Экзамен для чародея: Кровавая ассамблея

Глава 1

Эфирная магия как оружие

Когда кавалергарды светлейшего князя, окруженные грохотом копыт и звоном шпор, исчезли за поворотом дороги, я вышел из-за деревьев и остановился. Внимательно осмотрелся. Над дорогой все еще клубилась серая пыль, поднятая копытами сагарских скакунов, каждый из которых стоил десятка обычных рысаков. Это был личный корволант — летучий корпус — лейб-гвардии Его Императорского Величества, дозорный его отряд, и прибыл он сюда, в эту глушь, по мою душу. В этом можно было не сомневаться.

Впрочем, я и не сомневался. Вопрос был только один: как они смогли на меня выйти?

Придерживая палаш — чтобы не бил по бедру — я скатился на ногах со склона на дорогу и почти бегом устремился в обратном направлении. Лошадь подо мной пала еще два часа назад, и теперь мне предстояло немного пошевелить ногами. Еще версты три, не меньше. А может и все пять.

Я бежал быстрее лани, и пыли из-под моих сапог летело ничуть не меньше, чем из-под копыт скакунов моих преследователей. Скоро дорогу мне преградила шумная речушка. Не очень широкая, правда — шагов в десять. Через нее был перекинут деревянный мосток, шаткий и несуразный на вид, но если уж конногвардейцы светлейшего князя преодолели его без всяких последствий, то мне и подавно не следовало опасаться.

Впрочем, стоило ступить на первые доски моста, как у меня появилось подозрение, что всадники мостом пользоваться и не пытались, а перебрались через реку вброд. Здесь почти везде брод, да и в самом глубоком месте вода верховому вряд ли захлестнет сапоги.

Мосток шатался, да так отчаянно, что я сразу вцепился в покосившиеся перила. Подгнившая доска под ногой подозрительно скрипнула, и я поторопился сдвинуться с центра моста ближе к его краю, где доски лежали на брусьях, что хоть как-то придавало им прочности. Я замер, даже дыхание затаил. Мост сразу перестал качаться, притих, словно притаился. Придерживаясь за перила обеими руками, я с величайшей осторожностью двинулся вперед — купание в ледяной воде совсем не входило в мои планы на этот вечер.

Когда мост остался за спиной, я вновь припустил во всю прыть. До цели оставалось еще немного, и осознание этого придавало мне силы. Окраинные домики деревни уже были видны, когда на дороге словно из-под земли выросли двое громил в синих с багровыми вставками мундирах и блестящих в свете заходящего солнца шлемах — «охотники на ведьм». Только этого мне сейчас и не хватало. Но отступать поздно — они меня заметили. Стоит сейчас заметаться, свернуть с дороги или того хуже — побежать назад, как они все поймут. Да и не испугался я вовсе — просто все так неожиданно получилось. Казалось бы, конногвардейцы князя проследовали мимо, и уже опасаться нечего, так нет — еще и деревенщина эта, «охотники» проклятые… Похоже, они взялись за меня всерьез. Надо полагать, что такие посты сейчас наставлены повсюду. Вот только знают ли они, кого следует искать?

Положив руку на эфес — не с какой-то определенной целью, а просто так, на всякий случай — я приблизился к посту. «Охотники» лениво, вразвалку, вышли и встали в ряд передо мной, широко расставив ноги и сложив руки за спиной. Когда нас уже разделяло всего несколько шагов, я остановился, нарочно встав к ним полуоборотом, как бы невзначай демонстрируя какой длины мой палаш. «Охотники» заметили это и, к моему вящему удовольствию, наглое выражение на их лицах слегка потускнело.

— В чем дело? — громко с вызовом спросил я, придав своему голосу аристократическую бесцеремонность. — По какому праву вы, собаки, закрываете передо мной дорогу?

Одет я, конечно, был не в мундир высших чинов, но все же одежда на мне была справная, с золотым шитьем. Ни дать ни взять — дворянский сынок, имеющий за душой как минимум двадцать тысяч годового дохода. Ростом я тоже удался, в отца-батюшку — бравого кирасира, сложившего голову в прошлой кампании на южной границе, в большой битве в Туманной Седловине. Да и к поясу у меня была приторочена не какая-то там жалкая шпажонка, какие с охотой цепляют на себя столичные дохляки, а огромный папашин палаш с украшенным замысловатыми узорами клинком.

Не каждый способен быть на «ты» с таким оружием. А я был, и похоже «охотники», стоящие в нескольких шагах от меня, это чувствовали.

— Дык ведь… — тот, что поздоровее, развел руками. — Приказано нам, сударь! Сами понимаете — Приграничье. У нас без надлежащей бдительности никак нельзя.

— Понимаю…

Я сделал вид, что смягчился, и даже рука на эфесе палаша немного обвисла. «Охотники» тоже слегка расслабились.

— Служба, сударь! Личный приказ светлейшего князя: ограничить доступ ведьминых приспешников по всей губернии.

— Личный? — усомнился я. Почему-то мне было сложно представить светлейшего, отдающего личный приказ этим ничтожествам, от которых за версту несло перегаром и чесноком.

— Извольте-с, сударь… — «охотник», которого я интуитивно и как всегда безошибочно принял за главного, сделал два шага мне навстречу и ловко достал из огромного манжета скрученный лист бумаги. Легким движением развернул его перед моим лицом. — Именной указ, с гербовой печатью и личной подписью. Так что не извольте обижаться, сударь, но любой путник, будь то конный или пеший, может пройти здесь лишь по особому письменному распоряжению канцелярии светлейшего князя.

— Если бы я был тем, кого вы ищете, то просто обошел бы пост стороной, — резонно заметил я. — Но я честный подданный и, разумеется, у меня есть разрешение на проход.

В свою очередь, сунув руку за манжет, я достал свой отутюженный носовой платок с витиевато вышитыми на нем моими инициалами «А. С.» и сунул его главному «охотнику».

— Это пропуск, — медленно сказал я, сделав короткий пас правой рукой. — Разверни его, и ты увидишь собственную подпись светлейшего князя Черкасского…

Это было рискованно. Здесь, в Приграничье, моя магия могла и не сработать. Или — что еще хуже — сработать так, как я и ожидать не мог. Но делать было нечего. Да и все-таки Приграничье — это еще не граница.

«Охотник» с осторожностью развернул платок и некоторое время внимательно рассматривал вышивку на нем.

— Что там? — нетерпеливо поинтересовался из-за спины его напарник.

«Охотник» кивнул, сложил платок и вернул его мне.

— Все в порядке, сударь. Можете идти-с…

Черт меня возьми, все-таки сработало!

— Благодарю вас, — с легким поклоном я убрал платок. — Вы хороший солдат, при случае я замолвлю о вас слово светлейшему.

— О-о-о!.. — лицо «охотника» растянулось в улыбке. — Буду премного благодарен, сударь! Нам многого не надобно, сударь, разве что чин сержантский, а уж мы отслужим, отработаем…

Речь его постепенно превращалась в несуразное раболепное бормотание, и даже когда я уже прошел мимо по направлению деревни, в спину раздавалось едва разборчивое:

— Отслужим, сударь, век чтить будем, сапоги лизать станем…

Что ни говори, а эфирная магия — тяжелая штука, у тех кто похилее она способна вызвать приступы слабоумия. И чем меньше сила духа у человека, тем длительнее приступ. Впрочем, похоже, что в данном случае магия была совсем ни при чем…

На окраине деревни, у шаткой ограды последнего дома, я остановился и замер, прислушиваясь. Было тихо, только где-то в отдалении — может быть на другом краю деревни — заливался в непрерывном лае голодный пес.

Повернувшись к дому, я заметил в одном из окон слабый отблеск, как будто там кто-то зажег свечу, но поторопился прикрыть огонек ладонью. Не нравится мне это. Нужно двигать дальше, и поскорее…

Я пошел вперед по кривой улочке, отсчитывая дома. Когда поравнялся с седьмым, остановился, осмотрелся и, придерживая палаш, прошел в покосившуюся калитку. В конуре по правую руку завозился пес, даже выглянул наружу, заворчал, но я сделал в его сторону пас рукой, и он сразу тихонько заскулил. Я прижал к губам палец.

— Тш-ш, дружище — свои… Все в порядке?

Судя по всему, все было в порядке. Пес положил лохматые лапы на порог конуры и уронил на них голову, покашиваясь на меня с опаской.

По вымощенной камнями тропинке я прошел к дому, заглянул в окно, но ничего не разглядел в темноте и тогда поднялся на крыльцо. В очередной раз прислушался. Изнутри не доносилось ни звука. Я легко толкнул дверь пальцем. Она поддалась, с тихим скрипом приоткрылась.

Нехорошо…

Я извлек палаш из ножен, открыл двери пошире и бесшумно шагнул за порог. Тьма окружила меня, и мне она не нравилась. Что угодно могло таиться в этой тьме, да и попахивало здесь как-то неприятно, хотя чем именно — я так и не понял.

Я сделал несколько шагов вперед, и резко развернулся, подняв палаш, когда услышал за спиной тихий стук. Но ничего страшного там не оказалось — просто за мной сама собой закрылась дверь. Я прошел немного вперед (под ногами что-то похрустывало), пока не уперся в еще одну дверь. Ага, значит, сейчас я нахожусь в сенях. Ну, или что-то вроде того.

Нащупав кожаную петлю на дверях, я потянул за нее, надеясь, что сейчас увижу свет, но не тут-то было — в доме было столь же темно, как и в сенях.

Ладно, как-нибудь разберемся. Если Фальца сейчас нет дома, то мне придется дожидаться его возвращения в любом случае, ведь только он в этой части империи может открыть для меня «тайную тропу». Не тащиться же, в самом деле, к Лазурному Озеру, к чертову викингу Ларсону, чтобы он переправил меня в Санкт-Петербург. Я и здесь-то едва прошел через все эти посты и летучие корволанты, а до Лазурного Озера без малого сотня верст, к тому же там почти граница, многочисленные дозоры… Нет, на это рассчитывать не стоит. Буду ждать Фальца…

Не успел я подумать об этом, как справа что-то отчетливо скрипнуло, и меня сразу обдало холодным воздухом. Выставив перед собой палаш, я резко развернулся. Из темного угла комнаты прямо по воздуху на меня надвигалось светящееся мертвенным фосфорным светом лицо. Тела под ним не было видно, но зато в следующую секунду таким же светом блеснул широкий клинок, и я едва успел подставить под удар свой палаш. Но привычного в таких случаях звона не последовало — только противный треск, какой бывает, когда алмазом режут стекло. Да и палаш не отскочил от удара, а наоборот — словно припаялся к фосфорному клинку.

Другой на моем месте быть может и растерялся, но мне было не впервой иметь дело с такого рода нежитью. Это не так уж и страшно. Для того, конечно, кто умеет с этим правильно обращаться. Ведь это даже не демон, а просто дух, наделенный особыми свойствами, но если не принимать мер защиты, то он способен и убить.

Беззащитного… Но я-то не был беззащитным и, мгновенно крутнувшись на каблуке вокруг себя, изо всех сил полоснул палашом прямо под фосфорным лицом. Для духа это не было смертельным ударом, но заставило его на пару секунд замереть в неподвижности, когда на светящейся белизной шее вдруг протянулись за клинком рваные разводы. А мне же этих двух секунд хватило, чтобы закончить дело. Положив на холодное лицо ладонь (кисть у меня сразу засветилась таким же мертвенным светом), я громко произнес короткое заклинание. И резко одернул руку — как раз в тот момент, когда горящее лицо рассыпалось на сотни сверкающих точек.

В ту же секунду в комнате загорелся свет. Не то чтобы стало очень светло, но и тьмы уже не было, и я увидел, как прямо из стены выходит покрытое черной шерстью существо и бросается прямо на меня. Фигура у него была человеческая, только мышцы располагались немного не на своих местах, но в глаза это не бросалось, особенно если учесть, что голова у этой твари была козлиная. Знакомая рожа… Козлорог, один из слуг Шахти, небезызвестного демона безумия. Довольно мерзкая тварь, стоит заметить. Хотя, по-моему — слабак…

Один взмах палаша — и дикий визг огласил дом. Отрубленная рука упала на пол, сразу вспыхнула огнем. Шесть костлявых волосатых пальцев еще некоторое время лихорадочно сжимались, пока не потонули в белом холодном пламени.

Второй удар я нанес рукоятью прямо в козлиную морду, а потом, не давая демону опомниться, разрубил его от плеча наискось до лысого розового пупа. Изнутри хлынул ядовитый свет, когда демон развалился на две части, открывшись, словно страницы книги, но быстро померк. Демон рухнул на пол, и его тоже охватило пламя.

Я затаил дыхание. Из соседней комнаты, вход в которую был занавешен грубой темной материей, донесся какой-то стук, и я сразу рванул туда. Взмахом руки сорвал материю, остановился на пороге, быстро осматриваясь.

Есть! Окно, ведущее на задний двор, раскрыто настежь, и в него пытается выскочить какой-то человек, с ног до головы укутанный в черный плащ. Очень неумело карабкается, одна нога постоянно соскальзывает с подоконника, а вторая с трудом балансирует на самом краю деревянной скамьи, стоящей прямо под окном. Видно, что ему, в отличие от меня, не очень часто доводилось использовать окно в качестве выхода.

Не уйдешь… Одним гигантским шагом я подскочил к нему, свободной рукой схватил за шею и выдернул из проема. Отшвырнул вглубь комнаты. Непохоже, чтобы это был еще один демон, да и не стал бы демон убегать через окно.

А вот сейчас мы и выясним кто это на самом деле…

Видя, что человек пытается вскочить, я ногой прижал его к полу. Хотел сделать палашом угрожающую «мельницу», но клинок стукнулся о потолок и оттуда на меня посыпалась какая-то труха. Быстро стряхнув ее с головы, я приставил острие человеку к горлу.

— Кто ты? — спросил я, стараясь придать голосу угрожающие интонации. — Где Фальц?

В ответ послышался глубокий вздох, и я уловил в нем нотки облегчения.

— Вечер добрый, аспирант, — слегка сдавленно отозвался человек. — Извините, но я не ждал вас сегодня… Я буду очень признателен, Алексей свет-Федорович, если вы уберете ногу с моей груди…

Я убрал ногу.

— А заодно и меч свой, пожалуйста…

Сконфуженно кашлянув, я убрал палаш в ножны и протянул Фальцу руку. Он взялся за нее, с кряхтением поднялся на ноги и принялся отряхивать плащ.

— Это вы наслали на меня демона? — осведомился я.

Фальц с некоторым удивлением осмотрелся.

— Разве кроме нас здесь есть еще какой-то чародей? — спросил он. — Конечно же я! А кто еще по-вашему⁈ Кстати, дух — тоже моя работа. Неплохо получился для Приграничья, верно?

— Да, неплохо… — несколько растерянно согласился я. — Но какого черта⁈ Знаете, Фальц, мне не очень нравится, когда на меня насылают демонов и разных там духов. И тем более не нравится, когда это делают люди, в обязанность которых входит оказывать мне всеобъемлющую помощь.

— Да ладно вам, аспирант! Я ведь не знал, что это вы… Я решил, что это пришли по мою душу.

— Кто пришел? И зажгите, наконец, лампу, я ни черта не вижу в этой темноте!

— Одну минуту…

Фальц отошел куда-то к стене, где едва виднелся большой стол, чиркнул огнивом, зажег масляную лампу. Дал ей слегка разгореться и надел стеклянный колпак. В комнате стало гораздо светлее, и я увидел весьма небогатую обстановку: неаккуратно заправленная кровать в углу рядом с окном, несколько стульев, стол. Стол, кстати, завален потрепанного вида книгами и заставлен какими-то склянками. Большинство их них были пустыми, но в некоторых я все же заметил весьма неаппетитного вида жидкость, в которой плавали какие-то непонятные твари. Фальц был большим знатоком магии Синей Линии, мне с моим малым опытом было бы непросто с ним в этом тягаться.

— И все-таки, Фальц, с кем вы меня спутали? Кого вы ждали?

Повернувшись ко мне, Фальц громко шмыгнул носом и провел под ним кулаком. Был он стар, а впрочем, если знать его реальный возраст, то можно было только подивиться, как бодро он держится. О дате его рождения я никогда не спрашивал, слышал только, что родился он еще до Великой Схизмы, где-то в Заморье. А, значит, было ему не меньше полутора сотен лет.

— Да были здесь одни недавно, — сказал Фальц. — Понаехали, накопытили, все искали кого-то… На лошадях сагарских, супчики столичные…

— Кавалергарды? — спросил я, нахмурившись.

— Не знаю, я в мундирах не разбираюсь. У них еще шлемы медные с длинными «шишаками» — это я точно запомнил.

Они… Значит, господа гвардейцы светлейшего и здесь побывали. Что ж, даже хорошо, что лошадь пала подо мной — в противном случае я мог столкнуться со своими преследователями прямо посреди этой деревушки. Неизвестно еще, чем бы все это кончилось. Моей силы могло бы и не хватить, чтобы справиться со всей этой братией.

Им ничего не стоило просто затоптать меня своими скакунами, ведь эти животные, насколько известно, плохо подвержены внушению, а использовать активные средства при многочисленных свидетелях — очень плохая идея. Да и никто не знает заранее, как поведет себя магия в Приграничье…

Глава 2

Чудные дела в Приграничье

— Они тут всю деревню истоптали, — продолжал Фальц, неспешно расстегивая плащ. — Спрашивали, не видел ли кто здесь незнакомого всадника… Никто, правда, такого не видел, и они скоро ускакали прочь, но я был уверен, что вовсе не незнакомца они здесь искали — они искали меня! Это все проклятая «охота на ведьм»… В нашей деревеньке уже многие интересуются, чем таким странным занимается в своем жилище старый Фальц. А мне совсем не хочется идти на костер! А то и похуже — на кол…

Да, старый Фальц выглядел испуганным. Не то чтобы он трясся от страха, но морщинистое лицо его было слегка искаженно пережитыми волнениями, а прищуренные глаза так и бегали, как будто по всем углам в этом доме могли скрываться враги. Уж не знаю, послужили ли мои следующие слова ему утешением, однако после них он заметно приободрился:

— Вы слишком высокого мнения о своей скромной персоне, Фальц… Светлейший не занимается провинциальными чародеями, у него достаточно и столичных дел. Они искали меня, Фальц!

Я ободряюще похлопал его по плечу, отчего он слегка присел. Пристально посмотрел на меня и покачал головой.

— Так вот в чем дело, — пробормотал он. — Ну-ну… И что же такого вы натворили в столице, аспирант, что светлейший князь снизошел до вас?

Я расстегнул три верхние пуговицы на камзоле и достал из-за пазухи конверт со сломанной сургучной печатью. Помахал им у Фальца перед носом.

— Князь отправил из Петербурга двоих гонцов в Сагар. Они выехали разными дорогами, и каждый из них имел копию такого вот письма. Двоих, Фальц! Вы понимаете, что это значит⁈ Это говорит о деле высокой важности само по себе, а уж то, кому именно адресовано это письмо, только лишний раз подтверждает это…

Фальц попытался рассмотреть имя на конверте, но так как я до сих пор размахивал им у него перед носом, вряд ли ему это удалось. Тем более, что никакого имени там и не было. Впрочем, держать старика в неведении на этот счет я не собирался.

— Письмо адресовано некому Нго — вам о чем-нибудь говорит это имя, Фальц?

Чародей освободился наконец от плаща, бросил его на спинку ближайшего стула и остался в белой рубашке с широким воротом, заправленной в черные шаровары. На ногах у него оказались необычной формы туфли на очень высоком каблуке.

— Нго… — повторил он, сев на свободный стул. — Вы имеете в виду того пройдоху, вокруг которого пару лет назад случился скандал? Кажется, там что-то было связано с исчезновением какого-то холма на западных границах. Нет?

Похоже, какой бы глухой ни была эта деревенька, а столичные сплетни сюда все-таки докатываются. Правда, в слегка искаженном виде. И не холм это был вовсе, а Скала Мудрости, на вершине которой располагался храм некой местной религиозной секты, подвергающейся гонению со стороны властей, и потому отгрохавшей себе целую крепость. Это был неприступный храм. Скала со всех сторон была отвесной, вскарабкаться на нее могли разве что опытные скалолазы, обычные же имперские солдаты, да еще при полной выкладке подняться туда могли только чудом. Пытались было обстреливать храм снизу из пушек, но сколько-нибудь значимого ущерба причинить не смогли, зато получили в ответ с вершины скалы такую канонаду, что в панике побросали пушки и удрали от греха подальше, оставив в поле своих убитых и раненных. Должно быть, у сектантов имелись неплохие канониры и изрядное количество боеприпасов.

В общем, плюнули на это дело. Сначала хотели взять скалу в кольцо и уморить осажденных голодом и жаждой, но кто-то вспомнил, что снег в тенистых ложбинах на вершине не тает даже летом, а местные «птичьи базары» способны кормить осажденных в течении многих лет. Так что на эту затею махнули рукой. Оставили там блокпост с пятком солдат, да и забыли об этой секте лет на десять. И вспомнили только тогда, когда однажды утром обнаружилось вдруг, что скала исчезла. Начисто. Осталась от нее только облачное кольцо, которое когда-то обвивало самую ее вершину, да абсолютно гладкое каменное плато. И ни пылинки не было на этом плато, ни выщерблинки, словно какой-то гигант срезал скалу своим колоссальным мечем, как кусок масла, и утащил куда-то в неизвестном направлении, с целью, известной лишь ему одному.

Народ пребывал в недоумении, если не сказать в панике. Это и понятно, ведь каждый задавался вопросом: сегодня скала, а завтра что? А неизвестность — она всегда немного пугает.

Однако самые предприимчивые живо смекнули как из всего этого можно извлечь выгоду. Дело в том, что к тому месту, где когда-то стояла Скала Мудрости, потянулись любопытные со всего Западного Приграничья — поглазеть, да послушать сплетни.

Сначала это были одиночные путники, но потом кто-то пустил слух, что Плато Мудрости — так теперь стал называть это место — вызывает чудесное исцеление даже у безнадежно больных. И от каменного плато стали откалывать кусочки и продавать всем желающим. Говорят, камни как камни, ничего особенного. Сам не видел, не знаю. Но царем этой торговли действительно стал некий Нго. Большой прохиндей, надо полагать.

Однако к предмету нашего разговора этот самый Нго не имел никакого отношения. И даже имя его писалось несколько иначе: Нъгоо.

— Нет, я говорю о совершенно другом человеке, — сказал я, помотав головой. — Речь идет о сагарском колдуне, который ведает Немое Заклинание. Вам что-нибудь известно о Немом Заклинании?

Вопрос был риторический — когда-то давным-давно (меня тогда еще и на свете не было; да что там меня — и дед мой еще не родился) Фальц принимал посильное участие в расшифровке этого заклинания, так что он знал о нем гораздо больше моего. К слову, вся эта свистопляска с расшифровкой ни к чему не привела, да скорее всего это и не представлялось возможным — расшифровать. Такие заклинания следует просто знать. И помнить. Как Нго…

— А-а, вот вы о чем, Алексей! — сказал Фальц. — Ну как же, как же… А в чем, собственно, дело? Что вам дался этот Нго? Мне кажется, светлейший снова стреляет мимо мишени. Насколько я помню, Кривой Нго исчез с полвека назад где-то в Полесье Кикимор, а оттуда, как известно, не возвращаются даже Мудрые.

Собственно, Фальц был прав — из Полесья Кикимор, где дремало Изначальное Зло, еще никто не возвращался. А поэтому все были уверены, что Кривой Нго уже никогда больше не появится на этом свете — сгинул он бесследно в местах тех, и нет его уже давным-давно среди живых.

Все так и думали. Но ведь они не знали того, что знал я…

Шагнув к сидящему на стуле Фальцу, я снова, уже в который раз, потряс письмом у него перед лицом.

— Как оказалось, светлейший осведомлен о делах Мудрых несколько больше вашего, дорогой Фальц. Ему известно не только то, что Кривой Нго сумел уцелеть в Полесье Кикимор, и не только то, что он благополучно оттуда вернулся, но даже и его нынешнее местонахождение. И в своем письме он спрашивает у него, не пора ли привести Немое Заклинание в действие… В связи с этим я хотел бы узнать у вас, Фальц, какие это может иметь для нас последствия?

Фальц изменился в лице. Подскочив со стула, он выхватил у меня письмо и принялся с жадностью его читать, в полумраке комнаты так и елозя носом по гербовой бумаге. Он был сильно близорук, но очков почему-то не носил, хотя отшлифовать для себя стекла ему не стоило большого труда. Ведь линзы для своего телескопа, как мне известно, он изготовил собственноручно…

— «…и еще мне кажется, уважаемый Нго, — едва слышно бормотал Фальц, явно перечитывая письмо на второй раз, — что настал момент привести в действие ваше заклинание. Это не моя прихоть — это жизненная необходимость, вызванная тем, что наши с вами враги начинают проявлять активность, невиданную уже давно. И сие вызывает у меня самые серьезные опасения. В момент, когда пишутся эти строки, враг, возможно, ничего не знает о наших планах, но никто не сможет поручиться, что он будет пребывать в неведении и в тот момент, когда эти строки будете читать вы, уважаемый Нго. Враг повсюду, и об этом не следует забывать. Но особая опасность исходит с юга, а это означает одно: время настало. И чем скорее Немая Стража оставит свой пост, тем больше трудностей возникнет у наших врагов в дальнейшем. Ваше заклинание поможет нам в этом…»

Фальц еще немного поскользил глазами по письму, потом оторвал-таки от него взгляд и уставился на меня исподлобья, словно это я просил Кривого Нго привести Немое Заклинание в действие.

Фальц так и проскрипел сквозь зубы:

— Вы сами-то, аспирант, понимаете, что это означает? Вы хоть представляете себе насколько все это серьезно⁈

Ну наконец-то! Вот он и проникся моей тревогой…

Я обошел его стороной, выдвинул второй стул и сел, закинув ногу на ногу и обхватив себя за колено.

— Если бы я этого не понимал, — сказал я проникновенно, — то не примчался бы сюда сломя голову, загнав лошадь и едва не угодив в руки людям светлейшего… А уж он бы со мной нянькаться не стал — слишком много поставлено на карту! Да, Фальц, я многое понимаю. Но не все, к сожалению. Я знаю, что Немое Заклинание весьма опасно, обращаться с ним следует крайне осторожно, но даже в этом случае последствия могут быть непредсказуемы. Но в чем конкретно заключается его опасность, мне не известно. И еще: князь пишет о Немой Страже — что он имеет в виду?

Фальц с азартом растер себе щеки ладонями.

— Стража, стража… — сказал он, и в глазах его блеснула искорка. — Немая Стража… Вы что-нибудь слышали о гекатонхейрах, молодой господин?

Некоторое время я смотрел на него озадачено, не зная что ответить. Это слово — «гекатонхейры» — несомненно было знакомым, но вот где, когда и при каких обстоятельствах мне доводилось его слышать, я вспомнить не мог. А потому просто смотрел на Фальца в упор и ждал продолжения.

И дождался.

— Мифы описывают их, как пятидесятиголовых и сторуких чудовищах, которых породила сама богиня Земля, — пояснил Фальц в конце концов. — Ростом с гору, они были страшной силой, и со времен войны древних богов с титанами, находятся глубоко в недрах земли, охраняя неразрушимые врата самого Тартара…

Тут Фальц скрипуче рассмеялся, плечи его запрыгали.

— Все это ерунда, конечно! — объявил он, продолжая хихикать. — Все это просто древние легенды, хотя и весьма красивые… Не мифические титаны в действительности заключены под землей, там, где Вечный Мрак граничит со светом. А находится там нечто совсем иное, молодой господин. Такая неестественная и жуткая сила, что человеческий разум не в состоянии ее ни вообразить, ни тем более осмыслить. И удерживается эта великая сила в пределах Мрака только благодаря заклинанию, известному среди магов как «засовы гекатонхейров». Они замыкают пространство Царства Мрака в недоступный кокон. Ничто не может попасть внутрь этого кокона, и ничто не может покинуть его, пока «засовы гекатонхейров» целы. И ничто не силах их разрушить. Кроме Немого Заклинания, разумеется…

Крайне заинтересованный, я так и потянулся к старому магу. Но Фальц на меня не смотрел. Он вдруг начал расхаживать из стороны в сторону, словно магистр Зебу на лекции по этике чародейства. Даже жесты его были очень похожи. Хотя, конечно, спутать Фальца с Магистром Зебу не смог бы даже посторонний — магистра отличал огромный рост и гладкая вечно сверкающая лысина.

— Я вижу, вы хотите спросить, Алексей, чем это может грозить обычному миру? — Фальц наконец остановился и развернулся ко мне.

Он угадал, именно это я и хотел спросить. Хотя предчувствия у меня уже появились самые черные, а своим предчувствиям я привык доверять. Они меня редко обманывали. И я ожидал услышать от Фальца пространную лекцию о том, как древняя могучая сила вырвется наружу из земных недр и постепенно поглотит весь мир, и мы уже ничего не сможем этой силе противопоставить…

Но Фальц оказался краток.

— Всему кранты! — только и сказал он.

И, словно обессиленный, рухнул на стул — тот так и хрустнул. По узкому, какому-то угловатому лицу пробежала темная волна, лоб пересекли две крупные морщины.

— Честно сказать, я сильно сомневаюсь, что светлейший до конца осознает всю глупость своей просьбы, — продолжил Фальц с горечью в голосе. — Ему не дано осознать мощь Немого заклинания, и он воспринимает его просто как некое новое оружие, которое он хотел бы использовать против своих врагов. Он наивно полагает, что коль Немое Заклинание может принести вред его врагам, то сам он получит от этого выгоду. Однако Немое Заклинание — совсем не та вещь, о которой можно судить по привычным правилам. Выгоды не получит никто…

Тут Фальц снова замолчал, и на этот раз тишина в комнате длилась довольно продолжительное время, поскольку я не стал торопиться с вопросами — я размышлял. Я ожидал всяких гадостей от светлейшего, но такой поворот событий даже мне не приходил в голову, хотя за время своей практики я насмотрелся всякого.

Подняв голову, я взглянул на Фальца. Он тоже смотрел на меня, и по всей видимости уже давно.

— Как к вам попало это письмо? — спросил он.

Я забрал у него бумагу и сунул обратно в конверт.

— Это произошло случайно. Гонец направлялся в Сагар кратчайшим путем, но в лесах под Новгородом его потрепали волки. Я возвращался из своего имения в Петербург, когда наткнулся на него. Мне удалось разогнать тварей, но он уже был не жилец… Изрядно ему досталось, потроха так и торчали наружу… Должно быть он понял, что я из магов, почуял мою силу, потому что умолял меня исцелить его. Честно скажу: я пытался. Он очень не хотел умирать, но минуту спустя отдал богу душу прямо на моих руках…

Я вспомнил, как гонец — мальчишка совсем, на несколько лет помладше моего, годков двадцать ему было — бился в агонии, цеплялся за меня, плакал и просил: «Миленький, сделай что-нибудь… Я не хочу вот так… Я не хочу здесь…»

А потом всхлипнул на вдохе, и уже не выдохнул — скончался. Я расстегнул на нем верхние пуговицы камзола, надеясь, что это может ему как-то помочь…

— Вот тогда-то я и заметил это письмо, — произнес я, безадресно глядя в сторону. — Мое внимание привлекла необычная сургучная печать небесно-голубого цвета… Подобные я ранее никогда не встречал…

Фальц так и вскинулся.

— Небесно-голубая печать, вы говорите⁈ — пробормотал он, хмуря брови. — Вот как? Вы позволите взглянуть?

Не поднимаясь со стула, он потянулся ко мне всем телом. Стул под ним страшно захрустел, и я, опасаясь, как бы старый чародей не рухнул на пол, поторопился вложить конверт ему в протянутую руку.

— Извольте…

Схватив конверт, Фальц покрутил его, потрогал печать, понюхал ее даже. Затем достал из конверта письмо, вернул его мне, а самим конвертом помахал в воздухе.

— Вы были совершенно правы, Алексей свет-Федорович, гвардейцы князя Черкасского искали здесь именно вас! Вы действительно решили, что это просто голубой сургуч? Так вот, сударь: эта, как вы изволили выразиться, «необычная печать», ни что иное, как «молчаливый кустодий» — охранный отпечаток, который способен донести своему хозяину где и когда письмо было вскрыто. Это совсем простое заклинание, даже очень слабый маг способен его наложить. И в то же самое мгновение, как вы открыли конверт, светлейший уже знал, что его послание не было доставлено адресату и попало в чужие руки в лесу под Новгородом… И вы совершенно напрасно оставили этот конверт при себе: «молчаливый кустодий» способен вести за собой, словно путеводная нить… Он и сейчас это делает!

Вскочив со стула, Фальц быстро выбежал из комнаты, и мне пришлось поторопиться за ним. В соседней комнате чародей ворошил угли в печи кочергой. Потом закинул в топку конверт, дождался пока он вспыхнет и подкинул в огонь несколько щепок.

Обернувшись, заговорщицки мне подмигнул.

— Только огонь способен разрушить заклинание «молчаливого кустодия», — пояснил он. — Но в любом случае вам пора уносить отсюда ноги, аспирант. Я выведу вас к «тайной тропе», и не позже полуночи вы уже будете в столице…

Глава 3

Что сталось с Академией чародейства

Где-то в отдалении лаяли собаки, целая свора. Они надрывались аж до хрипоты, до сипа, гремя цепями и явно страшась заглянуть за ограду.

Они чуяли чужака. Еще поговаривают, что собаки неплохо чувствуют магов. Специально этот вопрос никто не изучал, но я бы сильно удивился, если бы это было не так. В моем имении каждый пес трусливо поджимает хвост, когда я прохожу мимо. В детстве я не понимал, почему это происходит, и даже обижался, когда огромные волкодавы, поскуливая в страхе, пятились от меня и прижимались к земле.

Разбираться с этим тогда я не стал, и попросту переключил свое внимание на котов. Наверняка они тоже чувствовали, что я несколько отличаюсь от обычных людей (от своих многочисленных сестер, например), но было им на это глубоко плевать. Котов гораздо больше занимают свои собственные интересы, нежели магические качества какого-то там человечишки…

Деревня оказалась небольшой, и уже скоро мы с Фальцем вышли за околицу. На всем пути нам так никто и не встретился, что было совсем не удивительно — стемнело уже окончательно, белый рогатый месяц света источал немного, а густая россыпь звезд, которые здесь были на удивление яркими, подернулась набежавшими облаками. В окнах домов горел свет, и иногда мелькали тени. В амбарах ворчали коровы, порой взвизгивали свиньи, и тогда начинали возмущенно кудахтать и куры. Но длились такие перебранки недолго, быстро сходили на нет и снова вокруг наступала тревожная тишина.

Сразу за околицей начинался большой луг, при дневном свете наверняка пестрый от цветов, но в ночи казавшийся тоскливо-черным, лишь с редкими серыми крапинками каких-то особо ярких растений. Мы стояли на вершине округлого холма, а луг простирался далеко вниз, куда-то в темноту, в которой непрерывно что-то тихонько звенело и стрекотало.

Заметив, должно быть, что я замешкался, Фальц легонько подтолкнул меня в плечо.

— Вперед, аспирант! У нас не так много времени. «Тайную тропу» открыть — это вам не трубку раскурить…

«Тайными тропами» среди магов принято называть особые пространственные коридоры, позволяющие моментальным образом перемещаться из одной точки империи в другую. Далеко не всякий чародей способен открыть такую «тайную тропу», и далеко не во всяком месте.

На грешной земле нашей есть вполне определенные места, где линии пространственных связей истончились, ослабли, и теоретически были способны на какое-то короткое время разорваться, прежде чем срастись вновь. Зная местонахождение такой «тайной тропы» и проведя в этом месте определенный ритуал, можно было проявить «тропу» в нашем мире и использовать ее для перехода в заранее намеченное место.

Но именно на этом моменте обычно и возникали сложности. Если провести ритуал и проявить «тропу» смог бы даже весьма средненький чародей, едва-едва ухвативший самые азы пространственной магии, то наметить точный маршрут для такой «тропы» и открыть для нее выход в точке назначения — тут уже требовалась особая квалификация.

В узких кругах подобных магов так и называли: тропуны. Они ведали «тайные тропы», могли отыскивать их, открывать и задавать маршрут, позволяющий провести путника в желаемое место.

Тропунов было немного. Пожалуй, по одному на губернию, но в Петербурге их насчитывалось сразу четверо: Беттихер, Федька Галкин и братья Дубасовы, Владимир с Андрияном. Но не оттого их было много, что большой спрос имелся, а просто не пожелали они в свое время разбредаться по губерниям. Оно и понятно — уж лучше в столице жить, в свете императорского двора, где всегда найдется работенка для ловкого мага, чем сгинуть где-нибудь в дальних губерниях, где и «тропу»-то открыть потребуется всего раз-другой в жизни…

При прежнем императоре, Алексее Петровиче, первом по счету, чародеев жаловали. При дворе они высокие должности занимали, сущность свою не скрывали и даже академию собственную заимели, куда приглашали на обучение молодых людей со всей империи, в ком находили хоть какие-то зачатки чародейских качеств.

Царствование Алексея Петровича выдалось долгим и мирным, академия чародейства при нем процветала, и выпускниками ее в те годы были такие столпы магии как граф Кайсаров, или Вениамин Огарков, или даже сиятельный князь Ростовский.

Но государь-император Алексей Петрович скончался от странной болезни, поразившей все его члены одновременно. Она обездвижила его и приковала к постели, не способного не то что слова произнести — и вдохнуть-то полной грудью ему было тяжко. Так и отдал богу душу, дыша часто-часто и непрерывно обливаясь липким потом. Так при дворе поговаривали, во всяком случае…

А потом на престол взошел нынешний император Михаил Алексеевич — человек горячий, вспыльчивый и склонный к весьма скоропалительным решениям. В общем, молодой очень. Ведь было ему тогда всего девятнадцать годков отроду. И притихла земля российская в ожидании грядущих перемен.

Отгремели пушки на Петропавловской крепости. Вот тут-то и начались для чародеев тяжелые времена! Не прошло и месяца, как академию прикрыли. Сначала просто было объявлено, что империя больше не может позволить себе столь бессмысленные траты. Здание опечатали до дальнейших распоряжений, преподавательский состав сняли с довольствия, а слушателям объявили, что они могут отправляться по домам.

Первое время еще никто не разъезжался. Изо дня в день юные маги являлись на площадь перед академией, в надежде, что сюда вот-вот явится вестовой от императора и объявит о произошедшей ошибке и возобновлении работы академии.

Ан-нет! Случилось все в точности до наоборот. Сразу же после того, как ведение всех внутригосударственных дел было поручено светлейшему князю Черкасскому, сюда нагрянула рота солдат и в мгновение ока очистила площадь. Кто не пожелал уходить по-хорошему — были арестованы, и дальнейшая судьба их была туманна.

А потом магия и вовсе была объявлена вне закона. По всей империи были сформированы отряды так называемых «охотников на ведьм», в основном из простонародья, но возглавляли их, как правило, люди из всякого рода мелких чинов и разорившихся дворян. За каждого пойманного чародея светлейший недурно платил, так что за несколько лет такого рода охота успела превратиться в весьма доходное ремесло.

Много чародеев было истреблено в те годы. В распоряжении светлейшего имелись списки слушателей академии, что сильно облегчало ему задачу. Прокатились по всей России повальные аресты. Некоторым магам удалось сбежать за границу, но основная же их масса попросту распылилась по бескрайним просторам империи.

Но были и те, кто не собирался отрекаться от магии. Ректор академии князь Обресков таинственным образом исчез сразу же после снятия его с должности, но Советник Академической канцелярии граф фон Раттель, Иван Фридрихович, оказался не столь расторопным. «Охотники» арестовали его прямо в собственном имении под Петербургом. Ночью спящего вытащили из постели, и как был — в ночной рубашке и ночном же колпаке — доставили в подвалы Тайной канцелярии, где к тому моменту уже было учреждено специальное ведомство по делам магов.

Суд над ним был скорым. Он не отрицал ни одного пункта обвинения, поскольку действительно занимался чародейством, владел магией высшего порядка и обучал ее премудростям молодых слушателей. Единственное с чем советник фон Раттель не был согласен, так это с тем, что деятельность его была направлена во вред государству и лично государю Михаилу Алексеевичу.

— Это какая-то жутчайшая ошибка, господа! — заявил он на финальном заседании. — Весь учебный процесс в нашей академии был направлен исключительно на пользу государству и императору, без всяких сомнений. Это я вам заявляю со всей ответственностью!

Однако этой ответственности не хватило, чтобы склонить судей на свою сторону, и приговорен был советник к публичному сожжению на костре. Подобных казней не случалось на Руси уже много-много лет, никто и не помнил даже когда подобное происходило. И многие даже ужаснулись, но объяснение такой жестокости было дано следующее: «Любая другая казнь, кроме как сожжение на костре, не может лишить чародея возможности воспрепятствовать ее полному и всеобъемлющему претворению…»

Многие попросту ничего не поняли из такой формулировки, и потому вскорости поступило и разъяснение. Из него следовало, что высокий суд опасается неких возможных действий магического толка во время казни, в результате которых чародей такого ранга, какой имел советник Иван Фридрихович фон Раттель, мог бы воспрепятствовать проведению казни вплоть до летального исхода. Якобы, тело чародея даже будучи подвешенным в петлю за шею или обезглавленным, способно само себя исцелить. А будучи захороненным, может попросту покинуть могилу в любой удобный момент. Сожжение же до состояния головешки лишает чародея подобной возможности.

Звучало это как-то сомнительно, но многих такое объяснение удовлетворило. А что? Кто их этих чародеев знает? Наложит он заранее на себя всяких исцеляющих и оживляющих заклинаний и с издевательской улыбкой положит голову на плаху. А потом — раз! — и отрастит себе новую, лучше прежней. На то она и магия, чтобы творить то, чего обычным людям недоступно…

В общем, сожгли господина советника на огромном костре прямо посреди Сенной площади. Полыхало так, как полыхает во время доброго пожара! Говорят, советник все это время кричал жутким голосом. И не просто кричал, а сыпал проклятьями, пока еще был в состоянии это делать. Он проклял государя-императора Михаила Алексеевича и весь его род, проклял светлейшего князя Черкасского и весь его род, проклял всех судей, уготовивших ему такую незавидную участь. Возможно он проклял бы и еще кого-нибудь вместе со всем его родом вплоть до седьмого колена, но из-за жутких страданий сознание оставило его, а потом тело скрючилось и обвисло на веревках.

Сжечь до состояния пепла господина советника не смогли — не хватило жара в костре, хотя и добавляли в него всяких масел специальных, чтобы пожарче горело. Когда перегорели веревки, скрюченное обугленное тело рухнуло в угли, подняв тучу сверкающих искр. Из-за них, говорят, загорелись деревянные трибуны, которые были наспех сколочены специально для желающих лицезреть аутодафе в относительном комфорте. Сначала вспыхнуло платье на какой-то дамочке. Она принялась голосить и носиться вдоль трибун, поджигая остальных, а уж затем занялись и доски. Началась паника, давка… В общем, человек двадцать прихватил с собой советник фон Раттель на тот свет. И сам-то наверняка в рай угодил, поскольку жизнь всегда вел праведную, церковь посещал исправно, подаяний нищим не жалел и в посещении девок срамных замечен не был. А вот куда отправились после смерти те, кто на трибунах был — это еще неизвестно.

Всякие людишки там присутствовали…

После этой жуткой казни и само слово «магия» вслух произносить боялись! Даже к обычным гадалкам на какое-то время перестали ходить, поскольку никто точно не знал, следует ли их причислять к магам или же нет. А то как ошибешься? Неправильно истолкуешь императорский указ — и все! Сцапают тебя «охотники на ведьм» и закинут в какой-нибудь сырой подвал, где сидят люди светлейшего князя, специально обученные языки развязывать тем, кто не хочет говорить. И начнут они вытягивать из тебя раскаленными клещами признание в том, что ты маг и чародей, вор и душегуб, и еще, не дай господи, английский шпиён.

Им-то что — лишь бы отчитаться и галочку поставить. Мол, еще одного отловили, извольте заплатить пару монет…

Первое время в умах царило полное непонимание происходящего. Никто толком не знал, для чего все это затеяно и почему теперь следует уничтожать тех, кто еще совсем недавно купался в лучах почета и уважения.

Собственно, по прошествии времени ситуация ничуть не прояснилась — к ней просто привыкли, как привыкаешь ко всему, что растянуто на какой-то длительный срок. Запрет чародейства стал просто данностью, которая имела место в жизни и с которой следовало считаться.

По прошествии нескольких лет страсти слегка приутихли. Нет, отношение государя к магии не изменилось, и она по-прежнему находилась под запретом. Светлейшим князем был создан даже особый гвардейский отряд для борьбы с магами. Набор туда проводился из самых знатных родов, сплошь кавалергарды. Поговаривали даже, что некоторые из них и сами были из магов, но это было лишь на уровне слухов…

А потом в Санкт-Петербурге объявился некий господин. Прибыл он откуда-то с востока, привез с собой несколько фургонов весьма ценных вещей, а говорил с сильным акцентом. Еще у него было несколько наложниц, чьих лиц не видел никто. Поговаривали, что даже страже на границе господин сей заплатил очень круглую сумму, чтобы они не настаивали на том, чтобы девушки показали им своих лиц. На востоке это-де считается страшным позором, и если посторонний мужчина заглянет такой наложнице под накидку, скрывающую ее лицо, то такая девушка должна будет немедленно покончить с собой.

Ну не знаю, не знаю… Так никаких наложниц не напасешься. После каждой границы новых заводить придется.

Впрочем, сейчас не об этом.

По прибытии в Петербург этот господин поселился в большом доме на Васильевском острове, где некогда проживал один из высокопоставленных магов Академии чародейства, который позже был арестован и выслан в Тобольск, а все имущество его было пущено с молотка.

Первое время вокруг этого загадочного восточного господина ходили всякие невероятные, а порой и очень противоречивые слухи. Одни утверждали, что прибыл он в российскую столицу из самой Индии, в совершенстве умеет глотать огонь, шпаги, а также прочие предметы, которые обычно глотать не принято. Не на Руси, во всяком случае.

Другие уверяли, что пожаловал он откуда-то из восточной Тартарии, где пока еще не ступала нога русского человека, и водятся всякие твари неведомые. Мохнатые слоны, тигры с клыками как сабли, и даже огнедышащие драконы. Третьи же, будучи прирожденными скептиками, морщились, махали рукой и говорили: «Какая Индия, мил человек⁈ Какая Тартария⁈ Немец он! Посмотри на его рожу! Чистый немец! А шпагу глотать любого научить можно. Эй, Прохор! Ходь сюды, шпагу глотать будешь!»

А в саду у этого господина по вечерам запускали фейерверки, а кобры с раздутыми капюшонами плавно танцевали под тоскливые мелодии, извлекаемые из длинных дудок грудастыми евнухами.

Звали этого человека Матхай Мукержи, слуги называли его раджой.

Однажды в дом к нему пожаловал сам светлейший князь Черкасский. Не из любопытства мещанского пожаловал, а по долгу службы, разумеется, хотя и утверждал обратное. Имелось у его светлости подозрение, что под личиной индийского раджи скрывается сам князь Обресков, бывший ректор Академии, успевший покинуть Петербург еще до начала расправы над магами. Вот и пришел светлейший с визитом, чтобы воочию убедиться в своей догадке.

Впрочем, к его разочарованию, раджа Мукержи оказался совсем не похож на ректора Обрескова. И если бронзовый загар можно было получить под жарким восточным солнцем, светлые волосы можно было перекрасить в угольно-черный, а голубые глаза превратить в карие, вставив в них тонкие цветные стекляшки, то с громадным ростом раджи поделать ничего было нельзя.

Он оказался на целую голову выше самого светлейшего, который и сам не мог пожаловаться на недостаток роста. А что уж тут говорить про Обрескова — невысокого пухлого господина, страдающего одышкой и прихрамывающего на одну ногу.

Воочию убедившись, что раджа Матхай Мукержи не имеет ничего общего с бывшим ректором Академии чародейства, светлейший князь из вежливости испил великолепного чая с хозяином, перекинулся с ним парой ничего не значащих фраз, а затем откланялся, сославшись на то, что дела государственные не терпят отлагательств.

Но как только карета его светлости выехала за кованые ворота усадьбы, раджа Мукержи лег на расстеленный прямо на мраморном полу восточный ковер, закусил в зубах деревянную палочку и закрыл глаза. Четверо слуг в алых чалмах крепко-накрепко прижали его руки и ноги к полу, и тогда раджа начал биться в конвульсиях. Глазные яблоки выпучились, так и лезли из орбит, из-под зажатой в зубах деревянной палочки стекала слюна, смешанная с кровью.

Раджа хрипел и рвался, но слуги прижимали его к полу, не давая подняться. А когда он задрал голову, до хруста в шее, одна из служанок поставила ему босую ножку на лоб и с силой придавила к ковру.

Все это длилось несколько минут. Потом напор раджи спал, он перестал вырываться из сдерживающих его рук и ног. Искусанная окровавленная палочка выпала из его рта, и в то же мгновение раджа преобразился.

Теперь на ковре лежал не огромный красавец Матхай Мукержи, темнокожий, темноволосый и кареглазый, а невысокий толстячок лет пятидесяти, со светлыми волосами и голубыми глазами, страшно вытаращенными в высокий потолок.

Это был князь Обресков Илья Сергеевич, собственной персоной. Еще несколько минут он бессильно лежал на полу, пуская слюни, словно младенец во сне. Но потом понемногу пришел в себя, взгляд его прояснился, бледные щеки порозовели, и он сел на ковре, утирая с подбородка слюни и брезгливо глядя на свои обмоченные штаны.

Слуги помогли ему подняться на ноги и поднесли чарку вина. Осушив ее до дна, князь широко ухмыльнулся.

— Ну вот я и вернулся, ваша светлость, — сказал он. — Академия продолжит обучение, хотите вы того или нет. Но теперь это будет не в ваших интересах, дорогой князь!

Глава 4

«Тайная тропа» и как ею пользоваться

Обо всем этом я вспоминал, пока мы с Фальцем спускались с холма к маленькой речушке, тихо журчащей под высоким берегом. Эта была та сама речка, через которую я перебирался, когда бежал в деревню к Фальцу, только в этом месте она была еще уже. И не речка даже, а так, ручей.

Фальц задерживаться на берегу не стал — так прямо и прыгнул прямо в воду, подняв тучу брызг. Глубина здесь была небольшой, едва ли до колена. Нисколько не задумываясь, я поступил точно так же, как и старый чародей. Вода оказалась очень холодной, почти ледяной. Так и обожгла мгновенно онемевшие ноги. Но пару мгновений спустя я уже был на противоположном берегу и побежал следом за Фальцем, который оказался весьма резвым для полуторавекового старика.

Впереди, на расстоянии в треть версты, темнела иззубренная лесная полоса. Звезды над ней редкими искорками просвечивали сквозь прорехи в пелене облаков. Несколько минут спустя мы выбежали на укатанную дорогу, кривой серой полоской идущую вдоль опушки. Здесь Фальц на некоторое время остановился и принялся озираться, близоруко щурясь.

— Ничего не вижу… — сообщил он сквозь зубы. — Темнота, хоть глаз выколи.

Вдруг он замер, вытянулся и неподвижно уставился в сторону леса. В глазах его я заметил желтые всполохи, которые полностью закрывали собой все их содержимое. Не было видно в них ни светлого ободка белков, ни кляксы радужки, ни черного пятнышка зрачков — ничего, кроме колыхающихся языков желтого пламени.

Я знал, что это означает, но вживую видел подобное впервые. «Ночное зрение», оно же «глаз грайи». Говорят, те, кто им владеет, одинаково хорошо видят что ясным днем, что в кромешной тьме ночи, и к тому же способны приближать удаленные предметы, как это делает зрительная труба у моряков. И еще говорят, что его тяжело удерживать слишком долго, к тому же после этого у некоторых страшно болит голова, поэтому использовать его рекомендуют лишь кратковременно. Не то есть риск и вовсе остаться без зрения.

Фальц пялился в сторону леса не больше минуты. Потом пламя в его глазах потухло, и он сразу расслабился, плечи его облегченно опустились.

— Терпеть не могу делать это, — сообщил он, до скрипа растирая глазные яблоки. — Уже лет десять не использовал «глаз грайи». И еще бы столько же обошелся, если бы не возникла такая необходимость… Тропа нынче откроется вон там… — он указал рукой во тьму куда-то вправо. — Поле там истончилось до нитей, заклинание способно его легко разорвать. Но следует поторопиться — оно почему-то слишком быстро мигрирует. Должно быть в Запределье происходят какие-то процессы, способные влиять на поле нашего пространства…

Я еще не полноценный маг, всего лишь аспирант магистра Амосова, углубленно изучающий магию Синей Линии. И пусть звучит это на первый взгляд достаточно нежно, и даже как-то женственно, но на самом деле чародей, целиком познавший силу Синей Линии, получает статус магистра и способен на многое. Он может даже противостоять тьме, что наползает порой из самых мрачных закоулков Запределья.

Мировая магия не ограничивается одной лишь Синей Линией. Она особо развита в пределах Российской империи и ряда других государств. Но есть еще магия Желтой Линии, Красной Линии, Фиолетовой… Это зависит от того, в какую сторону отклоняется линия спектра объектов магического поля. При этом магия Синей Линии будет неустойчиво работать на территориях, где преобладает желтый спектр, или красный, или какой-то иной, отличный от синего.

Например, в Сагаре, где имеется явное преобладание красного спектра, магия Синей Линии будет бессильна.

Этот закон справедлив и в обратном действии. Ни одна магия, отличная от Синей, не сможет быть предсказуемой и стабильной на территории синей линии спектра. А потому и сагарские маги не смогут разгуляться на просторах России-матушки. Порой это весьма полезно для государственной безопасности.

Да и в районах Приграничья, где соседствуют магии разных цветов спектра, они обе ведут себя крайне неустойчиво. Даже магистры не могут уверенно использовать свои способности вне территории родного спектра. Это чревато большими проблемами. А при неудачном стечении обстоятельств даже может стоить жизни.

И это я говорю о магистрах. Мне же, начинающему магу Синей Линии, чтобы подняться до подобного уровня, придется пройти весь цикл обучения и сдать несколько весьма непростых экзаменов. Впрочем, пока что я не сдал и первого…

Пару минут мы шли по дороге быстрым шагом. Сначала пробовали бежать, но Фальц быстро выдохся. Все-таки стоит делать скидку на возраст, не мальчик чай уже. А потом он вдруг и подавно остановился, схватив меня за рукав.

— Вы устали, Фальц? Может обопретесь на мою руку?

— Тш-ш-ш! — зашипел на меня старый чародей, прижав к губам палец.

Прислушался. Потом неожиданно рухнул на колени и прижался ухом к земле.

— Что случилось? — спросил я громким шепотом. — Вы что-то услышали?

— Тш-ш-ш! — снова зашипел Фальц с раздражением.

Я поторопился поднять руки и отступить.

— Лошади… — прошептал Фальц. — Пока еще далеко, но они приближаются…

— Гвардейцы? — резко спросил я.

— С большой вероятностью. Они возвращаются. Подозреваю, что ваш «молчаливый кустодий» перед тем как замолчать навеки послал сигнал о своем уничтожении. Некоторые заклинания способны это делать.

— Это плохо, — заметил я.

— Это хуже, чем вам кажется, аспирант! Впрочем, печать была совсем небольшой, такие неспособны точно указывать свое расположение, лишь направление… Я открою для вас «тропу» и сразу вернусь.

Мне стало как-то тревожно. Если гвардейцам вдруг станет известно, что все это время Фальц просто водил их за нос, они могут в запале изрубить его в капусту. Ну или во что там еще можно изрубить старого чародея…

— Послушайте, Фальц… Может будет разумнее, если вы отправитесь вместе со мной в Петербург? Я уверен, что магистры смогут вам найти подходящее место для дальнейшей службы.

Фальц поднялся с земли, сначала отряхнул колени, затем принялся отряхивать ладони. Подумав немного, помотал головой:

— Мое внезапное исчезновение может вызвать ненужные подозрения. А так вряд ли кто-то заподозрит старика в том, что он напал на гонца и забрал у него письмо.

Это звучало логично.

— Возможно, вы правы, Фальц…

— Нет, аспирант — я прав абсолютно точно! Идемте дальше, у нас нет времени на досужие разговоры.

Мы двинулись дальше. Сначала прошли по дороге еще сотню саженей, потом Фальц снова прислушался, покачал головой и знаком дал команду идти к опушке.

Едва мы протиснулись сквозь густой подлесок, как позади уже совершенно отчетливо послышался стук копыт. Он быстро надвинулся, и в ночной тишине показался просто оглушительным. Присев в траву и раздвинув кусты, я увидел, как пронеслась мимо нас по дороге вереница всадников в шлемах с остроконечными «шишаками».

Кавалергарды светлейшего возвращались в деревню. Да уж, покрутил я их, помотал по округе. Ох, и злые они сейчас, наверное! Поймают — порвут. Хотя, сначала пускай поймают…

Фальц тронул меня за плечо: пора. Я кивнул, и мы направились куда-то вглубь леса, в место, известное одному лишь Фальцу. Продирались сквозь какие-то колючие сучья, уворачивались от хлестких ветвей, прыгали по каким-то кочкам, рискуя провалиться в болото. Под ногами чавкало и хлюпало, а порой и завывало утробно, отчего становилось жутковато. И еще я подумал, что даже если бы шляпу свою с шикарным павлиньим пером не потерял давеча где-то по дороге в деревню к Фальцу, то сейчас все равно лишился бы ее в этих дебрях.

Эх, хорошая была шляпа. Хорошо, что у меня таких две…

Не знаю сколько прошло времени. Когда бредешь в полной темноте незнамо куда, за временем сложно уследить. Когда закончилось болото, мы снова врезались в какой-то колючий кустарник — тут уж Фальц принялся ругаться сквозь зубы, да сочно так, по-деревенски. Я вторил ему на витиеватом столичном жаргоне…

А потом внезапно стало светло. Мы вышли на круглую поляну, окруженную длинными прямыми соснами с чернеющими на фоне неба макушками. Облака расползлись куда-то по сторонам, и над головами у нас светил месяц. Немного в стороне расположилось и пристально взирало на нас яркое пятно Венеры.

— Пришли, — сообщил Фальц, тяжело дыша. — Вы можете отдохнуть, Алексей, а я пока подготовлю «тропу»…

Молча кивнув, я отошел в сторонку, чтобы не мешаться. Последнее это дело — мешать чародею за работой. Можешь и не заметить, как сам станешь частью заклинания. А потом начнутся глупые вопросы, вроде: откуда у меня хвост взялся? Почему только одна рука, ведь всегда было две?..

В общем, смысл такой, что под руку чародею лучше не лезть. Мало ли что…

Фальц тем временем вышел на середину поляны и остановился, раскинув руки в стороны. Замер. Затем начал медленно поворачиваться, что-то при этом негромко бормоча себе под нос.

Наверняка это было заклинание, но я его не слышал. Да и не хотел этого. Память человеческая устроена таким образом, что однажды услышанное может вдруг всплыть в голове в самый неподходящий для этого момент. И хуже того — ты даже не в силах будешь вспомнить, что означают эти странные слова, и где ты мог их слышать прежде. И тогда пиши пропало. Ты можешь случайно воспроизвести эти слова, даже не подозревая о возможных последствиях.

А последствия не замедлят проявиться. Да такие, что ты будешь сильно удивлен.

Но самое неприятное, если заклинание приходит во сне. И ты даже знаешь, что его ни в коем случае нельзя произносить, но ничего с этим поделать не можешь. Нечто более сильное, нежели твоя собственная воля, руководит тобой, управляет твоими руками, ногами и желаниями. И ты, замирая от ужаса, произносишь те самые слова. И наблюдаешь, как заклинание стремительно и неотвратимо вступает в силу.

Именно поэтому начинающих магов с первых дней обучают контролировать заклинания даже во сне. Ибо бесконтрольная магия способна стать источником очень больших неприятностей…

Я наблюдал, как Фальц обходит поляну по самой ее кромке. Его руки все также были раскинуты в стороны, и одной из них он даже касался стволов сосен, а из растопыренной ладони второй плавно сыпались в траву мелкие голубые искры. Они не гасли — так и оставались лежать на траве, слабо мерцая, и постепенно из них прочертилась на поляне почти идеальная окружность.

Когда концы ее замкнулись, Фальц остановился. Неторопливо осмотрел дело рук своих, а затем направился прямиком ко мне.

— Когда появится «тропа»? — поинтересовался я.

— С минуты на минуту. Но вам стоило бы выйти за пределы круга, аспирант, пока это не случилось.

Глянув под ноги, я обнаружил, что незаметно для самого себя оказался внутри очерченной Фальцем окружности, и поторопился отскочить прочь. Не хотелось бы очутиться вне пространства и времени, когда возникнет «тропа»…

Она появилась через пару минут. Голубые искры по периметру поляны внезапно дрогнули, как от порыва ветра, тихо зазвенели, а поляна вдруг превратилась в идеально черное и столь же идеально круглое пятно. Никаких бликов не было видно на его поверхности, никакой ряби или отблеска — сплошная чернота, способная поглощать весь свет, попадающий на нее.

А потом в самом центре этого пятна засверкала звездочка. Сначала она была тусклой, почти незаметной, но продолжала быстро расти, пока не стала размером с тарелку. И тогда из нее вырвался язык желтого пламени, стремительно прокатился через всю поляну и остановился, когда уперся в очерченную голубыми искрами границу.

Это и была «тайная тропа». Она казалась пылающей, пышущей жаром, но на деле была холодна как лед. Я знал это, поскольку уже несколько раз пользовался подобными «тропами». Они не отличаются особой долговечностью, поэтому использовать их рекомендуется сразу же по появлению.

Был случай, когда один чародей открыл такую «тропу», собираясь переместиться из одной точки империи в другую по служебным делам. Но вдруг замешкался — что-то отвлекло его в тот момент, какой-то пустяк. Кажется, он хотел еще раз поцеловать на прощание свою дражайшую супругу. Уж больно любили они оба пафосные прощания. Поцеловал ее, а потом шагнул на «тропу». И в то же мгновение она закрылась. Хлоп — и только короткий порыв всколыхнувшегося воздуха напомнил о том, что когда-то здесь была «тайная тропа». И еще осталась половина мага. Одна нога, одна рука, часть спины и половина головы.

Этот кусок человека еще некоторое время даже сохранял вертикальное положение, неуверенно покачиваясь, словно и сам не мог понять, жив ли он еще, или уже нет. А потом испуганная супруга закричала, дернула его за руку, и тогда он упал, разбросав по траве обрывки внутренностей.

Никто так и не узнал, что сталось с его другой половиной. «Тропу» он не прошел, и на точке выхода, естественно, не появился. Вероятно, где-нибудь в Запределье до сих пор лежит половина его тела с очень удивленным лицом…

Впрочем, ни о чем таком я сейчас не думал. Едва «тропа» подкатилась к светящемуся краю поляны, я хлопнул Фальца по плечу и сразу же ступил на нее, провалившись в холодное мягкое покрытие почти по щиколотку. И быстро пошел к центру поляны.

Собственно, никакой поляны здесь уже не было. Стоило мне переступить искрящуюся границу, как все за ее пределами тут же исчезло. Не стало леса, не стало неба, не стало Фальца — лишь кромешная тьма была вокруг, и прорезала ее пылающая «тропа», которая теперь казалась очень длинной, уходящей куда-то в бесконечность.

И я пошел по «тропе» вперед, точно зная, что бесконечности этой хватит ненадолго, и что закончится она в тот же самый момент, когда откроется выход в точке назначения.

К слову, выход не открывается произвольно. Опытный «тропун» тщательно подбирает место для него, учитывая огромное количество факторов. Основными из них являются такие, как: объем пустого пространства, наличие диких зверей, удаленность от водоема, плотность населения вокруг точки выхода.

Любой их этих факторов может оказаться фатальным. Представьте себе, что вы ступили на «тропу» где-то на лесной полянке, как в моем случае, а вышли где-нибудь посреди Финского залива, на глубине пяти саженей, как это случилось однажды с одним недотепой. Ему еще крупно повезло, что дело было летом, он умел неплохо плавать, и к тому же неподалеку проходил рыбацкий баркас. В противном случае, все могло бы закончиться очень печально. И для рыбаков, кстати, тоже…

Я сразу увидел, как открылся выход. Впереди вспыхнул продолговатый голубой проем, и до него было рукой подать, я даже видел внутри него какие-то тени, которые наверняка принадлежали уже нашему миру. Потому что в Запределье не бывает теней.

Ноги у меня порядком подмерзли, и я ускорил шаг. И практически моментально очутился у выхода. Задерживаться здесь я не стал. Понятно желание некоторых новичков остановиться у самого порога, осторожно высунуть голову наружу и осмотреться, прежде, чем переступить за грань. Но поверьте мне: какая бы опасность не подстерегала вас снаружи, какие бы ужасы в себе не таила, но выйти и встретиться с ними лицом к лицу вам все-таки придется. Потому что остаться на «тропе», когда выход закроется — то еще удовольствие. И наверняка оно будет последним в вашей жизни.

Я шагнул в проем, а уже через мгновение почувствовал, как за спиной у меня заколыхался воздух. Это закрылся проход. «Тропа» исчезла, как будто ее никогда и не было.

Я сразу понял, где нахожусь. Теоретически открыть выход «тропун» может в любом подходящем для этого месте, где линии поля истончились и их легко разорвать. Но на практике для выхода всегда использовалось некое определенное место, где миграция поля незначительна.

Это гораздо удобнее. В таком случае в городах можно подготовить специальное помещение в уединенном месте, где никто не обратит внимания на внезапно появившегося словно из ниоткуда человека. А если такое постоянное место будет находиться где-то в лесу, то там всегда можно быстро сориентироваться на местности и двигаться в нужном направлении, без всяких плутаний и задержек в пути…

Помещение, в котором я сейчас очутился, было мне знакомо и находилось на окраине Санкт-Петербурга. Путь отсюда до дома магистра Петра Андреевича Амосова, моего куратора, был не близким, но если ускорить шаг, то вскорости можно добраться до трактира «Утка и покой», где всегда дежурит несколько конных экипажей.

Вокруг было темно, только слева над головой слабо светилось небольшое окошко, забранное железной решеткой. Снаружи окошко это располагалось на уровне тротуара, а комната находилась в подвале заброшенного дома, имеющего среди местного населения весьма дурную славу. И я не удивлюсь, если окажется, что славу эту в свое время пустил кто-то из «тропунов»…

Слепо шаря перед собой руками, я сделал несколько шагов вперед, пока не наткнулся на стоящий у стены стол. Поднял руку раскрытой ладонью вверх, и прошептал короткое заклинание, которое вызубрил еще на первой неделе обучения в Академии, к тому моменту уже ставшей вне закона. «Потаенная Академия» — так ее теперь порой называли.

Ладонь у меня защекотало, послышался сухой треск, а затем на кончиках пальцев вспыхнул белый огненный шар, кажущийся живым от пляшущих на его поверхности протуберанцев. «Лунный маяк». Он не был горячим, как пламя факела, но и холодным как «тропа» тоже не был — от него исходило мягкое тепло, и оно казалось даже приятным, особенно после прогулки по ледяной «тропе».

В комнате сразу стало светло. Не так как днем, конечно, но вполне достаточно для того, чтобы увидеть стоящую на столе початую бутылку вина, наспех заткнутую пробкой. Вина в ней, правда, осталось менее чем на четверть. Но тоже кое-что…

Я взял бутылку, зубами выдернул пробку и выплюнул ее в сторону. В один присест допил остатки вина, крякнул и отставил бутылку в сторону. Осмотрелся. Собственно, больше в комнате ничего и не было, если не считать плотно прикрытой двери на противоположной стене.

Я вдруг понял, что жутко проголодался. В последний раз я ел еще утром, и с той поры у меня маковой росинки во рту не было. Все как-то не до того. Выдвинув ящик стола, я обнаружил там промасленный листок «Санкт-Петербургских ведомостей», в который было завернуто что-то очень твердое. Развернув его, я обнаружил там к своей великой радости несколько больших сухарей. Взяв один, остальные вернул на место, и направился к выходу, оглушительно хрустя сухарем.

«Нужно принести сюда вина и еды», — подумал я, выходя из комнаты.

Глава 5

Умопомешательство в чистом виде

Сразу за дверью начиналась каменная лестница, ведущая наверх. В ней было ровно девять ступеней, я помнил это еще по прошлому разу, когда бывал здесь.

Наверху оказалось гораздо светлее, и я погасил огненный шар. Плюнул на ладонь и растер о грудь — на коже чувствовалось ощущение чего-то липкого. Так всегда бывает, когда держишь в руке «лунный маяк».

В комнате наверху царила разруха. Когда-то здесь располагалась больница для умалишенных, но потом ее превратили в лазарет для больных оспой. Позже его прикрыли, перенесли дальше за город. А здание с тех пор и пустует. Оно и понятно — кто же отважится теперь здесь поселиться? Только тот разве, кто оспу уже перенес, ведь, как известно, те, кто выжили, второй раз ею не страдают. Якобы, единожды переболев, организм сам запоминает эту заразу и уже больше ее в себя не пускает.

Может быть, может быть… При дворе поговаривают, что некий англичанин смог рассмотреть через увеличительные стекла каких-то мелких тварей, которые переносят болезни всякие. Они такие крошечные, что невооруженных глазом их и не видно совсем, и ты запросто можешь проглотить их вместе с воздухом. Ну или выпить вместе с водой.

Так этот англичанин что удумал: он брал обычную нитку, протягивал ее под кожей у больного оспой, а затем эту же нитку протягивал у здорового. И человек этот оспой уже не болел никогда в жизни.

Вот хитрый англичашка! Но с холерой так, говорят, лучше не делать. Холерой тоже два раза не болеют, но совсем по другой причине…

Я закрыл за собой дверь в подвал и тут же направился к выходу, обходя кучи наваленного тряпья и обломков мебели. Запах здесь стоял не очень приятный, как будто что-то протухло, и я поторопился покинуть это место. Когда у тебя во рту недожеванный сухарь, хочется чувствовать совсем иные запахи.

Но когда до двери оставалось всего пять шагов, я вдруг заметил справа от себя какое-то шевеление. И сразу остановился. Тяжело проглотил остатки сухаря, медленно вытащил из ножен палаш и протянул его в сторону большой кучи тряпья. Тихонько и очень коротко свистнул.

Тряпье снова пошевелилось.

— Эй! — громко окликнул я. — Кто там прячется? Выходи, пока я палашом не ткнул!

Никто не отозвался, и тряпки больше не шевелились. Тот, кто под ними скрывался, явно решил притаиться.

— Ну смотри, я тебя предупредил!

Нарочито громко топнув по полу, я сделал решительный шаг вперед. И куча тряпья тут же вздыбилась. В стороны полетели какие-то щепки, рванье, перья. В воздух взметнулась куча пыли, клубы ее ринулись во все стороны, в том числе и прямо мне в лицо.

Закашлявшись, я отпрыгнул назад, но палаша не опустил, а ладонью помахал перед собой, разгоняя пыль.

Первое, что я увидел — это длинная кривая жердь, конец которой покачивался прямо у моего лица. А уже в следующее мгновение я разглядел, что жердь эту сжимает в руках абсолютно голая девица с очень белой кожей и длинными, почти по пояс, светлыми волосами.

Сколько ей лет, я сразу и не понял. Я у голых девиц возраст плохо определяю — на лице очень сложно сосредоточиться. Но потом все же смог отвести взгляд от торчащей груди, соски на которой были угрожающе нацелены прямо на меня. Взглянув девице в лицо, я понял, что лет ей семнадцать-восемнадцать, или около того. Взрослая совсем девка, в общем. Худая только очень. Болеет, наверное…

— Эй, ты чего? — сказал я, ловя себя на том, что взгляд мой то и дело соскальзывает с ее лица на грудь, а то и ниже. — Чего на людей бросаешься?

— Ты кто⁈ — взвизгнула девка столь пронзительно, что я даже отшатнулся. Оскаленные зубы так и блеснули на меня своей белизной.

— Алешка я! Сумароков. Слыхала, должно быть, про род наш древний?..

— Какой еще род? — сквозь зубы прошипела девка и качнула жердью. Да так, что та едва не царапнула мне нос.

— Я же говорю: Сумароковы мы! Неужто не знаешь?

Девка снова оскалилась.

— Зачем тебе меч?

Она легонько стукнула жердью по кончику палаша. Странный какой-то вопрос. Или же я ее неправильно понял?

— Это палаш, — поправил я.

Она снова качнула жердью.

— Зачем тебе палаш?

— Честь свою защищать, — недоуменно ответил я. — И жизнь…

Я опустил клинок. Подумал немного и спрятал его в ножны.

— Вообще, это отцовский палаш, я редко его беру. У меня и своя шпага имеется.

— Шпага?

— Ну да… Послушайте, сударыня, вы бы прикрылись! Я вижу вас всю!

Я действительно видел ее всю. Сквозь многочисленные окна, в которых не осталось ни единого стекла, в помещение лазарета проникало не так много света, но и его было достаточно, чтобы лицезреть эту голую сумасшедшую во всей ее первозданной красе.

Роста она была немалого, макушка ее достала бы мне до губ, стой она ко мне ближе. Нос девицы был тонким, прямым и казался слегка вздернутым, что придавало ее бледному лицу немного детской дерзости. Обиженно надутые пересохшие губы она то и дело облизывала, не отводя от меня напряженного взгляда.

Грудь ее была не очень большой, округлой и напряженной, а темные соски съежились от ночной прохлады. Непроизвольно скользнув взглядом по впалому животу, я поторопился отвести взгляд — долго рассматривать то, что я там увидел, было бы верхом неприличия.

— У меня нет одежды, — ответила девица и опустила наконец свою жердь.

В голосе ее на этот раз послышались жалобные нотки. Как у человека, который попал в безвыходную ситуацию и теперь понятия не имеет как ему поступить.

— Здесь полно всякого рванья, — я кивнул на кучу тряпок. — Можете им прикрыться.

Девица посмотрела туда же и покачала головой.

— Я не стану это на себя надевать. Оно воняет!

Я принюхался.

— А разве это не от вас воняет?

— Нет! — выкрикнула она. — Это тряпки так воняют! И еще по ним всякие насекомые прыгают! Они меня даже кусали! Вот тут, тут, тут…

И девица трижды ткнула себе в голые ноги над коленями. На этот раз в голосе ее послышались даже какие-то обиженные интонации. Словно бы это я покусал ее за ноги.

— Так что же делать? — спросил я растерянно.

— Может быть ты отдашь мне свой плащ? — спросила девица. — Мне холодно!

Спохватившись и мысленно отругав себя за то, что сам не догадался сделать этого, я снял с себя свой плащ без рукавов, встряхнул его и, подойдя к девице, накинул его ей на плечи. Бросив жердь на пол, она тут же укуталась в него потуже, и я ладонями почувствовал, как мелко трясется под плотной тканью ее худое тельце.

— Спасибо… — пробормотала она чуть слышно.

— Не стоит благодарности, сударыня. Прошу простить меня за то, что сам не догадался предложить вам плащ. Можно задать вам один вопрос?

— Какой еще вопрос? — недовольно поинтересовалась девица.

— Кто вы такая и что здесь делаете?

— Это два вопроса! — воскликнула девица с вызовом.

— И тем не менее, — терпеливо сказал я. — Я имею право знать кому отдаю свой плащ, не правда ли? Как ваше имя?

Девица стрельнула в меня глазами над краем плаща, в который закуталась вместе с носом. Цвет этих глаз оказался ярко-карим с голубой окантовкой. Длинные ресницы протяжно хлопнули.

— Катя, — отозвалась наконец девица, явно тщательно обдумав свой ответ.

— Катя… — повторил я. — Екатерина?

— Просто Катерина, — поправила она. — По паспорту.

Я был удивлен таким ответом.

— У вас есть паспорт? Вы прибыли из-за границы? Голая⁈

— Почему же из-за границы? — не поняла девица. — Я живу в Питере.

— Ну хорошо. Хотя, по вашему говору можно понять, что вы не местная… Вы явно не из простонародья, и потому мне вдвойне удивительней, как вы могли оказаться в этом ужасном месте. К тому же в таком… хм… виде.

Некоторое время Катерина пялилась на меня в упор, словно дыру во лбу проделать пыталась. Потом закачалась, и я понял, что она переминается с ноги на ногу. Учитывая, что пол под ней был грязный и холодный, а она стояла на нем босиком — это было не удивительно.

— Я… я не знаю! — наконец ответила она. — Я не помню, как здесь оказалась! А когда вышла наружу, какие-то грязные мальчишки стали бросать в меня камнями, и я прибежала назад.

— А мальчишки как же? — спросил я, не очень-то доверяя этому рассказу. — Куда они подевались?

Катерина всхлипнула, но никаких слез в ее глазах заметно не было. Высунув из-под плаща кулачок, она провела им туда-сюда под носом и громко шмыгнула.

— Они прибежали за мной, но я спряталась за кучей мусора. Они походили немного, покричали, и в окно вылезли. Потом еще какие-то странные люди приходили… трое. Одежда на них была на твою похожа. И с ружьями… Они особо искать не стали, только потоптались, да и ушли.

Понятно. Должно быть, это была ночная стража. Они прогнали мальчишек, чтобы не лазали в неположенном месте, а те рассказали им о голой девице, что прячется в здании бывшего лазарета. Или бывшей больницы для умалишенных…

Подумав об этом, я взглянул на девицу с подозрением, которое неожиданно закралось мне в душу.

— Постойте-ка, сударыня… А вы часом не того? — я покрутил пальцами около головы. — Может вы умалишенная? И потому ничего не помните?

Катерина внезапно выпрямилась во весь рост, так и высунула голову из плаща, вытянув свою длинную шею. И я понял, что несколько недооценил ее рост — она дотягивалась мне почти до уровня глаз.

— Сам ты умалишенный! — с вызовом воскликнула она. — Я поумнее некоторых буду!

Я сразу понял свой промах. Черт возьми, никогда не умел общаться с девицами, хотя и имею трех сестер! Могли бы научить брата уму-разуму…

— Ну хорошо, хорошо, — я помахал перед собой руками. — Извините, сударыня, я не хотел вас обидеть. Но и вы меня поймите! Ночью, на этих развалинах, голая… Что я должен был подумать?

— Да, ситуация так себе, — согласилась Катерина.

И снова потопталась на одном месте.

— Ноги мерзнут, — пояснила она. — Послушай, как там тебя… Алешка! Сумароков, кажется. Забери меня отсюда, хорошо?

Я совсем растерялся.

— Куда же я вас заберу?

— Не важно. Куда угодно, только подальше отсюда! Тут крысы ходят. И воняет, как будто сдох кто-то. А может и в самом деле сдох, и гниет сейчас где-нибудь под этими кучами… — она кивнула на груду мусора. — Просто проводи меня подальше отсюда. С таким-то мечом на нас никто напасть не осмелится!

— Это палаш.

— Тем более.

Я размышлял примерно полминуты. Особого выбора у меня не было. Нужно торопиться навестить магистра Амосова, чтобы показать ему письмо, которое я изъял у мертвого гонца. Может и так случиться, что излишнее промедление обернется катастрофой для всего мира.

Но не бросать же здесь эту девицу! Совсем одну, напуганную… голую.

— Алешка, ну пожалуйста, — с мольбой в голосе прошептала Катерина. — Мне очень страшно!

Вот тут-то я и решился. Будь что будет, но бросить ее здесь я не смогу.

— Хорошо, следуйте за мной, сударыня! — приказал я и решительно направился к выходу. Девица засеменила следом.

Во дворе лазарета тоже царил кавардак. Тут и там в траве виднелись кучи мусора, пахло помойкой, а деревянная ограда почти совсем завалилась. Калитка оказалась заперта, но стоило мне отодвинуть щеколду и слегка приоткрыть, как деревянная дверца сорвалась с петель и осталась болтаться в моей руке.

— Сломал, — с укоризной заметила Катерина у меня за спиной.

— Сам вижу, — огрызнулся я в сердцах.

Отбросил калитку в сторону и вышел на дорогу. Двумя накатанными колеями она шла со стороны темных домиков справа и терялась в ночи слева, вонзаясь в беспорядочно стоящие одноэтажные строения. Я знал, что идти нам следует именно в ту сторону, и потому направился туда быстро и твердо, широким шагом. Катерина мелко семенила следом, порой что-то бормоча неразборчивым шепотом.

Вероятно, под босые ступни ей то и дело попадались острые камушки, потому что время от времени она тихо вскрикивала, подпрыгивала и начинала шипеть.

— Алексей! — позвала она меня после очередного камушка. — Сумароков… Ты можешь идти не так быстро? Я, кажется, ногу поранила.

Я подошел к ней, присел и поднял полу плаща. На правой ноге у нее между пальцев просачивалась кровь. Совсем немного, но порез, тем не менее имел место, а она была босая… Нехорошо это. И еще я заметил, что ногти у нее на ногах были красиво пострижены и покрыты блестящим лаком. Да-а-а… Я, конечно, не специалист по женским ножкам, и мне не так уж много доводилось их видеть, но было совершенно ясно, что девица явно не простолюдинка.

— Что там? — с интересом спросила Катерина у меня над головой.

— Плохо, — ответил я. И тут же добавил: — Но это не беда!

Распрямившись, я подхватил девицу на руки, слегка подбросил, чтобы легла поудобнее, и снова двинулся в путь. Катерина даже охнула от неожиданности, но сразу обхватила меня за шею и прижалась, как будто боялась, что я могу ее отпустить, и тогда она камнем упадет на землю. Сквозь ткань камзола и свой собственный плащ, в который девушка была укутана, я чувствовал, как касаются меня ее твердые груди. Она все еще мерзла — во всяком случае мелкая дрожь все еще ощущалась во всем ее теле. И еще: она, оказывается, приятно пахла. Уж не знаю чем — наверное цветами какими-то, но это точно не имело ничего общего с тем отвратительным запахом, который витал в лазарете.

Напрасно я ее там обидел…

Я все шел и шел вперед, и вскоре по обочинам потянулись приземистые длинные домики. В окнах кое-где был виден свет, из труб вился серый дымок. Лаяли собаки, но стоило мне приблизиться, как лай этот превращался в тихое поскуливание, да и оно вскоре смолкало. Несмотря на свой рост, Катерина казалась мне совершенно невесомой, и я понял вдруг, что смогу так идти сколько угодно долго.

Иногда откуда-то слышались голоса и смех, а порой и пьяные крики, но я не обращал на это внимания. Спокойно и уверенно я шел к трактиру «Утка и покой»…

— Эй, барин! Да-да, тебе говорят! Далеко ли торопишься?

Из темноты на обочине проявились три размытые фигуры. Широкие, коренастые. Ни лиц их, ни одежды пока не разобрать, но, судя по их словам, это явно какие-то простолюдины. И настроены они не слишком дружелюбно. Оружия при них пока не видно, но не станет же такая деревенщина таскать при себе дворянские шпаги? Владеть оружием длиннее кухонного ножа черни запрещено, за подобное можно и на каторгу загреметь.

Но одно я знаю точно: кухонный нож входит в человека так же легко, как и шпага…

— Постой, барин, притормози… Куда это ты девку волочешь?

Катерина у меня на руках как-то вся сразу сжалась, и тогда я остановился. Поставил ее на ноги и со вздохом развернулся к нежданным собеседникам.

— Что вам надобно, собаки?

Вот теперь я их разглядел. Воры и душегубы — других слов тут и не подберешь. Первый был очень крупным, лохматым и бороду имел настолько густую, что рассмотреть под ней лица не представлялось возможным. Но вот его оскаленную пасть я видел, как и то, что в ней не достает половины зубов. Руки он сложил за спиной, и совершенно определенно что-то там прятал.

Второй был помельче, бороду имел небольшую, аккуратно постриженную, и по его лицу можно было даже определить возраст с изрядной степенью точности — лет около сорока. Стоя чуть впереди остальных, он опирался на толстую палку с обрубками сучков, которая в любой момент могла превратиться в дубину. Если получить такой палкой удар по голове, то легко можно стать еще одним квартирантом больницы для умалишенных…

Третий стоял позади всех. Подозреваