поддержанный его царственным вохейским собратом, на фоне дефицита ракушек и высоких цен на них нисколько не снизил количество приплывающих в Мар-Хон кораблей: один-другой сезон купцы сплавали в "страну чёрных" с полупустыми трюмами, а затем начали возить туда стальные изделия и увеличили провоз тканей.

Впрочем, не гнушались торговцы и мелкой контрабандой олова — припрятать пару-тройку "четвертей" особого труда не составляло, а небольшое подношение таможенному чиновнику гарантировало полную незаметность незаконного груза. Вообще, складывалось впечатление, что на самом деле тоненький ручеёк нелегальных поставок вполне устраивал все стороны: и вохейские власти на местах, имеющие с этого свой процент, и купцов, втридорога перепродающих металл, и тагирийцев, имеющих хоть какой-то его источник.

С объёмами поставок и опасностью обрушить нынешние цены вопросов не возникало: тройка "чёрных", как я понял, собиралась держать всю оловянную торговлю через Пеу в своих руках, сохраняя высокие цены. Мы то в первый раз продали им олово по двадцать пять с небольшим "повелителей" за "четверть", а в Тагире оптовая цена приближалась в последнее время к тридцати шести золотым. В свете грядущего расширения торговли наша компания согласилась округлить стоимость до двадцати пяти портретов Тишпшок-Шшивоя — разумеется, после небольшого, но бурного обсуждения. И с перспективой дальнейшего снижения — скрепя сердце пришлось признать, что существенное увеличение предложения на тагирийском рынке должно рано или поздно вызвать падение цены. О том, что точно также, в соответствии с законами рынка, рост спроса на олово может привести к ещё большему его подорожанию в Кабирше, пока предпочитал не думать.

В итоге сошлись ориентировочно на 500–600 "четвертях" в следующем торговом сезоне — на такое количество хватало наших финансов и тех средств, которые реально было занять у менял на Икутне и Тоуте.

С платёжеспособностью покупателей в тоже время было не очень…. Тысяч пять в золоте и серебре они обещали наскрести. Остальное же предлагали коровьим молодняком (часть моей доли) и расписками (или это можно уже назвать векселями?) на те же Икутну с Тоутом. Вохейцы тут же предложили выступить посредниками по займу — почему-то их участие в качестве кого-то вроде поручителей должно было сократить дисконт, с которым бумаги превратятся в звонкую монету на севере. Немного поторговавшись, две тройки купцов пришли к выгодному для обеих сторон соглашению: треть от того, что тагирийцы выиграют от обещанного северянами снижения процента по обязательствам, должны были достаться нашему обществу. Учитывая, что оформить бумаг предстоит на шесть или семь тысяч золотых, а Кушма-Чика и Ко обещали поспособствовать снизить процент с сорока с лишним до тридцати, выигрыш "Оловянной компании" составит пару-тройку сотен "повелителей". Мелочь, а приятно.

В общем, обо всём договорились в те последние дни перед началом затяжных дождей со штормами, и разошлись корабли в разные стороны: "шухон" Тшур-Хапоя и отданная за долги тагирийская "лоханка" — на север, остальные суда "черных" — на запад. С набором экипажа, правда, пришлось помучаться: десяток моряков выделили со своих кораблей Кушма-Чика и Бухшук-Мишка, в том числе и исполняющего обязанности капитана. Остальных пришлось вербовать из моих папуасов и тенхорабитов. До Икутны "Пять перьев топири" чисто теоретически дойти были должны. А там уж на долгой стоянке, пока пережидается пора ураганов, Тунбал-Пакыр дополнит экипаж до необходимой численности опытными кадрами.

Если честно, сезон штормов я провёл будто на иголках, ожидая возвращения как наших кораблей, так тагирийских партнёров. И когда судно Тшур-Хапоя пришло в Мар-Хон, у меня словно камень с души свалился. "Чёрные" начали подтягиваться буквально через пару дней. Сначала два корабля вдоль южного берега Пеу — я даже приказал принимать их в Тин-Пау, чтобы не гонять потом скотину в Бунсан и Тинсок, благо за прошедшие два года среди рекрутируемых на принудработы в Хон уже было немало тех, кто успел постажироваться в помощниках Ньёнгно, а кое-то даже поучаствовал в первых опытах по вспашке полей под Мар-Хоном в конце нынешних дождей. А затем и третий, обогнувший остров с севера — с этого мычащих пассажиров перегнали в загоны к востоку от порта.

Рано расслабился…. И ведь кроме арестованного корабля с оловом есть ещё тагирийцы, которым было обещано в прошлом году минимум пять сотен "четвертей" товара. И под этот объём "чёрные" написали расписок на икутнских ростовщиков. И что сейчас с этими расписками делать?

Так что экстренное собрание пайщиков и управляющих "Оловянной компании" можно таковым назвать с полным правом — как в связи с остротой обсуждаемого на нём вопроса, так и из-за скорости, с какой собрались господа акционеры и директора. Не все конечно, а кто имелся в данный момент в наличии. Шивой, как уже упоминалось, в Тсонго-Шобе занимается закупкой скота. Из троих вохейских купцов, вложившихся кто деньгами, кто кораблями в дело, присутствовал только один — Кушма-Чика. Тшур-Хапой сидит в тоутском Шутир-Шуфе, занимаясь, по большей части, какими-то своими делами, а также присматривает за строительством наших кораблей на тамошних верфях. Бухшук-Мишка же, скорее всего, где-то в море между Тагирой и нашим островом.

Поэтому пришлось довольствоваться теми, кто собрался: Шонеком с Хишттой, Кушмой-Чикой, Тагором и Чимрак-Шугоем — капитаном корабля лучшего друга тенхорабитов. Ещё присутствовал Курот-Набал, к началу торгового сезона выбравшийся из своей глуши, чтобы встретить очередную группу единоверцев, принять новую партию телят да забрать заказанные общиной товары.

Решение, впрочем, всё равно принимать только мне с Вестником и купцом: вес каждого голоса определялся ведь долей в капитале компании. Хиштта, несмотря на высокое доверие со стороны своего наставника и широкие полномочия заключать те или иные сделки от имени Людей Света и Истины, имел лишь сугубо совещательный голос. Равно как и тузтец, который, впрочем, особо не рвался лезть с советами относительно того, в чём плохо разбирался. Чимрак-Шугой, хоть и имел небольшую долю в деле своего работадателя, тем не менее, в "Оловянную компанию не входил, равно как и не обладал полномочиями высказываться от лица Тшур-Хапоя.

Если честно, в неписанном уставе нашего общества достаточный для обсуждения того или иного вопроса кворум как-то был обойдён вниманием. Но никто не стал выдвигать возражений процессуального характера. Из чего я заключил, что восьмидесяти четырёх паёв присутствующих из имеющихся всего ста двадцати, с точки зрения господ-акционеров, вполне хватает для того, чтобы считать сегодняшнее заседание легитимным.

Дабы избежать лишних ушей, собрались в ещё не достроенном первом кирпичном строении в Цитадели и вообще на Пеу. По моему замыслу здесь в будущем должны разместиться библиотека с архивом, а также проходить занятия воспитанников Обители Сынов Достойных Отцов. Пока были возведены стены, прорезанные узкими сводчатыми окнами, да сделана временная крыша из пальмовых листьев — чтобы работающие внутри туземцы и мигранты под руководством Хухе не мокли лишний раз под дождём. Капитально перекрыть полок должны через пару-тройку недель, когда готова будет первая партия черепицы на кирпичном заводике, организованном тенхорабитами с привлечением местных гончаров — если обжиг простого кирпича наладили относительно быстро, то глазурованный, для внешней отделки, равно как и черепицу, также требующую во влажном климате Пеу защитного покрытия, довели до более-менее приличного состояния только совсем недавно.

Сами единоверцы Шонека и Хиштты, правда, сокрушались, что качество не ахти — как бы не пришлось по новой перекрывать крышу и менять внешнюю отделку здания через несколько лет. Это на Вохе, особенно в восточной, более сухой, половине острова, можно обойтись даже просто сушёной глиной. Большинство крестьян в деревнях и городская беднота так и строят — и стоят дома десятилетиями. Те, кто позажиточнее, обожжённым кирпичом балуются. Ну а уж крупная знать и совсем уж богачи из непривилегированных каст обкладывает дворцы снаружи, да и изнутри тоже, глазурованной плиткой. Но это даже не для сохранности зданий, а красоты ради: там такие картины иной раз заказывают. Хумбак-Набал, дальний родственник тенхорабитского старосты и главный специалист по строительной керамике, попробовал описать мне, над чем доводилось ему работать, будучи помощником мастера на родине. Сектант добросовестно старался переводить, но мифологические сюжеты, как и вохейские реалии, да и многие растения или животные, не говоря об особенностях тамошнего быта, совершенно далеки от жизни папуасов. Хорошо, если я понял из рассказа в переводе хоть половину.

Строители ушли незадолго до начала нашего заседания, так что мешать никто не будет. Конечно, разговоров на завтра о том, что Сонаваралингатаки с чужеземцами чего-то обсуждал в недостроенном "заморском доме", не избежать. Ну да ладно: в тайне проблемы "Оловянной компании" все одно не сохранить. Кушма-Чика, конечно, велел команде своей "Жемчужной раковины" помалкивать про арест "Пять перьев топири", но это не стопроцентная гарантия от того, что кто-нибудь не сболтнёт случайно. Да и само наличие отсутствия корабля с двумя сотнями "четвертей" олова, которых так ждут покупатели, скрыть, мягко говоря, несколько проблематично.

За несколько часов, прошедших с прибытия "Жемчужной раковины", все, кому положено, уже успели узнать о тревожных известиях, потому я сразу же перешёл к делу: "Неприятность с кораблём делится на множество неприятностей, которые уже наступили или наступят в будущем". После чего сделал паузу, обозревая сидящих полукругом на низких скамейках людей. Не дождавшись уточняющих вопросов, продолжил: "Первая — судьба моряков "Пяти перьев топири". Они оказались в чужом порту в полной власти наместника Икутны".

— О них можно не беспокоиться — тут же ответил Хиштта — Ни капитана с помощником, ни тем более обыкновенных моряков не схватили. И с голода никто не должен умереть. Я оставил Тунбал-Пакхыру немного денег для экипажа. Кроме этого наши братья в Цхолтуме обещали помочь найти им работу.

— Хорошо — говорю — Значит, о судьбе наших людей можно пока не беспокоиться. Полгода, а то и больше, они как-нибудь переживут. Тогда стоит подумать о других неприятностях вокруг корабля. А ведь они будут не только у нас, но и у наших тагирийских друзей.

Я перевёл дух и продолжил, вполне свободно вставляя в речь на папуасском вохейские числительные, торговую терминологию и прочее: "Наши друзья заняли очень большую сумму, восемь тысяч "повелителей", в расчёте на то, что мы привезём им пятьсот с лишним "четвертей" чибаллы, которые "чёрные" продадут у себя на дома и получат свою прибыль. А тот металл, который привёз Кума-Тика, стоит всего семь тысяч восемьсот семьдесят пять "повелителей". Причём столько стоит вся привезённая чибалла. А ведь оно ещё нужно для наших мастерских. Я хотел оставить Чирак-Шудаю пятнадцать "четвертей". Теперь выделю ему только пять кусков чибаллы. Тогда мы можем дать нашим друзьям олова на семь тысяч семьсот пятьдесят "повелителей". Разница только двести пятьдесят монет. В этом году "чёрные" должны привезти сто сорок витуков. А это ещё двести восемьдесят монет. Но за провоз витуков я рассчитаюсь собранными камнями-из-раковин".

— Эти восемь тысяч, которые они привезли расписками, на самом деле стоят меньше семи — подал голос Кушма-Чика.

— Я об этом знаю. Потому сказал про восемь тысяч, хотя наши друзья говорили мне о девяти.

— Бухшук-Мишка должен был помочь им получить поручительства под одну треть суммы вместо сорока пяти к ста — недовольно продолжил вохеец. Я мысленно перевёл: "под 33 процента место 45".

— Да, они об этом говорили. Всё удалось сделать.

— А ещё здесь договаривались, что из выгоды от снижения платы менялам треть достанется нам.

— Тогда никто не предполагал, что мы потеряем почти половину чиббалы. Мы не виноваты в том, что "Пять перьев топири" задержали на Икутне. Но наши друзья в этом тем более не виноваты.

— Что ты предлагаешь? — несколько раздражённо спросил купец.

— Чтобы расходы по долгу ростовщикам несли и мы, и "чёрные". Так будет справедливо. Они должны знать, что с нами можно иметь дело и дальше.

— Не много ли им будет? И так тагирийцам помогли получить бумаги на более выгодных условиях.

— Тогда можно хотя бы отказаться от той самой трети? — не сдаюсь.

— Об этом можно подумать — нехотя идёт на уступки Кушма-Чика — Только лучше дождаться Бухшук-Мишку и обсудить это с ним. И с "чёрными" переговорить ещё раз и посмотреть расписки — какие в них точно суммы и условия указаны. Тогда и будем считать, кто кому должен. Хотя "повелителей" и "тилихов" от тагирийцев нынче не дождёмся, одни бумаги.

— Хорошо — соглашаюсь с вохейцем: действительно, решения принимать лучше максимально возможным консенсусом, да подсчитать с "точностью до ракушки" всю "бухгалтерию" лишним не будет.

Коль вопрос с расчётом между "Оловянной компанией" и нашими партнёрами откладывается на некоторое время, перехожу к следующему пункту: "А что мы можем сделать, чтобы выручить "Пять перьев топири" и его груз?"

— Через два или три месяца Бухшук-Мишка и Охуш-Чикмай там появятся. Мы попросим их сразу же посетить помощника господина наместника по таможенным делам, чтобы подтвердить принадлежность корабля — сказал Шонек.

— Это если их корабли попадут на Икутну. Буку-Мика, конечно, может и туда отправиться, если не так далеко проходить будет. А Оку-Тикме какое дело до наших неприятностей? Слова одного Буку-Мики хватит для того, чтобы наш корабль отпустили?

— Это будет зависеть от воли наместника — снова отвечает Кушма-Чика.

— А если отправить на Икутну посланников от имени Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками? — задаю вопрос, который уже пару часов обдумывал.

— Зачем? — дружно спрашивают Вестник с помощником и купец-вохеец.

— Я прибуду на Икутну как посол нашей правительницы — поясняю — Среди купцов, которые собираются там, могут оказаться те, кто плавал в прежние годы к Пеу. Они могут подтвердить, что я именно тот, за кого себя выдаю. Последние два или три "дождя" все вохейцы, гостившие на Пеу, слышали про то, что здесь начали выплавлять медь. Если с их слов наместник Икутны поверит, что чибалла нужна нам самим, то удастся не только выручить "Пять перьев топири" с грузом и командой, но и договориться, чтобы нам не ставили помех в дальнейшем.

— Да — подал вдруг голос Тагор — Особенно Выхкшищшу-Пахыр охотно подтвердит твои слова, Сонаваралингатаки.

Присутствующие заулыбались: история с попыткой бывшего хозяина тузтца вмешаться во внутрипапуасские дела всем знакома. Равно как и неприятные для Выхкшищшу-Пахыра её последствия, которые вряд ли добавили ему любви к моей персоне — не зря же уже второй год не Пеу не появляется.

— Да, посольство может помочь — вновь возвращая на лицо серьёзное выражение, сказал Шонек — И корабль получить обратно, и договориться о торговле чибаллой без помех. Вот только…. — Вестник многозначительно замолчал — Любой из вохейских сановников глядя на тебя, Сонаваралингатаки, скажет: "Какой это человек из далёких южных стран? Это же тузтец или укриец!" И доверия к посольству не будет.

Все задумались. Тагор бросил на меня многозначительный взгляд…

— Ничего страшного — отвечаю — Если это так важно, то для чужаков главой нашего посольства будет, к примеру, Вахаку.

Опять улыбки на лицах. Мой ручной "дикий гусь" даже заржал, представив себе верзилу в роли официального и полномочного посла ко двору иноземного правителя. Правда, быстро прекратил: как-никак на заседании солидного торгового общества, совмещённого с внешнеэкономическим ведомством государства, присутствует, а не на дружеской пирушке.

— Я сказал: "К примеру" — поясняю, стараясь согнать улыбку и придать лицу официальное выражение — Если серьёзно, то подберём кого-нибудь из мархонских "сильных мужей" или их родственников, кто ведёт дела с заморскими торговцами и знает вохейский язык. Но я всё равно должен быть в посольстве. Пусть и под видом простого регоя.

— Тогда другое дело — соглашается Шонек.

— И случись что, тебя будет проще выручить под видом простого воина — говорит Тагор.

— Какое это имеет значение, когда мы будем во власти хозяев? — отмахиваюсь от слов экс-наёмника.

— Да я не про вохейцев. Мало ли что в пути случится — тузтец усмехнулся — Попадёмся пиратам, например.

Это вохейское слово, означающее тех самых "нехороших людей", промышляющих разбоем на морских торговых путях Шщукабы, я уже знал. Равно как и десятка полтора других, обозначающих любителей отъёма чужого имущества, несанкционированного властями. Просто поразительная разработанность терминологии: есть свои названия для разбойников вообще, вне зависимости от места "работы", есть обозначения для сухопутных и морских, причём особые термины для действующих в глуши и в оживлённой местности, вблизи суши и вне видимости островов или материка. Имеются слова и для купцов, совмещающих разбой с торговлей, равно как сугубых профессионалов и крестьян, прибегающих к такому заработку время от времени. Ну и конечно нашлись прозвания и для воинов или стражей, которые пользуются для грабежа своим служебным положением. Ну и разумеется есть терминологическое различие для тех, кто промышляет в частном порядке и от лица того или иного государства. И ещё — совершенно разные слова для обозначения простолюдинов, вышедших на большую дорогу, и для их знатных коллег. Просвещая меня насчёт разновидностей разбойников, Тагор рассказал байку про некоего достойного мужа, решившего подправить пошатнувшиеся семейные финансы грабежом купцов, и попавшегося "на горячем". В этом рассказе потерпевшие, назвавшие аристократа-разбойника не тем словом, получили полагающие за оскорбление благородного пятьдесят палок по пяткам.

"Попадём мы в плен к пиратам" — продолжил меж тем Тагор — "Ты, Сонаваралингатаки самый ценный из нас. И тебя нужно будет освободить быстрее всех, чтобы тут на Пеу не начали вновь власть делить. За простого воина выкупа и в пару золотых достаточно. А за Уста, Глаза и Десницу правительницы потребуют сотню или две".

Я несколько удивлённо посмотрел на бывшего "дикого гуся".

— Думаю, не стоит начинать обсуждение посольства с опасностей пути — наконец-то выдавливаю из себя — Духи всё слышат и могут пошутить над слишком предусмотрительными.

Глава одиннадцатая

В которой герой собирается в дальнюю дорогу

Купцы наконец-то ушли. С немалым облегчением я выбрался вслед за ними из "заморского дома" и пошёл, топая задубевшими за многие годы пятками прямо по лужам, к столовой. Повариха, дородная тётка, увидев Сонаваралингу-таки, привычно плюхнула в глубокую глиняную миску обычный мой ужин: птичью похлёбку с кусочками корнеплодов и каких-то бобовых.

Последние стали появляться в моём диетическом супу совсем недавно, благодаря тенхорабитам, которые привезли на Пеу не только три вида злаковых, похожих на пшеницу, ячмень и рожь, но и несколько растений, среди которых я определил что-то вроде гороха, а также ещё какие-то стручки, содержащие какое-то подобие фасоли, а может быть и сои.

Большинство заморских чужаков предпочитали селиться в своей глуши, куда пешком добираться больше недели. Однако некоторые оставались в Мар-Хоне и Тенуке. Мужчины или занимались ремеслом, или шли работать в металлургические мастерские Чирак-Шудая, а женщины разводили огороды. Так что папуасы постепенно знакомились с чужеземными растениями. Злаковых, кроме пары пиу на полях типулу-таками и "макак", никто из туземцев не сеял, а вот тыквы и дыни пришлись им по вкусу. По слухам, даже в Бонко их уже сажают. Фасоль пользовалась меньшей популярностью, но и её выращивали многие.

И "куриц" стали разводить помаленьку. Ну, то есть, это я так назвал птичек заморского происхождения. Отдалённое сходство с земными курами они имели, но и только. Самки пёстрые, реже белые, ещё походили на квочек, но самцов с петухами уж точно не спутаешь. Да и кукарекать не кукарекают — зато достаточно пронзительно кричат. Но поскольку я совсем не зоолог, пусть будут курицы. Тем более, что папуасы с моей подачи их так и звали — "кури". Что всяко проще, чем то шипение, которым называли этих пернатых вохейцы. Теперь во многих деревнях Хона, Вэя и Текока рядом с хижинами можно увидеть клетки из гибких ветвей или бамбука. Растут "кури" быстро — за полгода до килограмма вымахивают, к еде не прихотливы — и зелень клюют, и насекомых с червяками, и рыбьи отходы. Вот и у нас и появился свой курятник. Мой супчик на его обитателях, как раз. Да и яйца ничего — по мне, так вкуснее черепашьих, и достаточно крупные.

Ухватив поудобнее миску с похлёбкой, направился к соседнему с кухней-столовой навесу. Вообще-то обитатели Цитадели обычно ели рядом с местом готовки. Но я решил совместить вкушение пищи с наблюдением за очень ответственной работой.

Увидев Сонаваралингу-таки с дымящейся чашкой, сидевший с краю парень-бунса быстро двинул стопку бумаг на одну сторону занимаемого им столика. Я осторожно поставил свою ношу, поблагодарив: "Спасибо Укухе". И потихоньку прихлёбывая суп, следил за тем, как обученные грамоте ребята записывают за "знающими людьми" истории про разные судебные прецеденты, решения вождей по тем или иным вопросам и обычаи, которые можно отнести к сфере права. Здесь сейчас напряжённо трудились три пары, состоявших из писца и рассказчика каждая. Ещё двое бывших заложников занимались тем же самым в Тенуке.

В планах было откомандировать ребят после завершения работы в Мар-Хоне и столице в Хопо-Ласу к Раминакуитаки, чтобы они зафиксировали и тамошние нормы да правила. Впрочем, до этого ещё далеко — пока что даже занесению на бумагу с папирусом того, по каким принципам судят в Текоке, Хоне и Вэе, конца-краю не видно. А по хорошему, нужно описать юридическую практику и обычаи по всему острову — чтобы потом хорошенько проанализировать и выработать общие для всего государства законы. Увы, видать, придётся составлять первые пробные Кодексы на основе обобщения обычного права трёх ил четырёх областей.

Подвигла меня затеять законотворческую деятельность обнаруженная разноголосица в юридической сфере: разбирая споры и конфликты между папуасами, каждый староста или "сильный муж" решал по-своему, в меру собственных знаний обычаев и личных представлений о справедливости. Потому судебная практика поражала разбросом в принимаемых решениях — от штрафа в размере полугодового урожая за мелкую кражу до нескольких ракушек за сожжённую хижину со всем имуществом.

Беглое знакомство с тем, чего моя "канцелярия" успела уже зафиксировать в письменном виде, хватило, чтобы понять: никакого "просвещённого" законодательства в европейском ключе внедрить среди туземцев не получится. В лучшем случае удастся кодифицировать имеющееся нагромождение обычаев и прецедентов, привести их к некоему общему знаменателю, который можно распространить на весь остров, да попробовать убрать в будущих писаных законах самую вопиющую дикость. Хотя последнее будет ох как трудно — так что в папуасском УК предвижу статьи за колдовство, зато изнасилование будет проходить у нас в качестве административного проступка.

От не очень весёлых размышлений о проблемах законотворчества в условиях перехода от каменного века к бронзовому мои мысли вновь перескочили на недавний "круглый стол" с участием всех причастных к оловянной торговле.

Вопреки первоначальным опасениям, разговор получился достаточно деловой и конструктивный. Вначале, конечно, вохейцы с тагирийцами устроили ор — да такой, что слышно был, наверное, на улице. Но потом быстро успокоились и принялись считать прибыли и убытки — с вои собственные, и друг у друга. Делали это они по профессиональному чётко и быстро. Я временами просто не успевал за скоростью математических операций, совершаемых с помощью устройства, отдалённо напоминающего деревянные счёты, стоявшие в каждом советском магазине. Но обе группы купцов нисколько не путались и не сбивались. В общем: "Но капитан был в математике горазд. Он чегой-то там сложил, потом умножил, подытожил…." Садиться в тюрьму, как герою песни Высоцкого, правда, никому не пришлось.

Договорились просто, что мы вернём разницу между стоимостью привезённого в этот раз олова и суммой взятых "чёрными" расписок с погашением на Икутне и Тоуте, "как только сможем" — с выплатой тех процентов, под которые бумаги выдали ростовщики в Тсонго-Шобе. Мой долг за перевозку телят тагирийцы, так уж и быть, согласились забрать жемчугом — не забыв при этом попенять на его качество, и всем своим видом показывая, что оказывают небывалую милость.

В итоге после всех расчётов, выходило: бумаги, врученные в руки Хиштты, как главного ответственного по контактам с менялами на берегах Шщукабы, должны превратиться в восемь тысяч триста сорок "повелителей". Из которых четыре тысячи сто пятьдесят нужно сразу отдать тем же самым менялам. Семь сотен и четыре десятка вернуть в следующем сезоне тагирийцам. Тысячу сто монет потратить на выкуп кораблей на тоутской верфи. Итого "Оловянной компании" остаётся две тысячи триста пятьдесят портретов Тишпшок-Шшивоя.

Что делать дальше с этими деньгами, пока не понятно. "Повелители", как и два "шухона", которые должны быть готовы к началу следующего навигационного сезона, являются чистым активом нашего торгового сообщества. Но вкладывать ли их в дальнейшие операции с чибаллой или же разделить золото и суда сообразно паям в компании — ясно будет по итогам планируемого посольства. Удастся убедить власти на Икутне, что олово закупается исключительно для собственной металлургии Пеу — значит, будем и в последующем крутить свой бизнес. Нет — тогда разделим имущество в соответствие с установленными договорённостью паями. Предварительно я уже получил согласие Кушмы-Чики и Бухшук-Мишки, что мне с тенхорабитами достаются оба строящихся корабля, а остальное деньгами. Тшур-Хапой забирает обратно свой "Кыхылай" и получает золото, как и два других акционера. По итогам раздела имущества вроде бы по моим прикидкам в убытке никто не остаётся. Доход, правда, тоже ракушечный получится.

При таком вот неблагоприятном исходе я планировал на этих двух "шухонах" заниматься торговлей и перевозками совместно с Людьми Света и Истины. Экипажи наберу в основном папуасов, благо среди подданных типулу-таками число тех, кто успел поработать на заморских кораблях хотя бы сезон, уже перевалило за сотню, а квалифицированных специалистов найму из вохейцев. Будем потихоньку возить в Тагиру тонопу с жемчугом, а обратно скот и чужеземные предметы роскоши. Прибыль, конечно, не сопоставима с той, которую давала бы чибалла, но не жили богато, нечего и начинать.

Торговый сезон нынешний получился какой-то скомканный. Почти все вохейские корабли, пришедшие в этом году в Мар-Хон, везли скот из Тагиры, получив плату жемчугом, которая и обещает стать основным доходом судовладельцев. Ещё один "шухон" был с нашим оловом. Кушма-Чика же доставил тенхорабитских переселенцев, которые рассчитались ещё до отплытия с Тоута. Весь сбор ракушек в этом году достался "чёрным" — за прошлогодних витуков.

Нервозности добавляли "односторонние" матросы — по кораблям таких насчитывалось от одного до четырёх. И купцы опасались, что, в свете сокращающейся торговли и слухов о полном её сворачивании, туземцы не будут наниматься вместо вохейцев, выбывающих из команд. К счастью для торговцев эти опасения оказались необоснованными — два "шухона" в Тоуте требовалось укомплектовать экипажами, потому всем покинувшим свои суда в Мар-Хоне морякам нашлись заместители из местных.

Моё настроение, несмотря на туманность перспектив, было довольно приподнятым: удастся договориться с представителями Тишпшок-Шшивоя в южных пределах Шщукабы — хорошо, будем дальше химичить с оловом, не прокатит — хрен с ними, со сверхприбылями, продолжим понемногу менять жемчуг с ракушками на витуков да заманивать на Пеу тенхорабитов.

Среди последних иной раз и случайно оказываются ценные кадры — кроме организовавшего кирпично-черепичный заводик Хумбат-Набала, например, в прошлогодней волне мигрантов, нашлось несколько толковых мужиков, принятых в медеплавильню, парочка мастеров по дереву. Причём один из них, обладая некоторыми навыками механика, был способен соорудить немало полезных устройств — от ткацких станков разной конструкции до водоподъёмных колёс и прессов для отжима масла. Ничего удивительного, что такого уникума я отдал в распоряжение Чирак-Шудая — пусть помогает главному металлургу механизировать производство, благо быстрых речушек в качестве источника энергии на границе Кесу и Талу хватает.

Но самый большой мой интерес в прошлом году вызвали специалисты-печатники. Шонек представил отца и сына Курод-Шугала и Шхим-Шугала со смехом: "Ты, Сонаваралингатаки хотел иметь книги на языке своего народа. Вот люди, которые смогут это сделать".

Оказывается, Люди Света и Истины кроме печатной продукции с заокраиного запада пользовались и своей собственной: здесь и что-то вроде газет, и речи проповедников, и учебники, потребности в которых не всегда успевали оперативно покрыть типографии Ирса. Качество, конечно, не сравнить с заморским, но какое есть….

И в отличие от высококвалифицированных оружейников, металлургов с кузнецами, судостроителей и некоторых иных мастеров, легко находивших могущественных покровителей вплоть до царя, немногочисленные тенхорабиты-типографы в нынешнюю эпоху перемен ещё не воспринимались за пределами своей общины в качестве особенно ценных кадров. А может, дело было в том, что сфера просвещения и идеологии с пропагандой, где печатники бы пригодились, находилась до сих в руках жречества старых богов.

Но, так или иначе, семейство Шугалов не пожелал взять под защиту какой-нибудь вельможа, с удовольствием бы принявший носителей более практичных с точки зрения вохейских "сильных мужей" знаний. И они в общей массе собратьев, не представляющих ценности для властей, самостоятельно искали пути к спасению от озверевшей толпы или храмовом алтаря. Когда пошли разговоры о том, что где-то далеко за морем есть малоизвестный остров, правитель которого принимает Идущих Путём Света и Истины, Курод-Шугал решился и, собрав всё своё семейство, распродал нехитрое имущество и погрузился на корабль, идущий к берегам Пеу. Перспектива вернуться к грубому крестьянскому труду всяко меньшее зло, нежели гибель от рук соседей или слуг Солнечного бога или Повелителя Распускающихся Листьев.

И какой сюрприз ждал пожилого вохейца в конце пути: дикарь, увешанный какими-то камешками и ракушками, проявил неожиданный интерес к печатному слову, в отличие от большинства собственных соотечественников.

В общем и целом, чего мне хандрить и горевать: планы постепенно претворяются в жизнь, пусть не так быстро, как порой хотелось бы; вокруг достаточно интересных людей, которые готовы вместе со мной работать над превращением Пеу в цивилизованную страну; самочувствие, если не обращать на мелкие болячки, превосходное; наконец, меня любит молодая и красивая женщина, которая вот-вот родит второго нашего ребёнка.

И даже предстоящее путешествие не портило настроения. Куда сильнее заботила необходимость объясняться на этот счёт с Солнцеликой и Духами Хранимой. С приходом первых кораблей я торчал в Мар-Хоне и не виделся с Рами больше месяца, обмениваясь с ней письмами. Но ни в одном из них за последнюю неделю, дабы не нервировать тэми лишний раз, не обмолвился о планах возглавить посольство к вохейцам. Да, в сущности, пока что идея отправиться за море не вышла за пределы узкого круга пайщиков и сотрудников "Оловянной компании". Мне подумалось: прежде чем начинать подготовку к мероприятию, следует обсудить его с правительницей Пеу и Советом Солидных И Разумных Мужей. Потому пока что все посвящённые молчат.

А так-то я уже прикинул состав делегации: зиц-председателем, то есть формальным главой, будет Гокурегуй, двоюродный брат Ванимуя, обладавший достаточно фактурной внешностью, безупречными с точки зрения моих папуасов манерами и неплохими актёрскими данными, чего, надеюсь, хватит, чтобы сыграть важную варварскую персону из крабового угла Земноморья. Помощников его изображать предстоит кроме Сонаваралинги-таки парочке "макак", Хиштта должен выступать в роли переводчика, Тагор — командовать охраной, совмещённой с почётным эскортом. Сейчас тузтец раз обдумывает, кого брать. Ограниченная вместимость вохейских кораблей лимитировала общую численность делегации не более двенадцати человек — именно столько максимум мог взять пассажирами Чимрак-Шугой на своего "Кыхылая", что означало какую-то хищную птицу — не то орла, не то сокола, не то ещё кого. Так что силовое сопровождение вместе с его руководителем получается не больше чем из семи бойцов. Конечно, можно было бы своими охранниками заменить часть экипажа — но, увы, подходящие по бойцовским качествам и представительной внешности "макаки" не обязательно окажутся хорошими моряками. Так что решили не рисковать — тем более что домой предстоит возвращаться с первыми штормами, когда от искусности каждого матроса зависит судьба корабля. Да и, в конечном счёте, численность охраны, когда окажемся в гостях у наместника Икутны, особого значения иметь не будет.

Покончив с похлёбкой, я немного ещё посидел, наблюдая, как Укулемуй с Тономуем диктуют писцам. Первый рассказывал историю про решение Пилапи Старого о дележе имущества умершего тенукского "сильного мужа" между сыновьями покойного, второй же перечислял различные виды наказания за оскорбление словом и делом. Записывающий за Укулемуем начал уточнять — насколько вердикт, вынесенный типулу-таки, отличался от общепринятой практики. Да, работы в законодательной сфере не на один год — пока немногочисленные папуасские грамотеи запишут тысячи прецедентов и обычаев, пока это нагромождение будет хоть как-то там рассортировано и сгруппировано, пока удастся сформулировать общие положения, подходящие к любым стандартным ситуациям.

Оторвав седалищную часть тела от деревянной табуретки, я направился в свою хижину. Предстояло собираться в Тенук. С торговцами все вопросы урегулированы. Насчёт олова окончательно — сегодня, а коровий молодняк принят, пересчитан по головам и осмотрен на предмет болезней и травм ещё два дня назад. Вохейцы и тагирийцы, участвовавшие в перевозке скота, получили свою плату, а также небольшой мешочек с жемчужинами для передачи Шивою — на проживание в Тсонго-Шобе и закупку новой партии телят. В письме, написанном Шонеком, молодому тенхорабиту предписывалось в грядущем году приобрести всего четыре десятка витуков с подробным объяснением столь скромных планов по закупке.

Возле входа ждал Кирхит с группой "макак", которые должны сопровождать меня, Хиштту с Шонеком и Курот-Набала в столицу. Толстяк за два года неплохо освоился, вполне заменяя Тагора в качестве инструктора и командира. Тот же больше занимался обучением воинскому делу воспитанников Обители Сынов Достойных Отцов. По идее говоря, по части тактики, связанной с применением огнестрельного оружия и противодействия противнику, таковым вооружённому, Кирхит мог сказать гораздо больше своего друга. А будущая элита нового Пеу должна непременно разбираться в военных новациях. Но, к сожалению, этот тузтец имел склонность к мальчикам самого нежного возраста. Так что я старался держать его подальше от учащихся…. Хорошо ещё, хоть Тагор сразу же честно предупредил насчёт сексуальных предпочтений своего земляка. А то бы пустили козла в огород.

Так что на занятиях по военному делу детям "сильных мужей" приходилось довольствоваться пересказами кирхитового опыта моим ручным "диким гусём". По-хорошему не мешали бы практические занятия — например, ради того, чтобы не боялись ружейных выстрелов хотя бы будущие офицеры той пеусской армии, которую ещё предстоит создать. Но до сего момента все попытки раздобыть "палеовийские жезлы" в Вохе, через связи Шонека, не увенчались успехом, а мастеров по огнестрелу среди тенхорабитов, прибывающих на Пеу, не попадалось. Потому проходили пока только теорию.

В хижине я пробыл недолго: добавил к висящему на поясе ножу бронзовый топорик, кинул в заплечный мешок несколько безделушек заморского происхождения. Больше брать нечего: припасы, чтобы перекусить в дороге, тащат рядовые бойцы, бумаги возьмёт Шонек или его молодой помощник. "Макаки" же несут и маленько украшений, сделанных в нашей мастерской — раздать нужным людям и их жёнам с дочерьми. Оружия в этот раз в Тенук не несём — производство меди в Кесу временно приостановлено, там как раз закончили большое водяное колесо, которое будет приводить в движение молоты для дробления руды и меха для подачи воздуха в плавильную печь. И теперь занимаются его установкой, а также сооружением и отладкой передаточных механизмов между колесом и оборудованием. А запасы металла в мархонской литейке тоже подошли к концу.

"Пошли" — скомандовал я своей свите, собрав вещи.

Троица тенхорабитов присоединилась к нам уже у ворот. Спустившись по изрядно облагороженной за последние годы тропе, миновали старый загон для скота. В нос ударило запахом навоза — да, четыре с лишним десятка телят это серьёзно…. Надо будет, кстати, озаботиться утилизацией образующихся в результате жизнедеятельности витуков отходов — удобрения на поля лишними не будут. Да и свиней не мешает привлечь к повышению урожайности папуасского сельского хозяйства — заставить население держать хрюшек в загонах, от чего выйдет двойная польза: и на улицах деревень чище станет, и можно будет собирать "произведения" и вывозить на поля. Если честно, опасность наступить ногой в плетёном тапке в дерьмо до сих пор напрягает меня. Начну кампанию за порядок с Мар-Хона и Тенука, а там распространим это начинание на весь Пеу.

На ночлег остановились в селении, лежащем в паре часов хода от Цитадели на берегу Широкой Алуме. Ночевали, как заведено у папуасов, в Мужском доме Комуси-Хопо. Заодно пообщался с юными караульными-сигнальщиками. Для этого, правда, пришлось прогуляться до холма, где и была оборудована приёмно-передающая станция нашего светового "телеграфа" — молодняк, ответственный за нормальное функционирование кострово-дымовой сигнализации, предпочитал тусоваться на "точке". Ребятня была в полном восторге от визита Великого и Ужасного Сонаваралинги-таки. Надеюсь, моя небольшая речь, наполненная оборотами "торжественного языка", добавила у них энтузиазма, и подростки будут с ещё большим рвением следить за дымами-огнями со стороны побережья или столицы.

Староста деревни тоже был польщён тем, что столь славный деятель как я почтил Комуси-Хопо визитом — пусть неформальным и сугубо по делу — переночевать. Если честно, несмотря на расположение рядом с тропой между Тенуком и Мар-Хоном, я лично за то, время, что разрываюсь между резиденцией типулу-таками и морскими воротами Пеу, в сей населённый пункт доселе не заглядывал. Обычно выходя из Цитадели в утро до рассвета, мы старались за день протопать всё расстояние между крупнейшими центрами острова и с вечерними сумерками добраться до дворца Рами. Единственная причина, которая заставила меня нарушить принятый распорядок путешествия — жёсткий цейтнот. До начала штормов оставалось не так уж и много времени, каждый день был на счету. Так что следовало торопиться. А потерянные дни складываются из потерянных часов. И так целую неделю прождал, пока до Мар-Хона доберутся последние тагирийцы, участвовавшие в оловянной торговле, а также Бухшук-Мишка.

Особого желания разговаривать с боссом местного Урюпинска не было, потому отделался парой дежурных фраз, формирование которых за годы пребывания в папуасском истеблишменте я успел уже отработать до автоматизма: язык шевелится практически безо всякого участия мозга. Не знаю, насколько хорошо получается изображать принятую у туземцев светскую беседу, но мне в общем-то по барабану — детей с хозяином не крестить.

Поняв, что высокопоставленный гость не слишком расположен к общению, староста переключился на моих спутников. "Макаки", в отличие от своего "пану олени", всегда рады поговорить на достойные настоящих мужчин темы: военные подвиги и сексуальные похождения, мархонский торг с чужеземцами, общие знакомые, оружие и виды на урожай. В общем, есть о чём побеседовать. Кирхит, папуасский язык освоивший не на столько хорошо, чтобы поддерживать непринуждённую беседу, больше помалкивал, раскрывая рот только когда к обращались непосредственно к нему. Что, впрочем, не помешало толстяку-тузтцу уделить внимания юному поколению, обитавшему под крышей Мужского дома. Уже проваливаясь в сон, я с раздражением зафиксировал, как наёмник чего-то заливает невысокому мальчику, увлекая того в неосвещённую часть большого зала.

Переправа через Малую Алуме встретила полуденной тишиной и пустынностью — у лодок, лежащих на песке в ожидании путников, не наблюдалось никого из положенных дежурных. Зато в изобилии имелись свидетельства недавнего прохождения здесь стада телят, направленного в Тенук. Так что передвигаться приходилось осторожно. Наверное поэтому появление пары заспанных лодочников я пропустил. Кирхит, надо отдать ему должное, засёк перевозчиков, гораздо раньше — иначе тузтец реагировал бы на старика с подростком гораздо резче. "Вышли они из под камня, щурясь на яркий свет" — всплыла строчка стихотворения. Дедок, правда, в отличие от героя не то Скотта, не то Стивенсона, горбатым не был. Ну, так и устраивать допрос с пристрастием о рецептуре алкогольного напитка никто этим двоим не собирался. Хотя спросить, почему нагло нарушают трудовую дисциплину и дрыхнут посреди рабочего дня, не мешает. Что я и не преминул сделать. "Так в жару никто не ходит" — безо всякой тени смущения ответил старший паромщик — "Только ты, Сонаваралингатаки". В общем: все нормальные люди днём отдыхают, только полубезумный сонайский колдун со своими "маками" шляется туда-сюда.

Регулярная лодочная переправа в том месте, где тропа из Мар-Хона в Тенук пересекает Малую Алуме, из всех моих начинаний оказалась одним из самых востребованных. Народу, ходящего между столицей и портом, хватало ещё при деде Солнцеликой и Духами Хранимой, но путники обычно заглядывали в расположенное чуть выше по течению селение, где и договаривались насчёт лодки, попутно, по неистребимой папуасской привычке, потратив час-другой на общение с местными.

При прежнем неспешном течении жизни на просторах Пеу такое, может быть, и являлось нормальным, но для меня и это заруливание в деревню, и неизбежная потеря времени на "точение баляс" непроизводительная потеря времени. Причём, если Великому и Ужасному Сонаваралинге-таки было плевать на отрицательное мнение общества по поводу нарушения им туземных приличий, то остальные "макаки", мотавшиеся между Цитаделью и резиденцией типулу-таками, такого пренебрежения правилами этикета позволить себе не могли.

Так что учреждение переправы здорово экономило время моих людей. Расходов же особых не требовалось. Несколько лодок выделили ближайшие деревни, уже начавшие потихоньку закипать от зачастивших гостей, на кормёжку которых приходилось выделять свинину и сладкий кой. В этом плане моё желание экономить время "командированных" не шло в разрез с настроением обителей придорожных селений, разрывавшихся между необходимостью соблюдать обычаи гостеприимства и нежеланием кормить лишние рты. А дежурить деревенские выделили самых никчёмных односельчан — деда Ихиха и Титну-дурачка. Корзину баки и несколько лепёшек из пальмовой муки раз в десять дней лодочникам выделяли, а остальное тем приходилось добывать самим. Впрочем, жаловаться им не стоило. Рыба ловилась неплохо, да и заработок с переправляющихся какой-никакой шёл. Те, кто путешествует по надобностям типулу-таками и Сонаваралинги-таки, получали специальные жетоны — костяные пластинки с вырезанными трёхзначными числами, по которым переплывают бесплатно. А с остальных лодочники имеют полное право брать плату за проезд. Натурой, конечно — кто же им ракушки даст. Учитывая, что в день переправлялось не меньше десятка человек, а в сезон торга с чужеземцами иной раз и до сотни пассажиров доходило, то место довольно хлебное.

На нашем берегу я наблюдал только две лодки — одну четырёхместную и вторую на десяток человек. Ещё пара трёх- четырёхместных долблёнок валялась на той стороне Алуме. Дед Ихиха догадавшись, куда направлен мой взгляд, тут же предложил: "Мы сейчас с Тинту быстро сплаваем, пригоним".

"Ладно, не надо. Сколько поместятся в эти две, столько сейчас переправятся" — останавливаю перевозчика. Всё равно моя свита и в четыре лодки за один раз не поместится. "Потом с той стороны тебе помогут перегнать все лодки. На большой и паре маленьких оставшиеся на этом берегу точно переправятся. А одна останется здесь". Ихика согласно пожал плечами. А я добавляю: "И чтобы по одному на каждой стороне караулили. Нечего порядок нарушать". Старик опять послушно приподнял плечи. Хотя ведь точно знаю — всё равно эти паразиты будут торчать вместе. Скучно же часами ожидать клиентов в одиночестве. А так хоть с дурачком парой слов перекинется.

На практическое решение задачи про волка, козу и капусту в папуасском варианте ушло у нас где-то с полчаса. И чуть позже полудня я стою перед Солнцеликой и Духами Хранимой. За почти месяц, что мне пришлось провести вдали от своего бесёнка, живот стал ещё заметнее. Наверное, это единственное, что помешало Рами повиснуть на моей шее, как обычно она любила делать после долгого моего отсутствия. Нормы придворного этикета же подобного выражения радости не препятствовали. Боюсь, как бы, наоборот, благодаря типулу-таками папуасский дворцовый церемониал не обогатился новым элементом. Не знаю, правда, будет ли принято такое приветствие в отношении лиц одного пола, или же приживётся только в случае с разнополыми типулу и подданными. Равно как и то, на кого кто будет кидаться при встрече в случае правителя-мужчины — монаршия особа на подданных, отмеченных его милостью, или наоборот.

В общем, ограничились мы с Рами простыми обнимашками. Которым, правда, активно пыталась помешать юная тэми Комадарива, требующая свою долю моего внимания. Полтора месяца назад дочурка внятно произносила только "мама", "папа", "дай", и "ещё". Остальные слова и выражения, кои она употребляла, тяжеловато было понять без переводчика, в роли которого обычно выступали мать или няньки. За прошедшее время членораздельный словарный запас малышки существенно увеличился. Так что пожелание оказаться на руках Великого и Ужасного Сонаваралинги правнучка Пилапи Великого сумела выразить весьма внятно. А для пущей убедительности выразила данное требование пронзительным визгом, грозящим перейти в плач. Нет, плохой из меня безжалостный тиран и узурпатор, пронеслось в голове, когда Коми после нескольких эволюций угнездилась на моих плечах, обхватив за шею. Сначала она попыталась держаться за висящее на мне ожерелье из акульих клыков и полированных камушков, но была мягко остановлена — как-то рановато ещё помирать от удушения наследницей….

Совет Солидных и Разумных Мужей собрался по туземным меркам быстро: часа через три после моего появления в Тенуке. Как принято в нынешнее царствование, Солнцеликая и Духами Хранимая типулу-таками уселась на резном троне. Само кресло — продукт Сектанта и его местных помощников, а узоры на нём уже самодеятельность доброго десятка резчиков и шаманов. Получилось, на мой взгляд, симпатично. Насчёт удобства сидения, вроде бы тоже нормально. По крайней мере, Рами не жаловалась по этому поводу, да и на задаваемые мною поначалу прямые вопросы типа "не устаёт ли спина", отвечала, что нет. А когда тенхорабиты преподнесли в качестве подарка повелительнице тюфячок и толстый плед из овечьей шерсти, то вообще восседать на престоле стало очень комфортно.

Ещё в Цитадели я подумал, что не следует оповещать всех поголовно о том, что Сонаваралингатаки, Глаза, Уста и Десница Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками Раминаганивы, отправляется за море. И, открывая заседание, об этом помнил. Впрочем, сначала разбирали текущие дела. Папуасы мало интересовались делами "Оловянной компании" и связанными с ними проблемами.

Первым пунктом повестки дня шёл мой отчёт об успехах нашей металлургии. Для наглядности я вывалил на стол, за которым заседал Совет Солидных и Разумных Мужей, ту часть безделушек, что предназначалась его членам и их родне. А потом добавил, что через несколько месяцев количество оружия и украшений должно резко увеличиться в связи с модернизацией производства. О планах по запуску железоделательного завода в тех же местах решил не говорить — всё равно народ местный мало представляет стратегическое значение нового металла.

Потом перешёл к вопросу витукизации страны. На стадо диковинных заморских зверей, пригнанных в Тенук, успели поглазеть все желающие. Так что рассказывать, кто такие витуки, не пришлось. А вот их пользу для папуасского народного хозяйства требовалось разъяснить поподробнее.

"Некоторые из вас могли видеть, как витуков использовали, чтобы готовить к посадкам коя поля под Мар-Хоном" — сказал я — "Из тех, которых пригнали в Тенук два дня назад, шестерых можно будет использовать для работы в конце будущих дождей. Остальным ещё больше года расти. Кроме того, что на витуках рыхлят землю, их ещё можно нагружать грузом. А самки дают молоко, из которого получать полезную и вкусную еду". Ага, только в непереработанном виде пить его не стоит — единственный опыт по употреблению молока от первой отелившейся коровы был довольно неприятный. Если меня просто капитально пропоносило, то парочка подопытных папуасов сутки валялись с желудочными коликами. А вот творог и масло из этого же молока народ употреблял безо всяких последствий, хотя и осторожно после того первого случая.

Кстати, и Ньёнгно, и вохейцы тоже удивились столь странному его употреблению — оказывается, редкие везучники способны осилить простое молоко. Крестьяне с островов Шщукабы и пастухи из саванн знали и уважали что-то вроде простокваши, способ приготовления которой отличался от местности к местности, но практически нигде не принято пить никак не переработанное молоко — хоть парное, хоть охлаждённое. Разве Тагор вспомнил, как в каком-то описании народов Диса упоминалось, что некие кабуги, обитающие где-то в пустынях между Кавзинскими горами и Узгерешем, пьют "прямо из под коровы, и желудки этих дикарей настолько крепки, что с ними ничего не случается". А Кирхит добавил, что вангры, населяющие холодные леса Лодиса, любят угощать гостей сырым молоком. Но делают ли они так, чтобы поиздеваться над чужеземцами, или же просто-напросто им самим такой напиток безвреден, а о проблемах иноплеменников вангры даже не догадываются — не известно. Я же себе сделал в памяти зарубку: подумать о внесении в будущий Кодекс Пеу о наказаниях поение молоком за мелкие правонарушения. Всяко не более жестоко, чем накачать водкой и оставить на утро без опохмела.

От заморских диковинных зверей перешли к двум главным бедам неведомо где находящейся России. Причём дураки с дорогами были связаны неразрывно. По причине того, что именно непонимающие и непринимающие политику нынешней власти и составляли основной контингент дорожно-строительных бригад — вместе с тем, кто имел глупость попасться на каком-нибудь бытовом преступлении.

За последние неполные три года приговорённые к "улагу" противники Сонаваралинги-таки и приплюсованные к ним асоциальные элементы успели проложить вполне приличную трассу от Мар-Хона до Тин-Пау с десятком мостов, попутно осушив свыше пятисот пиу заболоченной земли. В общем-то, работа закончена, и всю толпу в полторы сотни рыл можно перекинуть на строительство, скажем, нормальной дороги, пригодной для движения бычьих повозок, от столицы до побережья, вместо нынешней тропы. Но мне лично мало радости, что бывшие "сильные мужи" и их ближники окажутся совсем рядом с родными местами, где у них ещё хватает сторонников и друзей. Особенно сейчас, перед отплытием за море. Потому я озвучил намерение две трети "улагуаев" перевести на строительство дороги между Мар-Хоном и Вэй-Пау, а остальных отдать в распоряжение Чирак-Шудая — в Кесу много чего нужно строить. Например, железоделательный завод. Благо выход неплохой руды мастер нашёл буквально под боком, во владениях моего друга Ботуметаки.

Надеюсь, достопочтенные члены нашего Совета Солидных и Разумных Мужей не заподозрили меня в столь низменных мотивах, которыми я руководствовался, решая, куда перекинуть освободившиеся рабочие руки. Возражений и замечаний на данное решение не последовало. И потому последний пункт повестки дня.

"В прошлом году чёрные чужаки отдали Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-такими Пеу один из своих кораблей, на которых они провозили витуков" — начал я. Вохейское слово, означающее мореходное судно, уже успело войти в туземный обиход и в переводе не нуждалось. "Вместе с нашими друзьями Тур-Хапу, Кума-Тикой и Буку-Микой я, Сонаваралингатаки, волей типулу-таками отправил этот корабль за заморскими диковинами. Но правитель далёкого острова захватил его".

Участники Совета возмущённо зашумели: "Шелудивая свинья! Сын дохлой крысы!".

"Он поступил так, потому что решил, что корабль из Страны черных" — продолжил я, повышая голос, дабы перекричать "солидных и разумных мужей" — "На корабле везли среди прочего кибалу, которая добавляется в медь, чтобы получилось хорошее оружие. А кибалу запрещено вывозить на обмен из Вохе и союзных стран к чёрным".

— Ну, так надо объяснить тамошнему правителю, что эта большая лодка принадлежит Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками Раминаганиве — крикнул Кинумирегуй, заменив трудное для папуасского языка чужеземное слово на подходящий туземный оборот — А чтобы он лучше понял, пусть полюбуется на копья наших регоев и "пану макаки" перед своим носом.

— Показать силу людей Пеу, это хорошо — соглашаюсь с "сильным мужем", усмехнувшись про себя — Вот только как добраться до далёкого острова на севере? Самая большая лодка из тех, что строят жители Хона и Вэя, не сможет переплыть море.

— Нужно захватить большие лодки чужеземцев! — предложил Ванимуй. Сколько же среди "солидных и разумных мужей" милитаристов. Слава богу, бодливой самке витука рога духи-покровители не дали. Иначе бы они уже устроили маленькую победоносную войну.

— У нас нет такого числа умеющих обращаться с кораблями вохе людей — спускаю его с небес на землю.

— Заставим самих вохе отвезти туда — не сдаётся хонец.

— Среди вохе трусов не больше, чем среди людей Пеу. Многих ли можно заставить делать то, что нужно, приставив к горлу нож? Кроме того, гости из-за моря перестанут плавать сюда после такого обращения с ними. И мы лишимся новых заморских вещей.

— Так что же делать? Нельзя же оставить безнаказанным бесчестье нашей правительницы! — это опять Кинумирегуй.

— Правитель Вохе вообще не слышал про типулу-таками — отвечаю спокойно — Кума-Тика, который был свидетелем произошедшего с нашим кораблём, сказал тамошнему правителю, что "Пять перьев топири" не из "страны чёрных", а с Пеу. Но никто больше это не мог подтвердить. Когда Буку-Мика и Тур-Паху приплывут домой, они подтвердят слова Кумы-Тики. Тогда корабль отпустят. Но лучше отправить в Вохе послов от Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками, которые договорятся с правителем Вохе и его союзниками, чтобы людей Пеу принимали на севере как друзей.

Господа советники некоторое время молчали, переваривая услышанное. Выждав, на мой взгляд, достаточное время, чтобы самый тугодум успел усвоить сказанное, я добавил: "Возглавлять послов будет Гокурегуй, родич почтенного Ванимуя. Ему доводилось общаться с людьми Вохе, он знает их язык. А помогать Гокурегую станут Тагор и Хита. Мы же сейчас должны решить, что послы могут говорить от имени типулу-таками, а чего ни в коем случае не должны".

Ага, размечтался… Следующие полчаса ушли на выяснение, почему именно какой-то хонец будет главным. "Сильные мужи" Текока и Ласунга имели собственное мнение на этот счёт. В итоге мне всё же удалось отстоять кандидатуру ванимуева кузена — главным образом благодаря тому, что тот, в отличие от уважаемых людей из внутренних областей острова, понимает вохейский и, вообще, имеет опыт общения с заморскими гостями.

По большому счёту, и глава посольства, и его полномочия, с моей точки зрения особой роли не играли. Но ведь господа члены совета о его декоративной роли не ведали. Так что приходилось изображать свою активную заинтересованность и спорить.

Когда перешли к тому, что должен говорить Гокурегуй, господ членов Совета ожидал не очень приятный сюрприз: Солнцеликая и Духами Хранимая вдруг вздумала высказать своё собственное мнение. Ну, для меня то, допустим, это не стало совсем уж неожиданностью — учитывая характер, рано или поздно Рами должна была начать демонстрировать окружению, кто хозяин в Тенуке. А девочка она умненькая, живо впитывающая новую информацию и вполне способная оную анализировать не хуже взрослых мужиков, снисходительно воспринимающих типулу-таками с позиций папуасского мужского превосходства над глупыми бабами. Да и Сонаваралингатаки с юной правительницей не только созданием будущих наследников занимается. Причём, иной раз я сам удивлялся, до чего додумывался этот бесёнок, выслушав очередной мой монолог по вопросам государственного управления.

Сюрпризом стало, пожалуй, то, что выступила правительница столь неожиданно и резко. С того дня, когда после переворота Раминаганива столкнулась с всеобщим неприятием своих кровожадных планов в отношении тех, из-за кого она была лишена на долгие месяцы общества любимого Сонаваралинги, типулу-таками предпочитала не высказывать собственное мнение, а внимательно выслушивать советников. Формально, конечно, Солнцеликая и Духами Хранимая выступала последней инстанцией, за которой было принятие того или иного решения по спорным вопросам, но на практике она всегда прислушивалась к мнению большинства. Ну, или к моему — если оно не совпадало с мнением остальных Солидных и Разумных Мужей.

Правда, я редко настаивал на претворении в жизнь именно своих предложений. В одних случаях признавая правоту оппонентов — не в смысле того, что предлагаемое мною не нужно или вредно, а в том, что нормально осуществить многое из желаемого не позволит папуасская косность. В других же просто-напросто предпочитал действовать мимо господ советников. Например, когда от лица братства "пану макаки" начал предоставлять земельные участки на осушенных местах вдоль дороги из Хона в Тинсок ганеоям из Текока, Ласунга и Хона с Вэем. С несколькими условиями: после двухлетнего льготного периода переселенцы должны будут поставлять с пиу земли по десять корзин коя, пять корзин вохейских бобов и одну годовалую свинью. Также каждый мужчина обязан был отработать на работах по строительству дорог, каналов и прочего тридцать дней в году. Правда и бонусы они получали приличные: на каждого взрослого полагалось по три осушённых и пригодных к возделыванию пиу, а общее количество земли, которую переселенцы могли обрабатывать, ничем не ограничивалось, причём с тех участков, которые они сами осушат и введут в оборот, никаких поборов взиматься не будет в течение двадцати пяти лет. На каждые две семьи выдавались бык с коровой и лёгкий плуг.

Для обучения новым методам хозяйствования в поселенцы пришлось зачислить парочку уже подросших ребят из числа тех, кто ухаживал за скотом в предыдущие годы, а также одного из тенхорабитов второй волны. Обычный крестьянин, овдовевший ещё дома, по просьбе Шонека остался в Мар-Хоне помогать управляться с возросшим стадом, да так и вписался в местный социум: сошёлся с матерью Туни и Ониу, ухитрившись обеспечить тех светлокожим братиком; отремонтировал и отчасти перестроил на вохейский манер хижину, где проживала вдова. К переселению из порта в южные болота Тумрак-Гыршынай отнёсся философски: раз Сонаваралингатаки, которого слушаться велел сам Вестник, приказал, то придётся выполнять.

Металлическими же орудиями труда поселенцев будет обеспечивать собственный кузнец из числа учеников Чирак-Шудая. После Тин-Пау и Текока Укулету-Хопо (то есть "Деревня на осушенном болоте") стало третьем населённым пунктом, получившим своего "колдующего над болотной землёй". Да и этих троих наш главный металлург словно от сердца отрывал — всё ему работников в мастерских не хватает.

В общем, в перспективе должен получиться надёжный источник прибавочного продукта и рабочих рук для всяких разных начинаний, при этом с довольно лояльным населением. Чему порука его племенной состав и одно на первый взгляд не слишком заметное изменение в статусе поселенцев — несмотря на необходимость платить натуральный оброк, жители Укулету-Хопо получали право вступления в ряды регоев и "макак". Таким образом по своему положению они приравнивались к рядовым мигрантам-тенхорабитам. Положа руку на сердце, я вообще взял бы и уравнял всё население Великого Пеу в правах и обязанностях — чтобы все они платили налоги в государственную казну и всех их можно было бы привлечь к службе в армии. Действовать, увы, приходилось вот так, постепенно: ганеои, конечно, будут рады получить возможность наравне с дареоями становиться воинами, но представители привилегированной касты не потерпят такого нарушения старых обычаев. Вот и остаётся мне только маленькими порциями переводить гане в новый статус. Причём эта новая деревня не последняя — будут и другие, благо Хухе в ближайшие год-два обещает только на юге Вэя и в Бунсане осушить не менее двух тысяч пиу земли. Главное, удалось бы и дальше проводить ту же политику: чтобы переселяющиеся ганеои продолжали эксплуатироваться, но при этом получали право становиться воинами. С ещё с большим удовольствием я бы превратил в податное сословие дареоев. Но здесь пока оставалось только мечтать. Впрочем, есть у меня одна задумка, которая при грамотном исполнении заставит моих папуасов если не платить налоги государству, то добровольно рвать жилы на благо прогресса.

Точно также, безо всякой санкции Совета Солидных И Разумных Мужей, началась работа первых начальных школ в Мар-Хоне и Тин-Пау: по два учителя из выучеников Тагора и Шонека нашлось, а учащиеся набирались на сугубо добровольной основе. Впрочем, желающих было не так уж и мало, особенно в морских воротах острова — статус грамотеев, в массе своей находящихся где-то поблизости к Сонаваралинге-таки, оказался в глазах народа весьма высоким, и многие захотели такой же судьбы своим чадам. Так что я даже вынужден был распорядиться, чтобы учителя не стеснялись отсеивать и выгонять нерадивых школяров. Но, даже учитывая, что через пару месяцев занятий добрая треть учеников оказалась отчисленной, всё равно в мархонской школе обучалось больше шести десятков ребят и девчонок в возрасте от восьми до пятнадцати лет. В основном, конечно, преобладала сильная половина папуасского молодняка, но никто не запрещал и слабому полу приобщаться к новинке. В Тин-Пау, где не было наглядной агитации в виде писцов, пользующихся расположением Великого и Ужасного меня, нагрузка на первых учителей была поменьше — всего два с половиной десятка учащихся на двоих педагогов. Но лиха беда начало….

Во вспыхнувшую дискуссию о полномочиях посольства я встревал без огонька — так, для проформы. Особо бурный полёт фантазии способны остановить и Хиштта с Шонеком, присутствующие на совете в качестве консультантов, в этот раз — по внешней политике. Мне же пришлось только ближе к концу, когда все высказались и уже выдохлись, произнести итоговую речь, которая сводилась к нескольким простым тезисам: прибыть на Икутну, представиться местным властям по полной форме, озвучить озабоченность и недоумение по поводу задержанного корабля, выслушать суть претензий со стороны наместника, с привлечением свидетелей из числа вохейских купцов доказать, что "Пять перьев топири" никакое не тагирийское судно, договориться об условиях торговли между нашими странами.

Закончили обсуждения чуть ли не за полночь. В итоге никаких сил заводить с Рами разговор о необходимости моего участия в посольстве уже не оставалось. Добравшись до своего тюфяка в покоях типулу-таками, я почти сразу же уснул. Тэми приткнулась было у меня под боком, но посреди ночи расплакалась малышка Ками, и она перебазировалась в "детский" угол хижины.

Утром я опять не знал, как подступиться к разговору. От того начинал злиться на самого себя. В итоге Рами сама, заметив странность в моём поведении, спросила ближе к обеду: "Ралинга, что тебя тревожит?" Ненужных ушей рядом не было, но я всё равно отвечать старался как можно тише: "Тэми, вчера на совете я не сказал всей правды насчёт посольства. Но от тебя скрывать не могу". Моментально посерьёзнев, она внимательно смотрела на меня, ожидая продолжения.

В очередной раз оставалось только порадоваться, какое сокровище досталось мне: никаких истерик или соплей в ответ на озвученное мною решение отправиться самому за море. Только хлопала растерянно своими темными глазёнками. А потом выдохнула на грани слышимости: "Ты точно вернёшься?" Что за странный вопрос…

"Конечно, Рами" — отвечаю также тихо. Притихший мой бесёнок вдруг оставляет меня одного. Ненадолго, впрочем. Вскоре появляется с небольшим мешочком, который вкладывает мне в руку: "Вот".

— Что это? — интересуюсь скорее машинально.

— Камни-из-раковин. Ты сам говорил, что за морем их очень ценят — голос правительницы сух и тускл.

— Спасибо, Рами. Но сейчас в них уже нет особой нужды — пробую отказаться от прощального подарка.

— Бери — кажется, сейчас она сорвётся в слёзы.

— Спасибо, тэми — повторяю ещё раз — Я вернусь. Обязательно вернусь.

Резкий ветер, непривычно холодный, бил в лицо. Вообще-то преобладающее направление ветров на Пеу юго-западное, но сегодня дует восточный. Верхнее Талу, зона "вечной весны" — поздней, наверное, потому что заморозков здесь не случалось, по отзывам тех, кому доводилось забредать сюда. Всего в нескольких километрах к югу и считанных сотнях метров по вертикали вниз — тёплые хвойные леса Талу Среднего, а ещё полдня спуска по склону — окунёшься в уже привычную для меня тропическую жару конца сухого сезона.

Но это там, внизу. Здесь же открытые пронизывающим ветрам луга, только вдоль берегов ручьёв сменяемые кустарником. И стаи птиц разного размера: от воробья до курицы. И идти этим пустым простором ещё больше суток. Если бы не нетипичная для тропиков погода, сопровождающие меня папуасы сочли бы путешествие даже приятным: шагай себе да шагай, ни о чём не думая. Трава, конечно, несколько замедляла движение, но из графика наш отряд пока не выбился. А если и припозднимся немного, то день-другой Чимрак-Шугой Сонаваралингу-таки подождёт.

Задавшись целью сохранить свой отъезд с острова в тайне от членов Совета Солидных и Разумных Мужей и вообще от всех, я вынужден был, посадив участников посольства на "Кыхылая", отправиться инспектировать медеплавильный комплекс в Кесу. Там, я пробыл всего день, сразу же двинувшись дальше — в Верхнее Талу. Чтобы оттуда, согласно официальной версии, совершить вояж через весь север Пеу, добравшись в итоге до Сонава. Оттуда я должен нагрянуть неожиданно в Бонко, проведать "восточных пану макаки". Ну, то есть, как неожиданно — за время, которое должно занять путешествие по маршруту Кесу-Сонав, сто пудов до Такумала дойдут слухи о скором визите Сонаваралинги-таки.

Но это для широкой публики. На самом деле конечной точкой моего маршрута на территории Пеу должен стать тенхорабитский Вохе-По, куда направился "Кыхылай", покинув Мар-Хон. То, что по дороге до селения беженцев-сектантов я посещу обитающих в Береговом Талу гаров а также их восточных соседей сунуле — это дополнение к основной программе, которое, впрочем, только придаст правдоподобия озвученной при прилюдном расставании с Солнцеликой и Духами Хранимой версии.

Мысли мои опять вернулись к последним дням, проведённым вместе с Рами, и глаза подёрнулись предательской влагой. К счастью, бьющий в лицо ветер мог запросто заставить их слезиться безо всякой сентиментальщины. И потому мои спутники не заподозрили, что бесстрашный воитель, ужасный колдун и циничный политик Сонаваралингатаки способен ронять слезу из-за какой-то там женщины, пусть и самой типулу-таками.

Глава двенадцатая

В которой герой вселяет оптимизм в отчаявшихся и понимает, что нужно делиться

Как хорошо всё-таки ощутить под ногами твёрдую почву, вместо качающейся в такт волнам палубы. Хотя еще долго после того, как я спустился по мосткам на каменный причал цхолтумского порта, меня шатало. Всех моих спутников, кроме Тагора и Хиштты, тоже. У этих двоих-то немало морских путешествий за спиной, так что адаптация к подножной поверхности происходит у них автоматически. Чего не скажешь о папуасской части посольства, к которой причисляет себя и ваш покорный слуга. В общем, знающий человек бы сразу же признал, глядя, как движутся тёмнокожие татуированные дикари, увешанные диковинными украшениями и оружием, что компания эта выдержала длительное морское путешествие.

Портовый чиновник был, наверное, человеком бывалым. Потому особого интереса к пассажирам "Кыхылая" не проявил: мало ли какие чужаки приплывают на Икутну. Все его действия обуславливались выработанными за долгие годы службы таможенными рефлексами: увидев в компании хозяина корабля и его помощника непривычно выглядевших и незнакомых граждан, чиновник прошипел Чимрак-Шугою вопросительную фразу на вохейском.

Капитан разразился довольно длинной тирадой, в ходе которой то кивал в сторону Гокурегуя, то махал рукой куда-то в направлении стоящих вдоль причалов кораблей. Наш зиц-председатель, уловив, что речь идёт, в том числе, и о его собственной персоне, принял позу погорделивее. Я же вслушивался, стараясь понять, о чём идёт речь. Но точно разобрал только имя официального руководителя делегации и полный титул правительницы Пеу. За остальные слова, которые вроде бы понял, ручаться не могу. Представитель местной власти, выслушав Чимрак-Шугоя, как-то сразу подобрался и напрягся.

Купец, закончив разговор с таможенным чиновником, перевёл: "Почтенный Дишталшиман, занимающийся чужаками, которые вступают на землю Икутны, интересовался, что за люди и с какой целью прибыли на моём корабле. Я ответил, что вас послала к правителю этого острова Солнцеликая и Духами Хранимая типулу-таками Раминаганива, правящая на далёком отсюда Пеу, чтобы решить недоразумение с задержанным кораблем, принадлежащим Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками, а также установить добрые отношения между двумя островами". Обращался Чимрак-Шугой к Гокурегую, но при этом косил в мою сторону.

Чиновник, нетерпеливо дождавшись, пока торговец переведёт разговор, задал тому короткий вопрос. Купец также коротко ответил, но тут же осекся, и что-то добавил менее уверенно. "Почтенный старший писец Дишталшиман спрашивает, имеет ли посольство полные полномочия говорить от лица вашей правительницы" — пояснил он на папуасском — "Я сказал сначала, что да, имеет. Но потом поправился, что лучше уточнить у главы посольства".

Гокурегуй произнёс, немного подумав: "Ответь ему, что я и мои советники наделены Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками Раминаганивой вести переговоры с правителем этого острова и заключать любые соглашения, которые не умаляют достоинства нашей повелительницы". Чимрак-Шугой вновь зашипел на вохейском, при этом кивком головы показывая в сторону Хиштты и Тагора. Те друг за другом что-то коротко ответили, обращаясь к местному не то таможеннику, не то пограничнику.

"Я передал почтенному Дишталшиману твои слова" — ответил торговец — "И сказал также, что я просто привёз вас сюда на корабле, принадлежащем моему хозяину, Тшур-Хапою. А в вашем посольстве есть люди, говорящие на вохейском, и лучше меня знающие язык Пеу. Они и будут дальше переводить. А мне нужно следить за разгрузкой корабля". Хитрый торгаш технично уходит в сторонку. Винить его за это не стоит: не известно, как повернётся у нас дело с переговорами, а Чимрак-Шугою ещё не раз заходить в Цхолтум. Хоть он в участии в "Оловянной компании" и засветился, в отличие от Бухшук-Мишки и Кушмы-Чики, но всё равно, нечего давать властям лишнюю информацию к размышлению. Это Тшур-Хапою уже поздно "шифроваться" при его достаточно плотных контактах с тенхорабитами.

Гокурегуй согласно пожал плечами. А вохейский таможенник взял в оборот моего ручного "дикого гуся" и тенхорабита. Они втроём что-то долго обсуждали, причем, сдаётся мне, ответы моих переводчиков-консультантов разрешили некие сомнения или затруднения Дишталшимана — тот несколько расслабился и не выглядел уже таким озадаченным.

Я же, заметив, что обстановка разрядилась, и, пользуясь тем, что никто на меня особого внимания не обращает, принялся разглядывать доступную обозрению часть порта: каменные причалы с пришвартованными кораблями, иные из которых были в несколько раз больше "Кыхылая"; грузчики, таскающие мешки и корзины со стоящего недалеко многопалубника; какие-то длинные конструкции, возвышающиеся то тут, то там. Приглядевшись к ним повнимательней, я с удивлением понял, что это своего рода подъёмные краны. Причём иные даже с двигателями…. на воловьей тяге. Возле крана, работающего в метрах в ста от нас, хорошо было видно быка, монотонно шагающего в огромном деревянном барабане, который тянул цепь, в свою очередь, опускающую к земле противоположный от груза конец крановой стрелы. Оставалось, правда, непонятным, как будут подвешенные в сетке мешки опускать — неужели рогатый движитель выдрессирован и на обратный шаг?

Хочу себе в Мар-Хоне такое же: и причал, к которому можно швартоваться, вместо того, чтобы тащить корабль до берега на себе; и краны с биологическими моторами. Поскольку ни купить, ни украсть всё это великолепие не представляется возможным, придётся строить…. Вернусь домой, насчёт нормального порта озадачу Хухе, а насчёт механизации погрузочно-разгрузочных работ — Шушвика, который сейчас с Чирак-Шудаем занимается модернизацией металлургического комплекса.

Из мечтаний меня выдернул голос Тагора: "Почтенный Дишталшиман сказал, что наше посольство стало полной неожиданностью для наместника Икутны и его слуг. Потому он не знает, как поступить: с одной стороны, он не желает оскорбить представителей иноземного государя простой встречей, словно какого-то торговца, но с другой стороны, чтобы соблюсти все приличия и церемонии, пришлось бы заставить нас слишком долго ждать здесь, в порту. Я же ответил, что мы понимаем его затруднения. Почтенный посланник Гокурегуй и его спутники нисколько не оскорбятся, если нас просто пропустят в город и оповестят высокородного Шиншой-Тушху, Уста, Глаза, Уши и Десницу Повелителя Четырёх Берегов Тишпшок-Шшивоя в Цхолтуме, Икутне и Кутикутне, что посланники повелительницы Пеу желают предстать пред его очи". Теперь понятно, чего таможенный чиновник напрягся. И почему расслабился. Нежданное иноземное посольство ставило его в странное положение: пропустишь на общих основаниях, дикари могут обидеться и оскорбиться, начальству нажалуются, и, кто его знает, насколько для наместника важна дружба с ними; начнёшь сноситься с вышестоящим руководством, выясняя, как обходиться с чужаками, неизвестно, сколько времени пройдёт, прежде чем дождёшься внятных распоряжений, опять же дикари могут разозлиться из-за долгого ожидания. А ситуация разрешилась на удивление легко и просто.

Тузтец продолжил: "Почтенный Дишталшиман просит извинения посланников Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками Раминаганивы, но в Цхолтуме, как и в любом городе, признающем власть Повелителя Четырёх Берегов, оружие имеют право носить только воины Повелителя. Остальные могут пользоваться только кинжалами, мечами не длиннее локтя и трёх кулаков да лёгкими топориками". Благодарение духам-покровителям, из нашего вооружения только два коротких копья и три лука подпадают под ограничение: и боевые топоры, и мечи "макак" относятся к допустимому в городской черте.

Тут же оказывается, что невписывающееся в ограничение оружие сдавать не надо: достаточно поместить его в специальные чехлы, оплетенные верёвками с кучей таможенных печатей. И таскай с собой, сколько хочешь — вот только даже за одну повреждённую печать отвечать придётся вплоть до каторги. Стоит аренда чехлов всего пару серебряных "чинвов", но нам, так уж и быть, выдадут бесплатно.

Пока два портовых стражника сноровисто опечатывали наш арсенал, писец, сопровождающий Дишталшимана, заносил в толстую прошнурованную книгу данные всех участников посольства. Как пояснил Тагор — при нашем отбытии он должен сделать отметку, что чужаки покинули город. Если честно, такой бюрократии от вохейцев не ожидал. Впрочем, для неё имелось, оказывается, экономическое основание: каждый попадающий в город обязан заплатить входную пошлину. Вот сбор этой платы за вход книги учёта и должны были контролировать — в любой момент вышестоящее начальство могло сличить количество сданных в казну медяков с записями. Не заносить же посетителей в гроссбухи было чревато — а ну как такой неучтённый натворит чего-нибудь и попадёт в тюрьму — а отметки на постах нет. Тут только два варианта: либо стража присвоила плату, не вписав правонарушителя, либо тот проник за городские стены, пользуясь её разгильдяйством. И неизвестно, что хуже в глазах начальства….

Впрочем, плата взималась только с простонародья, а аристократия со жречеством, а также посещающие город по государственной надобности (например, крестьяне, свозящие на склады наместника продовольствие в счёт налогов или прибывающие на обязательные работы) от неё освобождались. И слава Тобу-Нокоре и его местным коллегам — ещё не хватало платить за возможность бесплатно вкалывать на благо родной державы. Ну и нам тоже хорошо — посланники-иноземцы не могли быть ни кем, кроме как мужами благородного происхождения. С некоторой натяжкой так оно и было: в посольстве все поголовно дареои, а их можно считать равными представителям высших каст Вохе. Тагор тоже из знатной, пусть и не очень богатой, семьи. Вот с Хишттой, учитывая его крестьянское происхождение, проблема, но кто же здесь знает, каких сподвижник Шонека кровей, а по поведению наш тенхорабит за благородного проканает.

Все формальности улажены, можно и в город двигаться. Тут я с удивлением обнаружил, что, оказывается, начинаю немного понимать, о чём разговаривают таможенный чиновник и мои переводчики. Например, сейчас Дишталшиман рекомендует некое "приличное место для постоя в хорошем районе Цхолтума". А тузтец отвечает, что мы остановимся пока там же, где проживают моряки с "Пяти перьев топири". Таможенник пожал плечами: дескать, право уважаемых гостей, жить где им угодно. И приказал паре стражников сопровождать нашу компанию. Потом спохватился и добавил, что он "сообщит о посольстве господину начальнику портовой стражи. А тот оповестит высокородного Шиншой-Тушху. И в ближайшие дни почтенного Гокурегуя пригласят во дворец господина наместника".

Причины решения выделить нам сопровождение стали понятны через несколько минут, когда, пройдя припортовыми кварталами, мы и портовые стражники вышли к воротам: оказывается, Цхолтум делился на несколько частей, между которыми свободного прохода не было. В порт с прилегающими постоялыми дворами, уличными забегаловками, складами, сдающиеся в аренду, моряки с кораблей и путешественники попадали беспрепятственно, заплатив пару медяков. А вот во внутренний город пускали далеко не всех — откровенную шантрапу заворачивали без разговоров, а с остальных требовали внятно объяснить, куда и к кому они направляются, ну и плату брали. Шедшие впереди нас пожилой дядька и молодой парень в оранжевых шапках же сняли у внутренней стражи все вопросы: чужеземцы явно непростые, раз начальник портовой охраны приставил к ним своих людей.

За стеной было всё то же столпотворение, чад от уличных жаровен, на которых готовились куски непонятной свежести мяса и пресные лепёшки, шум и гам. Улочки города были очень тесными, никаких правил дорожного движения, похоже, не существовало, что не мешало протискиваться среди пешеходов повозкам, запряжённым быками и ослами (я уже знал, по тенхорабитским детским книгам с картинками, что это и есть амки). Впрочем, перед нами толпа расступалась, прижимаясь к глухим, лишённым окон, фасадам домов. Не знаю уж, что тому причиной — то ли грозный вид "макак", то ли ярко-оранжевые шапки портовой стражи.

К счастью, по мере удаления от разделяющей порт и остальной город стены и подъёма по каменным лестницам, давка становилась всё меньше…. Всё же отвык я за проведённые среди папуасов годы от городских толп — любое скопление народа на Пеу выглядело просто смешно по сравнению с тем ужасом, через который нам сейчас пришлось пробираться. Ну ладно, мне-то хоть когда-то в прошлой жизни доводилось сталкиваться с таким. А моим папуасам каково?

Ещё несколько улочек со всё уменьшающимся столпотворением, и мы неожиданно выходим на широкую дорогу, мощёную каменными плитами — края её взбираются к двум смотрящим друг на друга высоким зданиям из белого камня. Громады эти стоят на возвышенностях. А мы сейчас находимся в ложбине. Видок весьма впечатляющий, в неподготовленные умы вселяющий мысли о своей ничтожности. Сооружения сто процентов либо религиозного назначения, либо имеют отношения к власти светской.

Здесь публика сразу же становится чище. Изредка попадаются всадники. "Шхишкумы", вспоминаю обозначение животных. На картинках для детей-тенхорабитов выглядели они довольно мило: этакие длинношеи милашки с пушистой шерстью, похожие на безгорбых верблюдов. Вблизи сходство с "кораблями пустыни" было ещё больше. Вот только милыми назвать скакунов трудно — глядят довольно злобно, шерсть свалявшаяся, пасти в слюне.

Дома теперь тянулись поухоженнее и побогаче, вроде бы из камня сложены, в отличие от припортовых, где преобладал, по всей видимости, не очень качественный кирпич, многие в два-три этажа. Почти везде за глухими стенами виднелись верхушки деревьев или высоких кустов.

Навстречу нам несётся группа всадников, не обращающая внимания на шарахающихся в стороны прохожих. Расстояние быстро сокращается. Как-то не хочется уступать дорогу знатному хамью, но и с конфликта первый день пребывания в чужой начинать стране тоже. Старший по возрасту стражник-сопровождающий что-то раздражённо рычит своему молодому товарищу. Я машинально хватаюсь за рукоятку меча. Остальные, как гляжу, поступают аналогично. Буквально в нескольких шагах кавалькада (или как там нужно называть группу верблюжьих наездников?) слегка сбавила ход, лихо обогнула наш отряд, оставив после себя поднятую пыль и мелкий мусор, и поскакала дальше. Тот самый сопровождающий, что ругнулся, начал что-то тихо пояснять Тагору с Хишттой. Но перевода не последовало. И мы продолжили шагать навстречу закатному солнцу.

После встречи с местными лихачами, пройти пришлось совсем немного — метров сто по проспекту, и буквально десяток шагов в проулок, к нише в боковой стене. Хиштта начал громко долбиться в деревянную дверь. Через минуту с той стороны недовольно спросили на ломанном вохейском: "Кто?" Тенхорабит крикнул на языке Пеу: "Это я, Хиштта!" С той стороны завозились, открывая засов. Наконец, дверь отворилась, из неё высунулась коричневая морда. Ранотопе, по-моему. Мархонец. Убедившись, что стучавший действительно "Хиту", а также, заметив за его спиной Тагора и родные папуасские физиономии, открывший отступил внутрь, пропуская нас, одновременно заорав: "Хиту вернулся! С нашими!"

Проходим тесным тёмным коридором и вываливаемся на тесный внутренний двор, куда уже вываливают толпой обитатели дома. Ранотопе, меня, скромно держащегося в задних рядах, не приметил, но внутри-то народ сразу же увидел Сонаваралингу-таки. Дружный, хотя и не очень стройный, вопль полутора десятков взрослых мужиков прогремел над двориком. Надеюсь, обитателей соседних особняков не сильно напугал этот рёв на незнакомом языке. Да даже если у бдительных граждан возникнут подозрения, здесь два представителя власти, которые подтвердят, что никого у нас не убивают, а просто выражают бурно радость. Хотя…. Лучше бы стражников сейчас не было. Они, конечно, вряд ли большого ума ребята. Но вопрос, почему дикари с далёкого южного острова обступили своего светлокожего, в сравнении с остальными, соплеменника, не уделяя почти никакого внимания человеку, которого называют главой посольства, в их головы прийти вполне может.

Надеюсь, Хиштта, наших сопровождающих немного отвлечёт — вон их о чём-то спрашивает. Старший из стражников подносит ладонь к лицу в жесте отрицания, вроде бы они собираются уходить. Тенхорабит обращается к одному из наших моряков с просьбой, тот исчезает в противоположном крыле дома, вскоре вернувшись с небольшим кувшином. Ага, воды попросили. Утолив жажду, подчинённые Дишталшимана повернулись к выходу, Хиштта на прощание вручает им несколько монет. Медь, скорее всего. Серебро, пожалуй, жирно будет. А десяток-другой "тебиков" в самый раз отблагодарить служивых за небольшую услугу. Ведь, в общем-то, благодаря им, наша группа и через припортовую толкучку пробралась без проблем, да и благородные "верблюдоводители" предпочли обогнуть нас, сто процентов, не желая лишних неприятностей с владельцами оранжевых шапок.

Стражники ушли, а народ продолжал выражать восторг из-за того, что Сонаваралингатаки, оказывается, не забыл своих людей. Разожгли огонь в уличном очаге, чтобы разгонял наступающую темноту, несколько наиболее музыкально одарённых принялись выстукивать ритм на деревянных барабанах, остальные же начали прыгать в такт ударам. Тут же на каменных скамейках у самого широкого входа разложили нехитрую еду: лепёшки, куски дынь, ещё какие-то незнакомые плоды, полоски вяленого мяса. На угощение налегали в основном я с моими спутниками — в паузах между скачками.

Уже стояла полная темнота, и как мне тогда показалось, глубокая ночь, когда папуасы стали успокаиваться. Хотя разговоры на дворе продолжались ещё долго: участники посольства и моряки с задержанного судна делились новостями. Известие, что типулу-таками опять в положении, вызвало у "старожилов" бурю восторгов — самые непосредственные, наплевав на высокий статус Сонаваралинги, принялись одобрительно хлопать меня по плечам и спине, выражая надежду, что на этот раз уж точно получится пацан.

Наконец, импровизированное празднество по случаю нашего появления подошло к концу, и мы с Гокурегуем, Тагором и Хишттой смогли нормально поговорить с Тунбал-Пакхыром и страшим над папуасской частью команды Тунукоре.

— Дела? — переспросил капитан — Нормально дела. Команде я без дела сидеть не даю: кто за кораблём следит, кто в городе или порту работает.

— Все живы-здоровы? — интересуюсь.

— Да вроде бы все. Благодарение богам….

— С хозяином дома как?

— Да он в городе почти не появляется — отмахнулся Тунбал-Пакхыр — Сидит в своей деревне. Пять "чинвов" в месяц для него хорошие деньги. И людей, пока мы здесь живём, можно не держать. А в городе прокормить прислугу это ещё несколько серебряков.

В пути Хиштта успел просветить меня насчёт владельца дома: обедневший местный аристократ, которому довольно накладно держать кроме деревенской усадьбы ещё и городской особняк, но положение обязывает — продать недвижимость в Цхолтуме, значит вычеркнуть себя из икутнского высшего общества, а это дальнейший путь вниз.

Финансовые проблемы у многих из старой знати. С тех пор, как остров стал вохейской провинцией, и царский дворец превратился в резиденцию наместника далёкого Повелителя Четырёх Берегов, для местных благородных наступили тяжёлые времена: хлебные должности в городе и порту достаются по большей части чужеземцам, раздача денежных пособий прекратилась, пиратством и военными набегами тоже с прежним размахом заниматься новые хозяева не дают. Если на шалости землевладельцев, живущих всего в нескольких часах езды от Цхолтума, в отношении друг друга вохейцы ещё смотрят сквозь пальцы, вмешиваясь, только когда угоны скота и стычки грозят перерасти в полномасштабную войну локального уровня, то попытки молодого поколения икутнских аристократов хранить заветы предков в части грабежей торговых кораблей или нападений на соседние острова, чреваты карательными экспедициями солдат наместника, которые обычно шерстили всех без разбору. Потому самыми прибыльными деяниями, достойными настоящих мужчин, приходилось заниматься с оглядкой на новых хозяев. А на захваченных коровах да овцах с козами много не заработаешь. В последнее время же ещё и общий упадок торговли сказывается: если раньше можно было заработать что-то на продаже продовольствия заходящим в Цхолтум кораблям, то теперь конкуренция на этом рынке большая — и опять же в порт со своим товаром ход есть только тем, кто в хороших отношениях с вохейцами. Так что несколько серебряных монет для хозяина дома по нынешним временам неплохое подспорье.

— Сонаваралингатаки, там человек от наместника — сообщил Тагор.

— Пусть Гокурегуй его принимает — отвечаю — Ты переводить поможешь. А я постою, послушаю.

Быстро, однако. Мы лишь позавчера прибыли в Цхолтум. Хиштта ещё только начал работать с местными ростовщиками: превращение расписок в полновесную монету, по его словам, займёт не менее десяти дней. Я от Шиншой-Тушхи такой прыти не ожидал и приготовился уже к тому, что придётся куковать здесь невесть сколько. А чтобы не скучать, между делом решил знакомиться с городом.

Вчера, например, увязался вместе с тенхорабитом в его походе по меняльным конторам. Здесь всё непривычно: вместо конусообразных хижин из жердей, травы и пальмовых листьев — каменные и кирпичные дома с плоскими крышами, вместо папуасской открытости — замкнутость внутренних дворов, где и происходит в основном городская жизнь, и ходят местные в длинных юбках, а не в набедренных повязках, ничего толком не скрывающих.

Вот антропологически обитатели Цхолтума представляли жуткую мешанину. Как я уже знал, исконное население Икутны, будучи схоже с вохейцами тонкими чертами лица, мало отличалось цветом кожи от моих нынешних соплеменников. Несколько волн пришельцев из северных краёв "осветлили" жителей, особенно восточной, равнинной, части острова, но всё равно на улицах города хватало публики самых разных оттенков. Добавьте сюда некоторое количество невольников из Тагиры и даже с Южного архипелага. Последние, кстати, из всех народов Земноморья больше остальных походили на жителей Пеу — как обликом, так и манерой одеваться и украшать себя и даже стилем татуировок. В общем, мои папуасы не были в Цхолтуме такой уж страшной экзотикой.

Близость расового типа и некоторых элементов культуры моих соплеменников и жителей весьма далёких от нашего дома островов навевала на мысли насчёт родства, но беглое знакомство со словами из тамошних языков в пересказе Тагора или Хиштты никакого сходства не показало.

За прошлый день хождение по ростовщикам в роли безмолвного статиста изрядно поднадоело, вот сегодня и решил остаться дома: расспрашивал моряков с "Пяти перьев топири" об их нынешним житье, наблюдал за повседневными делами, которыми занимались обитатели кареобразного особняка.

Гокурегуй вышел во внутренний двор. Тагор держался справа от зиц-председателя, я с парой "макак" чуть позади. Посланец наместника отделился от сопровождения и начал достаточно чисто и чётко (по крайней мере, мне было понятно почти всё и на вохейском) зачитывать по памяти надиктованное вышестоящим руководством. Но тузтец всё равно переводил.

"Высокородный Шиншой-Тушха, Уста, Глаза, Уши и Десница Повелителя Четырёх Берегов Тишпшок-Шшивоя, оповещает почтенного Гокурегуя, посланника повелительницы острова Пеу Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками Раминаганивы, что ожидает его со свитой в своём дворце завтра в середине третьей стражи. Сказал сотник дворцовой стражи Хапок-Тушха".

В отличие от папуасов, у которых день не очень определённо делился на "утро", "до полудня", "жару" или "полдень", "после полудня", "вечер" и ночь", цивилизованные народы этого мира подразделяли их несколько подробнее: пять "страж", отсчитывающихся от самого глухого времени суток (в привычной мне системе измерения времени, наверное, час или два ночи), которые в свою очередь разбивались ещё на пять не то "колоколов", не то "гонгов". Если честно, не знаю, чем там именно отбивались временные промежутки внутри "страж" в разных концах города, но шуму было много: как начинали колотить в начале каждого "гонга", так добрых десять минут звенело на разные лады. К озвученной в сообщении середине третьей стражи, когда солнце заходит за горизонт, как раз дневная жара спадает. Ну, в сезон дождей, конечно, не так актуально, но именно это время считается наилучшим для серьёзных разговоров.

"Также высокородный Шиншой-Тушха велел передать, что почтенный Гокурегуй и его свита имеют право свободно носить любое имеющееся у них оружие во всех частях славного города Цхолтум" — продолжил представитель наместника, сопроводив свои слова вручением нашему зиц-председателю свитка. Хонец несколько растерянно взял в руки свёрнутый в трубку кусок выделанной кожи. Тагор пришёл ему на помощь, развернув документ, и начал переводить: в общем-то, повторялось там то, что вохеец только что озвучил. Потом прирученный "дикий гусь" добавил, обращаясь к стоящим вокруг зевакам: "Несите сюда мешки с запрещённым оружием". Через несколько минут притащили опечатанные "контейнеры". Хапок-Тушха с весьма торжественным видом самолично сломал печати, извлёк луки и копья и сноровисто нанёс имеющимся у него штампом на них оттиски ярко-красного цвета. Окончив свою работу, он пояснил что-то, обращаясь к Тагору. Тот передал слова сотника: "Новые знаки на нашем оружии скажут городским или портовым стражникам, что его обладатели — почётные гости Уст, Глаз, Ушей и Десницы Повелителя Четырёх Берегов в Цхолтуме, Икутне и Кутикутне. Это не только даёт право свободно ходить с ним по городу, но и обеспечит почтительное отношение со стороны и воинов, и жителей".

Остаток дня посвятили подготовке к завтрашнему приёму: надраивали бронзу мечей, топоров, кинжалов и копий, но основной упор по распоряжению тузтца был сделан на доспехах. Чирак-Шудай изготовил всего полдюжины лёгких панцирей, защищающих грудь и спину — и все они достались свите посланника. "Макаки" не очень жаловали стесняющие движения "жестянки", так что всю дорогу они пролежали в тюках. Но теперь моим орлам придётся обряжаться. Примеряющие и подгоняющие доспехи бойцы стали объектом всеобщего внимания. Среди моряков, доселе видевших эти штуковины только на городских стражниках, нашлось до фига экспериментаторов, решивших испытать блестящие пластины на прочность — прямо на живых манекенах. Пара сломанных ножей из блестящего чёрным вулканического камня только раззадорила публику — в ход уже готовы были пустить бронзовые клинки. Но Тагор жестоко обломал развлечение, заявив: "Прекратили! Нечего портить вещи! В них перед местным таки появляться!" Раздосадованные папуасы вынуждены были оставить столь интересное занятие. Так что вернувшийся в сумерках Хиштта застал вполне благообразную картину: кто начищает до полного блеска оружие и доспехи, кто таскает воду и готовит ужин.

Дворец наместника находился на западном конце Храмовой Дороги. А на восточном, на высоком мысу, выступающем в море, стояло самое большое святилище Цхолтума, посвящённое Тактул-Хешефу, одному из богов моря, покровителю путешественников, торговцев и пиратов. Именно этому заведению главная улица города и была обязана своим названием. Едва солнце пошло вниз, мы выступили в путь — идти, конечно, не очень далеко, но лучше топать помедленнее, чтобы прибыть пред очи Уст, Глаз и так далее, бодрыми и свежими. Ну, наш отряд и зашагал по Храмовой Дороге вверх, преодолевая пологий уклон.

Вблизи резиденция Шиншой-Тушхи выглядела не менее внушительно, эффект не портили даже отметины некоторого запустения — косметический ремонт здесь не помешал бы.

Стражи, закованные в столь же блестящие, как и на "макаках", доспехи, повернули в нашу сторону головы, прикрытые зверообразными шлемами, и скрестили на нашем пути копья. Начальник караула проревел что-то вопросительно-надменное. Ничего себе голос…. Рупором он вроде бы не пользуется. Или, может, маски сами по себе искажают и усиливают голос? Каких зверей они, интересно, изображают.

Тагор прокричал в ответ: "Посланник…. Солнцеликой…. Глазам…. Деснице…" Немного промедлив, старший из стражи отдал команду, и путь свободен. Откуда-то появляется ещё одна пара воинов наместника, не такая "упакованная". Повинуясь короткому распоряжению караульного, они пошли впереди, показывая дорогу. Ещё двое вохейцев пристраиваются, замыкая процессию. Шагаем широкими коридорами. Через каждые пять метров стражники в полной боевой выкладке. Случись что — шансов выбраться отсюда живыми нет: даже парочка этих бронированных с головы до пяток верзил нашинкует всю нашу компанию без особого вреда для собственного здоровья. Ну, разве что "макаки" в панцирях займут немного больше времени, да тузтец заставит их попотеть. Ладно, не будем о неприятном…. Вряд ли хозяин дворца, будь у него желание арестовать или уничтожить нас, приказал бы делать это в своей резиденции — потом же кровь с кишками прислуге убирать придётся. Тогда ещё в порту или по месту жительства нас "прибрали" бы.

Хотя, хрен его знает, каков образ мышления бронзововековых "хозяев жизни". Потому на всякий случай Хиштты с нами нет — он вместе со всеми деньгами и ещё не превращёнными в золото расписками исчез с самого утра. Где тенхорабит находится, ни мне, ни моему ручному "дикому гусю" не известно. Зато я уверен, что мои инструкции, данные с расчётом на самое неблагоприятное развитие событий, помощник Шонека выполнит: если посольство будет схвачено, уничтожено или бесследно пропадёт, ему следует, как можно незаметнее, исчезнуть с Икутны, обратить оставшиеся тряпки-бумаги в звонкую монету и добраться до Пеу, оповестив о нашей судьбе правительницу, Совет Солидных И Разумных Мужей, а также единоверцев с Вестником во главе. Дальнейшее уже отдавалось на совместное усмотрение окружения Рами и лидеров Людей Света и Истины: меры по моему поиску и спасению, расчёты с пайщиками "Оловянной компании" (в случае моей гибели ничто не мешает и зажилить долю купцов, но сектанты на это вряд ли пойдут), выкуп строящихся шухонов и прочее.

Наконец, коридоры закончились разукрашенным настенными фресками в жёлтых и зелёных тонах залом. Что там изображено, разглядывать не с руки — потому как крутить головой во время аудиенции у столь высокопоставленной персоны как-то неприлично. Сопровождающий нас воин провозгласил: "Посланник Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками страны Пеу Раминаганивы почтенный Гокурегуй предстал пред твои очи, о высокородный Шиншой-Тушха, Уста, Глаза, Уши и Десница Повелителя Четырёх Берегов Тишпшок-Шшивоя Великого в Цхолтуме, Икутне и Кутикутне!" Неискажённый шлемом-маской голос звучал вполне понятно, тем более, что все эти стандартные обороты я уже наизусть знаю. Наместник в ответ произнёс дежурное приветствие: дескать, рад видеть послов высокорожденной повелительницы, и так далее.

Украдкой разглядываю представителя вохейского царя в местных палестинах: чернобородый мужик, с умным и жёстким лицом. Одет в стандартную для Шщукабы полосатую юбку, на плечах нечто вроде мантии насыщенно-красного цвета. На шее массивная цепь из жёлтого металла. Неужели золото? Это сколько же быков можно купить на неё в Тагире? В правой руке держит жезл с навершием в виде какой-то хищной птицы — вроде бы символ царского дома Вохе, а заодно и самого государства. Он мельком пробежался взглядом по нашему посольству, цепко охватывая каждого. На мгновенье мы встретились с Шиншой-Тушхой глазами — как будто насквозь просветил рентгеном. Опасный тип. Позади него стоит группа придворных. И не похоже, что их функции сводятся к соблюдению церемониала: вон как внимательно изучают нас.

Обмен приветствиями, пожеланиями здоровья в адрес типулу-таками и Повелителя Четырёх Берегов и ответными любезностями занял добрых полчаса. Я уже успел изучить во всех подробностях схематически изображённые сцены охоты на стене за креслом наместника Икутны, правда, в силу некоторой условности картин, так и не понял, каких конкретно зверей преследуют и поражают копьями аристократы на своих безгорбых верблюдах. А может, дело не в особенностях вохейской живописи, а в том, что добыча относилась к неизвестным мне видам. Не будь обстановка столь напряжённой, честное слово, задремал бы.

Вопрос Шиншой-Тушхи: "Я ещё раз повторяю, что весьма рад видеть посланников с далёкого острова. А теперь хотелось бы узнать, что велела передать почтенному Гокурегую Солнцеликая и Духами Хранимая типулу-таками Раминаганива?" заставил меня вновь напрячься, но в то же время стало как-то легко и… прозрачно, что ли. Вот-вот всё решится….

Номинальный глава посольства начал заранее подготовленную и заученную наизусть речь. Готовили её мы весь путь от Вохе-По до Цхолтума совместно с Тагором и Хишттой. Последние штрихи добавляли уже здесь, пока ожидали приёма, исходя из последней полученной информации.

Гокурегуй всё заливался соловьём: дружба между Великим Пеу и ещё более Великим Вохе, взаимные торговые интересы, благословение богов, долг гостеприимства и прочее, и прочее. Глаза и прочие органы Повелителя Четырёх Берегов с вроде бы доброжелательной улыбкой внимал речам зиц-председателя. А тот между тем плавно, и не сбавляя оборотов, дошёл до судьбы "Пяти перьев топири". Внутри у меня всё похолодело…. А Шиншой-Тушха продолжал разглядывать стоящих перед ним варваров с далёкого южного острова с прежней лёгкой улыбкой. Родич Ванимуя, коснувшись успехов папуасской металлургии, из-за чего и возникла потребность в олове, закончил своё выступление на бравурной ноте: дескать, все мелкие недоразумения между нашими державами будут устранены, и ничто отныне не станет мешать дружбе народов.

Наступила напряжённая тишина. Ненадолго, впрочем. Хозяин дворца, убрав с лица улыбку и придав ему торжественное выражение, начал ответную речь. В витиеватых выражениях он рассыпался заверениях, что его господин, безусловно, желает мира и взаимовыгодной торговли между нашими странами, завершив свой спич на неожиданной ноте: дескать, окончательное решение в вопросах сношения с другими странами всегда остаётся за Повелителем Четырёх Берегов, и нашему посольству надлежит отправиться в столицу Вохе; а он, Шиншой-Тушха, будучи Устами, Глазами, Ушами и Десницей своего господина на южном краю Шщукабы, может только оповестить Хранителя Царских Печатей о прибытии подданных Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками, дабы нас приняли надлежащим образом, и не было урона чести нашей правительницы.

"Что до торговли и судьбы задержанного корабля, то это обсудим чуть позже. Не сегодня" — продолжил наместник — "А насчёт бронзы, которую выплавляют на вашем острове…. Есть ли при вас какие-либо предметы, сделанные мастерами Пеу?"

Тагор ответил, даже не обращаясь за уточнением к номинальному главе делегации: "Всё наше оружие и доспехи сделаны в мастерских типулу-таками". Шиншой-Тушха что-то приказал одному из стоящих рядом с ним мужчин. Тот спустился с возвышения. "Я прошу разрешения уважаемых чужеземных гостей посмотреть их оружие". Тузтец перевёл, вопросительно глядя на Гокурегуя. Хонец кивнул разрешающе. Вохеец подошёл поближе к "макакам". Мои бойцы показывали то меч, то топор, то копьё. Откомандированный для ознакомления с дикарским оружием придворный начал обмениваться репликами со своими товарищами. С санкции наместника ещё двое присоединились к нему. Продолжалось осматривание, ощупывание и даже, кажется, пробование на зуб долго. Я уже ожидал, что сейчас хозяева удовлетворят своё любопытство, и нам предстоит топать обратно. Однако Шиншой-Тушха решил иначе. Когда его люди рассмотрели и потрогали всё, что пожелали, наместник сказал: "Я приглашаю почтенного Гокурегуя и иных мужей разделить со мной скромную трапезу. Рядовым же вашим воинам угощение будет устроено с моей ближней стражей". Достаточно технично стоящие рядом с нами придворные провели разделение делегации на тех, кому предстояло ужинать с хозяином дворца и остальных. Чести сидеть за одним столом с Устами, Глазами, Ушами и Десницей вохейского царя удостоились кроме зиц-председателя также Тагор с вашим покорным слугой. "Макак", как облечённых в панцири, так и бездоспешных, увлекли за собой, дружески похлопывая по плечам, воины наместника. Нас же Шиншой-Тушха, вставший с кресла, пригласил идти вслед за ним.

Расположились мы в небольшом помещении, выходящем на внутренний двор, или по-вохейски, "чуэт". Комната намного уютнее помпезного зала для официальных мероприятий: низкие резные скамеечки вокруг овального стола, уставленного блюдами с дымящимся мясом и фруктами, чашами с вином и водой, стены увешаны коврами, на нескольких тумбах стоят масляные светильники. Как я погляжу, местная архитектура не отличалась разнообразием: глухой квадрат внешних стен с воротами и одной-двумя калитками, окна или открытые веранды, из которых просматривается четырёхугольник внутреннего двора. Разница только в его размерах: в арендованном для экипажа "Пяти перьев топири" особняке чуэт метров шесть на восемь, в резиденции наместника же обе стороны чуть ли не по "перестрелу".

Оружие и хозяева, и гости по предложению одного из спутников наместника составили у входа. Когда все расселились на низеньких скамеечках, Шиншой-Тушха радушно указал на стоящее на столе угощение. Особого этикета в бронзововековых цивилизованных странах, насколько можно судить по рассказам Тагора и Шонека, ещё выработаться не успело. Ножами и двузубыми вилками пользовались вовсю, но никаких правил, типа в какой руке держать столовые приборы и в каком порядке есть блюда, не существовало. Однако у Гокурегуя имелся только опыт разделки мяса с помощью кинжала — что делать со странной палкой, раздвоившейся на конце, он не представлял. Моему зиц-председателю оставалось только повторять за вашим покорным слугой с тузтцем. Впрочем, приближённые наместника тоже норовили ухватить мясо руками, ополаскивая затем пальцы в стоящих рядом чашках с водой.

Первое время все молча жевали непривычно жёсткое мясо — не то говядину, не то баранину, не то какую-то дичь. Запивали типичным вохейским вином, кислым и не очень крепким. Хозяева, а кроме самого Шиншой-Тушхи присутствовало только трое из стоявших у его кресла во время официальной части сановников, несильно отставали от гостей.

Слегка утолили голод, и пришла пора непринуждённой беседы. Наместник начал первым, как и полагается принимающей стороне: "В порту были записаны имена спутников посланника Гокурегуя. Всего с ним прибыло одиннадцать человек, но на приём явилось только десять. Что случилось с ещё одним вашим товарищем?"

— Он не является участником нашего посольства — ответил Тагор — Этот человек, Хиштта, из числа тех уроженцев островов Шщукабы, кто поселился в последние годы на Пеу с позволения Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками Раминаганивы. Он помогает жителям Пеу вести торговлю с заморскими землями. И сегодня опять отправился по торговым делам.

— Однако на таможне он был указан в числе участников посольства — заявил вохеец.

— Наверное, произошла путаница — тузтец непринуждённо улыбнулся — Хиштта плыл на одном корабле с нашим посольством, в Цхолтуме сошёл вместе с нами, вот начальник портовой стражи, который занимается проверкой и досмотром чужеземцев, и решил, что тот входит в посольство. А поскольку у нас по прибытии хватало забот, никто и не обратил внимание на ошибку уважаемого старшего писца Дишталшимана.

— Ладно, это не большая оплошность с его стороны — отмахнулся Шиншой-Тушха — Я бы хотел познакомиться с остальными спутниками посланника Гокурегуя. Ты, судя по всему, Шщххагхор — обратился он к моему "дикому гусю".

— Да. Верно — согласился тузтец.

— Я думал, что ты и есть Хиштта — тонкий палец Десницы вохейского царя указал на меня.

— Нет. Я Ралинга — назвался я своим коротким именем, под которым меня записали на таможне.

— Странно, тебя можно принять за тусатишхиву или укреашхиву — хозяин дворца посмотрел на меня пристально — А не на человека с далёкого юга, заселённого темнокожими.

— Мой отец был моряком с одного из заморских кораблей — объясняю — Но я его не знаю. Он уплыл обратно ещё до моего рождения и больше не возвращался на Пеу. Потому, хотя кожа моя светлей, чем у многих жителей островов Щщукабы, а во мне течёт кровь чужеземца, я считаю себя пеушхивой.

— Ты, наверное, пользуешься большим уважением у своих соплеменников, Ралинга? — поинтересовался Шиншой-Тушха.

— Об этом лучше спрашивать у других — отвечаю дипломатично.

— Стражники, что сопровождали ваше посольство до дома благородного Тылаха сына Штурты, сказали, какую радость высказывали жившие там люди Пеу. Их это удивило даже. Почему они радовались не наделённому правом говорить от имени правительницы Гокурегую, а одному из его спутников? И почему выражали этому же спутнику посла больше почтения, нежели самому послу? При этом твои соплеменники называли тебя другим именем — наместник обернулся к сидящему слева приближённому.

— Сонаваралингатаки — подсказал тот.

— Да, Сонаваралингатаки — повторил наш гостеприимный хозяин.

"Никогда ещё Штирлиц не был так близко к провалу" — мелькнуло в голове. Легкий хмель как ветром выдуло….

— На Пеу меня обычно называют именно так — нет смысла отрицать очевидное — Но при рождении я получил имя Ралинга. Позднее к нему добавили название моего родного племени, так как последние десять лет я жил не в своём племени, а у соседей. Чуть позже к имени стали присоединять в знак уважения звание таки. Мне подумалось, что полное моё именование будет слишком длинным и так трудным для чужеземцев, потому назвался так, как меня звали в детстве.

— Купцы, которые бывали на вашем Пеу, рассказывали про некоего сына местной женщины и вохейца, Сонаваралингу-таки, великого воина, вождя и жреца бога моря, — продолжил Шиншой-Тушха — Они говорили также, что Сонаваралингатаки один из приближённых правительницы Раминаганивы и даже, по слухам, отец её ребёнка.

— Да. Я и есть тот самый Сонаваралингатаки — соглашаюсь. Чего отпираться.

— И почему тогда главой посольства ваша типулу-таками назначила не тебя благородный Сонаваралингатаки, а почтенного Гокурегуя? — дипломатично формулирует вопрос мой собеседник, подразумевая, разумеется: "Чувак, чего шифруешься?"

— Не мне оспаривать волю Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками — а кто ты такой, чтобы перед тобой отчитываться. У меня своё начальство есть.

— Разумеется — не спорит наместник — Наделённые милостью богов правители не обязаны объяснять своим подданным свои решения. Просто, по словам торговцев, властительница Пеу весьма юна и правит, прислушиваясь к советам "сильных мужей".

— Если с правителем действительно пребывает милость богов, то рано или поздно он начинает править своим умом — отвечаю.

— Конечно — Шиншой-Тушха вновь соглашается со мной — Но всё же, думаю, когда мы будем разговаривать в узком кругу, как сейчас, я могу обращаться напрямую к тебе, высокородный Сонаваралингатаки. Надеюсь, от этого не будет никакого урона для чести почтенного Гокурегуя? — последние слова он обращает к зиц-председателю.

Тот, немного подумав, отвечает: "Нет, оттого, что ты, высокородный Шиншой-Тушха, станешь говорить с Сонаваралингой-таки через мою голову, ни малейшего урона моим чести и достоинству не будет".

— Это хорошо — улыбается вохейский наместник хищной улыбкой — Нам есть что обсудить, мои друзья с далёкого острова Пеу.

Все трое — я, Тагор и Гокурегуй — синхронно приподняли брови вопрошающе.

"Не буду долго тянуть!" — засмеялся хозяин, показав два ряда белых зубов — "Лишних ушей здесь нет. В зале приёмов я сказал, что вашему посольству надлежит предстать пред Повелителем Четырёх Берегов. Только наш властитель вправе заключать договоры с иноземными государями. Мы же не тагирийцы" — Шиншой-Тушха вновь гоготнул. Но тут же опять посерьёзнел и продолжил: "Разрешение на продажу чибаллы подданным иноземных властителей также даёт Тишпшок-Шшивой, да пребудет с ним благословение богов. Но следить за выполнением повелений нашего господина приходится мне, его верному слуге". Наместник замолчал, давая нам переварить сказанное.

"Я знаю о ваших делах с тагирийцами" — добавил он. Мы молчали: раз начал, пусть и заканчивает. Знаешь, ну и знай дальше. "Трудно порицать чужое стремление получить прибыль" — продолжил нас собеседник — "Только не кажется вам, мои друзья, что вы решили отхватить слишком большой кусок?"

— Мы внимательно слушаем тебя, благородный Шиншой-Тушха — говорю. Беседа начинает приобретать интересный оборот.

— Задумка с торговлей чибаллой великолепная — не заставил себя долго ждать наместник — Я и мои друзья в столице оценили её. И готовы оказать свою помощь. Не бескорыстно, разумеется.

— И какова же будет помощь? И какой размер благодарности и уважения с нашей стороны благородный Шиншой-Тушха считает достойным для себя и его высокородных друзей?

— Не беспокойтесь, я с моими друзьями не собираюсь полностью лишать вас прибылей — улыбнулся потенциальный коммерческий партнёр — Скорее, наоборот, за счёт оборота торговли она увеличится. Для начала большие люди в столице будут ходатайствовать перед Повелителем Четырёх Берегов о предоставлении Солнцеликой и Духами Хранимой правительнице Пеу права приобретать напрямую в Кабирше до пяти тысячи "четвертей" чибаллы для нужд принадлежащих ей мастерских. Если этого окажется мало, то в дальнейшем можно получить разрешение и на большее количество.

Я мысленно присвистнул от удивления. Ни хрена себе масштабы….

— Самих кабиршанцев запрет на торговлю чибаллой тоже не радует — продолжил меж тем наместник — Последнее время добыча её сильно выросла, а "скилнское железо" постепенно вытесняет бронзу. Вы, скорее всего, не слышали, наш повелитель Тишпшок-Шшивой собирается строить большую печь для выплавки "скилнского железа". И даже не одну. Потому слуги тамошнего царя весьма снисходительно смотрят на тайную торговлю со "страной чёрных". Так что дело, задуманное вами, принесёт пользу всем: и Кабирше, и Вохе, и Тагире, и Пеу. Можно было бы вообще отменить этот запрет. Некоторые советники так и говорят: мол, Вохе урона от сей отмены не будет, а нашему союзнику станет лучше. Но коль есть возможность обратить запрет на благо благородным мужам, то будет прямым оскорблением богов не воспользоваться этим.

— Я полностью согласен с благородным Шиншой-Тушхой — отвечаю, придя в себя — Нужно ценить благословение богов. Но это дело будущего. А в настоящем есть ещё корабль, задержанный по недоразумению. Можно ли решить его судьбу до того, как будет заключён договор между Вохе и Пеу? По сравнению с размахом будущей торговли, конечно, эти двести "четвертей" сущая мелочь, о которой можно было бы забыть, но я больше забочусь о моряках, которые и так прозябают вдали от родных краёв.

— Увы, я был бы рад помочь моим новым друзьям — с некоторым сожалением говорит наместник — Но пока нет позволения нашего повелителя, да будут боги благословенны к нему, я не могу допустить продажу чибаллы в вашу страну.

— А продать корабль и его груз в Цхолтуме можно? — предлагаю новый вариант.

Собеседник обернулся к сидящему справа приближённому. Тот, немного подумав, сказал: "Прямого запрета на это нет. Высокородный Шиншой-Тушха должен издать распоряжение, разрешающее владельцу корабля и груза продать их". Наместник помрачнел. Похоже, чуваку лишний раз не хочется светиться и подставляться. Ага, как "бабки" стричь с чужого бизнеса, так мы смелые, а немного помочь боимся. Ну и хрен с тобой, тушка ты нашинкованная….

— Стоит ли полтора десятка простолюдинов таких забот — стараясь придать голосу небрежность, отвечает хозяин — Прождали несколько месяцев, прождут ещё столько же. Тем более, сейчас всё равно внешнее море слишком опасно для плавания. Юг Шщукабы тоже, хотя и не так сильно….

— Высокородный Шиншой-Тушха вновь прав — соглашаюсь с наместником. Действительно, домой "Пять перьев топири" сможет оправиться ещё не скоро, а чрезмерная забота о простонародье с точки зрения вохейских аристократов просто неприлична. Но коль к гуманизму воззвать не удаётся, попробуем сослаться на финансовые интересы — Мне, однако, не нравится, что подданные Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками пребывают в праздности, когда приходится тратиться на их содержание в чужом городе. Может дать им разрешение покидать Цхолтум, чтобы они могли наниматься на корабли, ходящие вдоль берега Икутны и к ближайшим островам?

— Это можно разрешить — подсказывает наместнику тот же советник.

— Хорошо, я оповещу начальнику порта, что морякам с вашего корабля позволено наниматься на другие корабли.

— Благодарю высокородного Шиншой-Тушху — отвечаю. И на этом спасибо: теперь мои папуасы хотя бы смогут немного практиковаться в мореходном деле. В экипаже "Пяти перьев топири", разумеется, в основном те, кто уже имеет за плечами минимум одно плаванье от Пеу до Вохе и обратно. Но если закрепить навыки лишним точно не будет.

Закончив с моряками, опять возвращаюсь к будущему сотрудничеству: "Хотелось бы узнать, насколько наша торговля чибаллой под покровительством высокорожденных господ из окружения Повелителя Четырёх Берегов, да благословят боги его царствование, допустима, исходя из законов, данных богами и обязанных к исполнению в пределах Вохе и союзных стран?"

— Наш повелитель выше такой мелочи — отмахнулся наместник — А те, в чьи обязанности входит следить за соблюдением торговых соглашений, не будут слишком строги и пристрастны.

Что-то слишком гладко всё выходит. Сам же Тушка обмолвился о разных группах в окружении царя — кто выступает за отмену ограничений в отношении Тагиры, кто желает на этих ограничениях навариться. Ну, да ладно, не мне в моём крабовом углу бояться разборок между различными шайками вохейской знати. В любом случае, собеседнику в случае проигрыша придётся куда как хуже: я-то при самых неблагоприятных обстоятельствах потеряю только источник денежных поступлений и поимею проблемы с оловом для бронзы, а наши новые друзья и голов лишиться запросто могут. Но это исключительно их проблемы.

— А на какую благодарность рассчитывают уважаемый благородный Шиншой-Тушха и его влиятельные союзники в самом Вохе? — интересуюсь.

— Этого я сказать не могу — отвечает наместник — Благородному Сонаваралинге-таки предстоит об этом разговаривать с людьми в столице. Я сообщу ему, с кем надлежит там связаться. И пока почтенный Гокурегуй будет от лица вашей повелительницы обсуждать с советниками господина наших жизней и судеб договор между Пеу и Вохе, Сонаваралингатаки позаботится о том, чтобы этот договор принёс пользу.

— То есть, благородный Шиншой-Тушха полагает возможным, чтобы мудрый и храбрый Гокурегуй и дальше оставался главой посольства?

— Не вижу никаких препятствий этому — мой собеседник понимающе улыбнулся — Мне, который блюдёт интересы Повелителя Четырёх Берегов в южных пределах Шщукабы, приходится вникать в дела соседей, в том числе и таких далёких, как Пеу. Но в столице мало кто интересуется мелкими подробностями происходящего в землях, до которых плыть десятки дней. Даже те могущественные люди, с которыми придётся разговаривать Сонаваралинге-таки в столице, не будут знать, какое высокое положение занимает он в своей родной стране.

— Благодарю моего благородного собеседника за разъяснение — улыбаюсь в ответ.

На этой ноте серьёзные разговоры закончились. Хозяин дворца, заметив, что мои спутники не едят, внимательно следя за нашей беседой, спохватился и предложил: "Ешьте угощение, друзья". Вино успело за то не очень продолжительное время, что мы потратили на выяснение всяких нюансов, успело полностью выветриться из моей головы, а накопившееся напряжение нужно снять. Я опрокинул в себя целую чашу элитной (а какую ещё могут подавать к столу столь высокопоставленной персоны) кислятины, не чувствуя вкуса, и закинул вслед за ней кусок мяса. Тагор с Гокурегуем поддержали меня. Конечно, не столь резким демаршем — первый в силу вбитой с детства установки, что благородный человек не должен проявлять в еде и питие несдержанность, а второй потому, что для папуасского желудка продукт вохейского винпрома вещь не очень привычная. Шиншой-Тушха же смотрел на то, как дикарь вливает в свою глотку неразбавленное вино, с явным интересом. И тут же решил продемонстрировать, что не хуже странного гостя умеет поглощать спиртное. Сидящий справа приближённый, тот самый, что консультировал своего правителя относительно судьбы арестованного судна, глянул на него укоризненно.

Как только выпитое ударило в голову, общение приобрело более непринуждённый характер: после небольшого обмена всякими смешными сплетнями из жизни наших островов тузтец вдруг ударился в воспоминания, при каких обстоятельствах он познакомился с Сонаваралингой-таки; господин наместник, несильно-то и слушая бывшего наёмника, принялся хвалиться своими верблюдоподобными скакунами. Узнав, что никто из нас троих не умеет ездить верхом, даже мой ручной "дикий гусь", Шиншой-Тушха тут же пожелал исправить сие досадное упущение, предложив немедленно отправиться в загон с шхишкумами. Впрочем, он вынужден был согласиться со своими приближёнными, что ночь, да ещё во хмелю, не самое удачное время для начала обучения верховой езде. Однако наместник тут же поклялся гробницами предков, что обязательно преподаст дорогим гостям с Пеу пару-тройку уроков наездничества. И стребовал со всех троих ответные клятвы, что мы обязательно воспользуемся его предложением.

Один из вохейцев, тот, который проявил удивительную осведомлённость о делах моего родного острова, обратился ко мне ни с того, ни с сего, на каком-то незнаком языке. Увидев полное моё непонимание, тут же извинился и перешёл на свой родной, который по мере того, как хмель всё сильнее бродил в голове, отчего-то становился всё понятнее. Оказывается, он вдруг вздумал представиться. Звали его Ктур-Тишва. Потом он поинтересовался про охоту на Пеу. Узнав, что у нас не водится дичи крупнее курицы, советник наместника громогласно посочувствовал и, привлекая всеобщее внимание, провозгласил, что гостей обязательно нужно пригласить на охоту.

Мне стало обидно, что какие-то "хачи" бронзововековые имеют наглость жалеть гордый народ Пеу, который ждёт великое будущее, и я начал расписывать, какая опасная дичь вымершие птицы комуси, а также наши моржетюлени. Немало добрых слов досталось и акулам. Хотя по мере окосевания ваш покорный слуга понимал хозяев лучше, вохейское шипение, наоборот, давалось всё труднее, и у меня стали срываться папуасские слова и обороты, которые приходилось переводить для хозяев Тагору. Ктур-Тишва, словно желая поддержать путающегося в языках гостя, что-то бубнил на разных языках. Тузтец, в отличие от меня понимал, чего тот хочет сказать, и параллельно с пересказом охотничьих баек в исполнении Сонаваралинги пытался отвечать полиглоту.

Покончив с описанием опасностей, подстерегающих морских охотников, я вдруг заявил, что быки витуков тоже очень страшные звери, особенно некастрированные. И озвучил планы о внедрении на нашем острове корриды. Вспомнив анекдот про "яйца корриды", добавил: "А "шары" проигравшего будут доставаться победителю". Присутствующие усомнились: будет ли бык есть мясное блюдо. Но я заявил: "У меня — будет".

Потом заговор опять перекинулся на шхишкумов. Я всех изрядно рассмешил, начав пытать вохейцев, куда у местных верблюдов подевались горбы. Шиншой-Тушха, громко гогоча, поинтересовался: "А у ваших шхишкумов они, что имеются?" В общем, представители бронзововекой цивилизации на полную катушку повеселились над нелепыми фантазиями дикарского вождя.

Увы, всё хорошее когда-нибудь кончается…. Вот и нам пора отбывать домой. Добрый час ушёл на прощание с гостеприимными хозяевами, обсуждение культурной программы на ближайшие дни и заверения во взаимном уважении. Восьмёрка "макак", недопущенных к столу наместника, уже ждала нас на выходе из дворца. Они были, как и мы, изрядно навеселе. Оружие и доспехи сгрузили в любезно предоставленную повозку, запряжённую двойкой ослов. Туда же кинули пару самых нестойких бойцов. Остальные двинулись своим ходом. Два десятка дворцовых стражников составили наш эскорт.

Так мы и шли до особняка, пошатываясь и весело горланя, сопровождаемые меланхолично тянущими телегу ишаками и сосредоточенно топающими воинами наместника. А у ворот долго и шумно прощались с провожавшими нас стражниками. Может быть, и до рассвета дотянули бы, да Тагор, сам когда-то тянувший солдатскую лямку, из профессиональной солидарности по быстрому загнал всех внутрь и отпустил служивых. Мне он буркнул: "Им и так всю ночь в караулы ходить".

Глава тринадцатая

В которой герой чудом избегает нарушения одного своего обещания и встречает призрак из прошлого

"Гнилая печёнка дохлого демона!" — воскликнул Кушма-Чика, вглядываясь куда-то по левому борту. Я проследил за его взглядом: ничего особенного вроде бы там нет. Ну, разве что лодка, а, нет, две лодки, на грани видимости. Капитан вперил взгляд вперёд и ругнулся ещё раз, причём куда позаковыристее первого, поминая неизвестных мне персонажей вохейской мифологии и их запутанные родственные и сексуальные связи. Ага, и по носу маячит что-то парусное. Вероятнее всего — выплыло из-за того мыса.

За два недели пути от Икутны по Внутреннему морю на север я так и не научился толком определять ни размеры, ни скорость попадающих в поле зрения кораблей, ни то, как их траектория соотносится с курсом "Жемчужной раковины". А посудин разного калибра встречалось немало: от рыбацких лодок до многопалубных громадин.

— В чём дело? — спрашиваю хозяина и попутно капитана судна.

— Пираты — отвечает тот, несколько раздражённо, оборачиваясь ко мне.

— Точно? — переспрашиваю — Откуда знаешь?

— Кому ещё нужно сидеть у нас на хвосте с утра? А теперь их дружки прямо по носу.

Я моментально отстаю от Кушмы-Чики и переключаюсь на своих орлов.

— Пираты — говорю Тагору.

— Ага. Уже знаю — соглашается тузтец — Плохо дело.

— Почему? — не понимаю.

— Ветер слабый. Вернее, вообще нет — поясняет мой ручной "дикий гусь" — До ночного "тикшала" ещё больше двух "страж". Эти почти догнать успеют. Те, что нам дорогу перерезают, и раньше доберутся. Но нападать не будут, пока все не подтянутся. Доводилось уже сталкиваться с "береговыми пастухами" — пояснил он, заметив некоторое сомнение у меня на лице.

— Отбиться сумеем? — спрашиваю.

— Сомневаюсь — вглядевшись в несколько приблизившиеся посудины, отвечает лучник — Там не меньше полусотни головорезов на каждой лодке. Числом задавят.

Теперь мне уже идея плыть как можно скорее на север, в Вохе не казалась такой уж удачной. А ведь, когда Чимрак-Шугой оповестил, что "Кыхылай" нуждается в ремонте, Шиншой-Тушха, узнавший об этом затруднении, предлагал оправиться на боевой галере — нужно было только подождать немного возвращения эскадры, патрулировавшей Южную гряду, а потом чуток потерпеть, пока проведут текущий ремонт да загрузят припасы в дорогу и полагающиеся к отправке в метрополию деньги с таможни.

Нет же, мне захотелось поскорее предстать пред очи Повелителя Четырёх Берегов, дабы завершить свою миссию и вернуться домой, к тэми. А тут как раз в Цхолтум зашёл на своём шухоне Кушма-Чика. Грех было не воспользоваться такой оказией.

Подумаешь, пришлось бы ещё лишние дней десять или пятнадцать пропьянствовать с наместником и его приближёнными да поучаствовать в паре-тройке охотничьих вылазок в предгорья. В конце концов, езду верхом на верблюдах с копьём наизготовку в компании вохейских друзей можно и потерпеть. Тем более что нам, учитывая малый всаднический стаж, подобрали животин попокладистей.

Да при виде идущих на перехват "Жемчужной раковины" пиратских шаланд даже Ктур-Тишва со своими постоянными подковыристыми вопросами уже казался вполне милым человеком: ну работа у мужика такая, подозревать всех и вся во всём на свете. Вот и в отношении вашего покорного слуги цхолтумский "особист" предполагал невесть что. От этого попытки Ктур-Тишвы говорить со мной на всех известных ему языках — вдруг я проколюсь и обнаружу знание какого-нибудь из них, и стремление поймать меня на "несоответствии показаний".

Моряки под аккомпанемент криков Кушмы-Чики и его заместителя по палубным делам возились с парусами, тщетно пытаясь поймать хоть какое-то дуновение воздуха. Увы, до вечернего бриза (или как там называется тот ветер, что меняет своё направление в течение суток) ещё несколько часов. Потому наш шухон практически стоял на месте.

Вообще, с местным климатом довольно интересно получается — на Южной гряде погода мало чем отличалась от Пеу — разве что осадков выпадает меньше, чем у нас. А после нескольких дней плавания на север как отрезало: дожди почти прекратились, ветра, возле Икутны норовящие перейти в шторма, считай, вовсе сошли на нет — иногда более суток приходилось довольствоваться только слабеньким вечерне-утренним бризом.

Вот и сейчас небо удивительно чистое — только впереди по курсу небольшое серое пятнышко случайной тучки, выглядывающей макушкой откуда-то из-за того самого мыса, за которым пряталась пиратская лодка.

Тагор принялся командовать "макаками". Те быстро и сноровисто нацепили доспехи и приготовили оружие. Десятидневное пребывание в Цхолтуме, когда шестёрке моих орлов приходилось постоянно таскать на себе панцири с наколенниками и налокотниками, не прошло даром, теперь они более-менее привыкли к защитному снаряжению и двигались в нём относительно свободно. Кушма-Чика вдруг подскочил к тузтцу и начал с ним спорить о чём-то на повышенных тонах. Мой ручной "дикий гусь", разозлено рявкнул на купца, замахнувшись обнажённым клинком. Тот сразу же ретировался на корму, к безнадёжно крутящему рулевое колесо шкиперу.

Наши лучники заканчивали цеплять на луки тетивы. Тонкетиру только что завершил процедуру приведения своего оружия в боеготовность и теперь пробовал, как оно себя ведёт, натягивая тетиву до уха, "по-укрийски".

Пиратские лодки приблизились настолько, что "джентльменов удачи" можно уже попробовать пересчитать по головам. Впрочем, особого смысла в точном их учёте не было: Тагор оказался прав в своей оценке численности "береговых пастухов" — не меньше пяти десятков в каждой лоханке. То есть полторы сотни мужиков против тридцати членов экипажа "Жемчужной раковины" и двенадцати пассажиров. Чем вооружены и защищены местные "флинты" ещё не разглядеть — оружия пока не видно, большая часть пиратов сейчас сосредоточенно, но без лишнего фанатизма работает вёслами. Гребут, как прокомментировал тузтец, вставший рядом со мной, грамотно: ровно с такой силой, чтобы успеть добраться до добычи прежде, чем задует "тикшал", но при этом не сильно вымотаться.

— Чего ругался с Кушмой? — интересуюсь у своего ручного "дикого гуся".

— Он вздумал требовать, чтобы твои люди не сопротивлялись "береговым пастухам" — усмехнулся одними губами Тагор.

— Его можно понять — говорю, а самого так и подмывает спросить: "Нам-то обязательно драться? Всё равно ведь не сдюжим против этой оравы".

Тузтец, словно прочитав мои мысли, добавил: "Я ответил ему, что позор для воинов и вождей сдаться без боя. Пусть берут в плен тех, кого пощадит судьба".

Я ничего не ответил, продолжая смотреть с тоской на приближающие пиратские лодки. Выбора особого нет: приказать сдаться своим людям — верная политическая смерть. А предстоящий бой с "береговыми пастухами" — с высокой вероятностью смерть физическая. Так, что извини, тэми, мне, кажется, придётся нарушить своё обещание вернуться….

До проклятых посудин с "работниками абордажной отрасли" всё меньше. Моряки, бросив бесполезную возню с парусным оснащением, попрятались кто куда. Не все впрочем — четверо прихватив топоры и клинки, присоединились к нашему посольству.

— Что они делают? — спрашиваю, заметив непонятный манёвр лодки по носу: гребцы вдруг начинают поворачиваться к нам бортом. Если таким образом готовятся к стрельбе, обеспечивая максимально широкий фронт своим лучикам, то несколько рановато — судно сейчас находится на самом пределе дальности полёта стрелы.

— Не знаю — Тагор тоже ничего не понимает. Меж тем экипаж, развернув лодку, стремительно гребёт в сторону берега. Причём делают это "джентльмены удачи" заметно шустрее, чем нас догоняли.

Впрочем, через пару минут все вопросы отпали. Я бы тоже на месте пиратов рванул что есть мочи. Да и на нашем собственном тоже. Если бы ветер позволил. А так только оставалось смотреть, как удаляются лоханки "береговых пастухов".

Странно, только теперь мой слух начал различать монотонный звук, который медленно нарастал невесть сколько времени. Ага, когда его источник стал видим. И одновременно причина того одинокого низко висящего облачка.

— Что это? — задаю, в общем-то, риторический вопрос тузтцу.

— Тюленеловы — отвечает тот.

Ну и правильно, чьим ещё может быть длинный и узкий корабль, оставляющий за собой полосу сизого дыма, вылетающего из двух низких труб. Идёт не так уж быстро — такое ощущение, что пираты, догонявшие нас недавно, двигались быстрее.

Я внимательно рассматриваю палеовийца: серого цвета борта и надстройки, две высокие мачты с убранными парусами, на корме и носу башни с торчащими орудийными стволами. Крейсер, броненосец, миноносец? Не знаю, подробности военно-морских дел никогда не были предметом моего интереса — так, десяток прочитанных в детстве книг про морские приключения, где я больше внимания уделял приключениям, нежели подробностям вроде правильной терминологии или тактико-технических характеристик кораблей.

— В Кабиршу идёт, наверное — прокомментировал Тагор, провожая взглядом проплывающую в нескольких "перестрелах" перед нашим носом громадину: Даже "Жемчужная раковина" перед ним сущая скорлупка, не говоря уже о пиратских лодках.

Палеовийский корабль медленно уходил на юго-восток, оставляя за собой клубы дыма и расходящиеся клином волны, от которых палуба под ногами начала ощутимо раскачиваться. "Береговые пастухи" уже исчезли из поля зрения — надеюсь, они достаточно напуганы, и у нас будет время до вечернего бриза.

Словно услышав мои мысли, местный Морской Владыка сжалился над бедными путешественниками с далёкого южного острова и послал ветер — не ту жалкую пародию, что дует обычно в это время года несколько часов в сутки, а настоящий, пусть и задувающий едва-едва. Но и этого хватило, чтобы наполнились паруса. Моряки Кушмы-Чики тут же принялись возиться с такелажем, стараясь придать ему наиболее удачную конфигурацию, чтобы корабль смог набрать максимальную скорость, сохраняя при этом направление близкое к нужному нам северному. Впрочем, здесь основная работа будет на стоящем за рулём штурмане, задача которого прокладывать курс галсами — если я правильно помню слово, означающее ломаный маршрут при ветре далёком от попутного. Благодарение духам покровителям, что сейчас задувает с юго-запада, а не как пару дней назад, почти с севера. Вот тогда Кутна-Чика помучался. А вместе с ним и вся команда.

Хозяин "Жемчужной раковины" закончил бормотать себе под нос благодарственную молитву (я чётко разобрал имена пары вохейских богов из числа ответственных за морские просторы и удачу) и, с завистью во взгляде проводив палеовийца, сказал вслух: "Хорошо тюленеловам, им ветер ловить не нужно".

— Как они так ходят? — изображая невежественного дикаря, интересуюсь у Кушмы.

— Не знаю — отмахнулся он — У своих друзей-тенхорабитов спроси. Они больше моего должны знать.

У тенхорабитов, так и тенхорабитов. И я, отловив Хиштту, начинаю ломать комедию о диком папуасе, только что слезшем с пальмы. Тот, выслушав мои вопросы, ответил коротко: "Машщини". Ладно, придётся довольствоваться и этим. Тем более что для меня главное не ответы, а сами вопросы, которыми вынужден мучить добрых людей ради конспирации.

Меж тем, ветер потихоньку усиливался, и наш шухон бежал всё быстрее. И моряки, и хозяин, и пассажиры повеселели — теперь уж "береговые пастухи" на своих лодках точно не сумеют догнать "Жемчужную раковину"

"Если так будем идти, то к утру в Шутир-Шуфу придём" — довольно сказал Кушма-Чика. Я понимающе кивнул. Карты Внутреннего моря мною были изучены довольно подробно — с многочисленными пояснениями хозяина корабля и его троюродного родственника-штурмана. Согласно им, столица Тоута находилась почти на самом севере острова. А от неё до стольного града Шущим-Вохе двое суток пути. А при таком ветре, как сейчас, и того меньше.

Я бы с превеликим удовольствием не заворачивал нынче на родину Шонека, отложив визит туда на обратную дорогу — как раз к тому времени достроят заказанные корабли. Но Хиштте нужно превратить в звонкую монету те расписки, которые не удалось обналичить в Цхолтуме — по каким-то причинам в Шутир-Шуфе делать это выгоднее, чем в Вохе. Кроме того, следует нанести пару визитов старым приятелям Вестника: знакомства с приближёнными тоутского царя лишними не будут. Да и Тшур-Хапоя не мешает повидать. Ему и Кушме-Чике, кстати, нужно ещё и долю в "Оловянной компании" выплатить.

Порт Шутир-Шуфы мало чем отличался от цхолтумского: те же каменные причалы, те же корабли, те же примитивные подъёмные краны. Кораблей разного типа и размера, конечно, куда больше, чем в гавани Икутны. Ну, оно и понятно — как-никак перекрёсток морских путей густо усеянной островами Шщукабы, а не окраина Внутреннего моря, куда только с десятка соседних клочков суши плавают обычно, да заглядывают не столь уж и частые транзитные купцы из Вохе в Тагиру и в наш крабовый угол.

На таможне особых проблем не было: длинная портянка с подписями и печатями Шиншой-Тушхи, в которой сообщалось, что податель сего является иноземным послом со своей свитой, направляющийся, разумеется, в Шущим-Вохе, дабы предстать пред очи Повелителя Четырёх Берегов, обеспечила достаточную почтительность портовых чиновников.

Толстый таможенник, чьё красное лицо в сочетании с густым перегаром выдавало любителя выпить, только поинтересовался вежливо, не нужны ли уважаемым гостям из далекой страны Пеу услуги знающих город людей. После ответа "нет" господину старшему писцу только и оставалось выдать стопку тряпичных квадратиков с именами участников посольства да пожелать нам приятного времяпровождения в славном Шутир-Шуфе. Ну и ответить на пару вопросов Тагора, как нашего официального переводчика: "Знает ли почтенный высокородных господ Тхушека и Халига и где их найти, а также, где постоялый двор некоего Чолота? И правда ли, что этот постоялый двор один из самых лучших в вашей столице?" Верный слуга тоутского царя с радостью удовлетворил любопытство гостя и подтвердил, что да, действительно, заведение почтенного Чолота место, достойное благородных заморских господ. А подаренная ему тузтцем серебряная монета в половину чинва исчезла с удивительной ловкостью, навевающей желание проверить сохранность кошельков и ценных предметов.

Поблагодарив от лица посланника Гокурегуя старшего писца, бывший наёмник повёл делегацию к выходу "для белых людей", то есть для чистой публики. Оказывается, в отличие от Цхолтума, здесь были ворота, выводящие в разные части Шутир-Шуфы — для простых моряков и путников "Коровьи", за которым лежали припортовые кварталы, местами переходящие в откровенные трущобы, а для благородной публики "Розовые", за которыми по одноимённой лестнице поднимались сразу в Верхний, он же Белый город.

Лестница была действительно из розового мрамора. Правда, от многих тысяч ног, прошедшихся по ней за двести с лишним лет, ступени приобрели грязноватый оттенок и вышоркались на пару сантиметров. Не то мифические, не то просто абстрактно изображённые звери по бокам пострадали от времени или человеческих рук, а может, и от совокупности этих факторов, несколько серьёзнее — у многих морды просто отсутствовали.

"Сколько лет они так стоят изуродованные?" — спрашиваю у Тагора.

Хиштты с нами нет: посоветовавшись в узком кругу, решили его не светить как причастного к нашему посольству. Потому подающий надежды тенхорабит в сопровождении нескольких моряков Кушмы-Чики прошёл через "Коровьи" ворота. Большую часть денег оставили пока на "Жемчужной раковине". Ученик Шонека взял несколько серебряных монет и немного медяков, ну и бумаги, то есть тряпки — никак не могу привыкнуть к тому, что здесь документы частенько на материи пишутся. На нужды посольства мы с тузтцем забрали два десятка "повелителей". На самом деле, вряд ли за двух — трёхдневную стоянку расходы в городе составят столько: три дня проживания с полным пансионом на самом дорогом постоялом дворе для одиннадцати человек обойдутся всего в пару портретов Тишпшок-Шшивоя, а какие иные траты нам предстоят, я даже не мог придумать. Пара комнат на всю нашу компанию во вполне приличной таверне в Нижнем городе обошлась бы и вовсе в четыре или пять чинвов. Но статус посланников иноземной самодержицы обязывает и влечёт дополнительные расходы. Так что придётся переплачивать ради никому из нас ненужных понтов.

"Не знаю" — отвечает бывший наёмник — "Шонек что-то говорил про эту лестницу и цалов, повреждённых во время войн с вохейцами. Будто бы сначала их не стали восстанавливать, потому что в казне тоутского царя не было денег, а потом Цекутишва решил, дескать, что победителям приятно смотреть на свидетельства прежних побед, а с него не убудет".

Да, уж, местный "младший и почтительный брат" Повелителя Четырёх Берегов жук ещё тот: мало-помалу ухитрился восстановить фактическую независимость острова от "старшего родственника", всячески демонстрируя лояльность в мелочах вроде этой.

В Белом городе оказалось на удивление мало всадников на своих безгорбых верблюдах: пока шли к выбранному по совету Вестника постоялому двору, встретились всего трое, причём ни один из них не лихачил, в отличие от Цхолтума. Большинство же чистой публики перемещалось в носилках. Я спросил тузтца насчёт этого различия. Тагор ответил несколько удивлённо: "Надо же, я даже внимания не обратил. Действительно, мало шхишкумов на улицах. Не знаю, может, тоутцы не так помешаны на них, как сами вохейцы".

Насколько я знал, Шутир-Шуфа была крупнее административного центра Икутны. Но увиденное пока что не дотягивало до монументальности Храмовой дороги. Бывший "дикий гусь" моё любопытство насчёт местных достопримечательностей удовлетворить не мог — сам он бывал здесь, служа наёмником, пару раз, но по понятным причинам дальше припортовых борделей их тогда не пускали.

Заведение Чолота оказалось двухэтажным зданием, несколько нетипичной для Внутриморья архитектуры: вместо обычного четырёхугольника, заключающего в себе внутренний двор, или чуэт, Пэ-образный корпус с внутренним пространством, отгороженным от улицы забором в человеческий рост. Ворота и калитки по бокам от них были гостеприимно открыты. Наша компания бодро протопала внутрь.

Охранник, топчущийся у центрального входа, несколько подозрительно посмотрел на пришедших пешком, но, оценив довольно дорогие доспехи "макак", не стал придираться — только внимательно проводил взглядом, пока мы шагали до дверей в собственно дом, мимо верблюжьих привязей и площадки для носилок знатных постояльцев.

А там, и места для "господина посла" со свитой нашлись, и угощение, дабы первый голод с дороги утолить — блеск "повелителя" вкупе с рычанием Тагора обеспечили должную расторопность персонала. Хозяин лично появился, дабы засвидетельствовать почтение: не каждый день у него останавливается иноземное посольство. Раньше он, правда, про страну Пеу не слышал, но так, тем более, интересно. Тузтец даже любезно согласился предъявить почтенному Чолоту написанную им самим ещё в Тенуке грамоту, заверенную невнятным автографом Солнцеликой и Духами Хранимой, а заодно и документы, выправленные канцелярией наместника Икутны. Удовлетворив любопытство и убедившись, что тёмнокожие, по преимуществу, господа действительно чужеземные посланцы, хозяин начал и сам погонять служек, хотя куда ещё быстрее.

После перекуса рыбой под красное вино (вроде на Земле это сочли бы грубым нарушением столового этикета), настроение улучшилось. Хотя и без того оно было неплохим — путь ко двору Повелителя Четырёх Берегов подходит к концу, недавно удачно избежали общения с пиратами, все живы-здоровы.

А там поспела стребованная через Тагора купальня. В отличие от дешёвых постоялых дворов Нижнего города, в заведении Чолота имелось, где помыться гостям. Конечно, не Большие бани, в коих клиентам на выбор предоставлялось семь отделений — от общего, в котором за пару медяков можно было наскоро сполоснуть дорожную грязь, до номеров люкс стоимостью в пару чинвов, с ароматными ваннами, услугами профессионального банщика, массажиста и рабынями, обязанными помыть посетителя с ног до головы, дабы тот не утруждал себя. Ну и ублажать гостя также входило в их обязанности — правда, за отдельную оплату.

У здешнего гостеприимного хозяина, впрочем, тоже нашлось, кому мылить спины намаявшимся в долгом морском плавании путешественникам. Стайка симпатичных служаночек, озорно стреляющих глазками, взяла нашу компанию в свои нежные ручки. Причём, как довёл Чолот до сведения уважаемых гостей через Тагора, девочек можно использовать не только для того, чтобы те шоркали части тела, до которых тебе самому трудно добраться, но и для снятия сексуального напряжения. "Их услуги входят в плату за постой" — пояснил тузтец, выслушав хозяина — "Но дополнительное вознаграждение девочкам только приветствуется". И, обращаясь ко мне: "Сонаваралингатаки, думаю, полчинва на всех их вполне хватит". И снова ко всей нашей компании: "Они обязаны выполнять требования гостей, но всё же пусть всё будет по согласию. Если какая заупрямится и не захочет, с кем-нибудь из "пану макаки", то лучше скажите мне, Гокурегую или Сонаваралинге-таки, мы выясним, в чём дело — может, просто не так поняла, что от неё требуют, может, другая согласится".

Я осторожно залез в большую глиняную бочку, полуутопленную в пол. Всего таких ёмкостей имелось пять. Первым одетые только в короткие фартуки служанки приняли официального главу нашей делегации. Вон он, справа от меня сидит в таком же чане. Ну а меня и бывшего "дикого гуся" во вторую очередь. Помещался я только по грудь. Вода была приятной — не холодной, не горячей, и пряно пахла какими-то травами. В голове тут же промелькнула мысль, возникшая впервые ещё на корабле, в ходе разговоров с Кушмой-Чикой про нелёгкую долю торговца. Среди прочего касались мы и тех товаров, кои доводилось возить нашему компаньону. Упоминал он и специи. Основными местами их произрастания была тагирийская "страна чёрных" и лесные земли к югу от неё. Вот я и задумался насчёт выращивания всяких ароматных растений у нас на Пеу: климат, вроде бы, мало чем отличается от мест их происхождения, и всё лишняя строка в экспорте.

Ну а потом мне стало не до государственных дум. Как-то плохо строятся экономические и политические планы, когда нежные женские руки сильно, но в то же время осторожно растирают твоё тело губкой с чем-то мыльным. Девушка, заботам которой меня препоручили, оказалась довольно симпатичная, ладненькая. Впрочем, среди прислуги, занимающейся гостями, у Чолота страшных не было.

Всё же приятно сидеть вот так, ни о чём не думать, а ласковые женские руки в это время мылят и растирают твоё тело, не стесняясь добираться до тех мест, что именуются интимными. Кажется, служанка успела меня пару раз пройти губкой по всему телу. И желания какие-то неподобающие появляются. Что и неудивительно — после двух с лишним месяцев воздержания.

НА "Кыхылае" и "Жемчужной раковине" использовали для сексуальной разрядки парочку матросиков помоложе. Не знаю, платили ли тем прибегающие к их услугами коллеги, или же это входило в должностные обязанности штатных "петушков" в соответствии с контрактом найма. Я лично не интересовался. Тагор, кстати, тоже.

Остальные же участники нашего посольства, пользовавшиеся данным сервисом на правах моих спутников, о деньгах и проституции имели весьма смутное представление, воспринимая, скорее всего, юнг как некий аналог подростков в Мужских домах, коим освящённым издревле обычаем положено ублажать взрослых воинов. И даже если "макакам" нужно было платить из своего кармана, Кушма-Чика и Тшур-Хапой, скорее всего, самолично предпочтут компенсировать подчинённым неполученные медяки: как-то неудобно выставлять счёт за такую ерунду пассажирам, уже оплатившим проезд, да к тому же ещё и людям партнёра по прибыльному бизнесу. Странным образом торгашество и почти еврейская хитрожопость вохейцев нисколько не мешали патриархальности в отношениях, в том числе и с коммерческими контрагентами.

На Икутне же в череде попоек, отягощённых профессиональной паранойей Ктур-Тишвы, который постоянно докапывался до меня на предмет моей национальной принадлежности, а также в условиях форсированного обучения верховой езде на верблюде с последующими выездами на охоту за одичавшими козами и ослами, о сексе как-то не думалось.

Не удивительно, что к середине банных процедур я уже слабо контролировал себя: силы воли хватило только, выскочив из бочки, ополоснуться в бассейне. Холодная вода, вместо того, чтобы сбить похоть, только взбодрила после тёплой купальной ёмкости и ещё больше раззадорила.

Способность воспринимать хотя бы что-то кроме дёргающегося в такт моим движениям податливого тела служанки, вернулась неожиданно резко, словно щёлкнул тумблер, включивший внешние раздражители: во влажном полумраке купальни шумно плескались и переговаривались друг с другом "макаки", между бочек на голом каменном полу Гокурегуй ожесточённо пыхтел на темноволосой толстушке с необычайно белой кожей.

"Всё. Иди" — раздражённо приказал я девушке на вохейском, для верности наподдав рукой по гладкой попке. "Иди" — повторяю тут же. Она исчезает из поля зрения, а я вновь споласкиваюсь в бассейне, размышляя о том, можно ли считать подобный вот дорожный секс, когда даже именем партнёрши не интересовался, изменой. А также о том, как отнесётся к этому Рами, если ей доложит кто-нибудь, конечно. Насчёт последнего были некоторые надежды, что специально никто доводить до сведения Солнцеликой и Духами Хранимой не станет — у папуасов несколько иные представления о морали и супружеской верности, чем в родном моём мире. Например, хотя сейчас мне казалось, что на меня направлены взгляды всех присутствующих, на самом деле, никто на наше с "омывательницей чресл" кувыркание особого внимания не обратил — дело житейское, девки для этого и предназначены. Разве что случайно кто-нибудь из участников посольства брякнет, а там по цепочке и до тэми дойдёт.

После банных и им сопутствующих процедур собрались всей компанией на открытой террасе, выходящей в чуэт. На низком длинном столике стояли блюда с сушёными и свежими фруктами и лежали лепёшки с наваленной по центру какой-то мясоовощной смесью.

Оказалось, и обычный внутренний двор в гостинице имелся. И как раз рядом с ним располагалась купальня с прачечной, обсуживающей, в том числе, и постояльцев — пара медяков и твою одежду постирают и приведут в порядок. Само здание имело форму буквы "Н" — внешняя сторона заднего двора образована была высоким каменным забором, к которому пристроен широкий навес, защищающий от дождя и солнца какие-то мешки и полки с кувшинами.

Тагор выдал монету в полчинва одной из девиц, выбранной им по непонятному мне критерию, а может, и просто методом тыка, сказав: "Поделите между собой сами, как сочтёте нужным". Служанки, выглядевшие после добросовестного выполнения своих обязанностей несколько замучено, сразу же повеселили и приободрились. Светлокожая, которая обслуживала Гокурегуя, поинтересовалась: "А можно ещё немного посидеть с благородными господами из далёкой страны?". Тузтец вопрошающе переглянулся со мной. Я, пребывая после бани в расслабленном и задумчивом состоянии, пожал плечами в знак согласия: в конце концов, ещё одна серебряная монета меня не разорит, а жмотиться и экономить на своих товарищах, не к лицу "пану олени" братства "пану макаки", а по совместительству таки Хона и Вэя, Глазам, Устам и Деснице Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками Раминаганивы.

Бывший наёмник сказал: "Оставайтесь, если есть желание". Из пяти служанок посидеть с нами изъявили желание три: "гокорегуева", "моя" и ещё одна, самая смугленькая, но при этом с рыжеватыми волосами. Две другие сослались на необходимость наведения порядка в купальне перед новыми посетителями. А оставшиеся скромненько примостились между моими орлами. Тагор, впрочем, не позволил им скучать, и после уточнения насчёт оплаты дальнейших услуг, принялся расспрашивать девочек о житье-бытье.

На вопрос о деньгах служанки дружно зафыркали: дескать, они готовы скрасить остаток нашего сегодняшнего вечера без всякой дополнительной платы. Видно, полчинва на всю бригаду достаточно щедрое вознаграждение, чтобы посидеть с экзотическими чужестранцами, а при желании со стороны кого-либо из гостей и уединиться в укромном уголке.

Что до жизни, не смотря на свой рабский статус, они были вполне довольны: хозяин с хозяйкой не злые, наказывают редко, только когда кто-нибудь из гостей останется сильно недовольным, но такое редко бывает, кормят хорошо, наряды покупают. Опять же, всё, что постояльцы заплатят лично девчонкам, им и остаётся, господин Чолот ни одного медяка не присваивает. Ну и в постель хозяин своих рабынь не тащит, как иные — жену побаивается. Впрочем, она ещё вполне ничего, моложе мужа на десять лет.

Будущее тоже особых опасений не вызывает: потеряют товарный вид для обслуживания гостей в купальне, будут на кухне помогать или бельё стирать. А если совсем повезёт, и удастся выкупиться или получить вольную, то можно замуж за какого-нибудь кузнеца или стражника в Нижнем городе выйти.

Просидели за разговорами "за жизнь" до полуночи — уже Луна взошла. Девушки разглядывали татуировки моих бойцов, через Тагора спрашивая об их значении. Вохейцы и прочие тоже частенько накалывают на себе всякую религиозно-магическую хрень, но с папуасами, которые разрисованы от щиколоток до ушей, никто не может потягаться. Не обошли вниманием и вашего покорного слугу: моя татуированность вкупе со светлой кожей сразу же вызвала кучу вопросов. Пришлось вкратце пересказать историю появления на свет Ралинги из Аки-Со. В подробности его дальнейшей посмертной биографии решил не вдаваться — скорее всего, бронзововековым рабыням история с чудесным спасением от морской стихии, потерей памяти, не говоря уж о любовной линии, в которой фигурирует целая правительница, будет интересна не менее, чем их российским сверстницам нехитрые повороты сюжета мексиканского сериала, но мне лишнее внимание здесь, на Тоуте, не нужно, а кто знает, с кем девчонки умудрятся поделиться историей о похождениях заморского полукровки, и до чьих ушей дойдут эти слухи. Так что ограничился тем, что сказал про мать-туземку и отца-вохейца, которого ни разу в жизни не видел….

Утром поднялись, едва только начало светать. В принципе, сегодня предстоит потопать только мне с Тагором: сначала до тенхорабитского района в Нижнем городе, где нужно найти Хиштту, который должен свести с местным руководством секты, потом искать место жительства Тшур-Хапоя у Южных ворот. Ну, к нашему партнёру по "Оловянной компании" проводят Люди Света и Истины. А вот их самих ещё поискать придётся. То есть, конечно, наш попутчик-тенхорабит как можно подробнее описал путь в ту часть Шутир-Шуфы, где обосновались его единоверцы — и от порта, и от Верхнего города. Но, чует мое сердце, поплутать мы с тузтцем поплутаем: до табличек с номерами домов и названиями улиц здесь ещё не додумались.

Самое простое, конечно, было бы попросить хозяина гостиницы выделить нам в проводники кого-нибудь из слуг, но ещё в море между Икутной и Тоутом всё обсудили и решили не "светить" слишком уж явно связи нашего посольства с тенхорабитами. Потому придётся обходиться своими силами. По тем же самым соображениям конспирации остаются на постоялом дворе "макаки" — слишком уж выделяются они на общем фоне. На улицах Шутир-Шуфы попадались иногда коричневокожие выходцы с Южного архипелага, но обычно они принадлежали к рабам или "сиротам", так что компания "макак", увешанных оружием будет выглядеть, мягко говоря, непривычно для этих мест.

Прежде чем выдвинуться на поиски, Тагор попросил Чолота принести бумагу и письменные принадлежности. Я с завистью смотрел, с какой обманчивой лёгкостью из-под пера в руке экс-наёмника выходят ровные строчки "высокого письма". Мне-то с трудом давались даже четыре сотни упрощенных слоговых "народных" знаков. Закончив и подсушив чернила, тузтец обратился к хозяину: "Почтенный, тебя не затруднит отправить письма указанным на них благородным господам?"

Чолот, взяв из рук бывшего "дикого гуся" три листа плотной бумаги, прочитал адресаты и пожал плечами: "Отправлю слугу. К третьей страже он должен всех обойти и вернуться с ответами. Уважаемых гостей устроит такой срок?" "Вполне" — Тагор изобразил лёгкую улыбку превосходства — "Мы с моим товарищем всё равно вернёмся только вечером. А господин посол не очень твёрдо владеет вохейским". О том, что наш зиц-председатель совсем не умеет читать, тузтец тактично умолчал.

Стена, отделяющая Шутир-Шуфу благородных от Шутир-Шуфы простонародья, находилась всего в паре сотен метров от гостиницы. В отличие от порта, где контраст с находящимся на "аристократическом" конце Розовой лестницы был просто разительным, дома, непосредственно примыкающие к Верхнему городу возле Пальмовых ворот, мало чем отличались от особняков знати. Почему ворота собственно называются Пальмовыми, Тагор, разумеется, не знал. Только согласился со мной, что никаких пальм поблизости не наблюдается. На арке и створках, по дневному времени распахнутых, тоже никаких изображений, оправдывающих название, при беглом осмотре мы не увидели.

Впрочем, едва мы пересекли пару улиц, поперечных той, по которой топали, как пошли менее роскошные кварталы. Вообще город поражал правильностью планировки: улицы делили его на ровные квадраты примерно одинакового размера, составленные зданиями с обычными "вохейскими" плоскими крышами и глухими стенами.

Метров через пятьсот Пальмовая улица вывела нас на квадратную площадь. "Рынок" — сказал Тагор, сверившись с инструкцией, написанной Хишттой — "Пальмовый". Мог бы и не говорить, и так видно, что здесь идёт торговля, вялая, видно, по раннему времени. Экс-наёмник обратился к оказавшемуся ближе всех к нам торговцу, разложившему свой нехитрый товар прямо на каменных плитах. Тот встрепенулся, отвлёкшись от созерцания лежащих под ногами кругляшей сыра, овалов масла и кувшинов с молоком.

Тоутский язык довольно близок к вохейскому — по крайней мере, я, в общем и целом, понял, о чём тузтец разговаривал с крестьянином, привёзшим в город на продажу продукцию собственного изготовления.

Тагор спросил, не подскажет ли уважаемый, как пройти к Южным воротам. Пейзанин задумался, потом начал объяснять, сопровождая для наглядности пояснения оживлённой жестикуляцией. Бывший "дикий гусь" добросовестно пробовал запомнить многочисленные местные топонимические обозначения и, куда где следует поворачивать. Мне лично, добрых три четверти названий не говорили ничего не только с точки зрения расположения улиц и площадей, но и значения слов оставались загадкой. Одни "направо-налево-вперёд" понимал. Тузтец, судя по всему, тоже вот-вот запутается окончательно. До продавца молочной продукции, это, кажется, дошло. Потому он вдруг пронзительно крикнул, обращаясь непонятно к кому. Откуда-то примчалась стайка мальчишек, загорелых чуть ли не до черна, в набедренных повязках, едва прикрывающих "срам". Крестьянин, буркнул: "Тяхиш, проводи господ к Южным воротам".

Мальчонка нагло и оценивающе посмотрел на нас с Тагором. Экс-наёмник тут же полез в висящий на груди кошелёк и вытащил мелкую монетку. "Доведёшь, получишь ещё столько же" — пообещал он нашему проводнику.

Повёл нас местный "Вергилий" сразу по прямой, срезая проулками, а временами и просто через кварталы. Лучше бы шкет держался широких улиц…. Минут через пятнадцать я сказал Тагору: "Тебе не кажется, что та компания идёт специально за нами?"

— Только сейчас заметил? — спросил мой ручной "дикий гусь", даже не оборачиваясь.

— Нет, несколько "перестрелов" назад — отвечаю.

— Они почти с самого рынка идут за нами — говорит тузтец — Видать, на самом рынке кто-то следит за покупателями. Решили, наверное, что если мы десяток тебиков провожатому даём, значит в кошельке намного больше. Да и оружие при нас довольно дорогое.

— Что делать будем? — интересуюсь.

— Что делать, что делать — усмехнулся Тагор — Когда дойдёт до веселья, спину мне прикрывай, да сам не лезь понапрасну.

И тут же резко остановился и, повернувшись к топающей вслед нам гоп-компании, крикнул: "Друзья, вы что-то желаете спросить?!" Незнакомцы от неожиданности сначала притормозили, но потом, наоборот, ускорили шаг, сокращая расстояние.

В шагах десяти главный оборванец с издёвкой в голосе поинтересовался: "Не может ли благородный господин поделиться тем, что позвякивает у него в кошельке?"

— Нет, не могу — с глумливым сожалением отвечает тузтец — Вроде бы здоровые мужики, могли бы заработать.

— Увы, работы нынче нет — корчит страдальческую рожу собеседник экс-наёмника.

— Так попробуйте милостыню на Храмовой площади просить — советует мой товарищ.

— Не подают — лицо оборванца сама боль — Говорят, не калеки же, можем заработать. А работы нет….

Дружки заговаривающего зубы тузтцу грабителя меж тем уже успели охватить нас полукругом и теперь начали заходить со спины. И в руках их уже маячит что-то металлическое. Причём не только клинки, но и какие-то цепи.

— Ну, это легко поправить — хищно улыбается Тагор, непринужденно выхватывая топорик из петли, в которой тот крепится, а меч из ножен.

Я следую его примеру, оборачиваясь назад. За спиной оружие экс-наёмника со звоном и грохотом начинает сталкиваться с колющими и режущими инструментами любителей чужого имущества. Как дела у тузтца, поглядеть некогда, ибо приходится отмахиваться от тройки голодранцев. Бойцы они не особо храбрые и умелые, по крайней мере, не лучше меня, да и ножи короче моего клинка. Наверное, с двумя бы я справился, но от троих, действующих вполне слаженно, приходилось потихоньку отступать, отмахиваясь. Благо, бывший "дикий гусь" орудует более успешно — краем глаза всё же вижу, как он движется вперёд, уверенно тесня грабителей. Двух "своих" противников, впрочем, я ухитрился задеть — раны не очень серьёзные, но напора им поубавили.

Наседающие на меня бандюганы вдруг дружно подали назад и в минуту скрылись за углом ближайшего дома. Я повернулся к Тагору. У него тоже всё было кончено: пара трупов под ногами, два шевелящихся тела близ стены дома, ещё один лежит с топором, торчащим в спине, метрах в десяти. Тузтец недовольно бормочет: "Зачем только метал топор. Этот ублюдок мог бы и убежать с ним".

— Ладно, не убежал же — успокаиваю друга — Что теперь делать с ними?

— Это забота стражи. Ага, вот и она — усмехнулся Тагор.

Действительно — пятёрка воинов в кожаных нагрудниках и ярких шапках топает по переулку с копьями и мечами наизготовку.

Разбирательство вышло коротким: старший над стражниками скользнул взглядом по предъявленным нами кускам материи с печатями местной таможни, выслушал скупое объяснение моего спутника: "Да, сопровождаем посла из далёкой страны в Вохе. Да, сошли с корабля на пару-тройку дней, от палубы корабельной отдохнуть, пока команда шухона пополняет запасы, а хозяин свои дела в Шутир-Шуфе делает. Остановились у Чолота. Решили прогуляться по вашему гостеприимному городу. Претензий к городской страже не имеем". Потом к начальнику подбежал один из подчинённых, осматривавших трупы и раненых, и коротко доложил.

— Оборванцы, что ещё живы, сознались, что хотели ограбить благородных господ — сказал старшой, выслушав стражника — Если у господина Главного Управителя Покоя и Благочиния возникнут по этому делу вопросы к уважаемым господам, то можно ли рассчитывать на то, что господа соблагоизволят ответить?

— Если не покинем до того времени Шутир-Шуфу — словно отрубает мечом Тагор, и тут же добавляет помягче — Мы не претендуем на оружие и содержимое кошельков. Только мой топор мне верните.

— Где? — начальник стражников начинает вертеть головой.

— Вот там — тузтец показывает пальцем.

— Да, точно — соглашается тот и командует — Шефот, принеси оружие благородного господина.

Молодой стражник срывается с места и бежит к трупу с торчащим из спины топором, резким движением выдёргивает оружие из тела, вытирает лезвие о лохмотья, служившие одеждой неудачливому грабителю, и возвращается, протягивая рукояткой вперёд.

— Благодарю — говорит Тагор, коротко кивая. Потом интересуется у командира патруля: "Ещё вопросы есть?"

— Нет — немного подумав, отвечает старшой.

— Тогда мы пойдём — утвердительно произносит экс-наёмник. И тут же с его губ срывается ругательство. Я понимаю, в чём дело, практически сразу же за своим ручным "диким гусём": наш провожатый исчез. "Уши оторву паршивцу" — добавляет мой спутник и спрашивает он у начальника стражников: "Где здесь Южные ворота?"

— Да вон там — тот показывает рукой — Видишь, крышу храма Куиры С Коровьим Выменем? Где два рога торчат. Это рядом совсем.

— Ага, рога вижу — подтвердил тузтец.

— Вот левее храма ворота и будут.

— Благодарю — отвечает Тагор, коротко кивает старшому, и направляется в сторону возвышающихся над округой загогулин, долженствующих изображать коровьи, как я понимаю, рога, коль богиня в явном родстве с бурёнками.

Идти оказалось действительно недалеко: зрение меня вначале немного подвело в сторону завышения размеров строения и расстояния до него. Через пару кварталов мы вышли на площадку перед святилищем богини с коровьими сиськами. Отсюда было видно, что не такие уж и большие эти рога. И довольно корявые, сделанные, судя по всему из дерева, обитого медью. Когда-то, наверное, обшивка ярко блестела на солнце, но теперь покрытая зеленоватой патиной, впечатление производила весьма убогое. Как и сам храм. Возможно, он знавал и лучшие времена, но если и так, то это уже в далёком прошлом.

Южные ворота действительно были рядом — метрах в ста, не больше. А возле самого святилища шумел небольшой базарчик, опять же с преобладанием крестьян, торгующих своими нехитрыми продуктами. Тагор вновь было принялся за набросанную Хишттой схему, но я толкнул его в бок, указывая на высокого и худого мужика с "солнечным" квадратом, болтающимся на веревочке. Тузтец сперва недоумённо покосился на меня, потом, проследив за направлением руки, увидел тенхорабитский символ, согласно пожал плечами и обратился к его носителю: "Почтенный, не подскажешь ли нам, где найти Тинчо Горшечника?"

Мужчина озадаченно посмотрел на чужаков, которым вдруг потребовался ремесленник-единоверец, и задал резонный вопрос: "А для чего он вам?"

— Нужен — коротко ответил бывший наёмник — У него наш друг остановился. Вчера приехал. Хишттой зовут.

— Хорошо — пожал плечами торговец и, внимательно оглядев нас с Тагором, обратился к соседу — Последи за товаром. Я быстро.

А тузтцу сказал: "Подождите. Пойду, спрошу". И исчез в переулке.

Вернулся тенхорабит скоро. Вместе с молодым парнем. Кивнув в нашу сторону, он встал на своё рабочее место, а пришедший с ним повёл нас вглубь квартала. Завернув за угол первого же дома, парень толкнул низкую дверь. Мне и тузтцу пришлось пригибаться, входя в неё.

Во дворе кипела работа: несколько человек замешивали глину в большом каменном чане, руки их по плечи были в липкой массе; под навесами на двух гончарных кругах формировали кувшины — я с профессиональным интересом и завистью наблюдал, как прямо на глазах из податливого бурого комка возникают изящные обводы высокой амфоры.

Среди работников, занятых перемешиванием глины, выделялся один — мощный тёмно-коричневый торс его был покрыт татуировками, напоминающими папуасские. С Южного архипелага, что ли? Глиномес разогнул спину, выпрямляясь для минутного отдыха, скользнул равнодушным взглядом по двору, заметив чужаков, остановился на миг на мне с Тагором. Лицо его тут же приняло озабоченное выражение, словно вспоминал, где он мог кого-то из нас видеть. Затем тёмнокожий крепыш сказал что-то своим коллегам и уверенно направился в нашу сторону. Между нами оставалось всего пара шагов, когда я, наконец, понял, кто передо мной. Имёна тех мятежников из болотного народа, кого продал за совершенно смешную цену тенхорабитам, в памяти не отложились, а вот лица их запомнились, оказывается. Отчаянно подумалось, что вряд ли успею выхватить меч или топор, а лось на меня идёт здоровый.

Однако бунса вроде бы не собирался нападать немедленно. Подойдя к нам, он спросил: "Сонаваралингатаки?"

— Да — только и оставалось ответить мне. И на "автопилоте" выдаю стандартное для Пеу приветствие — Как твоё здоровье? Как урожай баки и коя? Как приплод свиней?

От растерянности я, правда, выдал всю стандартную формулу, которую здоровающиеся папуасы произносят в несколько приёмов, выслушивая ответы собеседника и отвечая на такие же точно встречные вопросы. Зато сообразил, что спрашивать о родных и близких уж точно нелепо.

— Да неплохо живу — отвечает проданный мною в рабство — С местными лажу. А глину месить работа не тяжелее, чем кой с баки выращивать. Жену нашёл себе.

— Из местных? — спрашиваю просто, чтобы хоть что-нибудь сказать. Растерянность и испуг отступили, но неловкость никуда не делась: не каждый день сталкиваешься с человеком, которого лишил родины и свободы и словно вещь обменял на несколько серебряных монет.

— Нет, из наших — болотный житель улыбнулся — То есть, она из Кесу.

Не понял…. Откуда тут взялись уроженки нашего острова? На корабли нанимались исключительно мужчины. Женщин ни одной не было. Мысли в голове зароились очень нехорошие. Сразу же неловкость мою словно рукой сняло.

— Извини, не помню твоего имени — говорю после некоторого молчания.

— Ромеки — отвечает тинса.

— Ромеки, у меня сейчас беседа с хозяином дома и его гостями — продолжаю — Но потом мне нужно будет задать несколько вопросов тебе и твоей жене.

— Хорошо — пожимает плечами тот — Я сегодня никуда не должен отлучаться. Кимиу тоже.

— Когда будет нужно, тебя позовут — заканчиваю разговор.

Наш провожатый стоявший рядом, переминаясь с ноги на ногу, вопросительно посмотрел на меня.

— Веди к Тинчо — говорю.

На веранде, слегка возвышающейся над внутренним двором с занятыми разнообразными делами работниками, сидело трое: Хиштта и парочка незнакомых мужчин в возрасте. Внешность типично вохейская: тёмноволосые, смуглые, у одного седина только пробивается, второй полностью седой. Заметив нас, ученик и соратник донека поднялся со своей скамеечки и радостно объявил: "Сонаваралингатаки, друг Идущих Путём Света и Истины с далёкого острова на юге! Шагор-тузтец!" И тут же представил хозяев: "Тинчо-горшечник, Ищущий, опекающий наших братьев в Шутир-Шуфе. Тикишва-Ткач, Внимающий".

Тенхорабиты привстали, церемониально сгибаясь в лёгком поклоне. Я и Тагор в ответ также поклонились.

— Присаживаетесь, друзья — приглашающе указал рукой Тинчо на свободные места за столиком. Мы с моим спутником с удовольствием плюхнулись на низкие сидения, вытянув ноги.

— Рад видеть друзей Идущих Путём Света и Истины — сказал хозяин дома, махнув в сторону вина и лепёшек с сыром и зеленью — Угощайтесь.

Я отхлебнул небольшой глоток из стоявшей на столе чаши. Вино как вино: не вижу особой разницы между элитным алкоголем из запасов икутнского наместника и простым питьём, которое доводилось пробовать в компании торговцев или вот сейчас. Никогда не нравился вкус спиртного — и в прошлой своей жизни, и в этом мире пил исключительно, чтобы стресс снять, да за компанию. Сегодня, как раз обе причины в одном флаконе: после общения с любителями чужого добра, и последующей встречи с проданным в рабство мятежником-тинса, нервы были на взводе.

— Вестник Шонек очень хорошо отзывался о Сонаваралинге, советнике правительницы острова Пеу — говорит Тинчо — Отрадно, что в нынешние тяжёлые времена есть место, где наши братья могут получить прибежище.

— Увы, мы в силах помочь очень немногим — дипломатично отвечаю — А каково живётся Людям Света и Истины здесь, на Тоуте?

— Благодарению нашему повелителю Цекутишве, большие беды обходят нас стороной. В отличие от Вохе, здесь за веру гонений не было. Однако творящееся в других землях бьёт и по общине Шутир-Шуфы: за последние два года сюда прибыло больше тысячи наших собратьев, которым нужно помогать. А в предместьях уже пошли разговоры, что чужаки с других островов отнимают работу у местных. Причина плохого положения дел вовсе не в беженцах, но пришлых нигде не любят. И на них проще всего свалить все свои беды и несчастья.

— А в Вохе что творится?

— Там тоже вроде бы пока всё утихло. Надолго ли, не знаю — хозяин керамической мастерской тяжело вздохнул.

— Моя правительница готова и дальше принимать Людей Света и Истины — говорю — Скоро будут готовы два корабля на верфях Шутир-Шуфы, они кроме груза могут взять и пассажирами ваших братьев. Ну и в команды люди будут нужны.

— Хиштта уже говорил об этом. Кстати, один из шухонов спустят на воду в ближайшие несколько дней. Ты даже можешь лично присутствовать — сказал Тинчо, отщипывая кусок лепёшки — А второй доделают через полтора или два месяца.

— Не знаю, дождусь ли — качаю головой — Нам каждый день дорог. Не известно, сколько придётся прождать, пока нас примут при дворе Повелителя Четырёх Берегов.

— Теперь понятно, что те несчастные, которые обратились к нам с просьбой поделиться содержимым кошелька, говорили чистую правду — подал голос Тагор.

— Какие такие "несчастные"? — интересуется Ищущий.

— Да по пути сюда свора оборванцев немного ошиблась и хотела освободить нас от лишних денег — охотно поясняет тузтец.

— И чем всё закончилось?

— Разбежались при появлении стражников — не стал вдаваться в подробности бывший "дикий гусь".

— Вам повезло. Стража в нашей части города редко появляется.

— Да, повезло — соглашается экс-наёмник — Они тоже что-то говорили о тяжёлых временах и отсутствии работы.

— И тоже обвиняли во всём Идущих Путём Света и Истины? — спрашивает Тикишва-Ткач.

— Нет — усмехнулся Тагор и добавил — Хорошее вино.

— Я во дворе встретил человека с нашего острова — меняю тему разговора.

— Я знаю со слов Вестника Шонека обстоятельства, при каких они попали сюда — произносит Тинчо.

— Ромеки из них здесь один?

— Ещё двое в Шутир-Шуфе и двое в других местах Тоута.

— Они считаются рабами? — задаю мучающий меня вопрос.

— Нет — с некоторым возмущением, даже, отвечает тенхорабит — Если Люди Света и Истины и покупают невольников, их всегда освобождают. Ибо в Данном Первому Вестнику Писании сказано, что рабство противно воле Единого, Всемогущего и Бесконечно Милостивого. Твоих соплеменников определили к нашим братьям.

— А жена Ромеки? — спрашиваю дальше — Она откуда взялась?

— Её привезли в Тултут, это на другом конце острова, три года назад.

— Кто привёз?

— Не знаю. Человек, купивший Кимиу, продал её в прошлом году в столицу. А уже здесь Ромеки случайно столкнулся с ней. Три года назад она совершенно не знала языка и не понимала, куда попала.

— Вы могли бы узнать, кто её привёз в этот Тултут?

— Зачем? — искренне не понимает Тинчо.

— Доселе я не слышал, чтобы с Пеу вывозили невольников — поясняю — Те тридцать предводителей мятежа, которых продали при посредничестве Шонека, единственные, кто вообще должен попасть в пределы Шщукабы в качестве рабов. Потому я и хочу узнать, продали ли эту женщину соплеменники или же похитили торговцы. И часто ли такое происходит.

— Ну, насчёт того, продали или похитили, это мы сейчас выясним — предложил хозяин дома и крикнул во двор — Найдите Кимиу Тёмную и скажите, чтобы явилась ко мне!

Ждать пришлось недолго: молодая тёмнокожая женщина появилась спустя несколько минут, на ходу вытирая руки о фартук.

— Кимиу, Сонаваралинге нужно задать тебе несколько вопросов — произнёс тенхорабит строгим голосом.

Жена Ромеки посмотрела на меня враждебно. В дела кесу я влез совсем недавно, когда она уже оказалась здесь, ненавидеть лично меня Кимиу вроде бы не за что. Значит, из-за мужа волком глядит.

Благодарение духам-покровителям, мои самые худшие опасения не подтвердились: никто из папуасских "сильных мужей" к работорговле не причастен, девушку похитили торговцы, на обратном пути остановившиеся в селении на самом севере Кесу. Точнее, это я предположил. Сама она толком не понимала, каким образом оказалась на вохейском корабле: просто шла по берегу, собирая разную морскую живность, оставшуюся на песке и в мелких лужах после отлива, потом темнота, а очнулась уже запертой в тесном закутке. Имени капитана или хотя бы какие-либо его приметы Кимиу тоже не смогла назвать.

Неудивительно, что по мере выяснения полной неясности дела я всё больше мрачнел. Тинчо, дождавшись окончания расспроса, приказал женщине-кесу: "Иди, работай". А когда она спустилась во двор, обратился ко мне: "Наши братья постараются выяснить, кто же привёз Кимиу на Тоут. Первый её хозяин из Тултута нам известен. Через него узнаем продавца".

— Если только тот не ещё один посредник.

— Ничего, мы сумеем потянуть за этот канат и добраться до противоположного конца — заверил меня тенхорабит.

— Поищите других рабов с Пеу — предложил я — Вдруг, Кимиу не первая и не последняя. Может, через других удастся выйти на похитителей.

— Хорошо — соглашается хозяин дома — Я распоряжусь, чтобы наши братья искали твоих земляков. На Тоуте не так уж много людей с такой тёмной кожей. Мы проверим всех.

— Хиштта, а ты озаботишься этим в Шущим-Вохе — добавляю — У меня может не оказаться времени на общение с твоими братьями там. Слишком много разговоров предстоит с большими людьми из окружения Повелителя Четырёх Берегов.

— Хорошо, Сонаваралинга — пожимает плечами молодой тенхорабит.

Потом, немного помолчав, говорит: "Я уже обменял все расписки на деньги. Как с ними поступать будем?"

Не хочется, если честно, обсуждать дела "Оловянной компании" при посторонних. Конечно, от Людей Света и Истины можно не ожидать подлянок, но мало ли кто где и при ком сболтнёт лишнее. Потому говорю: "Это с нашими друзьями-торговцами решать будем. Кума-Тика и Туру-Хапу здесь. А с Буку-Микой в Вохе встретимся".

Хотя и так понятно, чего мы нарешаем в итоге: какую-то часть прибыли пустим на дивиденды, но в первую очередь оплата строительства кораблей, а во вторую — большую часть выручки вновь потратим на закупку чибаллы. Теперь, когда наши махинации получают покровительство на самом верху, уже нет сомнений: продолжать или нет перепродажу олова.

— Хорошо — отвечает Хиштта — Можно сегодня встретиться будет. Они в порту рядом живут.

— Мы успеем сегодня? — обернулся я к Тагору.

— Почему бы не успеть — прикинул тот — До порта менее чем за половину стражи доберёмся. А оттуда до Верхнего города близко.

— Я выделю вам людей в сопровождение — сказал Тинчо — Чтобы добрались до порта без происшествий.

Глава четырнадцатая

В которой герой, находясь рядом от ответов на некоторые вопросы, не может их получить, а потом оказывается в затруднительном положении из-за приглашения в гости

Казалось, после Цхолтума и Шутир-Шуфы трудно будет увидеть что-то новое в очередном порту, пусть он даже и является признанным центром всего Внутриморья. Но Шущим-Вохе меня просто поразил. Нет, я ожидал, конечно, что в гавани вохейской столицы будет куда больше кораблей, чем где бы то ни было ещё. И это ожидание оправдалось на все сто с лишним процентов. Внутренняя акватория была, пожалуй, поменьше чем у главного центра Тоута. И ожидаемо, забита разномастными судами.

Но, видно, подданным Тишпшок-Шшивоя уже становилось тесно в данном природой заливе, и перед входом в гавань, слева по курсу, кипело строительство новых причалов, а в море уже тянули дугу волнолома. Хотя насчёт национальной принадлежности строителей я, кажется, погорячился: внимательно приглядевшись, заметил кое-какие вещи, для бронзового века малохарактерные. Пребывая в охренении от картины, разворачивающейся на берегу, я протянул руку к подзорной трубе, в которую Кушма-Чика разглядывал стройку, только в последний момент, спохватившись, попросил: "Дай посмотреть?" Хозяин "Жемчужной раковины" передал мне местный оптический прибор: увеличение было так себе, стоит баснословных денег, производят, кустарным способом, разумеется, тенхорабиты.

Несмотря на говёное качество оптики, через трубу было всё-таки видно лучше, чем невооружённым глазом. Да, сомнений не было: в километре отсюда орудовала пара бульдозеров, ровняющих строительную площадку, а также экскаватор и подъёмный кран на автомобиле. И пылили в разные стороны по грунтовке огромные грузовики. А с одного сейчас как раз сгружали блоки из серого камня, а может и бетона.

— Что это такое? — задаю вопрос торговцу. Теперь трубой завладел Тагор, с не меньшим интересом, чем я и Кушма, разглядывающий творящееся на берегу.

— Не знаю — ответил купец несколько растеряно — В прошлом году ничего не было.

"Жемчужная раковина" наконец вошла во внутреннюю гавань, которая открылась моему взору полностью: со всей толчеёй многочисленных посудин разного размера и огромным кораблём, стоящим у самого края вдающегося в воду причала. На палубе металлического гиганта двигались вразнобой два подъёмных крана. Вот один опустил прямо на телегу, запряжённую четвёркой быков, пучок каких-то длинных предметов. Возчики сноровисто высвободили груз из крепления, стрела пошла вверх и вбок, свободно висящие дуги тросов болтались теперь в такт движению, пока не исчезли за высокими бортами.

Впрочем, любоваться необычным зрелищем могли только я и остальные участники посольства: весь экипаж, в том числе и сам хозяин, были заняты маневрированием между снующих в разных направлениях кораблей. Двигалась "Жемчужная раковина" очень медленно, то и дело, поворачивая и притормаживая. По мне, здесь не помешали бы светофоры или регулировщики.

Но, наконец, мы добрались до нужного причала и пришвартовались. Мостик на пирс спустили, но сходить на землю никто не стал. "Ждём таможенников" — пояснил Кушма-Чика. Надо же какой сервис — в Цхолтуме или Шутир-Шуфе самим приходилось топать до тамошних "Верещагиных".

Ждать пришлось довольно долго. Успели перекусить сухарями с солониной — вчерашняя бобовая каша на масле была съедена ещё утром, на подходе к острову, а разжигать огонь на кораблях в гавани запрещалось каким-то там указом деда нынешнего царя — исключение делалось только для закрытых фонарей, выполняющих функции "габаритов".

Наконец, таможенники появились: офицер в полосатой юбке, с толстым "гроссбухом" в руках и тесаком на поясе, а с ним двое рядовых с короткими копьям, добрую половину длины которых составляли широкие стальные наконечники, которыми, судя по всему, можно было в равной степени и колоть, и рубить. Поднялись по трапу, командир бегло просмотрел предъявленные хозяином документы, поинтересовался грузом и целью прибытия в Шущим-Вохе.

Узнав, что основная причина появления "Жемчужной раковины" здесь — иноземное посольство на борту, переключился на нас: некоторое время изучал выданную Шиншой-Тушхой грамоту, затем пересчитал по головам указанных в ней чужестранцев. Любезности в его поведении при этом заметно прибавилось. Одного из подчинённых офицер отослал, как он пояснил: "Предупредить господина начальника порта держателя печатей Шубух-Тушху о высоких гостях".

Проверив документы, таможенник поинтересовался, где эта страна Пеу находится. Тагор объяснил. Тот начал пожимать плечами — дескать, про ракушки денежные слышал. Тузтец в ответ спросил про ведущееся непонятными штуками строительство.

"Ирсийцы строят" — охотно объяснил офицер — "Ещё два года назад наш господин, Повелитель Четырёх Берегов Тишпшок-Шшивой, да продлят боги его дни, заключил с ними договор о торговле и помощи в создании мастерских, где будут выплавлять скилнское железо. Для их кораблей внутренняя гавань Шущима мелкая. Тот, который сейчас разгружают, сначала два дня освобождали от части груза, чтобы он смог встать у причала, где самое глубокое дно. Вот и строят новый порт, куда будут приходить ирсийские корабли".

— А что там за странные штуки, которые движутся? — поинтересовался экс-наёмник.

— Машщини — отвечает таможенник. Похоже, это слово вырывается из тенхорабитских книг в широкие массы.

— Колдовство?

— Ирсийцы говорят, что никакого колдовства. А на самом деле, кто знает.

— А что это такое странное выгружают с их корабля? — Тагор показывает на корабельный кран, опускающий очередную порцию длинных предметов.

— А, это "тубии" — улыбается офицер — Воду в дома подводить. Половина корабля ими загружена. А остальное — "машщини" всякие разные.

Я тут же вспомнил: в числе слухов, принесённых тенхорабитскими переселенцами, и такой — вохейцы начали покупать у ирсийцев какие-то трубы, для производства оружия изначально не предназначенные, и пилят их на ружейные стволы. В договоре о поставках, конечно, указано, сугубо мирное использование, но все потешаются над наивностью обитателей Западного материка. Для вида, правда, десяток "перестрелов" водопровода протянули: во дворец Повелителя Четырёх Берегов и в Храм Тунгала Воителя. Я пробовал приблизительно прикинуть, сколько же "палеовийских огненных жезлов" можно настрогать из выгружаемого сейчас с корабля заморского товара. Получалось до хрена и больше: только на моих глазах в повозки перекочевал десяток порций многометровых труб. Точное количество отсюда не понять, но сотня-то должна быть. Даже если ирсийцы, обнаружив нецелевое их использование, прекратят дальнейшие поставки, то всё равно уже привезённого хватит вооружить всю вохейскую армию и, даже союзникам останется.

А вещь хорошая, эти трубы. Чирак-Шудай в общих чертах обрисовывал технологию получения оружейных стволов в местных мастерских: сначала делается полоса железа, максимально высокого качества и равномерной толщины, потом эта полоса закручивается в узкий цилиндр на специальном пруте, и края соединяются тщательной проковкой при нагреве. Наконец, ствол проходит практическое испытание: если первым-вторым выстрелом его не разрывает, значит, качество сварки шва хорошее, и он идёт в дело. Процент брака зависит от опытности мастера, но у самого высококвалифицированного оружейника каждый десятый ствол идёт в переплавку. Партия ирсийских труб позволит существенно упростить производство ружей. Конечно, в изготовлении хватает и других операций, но, по крайней мере, самая ответственная часть уже имеется в практически готовом виде и стандартного качества, причём не самого худшего — если жители Заокраиного Запада делают водопроводные трубы хотя бы такие, как у нас на Земле, стволы из них вряд ли будут хуже, чем выкованные из куска железа.

Пока офицер просвещал насчёт ирсийцев с их трубами и машинами, появился господин начальник порта собственной персоной в сопровождении свиты в десяток человек. Таможенник тут же исчез, предоставив нас заботам Шубух-Тушхи.

Господин держатель печатей был сама любезность: вежливо поинтересовался у заморских гостей, не сильно ли устали с дороги, предложил господину послу воспользоваться портшезом. Гокурегуй после небольшого пояснения со стороны Тагора решил прокатиться. Мне только оставалось радоваться, что на всех участников нашей делегации носилок не полагалось — и в роли эксплуататора трудового народа я как-то неуютно себя чувствовал, и доверять свою тушу носильщикам боязно — вдруг уронят.

Так что мы с тузтцем шагали сразу же за транспортируемым четвёркой крепких рабов "зиц-председателем". Следом топали двое беспанцирных "макак", а дальше уже маршировали миниколонной бойцы, облачённые в доспехи. А впереди шли выделенные начальником порта воины во главе с целым "полным писцом" Тудар-Нухалом — так я для себя перевёл ранг нашего сопровождающего.

Всего, насколько я понял, у вохейцев существовал добрый десяток гражданских чинов. Самый низший — помощник писца. Потом шли младший писец, просто писец, безо всяких определений, старший писец и полный писец. Последний имел достаточно высокий статус — икутнский наместник, например, обретается до сих пор именно в этом звании. Держатель печатей, старший держатель печатей, держатель печатей и жезла, а также держатель посоха — это уже очень высокие чины, обладатели которых отправляли должности наместников провинций и больших городов либо занимали высокие чины при дворе. Выше всех их только полтора-два десятка "мужей совета", фактически выполняющих функции министров, и члены царского дома.

Так что, выделив в сопровождение чиновника, эквивалентного гвардейскому сотнику или командиру "цаба" обычных войск (по численности находящегося где-то между батальоном и полком) нам оказали немалую честь.

Как пояснил через Тагора наш провожатый, направляемся мы сейчас в специальный квартал, отведённый под проживание участников чужеземных посольств. В отличие от Цхолтума, где всё решалось самодеятельностью на уровне Шиншой-Тушхи, и Шутир-Шуфы, где останавливающиеся проездом варвары по своей собственной инициативе общались с некоторыми из приближённых Цекутишвы, в вохейской столице дело приёма делегаций от других правителей поставлено на серьёзную основу. Что не удивительно — дипотношения Повелитель Четырёх Берегов поддерживает с огромным количеством иноземных государей, в числе которых цари стран, лежащих в самых далеких отсюда углах Узких морей. Посланники близлежащих соседей, с которыми контакты регулярные, как правило, если государственные финансы позволяют, заводят постоянные резиденции — обычно в кварталах, заселённых купцами-соотечественниками. Ну а таким, как мы, дальним гостям или представителям "почтительных сыновей", которым боги даровали власть над мелкими и нищими "царствами", отведено несколько зданий недалеко от столичной резиденции Тишпшок-Шшивоя.

В посольском квартале Тудал-Нухал сдал нас невысокому толстячку, имевшему ранг всего лишь старшего писца. Господин Шуршах-Хулал выполнял обязанности коменданта этого общежития для представителей иностранных государств.

Выделенные нашей компании апартаменты оказались вполне приличными — по крайней мере, ничуть не хуже шутир-щутского постоялого двора. Поселились мы где-то в середине длинного двухэтажного здания, составленного из нескольких блоков — типичных для Шщукабы домов, имеющих общие боковые стены. Нам, как извиняющимся тоном сообщил Шурах-Хулал, предстояло делить "секцию" с другой делегацией. Впрочем, в гостинице почтенного Чолота вообще жили на одном этаже с кучей разного постороннего люда. Здесь же с коллегами-посольскими из иных стран предстояло делить всего лишь чуэт.

Купальня с персоналом (женским по преимуществу) также была одна на всю "секцию". Впрочем, иноплеменные собратья по дипломатической стезе в этот вечер на неё не претендовали: не то "комендант" попросил, не то сами сообразили, что вновь прибывшие захотят отмыться и расслабиться с дороги, не то никого из них просто не было в своей половине дома. Но в любом случае, за исключением прислуги, никакие посторонние нашей компании на глаза не попадались.

Вчерашний вечер с податливыми и на всё согласными служанками опять обернулся утренними угрызениями совести: научусь ли я когда-нибудь спокойно относиться к такому вот "дорожно-командировочному" сексу.

К тому времени, когда я выбрался на открытую террасу, где уже ждал стол с завтраком, вполне оправдывающим статус учреждения, остальные давно сидели и неспешно оценивали, чем же потчуют вохейские цари своих гостей. На мой взгляд — "шведский стол" в местном исполнении очень даже ничего. С утра в основном преобладали сыр и пресные лепёшки с зеленью. Это в обед и вечером в богатых домах подают мясо или рыбу. Ну а в бедных — чего боги пошлют.

Папуасы мои уже привыкли к внутриморскому рациону. Учитывая, что столовались обычно в заведениях не для самых нищих, боюсь, как бы не сложилось у простодушных сынов Пеу чересчур радужное впечатление о заморских землях — дома-то даже регои и "макаки" свинину или рыбу от силы через день ели. Тревожные звоночки уже звучали — в виде разговоров о могуществе и богатстве людей Вохе. Не хватало мне ещё преклонения перед всем иностранным. Н-да, контакты с внешним миром — палка о двух концах. С одной стороны, заимствование инноваций, а с другой — сущая идейная капитуляция, идеологическая диверсия, а в перспективе и победоносный марш "пятой колонны" светит. Теперь я понимаю в полной мере наших "коммуняк", устроивших "железный занавес".

Вот и сейчас, дружно орудуя челюстями, мои орлы комментировали, что, еда, дескать, вкусная, дома такой нет. И дома эти каменные, в которых так удобно жить, даже за водой женщинам ходить не надо. При моём появлении идеологически невыдержанный разговор прекратился. Настроение, и без того неважное после очередной моей спонтанной измены Солнцеликой и Духами Хранимой, ушло в глубокий минус.

Я прожевал кусок сыра, запив его простой водой (ну его, это вино — такими темпами и алкоголизм заработать недолго). Схрумкал пучок какой-то сладковатой с кислинкой травы. И, мысленно перекрестившись, начал речь: "Братья мои, я слышал сейчас, да и раньше тоже, хвалебные речи про те страны, в которых мы побывали на пути в Вохе". Народ прекратил есть. Убедившись, что завладел вниманием аудитории, продолжаю: "Вам могло показаться, что люди Вохе и иных островов более искусны и могущественнее, чем даре и гане Пеу. А земля здесь более богата и урожайна, чем наша родная земля. Но за тем богатством, что открывается вашему взору, и тем изобилием, с которым вы соприкасаетесь, скрывается бедность и голод многих обычных людей этих стран. У нас, на Пеу, голод может случиться, если плохой урожай коя или баки. Но тогда от него страдают все: не только ганеои и даерои, но и регои с сильными мужами. Здесь же могущественные правители и сильные мужи со своими воинами могут каждый день есть мясо с белыми лепёшками из этеша и пить вино, в то время как те, кто выращивает для них еду, ложатся спать голодными".

Я ещё долго распинался, пересказывая ужасы из школьного учебника по истории Древнего мира, за пятый, если не ошибаюсь, класс. Кто бы мне сказал, что стану повторять советскую пропаганду своего детства про эксплуататоров и эксплуатируемых, я бы точно поржал над этим. Но ничего не оставалось делать: мне как-то не улыбалось получить нож в спину от желающих "жить как вохейцы" потомков нынешних моих верных соратников, а того, гляди, и от самих сподвижников, купившихся на сладкие речи заморских агентов.

Кстати, надо сделать зарубку на память о необходимости создания контрразведки. С разведкой-то более-менее нормально — тенхорабиты по своим каналам исправно собирают и предоставляют информацию, зачастую достаточно ценную и малодоступную многим на островах Внутреннего моря. А вот с выявлением возможных шпионов и их местных пособников совершенно глухо.

Наконец, моё красноречие иссякло. Папуасы несколько растерянно глядели на своего "пану олени". Тузтец же смотрел на меня задумчиво — он-то ничего нового не услышал, хотя, похоже, недоумевал, чего это меня сегодня понесло с утра пораньше. Я же обратился к бывшему наёмнику: "Что ты скажешь, Тагор? Правду ли я говорил сейчас?" "Дикий гусь" не раздумывая, ответил: "Так всё и есть. Действительно, чем богаче страна и роскошнее живут её правители и сильные мужи, тем беднее простые люди".

После завтрака тузтец заявил, что следует подтянуть нашим панцирникам строевую подготовку, а то "вчера вы плелись за вохейскими войнами как стадо пьяных цхвитукхов, даже стыдно перед людьми местного типулу-таки". Бойцы послушно, хотя и без особого энтузиазма, отправились напяливать на себя полный комплект снаряжения.

Минут через пятнадцать я мог уже наблюдать, как наш главный инструктор гоняет шестёрку "макак" по каменным плитам чуэта. Если честно, именно в части красоты шага, всяких поворотов и прочих парадных эволюций мои орлы были тренированы слабо. Точнее вообще не тренированы. Основной упор и я с моими первыми "оленями", и Тагор, а теперь и Кирхит, делали на умении держать строй и слаженность в бою. И все строевые навыки подчинялись именно этому. Попутно, правда, члены нашего славного братства научились до некоторой степени маршировать в ногу и дружно поворачивать, что нередко и демонстрировали во время всякого рода торжественных мероприятий.

Это по сравнению с солдатами Повелителя Четырёх Берегов мы бледно смотримся. На фоне папуасов, строем раньше не ходивших (а ведь в массе своей ничем не глупее моих однокурсников, с которым мы два года выбивали ногами пыль на плацу на военной кафедре), мои орлы выглядели вполне себе кремлёвским караулом. Эффект топающая в ногу колонна из сотни-другой вооружённых бронзовым оружием воинов на подданных типулу-таками производила впечатляющий. И, думается мне, не в малой степени именно этим парадам обязан Пеу за мир, наступивший после бурных внутренних конфликтов и мятежей: "сильные мужи" впечатлялись демонстрируемой мощью и не рисковали восставать против власти Солнцеликой и Духами Хранимой и её верных сподвижников.

Пока Тагор натаскивал ту часть нашего посольства, которая выступала в роли охраны, я в очередной раз проводил инструктаж "зиц-председателю" и тем, кому отведено выполнять функции его советников. Если честно, теперь, в полушаге от конечной цели путешествия, идея с подставным послом не казалась столь уж удачной: а ну как запудрят голову, возьмут "на понт" или "на слабо". Всё-таки не до конца вышедшие из каменного века папуасы сущие дети перед поднаторевшими в интригах аристократами развитого рабовладельческого строя. Тем более, учитывая обнаружившуюся ещё в Цхолтуме тягу Гокурегуя к вину. Оставалось лишь уповать на то, что переговоры будут через тузтца вестись, а уж он-то со своим образованием и жизненным опытом всяко должен понимать — что к чему, причём даже лучше меня. Ну и повторять на разные лады про вохейское коварство и хитрость.

Наконец, мне надоело читать моим спутникам нотации, и я принялся просто наблюдать за марширующими под крики бывшего "дикого гуся" "макаками". С бедолаг пот лился ручьём, но тузтец не обращал никакого внимания, беспощадно гоняя их и надсаживая свою глотку.

Тут я заметил, что кроме нас четверых появились новые зрители строевых упражнений. Может быть, в тени веранды на своей стороне чуэта они наблюдали с самого начала, но в зоне видимости оказались совсем недавно. Троица относительно молодых бородачей в форме, вызывающей какие-то ассоциации. Стоят, с весёлым любопытством наблюдают, как шестеро чуваков по команде седьмого маршируют, обливаясь потом.

Почти сразу же до меня дошло: не то "барабудос" из кадров старой хроники, когда Кастро и Ко входят в Гавану, не то чеченские боевики, мелькавшие в телевизоре в последние годы моей старой жизни. Немного подумав, пришёл к выводу, что скорее всё же на кубинцев больше похожи: и униформа какая-то "архаичная" по покрою, да и цвет — обычное хаки, а не камуфляж, и рожи скорее уместны в Латинской Америке, чем на Кавказе. Усреднено вся троица ненамного светлее моих папуасов, а если взять ещё и меня с тузтцем, то неизвестно, у какой из групп колориметрические показатели окажутся интенсивнее. Да и чертами лица больше на жителей Пеу смахивают, чем на обитателей островов Внутриморья. Вот если вохейцев одеть в обмундирование, в котором щеголяют наши соседи по особняку, то другое дело — вылитые басаевы и хаттабы получатся.

Тагор тоже засёк посторонних зрителей, покосился недовольно на них, но ещё немного погонял "макак", как ни в чем, ни бывало. Потом уж скомандовал своим бойцам местный аналог "вольно", и тут же "разойдись". Те, шумно пыхтя, быстро убрались освобождаться от доспехов. А сам инструктор подошёл к бородачам в хаки.

Разговор видно не задался. Один из "кубинцев" повернулся в сторону "своей" веранды, крикнув на что-то по-своему. Оттуда выскочил человек в вохейской полосатой юбке и накидке. С переводчиком дело пошло веселее. Тузтец о чём-то говорил, улыбаясь и показывая в нашу сторону. Бородачи перекинулись парой фраз друг с другом. Один из них согласно кивнул головой, и вся компания направилась сюда.

Вскоре мы дружно расположились на "нашей" веранде. Чтобы сидеть всей компанией, пришлось сдвинуть вместе два из трёх имеющихся столиков. Переводчик распорядился по-вохейски слугам, привлечённым непонятным шумом, и те притащили мяса и ещё вина вдобавок к оставшемуся на столах от завтрака.

Незнакомцы в хаки расположились как раз напротив меня: молодые парни, самому здоровому лет двадцать, не больше, двое других не намного старше его. Форменная одежда безо всяких знаков различия, только нагрудные нашивки с какими-то цифрами и латинскими(!) буквами. Цветом кожи где-то между моими папуасами и вохейцами. Симпатичные ребята — действительно чем-то на латиноамериканских мулатов похожи. Даже рваный шрам на полщеки одного из них не портит. Нас разглядывают с не меньшим интересом, чем мы их.

Быстро выяснилось, что нам в соседи достались скилнцы. Ну, это ещё Тагор понял, когда пробовал заговорить со странно выглядящими чуваками. Мы с тузтцем, можно сказать, хором выдали: "Скилн же палеовийцы завоевали!" Переводчик тут же просветил — завоевать-то завоевали, но нашёлся родственник погибшей при вторжении царской семьи, который заявился с самого Ирса, и под его предводительством народ освободил от тюленеловов чуть ли не половину острова. Я сразу же вспомнил: что-то такое Шонек года два или три назад рассказывал.

Представились они как Нрит (тот, что со шрамом), Шутна (здоровяк с полудетским лицом) и Оздо (самый светлокожий из всех троих).

Гости с далёкого запада в свою очередь поинтересовались, откуда мы. Толмач, как мог, попробовал объяснить, но, похоже, он сам плохо представлял, где же этот Пеу находится. Тогда один из скилнцев сбегал к себе и притащил карту мира. Хорошая карта, надо сказать. Количество градусов на ней, кстати, совпадало с земным. Цифры были все арабские. А вот надписи представляли какую-то хрень, отдалённо напоминающую вохейское письмо. Я ткнул неопределённо в район между десятым и двадцатым градусами южной широты недалеко от побережья Диса, где, по моему представлению, и должен лежать наш родной остров. Скилнцы закивали: дескать, понятно. Только сейчас до меня дошло, что жест этот совершенно земной. И точно также они кивали, когда с Тагором во дворе общались. К сожалению, через переводчика, который, как оказалось, не так уж и хорошо знает язык наших собеседников, было просто бесполезно выяснять насчёт какого-то там жеста.

Вместо этого спросил про карту. Оказалось — палеовийская, взятая в одной из школ, которые оккупанты открывали для местного населения. Тюленеловы подходили к ассимиляции покорённых народов весьма серьёзно: какую-то часть новых подданных переселяли в метрополию, вместо них завозя лояльных поселенцев, но большинство начинали "окучивать" прямо на месте, вводя всеобщее начальное образование с преподаванием своего языка. Ничего удивительного, что в освобождённых районах повстанцы эти школы закрывали, а то и вообще громили. Вот во время погрома кто-то из бородачей и обзавёлся трофейной картой.

Тагор удивлённо задал через переводчика вопрос: "Разве грамотность плохо? Зачем школы закрывать?" Вохеец, выслушав длинную тираду в ответ, перевёл: "Они говорят, что открывают свои, скилнские школы, где учат правильно. А в тех, что настроили тюленеловы, воспитывают рабов захватчиков".

Потом внимание всех привлекла кобура на поясе самого старшего из скилнцев. Тот, усмехнувшись, вытащил пистолет, извлёк обойму, передёрнув затвор, который выплюнул на пол находившийся внутри патрон, подобрал боеприпас, и протянул оружие Гокурегую. "Зиц-председатель" покрутил в руках вороненую штуковину, заглянул в дуло, передал тузтцу. Экс-наёмник рассмотрел "машинку" со всех сторон, не понимая ничего. Это Кирхиту "огненные жезлы" кустарного вохейского изготовления доводилось в руках подержать. Но, думается, даже толстяку именно такое оружие было бы в диковину.

Наконец, очередь дошла и до меня. Пистолет, как пистолет. Не так уж часто и в прежней жизни в мои руки попадали "стволы". Потому ничего не могу сказать, что за марка. Может, земная какая-нибудь, а может, и нет. Видно, что далеко не новый: местами ржавчина есть, несмотря на тщательную чистку, да и царапины имеются, а на рукоятке сбоку небольшая вмятина. Рядом с ней пара полустёртых знаков вохейского письма, как понимаю, в палеовийском варианте, и длинный ряд цифр. Причём проклятые тюленеловы сильно извратили алфавит — я ничего не смог прочесть. Так и отдал оружие следующему желающему подержать. Владелец пистолета через переводчика пояснил, что это тоже трофей, взятый с убитого палеовийца.

Тагор, опередив меня, поинтересовался, с какой целью не до конца избавившиеся от чужеземных захватчиков жители далёкого западного острова отправили посольства в Вохе. Мне тоже было интересно: торговать с Повелителем Четырёх Берегов в условиях войны и господства тюленеловов на море вряд ли получится. Переводчик сразу стушевался. Коротко переговорив со скилнцами, он выдал: "Они не имеют право говорить о причине своего появления здесь". Неужели ищут союзников? Если так, то не там ищут — к Ирсу за помощью нужно обращаться. А от союза с вохейцами особого толка не будет. Толмач спросил по просьбе своих подопечных, зачем мы здесь. Тузтец ответил, не вдаваясь в подробности: "Типулу-таками желает наладить торговлю между нашими странами".

Потом у экс-наёмника полюбопытствовали, как так получилось, что люди из северных стран служат правительнице острова далеко на юге. Тагор кратко описал свои приключения, приведшие его к нам, а заодно и известную всему Пеу историю появления на свет Ралинги-полукровки.

Вспомнив, что нынешний лидер скилнского национально-освободительного движения имеет какое-то отношение к Заокраинному Западу, я полюбопытствовал насчёт ирсийцев — может, собеседники наши бывали у них? Увы, никто из этих троих до нынешнего посольства за пределы своего родного острова не выбирался. Хотя контакты с Ирсом не такая уж и редкость: добровольцы оттуда воюют в партизанских отрядах или работают в очищенных от палеовийцев районах, а некоторые из руководителей Свободного Скилна едва ли не больше времени проводят у западных соседей, чем среди собственных подчинённых.

Разумеется, я тут же спросил, не общались ли наши новые друзья с ирсийцами лично. На что получил ответ — да, причем не раз и не два. Полудетское лицо молодого здоровяка при этом приобрело мечтательное выражение. Что не укрылось от его товарищей. Скилнец со шрамом на лице легонько толкнул Шутну локтём в бок и, беззлобно усмехнувшись, сказал короткую фразу на своём языке. Тот засмущался, а Нрит и Одзо засмеялись, подтрунивая над младшим спутником дальше. Наши тоже заулыбались: видно же, у парня что-то было с какой-нибудь девицей с Ирса. Я машинально улыбнулся вместе со всеми, хотя, если подумать, чего весёлого в том романе, что мог случиться между молодыми на войне: неизвестно, жива ли пассия Шутны, и что с ней. Впрочем, судя по смеху, с ней всё в порядке — или находится в "свободной зоне", или вообще уехала домой, нахлебавшись "революционной романтики". Не знаю почему, но у меня эти ребята ассоциировались именно с какими-то латиноамериканскими "пламенными революционерами", какими тех изображали советские книжки.

"Хорошая девка-то?" — спросил Тагор. Вохеец, которого накрыла общая волна веселья, улыбаясь, перевёл. Парень закивал, засмущавшись вконец. А я интересуюсь: "Зовут её как?". Шутна произнёс: "Мэри". Именно так, с ударением на последний слог. Дальше последовал с моей стороны экспресс-расспрос касательно ирсийских имён. Скилнцы сумели вспомнить "Шона", "Алекса", "Махуда" и "Павла", которые воевали в их отрядах, врачей "Али" и "Натали", инструктора по чему-то военному "Кумара" (переводчик не сумел разобраться, чему этот носитель наркоманского имени учил, но мне чётко послышались рядом с ним "диверсия" и "бомба") и специалиста по сельскому хозяйству "Ли".

В общем, прямо-таки сборная солянка непонятно из кого: часть имён может быть как русскими, так и европейскими или штатовскими, Ли — не то китаец, не то американец, Махуд, Али и Кумар — какие-то азиаты.

Попытки выяснить антропологический тип запутали ещё больше: "Натали", со слов Нрита, которому она зашивала рану на щеке, была "очень чёрной". "Махуд" имел "светлые волосы и лицо", как и Шон, Алекс — "тёмную кожу и красные волосы", Ли был "жёлтый и глаза узкие" (хоть здесь угадал), Али "на вохейца похож", у Павла — "волосы чёрные и кудрявые, как у вас, а кожа смуглая". Кумар же был "тёмным".

Одзо продемонстрировал нам ремень, подаренный Шоном: местами уже потёртая кожа, на стальной пряжке пятиконечная звёзда, под ней — не то русское "Ш", не то латинское "III" — низ был стёрт. Я вновь обратил внимание на набор букв и цифр на форме скилнцев, теперь уже вслух. Толмач опять не смог толком перевести объяснения Нрита — что-то связанное с кровью. Неужели обозначение группы и резус-фактора? А что, похоже…. "R" точно присутствовало, в сочетании с минусом у всех троих собеседников.

На резонный вопрос, а откуда вообще эти значки, получил ответ — оказывается, ирсийские. Именно им теперь, кстати, обучают школьников в освобождённых районах. Я хотел попросить показать, как выглядит заморский алфавит, но Тагор сделал это первым. Отдуваться за всех пришлось Шутне — Нрит и Одзо умели писать только палеовийскими буквами, а читали новое письмо с превеликим трудом.

Парень принялся выводить одну за другой: A, B, C, D, E, G… Потом какой-та странный знак — вроде бы русское "З", но с плоским верхом, затем — кособокое "Ж". Далее пошли опять знакомые латинские буквы. На "Т" ему пришлось прерваться: со стороны занимаемой скилнской делегацией половины дома послышался чей-то разговор на повышенных тонах. Гости наши сразу подскочили, высматривая устраивающего разнос кому-то. Затем на чуэт вышел размашистым шагом мужик в годах в точно такой же форме. При виде него ребята сразу же уменьшились в размерах — теперь они походили не на отважных борцов за свободу (с точки зрения одних) или опасных террористов (по мнению других), а на нашкодивших школьников.

Новый персонаж буквально ворвался на веранду. Его появление заставило всех троих молодых скилнцев вытянуться по струнке. Вошедший же, не обращая внимания на посторонних, рявкнул на своих земляков. Железные ребята, однако — если бы мне кто так высказал неодобрение, я бы точно оросил землю под ногами, благодаря духов-покровителей, что ношу сейчас юбку, а не штаны. Эти же орлы просто послушно потопали за начальством, чуть ли не строевым шагом. С той стороны двора ещё долго раздавались звуки, издаваемые начальником, распекающим за непонятную мне провинность подчинённых

Переводчик, что самое характерное, остался сидеть с нами. Впрочем, он тут же свалил, едва Тагор начал спрашивать, чего же такого нарушили молодые скилнцы. Правда, не на половину своих подопечных, а внутрь нашего крыла. А мне с Тагором только и оставалось недоумевать над столь странным окончанием общения с соседями. Ну и обсуждать оставшийся от гостей листок с началом и серединой алфавита, когда остальные члены посольства разбрелись по своим комнатам на дневной отдых — хоть сейчас и стояла, по словам тузтца, зима, здесь, на юге Вохе, она не чувствовалась, в отличие от родных мест экс-наёмника.

— Похоже на письмо твоих соплеменников? — спросил тузтец на "вохейско-папуасском". Я уже давно привык к такой дикой смеси в разговорах с ним, а также с заморскими торговцами и осевшими на Пеу тенхорабитами.

— Похоже. Только не соплеменников — отвечаю, задумчиво глядя на длинную строчку выведенных Шутной печатных букв — Я же тебе говорил, в моём родном мире было много разных народов. Мы были одним из самых крупных, но наш алфавит не отличался сильным распространением: кроме нас несколько родственных народов и те, кто когда-то нам подчинялся. А вот этот — мой палец ткнул в лист — Используют… — тут я задумался, сколько же народу пишет на латинице: почти вся Европа, Африка кроме арабов, Штаты, Канада, латиносы, кто-то в Азии, наверное.

Чёрт, совершенно не знаю, как будет по-вохейски "миллиард". Ну, ничего…. Чиркаю единичку и вывожу девять нулей. Если и ошибусь, то на "какие-то" сотни "лимонов". С "тенхорабитским" счётом Тагор уже немного знаком, так что понять масштаб написанного числа смог. А вот осознать, похоже, нет.

— Вас действительно столько? — спрашивает он недоверчиво.

— Нет, только тех, кто пишет вот на этом — тыкаю пальцем в незаконченный алфавит — На самом деле — меняю единицу на пятерку.

— Где вы все помещаетесь? — вырвалось у бывшего "дикого гуся".

— Шар большой — говорю — И наши города таковы, что перед ними Шущим-Вохе покажется деревней.

Тузтец ошеломлённо молчал. А я добавил: "Есть такие, в которых живёт столько, сколько во всей Шщукабе".

Дневную жару все были предоставлены самим себе: Тагор не такой зверь, чтобы гонять бойцов по плацу на самом солнцепёке, я же пребывал после общения со скилнцами в состоянии глубокой задумчивости, тщетно пытаясь сложить кусочки-факты в цельную картину.

Две лишние буквы в алфавите сначала склонили меня к мысли, что ирсийцы из какого-то параллельного мира, похожего на мой родной. Но тут же в памяти всплыло из немецкого: гласные с умлаутами и отсутствующая в стандартной латинице буква, означающая двойное "S". Затем вспомнились разные непонятные значки в национальных письменностях народов бывшего СССР. На старушке Земле сотни языков, носители которых используют унаследованную от римлян азбуку, и где-то вполне могли добавить своих символов. Так что обитатели Заокраинного Запада вполне могут оказаться и представителями какого-нибудь небольшого земного народа.

Вот только что это за народ такой со странным набором имён собственных и расовой пестротой? Такой мешаниной, пожалуй, могли похвастаться американцы и прочие австралийцы с новозеландцами. Но две странные буквы сразу же ставили крест на англосаксах — в используемом теми алфавите никаких лишних символов не наблюдалось. Тем более, вряд ли обитатели Западного материка были русскими. А также сербами, болгарами и греками. В отбраковку шли арабы с прочими мусульманами. Хотя… в Турции вроде бы латиница в ходу?

От разгадывания шарады меня отвлёк Такутонку, заглянувший в мои покои со словами: "Там пришёл большой регой. Тагор с Гокурегуем послали за тобой". Интересно, что это за "большой регой".

Им оказался чиновник в ранге "полного писца", который прибыл передать приглашение от некоего "благородного Падлы-Тушхи, держателя печатей и жезла" — "для обсуждения тех вопросов, кои следует затронуть, когда посол правительницы Пеу предстанет пред очи Повелителя Четырёх Берегов, а также научения правилам поведения в царском дворце и на самом приёме". Не знаю, наши будущие партнёры специально выбрали столь нелепо звучащее кодовое обращение со стороны своего полномочного представителя, или это бронзововековая бесхитростность: если тематику официальных переговоров ещё имело смысл обсуждать со столь высокопоставленным лицом, то уж для просвещения о тонкостях дворцового этикета хватило бы какого-нибудь "старшего" или, в крайнем случае, "полного писца" из числа тех, что ошиваются вокруг Тишпшок-Шшивоя.

Впрочем, я бы даже без нелепого пароля догадался — данный господин из той самой мафии, что хочет получить реальные "бабки" за непонятное "покровительство" нашему оловянному бизнесу. Трудно как-то подумать что-либо иное насчёт родного дяди моего друга-наместника, про которого Шиншой-Тушха упоминал во время дружеских застолий постоянно. Причём именно как об активном участнике намечающейся масштабной торговой махинации. На хрена было городить этот детский сад с паролем, вообще непонятно.

Курьер, получив ответ, что представители посольства непременно явятся к предложенному сроку, тут же отбыл, сообщив на прощание, что господин держатель печатей и жезла пришлёт завтра своих людей, которые сопроводят уважаемых гостей к дому благородного Падлы-Тушхи. На что пришлось его поблагодарить ещё раз.

Я же задумался: брать завтра с собой Тагора или отправиться одному. Хотя последние два года интенсивного общения с тенхорабитами и купцами неплохо подтянули мой вохейский, что наглядно показали Цхолтум с Шутир-Шуфой, то и дело приходилось сталкиваться с незнакомыми словами и выражениями. Да и насчёт вроде бы понятного не было железобетонной уверенности в том, что мне всегда полностью доступен смысл фразы. Разузнать дорогу у встречных или поторговаться на рынке за кусок козьего сыра нынешний уровень языка мне вполне позволял, но вести деловые переговоры в одиночку, без помощи человека, хорошо знающего все тонкости и нюансы речи, было просто опасно.

С другой стороны точно также опасно оставлять моих папуасов одних без присмотра кого-либо из нас двоих. Особенно Гокурегуя. Лучше бы "зиц-председатель" вообще не знал вохейского…. Вон, опять уже успел напробоваться кислятины из заботливо принесённого слугою кувшина. Такутонку, правильно истолковав моё раздражение, изобразил лицом: "Ну что я могу поделать".

Проклятый ванимуев родственничек слушался только меня с тузтцем, да худо-бедно проныру-бонкийца, но даже в нашем присутствии то и дело накачивался вином до поросячьего визга. Буянить не буянил, просто сидел и доставал окружающих монологом, который становился всё более бессвязными, а когда доходил до кондиции, вырубался на месте. Но лучше бы он кидался на окружающих — по крайней мере, мои орлы, слегка намяв бока, элементарно бы скрутили дебошира и оставили просыпаться, как уже приходилось поступать с парой товарищей, не осиливших чересчур крепких для нетренированных дикарей заморских спиртных напитков.

Увы, мало того, что у уважаемого "зиц-председателя" в таком состоянии усиливалась врождённая любовь поговорить, так под воздействием алкоголя он начинал воображать себя не подставной фигурой, а действительно важным государственным деятелем, направленным Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками с поручением за границу. Сонаваралингу-таки же Гокурегуй начинал воспринимать чуть ли не как самозванца, который в нарушение воли Раминаганивы присоединился к посольству и присвоил неположенные полномочия. Меня с Тагором "господин чрезвычайный и полномочный" побаивался, потому бредни свои изливал на остальных "макак", в том числе и Такутонку. Бонкиец обычно хмурился, понимая, к чему может привести такое вот поведение родственника одного из самых дельных и толковых членов Совета Солидных и Разумных Мужей. Семеро оставшихся бойцов же откровенно забавлялись над несущим ахинею "зиц-председателем": приврать и преувеличить у папуасов проходит скорее по части искусства риторики, нежели морально осуждаемого, но не так же откровенно и глупо, тем более, испуганно замолкая при появлении "самозванца" и его "приспешника".

Увы, пройдоха Такутонку слабо представлял все возможные последствия: в глазах своих спутников Гокурегуй себя посмешищем выставляет — это невелика беда, а что будет, если без моего или тагорова пригляда к нам "на огонёк" заглянет какой-нибудь местный "фрукт". Остаётся только догадываться, чего наговорит и наобещает вообразившая себя самостоятельной марионетка. Нет, без присмотра мархонца оставлять нельзя. Бонкиец, хоть и успел доказать свою сообразительность участием в некоторых щекотливых делах, здесь плохая "нянька" — мало того, что перед ним "зиц-председатель" и взбрыкнуть вполне способен, так у Такутонку и познания вохейского на уровне: "здравствуй", "хорошо", "зарежу", "вино", "мясо" и "ноги раздвинь". Чего недостаточно для контроля над "господином послом" с просыпающейся по пьяни манией величия.

Потому утаскиваю экс-наёмника в дальний угол веранды. Там как раз стоит скамеечка, расположенная подальше от дверей и окон. Слуга тут же ставит рядом переносной столик, где появляется вино и фрукты с мясом. Тузтец лёгким наклоном головы благодарит его. Вытягиваем ноги, и, дождавшись исчезновения прислужника, я начинаю на папуасском: "Что скажешь про этого?"

— Не думал, что можно так быстро превратиться в пьяницу — прекрасно поняв, о ком идёт речь, качает головой тот, стараясь поменьше употреблять вохейских слов.

— Печально — продолжаю — Просто опасно оставлять его без присмотра. Моего или твоего.

— Согласен.

— На завтрашнюю встречу с Тушхой идти одному мне нельзя. Я недостаточно хорошо знаю вохейский. Но ты же нужен здесь, чтобы наш почтенный благородный посол — с сарказмом в голосе произношу присвоенное на время выполнения миссии звание Гокурегуя — Не пообещал местным пройдохам Солнцеликую и Духами Хранимую типулу-таками в жёны какому-нибудь "держателю печатей и жезла", а Пеу в качества приданного.

— Тогда надо искать Хиштту — мгновенно предложил Тагор.

— До следующего вечера найти его успеешь? — интересуюсь.

— Чего не успеть — усмехается мой ручной "дикий гусь" — Это в Шутир-Шуфе я дальше портовых кабаков с борделями не бывал. Здесь же почти весь город облазить успел: и когда учился в храмовой школе Шхишшхетаи, и когда наёмником служил.

— А причём эта школа? — недоумеваю — Она же на другом острове?

— Так он менее чем в дне пути от Шущим-Вохе. Когда плывёшь из Шутир-Шуфы сюда, то, если глядеть на восток, при ясной погоде даже видно с корабля верхушки храмов, стоящих на горе Хыыыл. Я каждые несколько месяцев здесь бывал. Денег у нашей семьи на эти поездки, конечно, не было, и мне приходилось наниматься на китвы, которые доставляют на рынки столицы свежую рыбу. Так что по приезду я сразу же отправлялся в Старые бани, чтобы избавиться от вони. Зато не просто бесплатно добирался, но и зарабатывал четверть чинва. Как раз хватало отмыться без особой роскоши да купить вина и еды на пару-тройку дней. На шлюх, увы, уже не оставалось. Но я тогда был молодой и наглый, так что девки давали и бесплатно. Даже дрались, чтобы дать мне — тут Тагор заржал.

— Неужели и, правда, дрались? — подначиваю бывшего "солдата удачи".

— Ну, было пару раз, таскали друг дружку за волосы — по-прежнему веселясь, ответил тот. И, мигом построжев — Ладно, я пойду. Не теряй меня, если до утра не вернусь. Здесь вряд ли может угрожать что-нибудь серьёзное. В Царской части города, куда ни плюнь, в стражника попадёшь, а те друзья, у которых Хиштта остановился, обосновались рядом с чистыми кварталами. Высокие здесь покровители у наших приятелей-тенхорабитов.

И, потратив минут десять на сборы, тузтец исчез в двери, ведущей на улицу, напоследок осадив резким окриком сунувшегося было к нему слугу.

Глава пятнадцатая

В которой герой сначала имеет весьма полезную и поучительную беседу, а затем получает меньше, чем он рассчитывал, зато совершенно бесплатно

Вернулся тузтец только на следующее утро. Причём не один, а с Хишттой.

— Приветствую тебя, Ралинга — сказал тенхорабит.

— Приветствую и я тебя, Хиштта — отвечаю — Тагор у вас ночевал?

— Нет — усмехнулся бывший "солдат удачи".

— Тебе что, девок в этом доме не хватает?

— Причём здесь девки — отмахнулся лучник — Нашёл Хиштту я быстро. И обратно пошёл не очень поздно. Но затем вспомнил про одно место, где можно встретить нашего брата-наёмника. Вот там и остался на ночь. Не беспокойся, вина я почти не пил. Так, горло смочил, чтобы ребята не смотрели как на дурака.

— Встретил кого-нибудь из знакомых? — любопытствую. Мой ручной "дикий гусь" непраздно время проводил.

— Знакомых — нет. Только знакомые знакомых попались. Я слышал про них, они слышали про меня — улыбнулся тузтец — Трое, а может быть и четверо, человек тебе на службу будут. Из них, правда, один калека, а второй желторотый юнец.

— Надеюсь, калека он не на голову? — спрашиваю.

— Нет, руку по кисть оторвало. Работу Туоелу трудно найти, денег особых не скопил. Сопляк его родственник. Молодого берут копейщиком, а Туоел при нём как слуга. Но боится за щенка. Я про него слышал. Опытный рубака — и мечом, и топором, и копьём. До десятника дорос. С "огненными жезлами" умеет обращаться.

— "Огненные жезлы", это хорошо — да, Тагор с пользой потратил ночь — А третий?

— Их отряд почти весь погиб. В вангрскую засаду на Лодисе попали. Одиночек неохотно берут в другие отряды. Особенно тех, кто может принести с собой неудачу.

— Что умеет?

— Мечник, копейщик, лучник. Несколько раз его отряду приходилось драться с укрийцами, вооружёнными "палеовийскими жезлами". Да и сам несколько раз стрелял из них. Так что имеет нужный нам опыт.

— А четвёртый, который не то будет, не то нет?

— Отрядный кузнец — сказал экс-наёмник — Из того же уничтоженного ванграми отряда. Но Цангароя могут взять в новый отряд, наплевав на неудачу.

— Такой хороший кузнец?

— Умеет чинить "жезлы".

— Значит, нужно его перехватить. Можешь ему пообещать обычную плату такому специалисту. Или даже полуторную.

— Обычная это два "повелителя" в месяц — ответил укоризненно Тагор — И доля с добычи.

— Тридцать шесть золотых в год — небрежно говорю — Если с чибаллой дела пойдут на лад, это будет сущая ерунда. В любом случае, деньги с её перепродажи тагирийцам нам нужно куда-то тратить. Почему бы и не на наём нужных Пеу мастеров.

Сам при этом думаю, куда такого кадра направить: я ни фига не пацифист, и понимаю необходимость военной промышленности, но душа просто вопит, чтобы определить его в помощь к Чирак-Шудаю.

Закончив с тузтцем, принимаюсь за Хиштту: "Чего нового говорят наши друзья?" Имею в виду, разумеется, всё, связанное с посольскими делами.

— Всё хорошо — отвечает ученик Шонека — Знающие люди, связанные с царским дворцом сообщают, что вас все считают обычными дикарями из-за пределов Шщукабы. Какое-то внимание уделяют только из-за того, что в вас имеет интерес семейство Тушха. Но его связывают с тем, что Пеу ближе всего к Икутне, где наместником один из клана Тушха. И успех вашего посольства нужен для дальнейшего продвижения Шиншоя по службе. Про чибаллу никаких слухов не ходит. И это хорошо.

— Не слышал ничего про скилнское посольство? — спрашивая тенхорабита — Они у нас в соседях, оказывается.

— Скорее всего, были в соседях — поправляет Хиштта — Их должны убрать из столицы. И вообще это не посольство.

— Вот как? Интересно.

— Говорят, они будут обучать войска Вохе на палеовийский лад. А посольство ещё в прошлом году приезжало на ирсийском корабле. И с тех пор посол Скилна сидит в Синем городе. Этих тоже ирсийцы привезли.

Вот как…. Тут, оказывается, наоборот дело обстоит: скилнцы помогать вохейцам собрались. Да, палеовийцы хорошо прочистили мозги прежним хозяевам океанов и морей, раз те готовы учиться у обитателей Юго-западного архипелага, считающихся на востоке неотёсанными полуварварами. Вот только, скорее всего, мало им это поможет. Последнее у меня вырывается вслух. Оба моих собеседника недоумённо смотрят на меня.

"Понимаете…" — начинаю я. Объяснить очевидные для человека двадцатого века вещи про экономику и её связь с устройством государства даже не пытаюсь. Вместо этого пробую донести до Хиштты с Тагором то, что будет ясно и жителям эпохи бронзы: "Оружие, которое могут сделать царские мастерские, всё равно будет хуже палеовийского. И неизвестно, когда сравняется с ним. Кроме того, если я правильно понял Вестника Шонека, то у тюленеловов все взрослые мужчины составляют войско. Как у тех же вангров. Только вооружено оно "огненными жезлами", а не копьями и топорами. В Вохе в лучшем случае можно рассчитывать на половину всех мужчин страны — никто ведь не даст оружия рабам, "сиротам" и "низшим". Но даже, чтобы снабдить "палеовийским жезлами" и тех, на кого царь может рассчитывать, понадобится очень много времени".

Насчёт всеобщей воинской повинности на Северном архипелаге это, конечно, только мои домыслы, достоверной информации нет. Но подобное вполне вероятно…. С одной стороны тамошнее общество индустриальное, что в нашем мире почти всегда шло рука об руку с призывной армией. С другой, если судить по карте, которую продемонстрировал скилнец, по площади Тюленьи острова сопоставимы с Вохе или Большой Укрией (то есть с островом, а не государством). И население их вряд ли больше вохейского, а тут живёт от трёх до пяти миллионов человек. А тюленеловам нужно контролировать морские коммуникации, растянутые на тысячи километров, при этом держа в повиновении население десятков больших и малых островов, попутно воюя со всякими недопокорёнными типа скилнцев и демонстрируя свою силу царям Востока. Всё это требует немаленькой армии и не меньшего флота. Так что из нескольких сот тысяч молодых мужчин призывных возрастов под ружьём держать приходится весьма серьёзный процент. К тому же принцип всеобщей воинской повинности позволяет маневрировать с численностью вооружённых сил: в случае обострения ситуации их всегда можно увеличить за счёт резервистов, а когда необходимость отпала — сократить, уволив в запас резервистов и тех призывников, у которых срок службы закончился.

"Ладно, это всё нас не касается" — обрываю сам себя — "Тагор сказал тебе, для чего ты нужен?". Хиштта пожал плечами: дескать, да, сказал. И я продолжаю: "В гости Тушха ждёт в начале четвёртой стражи. Своих слуг за нами он пришлёт к последнему гонгу третьей. Времени ещё достаточно, но его следует потратить с пользой. Сейчас мы втроём ещё раз обговорим условия, на которые можно согласиться, те, что ни в коем случае принимать нельзя, а также неважные, но которые будем выдавать за очень для нас важные". Тенхорабит и экс-наёмник согласно пожали плечами.

Когда пожилой слуга оповестил "уважаемых благородных гостей", что нас ожидает эскорт, присланный "благородным господином держателем печатей и жезла Падлой-Тушхой", я почувствовал себя точь-в-точь как в студенчестве перед экзаменом: хоть всё и обсудили ещё в пути, а сегодняшний "прогон" возможных вариантов диалога с представителем могущественного клана вохейских царедворцев был сродни повторению конспектов в ночь перед днём "Э", но точно так же остаётся ощущение чего-то недоделанного вперемешку со страхом "завалить" и отправиться на пересдачу.

Тузтец рявкнул: "Такитонку, Тонкетиру, отправляетесь с Сонаваралингой-таки. Доспех не нужен, только оружие. Остальные сидят здесь". Среди "макак" началось оживление — названные бывшим наёмником бойцы быстро нацепили топоры и мечи, остающиеся крутились рядом.

Я, Хиштта, Тагор и назначенные им в сопровождение воины прошли через центральный вход, выводящий на улицу. Возле ворот стояли два портшеза и возле них десяток охранников, вооружённых короткими копьями и мечами. Слуги, транспортирующие носилки, в отличие от телохранителей, никакого оружия не имели. И вообще, наряд у них был весьма куцый: одни набедренные повязки, почти как у моих папуасов. Ребята все, как на подбор, рослые, здоровые — мышцы буграми перекатываются. И внешне похожие: светловолосые, кожа, когда-то, наверное, была тоже почти белой, но под жарким вохейским солнцем успела загореть. Судя по всему, откуда-то с Лодиса, северной половины Восточного материка — среди тамошних обитателей как раз немало светлых европеоидов. Может быть, даже те самые вангры, упоминаемые то и дело тузтцем и Шонеком в качестве эталонных варваров.

Возглавлял присланное Падлой-Тушхой сопровождение вчерашний "полный писец", Чилок-Хитва. Предо мной с экс-наёмником он склонился в поклоне, который я бы по шкале раболепия поместил где-то посредине между "вежливым" и "подобострастным". На молодого тенхорабита же чиновник покосился несколько недоумённо.

— Этот будет переводчиком вместо меня — пояснил Тагор, изображая вежливую улыбку — С господином послом и его свитой следует оставить кого-нибудь, знающего вохейский язык.

— Кто он такой? — подозрительно спросил писец.

— Приказчик одного из купцов, которые ведут торговлю с Пеу — охотно выдал заготовленную "легенду" бывший "дикий гусь" — Мы нашли его через хозяина того корабля, что доставил посольство в Шущим-Вохе. Ему можно доверять — добавил тузтец, видя сомнение на лице Чилок-Хитвы.

— Ладно — недовольно буркнул тот — Пусть бежит за носилками — Мгновенно меняя тон, обращается к вашему покорному слуге, указывая на портшез, выглядевший несколько роскошнее второго — Прошу, господин Ралинга.

Мне не оставалось ничего, кроме как занять предложенное транспортное средство, проклиная рабовладельческий строй и про себя прося извинения у носильщиков. В общем, один к одному с крутившейся в ларьках звукозаписи попсово-приблатнённой песенкой про прокатившегося на рикше "челнока", у которого в голове крутилась мысль: "Прости меня за всё, китайский друг". "Полный писец" помог мне влезть внутрь и самолично задёрнул шторку, и через пару минут носилки были плавно подняты вверх, а затем опустились чуть вниз.

Как ни странно, поездка выдалась вполне приятной: портшез мерно покачивался в такт движению, надёжно покоясь на плечах рабов, выступающих амортизаторами, лёгкий ветерок задувал через щели в неплотно закрытых шторках. Я даже немного пожалел, когда путь подошёл к концу, и носилки так же осторожно опустились на землю. Всё тот же Чилок-Хитва любезно помог выбраться наружу. Его помощь, пожалуй, совсем не лишняя — местные "шагающие кареты" несколько тесноваты, для того чтобы вылезать из них самостоятельно. Что, впрочем, не такой уж и большой недостаток, учитывая, что портшезы используются только очень богатыми людьми. А тем всегда найдётся, кому помочь. Причём главное даже не цена самой по себе люльки с приделанными к ней жердями для переноски, а в том, что требуется минимум четвёрка крепких рабов или свободных слуг, которых следует хорошенько кормить. И покупка здоровых невольников, и наём свободных бедняков обходятся недешёво. Да и питание в городе достаточно дорого.

Выбравшись наружу, я осмотрелся: носилки стояли перед богатым двухэтажным особняком: облицовка цветным глазированным кирпичом прямо кричала о высоком статусе и владельца. Хиштта терпеливо ждал меня в паре шагов. Наш сопровождающий тут же потащил меня с молодыми тенхорабитом в ворота, сделанные прямо в стене дома. Короткий коридор, пара поворотов, подъём по лестнице, ещё один поворот, и мы выходим на широкую веранду второго этажа, с которой как на ладони виден чуэт.

— Господин — сказал Чилок-Хитва, обращаясь к сидящему за столиком мужчине лет сорока пяти, несколько грузноватому — Благородный Ралинга с Пеу и его переводчик.

Сказав эти слова "полный писец" исчез.

— Рад приветствовать благородного Падлу-Тушху, держателя печатей и жезла, верную опору Повелителя Четырёх Берегов — стараюсь произнести без запинки. Хотя на "Падле" всё же спотыкаюсь.

— Рад приветствовать благородного Ралингу в моём доме — отвечает хозяин — Этому — толстый волосатый палец обращается в сторону Хиштты — Можно доверять?

— Вполне — говорю — Уже были случаи проверить надёжность Шубаха. Я бы с радостью обошёлся без лишних ушей, но, увы, мои познания в вашем языке ещё неполны. Потому пусть будет под рукой тот, кто сможет помочь в случае затруднения.

Настоящее имя верного ученика Вестника Шонека лучше не называть. Да и вообще дружбу с тенхорабитами не стоит светить перед местным "большими людьми".

— Хорошо — соглашается дядя икутнского наместника, простирая руку в сторону свободных сидений около столика. Я охотно следую приглашению. Хиштта остаётся стоять.

Некоторое время мы молчим, изучая друг друга. Наконец Падла-Тушха начал: "Наш повелитель примет ваше посольство в конце этой луны". Я согласно пожал плечами: не так уж и долго ждать — "луны" считаются с того дня, когда появляется тоненький серпик месяца. Местное ночное светило полностью истаяло несколько дней назад, так что до начала нового цикла осталась от силы декада.

"На приёме ваш посол должен будет сказать ту речь, которую окончательно подготовите с помощью человека, присланного из Синего дворца. Он появится в вашем здешнем обиталище завтра или послезавтра. Так же придёт помощник одного из пяти младших распорядителей церемониями и объяснит, как нужно вести себя пред очами Повелителя Четырёх Берегов. А сегодня мы поговорим о содержании речи посла Пеу и ответные слова господина наших судеб Тишпшок-Шшивоя, да продлят боги его дни". Вохеец замолчал, отправив в рот дольку дыни, запил её разбавленным вином, и продолжил вновь.

"Свою речь посол должен начать с приветствия нашему повелителю от вашей правительницы. В речи этой он должен признать правительницу Пеу почтительной дочерью господина наших судеб". Подобный поворот с Тагором и Шонеком ещё дома обсуждался, потому я спокойно прервал словоизлияние придворного: "Лучше, если Солнцеликая и Духами Хранимая типулу-таками будет признана младшей сестрой". Падла-Тушха задумался, внимательно разглядывая меня.

— Это следует обсудить среди Мужей Совета — ответил он.

— Конечно, Пеу не сравнится с Вохе по населению, богатству жителей и мощи войск и флота — поясняю свою позицию — Но наш остров находится далеко от иных стран, и доселе типулу не вступали в сношения с иноземными правителями. Трудно будет объяснить подданным Солнцеликой и Духами Хранимой то, что она признает себя "дочерью" Повелителя Четырёх Берегов. Младшей сестрой ещё может признать.

— Я доведу до царских советников твои слова, благородный Ралинга — пожал плечами вохеец и продолжил — Ваш посол скажет речь, в которой попросит считать правительницу Пеу либо дочерью, либо младшей сестрой нашего господина. В ответ Повелитель Четырёх Берегов признает её или той, или той, как решат Мужи Совета. В качестве милости со стороны нашего господина типулу-таками будет даровано право покупать в Кабирше для нужд Пеу до десяти тысяч мер чибаллы. С уплатой на Икутне пошлины в один "повелитель" и два чинва с каждой меры.

Пошлина божеская. Но сможем ли мы найти покупателей на такие объёмы? И не нанесёт ли такой масштаб ущерба вохейским интересам? О чём я и говорю Падле-Тушхе.

"В западных землях Тагиры можно и двадцать тысяч мер продать" — усмехается хозяин, и продолжает солидно — "Урона Вохе не будет. В этом году построили первую большую плавильную печь "по-тенхорабитски". На ней уже получили первые сотни мер скилнского железа. И будут ещё две таких же печи. Так что через несколько месяцев хорошего железа будет много. А через год его будет во много раз больше, чем бронзы, которую можно получить из того количества чибаллы, на которое будет разрешение. Оружие для войск Повелителя Четырёх Берегов будут делать отныне из скилнского железа".

Они что, и пушки будут клепать из стали? Хотя, если у ирсийцев можно купить трубы для ружей, почему нельзя приобрести и для орудийных стволов.

Господин держатель печатей и жезла продолжает: "Правительница Пеу должна будет принять при своём дворе посланника Повелителя Четырёх Берегов, к советам которого она может прибегать в случае необходимости. Для защиты посланника нашего господина, да продлят боги его жизнь, и вашего острова с ним отправится отряд воинов, которые разместятся в удобных для обороны Пеу местах".

И такой вариант тоже предполагался. Я говорю Хиштте: "Будешь переводить, а то я боюсь сказать что-нибудь не так". И начинаю надиктовывать: "Я полагаю, что размещать на Пеу большой отряд вохейских воинов не следует. Потому что это может вызвать подозрения у тагирийского наместника Страны чёрных. Что может помешать как торговле с Тагирой, так и вызвать недоразумения между Вохе и Тагирой. А сейчас, когда главный враг всех государей Востока тюленеловы, лишние ссоры между странами никому не нужны".

Тенхорабит быстро перевёл сказанное. Падла-Тушха, выслушав перевод, посмотрел на меня с уважением. "Да, ты, благородный Ралинга, прав" — ответил он, подумав — "Размещение большого отряда ни к чему. Это может повредить нашему делу и интересам Вохе. Сотни воинов для сопровождения посла будет достаточно. Цаб, или даже два, как предлагали некоторые, посылать не стоит. Тагирийцев лишний раз раздражать не следует".

— Тем более что для обороны Пеу нужны скорее корабли, чем пешие войска — говорю, и следом предлагаю — А вот военным кораблям Повелителя Четырёх Берегов мы можем предоставить право постоянно находиться в главном порту нашего острова. Тагирийцам типулу-таками готова предоставить точно такое же право. Только с военными кораблями у "чёрных" плохо обстоит. Те, что есть, вряд ли смогут преодолеть открытое море между Пеу и Тагирой.

Господин держатель печатей и жезла, оценив юмор сказанного, жизнерадостно заржал, хлопнув себя по колену. Похоже, я сумел расположить дядю моего икутнского друга-наместника к себе.

"Это ты хорошо придумал, друг Ралинга" — вытерев слёзы, ответил вохейских вельможа — "Господин наших судеб ценит хорошие шутки".

"Также наместник Страны чёрных может прислать своего советника к типулу-таками. И она будет слушать его советы. Но поступать ли по ним — это будет решать посланник Повелителя Четырёх Берегов" — вношу следующее предложение через Хиштту. Этого, кстати, во время мозговых штурмов с участием тенхорабитов и Тагора не предлагалось. Пришло в голову только сейчас, экспромтом. Но идея показалась мне удачной. Падле-Тушхе, по видимости, тоже. Конструирование этакого буфера, формального вассала сразу двух могущественных держав, но при преобладании на деле вохейского влияния. Конечно, с точки зрения государственного престижа лучше было бы не делиться патронатом с кем-либо ещё, тем более что реально тагирийцы ничего не смогут сделать — ну разве что торговлю перекрыть. Однако, скорее всего, ради олова они потерпели бы и лёгкий щелчок по носу. Но здесь забота о пользе страны вступала в противоречие с коммерческими интересами клана Тушха и их союзников.

— Хорошо — ответил мой собеседник — Мы с отцом подумаем, как преподнести это предложение, насчёт одновременного присутствия при дворе типулу-таками посланников и Вохе, и Тагиры нашему повелителю, да продлят боги его правление.

— А какую должность занимает твой отец, благородный Падла-Тушха? — интересуюсь с максимальной вежливостью: тенхорабиты как-то не сподобились снабдить меня данной информацией, а она лишней точно не будет.

— Мой отец, Чихал-Тушха, один из семнадцати нынешних Мужей Совета, которые помогают нашему господину Тишпшок-Шшивою в управлении державой — отвечает хозяин, приосанившись.

— Спасибо за разъяснение — говорю по-вохейски, изображая лёгкий вежливый поклон. Да, крыша самого высокого уровня….

Господин держатель печатей и жезла отправил в рот очередную дольку дыни. Я последовал его примеру — только вместо желтоватого ломтика взял фрукт, похожий на персик. И им, судя по всему, и оказавшийся. Только кислым чересчур — то ли в местном бронзовом веке не успели ещё вывести нормальных, то ли им такие нравятся. Ну, судя по тому, какое здесь вино пьют, возможно, у них вкусы такие.

Некоторое время мы жевали фрукты, запивая очень разбавленным вином. Тут я вспомнил о Хиштте и машинально повернулся к нему: тенхорабит так и стоял слева от меня, сглатывая слюну. Чёрт, как-то неудобно перед парнем. Я спросил вельможу: "Можно моему переводчику что-нибудь дать поесть?" Падла-Тушха привстав, дотянулся до стоящего на пристенном выступе колокольчика. Хотя как сказать, "колокольчика" — в высоту сиё устройство было сантиметров тридцать. И позвонил в него. Через минуту появился прислужник. Хозяин что-то неразборчиво произнёс, указав пальцем на моего спутника. Слуга коротко пожал плечами и тут же исчез, вскорости вернувшись с большой лепёшкой, на которой лежали куски сыра и сушёные фрукты. Поставив еду на скамеечку рядом с Хишттой, он удалился. Тенхорабит коротким поклоном поблагодарил хозяина дома за оказанную милость и принялся за трапезу.

Отдав должное яствам и питью, вельможа вновь обратился к делам. "Чибалла в Кабирше стоит сейчас десять с половиной "повелителей" за "меру". В Стране чёрных "мера" стоит тридцать один золотой" — начал он.

— В прошлом году мы его покупали в Кабирше почти за одиннадцать "повелителей", а тагирийцы брали всего за двадцать пять.

— Нынче чибалла в Кабирше подешевела — ответил Падла-Тушха — А в Стране чёрных по-прежнему дорога.

— Хорошо. Хотя разница невелика — говорю — Меня и моих друзей больше волнует, какой размер благодарности за содействие не будет оскорбителен для наших друзей здесь и на Икутне.

— Десять "повелителей" с "меры" будет достойной благодарностью — улыбается хозяин.

Ни хрена себе, у этих "абреков" аппетиты. Десять с половиной золотых обойдётся покупка олова, плюс пошлина — уже набегает почти тринадцать портретов Тишпшок-Шшивоя. Ещё десятку нашим "друзьям" отдай…. Что остаётся? Чуть больше двух "повелителей" с каждого слитка…. И как делить эти несчастные гроши между участниками "Оловянной компании"?

— При нынешних ценах на чибаллу в Тагире с одной "меры" нам будет совсем мало доставаться — говорю — Всего два "повелителя". А если у "чёрных" цена упадёт, то вообще не будет прибыли. А десять тысяч слитков должны её сбить. Да и в Кабирше цена может расти. Там же сейчас, как я понял, из-за запрета поставок в Страну чёрных избыток чибаллы? И цены снижаются поэтому?

— На сколько согласны вы? — сухо спрашивает вельможа.

— Можно поделить прибыль пополам — предлагаю — Это будет справедливо. Сейчас, когда после уплаты пошлины на Икутне она составляет двенадцать "повелителей", шесть из них вам, шесть нам. Если в Тсонго-Шобе цена снизится, или в Кабирше повысится, то будем делить уже новую прибыль.

— Разница не двенадцать золотых, а двенадцать с лишним — замечает Падла-Тушха.

— Ну так мы не включили в расходы затраты на строительство и поддержание на плаву кораблей, а также расходы на продовольствие для моряков.

— Ладно — недовольно буркнул мой собеседник — Но попробуйте только обмануть — голос его приобрёл угрожающие нотки.

— Зачем нам обманывать тех, кто помогает увеличить размер торговли? — спрашиваю, а сам думаю, чего эта мафия может сделать мне лично и моему острову в случае, если заподозрит в нечестной игре. По большому счёту, даже с привлечением всей мощи Вохе, вряд ли потянут полноценную блокаду побережья, не говоря уж о десанте и оккупации страны.

Потом я добавляю: "Надеюсь, на ту чибаллу, которая будет использоваться на самом Пеу, необходимость делиться не распространяется?"

— Нет — гостеприимный хозяин усмехнулся — А для того, чтобы у вас не было соблазна обмануть и выдать часть чибаллы, которую продаёте дальше, за ту, что идёт на ваши нужды, посланник или кто-то из его свиты будет следить за торговлей со Страной чёрных.

— Хорошо — отвечаю.

Покончив с обсуждением дел, мы ещё немного поговорили о том, о сём. Господин держатель печатей и жезла поинтересовался насчёт моих впечатлений от Икутны и своего племянника. Судя по несколько скептическому выражению, не сходящего с лица собеседника, пока я повествовал о тех развлечениях, коими скрашивал наше пребывание в Цхолтуме Шиншой-Тушха, дядя его был не самого лучшего мнения о младшем родственнике.

Затем поговорили о тех трёх городах, где мне довелось побывать. Тут я удачно ввернул про развернутое ирсийцами строительство в порту, а затем плавно перевёл заговор на вопрос, легко ли попасть на приём к послу Заокраинного Запада. Падла-Тушха моментально помрачнел и ответил: "Сейчас ирсийцам не до приёма посетителей. И вообще, не советую в ближайшее время иметь с ними дела". Причём таким тоном выдал это, что сразу же расхотелось уточнять, почему. После чего повисла неловкая пауза, которую вельможа прервал словами: "Я был бы рад ещё пообщаться со столь интересным собеседником, как благородный Ралинга, но, к сожалению, у меня сегодня ещё много дел, связанных со служением господину наших судеб, да не оставят его боги своей милостью".

— Приятно иметь дело со столь умным и мудрым человеком, благородный Падла-Тушха — ответил я с лёгким поклоном, вставая из-за столика.

— Я тоже нахожу нашу беседу занимательной и достойной благородных мужей — пожал плечами господин хранитель печатей и жезла.

На сём мы раскланялись.

На улице ожидали портшез и охрана. Поглядев на Хиштту, мне как-то неудобно стало, что тот будет опять бежать рядом с носилками, потому я сказал Чилок-Хитве, указывая на транспортное средство: "Это не надо. Я хочу прогуляться своими ногами, город посмотреть".

— Как желаете, благородный господин — ответил тот, пожав плечами — От охраны, надеюсь, не откажетесь?

— Нет. Пусть сопровождают — отрезаю. Разговор с надутым вохейским индюком несколько вывел из равновесия, так что обращаюсь с "полным писцом" на грани грубости. Впрочем, чиновнику подобное отношение, видать не в диковинку, не смотря не на самую последнюю ступень в местной иерархии.

Чилок-Хитва с парой охранников, нёсших факелы, топал впереди, следом я с Хишттой, за нами Такитонку и Тонкетиру, а замыкали процессию остальные сопровождающие.

— Не знаешь, чего наш друг так помрачнел, когда я спросил его про ирсийское посольство? — интересуюсь у тенхорабита на папуасском.

— Нет. Не знаю — верный ученик Шонека легонько мотнул головой.

— Можно через ваших договориться о встрече с кем-нибудь из посольства? — спрашиваю.

— Я поговорю с советом общины. Такой вопрос придётся решать через местного Вестника. Сам понимаешь, к ирсийцам просто так с улицы не придёшь — отвечает Хиштта — На это может уйти несколько дней

— Время у нас есть — говорю утверждающе — Во дворец к местному типулу-таки позовут не завтра и не послезавтра.

— Лучше было бы договориться встрече с ирсийцами через здешних хозяев — говорит Хиштта после некоторого молчания — Чтобы лишний раз их не злить.

— Ты сам слышал, что мне ответил этот отожравшийся амк.

Дальше мы шли в молчании. На улицы вохейской столицы уже спустилась тьма, нарушаемая лишь редкими факелами или фонарями городской стражи и поздних прохожих вроде нас самих. Вообще-то жизнь вовсю бурлила за запертыми воротами домов. О чём свидетельствовали как доносящийся из чуэтов разнообразный шум, так и отсветы пламени костров, горевших во внутренних дворах, создающие игру теней на стенах и деревьях. Но это всё внутри, снаружи же только немногочисленные огоньки в руках путников и звуки шагов по тщательно подогнанным плитам.

В таких условиях рассмотреть что-либо, кроме пляшущих по камню стен и веткам с листвой отблесков от дворовых очагов, не представлялось возможным. Да и на них не поглядишь больше минуты-другой — иначе потом будешь долго привыкать к тьме перед носом. Так что экскурсия вышла не вполне удачной.

Добравшись до нашего местообитания, я попрощался с Хишттой, который напоследок пообещал "поговорить со старейшинами и Вестником". Имени местного патриарха тенхорабит не называл, видимо опасаясь, что его сможет расслышать "полный писец".

Тузтец встретил меня на веранде.

— Как? — коротко спросил бывший "дикий гусь".

— Могло быть и хуже — отвечаю столь же коротко — Без меня ничего не случилось?

— Гокурегуй уже уснул. Прямо здесь за столом — отчитывается Тагор — Как обычно говорил всякую ерунду. Твои "макака" веселились. Я им не мешал. Что-то ты не очень весел, друг Ралинга — добавил он в конце.

— Ладно. Надеюсь, оставшееся до приёма время он будет под надёжным присмотром. А веселья мало. Наши друзья имеют хороший аппетит. Представляешь, хотели себе забирать почти всю выручку от торговли. Но в итоге сошлись на половине.

— Да, эти не подавятся — соглашается экс-наёмник и тут же добавляет — Я отлучусь ненадолго?

— К своим собратьям по прежнему ремеслу? — интересуюсь.

— Да — говорит тузтец — Надо сообщить, что ты готов взять их на службу. Особенно Цангорою. Чтобы его никто не успел переманить. Нужно было бы днём ещё сделать это, да нашего благородного посланника нельзя было оставить одного.

— Хорошо. Иди.

— Заодно Хиштте нескучно будет к себе возвращаться. Да? — Тагор хлопнул молодого тенхорабита по плечу. Тот недовольно скривился: в отличие от Шонека к остальным Идущим Путём Истины и Света мой ручной "дикий гусь" относился с некоторой снисходительной иронией, которую не стеснялся высказывать при случае.

— Хорошо было бы мне самому посмотреть на твоих приятелей — немного подумав, предлагаю бывшему наёмнику — Только этот амк, дорвавшийся до бесплатного пойла, мешает.

— Да ладно — успокаивает меня тузтец — Не имея опыта общения с этой братией, трудно судить, какие из них мастера своего дела. Мне-то можешь доверять, друг. Тебе всё равно пришлось бы говорить с ними через третьи уста и уши. Вохейский иные из них знают ещё хуже тебя. Да и не надо наших хозяев лишний раз удивлять или пугать: если мои отлучки из нашего здешнего жилища соглядатаи ещё могут отнести на тот счёт, что я по кабакам шляюсь, то насчёт тебя, не знаю какие мысли их посетят.

— Тогда полностью доверяю тебе. Только сразу предупреди, что первые деньги они получат на Пеу — сообщаю Тагору — Сейчас, если им не на что жить, можешь выдать небольшой задаток. Сколько, сам решишь, главное, чтобы хватило на еду и оплату постоялого двора.

— Их можно поместить до отплытия на Пеу у наших братьев — вмешался Хиштта.

— Хорошо, если так — соглашаюсь — А переправим их на остров на тех шухонах, что в Шутир-Шуфе сейчас строят. Нечего людям Повелителя про них знать.

— Будет сделано — чуть ли не хором произносят тузтец и тенхорабит.

— Можете идти — разрешаю.

Проводив этих двоих, я пошёл отдыхать: дел на сегодня больше никаких не было, из "макак" никто не лез с просьбами, "зиц-председатель" дрых без задних ног. Пора и мне расслабиться.

Следующие два дня прошли в бешеном темпе: с самого утра заявился специалист по придворному этикету, который для начала прочитал лекцию по правилам поведения в резиденции Повелителя Четырёх Берегов и особенно пред ним самим. Причём речь господина старшего писца Хитвы-Хитвы изобиловала заковыристыми оборотами из местного аналога "торжественного языка". Слава предкам-покровителям, Тагор был уже "дома", и проблем с переводом не возникло. Когда тузтец вернулся, я не знал, равно, как не успел экс-наёмник отчитаться и насчёт ночных переговоров со своими бывшими коллегами. Потому как в оборот всю нашу компанию взяли крепко: после устного вводного инструктажа, занявшего добрую половину "стражи", начались "практические занятия" — вохеец принялся гонять папуасов, и меня с тузтцем за компанию, по чуэту, отыгрывая то вход во дворец, то подход к трону.

Довольным он при этом не выглядел, постоянно бурчал что-то себе под нос, изредка визгливо выговаривал нашему главному переводчику очередную порцию претензий. Бывший "дикий гусь" тут же принимался передавать ценные указания остальным. "Макаки" офигевали от дурацких, с точки зрения любого не то что регоя, но даже и ганеоя, требований. Я же относился к дрессировке с философским спокойствием: и в моей прежней жизни хватало условностей, лишённых смысла, да и иные из правил папуасского этикета были таким же идиотизмом для жителей Шщукабы, каким для моих орлов нормы поведения пред очами Тишпшок-Шшивоя.

После обычной послеполуденной "сиесты" Хитва-Хитва продолжил издеваться над бедными нами. Особенно страдал Гокурегуй, лишённый возможности прикладываться к кувшину с вином. Наконец, когда внутренний двор стал погружаться в предвечерние сумерки, помощник дворцового церемониймейстера счёл свою работу на сегодня оконченной и отбыл восвояси, пообещав завтра продолжить. Вымотавшийся за день народ расползся по комнатам. Такое ощущение, что никто, кроме меня, не обратил внимания на угрозу старшего писца. Да и я, если честно, особо не думал о следующем раунде дрессировки — до того вымотался.

А с утра мы стали свидетелями эпической битвы представителей разных структур при вохейском царском дворе. Хитва-Хитва заявился буквально на минуту раньше, чем появился ещё один персонаж: этот оказался "полным писцом", представляющим внешнеполитическое ведомство. Пришёл господин Тырка-Шурым не с пустыми руками, а с заготовкой речи нашего чрезвычайного и полномочного (хотя, если тот продолжит спиваться и дальше такими же темпами, то скоро будет "упал намоченным") посла и ответного спича Повелителя Четырёх Берегов, а также черновиком договора между Вохе и Пеу.

Каждая из сторон полагала именно свою сферу ответственности наиболее нужной, да и собственную персону тоже оба считали более важной, нежели конкурента. Причём более высокий ранг представителя местного аналога МИДа уравновешивался статусом церемониальной части дворцового хозяйства, по какому-то бронзововековому изгибу мышления считавшейся выше, чем отвечающая за внешнюю политику.

В итоге этим двум пришлось пойти на компромисс: Хитва-Хитва получил временную власть над душами и телами всех участников посольства, кроме вашего покорного слуги с Тагором. Нами же занялся Тырка-Шурым. Учитывая, что никакого желания ни у меня, ни у экс-наёмника изображать болванчиков в постановке китайских церемоний в вохейском исполнении не было, к изучению дипломатических документов мы подошли со всей тщательностью — причём безо всякого сговора между мной и тузтцем.

Под визгливые окрики старшего помощника младшего церемониймейстера, долетающие со стороны чуэта, а мой ручной "дикий гусь" внимательно вчитывался в столбцы иероглифов "высокого письма", переводя содержимое мне, иногда со своими комментариями. Я переваривал услышанное, экс-наёмник озвучивал то и дело замечания, тут же фиксируя их на отдельном листе. Чиновник делал свои пометки в некоем подобии блокнота: стопка бумаги в деревянной обложке. У меня почти такой же в Хау-По был….

Провозились мы с бумагами до полуденного отдыха. Если тексты речей особых возражений не выхвали, то сам договор был просто испещрен пометками. Наконец Тырка-Шурым собрал свою "канцелярию", встал, попрощавшись со словами: "Благодарю благородных Ралингу и Тагора за замечания и пожелания. Я донесу их до господина Чихал-Тушхи, мужа совета и брани". Затем он отвесил стандартный полупочтительный-полураболепный поклон и отбыл восвояси.

Во второй половине дня пришлось, конечно, потопать по внутреннему двору вместе со всеми под аккомпанемент воплей Хитвы-Хитвы. Но неполную "стражу" дрессировки я выдержал легко. Настолько, что хватило сил дождаться Хиштты с известием о назначенной на послезавтра встрече с человеком из ирсийского посольства. Заодно тенхорабит сообщил последние новости. В частности, получили объяснение как слова Падлы-Тушхи о том, что представителям Заокраинного Запада сейчас не до общения с посторонними, так и совет держаться от них подальше.

Единоверцы Хиштты отличились в провинции Шлуут, лежащей к северу от вохейской столицы. Неспокойно в тех краях было ещё с весны: из-за неурожая тамошние крестьяне начали массово отказываться платить подати. Несколько раз уже доходило до открытых столкновений бунтовщиков с отрядами благородных и приданными тем в помощь подразделениями Ослиного цаба, постоянно расквартированного в Шлууте. Скорее всего, дело бы ограничилось расправами над заводилами вперемешку с временными уступками простонародью со стороны "сильных мужей", но тут вмешались местные Идущие Путём Истины и Света.

Почему бедняки, прежде охотно вымещавшие злобу и бессилие перед властьимущими на тенхорабитах, в этот раз пошли за сектантами, оставалось непонятным. Верный последователь Шонека, по крайней мере, не знал. Но факт остаётся фактом: в добром десятке селений жители мало того, что выгнали представителей царской администрации и многих благородных, вдобавок, они захватили и разгромили храмы Цилты Повелителя Распускающихся Листьев, Солнечного Бога Гумаш-Ырая, Тунгала Воителя и Лимры Поющей у Моря, устроив в них тенхорабитские молельни.

Учитывая, что ирсийцы в глазах и обывателей, и властей были друзьями и покровителями Людей Света и Истины, положение посольства было сложным. И так отношение к представителям Заокраинного запада не ахти.

Длинный пассаж Хиштты о неприятностях, которые намечаются, в свете последний событий, у сделавших ставку на дружбу с Ирсом кланов вохейской знати, равно как и о спорах среди тенхорабитов вокруг действий шлуутских единоверцев, я пропустил мимо ушей. Отметил только мимоходом про себя, что Тушхи а, следовательно, и наш оловянный бизнес пострадать не должны. И насчёт возможных гонений на всех представителей секты без разбора зарубку в памяти сделал: на досуге нужно прикинуть, каких специалистов можно заполучить к себе на Пеу, пользуясь очередными проблемами Людей Света и Истины.

Ирсиец оказался обычным мужиком лет сорока с небольшим: темноволосым, с намечающейся на затылке лысиной, внешне похож на какого-то южного европейца или выходца с Кавказа, так что на фоне жителей Внутриморья в глаза не бросался. Особенно, учитывая, что одет он был в обычные вохейские юбку и накидку.

Разговаривать с ним пришлось через Хиштту. Тему беседы с молодым тенхорабитом мы согласовали заранее. И это хорошо. Потому что иначе вряд ли я бы много из себя выдавил — слишком уж увлёкся догадками насчёт национальной принадлежности этого самого "Сшанро", как его представил местный Вестник, приведший представителя Заокраинного запада в домик уличного торговца, где и состоялась встреча.

Сам я сюда пришёл в сопровождении двух крепкого вида ребят, в руки которых передал меня наш переводчик в трактире в "чёрной" части Шущим-Вохе. Причём мои проводники немало попетляли по нижнему городу — то выходя в благополучные кварталы у внутренней стены, то забираясь в натуральные трущобы. Какими подпольными тропами вели посольского работника, не знаю.

Соратник Шонека бодро выдал мое предложение насчёт установления взаимовыгодной торговли и, просьбу — не могут ли ирсийцы изготовить школьные учебники для детей Пеу.

Дипломат спросил на вохейском Хиштту. Акцент, конечно, у "Сшанро" жуткий, но смысл понять я сумел: вопрос, разумеется, о том, чем богат наш остров. Тенхорабит повернулся ко мне, дабы перевести.

— Тонопу вывозят от нас — опережаю своего толмача — Баки, кой выращивают, пальмы трёх разных разновидностей: из двух муку на лепёшки получают, из плодов третьей масло делают. Медь недавно плавить начали.

Тенхорабит начал переводить. Ирсиец пару раз задавал уточняющие вопросы. Затем ответил. Судя по всему, ничего хорошего он не сказал.

— Брат Сшанро сожалеет, но ничего из того, что может предложить Пеу, вряд ли будет интересно Ирсу. Медь они могли бы у вас покупать, но ради тех десятков или сотен мер, которые сможет обеспечить Шудай, корабль никто посылать не станет.

— Про учебники он что сказал? — спрашиваю.

— Пока ничего — Хиштта виновато покосился на меня — Сейчас переспрошу.

Очередная порция вохейского шипения с обеих сторон продолжалась несколько минут.

— Он сказал, что если будет даже не образец, а просто содержимое, которое нужно печатать, то сделают столько, сколько нужно людям Пеу — выдал тенхорабит итог "перешипа".

— Любое количество? — уточняю я — Даже двадцать или пятьдесят тысяч?

Поскольку, за отсутствием в языке Пеу числительных больше тысячи, употреблял я вохейские термины, Хиштте даже не пришлось переводить. Дипломат усмехнулся и что-то спросил у него.

— Брат Сшанро спрашивает, зачем тебе столько книг?

— Только в Хоне, Вэе, Текоке и Бунсане с Тинсоком не меньше десяти тысяч мальчиков возрастом до десяти лет, которых имеет смыл учить письму и счёту — отвечаю.

Толмач передаёт мои слова. Кажется, я сумел удивить представителя Заокраинного запада.

— Он спрашивает — переводит тенхорабит — Ты, в самом деле, хочешь сделать грамотными всех жителей своего острова?

— Для начала тех земель, в которых моя власть крепка — говорю.

— Брат Сшанро сказал, что Ирс поможет тебе в любом случае — верный соратник Шонека пересказывает слова посольского работника, а тот что-то быстро пишет в книжице с обложкой из какого-то синтетического материала.

— Хорошо, тогда я прикажу Шонеку и его ученикам подготовить книги по письму и счёту на языке Пеу. Передадим в посольство через твоих здешних собратьев.

Хиштта послушно перевёл. Ирсиец улыбнулся, и ответил длинной фразой.

— Брат Сшанро обещает, что посольство Ирса в Шущим-Вохе твой заказ выполнит, как только им будут предоставлены составленные учебники. Напечатают столько, сколько будет нужно. Хоть пятьдесят тысяч.

— Скажи, что Сонаваралингатаки, глаза, уста и десница Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками Раминаганивы, заранее благодарит почтенного Сшанро.

— Сшанро говорит, что его участие в этом деле не стоит благодарности. Благодарить нужно народ Ирса, который всегда готов помочь желающим приобщиться к новым знаниям — переводил тенхорабит речь дипломата — Брат Сшанро приятно удивлён, что в столь отдалённом от признанных центров Хшувумушщи месте, как твой остров, среди наделённых властью есть люди, смотрящие очень далеко в будущее. Он хотел бы поговорить с Сонаваралингой-таки ещё, но сейчас брат Сшанро вынужден прервать беседу, ибо его ждут дела.

— Рад был пообщаться с посланником Ирса — отвечаю — Жаль, что дела не позволяют почтенному Сшанро уделить мне больше времени. Мне бы хотелось послушать о жизни в стране Ирс.

Тот же порывисто встал, обвёл всех сидящих в комнате, улыбнулся уголками губ, на прощанье вскинул на уровень плеча согнутую в локте правую руку со сжатым кулаком и вышел.

Глава шестнадцатая

В которой герой выступает в несколько неожиданной для самого себя роли

"Ветер по морю гуляет, и кораблик подгоняет" — крутилось в голове пушкинское. В нашем случае, правда, "корабликов" было целых четыре: два наших шухона, только что сошедших со стапелей тоутской царской верфи, и два парусника вохейского Флота Внешнего Моря. Посудины Старшего Брата нашей правительницы несколько уступали первенцам "Оловянной компании", даже нагруженным чибаллой, в скорости, зато намного превосходили в размерах и грузоподъёмности. Потому движение эскадры определяли именно наши новые друзья.

Мне, к сожалению, не удалось отвертеться от сомнительной чести, вместе с нашим "упавшим намоченным", плыть на "Копье Шхиштубала", в компании посла Повелителя Четырёх Берегов и его свиты. Тагору же посчастливилось избежать общества столь высокопоставленной особы, оказавшись с остальными папуасами, размещёнными пассажирами на "Молоте Тинхи". А новые приобретения нашего торгового общества — "Пилапи Великий" и "Каноку Завоеватель" — кроме шести сотен слитков олова везли принятых на службу наёмников и очередную партию тенхорабитов.

Причём, в отличие от предыдущих групп сектантов, эта поголовно состояла из квалифицированных ремесленников. Здесь были специалисты самых разных профессий, но выделялась среди них сплочённая кучка мастеров, до недавнего времени работавших на металлообрабатывающей мануфактуре столичного вельможи, ставшего первой жертвой разборок среди вохейской знати, спровоцированных восстанием, в котором засветились Люди Света и Истины.

Простая смена хозяина, на первый взгляд, не грозила серьёзными неприятностями рядовым кузнецам и литейщикам — никто же не собирается резать курицу, несущую золотые яйца. Но тенхорабиты начали разбегаться: одно дело работать на уважающего их веру и неплохо разбирающегося в производстве и связанных с эти тонкостях и проблемах Кушму-Тухчу, а совсем другое — иметь дело с Тушхами, для которых мастерская не более чем источник денег.

Ещё двое из числа пассажиров вели себя тише воды ниже травы, и об их профессиональной принадлежности никто, кроме посвящённых не знал. Что и понятно: если до работников частного предприятия вохейским властям особого дела не было, то изготовители "палеовийских жезлов" из царской оружейни стояли на особом учёте.

Хиштта планировал вообще отправить их на попутных купцах "односторонними" матросами, причём порознь. Но я, помня, что лучше всего прятать листья в лесу, решил, что рядом с вохейским посольством беглецам проще остаться "невидимыми". Так и вышло: относительно сложно было им попасть только на борт "Пилапи Великого", а ни в Шутир-Шуфе, ни в Цхолтуме никому не пришло в голову проверять на предмет подозрительных пассажиров корабли, относящиеся к эскадре, посланной Повелителем Четырёх Берегов в "визитом доброй воли" к иноземной правительнице.

Что до самого посла….

Господин Мудая-Хитва, чьё назначение было результатом малопонятной мне подковёрной борьбы в окружении Тишпшок-Шшивоя, мне отчасти напоминал икутнского наместника, хотя и принадлежал к партии, враждебной нашим "друзьям" Тушхам. Дядя Шиншоя уже успел высказаться насчёт "конкурирующей фирмы" в беседе, которую мы с ним имели на прощание: дескать, не знают, как нагадить, так сунули на должность посла своего никчёмного родственничка. По словам держателя печатей и жезла, никто из посторонних ничего об оловянных махинациях ещё не успел разнюхать, и клан Хитва своего человека пропихнул сугубо "из вредности", чтобы Тушхам жизнь мёдом не казалась.

Языковый барьер немного мешал общению с благородным Мудаей (ну и имечко мужику дал родной папаша), но первое впечатление о нём полностью подтверждало версию Падлы-Тушхи: дослужившийся до цбу-шихета, по-военному прямолинейный, представитель вражеского клана мало подходил в качестве участника интриг при дворе иноземной правительницы.

Обстоятельства, заставившие свежеиспечённого командира гвардейского цаба переквалифицироваться в дипломаты, были довольно туманными. Дядя моего друга-наместника отделался самыми общими фразами. Информаторы-тенхорабиты ничего, кроме слухов, сообщить не смогли. Но, судя по однообразию сплетен, касающихся персоны бравого вояки, нужно было "шершать ляфаму". Что именно вызвало монарший гнев, только благодаря высокопоставленным родственникам вылившийся не в заключение в каменный мешок или удавливание по-тихому, а всего лишь в замаскированную ссылку, оставалось только догадываться. Хиштта пересказал добрый десяток гуляющих по Шущим-Вохе версий: от массовой дефлорации незамужних девиц из аристократических семей до аналогичных по масштабу деяний в гареме Повелителя Четырёх Берегов.

Два пункта оставались неизменными во всех вариантах: явно амурная подоплёка превращения бравого вояки в посла, а также сугубо гетеросексуальный характер действий Мудаи. Впрочем, свою аномальную для местных ориентацию строго на противоположный пол он недвусмысленно продемонстрировал, протащив на "Копьё Шхиштубала" наложницу. Разумеется, славный представитель рода Хитва выдавал девку за обычного мальчика-раба для сексуальных утех, но никого эта неуклюжая попытка соблюсти нормы приличия не обманывала. Ретабушва, капитан корабля, и все его офицеры старательно делали вид, что не замечают творимого высокородным пассажиром безобразия — ни характерного шума из его каюты по нескольку раз в день, ни ежевечерних омовений наложницы на нижней палубе возле гальюнов, когда никого из экипажа в тот закуток не пускал слуга с характерной внешностью евнуха.

Чисто теоретически командир четырёхпалубной громадины был равен в вохейском аналоге табеля о рангах цбу-шихету, а принадлежность "Копья Шхиштубала" к линейному флоту Внешнего моря автоматом приравнивала его к гвардии. И имел все права, как первый после царя и бога на вверенном судне, указать пассажиру на общепринятые нормы поведения, а в случае упорства со стороны Мудаи и принять соответствующие меры. Но выслужившийся до нынешнего своего звания благодаря собственным талантам кораблеводителя и руководителя сын перешедшего на службу к вохейцам тоутского "морского сотника" прекрасно понимал, что не ему искушать судьбу, переча представителю одного из могущественных семейств страны.

Так и протекала корабельная жизнь: господин посол предавался своим утехам, команда же демонстративно обращала на него внимания только в пределах того минимума, без которого совсем уж не обойтись в общении между экипажем и пассажирами.

Причём сам герой-любовник нисколько не тяготился объявленным ему бойкотом. Не знаю уж в чём дело: то ли аристократическое высокомерие потомка Хитвы Сжигателя Своих Кораблей, то ли явная тупость и непонимание мотивов окружающих.

Меня и Гокурегуя, впрочем, вохейские флотские заморочки не касались. Так что я не терял время, в беседах с благородным цбу-шихетом пытаясь понять, что за фрукта подсунули в качестве полномочного представителя "старшего брата" при дворе Солнцеликой и Духами Хранимой конкуренты наших "друзей". Тот в свою очередь счёл статус посланника "младшей сестры" Повелителя Четырёх Берегов достаточно высоким, чтобы общение с ним не нанесло урону чести. А ваш покорный слуга в роли переводчика шёл довеском к "зиц-председателю". Что не так уж и плохо: внимание Мудаи больше к "недомоченному" приковано, а я между тем могу понаблюдать за дипломатом-военным.

Правда, в свою очередь меня самого также внимательно рассматривали и изучали. И если Кушма-Шушча, командир выделенной для сопровождения господина посла полусотни глядел на меня взором профессионального охранника, то писец Тхурва-Шурым своими нехорошими вопросами с двойным дном напоминал икутнского "особиста" Ктур-Тишву. Чем сразу же мне активно не понравился, несмотря на информацию Падлы-Тушхи, что именно этот спутник Мудаи-Хитвы будет человеком наших "друзей", с которым и предстоит на месте решать все вопросы, связанные с оловянной торговлей. Хотя точнее будет сказать, что как раз статус контролёра вкупе с проявляемой сообразительностью и дотошности и вызвал устойчивую неприязнь.

"Хороший ветер" — негромкий голос помощника старшего рулевого Хубал-Укчала вырвал меня из состояния задумчивости.

"Да, хороший" — соглашаюсь с вохейцем. Чего отрицать очевидное: уже несколько дней дует очень сильно, так что все паруса наполнены и наша эскадра движется весьма бодро.

Вчера и позавчера волнение усилилось настолько, что брызги долетали до второй (если считать сверху) палубы. Но сегодня, благодарение Морскому Владыке, ветер слегка ослаб — ровно настолько, чтобы вволю наполнять паруса, но при этом не заставлять нервничать команду и пассажиров.

Так что я могу стоять, опираясь на фальшборт, и любоваться однообразием моря. Расположенные на второй палубе офицерские каюты, часть которых была на время нынешнего рейса выделена нам с Гокурегуем и Мудаи со свитой, всё же тесноваты, хотя в целом уровень комфорта повыше, чем на купеческих посудинах. На третьем же уровне находились матросские кубрики и орудийные порты. "Копье Шхиштубала" несло целых два десятка бронзовых пушек, хотя мест под них при строительстве зарезервировано куда больше — в том числе и на четвёртой палубе, используемой в нынешнем рейсе в качестве грузовой. Там отверстия для стволов заделаны намертво.

Вообще два этих корабля, на данный момент являющие собой мощь и гордость вохейского Флота Внешнего моря, отличала печать промежуточности и недоделанности: введённые в строй после того, как палеовийцы играючи превратили в щепки все до одного многопалубные океанские "сундуки" прежней формации, "Копье Шхиштубала" с "Молотом Тинхи" были призваны… нет, не заткнуть образовавшуюся дыру в военно-морских силах, а просто продемонстрировать наличие этих самых сил. Хотя бы чисто символическое. По большому счёту, всё, что лежало дальше нескольких тысяч "перестрелов" от западного побережья Вохе, отныне было зоной влияния тюленеловов. А деревянные парусники со своими примитивными пушками слабые противники металлическим пароходам-теплоходам, оснащёнными скорострельными и дальнобойными орудиями. Последний военный конфликт, в котором корабли Повелителя Четырёх Берегов уже использовали артиллерию, это наглядно показал: ядра из бронзовых пушек не доставали проклятых варваров, и те по-прежнему безнаказанно топили вохейцев.

Потому Тишпшок-Шшивой и не стал восстанавливать прежний Флот Внешнего моря, ограничившись кроме "Копья…" и "Молота…" несколькими парусниками меньших размеров. Держать в повиновении союзников, осаживать соперников и гонять "береговых пастухов" в пределах Внутриморья этой небольшой эскадры вкупе с галерами хватало. А против палеовийцев требовались совершенно новые ВМС, которые предстояло создавать с нуля. Именно для этого, по мнению некоторых моих информаторов, вохейскому царю и понадобился целый металлургический комбинат.

Офицерский состав столь же молод, как и нынешний "недофлот" Внешнего моря. И для бронзового века не совсем обычный. Прежние кадры практически в полном составе уничтожены — наш капитан один из немногих уцелевших. В общем-то, и своей карьерой он обязан бурным событиям последних лет, после которых старая титулованная аристократия, составлявшая верхушку командного состава, сильно поредела, а подрастающее поколение могущественных семейств не рвётся замещать погибших отцов и старших братьев на капитанских мостиках. Это раньше состояния и карьеры делались на богатых и беззащитных перед мощью Вохе островах Южного архипелага. Теперь же как-то надежнее в сухопутных войсках служить или, на крайний случай, пиратов по Шщукабе гонять: может, славы особой не обретёшь, зато и на корм рыбам отправиться шансов куда меньше, чем при встрече с палеовийцами.

А во вновь создаваемый Флот Внешнего моря приходится теперь набирать в качестве офицеров отпрысков "кормящихся из царских закромов", то есть служилых самых низших разрядов — всяких младших и простых писцов с десятниками да полусотниками. Хубак из рода Укчал как раз из таких — третий сын заместителя командира стражи в небольшом приморском городке.

— Если ветер не ослабнет, через три или четыре дня мы должны достичь берегов Пеу — сказал Хубак-Укчал.

— Хорошо — отвечаю по-папуасски. Не знаю, из каких именно соображений помощник штурмана вздумал учить язык острова, к которому направляется корабль, но пока что делает это он с энтузиазмом. Слава духам-покровителям, не так уж и часто Хубак достаёт меня с этими занятиями — служебные обязанности оставляют немного свободного времени.

Нельзя сказать, что "третий кормщик", как переводится его официальная должность, вызывает у меня какую-то особую неприязнь. Скорее, наоборот — чисто по человечески молодой выпускник офицерского училища (ещё одно новшество, введённое текущим Тишпшок-Шшивоем, столкнувшегося после учинённых тюленеловами побоищ с дефицитом командных кадров для флота) вызывал симпатию отсутствием снобизма и вроде бы бескорыстной тягой к знаниям. В любом случае, общаться с этим представителем новой генерации вохейского офицерства было куда приятнее, чем со сводящим всё к бабам и благородству предков Мудаей-Хитвой, и Тхурвой-Шурымом с его поиском слабых мест у Сонаваралинги-таки.

Так что в иных обстоятельствах я бы с удовольствием надиктовывал добровольному лингвисту-филологу папуасские слова с объяснением значений, формулировал правила построения предложений, а в паузах послушал бы о жизни вохейских "Акакиев Акакиевичей" — эта категория тамошнего населения ранее как-то не попадалась в поле моего зрения: торговцы — да, религиозные фанатики — пожалуйста, мастеровые — сколько угодно, немалых чинов вельможи — тоже. С мелкими же чиновниками и низшими офицерами тесно общаться не доводилось.

Но, увы, голова моя всё путешествие от Шущим-Вохе до Цхолтума и далее по Великому Внешнему морю занята была совсем другими вещами. Терпения у меня хватало ровно настолько, чтобы изображать интерес и внимание в общении с будущим послом и его помощниками, а также с капитаном с высшими офицерами. На мальчишку-штурмана же запасов вежливости и великосветских манер уже не оставалось. Впрочем, воспитанный в бронзововековой традиции чинопочитания и априорности авторитета старших Хубак не сильно обижался, когда высокопоставленный чужеземец от него просто отмахивался.

В первую очередь, конечно, нужно было как-то по прибытии домой объяснять Солнцеликой и Духами Хранимой и всему Совету Солидных и Разумных Мужей, что наша повелительница отныне "Младшая и Любимая Сестра" вохейского Повелителя Четырёх Берегов. Но кроме этого, были по-прежнему неизвестные, несмотря на все старания тоутских тенхорабитов, похитители рабов из числа плавающих к нам торговцев. Впрочем, сильно умные купцы, решившие повысить рентабельность бизнеса захватом невольников, это дело будущего: рано или поздно люди Тинчо Горшечника дойдут по цепи посредников до тех, кто привозит на Тоут дикарей, каковых пока нашли, кроме Кимиу, всего двоих, а уж я постараюсь, чтобы работорговцам-любителям жизнь мёдом не показалась.

Да и положительный багаж, приобретенный в подходящей к концу поездке, тоже требовал внимания. Хотя бы сбор "авторского коллектива" по созданию папуасской азбуки. Задача отнюдь не тривиальная: по настоящему освоившие творение Тагора наперечёт, плюс к этому задание ирсийским печатникам нужно предоставить на вохейском, а среди тинса-бунса, составляющих на данный момент основной контингент грамотных, владеющих иностранными языками практически не наблюдается, так что придётся включать в комиссию по разработке учебника или автора алфавита, или Шонека.

С наёмниками, взятыми на службу, и с ремесленниками-тенхорабитами тоже мороки предстоит немало. Первых нужно сразу же приставить к делу, дабы не зря получали свои золотые. Вторые, конечно, способны прокормиться самостоятельно и, без пригляда Сонаваралинги-таки пользу Пеу принести. Но мне-то требуется не простое создание некоторого количества ремесленных мастерских силами пришельцев: в планах было разворачивание сети мануфактур с привлечение сотен или даже тысяч папуасов, которым суждено освоить всего одну-две операции, но уж их-то должны отработать до автоматизма. Потому следовало сразу же по прибытии в Мар-Хон брать металлистов и оружейников в оборот, чтобы они не успели разбежаться и наоткрывать своих собственных дел.

Впрочем, над трудоустройством навербованных кадров и "Азбукой" я думал, скорее, дабы поменьше грузиться насчёт грядущих разбирательств в Совете Солидных и Разумных Мужей. Ну и чтобы отвлечься от всё чаще посещающих меня мыслей о том, что я оставил дома, и как это оставленное встретит блудного Ралингу-соная по возращении.

Что происходит на Пеу в моё отсутствие, заботило ещё тогда, когда я расстался в Кесу с большей частью своей свиты, но круговращение новых впечатлений и забот предоставляло мало времени для раздумий по этому поводу. Теперь же, на пороге дома, в голове постоянно крутилось: как там встретят папуасы вздумавшего отправиться в заморский вояж "пану олени" братства "пану макаки", Глаза, Уста, Десницу и прочие органы Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками.

Причём с каждым днём, приближающим берега нашего острова, воображение разыгрывалось всё сильнее: мелькали самые разные варианты развития событий — от свержения Рами с гибелью её и детей до появления у внучки Пилапи Великого нового фаворита. Как уж тут нормально общаться с любознательным выпускником школы гардемаринов.

Высадка в Мар-Хоне произошла как-то буднично. Даже обидно немного стало — больше полугода Сонаваралингатаки пропадал невесть где, слухи, небось, среди папуасов самые разные ходили про его отсутствие, наконец, колдун-полукровка появляется, и…. Нет, появление двух огромных кораблей, конечно, вызвало немалый ажиотаж, близкий к панике. Но едва только до собравшейся на берегу толпы дошло, что никакое это не вторжение чужеземцев, а просто возвращение Ралинги-соная, так публика быстро успокоилась. Теперь вохейские громадины рассматривали просто с интересом, громко комментируя в обычном туземном ключе.

Свою долю реплик со стороны зевак получил и посол Мудая-Хитва со свитой, но больше внимания, разумеется, досталось его охране — вид чеканящей шаг колонны бородачей в доспехах и при полном вооружении впечатлял. Хоть и успели повидать мархонские обитатели марширующих "макак", но то, что показывали мои орлы, выглядело довольно бледно по сравнению с сегодняшним зрелищем.

Нет, положительно, надо срочно озаботиться парадно-строевой подготовкой будущей армии Великого Пеу: отнимать на столь бесполезное занятие время у всех "макак", конечно, не стоит, но создать церемониально-караульную полусотню, дабы демонстрировать туземцам и иноземным гостям, придётся. С точки зрения военно-практической от всей этой шагистики толку никакого, а в свете начинающегося внедрения огнестрела и вообще один вред, но зато она важный элемент идеологической борьбы за умы и чувства подданных. Вон как сейчас глядят во все глаза мархонцы и гости города.

Это была первая связная мысль после того, как ноги мои встали на береговой песок. Второй же были недоумение и обида: где всеобщее внимание и ликование по поводу возвращения Великого и Ужасного Сонаваралинги-таки. Впрочем, нет: тесная группа "сильных мужей" и "макак" всё же больше смотрит на меня, чем на марширующих чужеземцев. На лицах — неподдельная радость.

Во главе импровизированного "комитета по встрече" Ванимуй. Вот кого не ожидал увидеть здесь: как-то само собой получалось, что члены Совета Солидных и Разумных Мужей больше находились в Тенуке, чем в своих родных краях.

— Приветствую вас, друзья — говорю. Голос предательски дрожит — Как ваше здоровье?

В ответ слышу нестройное: "Здоровье отличное. А у тебя как, Сонаваралинга?".

— Тоже не жалуюсь — отвечаю — Хорош ли урожай коя и баки? — продолжаю стандартную процедуру. Ранее раздражающий многословный и неторопливый ритуал папуасского приветствия неожиданно для меня самого сегодня отзывается какой-то теплотой: всё такое родное и знакомое.

Покончив с обычными вопросами и ответами, переходим тут же к насущному: нужно определить ораву тенхорабитов и приравненных к ним (то бишь, наёмников) и разместить без малого семь десятков участников вохейского посольства. Да и об экипажах "Молота…" и "Копья…" тоже следует позаботиться. К счастью, стараниями прежних партий сектантов и мархонских обитателей уже сооружён целый комплекс для вновь прибывших: несколько просторных бараков с отхожими местами и площадками для приготовления пищи. В ближайшие дни там будет немного тесновато — как-никак рассчитывался пункт временного пребывания мигрантов на сотню или чуть больше человек, а отнюдь не на нынешнюю массу народа.

К полудню худо-бедно разобрались: единоверцев Шонека определили в одно строение, рядовых из посольства и охрану — в другое, морякам выдели два оставшихся. Самого Мудаю-Хитву с Кушмой-Шушчей и Тхурвой-Шурымом, а также флотских офицеров пригласили в Цитадель. Если предложение расположиться в резиденции местного наместника заморские гости восприняли как должное, то численность охраны, которую они могут взять с собой, вызвала длительное обсуждение. "Нет, мы доверяем нашим гостям и понимаем, что столь важные люди не могут ходить в сопровождении всего пары воинов, но размеры крепости на горе не позволяют разместить всю полусотню под началом славного Кушмы-Шушчи и столько же людей Ретабушвы". В итоге сошлись, что никакого урона чести адмиралу и посолу не будет, если каждый возьмёт по десятку вооружённых сопровождающих.

Комендантом импровизированного общежития для мигрантов и временно пребывающих пришлось назначить Тагора. Как ни жалко было моего ручного "дикого гуся", которому не мешало бы отдохнуть с дороги вместе с остальными, но иных кандидатур на эту должность в зоне видимости просто не наблюдалось: мало того, что тузтец относился к немногим, хорошо говорящим и на папуасском, и на вохейском, так ещё его жизненный опыт вкупе с немалым авторитетом среди туземцев и признанием за равного в пришлой военно-морской тусовке позволял надеяться, что бывший наёмник сумеет разрулить ситуацию, возникни каких-либо недоразумения между моряками или солдатами и мархонцами. Насчёт тенхорабитов-то я бы был более-менее спокоен — папуасы к Идущим по Пути Света и Истины уже успели привыкнуть, воспринимая их в качестве полезных мастеров и людей серьёзных. А сами сектанты на рожон не лезли. Но вот в подчинённых посла и адмирала такой уверенности не было — вояки есть вояки. Учитывая, что обитатели Пеу отнюдь не подданные Повелителя Четырёх Берегов, за многие поколения приученные в лучшем случае на "проказы" служивых жаловаться их начальству, можно было ожидать всяких разных эксцессов.

Так что Тагор здесь будет к месту. Его вполне мог бы заменить Кирхит, но того среди встречающих не наблюдалось. Невольно вырвавшая у меня фраза насчёт иноземного инструктора, который не помешал бы сейчас здесь, отозвалась на лицах "сильных мужей" и прочих странной гаммой чувств: будто упомянул о чём-то нехорошем или неприличном. Неужели толстяк и любитель мальчиков успел со всеми здесь перессориться? Странно: за те два года, что он занимался обучением "макак" на моих глазах, в какой-то особой склочности или паскудности замечен не был. Скорее уж наоборот — наиболее доверенные лица недоумевали, чего это Сонаваралингатаки недолюбливает такого отличного бойца, хорошего наставника и, вообще, рубаху-парня.

Ну да ладно, со всем произошедшим в моё отсутствие разбираться будем чуть позже. Пока основная задача — расквартировать всех иноземных гостей да приготовиться к пиршеству по случаю нашего благополучного возращения домой. Глядишь, за трапезой что-нибудь само собой разузнается.

Пир вышел каким-то… не праздничным.

Нет, сначала всё шло по заведённому у папуасов порядку: хозяева и заморские гости, как и полагается, приложились к спиртному и мясу. На общем блюде предо мной выделялись куски непривычно красного цвета: больше похоже на ослятину или говядину, чем на свинину. Я, разумеется, спросил, откуда это.

Кано, сидящий слева от меня, ответил: "Вчера молодой витук переломал передние ноги, попав с перепуга в яму. Ного пацанам, не углядевшим за ним, самолично лианами отмерил, а зверя пришлось зарезать. Мясо ещё вечером сварили и запекли, но съесть всё не успели". Я понимающе кивнул.

Дальше были витиеватые папуасские тосты: за возвращение, за новых заморских друзей, за здравье Солнцеликой и Духами Хранимой, за будущего наследника престола Пеу, Каноку Нового. Здесь я вынужден был уточнить у сидящего по левую руку Кано. Мой сородич подтвердил: да, действительно, Рами благополучно разрешилась три месяца назад от бремени, да, родился мальчик, которого назвали в честь дяди первого типулу-таки, имя выбрали по совету говорящих с духами, которые ради этого собрались со всей Западной равнины. Если честно, мне сейчас стало немного стыдно: сам-то я на берегу не догадался поинтересоваться насчёт тэми, полгода назад дохаживавшей последние недели беременности.

Народ продолжал толкать обычный набор пиршественных речей. Я слушал из вполуха…. До Ванимуя, посвятившего свой спич государственной мудрости типулу-таками. Первые фразы на "торжественном языке" были вполне стандартными, и из состояния лёгкого осоловения, отягощенного столь же лёгким опьянением, меня не вывели. Но потом пошли какие-то намёки о дурном влиянии, от которого следует избавить всеми нами обожаемую и почитаемую повелительницу — непонятные мне, зато нашедшие живой, отклик у остальных присутствующих. Именно то, как построжели и напряглись присутствующие на пиршестве туземцы, и заставило прислушаться, что же там такое "чешет" хонский регой: не в том сейчас я состоянии, чтобы вникать в заковыристые обороты. Но едва до меня дошёл смысл слов Ванимуя, благодушное отупение как рукой сняло. Ничего конкретного сказано не было, но и маловнятных намёков хватило для создания нервозной атмосферы: вохейцы, видя нехорошее возбуждение хозяев, невесть чем вызванное, тоже напряглись. Некоторые из них машинально потянулись за отсутствующим оружием. Ответная реакция папуасов не заставила себя ждать — мои орлы и "сильные мужи" тоже потянули руки к поясам, тут же впрочем, спохватываясь, и от этого начиная раздражаться. Не хватало ещё драки между заморскими гостями и туземцами. Нужно было что-то делать…. Я выцепил глазами Хиштту, присутствующего здесь в качестве переводчика. Тот, поймав мой взгляд, вопрошающе посмотрел в лицо. Короткого кивка хватило, чтобы молодой сектант оказался рядом со мной. Вместе мы пробираемся мимо пирующих к Тхурве-Шурыму. Тенхорабит заметно нервничая, переводит слова Сонаваралинги-таки: "Тут наше, внутреннее дело. К гостям это совершенно не относится, пусть помощник посла успокоит соотечественников". "Господин контролёр", согласно кивает и начинает громко "шипеть" по-вохейски: "Не дёргаться! Местные о своих проблемах говорят. К нам никаких претензий ни у кого нет!". Постепенно народ успокаивается. Кое-кто пытается опять улыбаться соседям-иноплеменникам. Но прежняя атмосфера доброжелательного взаимного интереса улетучилась. Минут десять мы ещё сидим, в почти полной тишине, пока Ретабушва, на правах командира экспедиции, не говорит: "Дорога была дальняя и нелёгкая. Благодарим мужей Пеу за гостеприимство. Но нашим людям пора отдыхать".

Кано тут же начинает распоряжаться насчёт сопровождающих для заморских гостей. Несколько минут занимают взаимные расшаркивания и реверансы, и вохейцы отбывают восвояси, то есть в бараки на берегу. Назначенные сонаем в качестве провожатых "макаки" тащат несколько громадных корзин с мясом и сладкими корнеплодами. "Чтобы уважаемым гостям было чем подкрепиться утром" — комментирую на прощание.

Наконец чужеземцы покинули нас — даже Хиштта. Но тот просто сопровождает гостей в качестве переводчика, на всякий случай, до места ночлега, где передаст в руки Тагора. И я могу приступить к выяснению: что же такое творится в "датском королевстве", на Пеу то есть. Зная своих папуасов как облупленных, понимаю всю бессмысленность расспросов прямо здесь, на пиру: получу море ответов от всех сразу, но только не хором, а в разнобой. Потому объявляю торжественную часть трапезного мероприятия завершённой, но не запрещаю желающим продолжать банкет, так сказать, в частном порядке. А затем командую Гоку, Кано, Ванимую и ещё нескольким наиболее толковым из присутствующих следовать за мной. Направляюсь к кирпичному зданию, ещё до моего отъезда получившее практически официальное наименование "Вохейского" или "Заморского" Дома. Причём из всех существующих в папуасском языке слов, означающих строения, народ выбрал, проникшись необычностью сооружения, то, которым принято именовать сооружения для общественных нужд или мероприятий.

Пока я "ходил за моря-окияны", будущий учебный корпус с архивом и библиотекой успели отстроить "под ключ" и даже ввести в эксплуатацию: выложенный камнем и плиткой пол был, допустим, ещё при мне, а вот низкие столики для письма и плетёные из тонких ветвей и травы перегородки, разделяющие помещение на полдюжины кабинетов, этого я не застал.

"Здесь Тонеки с помощниками учит грамоте юных отпрысков, которые проживают в Обители Сынов Достойных Отцов" — поясняет Кутукори, мой старый секретарь. Не знаю, чем он занимался, пока я плавал туда и обратно, но сегодня практически не отходил от меня, быстро настроившись на рабочий лад — в отличие от остальных, пребывающих с утра в состоянии эйфории по поводу возвращения Сонаваралинги-таки.

— А это что? — указываю на связку тонких бамбуковых палок у стены-перегородки в том классе, который Кутукори определил, руководствуясь неизвестными мне соображениями, для сегодняшнего совещания.

— Не все подопечные почтенного Тонеки прилежны и достаточно почтительны к наставникам — как нечто само собой разумеющееся отвечает молодой тинса.

— Понятно — пожимаю плечами. Неужели Вестник практикует телесные наказания…. А ведь производит впечатление конченого гуманиста…. Хотя с нашим молодняком, тем более из благородных семейств, озвереет даже кот Леопольд. Кстати, только сейчас до меня доходит, что Шонека почему-то не было среди встречающих на берегу, да и в Цитадели я его не видел. Тут же спрашиваю, не случилось ли чего со старым тенхорабитом.

"Почтенный Тонеки отправился в Тин-Пау" — поясняет Кутукори — "Два дня тому назад".

— Зачем?

— Помочь наставникам, которые учат письму при тамошнем Мужском Доме.

Как-то само собой получилось, что неугомонный лидер сектантов стал курировать зарождающуюся систему папуасского образования целиком: кроме Обители Сынов Достойных Отцов в его ведение попали и все, то есть обе, начальные школы. Вот и приходится Шонеку разрываться. Что будет, когда мы и на Тенук с Хопо-Ласу распространим ликвидацию неграмотности.

— Когда вернётся? — интересуюсь.

— До новой луны обещал.

Делаю мысленный подсчёт: полностью луна истаяла дня три назад, значит ждать патриарха-тенхорабита не больше этих самых четырёх суток. Если честно, первые годы своей жизни мне, привыкшему к наличию календаря под носом, этот туземный счёт дней по фазам ночного светила был малопонятен, но затем я разобрался, и научился пользоваться не хуже остальных, главное, не забывать следить за ростом и убылью жёлто-красного диска.

Меж тем мы занимаем места за низкими столиками для письма — массивные столешницы, вместо ножек по бокам толстые плахи. Стульев нет. Ученики на корточках что ли сидят на уроках? Ладно, спрошу потом, если не забуду. Теперь же лучше выслушаю, чего тут такое творилось в моё отсутствие.

"Говорите" — обращаюсь к рассевшимся на карачках папуасам. Сам я же примащиваю свою "мятую точку" на стол. "Под чьё вредное влияние попала Солнцеликая и Духами Хранимая типулу-таками?" Ванимуй, тяжело вздохнув, открыл рот. Чем дольше говорил хонец, тем больше я мрачнел. Кано с Гоку и Итомури иногда добавляли свои пять ракушек. Мне почти не пришлось уточнять и переспрашивать. Впрочем, не надеясь на свою память, командую Кутукори записывать перечисляемые сейчас имена. Мой секретарь старательно чиркает пером по листу бумаги — света от пары масляных плошек совсем мало, ему приходится сгибаться чуть ли не вплотную к столу.

"Я услышал вас, друзья" — подвожу черту под разговором.

Да, наворотила наша правительница дел. Папуасы, конечно, выкладывая мне о творящемся в последние месяцы, упор делали на дурное влияние приближенных выскочек. Но, помня нрав юной типулу-таками, в это верилось с трудом: головы с плеч текокских "сильных мужей" и приравненных к ним летели, скорее всего, по прямой указке Рами, а "негодяи" являлись просто-напросто послушными орудиями моей перьеплащеносной подруги.

"Спасибо, друзья" — говорю, держа в руках перечень казнённых в моё отсутствие именем Солнцеликой и Духами Хранимой. Его ещё предстоит вдумчиво изучить для оценки последствий самодеятельности правительницы. Под раздачу попали по большей части те представители столичной знати, от которых я сам бы с удовольствием избавился — некоторые из списка уже успели пройти через "трудотерапию" в Болотном краю, несколько поубавившую спеси, но не излечившую полностью от оппозиционных настроений и "невосторженного образа мыслей", другие же избежали "перевоспитания" только потому, что заменить их можно было точно такими же надутыми индюками, ненавидящими "сонайского выскочку". Впрочем, иных кадров у меня просто нет: все более-менее толковые не в Тенуке глаза Раминаганиве мозолили на свою беду, а при деле — кто на медеплавильнях и связанных с ними предприятиях, кто на осушаемых и осваиваемых землях Бунсана, кто в порту.

Так что для дела прогресса и величия Пеу уничтоженные "негодяями" представители папуасского истеблишмента не представляли особой ценности. Проблема была в изменившихся раскладах среди элиты: все "экстерминированные" чьи-то родственники или друзья, и с их гибелью одни группировки знати неизбежно усиливаются за счёт других. И я даже догадываюсь, кто именно выигрывает от действий типулу-таками: ласунгских или хонских "сильных мужей" в списке не наблюдается.

"Сейчас уже поздно. Всё мы устали за сегодняшний день" — встаю со стола — "Я буду думать, какого наказания заслуживают те, кто ввёл нашу повелительницу в заблуждение". Мои информаторы согласно пожимают плечами. На самом деле меня больше заботят перемены в папуасской верхушке, а не вовсе не наказание причастных к "незаконным репрессиям". С исполнителями воли Солнцеликой и Духами Хранимой то всё просто — не велики сошки. Одним пару-тройку лет "улагу", других перевести в Тинсок или Кесу с понижением в должности, ну а кто сильно "отличился" — показательно казнить. О предстоящем же неприятном разговоре с Рами я старался не думать.

Я молчал, вопрошающе глядя в глаза своей перьеплащеносной подруги. Официальное облачение правителей Пеу топорщилось у неё за спиной, придавая в сочетании с кругленьким личиком и большими глазами вид совёнка. Несчастного, нужно сказать, совёнка, ожидающего трёпки от…. Интересно, я со своим носом, довольно тонким и выступающим, в сравнении с папуасскими, на орла или какого сокола тяну? В общем, самодержица острова с испуганно-виноватым видом стояла в предчувствии громов и молний с моей стороны.

А чего ещё ждать, когда официальная и торжественная встреча Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками с верным Сонаваралингой-таки, пропадавшим столько времени в заморских землях, быстро переросла в предъявление обвинений в адрес одиозных личностей из окружения повелительницы и моментальный их арест.

Наконец я не выдержал и спросил: "Что ты можешь сказать про те убийства, которые творились твоим именем, Рами, в моё отсутствие?" Солнцеликая шмыгнула носом и… разревелась, уткнувшись мне в грудь. Сквозь всхлипывания удавалось разобрать: "Я боялась… за себя… за детей… Тебя так долго не было…" В общем, мне только и оставалось гладить тэми по курчавой головёнке и успокаивающе бормотать, что, дескать, больше я никуда от неё ни на шаг.

Выяснение отношений с моим чертёнком, как ни странно, ничем страшным или тягостным не обернулось. В отличие от наказания причастных. Точнее, одного, самого запятнанного кровью. Вот не любил я никогда Кирхита, несмотря на его явную пользу в качестве инструктора для "макак" и регоев, а как дошло дело до возможности избавиться от толстяка обычным для этого мира способом — какую-то жалость даже испытываю к наёмнику. Ведь жил себе человек, зарабатывал свой нелёгкий хлеб "солдата удачи", сношал всё, что шевелится, пил кислое вино, и не повезло — оказался в неудачное время подле перетрухавшей за себя и малолетних детей правительницы дикого острова, навалив по её приказу кучу трупов, и теперь все, буквально все, жаждут его крови.

И ведь, как назло, самый удобный кандидат в "козлы отпущения": мало того, что практически всех серьёзных людей, казнённых за эти месяцы, считай, собственноручно по Тропе Духов отправил, так ещё и чужак, за которым не будет никаких кровников. В общем, ничего личного, голая политика. Так что в команде иностранных военных специалистов на одного меньше….

Впрочем, очень скоро мне стало не до мыслей о государственных делах: Раминаганива всё никак не успокаивалась, уткнувшись в грудь, а тут ещё определённая часть моего организма повела себя совершенно безответственным и пошлым, хотя и вполне предсказуемым, образом. Солнцеликая и Духами Хранимая, продолжая орошать слезами отсутствующую жилетку, среагировала на несоответствующее ситуации шевеление в районе набедренной повязки автоматически. Реветь-то она довольно скоро прекратила, но сказать, что хижина, где мы уединились для "серьёзного разговора", являлась в течение ближайшего времени средоточием тишины и покоя, язык бы ни у кого не повернулся.

"Негодяи, обманувшие всеми нами обожаемую и безмерно почитаемую повелительницу", понуро стояли на земле у помоста, изредка бросая настороженные взгляды, прямо как в песне "искоса, низко голову наклоня", на Рами, восседающую на своём троне и стоящих рядом с типулу-таками "солидных и разумных мужей", несколько поубавившихся в числе. Я же занимал своё обычное при официозных мероприятиях место — справа и на полшага впереди от Солнцеликой и Духами Хранимой. Кинумирегуй зычным голосом перечислял список прегрешений обвиняемых, творивших беззаконие именем всеми нами обожаемой и почитаемой повелительницы. Наконец он закончил.

Наступила недобрая тишина: сотни столичных обитателей, теснившихся за двойной шеренгой "макак" и регоев, отделяющих пятачок с "негодяями" от толпы зевак, с нетерпением ждали вердикта правительницы Пеу.

Настроение было препаршивейшее: вместо нормального правосудия устроили какой-то фарс, в духе сталинских судилищ над "врагами народа", когда и следствие, и сами подсудимые понимают, натянутость и абсурдность обвинений. А чего ещё остаётся делать: "Жена цезаря должна быть вне подозрений". У нас же "жена" сама "цезарем" является. Вот и пришлось в течение двух дней работать с участниками расправ над "сильными мужами", вбивая в их головы нехитрую мысль: только добросовестное сотрудничество со следствием способно облегчить их участь. Проще всего, как ни странно, оказалось с Кирхитом. Тому доходчиво объяснили, что всё равно он не жилец, и остаётся выбирать только какой будет смерть: быстрой и лёгкой или медленной и мучительной. Немного подумав, тузтец согласился: "Ладно, подтвержу всё, что скажете на вашем суде. Только чтобы действительно быстро". Остальным — Вахаку и десятку бойцов из его отряда, разжёвывать, что к чему, пришлось несколько дольше. Но и "макаки", поставленные перед выбором — или подтвердить, что толстяк-чужеземец, прикрываясь именем Солнцеликой и Духами Хранимой, совершал убийства почтенных мужей Текока и Тенука, вовлекая обманом в свои дела и их, ничего не подозревающих, или же сказать, как было на самом деле, и принять смерть за клевету на нашу правительницу.

Мне пришлось, правда, пообещать лично урегулировать все вопросы с духами, богами и прочими сущностями, именами которых подсудимые будут клясться на публике. Только после этого "макаки" согласись говорить то, что нужно.

— Какое наказание Разумные и Солидные Мужи полагают необходимым чужеземцу Кирикиту? — спросила, наконец, Раминаганива, нарушив затянувшуюся тишину.

— Негодяй, погубивший достойных мужей, обманувший всех, включая и нашу повелительницу. Оскорбивший Солнцеликую и Духами Хранимую типулу-таками тем, что говорил и действовал от её имени. Заслуживает смерти — сказал Ванимуй.

— Смерть — поддержал хонца его сосед слева.

— Смерть.

— Смерть.

— Смерть! — с небольшой запинкой подытожила Рами высказывания членов совета. И тут же добавила — Какое наказание следует назначить "олени" Вахаку?

— Он повинен в убийстве двух сильных мужей — напомнил Кинумирегуй.

— Но сделал это по приказу чужеземца, который говорил всем, что действует именем Солнцеликой и Духами Хранимой — сказал Локуримуй, представляющий ласунгского таки.

— Всё равно на Вахаку и прочих из "пану макаки", которые помогали Кирихиту творить бесчинства, лежит вина — вмешиваюсь я — Не такая большая, как на чужеземце, конечно. Потому думаю, что достаточным наказанием Вахаку за его доверчивость будет год улагу. На этот срок лишаю его своей властью как "пану олени" братства "пану макаки" должности "олени". Но из нашего братства его не изгоняю. Через год же совет "олени" и сотников "пану макаки" примет решение — поставить ли вновь Вахаку "олени" или же оставить в рядовых бойцах. Остальным же достаточно, на мой взгляд, и того, что им на пять лет будет запрещено находиться в Текоке и появляться пред Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками.

"Солидные и Разумные Мужи" недоумённо зашумели — слишком уж мягким выходил приговор. Я пробежался по господам-советникам тяжёлым взглядом. Из-за препоганейшего настроения ничего хорошего в моих глазах прочитать они не могли, потому недовольство стихло.

"Все были введены в заблуждение чужеземцем" — ещё раз повторяю официальную версию — "Они думали, что выполняют приказы повелительницы, хотя это было не так. Потому наказание должно быть именно таким, не слишком строгим". Десяток бойцов под командой Гоку за спиной придают нужную убедительность словам. И Солидные и Разумные Мужи соглашаются. Особой радости, правда, не видно. Публика тоже не сильно довольна принятым решением. Нехорошее настроение сегодня у народных масс. Как бы бойни не получилось, с неясным исходом: оцепление из вооружённых до зубов воинов вроде бы должно перемолоть неорганизованную толпу, но смогут ли макаки", а тем более регои, быстро и без сантиментов разобраться с "мирными" гражданами — как-никак, это же "свои".

Надо что-то делать. Фокусирую взгляд на приговорённом к смертной казни тузтце. Тот усмехается одними губами. На сером от напряжения лице ни кровинки. "Убить" — приказываю Гоку, показывая пальцем на толстяка-наёмника — "Немедленно". Сонай пожимает плечами, подскакивает к чужеземцу и скупым движением меча перерезает тому горло, затем с размаху отрубает голову и, держа за волосы, подымает на вытянутой руке. Толпа начинает орать в разнобой. Пробую разобрать, чего там кричат. Ага: кто о справедливости типулу-таками, кто жалеет, что не лично убил проклятого чужака.

"Отдайте труп и голову людям" — тихо распоряжаюсь своему начальнику охраны. Тот опять пожимает плечами и командует воинам. Двое хватают обезглавленное тело за руки и волочат его по земле. За ними тянется тёмная полоса. Оцепление расступается, пропуская. Десятки рук тянутся к казнённому. Кто-то вырывает у Гоку голову Кирхита — тут же её начинают кидать друг другу. Труп исчезает под шевелящейся людской массой. Кажется, обошлось. Не дело, конечно, марать кровью площадку перед помостом для заседаний и собраний, но лучше уж пусть это будет кровь одного человека, чем нескольких десятков или сотен.

Хорошо сидеть и ни о чём не думать. Последнее, правда, не получалось: события сегодняшнего дня всё крутились в голове: суд, выглядевший в моих глазах издевательством, толпа, жаждущая крови, казнь главного обвиняемого, на которого повесили всех собак, надругательство над трупом. Обитатели Тенука и окрестностей ещё продолжаются, судя по всему, глумиться над останками Кирхита, удовлетворяя жажду справедливой мести. Остальных подсудимых, хвала духам-покровителям, удалось под шумок увести — никто и не обратил внимания на исчезновение Вахаку и Ко.

"Пану олени" — оторвал меня от мрачных раздумий Гоку — "Народ разошёлся. Труп чужака лежит на площади. То есть, что от него осталось. Что с ним делать?"

"Закопать" — ответил я. Но тут же передумал: "Хотя нет, лучше привяжите к столбу, где обычно стоят наказанные".

— А голову куда?

— Найди кусок рыболововецкой сети, заверни в него, да и прикрепи к телу — начинаю раздражаться, неужели пятидесятник не может без меня справиться — Не найдёшь сеть, в мешок засуньте.

Меняю тему: "Вахаку как?"

— Сидит в доме для пойманных злоумышленников.

Тюрьма в Тенкуке отстроена совсем недавно, и в отличие от Мар-Хона, почти всегда пустовала. Так что моим проштрафившимся подчинённым сидеть в свежесрубленных помещениях довольно комфортно. Вреда не будет, а польза выйдет: пусть посидят, подумают над своим поведением. А завтра с утра отправятся в Кесу. Временно разжалованный "олени", скорее всего, будет за бригадира над остальными каторжниками — не такой уж Длинный садист, чтобы старого товарища заставлять работать как простого "улагу-хи". А рядовые "макаки" пополнят местный отряд верных центральному правительству сил.

А Кано с Паропе люди в ближайшее время точно понадобятся: пришёл черёд и Талу подминать под себя. За последние два года тамошние расклады уже изучены досконально и доложены мне во всех подробностях. И в отличие от Кесу, куда влезли под предлогом помощи "другу Ботуметаки" против непокорных подданных, в этом случае придётся свергать самого местного Главного Босса. С "сильными мужами" тех мест налажены контакты — обиженным на Тикоретаки сделаны намёки насчёт возможности поквитаться с вышестоящим начальником, вождям, ищущим своей выгоды, столь же завуалировано обещана куча разных благ и благодеяний со стороны Солнцеликой и Духами Хранимой. Дело только за подходящим поводом для вмешательства в местные дела. Ну, а уж предлог-то мы найдём. Не знаю ещё, будет ли "казусом для белли" мелкий конфликт между людьми талского таки и "макаками" или же всё начнётся с жалобы кого-нибудь из вассалов Тикоретаки. Ну, это не важно…. "Война план покажет".

Глава семнадцатая

В которой герой предаётся нерадостным мыслям на фоне официального торжества и после оного

В прошлой своей жизни я никогда не любил демонстрации. По двум причинам. Во-первых, потому что 7 ноября и 1 мая редко баловали мой родной город погодой: либо слякоть, либо холодрыга. Во-вторых — время, на мой взгляд, можно было бы провести с куда большей пользой, чем топать в школьной колонне, неся транспаранты. В общем бесполезное и бессмысленное времяпровождение. Потому, когда на фоне перестроечного бардака в последних классах десятилетки демонстрационная обязаловка стала сугубо добровольной, я только порадовался и всем сердцем принял Гласность, Перестройку и Горбачёва. А самороспуск комсомола, сделавший ненужным членство в нём (о чём я подумывал, планируя поступление в ВУЗ), ещё добавил любви к реформам.

Как оказалось, даже если находиться на трибуне, любовь к данному мероприятию не появляется. У меня, по крайней мере, точно. Ну, то есть, трибуны в привычном мне виде в наличии не имелось. Вместо сего атрибута советской жизни приходилось стоять на резном балконе, обрамляющем второй этаж дворца верховных правителей Пеу. Наконец-то достроенное полгода назад, здание возвышалось над центральной площадью Тенука. А чего не возвышаться единственной двухэтажке столицы.

Советскую демонстрацию, разумеется, шествие сегодняшнее не напоминало ничуть. Да и всякие западные марши протеста, показываемые по телевизору, равно как и куда более унылые их доморощенные российские аналоги, на которые я насмотрелся в девяностые, действо тоже не и походило. Ведь на лицах подданных типулу-таками не читалось ни советского желания побыстрей отшагать обязательную программу и разойтись по домам, где ждёт выпивка и закуска, ни зарубежной суровой решительности, готовой в любой момент прорваться наружу в драке с полицией. Нет, папуасы проявляли неподдельный энтузиазм, непостижимым образом сочетая непринуждённое веселье с осознанием торжественности момента. Скорее уж происходящее находилось где-то между бразильским карнавалом и какой-то религиозной процессией.

Роскошных мулаток в павлиньих перьях, правда, среди проходящих внизу не наблюдалось и не предвиделось. В этом уж я был уверен на все сто — сам же утверждал порядок сегодняшнего шествия, попутно ознакомившись с тем, что там напридумывали подданные Солнцеликой и Духами Хранимой, дабы выразить радость по поводу очередной годовщины воцарения всеми обожаемой типулу-таками. Впрочем, самому смелому карнавальному оголению обитателей Рио-де-Жанейро далеко до скудности обыденного туземного гардероба. Так что ничем не прикрытых телес папуасских красавиц насмотреться мне ничто не мешает. А уж принимать провокационно-соблазнительные позы они умеют не хуже танцовщиц самбы (или чего там танцуют бразильские "шоколадки"). Наверное, эстетическое удовольствие от лицезрения прикрытых только набедренными повязками молодых девиц должно хотя бы отчасти компенсировать многочасовое пребывание в качестве официального чучела.

Но это подданные моей неформальной супруги веселятся, как могут. Мне радоваться некогда. Голова просто пухнет от проблем. Одна из них стоит всего в паре шагов от нас с Рами: почтенный Мудая-Хитва, чрезвычайный и полномочный посол Повелителя Четырёх Берегов Вохе в Пеу-Даринге. Ага, государство наше уже второй год именуется Островом Дареоев. Если честно, официальный представитель Старшего Брата на все сто процентов оправдал данное родителем имя: Мудая, он и есть Мудая.

Только благородный дон такого большого ума, как посланник, мог чуть ли не в открытую приударять за Солнцеликой и Духами Хранимой. То, что моя женщина с холодной вежливостью игнорировала ухаживания бравого экс-гвардейца, а за глаза именовала его тупоголовым болваном, конечно, утешало, но не сильно. Полагающий себя неотразимым вохеец не ослаблял натиск, не переходя, впрочем, приличий, свойственных родному социуму, куда более строгих, нежели папуасские. Столичная публика, на глазах которой разворачивалось представление, с нетерпением ожидало развязки, по некоторым сведениям, даже пари заключались — насколько хватит терпения Сонаваралинги-таки, и как колдун-полукровка будет разбираться с заморским выскочкой. За три года, прошедшие с установления официальных дипотношений между нашими странами, "сильные мужи" успели осознать, что Пеу по сравнению с Вохе — что мёрзнущая крыса перед быком. И потому многие со злорадством гадали: расправлюсь ли я с наглецом, рискуя вызвать гнев Тишпшок-Шшивоя, или же выставлю себя в незавидной роли рогоносца (неважно, мнимого или реального). Впрочем, доблестные тенукские "достойные сыны достойных отцов", при всей своей нелюбви ко мне, предпочитали "ан масс" оставаться зрителями этой пошлой комедии, дистанцируясь от любвеобильного чужеземца: всё-таки периодические принудительные командировки обладателей наиболее активной в ненужных аспектах гражданской позиции на строительство дорог и каналов способны и сущим дикарям привить хотя бы видимое уважение к существующей власти.

А вот желающие помочь мне в разрешении проблемы уже выстраиваются в очередь: добрая половина иностранных военных специалистов и "макак" с регоями вполне однозначно высказались, что готовы укоротить заморского нахала на голову. Причём мало кого смущает зловещая слава умелого и беспощадного бойца, тянущаяся за Мудаей. Как сказал Тагор: "Одного, двух, трёх, этот амк прикончит. А четвёртый сам до него мечом дотянется. Ну не четвёртый, так десятый". Причём тузтец, понимающий возможные международные осложнения, готов был организовать череду дуэлей таким образом, чтобы никаких претензий ко мне или типулу-таками не было.

Так что напрасно мои недоброжелатели из нашей элиты полагают, что причина, по которой брутальный, но неумный посланник Повелителя Четырёх Берегов до сих пор валяет податливых папуасских девок и глушит вино с тенукскими братьями по разуму, заключается в страхе перед силой стоящего за ним Вохе. То, что Мудая-Хитва продолжает безнаказанно вести с собутыльниками разговоры о том, как он захомутает Солнцеликую и Духами Хранимую, а соная-выскочку отдаст на расправу своим друзьям, не от его большой хитромудрости и способности плести интриги, и не от мощи родного государства. Единственная причина, почему всё ещё не отдана отмашка головорезам, жаждущим крови этого клоуна — заместитель посла.

В отличие от Мудаи-Хитвы, проклятый Тхурва-Шурым не вёл пьяных бесед, попахивающих заговором, и не демонстрировал намерений сексуального характера в отношении правительницы Пеу-Даринги. Он просто методично заводил знакомства в папуасской элите, плетя свою сеть. Причём всё это под сладкие речи, полные почтения к типулу-таками и её самому верному сподвижнику Сонаваралинге-таки. Придраться вроде бы было не к чему, но слишком большая осведомлённость вохейца во внутренних делах острова вкупе с всевозрастающим влиянием на моих подчинённых начинают мне не нравиться. Да и далёкие вохейские боссы к нему прислушиваются — иначе, почему этот крысёныш превратился за время службы при господине после из простого писца в старшего.

Вот и сейчас он стоит позади непосредственного своего начальника, с непередаваемым выражением лица — умильно-слащавым, заискивающим и одновременно преисполненным какого-то холуйского достоинства. Куцая бородёнка придавала господину старшему писцу совсем уж, на мой взгляд, идиотский вид. Посмотришь на такого, и вроде бы, нечего опасаться. Мои папуасы и воспринимают Тхурву как чморёныша, который ищет расположения уважаемых людей, делая достаточно дорогие подарки. Что не мешает столичным мужам внимать его речам.

Так что держу славного потомка Сжигателя Своих Кораблей в качестве резервного противовеса его подчинённому: насчёт интриг экс-гвардеец, конечно, сильно уступает старшему писцу, но это отчасти компенсируется знатностью рода и армейским напором.

Шествие меж тем началось. Первыми шли музыканты: барабаны, дудки, трещотки и… волынки. Инструмент, впервые привезённый на остров печальной памяти Кирхитом, неожиданно прижился в качестве неизменного атрибута папуасских военных оркестров. Народ наш почему-то решил, что именно этот выматывающий нервы звук лучше всего выражает милитаристский дух. Единственный ограничивающий распространение этого психотропного оружия фактор — дефицит коровьих шкур. Количество забиваемых на Пеу "кэрээсин" измерялось, самое большее, первыми десятками, и кожсырьё в массе шло на нужды промышленности: от мехов в деревенские кузни до передаточных ремней в механизмах, творимых тенхорабитскими мастерами и их местными выучениками и помощниками.

За оркестром, как и положено, промаршировала, бодро чеканя шаг и радуя глаз выправкой, охранно-церемониальная сотня "макак" — все сорок человек. Ну, на самом деле, гвардейцев, призванных демонстрировать подданным и иностранным гостям наши достижения в шагистике и парадных построениях, а попутно показывать, что Солнцеликую и Духами Хранимую с потомством есть кому защищать от возможных злоумышленников, за прошедшие три года усилиями коллег Тагора по цеху наёмников подготовлено целых семьдесят. Но ведь кого-то же нужно оставить на страже. Десяток сейчас стоит позади собравшихся на балконе высокопоставленных зрителей, остальные караулят входы в резиденцию.

Впереди шествовали с важным видом гвардейцы, вооружённые кремневыми ружьями — подарок Повелителя Четырёх Берегов своей "младшей сестре". Наладив массовое производство качественных мушкетов из ирсийских труб, прежнюю продукцию царских оружейных мастерских вохейцы стали передавать в войска наиболее надёжных вассалов и союзников. Делалось это с дальним прицелом: Тишпшок-Шшивою для реванша над тюленеловами требовалось как можно больше сил, способных хоть как-то противостоять палеовийцам, потому и вооружали и обучали стрелять из "громовых жезлов" тоутцев и прочих.

Мы в категорию тех, кому доверяют, попали стараниями клана Тушха. Досталось, конечно, не очень много — всего две дюжины. Из которых десяток совсем уж непригодных ни для чего, кроме как демонстрации публике, присутствовал на параде, а остальные определены в учебные пособия "макакам" и учащимся "Обители Сынов Достойных Отцов". Причём главной целью было даже не научить пользовать новым чудо-оружием, а просто приручить к нему моих орлов и будущих офицеров армии Пеу-Даринги: чтобы с одной стороны, не боялись производимого грохота, а с другой — осознавали действительную степень опасности, исходящей от "палеовийских жезлов". Измениться всё в лучшую сторону должно скоро: когда из нашей оружейной мастерской пойдут не единицы "стволов", как сейчас, а хотя бы десятки — тогда и начнётся относительно массовая подготовка стрелков.

За гвардейцами шла колонна Первого цаба "пану макаки". Не в полном, конечно составе — по полсотни от каждой из трёх "сотен", на которые разбит ныне батальон, призванный стать родоначальником вооружённых сил нашей страны. Хотя официально принято вохейское название для воинского соединения, про себя я именовал его частенько батальоном. Да и сотни, его составляющие, больше по численности на роты тянут.

Маршируют ненамного хуже охраны типулу-таками. И блеска оружия с доспехами не меньше. Немного грустно осознавать, что всё это великолепие вскоре станет бесполезным перед новыми методами ведения войны.

За "макаками" двигались бойцы столичного ополчения. Здесь и порядка в рядах никакого, и вооружены, кто во что горазд. Зато массовостью берут. Это совсем недавнее нововведение. Нет ещё и года, как в контролируемых мною областях Западной равнины и окрестностей было объявлено, что все молодые дареои в возрасте от шестнадцати до двадцати лет обязаны проходить обучение воинскому делу — по одному месяцу в течение четырёх лет. В Бунсане и Тинсоке к военнообязанным я причислил и переселенцев-ганеоев из Вэйхона, Ласунга и Текока. Командирами ополченцев назначались пока что местные "сильные мужи", а инструкторами — выходящие в отставку "макаки". В перспективе предполагалось офицерский состав этих территориальных сил пополнять из числа воспитанников "Обители Сынов Достойных Отцов", а унтерские обязанности будут исполнять отставники из регулярной армии. В бумагах находящегося в стадии формирования военного ведомства тенукский цаб ополчения значился под номером сто один. Сто второй, сто третий и сто четвёртый формировались по остальному Текоку. Дальше по номерам, вплоть до сто двадцать пятого, шли отряды по всему западу острова: от Кехета до Хона и от Талу до Тинсока.

Если честно, особого проку от всей этой затеи не предвиделось — ну разве, что ещё немного откусить от власти у племенных таки: всеобщая воинская служба выбивала почву из-под ног местных царьков, привыкших опираться на небольшие отряды своих регоев, да и заправляли реально в ополченческих отрядах верные мне люди из числа отслуживших "макак".

В первую очередь ополченцам вбивали в головы несколько типовых схем боя: строем против вооружённой толпы, строем против строя, и азы действий против противника, вооружённого огнестрельным оружием. С последним было хуже всего — ограничиваться приходилось только рассказами и пояснениями людей, которые и сами-то всего несколько раз присутствовали при стрельбе из мушкетов, да выслушивали наставления иноземных инструкторов, как нужно поступать при столкновении с врагом, имеющим "громовые жезлы". Исключение составлял только мархонский цаб, бойцам которого демонстрировали огнестрел в действии при совместных занятиях с воспитанниками "Обители Сынов Достойных Отцов".

За ополченцами топали разновозрастные учащиеся школ. Наша система образования переживала настоящий бум. И всё благодаря моей мудрости и хитрости. Одновременно с учреждением ополчения Рами провозгласила создание в ближайшем времени "регои-макаки". Под таким названием у нас на Пеу вводилась регулярная армия. По моему замыслу, скоро должны были закончить обучение первые выученики заведения для папуасской элиты. Самым толковым из них предстоит стать, в том числе, и лейтенантами будущей армии. В рядовые же пойдут прошедшие начальную военную подготовку в ополченческих цабах. Срок службы — год.

Разумеется, в армию набирать предполагалось не очень много народу. В "регои-макаки", когда вся эта система будет уже отлажена, по предварительным планам служить пойдёт по жребию или добровольцами не больше четверти тех, кого прогоним через ополчение. Впрочем, зная папуасов с их первобытным милитаризмом, можно предсказать, что придётся разыгрывать лотерею среди добровольцев.

Ну и на этой же самой любви туземцев к военному делу я решил сыграть, продвигая в массы образование. Достаточно было объявить, что в "регои-макаки" принимать станут только тех, кто освоит письмо и счёт. И дареои поголовно двинулись в школы. Такого энтузиазма не ожидал никто. Учителя моментально стали по всему западу Пеу очень уважаемыми фигурами. И резко образовался их дефицит. "Школьный бум" приобретал зачастую довольно странные формы: если очередь желающих поступить в Мархонскую учительскую школу, равно как и повсеместное обустройство помещений для письма с партами и сидениями можно было только приветствовать, то скандалы, связанные с переманиванием учителей из одной деревни в другую, а то и с насильственным "приглашением" педагогов, являлись сущей головной болью.

Качество образования, разумеется, сильно упало: одно дело, когда в классе было двадцать или тридцать учеников, а совсем другое — когда полсотни, а то и больше. Но оставалось надеяться, что это временное явление, пока не ликвидируем дефицит кадров в образовании, и не рассосётся наплыв желающих научиться выводить своё имя кандидатов в солдаты. А в Мар-Хоне, Тенуке и Тин-Пау, где в предыдущие годы в школы уже ходили сотни детей и подростков, вообще не было особых проблем: нагрузка на учителей, конечно, возросла, но отчасти это компенсировалось помощью лучших учеников.

В колонне, конечно, в основном не великовозрастные оболтусы, рвущиеся в "младшие макаки", а ребятня школьного возраста. Несколько групп тащат, поставив на головы, буквы, сплетённые из травы и лиан. В ближайшей такой композиции, неровной и ломанной, при желании можно разобрать что-то приветственное в адрес Солнцеликой и Духами Хранимой.

За школьниками шагали работники мануфактур: в основном столичных кирпичных, гончарных и ткацких, но также отметились хонские литейщики с типографами и производителями бумаги, а также металлурги Кесу. Среди коричневокожей массы выделялись светлыми пятнами вохейцы. Все, в независимости от национальной и профессиональной принадлежности, гордо несут свои орудия и изделия.

После колонны мастеровых валили прочие тенукские обитатели. По случаю праздника все увешаны ожерельями. Барабанщики выбивают ритм, трещотки и дудки вторят ударным, народ приплясывает в такт музыке. Ребячья мелюзга снуёт между взрослых. В общем, в отличие от предыдущих демонстрантов, рядовым столичным обывателям ощущение торжественности момента не мешает веселиться по полной.

Замыкает шествие несколько широких телег, каждая запряжена шестёркой быков. На платформах возвышаются живописные композиции, демонстрирующие плоды, коими богаты владения Рами: корзины корнеплодов, снопы с вохейскими этешем, сетки с пальмовыми орехами, гроздья бананов — эта новинка, завезённая попутно с крупным рогатым скотом, приживается повсеместно, разнообразя папуасский рацион. По сравнению с привычными мне, тагирийские бананы мелковаты и не такие сладкие, но туземцы уплетают за милую душу. На последней телеге возвышаются клетки со свиньями и "курами".

Ну, всё, конец. Можно перестать изображать мумию Брежнева на мавзолее. Подданные Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками, прошагав под стенами дворца, рассасываются в южном направлении — там, на полянах вдоль берега Малой Алуме, их ждёт продолжение праздника. Угощение сегодня частично из кладовых правительницы, а недостающее уже забота самих отдыхающих. Ну, а лиц, приближённых к монаршей особе, ждут накрытые столы возле старого жилища нашей повелительницы. Все уже потянулись с балкона. Я уходил практически последним — за мной шли только трое гвардейцев.

"Так, что там у нас?" — спрашиваю своего секретаря.

Пиршество ещё продолжается, но Рами свалила почти сразу, мотивируя необходимостью кормить пятимесячную дочку. Я пробыл чуть дольше Солнцеликой и Духами Хранимой, благо моё исчезновение объяснять никак не требовалось. Чужеземцам всё равно: ну ушёл любовник местной правительницы, да и ушёл. А папуасы в массе своей только рады, что страшный сонайский колдун покинул застолье — теперь хоть можно расслабиться, не опасаясь, что тот порчу какую-нибудь нашлёт. Немногим из пирующих, которые действительно рады обществу Сонаваралинги-таки, тем более, не нужны оправдания — мало ли зачем мне понадобилось отлучиться, дел у Уст, Глаз и Десницы типулу-таками хватает.

"Из Мар-Хона передали письмо почтенного Хиштты, которое привез "Каноку Завоеватель". Из Тин-Пау отчёт управителя Киратумуя. Мастера Чирак-Шудай и Турвак-Шутма прислали свои поздравления по случаю годовщины занятия Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками Раминаганивой престола Пеу, а также подробное описание своих достижений и проблем, которые способен помочь решить им Сонаваралингатаки. Также просьбы и предложения товариществ чужеземных торговцев и трёх хозяев мастерских" — без запинки произнёс Кутукори, указывая на стопку бумаг и папирусов в левой части стола.

— Ещё что?

— Жалобы и прошения обитателей Текока, Ласунга, Кехета, Вэйхона Кесу, Кане, Талу, Темуле, Тесу и Сунуле. На имя нашей повелительницы. Частью составлены самими жалобщиками либо с их слов родными или знакомыми, частью — записаны в приёмной типулу-таками писцами — рука моего секретаря дёрнулась в сторону куда более значительной стопки.

И тут же бунса добавляет: "Ещё рассказ начальника регоев Тенука почтенного сотника Кахилурегуи о делах в столице и окрестностях, записанный писцом Тирамке. И письма наставников Тонеки и Тагора о делах в Обители Сынов Достойных Отцов. И сведения о количестве ракушек тонопу, поднесённых жителями тринадцати земель мархонскому святилищу Тобу-Нокоре. Отдельно белых и розовых по всем областям и деревням" — Кутукори указывает на третью стопку — побольше первой, но поменьше второй.

"Давай, письма Чирака и Турвака" — решаю я. Настроение после многочасового стояния истуканом не очень. Так что лучше начать с приятного — например, с отчёта наших главных металлурга и оружейника.

Молодой бунса взял несколько листов серой бумаги производства тенукской мануфактуры мастера Кушмы-Нубала и начал читать: "Почтенному Сонаваралинге-таки, Глазам, Ушам, Устам и Деснице Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками Раминаганивы. От управляющего железоделательными и медеплавильными мастерскими повелительницы Пеу Чирак-Шудая…."

Успехи несомненны: запущена вторая домна для выплавки чугуна, достроена рельсовая дорога под вагонетки для доставки продукции на побережье Хонского залива, выплавка стали превысила сорок "мер" в месяц, меди — приблизилась к полутора сотням. Кроме этого, подчинённые Чирака наконец-то наладили в небольших объёмах производство серы. Об этом разговор был где-то полгода назад в связи с поиском сырья для производства пороха — если с углём проблем не было в принципе, а селитру по килограммам выделяли из организованных повсюду куч отходов человеческой жизнедеятельности, то последний нужный для производства "огненного зелья" компонент пришлось выделять из медной руды. Благо, она состояла почти полностью из сульфидов. В грязные и дурно пахнущие то ли серными газами, то ли сероводородом подробности технологии я не вникал: уравнения соответствующих реакций в учебнике по химии толком разглядеть не удалось, дабы не раскрыться перед металлургом, подобно тому, как это получилось несколько лет назад с Тагором, а без наглядной картинки в виде формул соображалось, что там происходит, плохо.

В конце Чирак-Шудай писал о проблемах. Ну, насчёт дополнительных трудовых ресурсов, это мы посмотрим — мастер то и дело жалуется, что резервы возможностей механизации производства близки к исчерпанию, но в итоге постоянно случаются новые рацпредложения, позволяющие поднять производительность труда и обеспечивать рост выплавки металла опережающими темпами по сравнению с увеличением персонала.

С сырьём же куда хуже. О запасах медной руды можно не беспокоиться ещё долгие годы. А вот месторождение железняка, если сохранится нынешняя тенденция роста производства, выработают в ближайшее десятилетие. Ещё хуже обстоит с углём: запасов каменного на Пеу нет, а на получение древесного все леса в Талу, Кесу и Кане сведут за пятилетку. Перспектива превращения моего острова в безлесную пустыню как-то не радовала. На выбор — или сворачивать папуасскую металлургию, или импортировать уголь. Дрова везти из Тагиры это уж и вовсе глупость будет.

Главный оружейник же уведомлял, что за время, прошедшее с последнего визита уважаемого Сонаваралинги-таки на его предприятие, изготовлено и признано после испытания годными "четырнадцать новых флейт". Так иносказательно именовались в бумагах кремневые дульнозарядные гладкоствольные ружья. Хорошее известие: не прошло и три года, как оружейная промышленность Пеу начала выдавать продукцию — мелкими партиями, качеством, не дотягивающим ещё до старых "карамультуков", выделенных от щедрот своих Повелителем Четырёх Берегов "младшей и почтительной сестре". Но лиха беда начало. Турвак-Шутма, когда только приступал к работе, честно предупреждал, что даже в Вохе, при наличии чуть ли не полувековой предыстории кустарного производства огнестрела и куда более развитой традиции металлообработки, царская оружейная мануфактура начала выдавать в товарных количествах кремневые ружья через четыре года после основания. Что уж тут говорить про наше Пеу. И два оружейника с полудюжиной ремесленников-металлистов и тремя десятками папуасских учеников-подмастерьев неплохо справились с задачей, с нуля создав новую отрасль промышленности.

Совсем отлично было, если бы наши друзья преуспели в добывании труб, идущих ныне на изготовление стволов у вохейцев. Но, увы, здесь меня ожидал большущий облом: попытка тенхорабитов по своим каналам достать "тубии" закончилась плачевно для непосредственных исполнителей: двоих схватили, остальным пришлось удариться в бега. Один даже добрался, через Тоут и Икутну, до Мар-Хона, где и поведал всю историю Шонеку. К счастью, чиновники из Охраны Царских Печатей, занимающейся в Вохе расследованием преступлений против личности самого монарха, его семьи и имущества, а заодно разведкой и контрразведкой, не придали происшедшему особого значения: попавшиеся с поличным отправились на железные рудники, прочих объявили в розыск, но никто излишнего рвения по их поимке не проявлял. И дальше раскручивать цепочку, ища сообщников, не стали. К сожалению, в столь суровом ведомстве Идущие Путём Света и Истины контактов не имели, потому осталось неясным, то ли всё списали на бытовуху, то ли сочли, что в деле замешаны кабиршанцы или укрийцы. Но в данном случае на тенхорабитов никто не подумал.

Впрочем, попытка хищения трёхсот метров стальных труб была сущей мелочью на фоне цирка, творящегося в то время вокруг заработавшего металлургического завода. Ирсийцы, строившие его, обещали суммарную годовую мощность в семьсот тысяч вохейских "мер" чугуна и полмиллиона стали. Никто, конечно, не ждал, что заявленное количество будет достигнуто сразу же. Но когда спустя целый год после начала работы первых домен и мартенов оказалось, что чугуна не выплавлено и двухсот тысяч "мер", а стали в три раза меньше, Тишпшок-Шшивой счёл себя обманутым в лучших ожиданиях. Охрана Царских Печатей, считай, в полном составе дневала и ночевала на заводе и около. А рассказы купцов и мигрантов-тенхорабитов о разбирательствах в связи с расхождением между задуманным и реальностью заставляли меня вспомнить описания кампаний сталинской поры.

Повелитель Четырёх Берегов если и не был непосредственным инициатором строительства первенца вохейской индустрии, то весьма благосклонно относился к прожектам "прогрессистов", то есть, тех кланов знати, которые сделали ставку на промышленное развитие и дружбу с Ирсом. И, разумеется, нельзя бросить и тени подозрения в том, что божественный властитель, правящий милостью богов и под защитой богам равных предков, способен принять ошибочное решение.

Мне с моим скромным опытом преобразований, было, в общем и целом, понятно, что осуществление столь амбициозного и масштабного проекта неизбежно пойдёт через ту часть тела, которой многие думают вместо головы. Лучше бы Тишпшок-Шшивой для начала дал добро на заводик мощностью на порядок скромнее — шума вышло бы меньше, но и бардака с позором тоже. А уж потом, когда выросли бы из вчерашних крестьян и "сирот" кадры металлургов, можно замахиваться хоть на два таких гиганта по меркам бронзового века.

На ирсийцев, которых на заводе было несколько десятков, Охрана Царских Печатей собак вешать даже не пыталась. Что и понятно: трогать граждан столь могущественного государства, которое даже тюленеловы побаиваются, опасно, а обвинять, чтобы потом просто отпустить, это себя на посмешище выставить. К тому же, на самом деле обитатели Заокраинного Запада честно выполняли условия контракта, налаживая работу огромного хозяйства, попутно пытаясь выдрессировать во что-то похожее на металлургов пригнанных к домнам и мартенам кузнецов-кустарей и неграмотных обитателей десятка деревень, царским указом превращённых в заводских рабочих — и личным примером, и разъясняя самые азы.

А вот у "прогрессистов" и местных ремесленно-технических кадров головы полетели. Тушхи, опоздавшие вовремя примкнуть к поборникам индустриализации, теперь могли только радоваться тому, что буря прошла мимо них. Обвинения были стандартными: злокозненное вредительство (хотя на деле, самое большее — обыкновенные головотяпство и неграмотность), разумеется, в интересах палеовийцев (обвинять нынешних союзников кабиршанцев и укрийцев, с которыми дружба против тюленеловов, политически неправильно, а всякую вассальную мелочь вроде Тоута, кроме того, ещё и несолидно). Ничего удивительного, что неуклюжая попытка каких-то нищебродов стащить "оружейные" трубы на фоне такой кампании осталась без должного внимания.

Самое удивительное, что массовые посадки и даже казни (а вохейцы на счёт этого ещё те затейники) несильно повлияли на работу металлургического комбината. Даже, наоборот, с середины второго года функционирования производство пошло в гору, да и качество продукции улучшилось — то ли полуторалетнее обучение персонала, наконец-то дало плоды, то ли страх расправы ускорил обучение работников и подтянул дисциплину, то ли действительно, сажая наугад, прихватили или распугали каких-то саботажников, может быть, и не палеовийских шпионов, но действующих в интересах "консерваторов".

Порадовавшись за успехи своих оружейников, перехожу к следующему посланию. "Давай письмо Хиштту" — командую секретарю. К стыду своему, я до сих пор не освоил в должной мере ту самую грамотность, которую стремлюсь внедрять: читать худо-бедно умею и "народное" вохейское письмо, и его тагорову адаптацию для туземцев, а вот пишу с ужасными ошибками. Кутукори же одинаково ловко и понимает письменную речь, и сам пишет на обоих языках. Конечно, разобрать корреспонденцию мне вполне по силам, только времени уйдёт много. Так что пусть молодой бунса читает. А уже тем более переносит на бумагу под мою диктовку ответы.

По мере того, как секретарь озвучивал письмо, настроение, и без того мрачное, падало уж и вовсе ниже пола. А сообщал представитель "Оловянной компании", посол Пеу-Даринги и глава моей разведсети в Шщукабе в одном лице, ни много, ни мало, что бизнесу на перепродаже чибаллы приходит конец. Причём беда грянула совсем не оттуда, откуда её можно было ожидать. Ни запрета на продажу стратегического металла кабиршанцами или вохейцами, ни неожиданного разоблачения афёры благородного семейства Тушха не случилось. Всё произошло по воле его величества рынка.

Повелитель Четырёх Берегов втянулся в игры с индустриализацией по полной. Когда строился и запускался при помощи ирсийцев сталеплавильный завод, Тишпшок-Шшивой рассчитывал, по имеющейся у меня информации, многократно перекрыть потребности государства в металле, а в идеале заменить "скилнским" железом в большинстве изделий бронзу, требующую импортного олова. Сначала так и шло: в самом Вохе рынок наводнили стальные топоры, ножи, серпы, наральники и прочие нужные в хозяйстве вещи. Да и при изготовлении оружия бронза начала уступать место производимому на царском комбинате металлу: рядовые воины и небогатые благородные предпочитали новый материал, а клинки и секиры из жёлтого сплава буквально на глазах превращаются в символ высокого статуса владельца, которому понты дороже денег.

Спрос на олово в позапрошлом году упал, на чём мы неплохо "наварились", перепродав в Тагиру свыше двенадцати тысяч "четвертей" — на фоне затоваривания рынка Тушхам удалось пробить увеличение квоты в полтора раза, но всей ею воспользоваться не удалось из-за банальной нехватки тоннажа нашей флотилии, и даже аренда кораблей по всему югу Шщукабы не помогла. Хиштта, судя по тональности его писем, сильно тогда переживал из-за этих "потерянных" тысяч портретов "старшего брата" Солнцеликой и Духами Хранимой. Я же отнёсся к упущенной выгоде философски: всех денег не заработаешь.

Но уже в прошлом году цены неожиданно подпрыгнули выше прежнего, и, хотя разрешённый для Пеу-Даринги объём оставили в те же пятнадцать тысяч "четвертей", закупить удалось почти в два раза ниже. Нынче же агентам Хиштты продали за бешеные деньги всего пять тысяч слитков. Причём дальше будет ещё хуже.

Во второй части письма тенхорабит, неожиданно нашедший своё призвание в торговле, подробно объясняет — почему. Да, теперь чибалла идёт в качестве ингредиента только в элитное оружие. И даже пушки вохейцы начали делать стальные. Но, оказывается, есть немало сфер, где новый металл не выдерживает конкуренции с бронзой. Кроме этого, олово требуется и в чистом виде — правда, бывший ученик и спутник Шонека не знал в точности, куда именно оно уходит в таких количествах. Я тоже с трудом мог представить, для чего нужно столько мягкого металла. Ну, допустим, чёрная металлургия потянула за собой электротехнику: завод, с запланированной мощностью в полмиллиона "мер" и пятью тысячами работников, по моим представлениям, требовал механизации и электрификации хотя бы части производства, иначе как удастся добиться такой выработки. Какая-то электростанция имелась в Шущим-Вохе ещё в нашу поездку трёхлетней давности: освещение царского дворца жутко слепящими, если смотреть прямо на них, дуговыми лампами, намекает. А по информации, собранной Хишттой, довольно крупную ГЭС запустили недалеко от завода чуть позже первых домен — разумеется, с помощью тех же ирсийцев.

Однако на обмотку генераторов и провода идёт медь. А олово то куда вохейцы используют? В то, что оно тоннами употребляется для пайки электрических соединений, было сомнительно. На Земле, помнится, широко применяли оловянную посуду, и даже пуговицы. Но никто из наших информаторов от Икутны до Укрии не отмечал массового появления чашек и кружек из чибаллы. Впрочем, не суть важно. Главное, что вохейцы выметают в Кабирше всё под чистую: и олово, и медь, ну и заодно и серебро с золотом. А вызросшие цены на эти металлы они компенсируют массовым экспортом железа — это внутри страны стальная штамповка дешевеет, на внешних рынках она всё ещё идёт практически по прежней цене бронзовых аналогов. А те уж вообще теперь не по карману большинству прежних потребителей.

Да, хреново жить в эпоху перемен: не успели приспособиться к обесцениванию ракушек, бывших совсем недавно главной статьёй торговли Пеу с заморскими странами, так и новый источник валюты накрылся спустя каких-то пять лет.

Надо отдать должное Хиштте — он не только предвещал наступление "дурных времён" и объяснял причины, но и предлагал меры по минимизации потерь и даже новые решения, в перспективе способные приносить прибыли, возможно, и не такие, как от контрабанды олова.

Перво-наперво тенхорабит считал нужным придержать большую часть закупленной в этом году чибаллы: во-первых, цены на неё расти не перестают, а во-вторых, нельзя исключать вообще в ближайшее время дефицита, грозящего оставить без сырья нашу собственную бронзовую металлургию.

С этим предложением я был полностью согласен. Более того, готов дать распоряжение не отгружать на тагирийские корабли то олово, которое ещё лежит на складах в Тин-Пау с прошлого навигационного сезона. Сколько там, по нашей бухгалтерии, его осталось? Шестьсот "четвертей"? Или уже меньше? Впрочем, тут же мне в голову пришла одна интересная идея, ради осуществления которой стоило пойти на небольшие убытки — нужно только всё хорошенько обмозговать.

Далее Хиштта предлагал, коль стараниями вохейцев медь дорожает, переключиться на её экспорт в качестве источника денег для продолжения пырг-хырша. Тут выученик Вестника Шонека давал короткое экономическое обоснование с приведением нынешних цен на медь и олово в Вохе и Кабирше (олово на месте производства стоит всего на пятнадцать-двадцать процентов дешевле, чем в Шущим-Вохе, медь раза в полтора дешевле, но наблюдается тенденция к выравниванию цен), примерную долю импорта в вохейском потреблении меди (оказывается, раньше вохейцы обеспечивали себя ею на две трети или даже три четверти, в последние же годы ввоз с материка стремительно растёт), стоимости производства железа и меди в Кесу, стоимости транспортировки меди в Вохе из Кабирши и с Пеу. Из чего делает вывод, что уже сейчас продажа меди вохейцам является делом прибыльным, с перспективой увеличения маржи.

Перепроверка выкладок тенхорабита вновь вернула душевное равновесие: в самом деле, впервые нам, что ли, менять основной источник валюты? Это когда тонопу обесценились: "Усё пропало, шеф". А теперь — будем работать. Может быть, даже и хорошо, что оловянной афёре подходит конец: надоела мне навязанная Тушхами "дружба".

Заканчивал разбирать письма глубоко за полночь — самое удобное время для неторопливой работы с документами, когда дневная жара спадает, а просители и прочие посетители перестают надоедать и отвлекать. Сегодня, правда, и днём никто не мешал: все заняты празднованием. Завтра, наверное, потянутся — в том числе и с разного рода криминальными случаями, произошедшими вследствие обильного употребления спиртного.

Отчёт занимающего ныне пост наместника Болотного Края Киратумуя прослушал вполслуха — ничего экстраординарного в Бунсане и Тинсоке не происходило: осушение болот под новые поля и расселение там ганеоев из старых земель идёт в штатном режиме; а семьи коренных жителей движутся в противоположном направлении, в горнодобывающие районы Кесу и Талу. Куда бы не переселялись представители низшей касты, в любом случае они подымались по социальной лестнице: дань платить продолжают, но в "регои-макаки" путь открыт.

Радовало также и увеличение в личных владениях типулу-таками площадей, обрабатываемых не вручную, а быками: переселенцам с севера витуки давались как часть положенного при заселении, а местные их вынуждены были использовать для облегчения бремени податей, налагаемых на общины. Налоговую политику в завоёванном юго-западном углу острова приходилось держать жёсткую, чтобы заставить хотя бы часть папуасов шевелиться. И худо-бедно такая линия приносила плоды: половина производимого тинса и бунса продовольствия изымалась в виде поставок в столицу и на рудники, но при этом данники жили ненамного хуже дареоев Вэйхона или Текока. И это сейчас, когда быков для пахоты на весь Болотный Край ещё не хватало. Через несколько лет же, по моим планам, при нынешнем налоговом бремени коренные обитатели должны были жить лучше, чем вэи с хонами или текокцы. Правда, для этого им придётся и дальше заменять баки на полях коем, дающим несколько меньший разовый урожай, зато не один раз в год, а три.

Послания от объединений вохейских и тагирийских торговцев содержали просьбы о разрешении на приобретение земли под постоянные фактории. Синхронность подачи поражала — видно заморские гости внимательно следят друг за другом. Дело, в общем-то, нужное, коль идёт на благо внешнеэкономических связей. Но, увы, частной собственности на землю на Пеу нет. И в обозримой перспективе не предвидится, как бы мне этого не хотелось — не приемлет папуасский менталитет самой идет отчуждения земли, принадлежащей общине и использующейся всеми её членами. Даже на осушаемых болотах расселение происходит теми же общинами и с такими же точно отношениями внутри. Так что придётся довольствоваться купцам долгосрочной арендой на правах "почётных гостей".

Кутукори, закончив озвучивать просьбу заморских негоциантов, выжидающе посмотрел на меня. "Пиши" — приказываю. Секретарь быстро застрочил ответ заморским негоциантам под мою диктовку. Я изредка делаю паузу, давая ему время. Когда письмо было готово, командую: "Давай, читай, что там хозяева мастерских пишут".

Двое предлагали ткань на обмундирование для ещё только планируемой армии Пеу-Даринги. Владельцы ремесленных предприятий по понятным причинам были поголовно тенхорабитскими мигрантами. Ну, те, разумеется, кого я счёл целесообразным отпустить на вольные хлеба. Ткачи как раз попадали в их число — вместе с гончарами, деревообработчиками и некоторыми другими.

В однородной массе чужеземных хозяев-мастеров было только одно исключение. По имени Тикхо. Пять лет назад в числе прочих заложников-бунса он попал в Мар-Хон, оказался в группе "подопытных кроликов", на которых Тагор испытывал алфавит, научился письму с чтением и четырём арифметическим действиям. Немного поучительствовал в самом начале компании по внедрению грамотности, несколько месяцев помогал Вестнику Шонеку в Обители Сынов Достойных Отцов. Потом был определён в группу, занимающуюся приёмом и первичным обустройством вохейских беженцев, как человек грамотный и знающий язык иммигрантов.

Где именно бывший заложник проникся идеями Света и Истины — работая под руководством Вестника или же общаясь с въезжающими тенхорабитами — не суть важно. Главное, что он оказался одним из первых папуасов, принявших новую религию. Что сильно облегчило дальнейшую Тикхо коммерческую деятельность, когда он стал компаньоном одного из заморских ткачей, разделив с тем обязанности: вохеец занялся собственно производством, а молодой бунса взял на себя реализацию произведённого. Шерстяные и плотные хлопковые ткани шли на одежду горнякам в Талу, а лёгкая материя на набедренные повязки и прочее — жителям Вэйхона, попадая, впрочем, и в соседние земли.

У меня в своё время были нехорошие подозрения насчёт использования ушлым бунсой своих связей, коими тот оброс, занимаясь государственными делами. Я даже самолично перепроверял условия поставок — считал стоимость в ракушках и медных пластинах или готовых металлических изделиях всех штанов и рубах, сравнивая с ценами других ремесленников, проминал каждый шов. Ничего криминального не нашёл, и успокоился: похоже, Тикхо воспринял тенхорабизм достаточно серьёзно, в том числе и соблюдение честности в делах коммерческих.

Хотя в целом у папуасов считалось нормой "радеть за своих". Это сущая головная боль: более-менее рассчитывать можно только на оторванных от родных мест "макак" бонкийского происхождения да заложников из Болотного края, выученных на писцов, остальные же норовили за собой тянуть всю родню до десятого колена и друзей-соседей. Впрочем, и мои орлы с тинса-бунса потихоньку обрастали знакомствами среди местных. Так что кумовство с воровством принадлежащего государству (то есть типулу-таками) имущества процветало. Да хрен с ним, с вольным обращением с казённым продовольствием (на бронзу пока, благодарение предкам-покровителям, редко кто покушается — производство под приглядом тенхорабитских мастеров, а в распределении ножей с топорами много не намахинируешь — в отличие от коя с баки и бананов с зерном, они не подвержены порче при хранении)…. Если бы коррупционеры каменного века хоть работали нормально на занимаемых ими должностях.

Если честно, я уже почти смирился с постоянным смешением своего кармана с государственным — лишь бы такой вот щедро делящийся с братьями и племянниками тянул свои должностные обязанности. Но, увы, тех, кто мог нормально организовать сбор натуральных налогов с ганеоев и последующую доставку продовольствия на рудники и в столицу, либо собрать податное население на строительство дороги или ирригационного канала да проследить, чтобы работа двигалась, было среди коренных обитателей Пеу негусто. На небольшие шалости подобных ценных кадров с вверенным им имуществом приходилось смотреть сквозь пальцы, фиксируя большие и малые грешки на всякий случай — вдруг понадобится убрать человечка с занимаемой должности из соображений политического характера, дабы ослабить влияние или не допустить усиления той или иной клики "сильных мужей".

"Уточни у Тикхо и Курод-Чихоя сколько они могут поставлять тканей. И какое количество меди потребуют взамен" — приказал я Кутукори — "Если на одежду воинов первого цаба регои-макаки нужно будет меньше ткани, чем предлагают они вдвоём, будем брать у того, кто попросит меньше".

Денежная система на острове всё ещё находилась в таком же состоянии, как и товарно-денежные отношения — то есть в зачаточном. Производство на рынок среди папуасов распространялось достаточно медленно, в основном преобладали прежние отношения "соседского" или "дружеского" обмена, когда вещи не имели чёткого выражения друг в друге, и тем более — в монете. Исключение составляли, кроме сделок внутри тенхорабитской общины, только те поставки или услуги для государственных нужд. Но таковых было не столь много: кроме одежды горнякам у частников покупали недостающий древесный уголь для выплавки меди и железа. С прошлого года этот список пополнился строевым лесом — после того, как на остров прибыла почти в полном составе артель корабельщиков с запада Вохе, начавшая сооружение небольших судов каботажного плавания, управляемых командой из шести-восьми человек и перевозящих до пятисот "мер" груза. Большую же часть казённых потребностей покрывались за счёт выплачиваемой дани и обязательных работ.

Кушма-Нубал просил разрешения Сонаваралинги-таки на отпуск с железоделательного завода чугунных вальцов для новой бумажной мельницы, обещая, в случае удовлетворения сей просьбы, рассчитаться поставками бумаги для нужд делопроизводства. Кроме того, он клятвенно уверял меня, что многократно увеличит общее производство на своей мануфактуре и наконец-то полностью обеспечит потребности школ. Я выругнулся про себя: неужели даже такую мелочь не способны решить самостоятельно, без участия второго лица в государстве? Хорошо ещё хоть Ньёнгно последнее время перестал доставать с каждой головой КРС — куда её направлять.

Отчёт жрецов мархонского храма Тобу-Нокоре я прослушал с интересом — длинный ряд цифр, указывающих численность обитателей земель Западной равнины, разумеется, сразу же выбросил из головы (надо будет, посмотрю в бумагах), а вот итоговую цифру, а также распределение населения между контролируемой территорией и областями, где власть типулу-таками номинальная, запомнил. К первым относились: Хон с Вэем, с каждым годом всё сильнее втягивающиеся в торговлю с чужеземцами и внутриостровные транзитные перевозки, а также нуждающиеся в рынках сбыта для своей ремесленной продукции и в поставках металла с казённых мануфактур; Текок, "сильные мужи" которого после трёхлетней давности кровопускания притихли окончательно; Кесу, где при формальной власти "друга Ботуметаки" заправлял всем дуумвират Длинного и Кано, заодно представляющий власть Солнцеликой и Духами Хранимой в завоёванных силой Талу и Кане. Ну и, разумеется, Бунсан с Тинсоком.

В Кехете, Темуле, Сунуле и Тесу ещё сохранялись старые порядки с властью местных таки и папуасской вольницей и бардаком. Хотя наиболее умные из тамошних вождей и старейшин догадывались о грядущей судьбе своих земель — захват Кане с лишением семейства тамошнего Главного Босса даже той видимости власти, как в Кесу, как бы намекал, чего стоит ожидать от полубезумного сонайского колдуна.

Нечто промежуточное являл собой Ласунг. Хитрый жук Раминакуитаки по моему примеру (и с помощью "макак") прижал к ногтю местную знать. Сохранив полную независимость во внутренних делах, действовал он сугубо в русле новых веяний: ласунгский участок грунтовки Тенук-Ласу-Хопо построил силами своих подданных (в немалой мере — приговорённых к "улагу" "сильных мужей"), открыл в своей столице первую школу, разводил витуков, не препятствовал переселению ганеоев в Болотный край (хотя здесь он в основном старался уменьшить количество данников у наименее лояльных старост и вождей), активно участвовал в обмене продуктов земледелия, собираемых с подданных, на металлические изделия.

В общем, жили мы с ним душа в душу — дядя Рами, усвоив, чего от него угодно Сонаваралинге-таки, старательно внедрял новое и прогрессивное, тем более, что это всё правителю Ласунга приносило свой профит.

Увы, его старшие сыновья не обладали чутьём отца, благодаря которому тот в своё время ухитрялся удержаться у власти и не втянуть подвластные землю в междоусобную войну после смерти Пилапи Молодого. И сдаётся мне, придётся рано или поздно действовать в землях ближайших родственников типулу-таками по кесскому или канейскому сценарию. Главное, чтобы этот пройдоха протянул достаточно долго, чтобы выросли и возмужали его младший сын и трое внуков, учащиеся в Обители Сынов Достойных Отцов. Причём, в отличие от потомства иных региональных предводителей, Раминакуи отправил их не в качестве заложников, а именно получать образование.

Впрочем, я не собираюсь слишком спешить с объединением Пеу: нет ничего сложного в том, чтобы за пару-тройку лет захватить всю Западную равнину военным путём, но гораздо сложнее удержать захваченное от сползания обратно в сепаратизм снизу доверху. Лучше уж пока довольствоваться тем, что уже твёрдо контролирую, и создавать экономические предпосылки для создания централизованного государства и пропускать отпрысков тамошних "сильных мужей" через мархонскую школу, воспитывая из них будущую "пятую колонну".

Совместное творчество Шонека и Тагора, посвящённое описанию достижений и проблем питомника папуасской элиты, не содержало ничего нового: количество принятых в этом году учеников, информация о парочке балбесов, на которых уже махнули рукой. По-хорошему гнать их нужно поганой метлой, но высокий статус родителей заставлял держать таких до конца пятилетнего на данный момент срока. Подробно Вестник расписывал возможную судьбу полутора десятков пятнадцати- шестнадцатилетних ребят, которые отучились полный курс. Большинство из них, как и предполагалось, вливаются в ряды "макак" в ранге "тупису" — пока что на полгода, а там, как себя зарекомендуют. Долго мурыжить в столь низких чинах получивших неплохое образование и военную подготовку никто не собирался, тем более, что у меня в планах разворачивание в ближайшие несколько лет трёх полноценных батальонов "регои-макаки". Несколько наиболее толковых определены в писцы при дворе типулу-таками, и их следовало ожидать в Тенуке в ближайшие дни.

Особняком стояли два выпускника. Кехетец Тилоре, сын Ротокурегуя, давно уже проявлял интерес к учению Света и Истины, и Шонек просил разрешения отправить юношу на Тоут, дабы он смог продолжить изучение тенхорабубу у лучших его знатоков. А сын старосты из хонской деревни по имени Тунимуй всю учёбу живо интересовался животными и растениями, постоянно вытягивая из учителей-чужеземцев подробности о заморских деревьях, кустарниках и зверье, а также возясь с витуками под присмотром Ньёнгно. Вестник для него даже выписывал из Вохе и Тоута книги ирсийского изготовления. Теперь же наставник предлагал устроить подающему надежды дарованию командировку в Страну Чёрных для знакомства с тамошней флорой и фауной, а также приёмами обращения с домашними животными и культурными растениями. В общем, Пеу-Даринга вполне может обзавестись своим собственным не то агрономом-зоотехником, не ботаником-зоологом. Я усмехнулся: на "ботаника" парнишка совсем не тянул — живой, подвижный, за словом в карман не лезет, да и в драке за себя постоять способен.

Зачитанный моим секретарём отчёт Кахилурегуи, чьи должностные обязанности фактически сводились к руководству столичной полицией, вновь заставил помрачнеть. В самом начале ещё можно было найти юмор, когда сотник тенукских регоев описывал реакцию населения на вводимые меры санитарного характера и, в особенности, на организацию селитряных ям.

Хотя, с другой стороны, здесь смех сквозь слёзы. Ну, волокита со строительством уличных водопроводов, обустройством нормальных дорог с мостками через ручьи и овраги, канавами для стока воды и прочим, равно как и бессознательное, но, тем не менее, упорное, нежелание не выбрасывать мусор за порог хижин были ожидаемы, и оставалось только уповать на то, что рано или поздно жители Тенука примут данные нововведения, подобно тому, как приняли их обитатели Мар-Хона, рудничных посёлков и новых селений на осушаемых землях.

Гораздо хреновее было сопротивление моей попытке запустить сбор очень важного компонента для производства пороха. Причём здесь главным был страх папуасов, что продукт их жизнедеятельности колдуну Сонаваралинге нужен для каких-то злокозненных дел. И настроения среди народа весьма нехорошие…. Не хватало ещё войти в историю нашего острова государственным деятелем, в эпоху которого случился "дерьмовый бунт". Или "дерьмяной"?

Вторая же часть отчёта вообще наводила на мрачные мысли. Создаваемые мигрантами-тенхорабитами в столице и окрестностях ремесленные мастерские и мануфактуры притягивали массу желающих заработать на них не только из ближайших деревень, но и со всей Западной равнины. Учитывая, что родные места у папуасов покидала, мягко говоря, не самая благонамеренная публика, резко возросла преступность. Хотя точнее будет сказать: "появилась". То есть, конечно, среди тенукских жителей случались и драки, вплоть до смертоубийства, и кражи бывали. Но прежде всё происходило "на виду", когда виновные очевидны, и решались конфликты в соответствии с заведённым укладом: чрезмерно разухарившихся драчунов обычно приводили в чувство и наказывали свои же, убийцы либо платили виру, либо удалялись в бега, воришек выявляли и нещадно секли, особо упорствующих в желании присваивать чужое имущество могли и отправить кормить рыбу по тихому, и их родня в таких случаях, как правило, не слишком уж рьяно искала виновных.

Но в последнее время столицу наводнили сотни чужаков, селящихся либо рядом с мастерскими, дающими им работу, либо на городских окраинах. Пришельцы норовили сбиваться в группы и натуральные шайки, обычно состоящие из земляков или сородичей, но зачастую, включающие выходцев из разных краёв. Многие не находили себе занятия у хозяев ремесленных заведений и жили непонятно как и на что. То и дело вспыхивали конфликты: то между разными сообществами "гостей", то между пришлыми и коренными тенукцами. Кражи стали практически обыденностью, молодым женщинам и девушкам рядом с местами обитания "гастарбайтеров" появляться было просто опасно. Да что там говорить: даже регои Кахилурегуи предпочитали навещать наши "фавеллы" не менее чем десятком и во всеоружии.

Мрачнеть меня заставляла даже не текущая ситуация, а осознание того, что это только первые тревожные звоночки: пока ещё процесс урбанизации и пролетаризации населения протекает в патриархальных и весьма умеренных формах, общинная собственность на землю, разветвлённая система родственных отношений и традиции взаимовыручки защищают папуасов от разорения. Но что будет, когда яд торгашества разольётся по всему Пеу, разрушая прежний уклад жизни?

Причём, если бы только начальник столичной полиции сообщал о возникающих буквально на глазах рассадниках преступности — практически то же самое творится в Мар-Хоне и в зоне рудников.

Жалобы и прошения со всех концов Западной равнины как раз отчасти и отражают данную нехорошую тенденцию. О, предки-покровители, сколько же подданные Раминаганивы пишут. И это сейчас, когда грамотных на весь остров и пары тысяч не наберётся. Страшно представить каков будет вал корреспонденции, когда писать и читать станет большинство.

Я слушал в полслуха: быстрее бы закончили работу над составлением свода законов Пеу-Даринги, чтобы можно было свалить судебные функции на назначаемых типулу-таками или выбираемых общинами чиновников. Увы, до сих пор конца-края завершению фиксирования на бумагу и систематизации папуасского традиционного права не видно. Кутукори, уловив мой настрой, прочитывал послания скороговоркой. Я кивал головой.

"Стой" — смысл очередного письма дошёл не сразу. "Повтори" — приказываю. Секретарь послушно начинает заново зачитывать: "Пишет Сонаваралинге-таки Хчит-Дубал из Вохе-По".

— Не помню такого — с сомнением говорю. Тенхорабитов на Пеу перебралось уже с полтысячи, но взрослых мужчин среди них насчитывалось меньше сотни, и практически каждый попадался мне на глаза.

— Хчит-Дубал, сын Дуака-Дубала — поясняет мне Кутукори, найдя что-то в тексте.

Отца автора письма помню: здоровый мужик, кузнец, кстати. Обитатели Вохе-По ещё выторговали его к себе в деревню — дескать, поселение немаленькое, свой мастер нужен. И я скрепя сердце вынужден был согласиться, хоть и стремился всех умеющих обращаться с металлом мигрантов направлять к Чираку-Шудаю.

— Сколько же ему дождей?

— Наверное, пятнадцать или шестнадцать — отвечает бунса.

Вполне взрослый по меркам этого мира парень. Хотя всё равно, без главы семьи он рта перед старшими раскрывать не должен, не то, чтобы писать премьер-министру страны. О чём я и говорю секретарю: дескать, чего-то тенхорабиты свою молодёжь подраспутили.

— Нет, Сонаварагалингатаки — возражает Кутукори — Хчит, сын Дуака пишет с позволения отца и по настоянию старосты Курота-Набала.

А это уже интересно. Чего такого важного может сообщить молодой пацан, что глава общины не только одобрил сиё письмо, но и потребовал его написания.

Мой секретарь меж тем начал зачитывать собственно послание: "Восьмого дня от рождения луны, предпоследней от нынешней, я, Хчит-Дубал, сын Дуака-Дубала, вместе с друзьями Бухщух-Набалом и Тишпотом-Шитхой странствовал в горах, отделяющих берег, на котором милостью Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками Раминаганивы и стараниями почтенного Сонаваралинги-таки расположено наше селение с полями и прочими угодьями, от владений сонаев. Целью нашей был поиск разных камней и прочих произведений земли, кои можно использовать с пользой в ремесле или земледелии. В горах тех мы набрели на пещеру, заселённую несметным множеством летучих мышей. Из рассказов старших я помню, что именно в таких пещерах можно найти горючую соль "нитхурати", идущую для изготовления огненного зелья для "палевийских жезлов". Зная, что Сонаваралингатаки озабочен изготовлением сего огненного зелья, мы с друзьями набрали столько земли с пола пещеры, сколько смогли унести в своих мешках. Дома, в Ухрат-Уме, я, следуя советам из книг, описывающих получение "нитхурати", выделил из принесённой земли несколько пригоршень белой соли, горькой на вкус, навроде морской, но всё же отличающейся от неё. А вела себя эта соль подобно "нитхурати". Мешочек полученной мною соли я прилагаю к своему посланию почтенному Сонаваралинге-таки".

— Где мешочек? — тут же спрашиваю Кутукори.

— Здесь где-то должен быть — отвечает секретарь.

— Отослать его и список с этого письма Чирак-Шудаю, дабы тот передал мастерам, занимающимся приготовлением огненного зелья для "палеовийских жезлов". Если это то, что нужно, пусть сообщат мне. Я тогда переговорю со старейшинами Сонава насчёт добычи этого "нитхурати".

Удача-то, какая. Мастера-оружейники говорили, что селитру, кроме как весьма неаппетитного способа из отходов и отбросов, можно добывать в пещерах, облюбованных летучими мышами. Но я почему-то полагал, что у нас на Пеу рукокрылых не водится. Оказалось, ошибался…. Там, небось, ночные летуны веками гадили, накопив толстый слой солей азотной кислоты.

"И ещё" — добавляю — "О письме сём никому ни слова. И Чирак-Шудаю напиши, чтобы он и его люди помалкивали". Не зачем нашим друзьям-вохейцам знать пока о найденных запасах селитры. Потому для конспирации и отвода глаз программу её получения из дерьма подданных сворачивать не будем. Тем более, не известно, сколько там той селитры — может, всего пара-тройка центнеров. В то время как один человек в год способен гарантированно произвести (если верить вохейскому опыту) одну или две сотых "четверти" ценного сырья. Если удастся утилизировать продукты жизнедеятельности хотя бы половины населения Западной равнины, то можно собрать несколько сотен "мер" нитратов. Сейчас же счёт идёт на жалкие килограммы.

Глава восемнадцатая

В которой герой приступает к осуществлению коварного плана, но в самом начале его отвлекают тревожные известия

— Хорошо, Сонаваралингатаки — повторяет, наверное, двадцатый раз за не столь уж и долгий разговор мой собеседник, согласно пожимая плечами.

— Что ты должен сказать почтенному Кушме-Шушче? — экзаменую напоследок своего агента.

— Я должен сказать сотнику Кушме-Шушче, начальнику охраны господина Мудаи-Хитвы, посланника Повелителя Четырёх Берегов Тишпшок-Шшивоя, да будут благосклонны к нему боги, следующее: "Старший писец Тхурва-Шурым и его родич Падла-Шурым занимаются воровством и перепродажей в Страну Чёрных чибаллы, коею богами хранимый и опекаемый господин наших судеб делится со своей младшей и любимой сестрой, местной правительницей. Будучи верным слугой Повелителя Четырёх Берегов, да пребудет с ним благословение богов, я считаю своим долгом донести о данном обмане. Обращаюсь к сотнику Кушме-Шушче, будучи уверенным в его честности и непричастности к этому воровству".

— Как ты узнал о нехороших делах с чибаллой, Чиншар-Шудо? — продолжаю проверять, насколько хорошо выучил свою роль худощавый вохеец с бегающими глазами.

— Я служу капитаном на фошхете, принадлежащем типулу-таками Раминаганиве. Мы перевозим разные грузы. В том числе, часто чибаллу в Тин-Пау, на юге острова. И там недавно увидел, как её грузят на тагирийский корабль.

— Ладно. Иди — говорю. Чужеземец, известный по всему западному побережью Пеу как Чиншар-Шудо, встал с циновки, поклонился и исчез за дверью. Я же остался сидеть в классной комнате "вохейского дома". Занятий в Обители Сынов Достойных Отцов пока не было: шли "длинные" каникулы, ученики отправились практически в полном составе в ознакомительный поход по рудничной зоне. А первый выпуск моего "питомника элиты" приступил к служению Великому Пеу.

В общем-то, официально именно на торжественное мероприятие в связи с выходом во взрослую жизнь тринадцати будущих офицеров и чиновников, а также священника и "ботаника" мы с Солнцеликой и Духами Хранимой и прибыли в Мар-Хон. Ну а что попутно я имел множество бесед с самыми разными людьми, вполне естественно — работа у Сонаваралинги-таки такая.

Приём капитана одного из принадлежащих казне кораблей каботажного плавания выглядел на фоне череды посетителей вполне буднично. Как и отсутствие при разговоре моего верного секретаря — ну не всегда Кутукори может быть возле босса, ему и поесть нужно, и в туалет сходить. А что общение с Чиншаром-Шудо затянулось несколько дольше обычного — так все знают о любви полубезумного полусоная к рассказам заморских чужаков о далёких землях.

Ведь как будто чуял я, когда в первые же месяцы "дружбы" с Тушхами перестроил систему работы с оловом. Все те, кого окружающие знали как "моих людей", от контроля над его перевозкой из Мар-Хона в Тин-Пау и погрузкой на тагирийские корабли были отстранены. В Тинсоке заведовал всем Падла-Шурым, двоюродный брат старшего писца при вохейском посольстве. А здесь отправкой металла на юг рулит Тубомуй, один из самых горластых поборников независимости Вэйхона. Причём распоряжения об отгрузке слитков он получает от помощника посла.

Разумеется, на всех этапах транспортировки было кому приглядеть за подставными фигурами, мнящими себя важными шишкам. Непонятной национальности и неясной биографии чувак, назвавшийся при появлении в мархонском порту Чиншаром-Шудо, один из таковых. Большинство из сталкивающихся с ним купцов, тенхорабитов и служащих нам наёмников были уверены, что назвавшийся вохейским именем не то тоутец, не то ещё кто, ранее промышлял непостыдным для настоящего мужа промыслом "берегового пастуха". А на Пеу он оказался, скорее всего, спасаясь от властей. Что выглядело вполне правдоподобно. Для пиратов Внутриморья настали нелёгкие времена: вохейцы, практически запертые в Шщукабе тюленеловами, от этого зверели и вымещали злобу на бедных "джентльменах удачи", мешающих, дескать, торговле. Добавьте к этому массовое вооружение царских кораблей пушками, в случае меткого выстрела разносящими в щепки баркасы бронзововековых флибустьеров, и "береговым пастухам" можно было только посочувствовать. Но это, если бы я не помнил ощущение бессилья и отчаяния, когда где-то возле Тоута смотрел на приближающиеся пиратские лодки, стоя на палубе попавшего в штиль парусника. Так что не жалко мне тамошних "флинтов" с "сильверами".

Чиншар-Шудо оказался в Мар-Хоне в самый подходящий момент — только что на воду спустили первый фошхет, и шёл набор команды. Шонек оповестил меня, что должен прибыть надёжный человек, сведущий в морском деле. А я как раз искал тайного агента для присмотра за перевозкой чибаллы. Потому после беседы с новеньким тенхорабитом в присутствии Вестника предложил ему поработать в таком качестве. Тот тут же согласился.

Дальше осталась сущая формальность: Хурак-Чикна, дослужившийся в Оловянной компании до капитанской должности на одном построенных в Тоуте шухонов, и как раз находящийся на Пеу, проэкзаменовал вновь прибывшего и выдал своё заключение — кандидат вполне способен справиться с обязанностями командира каботажного судна.

Возил он разные грузы: корнеплоды из Тинсока, медь с бронзой и железо из Талу, соль из Ванка, ну и частенько олово из главного порта нашего острова — как поближе к рудникам, так и на юг, на перевалочные склады в Тин-Пау. Будучи человеком общительным, легко заводил друзей по всему побережью, а потихоньку оброс и клиентурой: одному привезти пару металлических ножей, для другого передать связку ракушек или редких перьев дальнему родственнику в нескольких днях пути, третьего подбросить до Мар-Хона.

Делал человек свой маленький бизнес помимо работы на Солнцеликую и Духами Хранимую, слушал и смотрел, что где происходит. И, разумеется, никто не знал о его связях с Людьми Света и Истины, а также то, что чужеземец, которого всюду принимают как своего, по заданию Сонаваралинги-таки собирает информацию, особенно внимательно следя за всем, что связано оловянной контрабандой. А теперь пришло время запустить отставного пирата-тенхорабита в игру.

Я решил отказаться от первоначальной идеи слить информацию о роли подчинённого в перепродаже чибаллы непосредственно Мудае — пусть Чиншар-Шудо скормит выгодную мне версию событий третьему чину в посольской иерархии. А уж Кушма-Шушча, принадлежащий к той же придворной партии, что и господин посол сам думает, как поступить — докладывать непосредственному начальнику или же действовать через его голову.

Разумеется, я не мог не оповестить о грядущих событиях Хиштту. Ему уже послано подробное послание. Не от моего имени, конечно, а от лица некоего местного контрагента из числа тенхорабитов, который пишет своему единоверцу, что, дескать, оказывается, нехорошие люди из числа вохейцев и жителей острова несколько лет обманывали Повелителя Четырёх Берегов и его любую младшую сестру, присваивая и похищая для перепродажи врагам Вохе большую часть чибаллы, которую позволением господина наших судеб разрешалось закупать для нужд бронзолитейного дела Пеу-Даринги. И он предупреждает Хиштту и прочих, связанным с доставкой олова из Кабирши на Пеу, как бы и им не пострадать из-за воровства и измены этих негодяев. Так, что, дескать, будь острожен, собрат.

Хоть и было немного боязно начинать операцию "Слив", но, по здравому рассуждению, особых неприятностей для себя лично и населения острова ожидать не приходилось. Последние три года я сам и открыто связанные со мной люди от всех махинаций с оловом держались подальше: здесь, на Пеу всем рулили Шурымы и несколько привлечённых ими местных, Тушхам их долю за крышевание передавали через тагирийские меняльные конторы в Тоут, Хиштта также получал нашу долю расписками, превращая их в звонкую монету на родине Вестника Шонека. А на наши нужды деньги по Внутриморью перемещались в основном в виде портретов Повелителя Четырёх Берегов, переходя через несколько посредников, о чьей связи с тенхорабитами зачастую никто не подозревал.

В Стране Чёрных же концы искать вохейцы замучаются. А даже если лазутчики из Охраны Царских Печатей и смогут что-то нарыть, то всё будет указывать на семейство Тушха и неких мутных личностей, возможно, связанных с тенхорабитами. Ну а Людям Света и Истины не привыкать выступать в роли козлов отпущения. Я ещё, небось, и выиграю от возможных репрессий против сектантов — гонения на "тагирийских шпионов" запросто могут усилить миграцию на Пеу.

Если же потянуть за ниточку, ведущую через старшего писца и его кузена, то и здесь далеко не раскрутят: эти двое вроде бы не идиоты, чтобы тащить за собой высокопоставленных лиц. Но чтобы было наверняка, я уж постараюсь при аресте довести до их сведения версию, коей следует придерживаться — всё равно начальник посольской охраны не станет задерживать подозреваемых без моего ведома. Если с Тхурвой Кушма-Шушча чисто теоретически ещё мог попробовать разобраться сам, то на двоюродного братца крысёныша, потребуется санкция типулу-таками или Сонаваралинги-таки, поскольку тот официально работает заведующим государственными складами в Тин-Пау. Учитывая, что "паковать" всех подозреваемых нужно одновременно, чтобы никто не успел удариться в бега, мимо меня ничего произойти не сможет.

Ну и даже если дело примет совсем скверный оборот, и всплывёт информация о причастности властей Пеу к контрабанде стратегическим сырьём, то самое страшное, что грозит мне и острову — разрыв дипломатических и торговых связей с Вохе. Вряд ли Тишпшок-Шшивой станет посылать экспедицию, чтобы покарать обманувших его варваров — не в том сейчас его держава состоянии. Что до Тушех, то, как они будут выкручиваться при самом неприятном сценарии — это их проблемы. Если огребутся "по полной", плакать не буду: в конечном, счёте, они сами навязали нам свои услуги по "крышеванию" оловянной афёры.

Завтра Солнцеликая и Духами Хранимая намерена отправиться в прогулку по акватории Хонского залива. На корабле Чиншара-Шудо. С заходом в несколько прибрежных поселений и пикником. Так что обсудить с капитаном его роль время ещё раз будет.

После тайного агента пошли косяком хонские и вэйские обыватели со своими нуждами и предложениями. Сегодня среди них преобладали желающие известить об очередном месторождении помёта летучих мышей. Оказалось, не такая уж и редкость это на Пеу: и сами рукокрылые, и места их гнездования — как обитаемые, так и заброшенные. Самое забавное, я сам не раз сталкивался и с живыми ночными летунами, и кости их имел возможность лицезреть, но принимал их за каких-то мелких птиц: в темноте или сумерках попробуй, разбери, кто там проносится мимо тебя на бешенной скорости, а в анатомии я не настолько силён, чтобы, бросив взгляд на скелет, понять, какой живности он принадлежал.

Попытка сохранить всё шито-крыто, разумеется, провалилась: кто выболтал абсолютно секретные сведения про "мышиные" пещеры, так и осталось не известным, но уже через неделю после того, как письмо юного Хчита-Дубала с сопроводительными бумагами ушло к Чираку-Шудаю, остров накрыла эпидемия "селитроискательства". Попытка выяснить виновника "утечки" ничего не дала — по иронии судьбы мои папуасы, не умея держать язык за зубами в отношении государственных тайн, обладали просто удивительной способностью не сдавать тех, кто разглашает эти самые тайны. Иногда даже начинало казаться, как в том анекдоте, что "место проклятое", и сам остров или его духи-покровители не умеют хранить секреты.

Так что до вохейского посольства информация о наличии на Пеу запасов селитры уже дошла. И Мудая-Хитва с подачи своего зама успел заявить: "Делиться надо". Ну, то есть, выразился отставной гвардеец несколько более витиевато. Но смысл такой. Ничего не оставалось, кроме как пообещать представителю Старшего Брата — когда добыча нитратов будет поставлена на поток, часть их непременно пополнит арсеналы Тишпшок-Шшивоя. В обмен же я попросил "хороших громовых жезлов". Под последними подразумевались ружья, изготовленные с использованием ирсийских труб. На это Тхурва-Шурым в частной беседе пообещал донести просьбу "младшей и почтительной сестры" Повелителя Четырёх Берегов до вышестоящего начальства. Причём шансы на положительное решение вопроса (в случае регулярных отгрузок выделенной из помёта летучих мышей соли) крысёныш оценивал довольно высоко.

Такое ощущение, что вохейцы селитру готовы приобретать на любых условиях, коль согласны даже самое современное оружие поставлять в обмен. Я поинтересовался между делом у Чирак-Шудая, не известны ли ему какие промышленные способы связывания азота. На что тот ответил, с демонстрацией соответствующей страницы из учебника по химии. Мельком увиденные уравнения реакции несколько озадачили: из карбида кальция получали какой-то нитрид или что-то похожее, а из него уже выделяли аммиак. Температуры высокие, но никаких запредельных давлений и замудрёных катализаторов не требуется. Непонятно, почему в моём родном мире такой простой метод не применяли вместо Габера-Боша. Вот только данная технология в условиях Пеу малоприменима из-за намечающегося дефицита древесного угля и полного отсутствия каменного.

На четвёртом или пятом обращении, касающемся "нитхурати", я не выдержал и приказал: "Хватит. Просмотришь потом все письма, касающиеся обиталищ ночных летунов. И передай их Турваку-Шутме, пусть тот сам разбирается со всем этим и устраивает сбор и очистку "горючей соли". Насчёт вознаграждения для нашедших залежи я подумаю. Если у Турвака нет времени, пусть привлекает на помощь… ну хотя бы Хчита-Дубала. Парнишка толковый вроде бы".

Кутукори согласно пожимает плечами: юный Дубал удостоился моей личной аудиенции, впечатление произвёл самое благоприятное — довольно смышлёный и образованный. Статью же обещает пойти в папашу Дуака — тот, конечно, при небольшом росте, в плечах раза в два шире, чем отпрыск. Ну, какие его годы. В своей родной деревне Хчит развернул целую мануфактуру по очистке селитры и переводу её в калиевую форму, вот пусть и в более густонаселённых местах организует новую отрасль ремесла.

Мой секретарь, уловив мысль босса, чиркнул себе несколько иероглифов и уставился на меня: дескать, с "нитхурати" всё понятно, что дальше?

— Что с ирсийским подарком? — задаю вопрос.

— Все две тысячи букварей, привезённых в этом году, розданы ученикам школ — отвечает бунса. Семена и клубни разбирает юный Тинимуй.

— Когда он с ними закончит? — несколько раздражённо интересуюсь: дорвался наш доморощенный ботаник до интересной игрушки, который день сидит, изучает, даже есть-пить забывает временами.

— Мудрый не погодам Тинимуй не хочет спешить, боится испортить — Кутукори недоумённо смотрит исподлобья.

— Что там такого ценного?

— Я точно не знаю, но, с его слов, там несколько разновидностей этеша, подходящего к условиям Пеу. Также кой с баки и множество других корней, семян и отростков. Ко всему есть описания на вохейском, из коих следует, что данные растения дают обильные урожаи. Поскольку семян каждого вида мало, Тинимуй и опасается погубить их при неправильном уходе.

— Ладно, пусть дальше разбирается — махаю мысленно рукой — Только передай ему, чтобы до конца сухого времени закончил, иначе останется дома до следующего года.

— Хорошо — пожимает плечами секретарь.

Если честно, по возвращении на Пеу я о состоявшемся с представителем Ирса насчёт учебников разговоре почти не вспоминал: дал своим грамотеям команду разрабатывать папуасский букварь, через несколько месяцев получил на утверждение его текст с перечнем и прикидочным указанием мест расположения картинок-иллюстраций, просмотрел повнимательнее, нашёл пару ошибок, после чего санкционировал отправку сего не то черновика, не то макета в Вохе, для дальнейшей передачи ирсийцам. Тут же мне пришло в голову: если уж использовать доброту загадочных обитателей Заокраинного Запада, то по полной, и распорядился готовить учебники по элементарной математике и папуасскому языку (за основу взяв текокскую его разновидность).

Но они ничего, оказывается, не забыли. И в этот навигационный сезон среди прочих грузов прибыла первая партия азбук. Кроме букварей была ещё куча литературы по сельскому хозяйству и технике. Ну и дополнением к книгам шёл семенной материал с подробными инструкциями по посадке, уходу и применению выращенного, которые, как я понял, отчасти дублировали содержимое агрономических справочников. Всё это богатство, разумеется, на вохейском языке.

Причём две тысячи школьных учебников — это только десятая часть присланного. Похоже, ирсийцам действительно печать таких тиражей ничего не стоит. Ну, или не считают каждую копейку для своего "пырг-хырш" среди отсталых народов. Хотя и у их благотворительности, как погляжу, есть пределы: ради одного контейнера для каких-то дикарей теплоход не стал делать крюк в тысячи километров, и вывоз подаренного из Шущим-Вохе исключительно наша забота. Так что остальное дожидается следующей навигации на складе ирсийского посольства. Но и на этом спасибо.

Тем более, что и в дальнейшем не отказываются печатать учебники — по крайней мере, в письме полномочного посла Ирса "Хакобо Смита" на имя Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками, полном пожеланий успехов правительнице острова в деле просвещения своего народа, упоминалось, что макеты "Математики" и "Начал родного языка" (так незамысловато были названы новые учебники для второго-третьего классов начальной школы) получены и, в течение ближайших трёх месяцев книги будут напечатаны в количестве тех же двадцати тысяч и доставлены в посольство. Насчёт тиража я решил не скромничать: хоть на данный момент общее количество учащихся всех школ Пеу не превышало трёх тысяч, но желающих-то было в разы больше.

Письмо ирсийского посла я изучил со всех сторон. Сам текст на безупречном вохейском высоким стилем, принятым в официальных документах, особого интереса не представлял — разве что сначала принял его за работу каллиграфа, но при более внимательном рассмотрении оказалось, что вязь иероглифов отпечатаны на принтере: воображение моё сразу показало картину гигантской клавиатуры метр на метр, вмещающей в себе все три или четыре тысячи знаков "старого письма".

А вот шапка бланка, содержащую несколько слов на языке обитателей Заокраинного Запада, равно как и синий оттиск печати, вызвали кучу вопросов: латинским алфавитом напечатаны были слова явно славянского языка. По крайней мере, "POSOL''STWO RESPUBLIKI IRS" и "SHREZWYSHAJNYJ I POLNOMOSHNYJ POSOL SMIT J. T. W." не оставляли никакого иного толкования. Хотя у какого славянского народа в ходу может быть фамилия Смит, оставалось только гадать.

Внимательное изучение послания ясности не добавила — появился только ещё один вопрос. В конце письма господин посол поставил подпись с расшифровкой как на вохейском, так и на своём родном. По-вохейски его имя однозначно читалось как "Хакобо", поскольку первый его слог передавался соответствующим иероглифом, используемом и в папуасском алфавите для того же "ха". А вот "по-ирсийски" написано было "Jacobo". Хорошо ещё хоть свои "T" и "W" этот "Смит" не удосужился развернуть, а то, чует, моё сердце, меня бы ожидала ещё пара ребусов.

В надежде выяснить хоть что-то дополнительно, я тщательно прочитал последнюю страницу букваря — ту, где в родном моём мире содержится информация об издательстве. Увы глаз мой натыкался на сплошные аббревиатуры и сокращения: "Tip. N14. Оsh-23770134004 `Shhbity Bizony'", "Zak. N000023587", "Tir. 20000 ex.". В общем, ничего нового: то же самое загадочное "Osh" c неизменным набором цифр и те же "Сбитые бизоны", что и на прочих книгах ирсийского происхождения — не то адрес, не то название издательства или типографии. Кому и зачем понадобилось сбивать парнокопытных обитателей прерий, оставалось только догадываться.

"Что за…" — вырывается у меня. Кутукори поворачивает недоумённое лицо от двери, из-за которой доносится приближающийся шум, ко мне: дескать, сам не знаю. По мере приближения звуки слышны всё четче. Похоже, попахивает ссорой или скандалом: кто-то грозится кого-то прибить, кто-то верещит, требуя убрать подальше "этого наглеца, а то я за себя не отвечаю". В следующее мгновенье дверь резко открывается и агрессивно шумящая компания вваливается в комнату. Окинув взором нарушивших размеренное изучение обращений подопечного населения, я обречённо вздыхаю…. Мой секретарь же с трудом прячет улыбку.

— Чего на этот раз натворил этот недоумок? — интересуюсь у честной компании, окружающей худого и длинного вохейца в туземной набедренной повязке. Фанатичный блеск в глазах, растрёпанная, давно нечесаная борода и куча синяков с ссадинами — как старых, так и новых — дополняли картину.

— Оскорблял предков и духов-покровителей жителей Нохоне — отвечает Томонуй, тамошний "сильный муж" — Из-за чего был ими бит. Но не унялся, а продолжал сыпать своими оскорблениями вперемежку с заморскими колдовскими заклинаниями. Во избежание смертоубийства я со своими людьми решил схватить Хоху-Кони и доставить к тебе, Сонаваралингатаки, дабы ты сам решил его судьбу.

Да, если человек дурак, то это надолго…. Полтора года назад, появившись в Мар-Хоне, Хошчай-Кхшунар доставал только своих единоверцев-тенхорабитов, обвиняя в неправильном толковании трудов Первого Вестника и отступлении от заветов основателя религии. Причём делал это в столь категоричной и вызывающей форме, что "огребался" неоднократно даже от Людей Света и Истины, которым заветы Творца Всего Сущего предписывают избегать насилия. Последнее время же, по мере освоения папуасского языка, этот недоделанный проповедник перешёл к обличению неправильной веры и проистекающего оттуда греховного образа жизни местных. Ну а поскольку он торопился пополнить собой список великомучеников, то приступил к своей миссии среди дикарей, едва овладев хонско-веэйским наречием на бытовом уровне. Потому Хошчай постоянно сбивался на свой родной вохейский. Учитывая вычурную манеру речи кандидата в святые (посмертно), изобильствовавшей религиозными и философскими терминами, а также экспрессивный стиль изложения с бешенной жестикуляцией и чуть ли не приплясываньем, ничего удивительного, что туземцы частенько принимали сии проповеди за колдовские обряды. И если пустую ругань из уст сумасшедшего чужеземца они стерпеть, может быть, ещё могли, то ворожбу, затрагивающую предков и духов-покровителей, стремились предотвратить всеми подручными средствами — во избежание серьёзных последствий. В общем, удивляться приходилось не регулярным скандалам с участием этого клоуна, а тому, что он до сих пор ещё жив.

— Хоху-Кони, Тономуй говорит правду? — спрашиваю равнодушно, чисто для проформы — Ты опять оскорблял предков и духов-покровителей дареоев Мар-Хона и творил ворожбу?

За последние месяцы процедура обращения с неутомимым обличителем отработана до автоматизма: снятие показаний со свидетелей и самого нарушителя спокойствия, затем сразу же вынесение приговора. Обычно я ограничиваюсь тем, что после десятка лёгких ударов розгами энтузиаст-проповедник на три-четыре дня отправляется ворошить селитряные кучи. Главное, чтобы работал Хошчай-Кхшунар в одиночку — в противном случае он начнёт доставать своими инвективами коллег-штрафников. Что чревато очередными неприятностями для неугомонного ревнителя веры: в последний раз, например "заморского колдуна" не уследившим караульным-надзирателям пришлось вытаскивать за ноги из той самой кучи, над которой тот трудился в компании пятёрки нарушителей благочиния и спокойствия из числа местных.

— Я говорил им, что они поклоняются кускам дерева и внимают наущениям прислужников Тёмного, но никакого колдовства я не творил — отвечает вохеец стандартной фразой.

— Свидетели утверждают, что ты, Хоху-Кони, творил непонятное колдовство — столь же стандартно продолжаю — Благодари своего бога, что твоя ворожба не причинила никому ущерба. В противном случае с тобой бы разговаривали совсем по-другому.

Тономуй на последних моих словах презрительно скривился: среди папуасов колдовством балуется каждый второй, и неумелость ворожбы чужака могла только повеселить народ. ботанва

— Кутукори. — обращаюсь к своему секретарю — Пиши: десять ударов по спине и три дня "на дерьме". Свободен — говорю Хошчаю-Кхшунару.

— Истинный бог покарает нечестивцев, поклоняющихся идолам, и падёт гнев божий на правителей, попирающих истинную веру и потакающих идолопоклонникам! — затянул свою обычную шарманку приговорённый к принудработам, распаляясь. За те месяцы, что упорный ревнитель чистого тенхорабизма проходит через мой суд, скорый и беспристрастный, я уже успел выучить большую часть используемой им вохейской религиозной терминологии: кое-что было понятно по контексту, а насчёт остального выяснял у Шонека.

Поскольку ничего нового ожидать от фанатика (подумать только, пару лет назад таковыми казались Сектант или Вестник) не приходилось, а выслушивать очередную порцию религиозного бреда вкупе с оскорблениями никакого желания не было, я скомандовал: "Заткните кто-нибудь ему пасть". Тономуй с удовольствием выполнил распоряжение, скупым тычком локтя под дых прервав буйное словоизлияние горе-проповедника. Одобрительно посмотрев на хонского "сильного мужа", я хотел ещё добавить, что отрабатывать наказание возмутитель спокойствия будет на селитряницах в Нохоне, освобождая от обязательной отработки кого-то из тамошних обитателей. Но тут в комнату ворвался Раноре.

"Ралинга, там, это… дымами моргают" — от волнения начальник моей охраны даже совершенно жутким образом обрезал моё именование.

"Так. С начала" — командую — "Медленно и понятно".

Через пять минут суниец сумел внятно изложить: по линии оптического телеграфа "Тин-Пау — Мар-Хон" пришло "тревожное" сообщение. То есть, сигнал был просто "тревога". Не мятеж тинса-бунса, а именно некое непонятное происшествие. На данный момент технические средства и квалификация кадров, сидящих на ретрансляционных станциях, позволяли передавать довольно длинные сообщения, относящиеся к стандартным ситуациям: от наводнения или пожара до прибытия очередного каравана чужеземных купцов. И абстрактная тревога, сопровождаемая примечанием "подробности с гонцом", могла означать только то, что гарнизон Тин-Пау столкнулся с чем-то из ряда вон выходящим.

Вот теперь сиди, гадай, что там, в Тин-Пау, случилось. Нохонцы с интересом рассматривали задумавшегося в растерянности Великого и Ужасного Сонаваралингу-таки. Даже неугомонный обличитель пороков языческого социума притих. Впрочем, не надолго. Едва отдышавшись, Хошчай-Кхшунар принялся пророчествовать, обещая погрязшему в мужеложстве и прочем разврате вкупе с неверием в Истинного Бога острову и его правителям всяческие кары и бедствия.

"Заткните его!" — на этот раз я уже рявкнул. Тономуй повторил процедуру прерывания словоизлияния, теперь уже не жалея сил. Самоназначенный пророк коротко всхлипнул, на глазах его навернулись слёзы, но на ногах устоял — крепкий парень, однако.

"Идите уже" — командую — "И этого полубезумного с собой заберите. Щас свои десять ударов по спине получит, и забирайте. Пусть ворочает дерьмо у вас, в Нохоне. А если будет рот понапрасну раскрывать, разрешаю за каждое слово, задевающее предков или духов-покровителей, пару раз хлестнуть по спине лианой. Ты всё понял, Хоху-Кони?" — уточняю у жертвы языческих предрассудков и властного произвола — "Если тебя до новой луны опять приведут ко мне на суд, то оправишься в медеплавильню на месяц. И я прикажу Чирак-Шудаю поставить тебя на самое грязное и вонючее место, чтобы испарения, происходящие при плавке руды, медленно, но неотвратимо, прикончили тебя. Всё. Идите".

Наконец я остался только в компании Раноре и Кутукори. Несколько минут сидел и думал. С трудом выдавливаю из себя, обращаясь к начальнику охраны: "Позови сотников и полусотников".

Командиры "макак" собрались быстро, благо все они находились в Цитадели.

"Из Болотного Края огнями передали тревожную весть. Что именно там случилось, не известно" — начинаю — "Вряд ли новый мятеж, в этом случае так бы и сообщили. Если бы случилось нападение огов с востока, тоже было бы понятно. Тем более, никаких признаков, что тамошний народ намерен идти на кого-то войной или набегом, всего поллуны назад не наблюдалось. А о мелкой шайке молодёжи Киратумуй не стал бы сообщать в столь странном виде. Да и вообще не тратил бы дрова сигнальных костров — послал бы уши или головы паршивцев с очередным караваном". Офицеры заулыбались.

"Значит, случилось что-то необычное и опасное" — продолжаю — "Потому всех бойцов собрать во всеоружии. Первой и второй сотням готовиться выступить в поход на юг. Третьей сотне — оставаться сторожить Мар-Хон. Также оповестить старост городских концов и деревень по берегу о неизвестной опасности. Пусть сторожат море. Что-то подсказывает мне, что беда может прийти оттуда. Когда завтра утром доставят вести из Тин-Пау, и станет ясно, с какой опасностью предстоит иметь дело, будем решать, как действовать".

Отцы-командиры согласно пожимают плечами. Совещание закончено, и я вновь остаюсь один в полутёмной комнате — снаружи уже смеркается. Сейчас бы поспать, чтобы утром выслушать на свежую голову посланного Киратумуем гонца. Да сон не идёт от непоняток.

Рассвет встретил с чугунной головой. Пришлось обратиться к деду Токурори, дабы тот выписал мне чего-нибудь для взбодривания. Шаман-лекарь, выслушав проблему Сонаваралинги-таки, кивнул и принялся запаривать, заунывно напевая наговор, какой-то пряно пахнущий отвар. Через полчаса колдования мне была предложена плошка тёмной жидкости. На вкус горькая гадость — быстро запиваю кружкой воды. Подействовало тонизирующее почти сразу же — сознание ясное, в теле лёгкость. Теперь можно и гонца с юга дожидаться.

Тот вломился в ворота Цитадели практически одновременно с восходом солнца. Запылённая фигура, освещаемая кровавыми лучами настраивала на весьма тревожный и мрачный лад. Получив бамбуковый пенал с письмом, я, оценив измотанный вид вестового, распоряжаюсь: "Иди, смой с себя дорожную грязь и поешь. До полудня можешь отдыхать, а потом жду тебя, Гихуту, с подробным рассказом. Никому о принесённых тобою вестях ни слова" — заканчиваю на строгой ноте. Посыльный согласно пожимает плечами и двигается в сторону общей купальни.

Я же разворачиваю трубку бумаги — целых три листа. Ничего себе, что же там такое случилось.

С первых же строк никаких мыслей — одни эмоции…. Приплыли…. Причём в буквальном смысле. Приплыли на "большом железном корабле". Вот только кто — непонятно.

В письме каллиграфическим почерком штатного писца при Киратумуе (кажется, какой-то не то двоюродный, не то троюродный племянник моего Кутукори, а, может быть, и его дядя — я начинаю вникать в родственные отношения подчинённых только тогда, когда подозреваю кого-нибудь в сговоре по хищению государственной собственности) излагалось, что "вечером второго дня полной луны" (позавчера, то есть) в Тинсокский залив вошёл "большой корабль (употреблено вохейское слово), сделанный будто бы из железа (опять вохейский термин), посреди торчала труба, из которой шёл дым". Ночью чужаки, как я понял, не рискнули плыть по неизвестным прибрежным водам, а утром продолжили движение, добравшись к обеду до селения тинса вблизи Тин-Пау. С корабля спустили две лодки, высадившие на берег "примерно два десятка человек в странных одинаковых одеждах". Далее шло описание (со слов наших данников, обитавших в указанном поселении) сих "одежд". Судя по дословному изложению косноязычных пояснений свидетелей, моряки с неизвестного судна носили какую-то униформу, состоящую из штанов и курток, а на ногах ботинки или сапоги. Вооружены же они были "железными штуковинами, разной длины, некоторые из которых заканчивались тонкими мечами или ножами".

Потоптавшись немного по прибрежному песку и не сумев объясниться с местными, десант погрузился обратно в лодки и отбыл на корабль до прибытия отряда "макак", возглавляемых самим Киратумуем, прихватившего с собой Падлу-Шурыма в качестве переводчика (наместник, подтверждая моё мнение о его сообразительности, сумел "допетрить", что если чужаки и не вохейцы, то вероятность того, что могут знать язык наших северных друзей, отнюдь не нулевая).

На этом письмо, написанное по итогам опроса жителей Лом-Оке, и заканчивалось — по состоянию дел на вторую половину вчерашнего дня чужаки стояли на якоре в паре десятков "перестрелов" от берега, занимаясь какими-то своими делами.

Итак, кто же такой заявился в нам в гости? Ирсийцы? Палеовийцы? Вохейцев можно смело отметать: Повелитель Четырёх Берегов только приступал к строительству современных кораблей, сопоставимых с тюленеловскими. Да и направились бы моряки Старшего Брата нашей правительницы в Мар-Хон, а не в тинсокскую глушь.

Впрочем, подумать над этой загадкой времени мне никто не дал — я только дочитал послание с юга, как в кабинет ворвался Раноре с воплем: "Это война!" Тут же, однако, суниец опомнился и принялся докладывать: "Сонаваралингатаки, из Тин-Пау сообщают, что там был бой. Много убитых и раненых. Только наших, из "пану макаки", больше десяти человек, и местных без счёта".

Под ложечкой нехорошо засосало — как всегда в преддверии больших неприятностей.

"Раноре" — командую, старательно пряча растерянность — "Сзывай "олени" и сотников с полусотниками". Мой верный сподвижник помчался выполнять приказ. Я же лихорадочно соображал, что делать: шансов на то, что копья, мечи да топоры с луками бойцов гарнизона Тин-Пау смогут противостоять винтовкам чужаков, никаких. Не говоря уж о местных тинса, всё оружие которых каменные топоры да палицы со вставками из акульих зубов. Причём больше я переживал даже не за членов нашего братства, а за отправленного в тамошний отряд выпускника Обители Сынов Достойных Отцов Патихики, сына Патуирегуя из Сунуле: гибель молодого кадра, обученного письму, счёту, четырём математическим действиям и началам геометрии, а также основам местной мировой политики с экономикой и военной теории, казалась мне более неприятной вещью, чем смерть хоть всех сорока пяти откомандированных в Тинсок "простых" папуасов. Поймав себя на такой нехорошей по отношению к верящим в своего "пана-оленя" "макак" мысли, я успокоился, и собравшиеся подчинённые получили серию коротких распоряжений привычно уверенного в себе Сонаваралинги-таки.

"Выступаем немедленно. Надеюсь, вчера за вечер и сегодня с утра бойцы уже успели собраться?". Нестройный гул оповестил, что все готовы. "Хорошо" — продолжаю — "Тогда выступаем сразу же, как только я закончу говорить. Всё без изменений: первая и вторая сотня под моим началом движется в Тин-Пау. Третья остаётся охранять Мар-Хон. Слишком много воинов из Мар-Хона и селений Вэйхона с собой брать не будем. Пусть лучше ждут беду дома. Зато берём все "громовые жезлы" и все запасы огненного зелья".

"Слушаюсь" — ответил Шхуртой, наёмник с какого-то небольшого острова между Вохе и Укрией, командующий на данный момент немногочисленными нашими стрелками — "Большой жезл брать?" — уточняет он. "Берите. Оба" — разрешаю.

Данное чудо тенхорабитской военно-технической мысли являлось чем-то средним между небольшой пушкой и ружьём солидного калибра: переносилось силами двух человек, обслуживалось стрелком и помощником. Стреляло как ядром (или пулей?) соответствующего калибра, так и картечью, причём убойная дальность была раза в полтора выше, чем у ручного нашего огнестрела, а большое количество мелких элементов в заряде вкупе с широким рассеянием позволяли надеяться, что неизвестному противнику будет нанесён хоть какой-то урон. Снаряжение орудия, правда, занимало в несколько раз больше времени, чем для ружья, но пару сюрпризов враг получить успеет.

Пара часов сборов, и семнадцать десятков "макак", полсотни мархонских добровольцев и пятёрка наёмников-инструкторов выступает в путь. Типулу-таками со свитой провожают нас до самого подножья Цитадели. "Фрейлины" повелительницы испуганны — несмотря на мой строжайший приказ гонцу хранить молчание, слухи о чужаках уже поползли. Рами старательно не показывает виду, но я-то вижу, что и ей не по себе. Причём, в отличие от дочерей "сильных мужей", занятых по большей части кавалерами и нарядами, тэми понимает, что же может ожидать нас в ближайшее время — о ситуации во внешнем мире представление имеет — меня или Шонека с Хишттой в его недолгие визиты на Пеу бесёнок мой слушает внимательно и выводы делает.

На голове по столь торжественному случаю как отбытие на войну самого Сонаваралинги-таки у Солнцеликой и Духами Хранимой сегодня новый убор — корона из золота, украшенная отборными жемчужинами. Идея у меня возникла в двухлетней давности поездке, когда я думал, что же делать с тем жемчугом, что дала мне Рами в дорогу — как-то так получилось, что продавать его нам тогда не пришлось. Вот и подумалось: а чего наша правительница обходится каким-то плащом из перьев, иностранцами в качестве монаршего одеяния не воспринимаемого. Посоветовавшись с Хишттой, на Тоуте я выбрал время для общения с тамошними ювелирами и оформил заказ. Год ожидания и сотня "повелителей", зато теперь у правительницы Пеу есть собственная корона, в которой не стыдно и чужеземных гостей принимать.

По Мар-Хону наше воинство провожала толпа зевак. "Сильные мужи" интересовались, не нужна ли Сонаваралинге-таки помощь. Отвечал коротко — мы идём в разведку, да и вообще, нужно готовиться к незваным гостям здесь. За городом зрители и желающие присоединиться к походу отстали.

До самой жары успели пройти пару деревень, в третьей, стоящей у развилки дорог на Тин-Пау и Вэй-Пау, остановились отдохнуть и переждать солнцепёк. До сумерек добрались до Укулету-Хопу. Колония хонско-текокско-ласунгских ганеоев на землях бунса встретила дымом очагов, коровьим мычаньем и запахом навоза — как раз шло время массового вывоза его из загонов на поля.

Пока бойцы обустраиваются в Мужском доме и построенной рядом школе, я, не теряя времени, слушаю отчёт Тумрака-Гыршыная о местных делах: осушили ещё сорок пиу земли, за последний месяц отелилось пять коров, в школе сейчас учат буквы по новым букварям без малого сотня разновозрастных школьников — от восьми до тридцати лет. Учебников, правда, не хватает — приходится заниматься двум-трём ученикам по одному. Я успокаиваю старосту-тенхорабита, что через год дефицита азбук не будет. Затем коснулись взаимоотношений поселенцев с местными бунса. "Мы к ним не лезем, они к нам" — коротко охарактеризовал Тумрак суть отношений с соседями. Больше его заботило, как оказалось, отношение Сонаваралинги-таки к тому, что жители деревни вдруг надумали массово перейти к Свету и Истине. С одной стороны, старосту, как и всякого добропорядочного адепта веры, радовал такой успех его миссионерской деятельности, но с другой, опасения вызывала реакция со стороны Великого и Ужасного меня.

"Это ваше внутренне дело, кому поклоняться" — успокаиваю старосту — "Мне главное, чтобы вовремя и полностью положенное количество еды отправляли в Мар-Хон, да жили мирно с соседними бунса". Вохеец после моих слов сразу же успокоился.

Я меж тем интересуюсь о причинах, подвигнувших обитателей Укулету-Хопу принятие новой религии. Вряд ли дело в желании угодить Тумраку-Гыршынаю — в отличие от обычных деревенских боссов, окружённых шайкой прихлебателей, которых тот подкармливает с общественных запасов, и всегда готовых расправиться с неугодными предводителю односельчанами, чужеземец служил всего лишь передаточным звеном между подопечным населением и вышестоящим начальством, то есть мною. Реальная сила здесь у неформальных лидеров племенных общин: народ был надёрган с разных селений, но уже на новом месте все сгруппировались по "национальному" признаку — текокцы держались с текокцами, вэи-хоны с вэями-хонами, ласу с ласу. В немалой степени своим постом вохеец был обязан именно ревности, с какой все относились к возможности занятия должности сельского главы представителем другого племени — одинокий чужак же худо-бедно устраивал всех. Ведь, распределяя переселенцев, я проследил, чтобы ни в одной из основанных колоний выходцы из разных областей не составили большинства, надеясь, что в будущем все они перемешаются. Отчасти так и происходило — межплеменные браки в Укулету-Хопу не столь уж и редки.

Как оказалось, именно этническая пестрота и подтолкнула в итоге обитателей деревни к принятию новой веры. "Хозяева" — говорил староста, подразумевая глав семей — "И решили: народ у нас самый разный живёт, и вэи, и хоны, и текоке, и ласу, и бунса окрестные приходят. А чтобы сильных ссор и вражды не было, нужно что-то, объединяющее всех их. Духи-покровители и предки у каждого свои. А жить в мире друг с другом нужно. Вот они подумали, и сказали — будем тенхорабубу, коль у них все братья по вере, а не по крови".

— А в других деревнях переселенцы не думают о принятии вашей веры? — вопрос напрашивается сам собой.

— Есть такое — соглашается Тумрак-Гыршынай — Но за остальных говорить не готов.

— Откуда священника возьмёте?

— Вестник Шонек обещает посылать людей, сведущих в Заповедях. А потом, глядишь, кого из наших обучат — отвечает староста.

— Сами решайте — повторяю — От меня в этом деле ни помощи, ни помехи не ожидайте.

Здесь я на самом деле лукавлю: переход папуасов в тенхорабизм как раз вполне соответствует моим планам, вот только показывать этого нежелательно — не хватало ещё, чтобы туземцы принялись принимать новую веру не по зову сердца, а дабы угодить ужасному Сонаваралинге-таки. Да и сектантов нечего поважать.

Утром ни свет, ни заря (в буквальном смысле, на востоке ещё только-только зарозовело у самого горизонта) меня разбудил Раноре. "Сонаваралингатаки, из Тин-Пау сообщили о победе".

— Что-ооо? — я моментально проснулся.

— Передали только "победа". Больше ничего — терпеливо повторил суниец.

Мысли в голове мелькали самые разные: от "чужаки уплыли, вот Киратумуй и рапортует об одержанной над ними победе" до "чужаки захватили наш южный оплот и заставили сигнальщиков передавать дезинформацию". Впрочем, последнее я тут же счёл совершенным бредом — экипажу корабля для этого нужно было мало того, что захватить цитадель Тин-Пау, так ещё и догадаться, что укреплённая камнем от осыпания вершина холма не просто дозорная площадка, и что дрова приготовлены не для обогрева караульных, а для передачи сообщений. Но и этого недостаточно — нужно было поймать кого-нибудь из сигнальщиков и заставить его передать нужную последовательность знаков. В общем — совершенно нереально.

Оставалось только предполагать, что чужаки уплыли восвояси, а наместник Болотного Края счёл и это победой. В вариант с потоплением или захватом судна силами гарнизона Тин-Пау и местных ополченцев верилось ещё меньше, чем в то, что агрессивно настроенные иноземцы взяли штурмом крепость и разобрались в нашей системе сигналов.

Утром поднялись, едва только начало сереть небо. Всё наше воинство по быстрому перекусило, справило физиологические потребности, и потопало дальше на юг. В дорогу Тумрак-Гыршынай выдал "сухпаёк" — пальмовые лепёшки и завяленную до каменного состояния рыбу. Я скрупулёзно подсчитал употреблённые бойцами продукты, пообещав вохейцу зачесть их в выплачиваемую деревней дань.

Старались нигде не задерживаться: только среди дня устроили привал на "полстражи" — пообедать и переждать самую жару в тени деревьев. На закате были уже в поселении тинса всего в паре десятков "перестрелов" от Тин-Пау. Местные охотно подтвердили победу над чужаками с "большой серой лодки" и огромные потери и разрушения по берегу залива. При попытке выяснить подробности виктории староста бесхитростно ответил: "Зять мой утром приходил, говорил: некоторых чужих убили, а остальных вместе с их лодкой захватили в плен".

"Точно?" — не веря, переспрашиваю.

"Зять своим глазами видел — и лодку ту, на которой твои "макака" лазили, и чужаков в дурацкой одежде: и убитых, и связанных".

С пресловутым зятем деревенского начальника поговорить не удалось — тот, передав последние новости и отдав тестю связку свежей рыбы, уже успел уйти домой, к "вечернему лову". Не верить словам старосты резона не было, но я всё же приказал Гоку отправить пару воинов из его "разведкоманды" — посмотреть своими глазами, сообщить Киратумую, что подмога уже близко, выслушать версию наместника о произошедшем, и вернуться сюда для доклада.

Бегали разведчики недолго: два последних десятка бойцов ещё ужинали. Слова старосты полностью подтверждались: корабль стоит напротив Тин-Пау, убитые чужаки лежат на берегу у крепости, живые — связанными сидят под охраной "макак". Гарнизон крепости и местные обитатели, несмотря на понесённые потери, гордятся одержанной победой.

В кратком пересказе гонцов-разведчиков выглядело всё так: вторая высадка чужеземцев на берег окончилась ссорой с жителями деревни из-за вызывающего поведения пришельцев. Подошедшему к началу драки отряду под командой Киратумуя не оставалось ничего, кроме как вступиться за вассальное население. Первые минуты в рукопашной "макаки" и ополченцы-переселенцы при поддержке местных тинса одерживали верх — пока чужаки не начали стрелять. Но и тогда мои орлы не растерялись — в тренировках с "палеовийскими жезлами", благодарение предкам-покровителям, поучаствовали все. Помня из наставления инструкторов, они только усилили натиск, стремясь не дать стрелкам реализовать своё преимущество. Не выдержав столь бешенного напора, моряки отступили к своим лодкам. Будь у Киратумуя не три десятка обстрелянных бойцов, а хотя бы сотня, хрен бы чужаки вообще ушли, но, увы, от пары сотен помощников, большинство из которых с действием огнестрельного оружия сталкивались впервые, толку было мало — хорошо ещё, что не все из них разбежались при первых выстрелах, а кое-кто и вовсе последовал примеру "макак".

В общем, из примерно двух десятков чужаков восьмерых папуасы уработали — кого сразу насмерть, кого тяжело ранили. Остальные сумели запрыгнуть в шлюпку и принялись работать вёслами — вторую же бросили на берегу. "Макаки" принялись метать камни из пращей и бить из луков. Может быть, кого из чужаков и задели. Те в ответ открыли огонь, добавив к пяти убитым "макакам" и дюжине гражданских ещё несколько трупов. А затем по деревне начали стрелять и с корабля — была сожжена и разрушена добрая половина хижин, число погибших увеличилось ещё на полтора десятка человек.

Тут, как я понял, юный Патихики вспомнил, чего им там вдалбливали в головы в школе тузтские инструкторы, и, преодолев робость перед старшими и более опытными, сказал, что нужно эвакуировать население с побережья вглубь, да и воинам тоже нет особого смысла подставлять головы под вражеские выстрелы, достаточно оставить наблюдателей, дабы те следили за действиями чужеземного корабля.

Киратумуй вынужден был согласиться с сопляком, знающим о войне только в теории. Так что следующие несколько часов, когда вражеская железная посудина металась вдоль берега, щедро поливая огнём и свинцом видимые с воды деревни, больших потерь удалось избежать, чего нельзя сказать о разрушениях — жилья лишились десятки, если не сотни семей.

Утолив жажду мести, агрессивно настроенные пришельцы встали как раз напротив Тин-Пау. Крепости досталось достаточно сильно — видимо чужаки сочли данный объект заслуживающим своего внимания. Оставшиеся там бойцы и гражданское население, правда, успели до начала обстрела благополучно перебраться на противоположный от моря склон.

Там же, под прикрытием холма, собрались остальные воины под командой Киратумуя. Со всей округи стягивались тинса и переселенцы из Вэйхона и Текока. Явленная чужеземцами мощь народ скорее не напугала, а только разозлила. И теперь все требовали от наместника покончить с врагами.

Тут вновь вылез Патихики. Озвучил он, впрочем, всем очевидную вещь — как показала первая и пока что единственная стычка чужаками, их легко одолеть в рукопашной и, следовательно, неожиданно нападение под покровом темноты на корабль имеет некоторые шансы. Тем более что враги почему-то так и стояли менее чем в десятке "перестрелов" от берега.

Дальше уже пошло предметное обсуждение. Луна зайдёт после полуночи. Хороших пловцов в ближайших деревнях наберётся не одна сотня. Махина корабля на фоне звёзд видна хорошо. Всякого разного хлама, по Тинскоскому заливу плавало и так немало, а стараньями чужеземцев его ещё добавилось — здесь распространено ставить лодки в сухой сезон у уходящих в море мостков, вот теперь немало их болтается по воде — как в целом виде, так и обломками. Так что условия были довольно благоприятные. А уж бесшумно грести и подкрадываться в темноте местные тинса умеют. В общем, какие проблемы.

Сказать, что всё прошло гладко, трудно — караульные на корабле всё-таки что-то почуяли и принялись освещать воду в сторону берега. Увидели они там что-нибудь или просто палили в тёмну ночь, как в копеечку, не понятно. Немало пловцов нашло свою смерть. Вот только стреляли чужаки в одном направлении, а приближались бойцы сразу со всех сторон. Как папуасы сумели взобраться на палубу, загадка. Но, тем не менее, как-то с этой задачей справились. В итоге установление контроля над судном обошлось в полусотню погибших — в основном добровольцев-тинса. Экипаж корабля, на удивление, пострадал не сильно — с десяток убитых. Такое ощущение, что чужаки, не ожидавшие от каких-то дикарей подобной прыти, просто растерялись и позволили себя скрутить без серьёзного сопротивления. Подоспевшему на лодках Киратумую с "макаками" только оставалось следить, чтобы разгорячённые ополченцы не поубивали всех пленных.

Глава девятнадцатая

В которой герой, изучая трофеи, размышляет о том, что иная победа хуже поражения

Настроение было препаршивейшим. Вроде бы радоваться надо: полная победа, захвачен вражеский корабль с экипажем. Мои подчинённые и празднуют уже второй день — по-папуасски непосредственно и самозабвенно. Но мне чего-то не до веселья.

Итак, кто к нам с мечом приплыл, и получил по "оралу", выяснилось быстро. Да и кому кроме палеовийцев быть то…. Вохейским из четырёх десятков пленных владело шестеро. Ну, как владело…. Я и то лучше говорю и понимаю. Хотя нет, один всё же "шпрехает" неплохо — по крайней мере, достаточно, чтобы выяснить самую нужную информацию. Ага, выяснить и впасть в уныние. Увы, всю глубина задницы, в которой мы оказались, пока что понятна только мне. Остальные радуются. Пока, конечно, радуются. Рано или поздно дойдёт до всех — хотя до большинства слишком поздно.

С одной стороны, мои орлы впервые совершили небывалое — победили страшных и ужасных тюленеловов. Насколько я знаю, никто в Земноморье местном не мог доселе похвастаться таким трофеем — целым палеовийским кораблём со всем экипажем (треть его, правда, в мёртвом виде). Но, с другой — вряд ли нам такое спустят с рук. Я бы на месте обитателей далёкого архипелага точно из кожи выпрыгнул, но наказал дикарей, нанёсших столь явный урон чести и достоинству государства. Если честно, с превеликим удовольствием бы отпустил треклятых тюленеловов с извинениями. Вот только ни мои орлы такого манёвра не поймут, ни униженные и оскоблённые палеовийцы не оценят.

Потому приходится гнать мрачные мысли и предчувствия (хреновато получается, скажу вам), и погружаться в хлопоты и заботы, связанные с новым приобретением (глаза бы мои не видели этого проклятого корабля и его команду).

Прежде всего — похороны погибших. Чужаков понятное дело, безо всяких почестей и церемоний скидали в одну братскую могилу, обобрав до нитки — одежду и предметы, при них бывшие, ещё предстоит внимательно изучить. Своих (к которым относились не только "макаки", но и ополченцы и погибшие случайно) — проводить по Тропе Духов со всеми необходимыми церемониями. Ну, этим есть кому заняться и без меня.

А вот в повторном обыске живых палеовийцев я принял самое активное участие. Да, не знают мои папуасы, что и где нужно искать: при тщательном прощупывании обмундирования нашлось несколько небольших лезвий разного формата и размера, десяток острых предметов от иголки до небольшого шила, пара металлических шариков (при должном умении, вполне годных в качестве холодного оружия), огрызок карандаша (самого стандартного шестигранного, с графитовым стержнем), три набора карт, два комплекта порнографических открыток. Также у пленных изъяли по моему распоряжению все брючные ремни, и шнурки из обуви. Немного подумав, я вообще приказал всем (через худого типа, сносно понимающего вохейский) разуться: чай, не баре, туземцы без обуви обходятся, и ничего.

Дальше возник вопрос, куда же поместить четыре десятка взрослых мужиков. Кутузка в Тин-Пау на такое количество арестантов не рассчитана. Сейчас, конечно, тюленеловы находятся в состоянии сильного охренения от резкой перемены в своей судьбе, но рано или поздно они могут задуматься об освобождении из плена. Пришлось срочно приказывать Киратумую, чтобы тот организовывал окрестное население на строительство тюрьмы.

Сгоряча я собрался, было, запланировать в новом пенитенциарном заведении целых сорок одиночных камер — по числу пленных — дабы спокойно вытрясать из палеовийцев информацию, не опасаясь, что те сговорятся и начнут "гнать дезу". Но по здравому размышлению решил, что вполне достаточно будет и десятка отдельных помещений — разобьём тюленеловов на шесть или семь групп, содержащихся в полной изоляции друг от друга, и станем сравнивать рассказы каждой из них. Оставшиеся же комнаты пустим под караульную, карцер и допросную.

Тинса, к моему удивлению, на распоряжение о выделении людей на строительные работы отреагировали даже с некоторым энтузиазмом — когда узнали, что сооружать предстоит место для заточения "заморских колдунов". Старейшины только в один голос требовали, чтобы Сонаваралингатаки там постарался и наложил на будущее узилище для "нехороших гостей" чары понадёжнее, дабы те не вырвались на свободу и не натворили опять дел. Я с чистой совестью пообещал.

Сухое и правильно хранившее дерево для столь важного сооружения нашлось частично в Цитадели Тин-Пау, частично в близлежащих деревнях; местные через одного успели поработать на стройках, в том числе и по новым технологиям, занесённым тенхорабитами. Так что работа закипела: застучали топоры и запели пилы, десятки людей ожесточённо ровняли площадку и утрамбовывали грунт под будущую тюрьму.

Ну а пока строительство шло, пленных палеовийцев напихали, чуть ли не утрамбовывая, в обе каморки старой кутузки. А чтобы совсем уж и им там не задохнуться, выводили по десятку на четверть дня таскать брёвна для будущего своего места обитания. Для того, чтобы не париться с идентификацией, я приказал выбрить номера от единицы до сорока на макушках пленников.

Параллельно, чтобы не терять времени, приступили к допросам. Для начала тех шестерых, что знали вохейский. В роли следователя или дознавателя пришлось по первоначалу выступать мне. В качестве переводчиков и заодно секретарей привлёк Падлу-Шурыма и Патихики.

С двоюродным братом крысёныша, кстати, теперь не известно, как поступить: с этими свалившимися как снег на голову тюленеловами операция по сливу Тушех и Ко отошла на второй план, и только увидев Шурыма, я вспомнил, что Чиншар-Шудо уже должен добраться до начальника посольской охраны.

К сожалению, во всём Тинсоке с Бунсаном было только два человека, способных помогать мне с допросами. И если в отношении Патихики никаких сомнений я не испытывал, то стоит или нет припрягать к работе с чужаками Падлу, думал чуть ли не полдня. В конце концов, решил так: сейчас пленные тюленеловы довольно разговорчивы, речи их, правда несколько однообразны и сводятся к живописанию ближайшего и отдалённого будущего "грязных дикарей", осмелившихся посягнуть на жизнь и свободу сынов Великого Палеове. Но и в этом потоке ругани и угроз можно найти полезную информацию.

Работы предстоит много, и свежеиспечённый выпускник Обители Сынов Достойных Отцов просто физически не справится с ней. А пока прибудут затребованные ему в помощь надёжные знатоки вохейского, много воды утечёт — сутки бежать гонцам с письмом к Солцеликой и Духами Хранимой, потом время уйдёт на подбор переводчиков-дознавателей, ещё два с лишним дня им топать, а если не из Мар-Хона, а из Тенука — то ивсе три.

Придётся Падле-Шурыму потрудиться напоследок на ниве следствия и дознания. Судьбу его, правда, придётся подкорректировать: выдавать Старшему Брату носителя такой ценной информации ни в коем разе нельзя, потому по официальной версии он "что-то почует и успеет убежать, наверное, на тагирийском корабле", а по неофициальной — прикопают его по тихому. Киратумую я распоряжение на этот счёт уже дал — как только прибудет команда товарищей Патихики по учёбе, Падлу откомандируют на ревизию причинённого обстрелом тюленеловов ущерба, а через пару дней десятник выделенной вохейцу охраны объявит во всеуслышание о побеге чужеземца.

К первым допросам пленных приступили после обеда. Тех шестерых из них, что продемонстрировали знание вохейского, по моему распоряжению сначала пересортировали в одну камеру, и уже оттуда выдёргивали по очереди в школу, где и расположилась следственная комиссия.

Начали с того долговязого, который говорил лучше всех.

Я пару минут рассматривал палеовийца: смуглая кожа, но черты лица не похожи на обитателей Внутриморья, скорее на моих нынешних соплеменников; тёмно-синий форменный китель, из-под которого выглядывает грязная тельняшка, на плечах жёсткие погоны с одной полосой. Фиксирую взгляд на них, пытаясь понять знаки различия — три маленькие звёздочки, расположенные треугольником, и якорь.

Сочтя, что пауза достаточна, выразительно смотрю на Шурыма. Тот задаёт первый вопрос: "Назови своё имя, чужеземец". Тюленелов, вздрогнув от неожиданности, ответил. Мне послышалось "Танчик Уре".

Я переспросил: "Танчик Уре?".

Плеовиец кивнул и повторил по слогам.

"Спроси у него, это только его имя или в нём есть и название его рода или семьи?" — приказываю секретарю-переводчику.

Падла посмотрел на меня недоумевающе: "Дескать, какая разница?" Но исправно прошипел уточняющий вопрос. Оказалось — "Танчик" это собственное имя а "Уре" — фамилия.

Шурым аккуратно вывел начало протокола допроса: "Записано со слов пленного палеовийца, назвавшего себя Танчик Уре". Затем, сверившись с записанным на листке порядком допроса, сказал: "Танчик Уре, ты обвиняешься в участии в убийствах жителей острова Пеу и причинении ущерба их имуществу, а также в неподчинении законным требованиям властей Пеу".

Тюленелов озадаченно посмотрел на вохейца, потом скосил взгляд в мою сторону. Наконец он выдавил: "Я никого не убивал и вообще не стрелял". Я подсказал: "Так и пиши — утверждает, что не стрелял". Падла застрочил. Поставив "завершающую" черту, он обратился к шаблону допроса и задал первый вопрос: "Кто Вы такие, и с какой целью оказались у берегов Пеу?" Уре начал говорить. Моих познаний в вохейском хватало понять его объяснение с пятого на десятое. Шурым же, кажется, никаких особых затруднений не испытывал.

"Они разведчики. Ищут новые земли, над которыми можно установить власть Союза Палеове" — пояснял он мне — "Из Сиутама вышло два корабля".

— Где второй? Что за Сиутам? — тут же перебиваю переводчика. Тот задаёт вопрос пленному.

— Они потеряли друг друга почти луну назад — переводит ответ Падла — Сиутам это порт на одном из островов Южного пути.

Теперь понятна странность, которая не давала покоя мне с утра: я бы точно не стал посылать исследовательско-разведывательное судно в одиночку, обязательно бы пару кораблей отправил.

— Далеко до этого Сиутама?

Вохейское "да, далеко" я понял и без перевода, но хотелось бы подробнее. Несколько уточняющих вопросов, связанных с несовпадением мер измерения, и удаётся понять, что исходная точка маршрута лежит в северном полушарии, в добрых шести тысячах километров отсюда по прямой. Заодно узнаю первое палеовийское слово — "килоуметро", совпадающее, судя по всему, с земной единицей расстояния. Ну, это по прямой. Реально же попавший в наши руки корабль намотал по морям в два с лишним раза больше.

Дальше пробую выяснить, как поддерживалась связь между кораблями экспедиции и с базой в этом самом Сиутаме. Вохейских слов явно не хватает, но в речи Танчика Уро проскальзывает "радио". Минут через пятнадцать становится понятно, что передатчик-приёмник на "Далекоплывущем-11" довольно слабенький — с "Далекоплывущим-10" удаётся переговариваться на расстояниях не больше тысячи или двух километров, в зависимости от погодных условий.

Меня заинтересовали названия судов — какие-то совершенно безличные, обозначающие функции, да ещё с номерами. На Земле, насколько я помню, так принято не было. Пленный пояснил, что это относится исключительно к устаревшим кораблям, переведённым в разведчики — остальные имеют кроме буквенно-цифрового кода и оригинальное название. Что до цифр в обозначении — то всего таких вот выискивающих для Палеове новые земли полтора десятка. В плаванье одновременно, правда, около половины.

У меня естественно сразу же возник вопрос: "Вам что, мало уже захваченного?" Танчик посмотрел на дикаря недоумённо. Такое ощущение, что подобные мысли жителям Тюленьих островов в голову просто не приходили: как так, разве завоёванного может быть много? Ну ладно, коль пленный офицер затрудняется с ответом, идем дальше.

Своё звание допрашиваемый обозначил как лейтенант — по-палеовийски звучало несколько иначе, но узнать слово было можно. Чин не очень высокий: во флотской иерархии самый младшим был "подлейтенант", потом шли просто лейтенант, затем "надлейтенант", "подкапитан", "капитан", "надкапитан", "контр-адмирал", адмирал и "адмирал флота". Причём последних было всего четыре — по количеству соединений, составляющих палеовийские ВМС. Командовал же всем "господин великий (или наибольший?) адмирал" — практически военно-морской министр. В его же распоряжении находились и сухопутные войска — так по крайней меря я понял.

Разумеется, само собой, поинтересовался армейской системой званий. Здесь сначала шли три лейтенанты трёх ступеней, потом — "подкапитан" с капитаном, затем майр и "надмайор", выше — "генерал колонны", "генерал бригады" и "генерал армии".

Как я понял, начиная с "подкапитана" звания начинали отличаться от привычных мне. "Подкапитан" соответствовал земному капитану, а "капитан" — майору. Соответственно "майор" уже подполковник, а "надмайор" — полковник. Генералы трёх рангов, скорее всего, соответствовали командирам дивизии, корпуса и армии.

Тут я спохватился, и приказал Шурыму спросить "лейтенанта" о круге его обязанностей. Оказалось — передо мною ответственный за научно-исследовательскую часть экспедиции и ведение сопутствующих документов. Сразу же всплыл вопрос об обязанностях других офицеров. Капитан корабля, имеющий такое же и звание, Игдай Дагбу. Старший штурман "подкапитан" Айтот Тари. Начальник палубной команды, заодно отвечающий за оружейную часть, лейтенант Сой Тачика. Корабельный медик "подлейтенант" Огал Уре (троюродный брат допрашиваемого), механик "подлейтенант" Ипаль Шитферу. Были ещё ныне покойные командир десантной группы "надлейтенант" Край Лишта и младший штурман "подлейтенант" Димпа Гишам, заодно отвечающий за радиосвязь — первый погиб на берегу, второму не повезло стоять возле штурвала в ночь штурма "Далекоплывущего".

Впрочем, функции офицеров в значительной степени дублировались: например, Танчик мог выполнять и обязанности штурмана, как и отвечающий за двигательную установку Ипаль Шитферу. Последний вместе с медиком также помогал начальнику научной части, а попутно способен был работать с радиостанцией. Командир десантников заодно являлся замом Соя Тачики по вооружению. Подобное "совместительство", на мой сторонний взгляд, учитывая длительную оторванность корабля от "дома", вполне неплохая задумка. По крайней мере, пять человек, способных управлять кораблём и прокладывать курс уж точно не лишние.

Размеренное течение допроса прервал Киратумуй, вломившийся в класс без стука. Падла замер, не закончив очередной иероглиф. Я повернулся к наместнику Тинсока и Бунсана, ожидая объяснения. В голове успело промелькнуть несколько разных мыслей — от появления второго "Далекоплывущего" до воздушной бомбардировки. Впрочем "олени юга" был скорее озадачен, нежели испуган или разозлён. "Сонаваралингатаки, там, два чужака, это…"

— Что, это? — тороплю его.

— Они не из тюленеловов — наконец "рожает" Киратумуй.

— То есть?

— Тюленеловы захватили их в плен и забрали с собой, когда были на их острове — поясняет наместник.

— Как это поняли?

— Они говорят схоже с нами. Многие слова по-другому, но понять можно.

— Ладно, веди их сюда — распоряжаюсь.

Пока пленников наших пленных не привели, обрушиваю на Танчика Уро град вопросов относительно прихваченных палеовийскими разведчиками: где их поймали, когда это было, что за страна, и т. д. "Где" — к западу от нашего Пеу, на одном из островов раскинувшегося на добрых семьсот километров с севера на юг архипелага. "Когда" — да полмесяца назад, когда исследовали тамошние берега и воды. "Что за страна" — куча островов и скал, из которых нет ни одного сопоставимого с нашим. Три самых крупных острова, расположенных рядом, в лучшем случае составляют две трети от Пеу. Населено кроме этих трёх ещё несколько атоллов. Местные обитатели сущие дикари, не знающие металла и смотрящие на пришельцев как на полубогов. Живут рыбной ловлей и возделыванием корнеплодов. Прихватили пару дикарей палеовийцы с собой, разумеется, чтобы уже дома подробнее выяснить про эти острова, прежде чем приступить к их систематическому "освоению"

Тут, наконец, доставили этих самых пленников. Одеты в ношеную униформу без знаков различия. Внешне с тюленеловами, конечно, спутать трудно, цветом кожи, например, ничем от моих папуасов не отличаются. Но в общей суматохе, да ещё не зная, легко счесть их частью команды корабля.

Палеовийца по моей команде уводят — дополнительно напоминаю, что его следует поместить отдельно от остальных пяти недопрошенных офицеров. А я жестом приглашаю наших западных соседей присесть за парту. Те осторожно занимают указанные места — чувствуется, что для них подобные сидения в новинку, в отличие от военного учёного. Шурыма также отсылаю: "Иди, помогай Патихики".

Пытаюсь подобрать слова, дабы объяснить, что они у друзей. Общаемся почти час. Удаётся выяснить, что зовут их Токубу и Хорунуй. Себя называют "хлонви". Но это не общее название обитателей архипелага, а племени, к которому они принадлежат. Язык отличается от любого наречия Пеу, пожалуй, сильней, чем диалекты самых далеко друг от друга расположенных областей, но понять можно. Захватили их, когда они ловили рыбу в море. Просто так, конечно, они не сдались — пробовали отбиваться, бывший с ними третьим Нохуму прыгнул в воду и поплыл к берегу, но был застрелен. Токубу оглушили ударом приклада по затылку, Хорунуя завалили толпой. В плавании держали взаперти, изредка выводя в кандалах и наручниках подышать свежим воздухом на палубу.

На видимых мною вохейских картах тамошние острова именовались Иханара. О заселённой суше к западу я помнил, но руки до экспедиции так и не дошли. Теперь же, скорее всего, уже и не дойдут. Тюленеловы в любом случае до них доберутся, а нам бы самим отбиться. Находящихся в определённом родстве с племенами Пеу обитателей в общем-то жалко — вряд ли им стоит ожидать от палеовийцев чего-то хорошего, если судить по рассказам о порядках, царящих на захваченных Островах Великого Пути.

Я могу, пожалуй, только отправить рыбаков-хлонви домой, чтобы они предупредили соплеменников. Хотя ничего путнего из этого не выйдет — ну что могут сделать разрозненные племена против государственной машины.

Отпустив бывших пленников, которых удалось убедить в том, что они среди друзей, и даже могут вернуться на родной остров, я сделал перерыв на обед, а после вспомнил о захваченном корабле. Не нравится мне, что он маячит напротив крепости, в двух шагах от перевалочного порта, куда приходят за оловом тагирийски торговцы. Не попустите духи-покровители, принесёт нелёгкая кого-нибудь сегодня-завтра. Надо перегнать трофей в более укромное место — например, на несколько десятков "перестрелов" западнее: там как раз заросшая деревьями заболоченная коса отрезает небольшой заливчик. Загнать в самый его дальний угол, и не видно будет со стороны совсем. Шила в мешке, конечно, не утаишь, и слухи поползут быстро, но одно дело какие-то россказни папуасов, а совсем иное — сам железный корабль.

Увы, с перегоном трофея — проблема. Беглый осмотр укрепил меня во мнении, что судно перемещается как под парусами, так и от какого-то механического движителя. Со вторым без помощи команды не разобраться, да и умеющих работать с парусным оснащением в Тин-Пау и окрестностях негусто. На брошенный наместником клич явилось только трое переселенцев из Хона, по разу ходивших на вохейских кораблях. Самым компетентным вновь оказался Патихики — ученики Обители Сынов Достойных Отцов хотя бы по нескольку недель в году практиковались на имеющихся в распоряжении Оловянной компании шухонах — пока те находились у берегов Пеу. До темноты молодой офицер со своими помощниками провозился, разбираясь с рулём и парусами "Далекоплывущего-11".

Пока группа энтузиастов разбиралась с управлением, я лазил по палубе и внутренним помещениям. Внутри корабль оказался не совсем железным — металла, конечно, хватало, например огромные "рёбра" (как они там называются, из головы выпало), на которые крепилась обшивка из толстых досок. Палуба также была деревянной. Вот надстройки — металл и толстое стекло на окнах. Всего выделялось четыре сооружения — на корме рулевая рубка, за ней — круглая башенка с орудием, прикрытая листами железа. На вскидку диаметр ствола снаружи сантиметров десять или даже меньше. Какой там калибр? Хотя бы сорок пять миллиметров будет? Впрочем, курощать дикарей вполне хватит. Судя по всему, платформа с пушкой вращается. Наличествовал какой-то механизм подачи боеприпасов — в ведущем к казённику лотке лежит ряд вытянутых снарядов. Интересно, они случайно не сдетонируют, когда корабль придёт в движение? Хотя вряд ли…. На носу вторая орудийная башенка.

В рубке хозяйничал Патихики, и туда я не полез, дабы не мешать. Ближе к середине располагалось немного выступающее над палубой помещение, из крыши которого выходила толстая изогнутая труба. По железному трапу спускаюсь вниз. Видимо, здесь где-то и расположен тот самый двигатель, приводящий корабль в движение без парусов: какие-то рычаги, стрелки что-то показывающие, на полу лужа, резко пахнущая чем-то "моторным" — не то топливо, не то смазка. В общем, ничего не понять без разъяснений пленных. Осторожно огибаю вытекшую невесть откуда жидкость и выбираюсь наверх.

Под капитанской рубкой обнаружился ещё один вход внутрь: снова тесный трап, узкие коридоры с кучей помещений. Ага, тут у нас, судя по всему, офицерские каюты — господа офицеры живут по двое. А это, как понимаю, капитанская — кровать только одна, имеется стол, с бумагами — карты, какие-то журналы, книги, на палеовийском, разумеется. Относительно просторное помещение — не то столовая, не то кают-компания, не то два в одном. Кухня, или как он там, у моряков — камбуз? Санузел — несколько кранов типа тех, что используются в туалетах железнодорожных поездов — пресную воду нужно экономить. Пара унитазов вполне привычного мне вида — с усмешкой вспоминаю, как мечтал много лет назад, узнав о наличии в этом мире цивилизованных мест, о благословенных краях ватерклозетов и туалетной бумаги. Она, родимая, кстати, вот — серая, невзрачная. Машинально отрываю кусок — м-да, качество не ахти….

В другую сторону пошли матросские кубрики, так, по-моему, именуются места для низших флотских чинов — всего два помещения с парой десятков гамаков. А у "их благородий" — койки, однако. Душно и тесно — как они здесь вообще могут спать и просто находиться сколько бы то ни было длительное время? Хотя вполне возможно, что есть вентиляция, сейчас не работающая. Помывочных мест и "очков" у нижних чинов столько же, сколько у офицеров — притом, что их в четыре раза больше.

Выбираюсь на палубу, прохожу вдоль бортов — обнаруживаю четыре спаренных пулемёта со щитками. В отличие от пушек у них можно заглянуть в ствол — калибр где-то 15–20 миллиметров. Пожалуй, должны рвать незащищённые человеческие тела на куски. Похоже, именно из них и положили ночных пловцов. Удивительно, что вообще корабль удалось захватить — стрелки же должны были покрошить всех. Такое ощущение, что тюленеловы на самом деле не столь уж и грозные вояки. Ну, или нам достался второразрядный корабль со столь же второразрядным экипажем. Второе, кстати, похоже на правду — допрошенный военный "учёный" упоминал, что "Далекоплывущие" относятся к устаревшим посудинам. А на западных островах у палеовийцев земля под ногами горит, там приходится задействовать лучшие силы. Вот и остаются на разведку новых потенциальных владений старые корыта. Ну и команды на них, скорее всего, далеко не "уберсольдатен". В принципе, от моряков-исследователей, призванных присматривать новые потенциальные колонии, особых военных талантов и не требуется — наличного оружия вполне достаточно, чтобы справиться с противником уровня бронзового века, в крайнем случае, можно просто уйти от негостеприимного берега, а в море уж точно, если с кем не справятся, то убежать на имеющемся двигателе могут.

Ну, это я так рассуждаю. Что там у палеовийского высокого начальства в головах, не знаю — может, подобные экспедиции просто-напросто изощрённый способ угробить проштрафившихся в чём-либо.

Осмотр трофея только добавил пессимизма: несмотря на то, что внутри "Далекоплывущий-11" оказался теснее и как бы меньше, чем снаружи, увиденное говорило, что никаких шансов у всех моих "макак" с регоями и ополченцами против пары-тройки даже таких "устаревших" по палеовийским меркам кораблей просто нет. Неважно, успею я ко времени повторного визита тюленеловов вооружить хотя бы гвардейцев кремневыми ружьями или нет.

От мрачных мыслей отвлёк чувствительный толчок — хорошо хоть я в это время как раз подымался по трапу наверх, держась обеими руками за поручни, иначе запросто мог бы хорошенько приложиться обо что-нибудь. Затем ёще несколько толчков — не столь сильных.

Перебирая руками за поручни, выбираюсь на свежий воздух. Уже начинает смеркаться. Патихики со своими помощниками что-то оживлённо обсуждал на палубе возле входа в рубку. При виде меня он прервал разговор.

— Как успехи? — поинтересовался я.

— Я понял, как рулить этим кораблём, когда он идёт с помощью одного ветра — бодро отрапортовал юноша — А вместе с Ухунури и остальными разобрался, как здесь собираются и распускаются паруса. Уже попробовали со спущенным якорем. Завтра постараемся увести корабль за Сырую косу.

— Молодцы — хвалю. Теперь понятно, отчего судно тряхануло — это, оказывается, Патихики рулить пробовал. И добавляю: "Как перегоните корабль, сразу же можешь считать, себя "питарасу". Остальные получат по большому железному ножу".

Парнишка повышение заслужил — сколько жизней спас своим советом прятаться от обстрела, да и удачей ночного штурма ему же обязаны — я уже в курсе, что именно молодой выпускник Обители Сынов Достойных Отцов вспомнил про "кошки", без которых на палеовийский корабль не забрались бы.

Впрочем, в рядовых, пусть и высшего разряда, ходить ему недолго — толковые ребята нужны в офицерах будущей армии Пеу-Даринги. Побольше бы таких, как Патихики, глядишь, через пару лет эта армия станет из задуманной вполне реальной.

На берег я вернулся вместе с бравым кадетом и Ко. Уже в крепости поинтересовался — а охраной трофейного корабля озаботились? Оказалось — никто и не подумал. Киратумуй получил лёгкий втык за упущение в работе с личным составом, и распорядился отправить пяток "макак" на судно. Так-то лучше, а то через пару дней местные растащат всё, что смогут.

Перекусив печёной рыбой с парой хлебных лепёшек, требую местного писца и начинаю диктовать послания. Солнцеликой и Духами Хранимой — отчёт об одержанной её подданными блистательной победе над тюленеловами, с реальным описанием событий и версией для официального обнародования, согласно которой разгромленные чужеземцы трусливо бежали на своём корабле, бросив часть соплеменников на берегу. Отдельным приложением шёл перечень тех, кого допустимо ознакомить с подлинной картиной произошедшего.

Шонеку и Тагору пошло короткое письмо с требованием прислать в Тин-Пау не менее четырёх воспитанников Обители Сынов Достойных отцов, показавших наилучшие результаты в изучении вохейского языка — разрешалось как откомандировать со своих мест службы выпускников этого года, так и привлечь учащихся старших возрастов. И чтобы не забыли выделить им побольше бумаги. Чирак-Шудаю — предписывалось выделить кого-нибудь из оружейников-тенхорабитов с парой-тройкой помощников-папуасов потолковей.

Покончив с письмами, я приказал писцу: "Сутоуке, передай их Киратумую, чтобы завтра, едва только начнёт светать, он послал гонца в Мар-Хон. А ты с утра начинай записывать рассказы всех участников событий из числа "пану макака" — кто что видел, что делал. Кто умеет писать, пусть, сам пишет".

— У нас такого количества бумаги не будет — попробовал возразить молодой бунса.

— Через день или два доставят из Мар-Хона — успокаиваю его и перехожу к следующему пункту — Перечень участвовавших в боях с тюленеловами, погибших и раненых готов?

— Да, Сонаваралингатаки — пожимает плечами Сутоуке.

— Сколько всего? — имею в виду расклад по перечисленным группам.

— Убито девять "пана макака", семь гане-переселенцев, тридцать один "новый гане". Ещё два переселенца и шестеро "новых гане" пропали без вести.

— Этих тоже можно считать убитыми — произношу.

— Также погибло четыре женщины и двое детей — добавляет писец — Разрушено или повреждено пятьдесят два дома.

"Пиши" — командую — "Тем обитателем Тинсока, чьи жилища были разрушены колдовским оружием чужаков, даётся освобождение всей семьи от обязательных работ на три десятка дней. На соседей по общине их повинности перекладыванию не подлежат". Сутоуке закончил выводить иероглифы-слоги и приподнял выжидающе голову.

"Также" — продолжаю — "Освобождение на год даётся семьям убитых женщин и детей. Семьи погибших с оружием в руках получают освобождение от обязательных работ на год и право отправить одного из сыновей в Школу помощников вождей. В случае отсутствия у погибшего сына, такое право получает его брат или племянник".

Сначала я думал, может, перевести всех родственников тинса, павших в боях с палеовийцами, в "ганеои с правами переселенцев", но потом решил, что хватит и освобождения от работ. А повышение социального статуса оставил только для наиболее отличившихся.

"Семьи десяти первых тинса, взобравшихся на корабль тюленеловов, получают права переселенцев-гане, неважно, жив или мёртв этот взобравшийся" — произношу фразу, заставившую писца в удивлении приподнять бровь, и я добавляю — "Впрочем, даровать такое вправе только Солнцеликая и Духами Хранимая типулу-таками. Но я буду ходатайствовать перед нашей повелительницей об этом". Немного перевожу дух и продолжаю: "Дети или младшие братья погибших "пану макака" получают право обучения в Обители Сынов Достойных Отцов. Остальные из участников сражений получает каждый по два медных кольца". Про себя я добавил, не к месту вспомнив анекдот про Брежнева: " В нос".

— Да, чуть не забыл — добавляю — Где те "громовые жезлы", которые использовали палеовийцы?

— Олени Киратумуй велел собрать всё и сложить на складе чибаллы под засов — ответил Сутоуке, и предупреждая новый мой вопрос — Всего найдено сорок три извергающих огонь и гром жезлов, нескольких разновидностей.

— Хорошо. Свободен — отпускаю писца. Да и самому мне нужно отдохнуть.

Утром несколько минут не мог сообразить, что за сон приснился: корабль какой-то, палеовийцы. Увы, не сон, оказывается — вон стоит проклятущий "Далекоплывущий", никуда не делся.

Гонец в Мар-Хон, как доложил Киратумуй, отбыл ещё почти "стражу" назад. Допросы пленных по новой ещё не начинались. Я просмотрел, чего там вчера назаписывали Патихики с Падлой в моё отсутствие. К моему великому удивлению, ругани и угроз в протоколах зафиксировано немного….

Вохеец успел допросить накоротко старшего штурмана Айота Тари и корабельного медика Огала Уре: фамилия, имя, место рождения, срок службы. Будущий офицер то же самое проделал с начальником палубной команды Соем Тачикой и механиком Ипалем Шитферу. Попутно выяснились некоторые подробности о взаимоотношениях между армией и флотом, равно как и внутри самого флота, а также кое-что о внутриполитическом состоянии Палеове.

Гадюшник у тюленеловов ещё тот: оказывается, единое государство возникло чуть больше поколения назад, когда "свергли царей", которые, дескать, устроили "братоубийственную войну". Братство между разными племенами или народами, населяющими далёкий архипелаг на севере Земноморья, правда, было весьма своеобразным — неприязнь между жителями составляющих Палеове островов, в прошлом независимых царств, Сореэ, Эрехеэ и Тиманеэ никуда не делась до сих пор. А три бывших суверенных державы делились в свою очередь на области, выходцы из которых друг к другу относились не лучше, чем к жителям соседних островов. К землячествам прибавлялось противостояние армейских и флотских. На всё это накладывалось соперничество каких-то "пенодов" (а может быть, "бенодов" или "пемодов", или "пелодов"), где членство определялось не понятно чем, но точно не совпадало с национальной и племенной принадлежностью. В основном, конечно, борьба протекала путём интриг, подкупа и грызни в каком-то "Совете Сильномогучих Мужей". Но то и дело конфликты и противоречия вырывались наружу в кровавых столкновениях между приверженцами разных течений: и заговоры военных, и бунты городской черни случаются с удивительной регулярностью.

Первая мысль, оформившаяся в моей голове по ознакомлении с описанием этого дурдома: "Как палеовийцы при царящем у них бардаке и раздрае могли захватить половину Великого Срединного океана?" Ну и вторая, уже посещавшая меня ранее: зачем им новые острова? Впрочем, натура человеческая такова — хапать, пока получается хапать. Вон и среди наших Солидных и Разумных Мужей тоже слышны голоса, что, дескать, у чужеземцев в заморских странах много добра имеется, которое люди Пеу могут взять силой, коль тамошний народ не желает делиться. С трудом удаётся сдерживать милитаристско-великодержавные поползновения папуасов — в своё время, когда по моему возвращению подобные настроения чуть ли не господствовали среди советников нашей юной правительницы, кстати пришлись рассказы участников посольства о размерах Вохе и численности армии Повелителя Четырёх Берегов. Ну и вид многопалубных парусников Флота Внешнего Моря остужает горячие головы.

Протокол допроса капитана корабля же заставил меня грустно усмехнуться: сей гордый сын гордого палеовийского народа вместо ответов на задаваемые вопросы осыпал Падлу-Шурыма оскорблениями и угрозами.

"Доставьте сюда этого… Игдая Дагбу" — приказываю командиру выделенных на охрану пленных "макак".

Палеовийский капитан держался орлом. Не дожидаясь приглашения, он тут же принялся живописать, что сделают с "вонючими дикарями" его соотечественники, и лично сам господин Дагбу. Я послушал его несколько минут: вспомнилось, как утром того памятного дня, разделившего мою жизнь на "до" и "после", капитан Дементьев с старлеем из местных кололи задержанного "бородача". "Чех" метал глазами молнии и грозился всех раком загнуть и поиметь в разных позах. Потом, правда, тональность резко сменил. Увы, с помощью каких аргументов опера убедили его, что вести себя нужно вежливо, не знаю. Потому придётся придумывать свои методы прививания уважения к хозяевам со стороны дорого гостя.

Не обращая внимания на извергаемые гордым сыном Палеове ругательства, я обратился к бойцам, приведшим капитана на допрос: "То корыто, в которое пленные справляют нужду, ещё не успели вынести?"

— Уже выносили, но они, наверное, нагадить успели по новой — ответил Кагулору-сонай — Из них половина животами мучается. Когда вчера бревна таскали, постоянно то один, то другой бегал в отхожее место".

— Тогда пусть они вынесут корыто и поставят возле "громовой кучи", но не выливают — приказываю. "Громовыми кучами" у нас, как не трудно догадаться, именуют селитряницы.

Пока напарник Кагулору ходил распоряжаться насчёт "параши", господин Игдай Дагбу успел выдать ещё несколько новых цветистых выражений. И даже вернувшийся воин, громко доложивший, что "корыто с дерьмом" стоит на указанном мною месте, нисколько не сбил бравого капитана.

"Ведите этого к лохани" — "макаки" пару секунд переваривают странное распоряжение своего "пану олени", а затем не очень вежливо дёргают палеовийца со стула и толкают древками копий к выходу. Тот замолкает, продолжая злобно зыркать вокруг — насколько позволяет ему ограниченный сектор обзора. В двух шагах от емкости с нечистотами Кагулору тормозит пленного резким окриком, сопровождаемым обманчиво лёгким тычком древка под колено. От неожиданности тюленелов спотыкается, но удерживается на ногах.

Я обхожу его, становлюсь лицом к лицу. Внимательно вглядываюсь в лицо чужеземца. Тот, впрочем, выдерживает мой взгляд — в "гляделки" играть умеет, чего не отнять. Ну да ладно…. Резко бью палеовийского капитана по ушам. Затем — под дых. Неожиданно накатила лютая злоба. Хватаю несдержанного на язык пленного за воротник мундира и окунаю головой в продукты жизнедеятельности — собственной и подчинённых. Несколько долгих секунд держу, не давая Игдаю Дагбу вырваться — до тех пор, пока не начинают идти пузыри. С трудом заставляю себя ослабить нажим и позволить бравому мореману вытащить голову из помойной лохани. Сам не понимаю, чего на меня сейчас нашло: когда приказал готовить "реквизит" и выводить "актёра", планировал только показательное наказание за борзоту. Последний раз так накатывало, пожалуй, когда увидел изувеченный труп Баклана.

Хотя, в общем-то, двигала сейчас мною бессильная злоба — я просто вымещал на наглом командире "Далекоплывущего" свой страх. Страх перед огромной военной машиной тюленеловов, для которой "макаки" с кремневыми ружьями и бронзовыми пушками, а уж, тем более, племенные ополчения с топорами и палицами — не более чем досадная помеха. Страх неотвратимости прихода мстительных хозяев Земноморья. Причём даже не за себя страх, а за тэми, за наших детей, за то, что прахом пойдёт всё, создаваемое и лелеемое долгие годы.

"Кто там говорил что-то про вонючих дикарей?" — спрашиваю на вохейском: полные трудно воспроизводимых шипящих слова из-за переполняющего меня бешенства получаются хреново, не знаю даже, понял ли сказанное господин Дагбу. С неудовольствием отмечаю, что мне на ноги и бок попали брызги содержимого "параши".

"Уведите его, пусть отмоется" — командую Кагулору. В принципе, можно было сунуть в камеру и сразу — пусть остальные палеовийцы полюбуются на своего начальника. Вряд ли такое "вонючее" соседство добавит любви к командиру, что совсем не плохо для дальнейших допросов. Но так ведь вся тюрьма провоняет. И так уже "аромат" там стоит. Заключённых из папуасов выводили для отправления физиологических потребностей в общее отхожее место под конвоем. Но четыре десятка человек в туалет не навыпускаешься. Вот и придумал Киратумуй поставить им лохань, которую выносят два раза в сутки.

Учинённое над демонстрировавшем борзоту капитаном воспитательное мероприятие нисколько не сняло накапливающееся напряжение. Я просто физически ощущал где-то далеко на северо-западе грозную силу, ещё не подозревающую о существовании острова Пеу и Сонаваралинги-таки, но скоро про нас узнающую. И тогда расправа неминуема.

Глава двадцатая

В которой герой ведёт интенсивную дипломатическую переписку, а также узнаёт много нового и интересного, в частности, что местные географы допустили небольшую ошибку, ни на что, впрочем, не влияющую

"…таким образом, небрежение и попустительство отвечающих за все действия с чибаллой подданных Солнцеликой и Духами Хранимой типулу-таками Раминаганивы, младшей сестры Повелителя Четырёх Берегов Тишпшок-Шшивоя, да будут благословенны боги к его правлению, привело к хищению чибаллы в гигантских размерах и продаже её врагам Великого Вохе" — читал Кутукори очередное эпистолярное порождение вохейского МИДа адресованное правительнице Пеу.

Свиток с посланием сим был передан сегодня утром послом Мудаей-Хитвой лично мне в руки в присутствии Рами. Ну, то есть экс-гвардеец хотел вручить официальное письмо ей самой, но та, как обычно, нарушая дипломатический этикет, небрежно махнула в сторону Сонаваралинги-таки, и вохейцу пришлось вложить трубочку с парой вислых печатей в мою протянутую ладонь.

Конечно, понятно, что не ради вялотекущего спора вокруг вскрывшихся оловянных махинаций прислали в сезон штормов курьерский корабль. Чибалла никого особо не интересовала на самом деле: как я и предполагал, наши "старшие друзья" не то поверили версии, скормленной через Чиншара-Шудо, не то сделали хорошую мину при плохой игре. Тхурву-Шурыма в нашей тенукской тюрьме ознакомили с той трактовкой событий, которой следует придерживаться, и крысёныш даже поклялся предками и семейным очагом, что у него и в мыслях не было оклеветать уважаемого Сонаваралингу-таки и семейство Тушха, коему он многим обязан.

Правда, приняли вохейцы мою версию событий выборочно: если насчёт правительницы далекого южного острова и её ближайших приближённых согласились — дескать, действительно, какие-то нехорошие люди ввели простодушных дикарей в заблуждение, то в отношении многочисленного и влиятельного клана Тушха подозрения появились. В итоге это почтенное семейство потеряло немного влияния и пару своих представителей. Мой приятель икутнский наместник Шиншой-Тушха, как ни странно, в число этих потерь не входил: сохранив ранг "держателя печатей", он с должности губернатора полуденного форпоста Великого Вохе переместился в командиры расквартированных в провинции Шупрет "бычьего" и "волчьего" цабов. Размеры провинции и её значение среди владений Повелителя Четырёх Берегов говорили, что подобный перевод отнюдь не понижение, а скорее даже повышение.

Заботили представителей "старшего брата" нашей повелительницы вовсе не махинации с оловом и степень вовлечённости в них кого-либо из папуасской верхушки. Тем более что вся торговля чибаллой буквально на глазах накрывалась медным тазом — ибо сами вохейцы задрали цены настолько, что тагирийцам она просто не по карману.

Об истинной причине Мудая-Хитва поведал мне устно: "Делиться добычей надо". Информация о пленных палеовийцах и трофейном оружии дошла до вохейского посольства быстро — правда, к этому времени Чиншар-Шудо успел уже сделать своё дело, так что господину послу и иже с ним было не до проверки слухов о "заморских колдунах, приплывших на огромном корабле".

Зато теперь, когда у "наших друзей" всё "устаканилось", они зашевелились. Без санкции вышестоящего начальства доблестный Хитва предъявлять какие-либо требования не рисковал, но, получив чёткие инструкции с родины, господин посол озвучил позицию: дескать, тюленеловы со своей техникой очень крупная и опасная дичь, и лучше будет, если их передадут вохейцам, у которых больше возможностей удержать добычу. Да и вообще — не по чину трофей. До открытых угроз дело пока не дошло. И возможно, вообще не дойдёт: тенхорабиты по своим каналам разузнали, что в окружении Повелителя Четырёх Берегов резонно опасаются, что дикари, сумевшие победить самих палеовийцев, могут доставить немало сюрпризов. Подробности же нашей виктории до вохейцев ещё не дошли — вовремя я сдал Тхурву-Шурыма.

К ответу послу Старшего Брата нашей повелительницы я приступлю завтра или послезавтра. А пока меня ждёт очередная порция увлекательного чтива. Стопка материалов допросов тюленеловов за три последних дня накопилась изрядная. Юные выпускники Обители Сынов Достойных отцов к порученной им работе отнеслись ответственно, и даже с энтузиазмом, которого не растеряли до конца за четыре прошедших месяца. К сожалению, дотошность и трудолюбие юных папуасских регоев не компенсировали дикарского невежества и незнания реалий индустриального общества — в результате на меня вываливался просто жуткий объём неструктурированной информации. Даже привлечение к первичной сортировке записей Тагора и пары порекомендованных Шонеком тенхорабитов проблему информационного шума только смягчало, но отнюдь не устраняло — всё равно, в конечном счёте, выбирать из массы разнообразных сведений о жизни палеовийцев те, что помогут отбиться от карательной экспедиции, приходилось мне.

С разговорчивостью пленных особых проблем не было: офицеров, знающих вохейский, я приказал рассадить по одиночным камерам, от охранников они слышали только короткие приказы, в общем, поговорить наши "гости" могли только с допрашивающими их учениками Шонека и Тагора. Разумеется, тюленеловы старались не сообщать важных, с их точки зрения сведений и даже выдавали "дезу". Но поскольку каждый врал по-своему, ложные сведения легко отсеивали тенхорабиты с моим ручным "диким гусём". А что касается важности, то очень ценная информация попадалась и в записях разговоров на бытовые темы.

И так, что там удалось вытянуть из пленных на этот раз….

Интересно: оказывается, местные бронзововековые географы допускали путаницу. На протяжении веков на всех картах будущее Палеове подписывалось как Тюленьи острова. Но сами палеовийцы, как вчера сообщил господин старший штурман Айот Тари, таковыми именовали лежашую к северу гряду из пяти крупных (сопоставимых с нашим Пеу) и двух десятков мелких кусков суши. Жили на настоящих Тюленьих островах (по- палеовийски их название звучало как Гигурут) сущие дикари, не знающие металла, обитающие в землянках и шалашах, и питающиеся в основном рыбой и, как не трудно догадаться, тюленями. Одной из излюбленных забав палеовийцев были набеги на тамошних жителей — наловить рабов, забрать тюлений жир и шкуры, но в основном, ценящиеся достаточно высоко в самом Палеове (которого тогда ещё и не существовало, впрочем) и странах типа Тузта или Укрии меха каких-то морских зверей, весьма тёплые и водонепроницаемые. Самих палеовийцев, когда они вдруг заявили о себе на мировой арене, подобное смешение просто бесило: думаю, если бы русских постоянно путали с чукчами, нам бы это тоже не понравилось.

Тем более, с этими подлинными Тюленьими островами связано национальное унижение палеовийского народа. Правда, сиё умаление гордости шло в одном флаконе с первыми шагами полуварварского Северного архипелага в планетарные гегемоны второго уровня.

Началось всё с того, что в один прекрасный момент ирсийцы вдруг объявили: отныне Гигурут находится под их патронатом, и набеги за рабами и добычей в те края ставятся весьма чреваты для набегающих.

До Сореэ, Эрехеэ и Тиманеэ, лежащих на отшибе от остального Земноморья, подробности конфликтов царств Юго-запада с Ирсом доходили с запозданием и в сильно искажённом виде, но и этого хватало, чтобы понять — с жителями западного материка шутки плохи. А для желающих убедиться наглядно ирсийцы организовали экскурсии по руинам обиталищ наиболее упорных в своём желании поквитаться за отобранные колонии аристократов Скилна, Интала и Кельбека. Сорейцев, которые в основном и промышляли грабежом Гигурура, увиденное впечатлило — как и рассказы местных об огне и громе, уничтожающем организаторов пиратских набегов против Ирса вместе с их дворцами.

Потому царь и знать Сореэ малодушно согласились оставить малохольных тюленеловов холодных островов в покое. Более того, отпустили всех угнанных в рабство гигуртцев — правда, за немалый выкуп.

В общем, официальная палеовийская историография оценивает этот отказ от набегов и обмен рабов на ирсийские товары сугубо негативно: дескать, трусы и изменники, правящие Сореэ, пошли на позорную сделку. Хотя с моей точки зрения, чуваки просто трезво оценили соотношение сил. Тем более, выкупая попавших в рабство новых союзников, обитатели Заокраинного Запада совершенно не скупились — царь Сореэ Солек Четвёртый совершил весьма выгодный гешефт, приобретя по дешёвке у своих подданных всех угнанных за последние годы гигурутцев, а затем обменял их на трактора и моторные катера.

Я сам не заметил, как увлёкся новейшей историей Палеове в изложении штурмана: довольно занимательно, не смотря сильную заидеологизированность. С самого начала, пробегая взором написанные аккуратным почерком строчки, не мог отделаться от ощущения чего-то до боли знакомого. Но только ближе к концу второй страницы понял — да это же один к одному история царской России в изложении советских школьных учебников!

У псевдотюденеловов, правда, монархов было целых три — по числу самых крупных островов. Но антинародная и антинациональная сущность местных царизмов от этого была только ещё более антинародной и антинациональной: весь "царский" период движения народов Северного архипелага по пути промышленного прогресса полон сдачи позиций ирсийским трусливым торгашам и военного соперничества между братскими народами Сореэ и Эрехеэ. Третий остров, Тиманеэ, почему-то в этой связи не упоминался — не то в силу малозначимости по сравнению с крупными игроками, не то тамошние цари проводили какую-то другую политику.

Началось всё, как уже говорилось, с отказа от претензий на Гигурут. Затем последовало превращение островов в сырьёвой придаток Западного материка: сначала цари и их приближённые, обрекая на голод своих подданных, меняли на ирсийские станки и машины самые простые и грубые продукты сельского хозяйства и морского промысла, потом начали налаживать их элементарную переработку, и в то же время в числе экспортных товаров появилась сырая нефть.

Разумеется, ирсийцы стравливали Сореэ с Эрехеэ, опасаясь их объединения — дескать, трусливые торгаши боялись получить единое государство на Северном архипелаге, которое непременно выступило бы их соперником. При этом в вину обитателям Заокраинного Запада (внезапно!) ставилось эмбарго на экспорт оружия и боеприпасов. Так что всё потребное для взаимного истребления воинственным сынам будущего Палеове приходилось клепать самостоятельно — в результате получалось мало, с бешенными затратами и низкого качества.

Также непонятным оставалось, как с желанием подбить гордого гуся (официальный символ государства) на взлёте сочеталось масштабное и довольно систематическое прогрессирование варварского даже по местным бронзововековым меркам социума. По крайней мере, мне лично. Палеовийцы, наверное, как-то такое поведение "трусливых торгашей" объясняли. Правда, толи Айот Тари не удосужился объяснить сей момент, толи допрашивающий штурмана учащийся Обители Сынов Достойных Отцов Лонимануру не занёс столь важную деталь в протокол допроса.

Даже если следовать официальной версии истории, выходило, что "коварные злодеи" высадили на острова целый десант из сотен, если не тысяч, специалистов в самых разных отраслях — от сельского хозяйства до станкостроения. Несколько десятков учебных заведений с преподавателями-ирсийцами в течение целого десятилетия исправно готовили местные кадры для промышленности, сельского хозяйства и флота, а ирсийские же инженеры, агрономы и квалифицированные рабочие помогали в дальнейшем выпускникам ПТУ и техникумов осваиваться уже на производстве. По мнению палеовийской исторической науки, основной целью всей этой "благотворительности" являлась идеологическая диверсия — то есть пропаганда собственного образа жизни и подрыв моральных устоев сорейско-эрехейского общества с целью его окончательной погибели и порабощения. Но по мне, имей ирисийцы желание подчинить себе "псевдотюленеловов", им куда проще было бы захватить их, когда те пребывали в исходном состоянии — с деревянными сохами, каменными мотыгами, ручными зернотёрками, бронзовыми мечами и топорами у одного из десяти или двадцати. А также с убогими корабликами, которые побережья Западного материка из-за особенностей течений и ветров способы достичь были только где-то далеко на севере, на границе тайги и тундры.

Почему-то мне кажется, что техникой "разделяй и властвуй" Ирс должен был владеть всяко лучше палеовийцев. Да и материальных ресурсов для этого у жителей Заокраинного Запада куда больше, чем у варваров, чья государственность насчитывала от силы несколько веков. Достаточно было поставлять враждующим сторонам самое примитивное огнестрельное оружие — того уровня, который освоили на сегодняшний день вохейцы. И попутно подыскивать кадры для низового звена будущей колониальной администрации, "отбраковывая" тех, кто не подходит. Лет десять у меня, будь я злодейским ирсийцем, ушло бы на стравливание царьков и "сильных мужей" Северного архипелага, а потом уже можно приходить и прибирать к рукам уставшую от войн территорию с акваторией. И с помощью уцелевшей знати начать дрессировать простонародье и приручать его к индустриальному труду. Захватчики в таком случае благотворителями, прекратившими войну, выступили бы, да ещё к тому же и принёсшими всякие новинки, которые сделают жизнь сытнее. На деле же ирсийцы активно помогали будущим палеовийцам двигаться по пути "пырг-хырша", совершенно не покушаясь на их независимость.

Благотворительностью политику Заокраинного Запада в отношении "псевдотюленеловов" назвать, конечно, нельзя. Но, даже судя по тому, что говорится в палеовийских учебниках, добросовестно пересказанных Айотом Тари, всё определялось вполне честным коммерческим расчётом: если первые партии техники и обучение обращению с оной шли в качестве выкупа за угнанных в рабство гигурутцев, то в последующем все поставки машин и оборудования и необходимая подготовка местных кадров осуществлялись в долг, который, как правило, отдавался той продукцией, которая начинала производиться благодаря нововведениям ирсийского происхождения в увеличенных масштабах (ну или вообще впервые появлялась). После запуска производства сорейцы, эрехейцы или тиманейцы отдавали своим западным партнёрам в течение какого-то периода (чаще всего от пяти до десяти лет) до половины товара. Затем же шла вполне эквивалентная торговля.

Впрочем, относилось это по большей части к сырью, полуфабрикатам или не очень сложным готовым изделиям. В самом начале "псевдотюленеловы" поставляли рыбу и иные морепродукты, зерно и оливковое масло, да мясо и шкуры. Со временем зерно стало заменяться мукой, а сырые мясо и рыба частично уступили место консервам. Где-то спустя десятилетие форсированного "пырг-хырша" в экспорте с Северного архипелага появились концентрат железной руды с чугунными и стальными "чушками", нефть. Всевозможное оборудование и прочая техника, изготовляемые на ирсийских станках, шли исключительно для внутреннего потребления, в крайнем случае, служили предметом торговли между Сореэ и Эрехеэ с Тиманеэ. Как правило — первые продавали часть "машщини" собственного производства соседям.

Единственное рациональное объяснение, почему обитатели Заокраинного Запада затеяли всё это прогрессирование будущих палеовийцев — что они решили попробовать выкормить из нищих варваров с окраины местного цивилизованного мира полноценных торговых партнёров. Так-то у бронзововековой страны людям двадцатого века особо нечего покупать — а вот если немного вложиться в развитие производства какого-нибудь сырья, то будет весьма выгодно. По крайней мере, именно такой схемы ирсицы придерживаются сейчас в отношении царств Востока. И судя по всему, с "псевдотюленеловами" дело обстояло аналогичным образом. Почему же это не сработало с Юго-западным архипелага, можно только догадываться.

Кроме капитуляции перед жалкими и трусливыми торгашами с Ирса в вину царям ставилось также покушение на традиционные устои — а именно, на кастовую систему. То, что палеовийское общество делилось на две касты — в зависимости от диалекта именуемые "чим", "чаим" или "чем" и "хульт" или "тульт" — я уже знал. В общих чертах положение их было сходным с нашими "гане" и "даре". Правда, в отличие от папуасских ганеоев, нёсших до недавнего времени чисто сивмолические повинности, чаимы отдавали господам из высшей касты чуть ли не половину урожая. Кроме этого, практически весь этот натуральный налог доставался "гезоям", составлявшим верхушку хультов. А остальные из высшей касты довольствовались правом оставлять весь урожай себе.

Как я понял, подобное разделение являлось следствием давнего деления на потомков тёмнокожих завоевателей и светлокожих завоёванных. Впрочем, за прошедшие с тех времён века народ успел перемешаться, и цвет кожи у чаимов теперь ненамного светлее, чем у хультов.

Всё же "псевдотюленеловы" продвинулись на пути к цивилизации куда дальше моих папуасов, и у них помимо низших, высших и аристократии уже имелись рабы, а также некий аналог вохейских "сирот". Эти "дорты" были весьма пёстрым по происхождению слой: и военнопленные, и должники, и просто чужаки, добровольно пошедшие под покровительство "сильных мужей". Соответственно, отличалось и положение — захваченные в плен мало чем отличались от рабов, должники же и прочие могли рассчитывать на защиту от произвола хозяина со стороны общины или правителя. Рабов, как и у более культурных соседей, на Северном архипелаге было немного — в основном прислуга в хозяйствах знати и богачей. А вот к "дортам" принадлежал каждый десятый.

Когда сорейский царь Солек Миролюбец начал внедрять трактора на полях подконтрольных ему напрямую общин, а чуть позже развивать промышленность, то естественно, он не мог сгонять с земли и превращать в пролетариев полноправных общинников-хультов, из которых в случае нужды формировалось ополчение. Так что первыми, на ком испытывались новые технологии, стали чаимы и дорты. Их же, по мере высвобождения рабочих рук в деревне, перебрасывали на открывающиеся мануфактуры и заводы. В итоге сложилась странная ситуация — в наиболее продвинутом сегменте сельского хозяйства и в бурно развивающейся промышленности преобладали представители низших сословий. Учитывая значение этого нового сектора в жизни страны, получалось, что "недочеловеки", коим по всем божеским и людским законам полагается прислуживать свободным хультам, оттесняли вышестоящих на вторые роли — тем оставалось только прозябать на своих крохотных наделах, обрабатываемых где вручную, где сохой. Военная служба поглощала не всех, и недовольство среди полноправных свободных постепенно накапливалась.

Конец "царского" периода индустриальной и сельскохозяйственной революции ознаменовался широкомасштабной войной между Сореэ и Эрехеэ. Первые, раньше начав сотрудничать с Ирсом, несколько опережали в уровне развития. Зато вторые имели почти в два раза больше населения. При не очень большом разрыве эти преимущества, можно сказать, аннигилировали друг друга, и боевые действия шли без существенного перевеса кого-либо. Царь Тиманеэ сохранял нейтралитет. Правда, это мало помогало: мирное судоходство и рыболовство, составлявшие немалую долю в экономике острова, были нарушены с первых дней войны, а затем как-то само собой враждующие стороны превратили сухопутную территорию вздумавшего играть в нейтрала соседа в арену боевых действий — с втягиванием местной аристократии в борьбу на разных сторонах.

В общем, с наибольшим размахом сухопутные боевые действия велись именно на Тиманеэ. Впрочем, основной упор обе стороны делали всё же на море, где увлечённо топили друг друга корабли с комбинированным парусно-моторным оснащением — "Далекоплывущие" как раз наследие той самой эпохи междоусобиц. Вооружение, как я понял, было тогда более примитивным, чем то, что досталось нам в качестве трофеев — в основном бьющие ядрами дульнозарядные пушки. Что до ручного оружия, то преобладали кремневые мушкеты, а казённозарядными винтовкам располагали только бойцы элитных частей.

Впрочем, активная фаза боевых действий продолжалась недолго — через пару месяцев у враждующих сторон кончились боеприпасы. Виноваты в этом, опять же оказались ирсийцы, переставшие поставлять любую "химию", из которой можно было бы сделать что-либо взрывчатое — вплоть до азотных удобрений. И я уже не удивился, что и данный шаг властей Заокраинного Запада официальной палеовийской пропагандой преподносится как очередное свидетельство их коварных планов.

Но "псевдотюленеловы" оказались ребятами упорными, и ухитрились провоевать ещё целых два года, обходясь теми крохами "огненного зелья", которые ухитрялись делать на селитре из отходов жизнедеятельности. Хотя больше полагаться приходилось на старые, отработанные дедами и прадедами, методы истребления человеков с использованием холодного оружия.

Особенно сюрреалистическим должны были выглядеть морские сражения, в которых дымящие трубами будущие "далекоплывущие" таранили друг друга или обстреливали из баллист и катапульт: в отличие от ингредиентов для пороха, нефти на Северном архипелаге хватало, а с её перегонкой на бензин и дизтоплинво местные технари справлялись и без ирсийских специалистов, отозванных на родину с началом войны.

Закончилось же всё это веселье "Славной революцией единения". Сначала свергли царя в Сореэ, а спустя несколько месяцев и в Эрехеэ. Причем, если в первом государстве лишившийся трона монарх ухитрился сбежать со всем своим семейством в Ирс, то во втором вопрос решили кардинально, истребив всех, имевших хоть какое-то отношение к правящей династии. Движущей силой этой "революции" стали отпрыски аристократических фамилий, воспитанные в школах-интернатах — умные мысли приходят в разные головы, и цари наоткрывали своих собственных аналогов нашей Обители Сынов Достойных Отцов. Функции эти питомники благородного молодняка выполняли схожие: собрать заложников, попутно дать им образование, необходимое для прогрессивного развития страны, ну об идеологической обработке забывать не стоит.

Не понятно только, с последним недоработали или перестарались? Хрен его знает, какая там каша образовалась в головах оторванных от родовых гнёзд детишек — особенно учитывая, что среди преподавателей было немало ирсийцев. На Юго-западном архипелаге выученики подобных заведений немало начудили. Но там они были одиночками в косном патриархальном окружении. В Палеове же база для революционеров в виде вовлечённых в промышленность и имеющих хотя бы элементарное образование и более широкий кругозор простолюдинов оказалась куда солиднее.

Впрочем, официальная пропаганда как-то замалчивает ирсийское влияние на "славную революцию". Что и неудивительно — а то окажется, что и данное судьбоносное событие произошло в рамках зловещего плана обитателей Заокраинного Запада.

С единением, правда, не всё проходило гладко — обитатели разных островов и раньше смотрели на соседей, в зависимости от ситуации, то как на потенциальную военную добычу, то как на источник опасности. А два с лишним года войны любви друг к другу не прибавили.

Впрочем, вскоре недавние непримиримые враги достигли консенсуса на том, что можно и нужно дружить против других соседей, благо обстоятельства весьма способствовали этому. Царства Юго-западного архипелага как раз в те годы, когда будущие палеовийцы только начали пользоваться ирсийской помощью для промышленного рывка, пережили кровавые события, связанные с попытками вернувшихся заложников привести свои народы к счастью по рецептам наставников. После чего в течение считанных лет все государства практически полностью прервали контакты с источником "крамолы". Заодно "под нож" пустили многие технические начинания, внедряемые ирсийцами и их воспитанниками — я уж не понял, не то в рамках борьбы с вредным влиянием, не то просто потому, что способные обсуживать новинки кадры были истреблены или изгнаны. Так что ко времени заключения мира между Сореэ и Эрехеэ южные соседи оказались лёгкой добычей для владеющих огнестрелом и кораблями на дизельном ходу тюленеловов.

Единственное, что могло ограничивать экспансию — это дефицит боеприпасов. Но здесь власти Союза Сореэ-Эрехеэ (как первые годы именовалось новое государство) учли уроки предшественников, и в рамках новой фазы индустриализации договорились с Ирсом о строительстве комплекса по связыванию атмосферного азота, первая очередь которого заработала уже через четыре года после окончания войны. Так что сырьём для производства пороха и иных взрывчатых веществ "псевдотюленеловы" себя теперь обеспечивали сами. Кроме того, местная промышленность освоила производство нарезного оружия — от винтовок с автоматами до пушек солидного калибра. Ну и, разумеется, в утиль была списана большая часть "полудеревянных полупарусников" — на смену им пришли дизельные (слово я узнал даже в палеовийском варианте) катера и крейсера. Бронирования особого, насколько можно судить, новые корабли не имели — против ВМФ Заокраинного Запада что-либо строить было бесполезно, а на противника, с которым предстояло воевать, хватало и лёгких маневренных судов — всё равно вражеские галеры и парусники расстреливали обычно с безопасного расстояния.

Дальше уже шла известная мне история — правда, в изложении другой стороны. Так что здесь я уже пролистывал по диагонали. Остановился только на взаимоотношениях с Ирсом. Они и "при царях" были далеко не безоблачными. Но тогда неудовольствие палеовийцев главным образом вызывалось упрямым нежеланием Заокраинного Запада поставлять оружие. Теперь же новые претенденты на господство над Океаном постоянно слышали возмущённые окрики с Западного материка. Впрочем, на захват царств Юго-западного архипелага "старшие братья" только и сумели, что выдать несколько гневных нот протеста с прозрачными намёками, что оставляют за собой право помогать всем, "кто выступит за свою свободу". В тот момент "псевдотюленеловы", быстро убедившись, что ирсийцы ограничиваются только дипломатическими демаршами, решили — они уже не те, что поколение-полтора назад. Но на всякий случай армия и флот получили строгий приказ — ни в коем случае не задевать обитателей Заокраинного запада.

Так, в общем-то, и продолжалось и дальше: ирсийцы то и дело выдавали очередную гневную ноту, палеовийцы её игнорировали, но не лезли в территориальные воды Западного материка. В принципе, Совет Сильномогучих Мужей готов был в любой момент убрать войска с любого куска суши, который Ирс вдруг объявил бы зоной своих интересов. Но холодный и суровый Гигурут оставался за пределами Закатного континента единственным местом, над которым его обитатели установили протекторат.

Торговля же между Палеове и Ирсом процветала — сменившая царей олигархия (напоминающая, по крайней мере, мне, российских ельцинских нуворишей) потихоньку превратила сельскохозяйственно-сырьевой экспорт в преимущественно сырьёвой. Из продовольствия, пожалуй, только морепродукты оставались заметной статьёй вывоза на материк — зерно и муку "псевдотюленеловы" теперь, наоборот, стали завозить из захваченных земель на Юго-западном архипелаге. А мяса хватало только чтобы прокормить возросшее население с повысившимися запросами.

А так нынче на ирсийские "машщини" палеовийцы меняют нефть и нефтепродукты, газ, руду (железную и цветных металлов), сталь и чугун. Также на экспорт идёт чуть ли не половина продукции "азотного" комбината — тут и аммиак, и азотная кислота, и селитра, и мочевина.

Да и состав импорта заметно изменился: трактора или моторные лодки и небольшие рыболовные корабли давно уже не ввозят. Теперь закупают наиболее сложные узлы для техники, которые палеовийская промышленность никак не может освоить. Подробностей в тексте не было — пишу быстро заметку: "Расспросить подробнее, что тюленеловы делают сами, а что покупают в Ирсе". Ну и во множестве везут станки и прочее оборудование для изготовления собственных станков и машин — так сказать, развивают "производство средств производства".

Причём добрая половина закупаемого идёт на оснащение военных заводов: Заокраинный Запад твёрдо сохраняет эмбарго на поставку оружия и всего с ним связанного, потому палеовийцам приходится все технологические цепочки от металлического проката до готовых автоматов и пушек выстраивать самостоятельно.

Разумеется, это касается не только "стволов", но и военной техники: если нефте- и газовозы и прочие мирные суда строятся с активным ирсийским участием, то крейсера и боевые катера "псевдотюленеловы" вынуждены делать полностью своими силами — даже дизельные установки ставят на них собственного производства.

В какой-то степени, как я понял из некоторых фраз Айота Тари (которые, скорее всего, являются отражением оговорок или полунамёков официальных пропагандистов), именно технические преграды, проистекающие из ирсийского эмбарго, ограничивают палеовийскую экспансию.

Хотя и нехватка людей тоже сказывается: четырём миллионам уроженцев Северного архипелага (включая детей и стариков) нужно контролировать акваторию и территорию чуть ли не от берегов Ирса и до западных пределов Шщукабы, и от тридцать пятого градуса северной широты до десятого южной. Причём жители всех захваченных островов не горят особым желанием пребывать под властью Палеове. А население отнюдь не маленькое: на Юго-западном архипелаге проживает почти в два раза больше народу, чем в метрополии, ещё без малого пять миллионов обитает на Островах Пути.

Ну, насчёт слишком большого куска, проглоченного "псевдотюленеловами", это мои собственные догадки: палеовийская пропаганда по данному поводу источала полный оптимизм. Вообще, из предыдущих протоколов я уже знал, что "полугегемоны", несмотря на всё возрастающие трудности со Скилном и тревожные звоночки с других островов, были уверены, что их родному государству предначертано великое будущее: дескать, Палеове предстоит властвовать над всем Земноморьем и вести его народы к цивилизации. Причём исторической миссией людей Северного архипелага является не просто приобщение пребывающих в дикости и косности ближних и дальних соседей к достижениям индустриального общества, но избавление их от того искажённого и неправильного, что может прийти с Ирса.

Как с идеей столь высокого предназначения руководить пределами Хшувумушщы и направлять её обитателей по правильному пути сочетается право грабить и угнетать всех, до кого палеовийцы могут дотянуться — оставалось загадкой. Но никого из допрашиваемых данное противоречие, по всей видимости, не смущало.

К Заокраинному Западу у "псевдотюленеловов" отношение было двойственное: признавая его подавляющее техническое, научное и экономическое превосходство, палеовийцы, тем не менее, полагали тамошних обитателей трусливыми торгашами. Согласно полуофициальной точке зрения, Ирс вынужден поддерживать экономические связи с Палеове, потому что ему выгоднее покупать рыбу, муку, нефть с газом и руды металлов отсровитян, нежели производить самому: дескать, за счёт такой торговли власти Западного материка получают дополнительные доходы, из которых подкупают изнеженное и обнаглевшее простонародье. Рядовое население Ирса совершенно утратило боевой дух предков, выгнавших в своё время за море колонистов с Юго-западаного архипелага; не желает воевать; ну а правители, чьё пребывание во власти всецело зависит от настроения голосующей черни, до жути боятся обострения отношений с Союзом Палеове, которое может привести к открытой войне. "Псевдотюленеловов" же такое прямое столкновение с Ирсом совершенно не страшит — хоть вооружение у них не такое навороченное, как у западных соседей, но так воюют ведь люди, а не оружие. И супротив настоящих воинов у торгашей кишка тонка.

Официально же палеовийцы с ирсийцами декларировали уважение границы, очерчивающей сферы интересов друг друга. При этом "псевдотюленеловы" на Западный материк и Гигурут никаких поползновений не выказывали: подозреваю, не по причине своей честности и порядочности, а из-за отсутствия какой бы то ни было "пятой колонны", которую можно было бы использовать в своих целях. А вот в палеовийских колониях враждебных по отношению к господам элементов хватало. Да и в самой метрополии находились изменники. Так что ирсийцы через своих местных агентов гадят изо всех сил — коль не хватает храбрости выступить против полугегемона в открытую.

Ладно, это всё, конечно, интересно, но история Северного архипелага никак не поможет обиться от карательной экспедиции, которая рано или поздно явится по наши души. Да и от знания палеовийской версии текущего военного-политического расклада на западе Земноморья никакой пользы — разве что призрачная надежда на то, что тюленеловам несколько не до захваченного дикарями устаревшего корыта. Впрочем, я не собирался заниматься самоуспокоением — лучше уж перестараться в подготовке к повторному визиту палеовийцев, чем оказаться совершенно неготовыми.

Потому отчёт Турвака-Шутмы, резюмирующий результат многодневной возни с трофейным оружием, просматриваю очень внимательно. С принципами работы всех шести типов пистолетов и автоматов, равно как и установленных на корабле пулемётов и пушек, мои оружейники разобрались — частично своими силами, частично — пользуясь пояснениями пленных. Причём двое из рядовых матросов с "Далекоплывущего" принялись сотрудничать добровольно и даже с энтузиазмом. Причина проста — они оказались Идущими По Пути Света и Истины.

Представляю, как охренели Нихту Токит и Аойт Удтай, увидев на шее одного из сторожащих их дикарей "солнечный круг". С помощью жестов и немногих усвоенных за четыре месяца папуасских слов палеовийцы выяснили, что перед ними действительно единоверец, а не просто случайный человек, носящий понравившуюся цацку. Охранник-тенхорабит тут же сообщил о собратьях, обнаружившихся среди пленных, начальству. Дальше этими двумя занимались уже питомцы Обители Сынов Достойных Отцов. Освоенного моими орлятами словарного запаса вполне хватило чтобы объяснить: местный правитель Людей Света и Истины не только не преследует, но наоборот, привечает настолько, что цельный Вестник заведует у него воспитанием молодых аристократов. Палеовийцы, правда, насчёт последнего не поверили. Ну, или решили, что неправильно поняли дикарей — где ж это видано, чтобы высший чин в тенхорабитской иерархии, коих на всё Земноморье и пары дюжин не насчитывается, занимался воспитанием молодёжи в какой-то дикарской глуши. Пришлось Шонеку самолично побеседовать с нашедшимися братьями. После чего Нихту и Айот тут же принялись помогать единоверцам разбираться с оружием. Пока, к сожалению, полноценному сотрудничеству мешал языковый барьер, но моряки старательно учат вохейский и папуасский.

Кроме того, привлеченные к работе с пленными воспитанники Обители Сынов Достойных Отцов ударными темпами осваивают язык потенциального противника — согласно отчёту Тагора, его подопечные уже составили словарь, содержащий свыше двух тысяч палеовийских слов. Всё из этого количества, правда, на данный момент использовать способны только считанные единицы. Но ничего, основная масса ребят рано или поздно наречие тюленеловов выучит хотя бы на уровне "быстро отвечать, пока не выкололи глаз".

Единственное, что мне не понравилось в отчёте оружейников — почему это Сонаваралингатаки узнаёт о согласившихся сотрудничать пленных не от поставленного главным Тагора, а от Турвака-Шутмы. Хотя нет, здесь я погорячился: оказывается, экс-наёмник написал об этом, только прошёл сей пункт мимо моего внимания.

Звонком колокольчика призываю Кутукори, и тут же спрашиваю: "Где тот большой перечень палеовийского оружия и описание их войск?" Секретарь уже натренироваться понимать своего босса с полуслова. Потому скоро держу в руках несколько листов сероватой бумаги с таблицами. В первой — имеющееся на вооружении армии и флота тюленеловов оружие — от лёгкого стрелкового до самого тяжёлого. Список составлен на основании иллюстрированного справочника, оказавшегося с судовой библиотеке — как я понял, какое-то пособие, призванное дать рядовым общее представление о том оружии, с которым они могут столкнуться по ходу службы. Вообще, пара сотен книг, попавших в наши руки — не менее ценное приобретение, чем ворох автоматов, пистолетов и винтовок и тяжёлые пулемёты с автоматическими пушками.

Я всю эту кучу литературы тщательно просмотрел. И если художественные романы и повести на палеовийском ничего мне не говорили, то книги специальные заставляли задуматься. В первую очередь, конечно, несколько сборников карт: очень подробных для юго-восточной четверти Великого Океана, наш Пеу с окрестностями, в частности, отпечатан в масштабе, в котором одному сантиметру карты соответствовал километр на местности. Причём картографирование было весьма точным: все известные мне деревни находились на своих местах, тропы и дороги проходили там, где и в реальности. Единственное "но": тщательное сличение изображённого с фактическим положением дел показало некоторую устарелость информации. Например, полностью построенная больше года назад дорога Тенук — Мар-Хон — Вэй-Пау на карте обозначалась одинаково с трассой Мар-Хон — Тин-Пау только в окрестностях главного порта острова — остальные участки обозначались такой же штриховкой, что и связывающие селения тропы. Также на месте разбросанного на несколько километров рудничного посёлка и медеплавильных цехов и чугунолитейных домниц на границе Кесу и Талу значилось совсем небольшое поселение с причалами — так всё выглядело тогда, когда то место служило просто перевалочным пунктом, в котором "малахит" перегружали на лодки. А вот поля ям с выбранной рудой посреди лугов изображены. Правда, какому времени они соответствуют, непонятно. За последние три года размах разработок вырос в несколько раз: причём помимо распространения выработок "вширь" стараниями Чирака-Шудая стали копать и "вглубь" — где роют шахты в десятки метров глубиной с разветвлёнными боковыми ходами, а где целые карьеры не меньшего масштаба. Но никто не озаботился начертанием схемы расположения разработок.

Так что примерное время составления карты оценивать пришлось именно по отсутствию металлургического комплекса и дороги до столицы. Получалось — ещё до моего путешествия в Вохе, то есть, добрых три года тому назад. Источник столь подробной, хотя и несколько устаревшей информации, установить удалось быстро — достаточно оказалось показать карты пленным палеовийским офицерам и спросить: "Откуда это взяли". Запираться или врать никто не стал, видимо посчитав данные сведения несущественными. "От ирсийцев" — ответили все шестеро. Дополнительные уточнения дали немногое: похоже, обитатели Заокраинного Запада постоянно ведут подробную авиакосмическую съёмку поверхности всей планеты, и секретными карты не являются — по крайней мере, любой попавший на территорию Ирса и умеющий обращаться с тамошними информационными базами вполне способен скопировать и даже распечатать снимки любого участка моря и суши в любом масштабе, вплоть до "одного к одному".

Правда, обновление находящихся в общем доступе данных по "загранице", происходит не часто — вроде бы те карты, что попали нам в руки, двугодичной давности. Впрочем, если кому-то нужно срочно получить последние результаты спутниковой съёмки той или иной территории, он вправе обратиться в ирсийскую службу, отвечающую за картографирование, и по персональному запросу получить годные к употреблению снимки. Ну, или же самостоятельно разбираться с необработанными изображениями. Но палеовийцы, занимающиеся сбором разведанных, предпочитали довольствоваться имеющейся готовой информацией: светиться с просьбами они просто-напросто боялись, а работать с "сырыми" материалами космической съёмки не хватало квалификации.

Вообще, в изложении пленных офицеров ситуация со шпионажем тюленеловов на Западном материке выглядела не менее странной, чем официальная версия палеовийской истории. Доступ к большей части хранящейся в электронном виде информации был свободен для всех на территории Ирса. В принципе чисто теоретически ничто не мешало подключаться к местному "интернету" и с Северного архипелага — тем более, что мощный кабель для связи с Заокраинным Западом имелся. Но тут вступала в дело паранойя палеовийских власть имущих, как огня боящихся широкого доступа своих подданных к ирсийским сетям. Потому в Палеове возможность лазить по сайтам западных соседей имели только особо надёжные с точки зрения Сильномогучих Мужей граждане, в чьей лояльности можно не сомневаться.

Но даже имеющие все допуски в случаях, когда такой поиск уже попахивал шпионажем, предпочитали лазить по сети, находясь на территории самого Ирса — во избежание лишних осложнений в отношениях с чересчур могущественным соседом. Благо, въезд на Западный материк для тюленеловов не составлял особого труда — сотни их постоянно прибывали туда кто на учёбу, кто по коммерческим либо дипломатическим делам. Вдобавок, подавляющая часть информации научно-технического, экономического и военно-политического характера не является секретной как для собственных граждан, так и для "гостей" с островов.

Вот только непонятно, чего больше для государственных интересов Палеове от такой открытости ирсийцев — вреда или пользы. Поскольку возможность шпионить практически в открытую компенсировалась крайней нестойкостью тюленеловов против разлагающей пропаганды чужеродного образа жизни. Причём невозвращенцами, перебежчиками и двойными агентами одинаково массово становились и профессионалы из спецслужб, и получающие попутные задания по сбору нужных родине сведений "штатские". Не помогали ни тщательный отбор в разведку и "выездные" группы граждан из рядов элиты, которая и без того обязана быть абсолютно лояльной к существующему режиму, ни угроза расправы над изменниками или их близкими.

Впрочем, была ещё вероятность того, что все эти постоянные предательства в палеовийской верхушке, по аналогии со сталинскими процессами против "врагов народа", внешнее проявление внутриполитических разборок, по итогам которых проигравших и судят как "ирсийких шпионов". Офицеры с "Далекоплывущего", правда, птицы невысокого полёта: либо мелкая аристократия, либо выходцы из зажиточных крестьян-хультов — "выездными" такие становятся очень редко. А кто из этой среды приобретал данный статус — вырывался из прежнего окружения. Так что точного ответа — реальные "изменники родины" все эти осуждённые за шпионаж, или же "липовые" — пленные дать мне не смогли. Знакомые и знакомые знакомых, обвинённые в работе на Ирс или бежавшие туда, которых допрашиваемые сумели вспомнить, могли как действительно совершить вменяемые им преступления, так и попасть под раздачу заодно со своими боссами из Сильномогучих Мужей и иже с ними.

Как бы ни обстояло дело в реальности, ближайшим следствием всех этих "шпионских" скандалов было нарастание градуса шпиономании и паранойи не только в соответствующих органах, но и среди низших со средними слоёв палеовийского социума. Причём, поскольку наиболее благоприятные условия для изменнической деятельности были именно у палеовийской элиты, само собой в народе сформировалось расхожее представление о том, что богатые да знатные сплошь изменники и предатели, думающие только о том, чтобы повыгоднее продать родину.

Как столь негативный и даже уничижительный образ власть имущих и "капитанов промышленности" (зачастую соединяющих эти две ипостаси в одном лице) в головах рядовых хультов и чаимов сочетается с их же искренней верой в величие родной страны и ультрапатриотизмом вкупе с державным шовинизмом, оставалось только догадываться.

Впрочем, одним взаимоисключающим параграфов больше, только и всего. Если честно, такое ощущение, что из подобных шизофренических построений и состояло мировоззрение рядовых палеовийцев. Чего стоит хотя бы декларируемое режимом Сильномогучих Мужей восстановление кастовой системы, попранной царями. Рядовые хульты, разумеется, всецело одобряли провозглашаемое возвращение к старым добрым порядкам. Но требования, предъявляемые индустриализацией, фактически сводили всё к голым лозунгам, а на деле, насколько можно судить по уже полученной информации, размывание перегородок между двумя категориями свободных в части образования и доступа к тем или иным должностям продолжалось. После Революции Единения скорее происходила ликвидация накопившего при царях перекоса в пользу чаимов, массово становящихся квалифицированными рабочими и даже руководителями в промышленности, в то время как хульты прозябали в деревенской глуши. Ну а непрекращающаяся внешняя экспансия вела к постоянному разбуханию армии и флота. Молодёжи из высшей касты для пополнения вооружённых сил быстро стало не хватать, так что волей-неволей пришлось привлекать к военной службе чаимов, пусть и в качестве рядовых.

Я в очередной раз просматриваю принесённую Кутукори сводку по состоянию палеовийских армии и флота. Пустых мест в ней пока больше, чем заполненных. Но с помощью объявившихся среди пленных тенхорабитов, надеюсь, пробелы ликвидируем. Вот сейчас набросаю список вопросов, на которые нужно получить ответы в первую очередь.

Уже довольно поздно, пора закругляться. Завтра снова дел полно. Остаётся только последний на сегодня документ. Задумчиво верчу в руках письмо за подписью Тинчо Горшечника. Всего полгода назад, получив послание тоутского Вестника, я поставил бы на уши всю тенхорабитскую сеть от Укрии до Икутны. Сейчас же даже и не знаю, что делать.

Целых три года десятки людей шли по следам таинственных работорговцев, похищавших людей с Пеу. И наконец-то, недавно удалось установить личности сразу троих предприимчивых господ, решивших подзаработать на вполне респектабельном в бронзовом веке промысле.

По иронии судьбы, распутали всю цепочку к тому времени, когда двое торговцев давно уже перестали плавать к нашим берегам, и "компромат" на них совершенно бесполезен — договоров о выдаче преступников в Шщукабе не предусмотрено. Да и какое это преступление — похитить и продать при случае чужака.

Третьим, к моему немалому удивлению, оказался участник нашей "Оловянной компании" Бухшук-Мишка. Вот этого то жука за жабры взять вполне реально. Совсем без штанов за столь невинную шалость торговца, конечно, не оставишь, но "отжать" в качестве компенсации его долю в прибыльном бизнесе — вполне возможно.

Да только смысла особого в этом нет: со следующего года торговлю чибаллой всё равно придётся сворачивать, так что достанется нам вместо приносящего несколько тысяч золотых портретов Тишпшок-Шшивоя пая сущая пустышка. А в нагрузку к ней — урон репутации Пеу как безопасного для чужеземных купцов места и вполне неиллюзорные убытки в торговле с Вохе и Тагирой. Ну и возможные проблемы для моих людей во Внутриморье: "обиженный" "дикарями" негоциант скорее всего захочет получить компенсацию путём ареста имущества "Оловянной компании" где-нибудь на Икутне или Тоуте. Раньше, случись такая коллизия, можно было бы рассчитывать на "крышу" в лице семейства Тушха. Но ныне мои "друзья" моими же стараниями попали в монаршью немилость.

Что-то, конечно, с Бухшука вытрясти можно. Вот только на фоне грядущих проблем с палеовийцами это сущая ерунда. Потому, выйдя из задумчивости, быстро диктую Кутукори письмо Хиштте, чтобы тот разбирался с разоблачённым работорговцем самостоятельно: что там можно выжать из ситуации по максимуму без выноса сора из избы. С паршивой овцы хоть шерсти клок….

Content

Кацман Изяслав
Я, Великий И Ужасный

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая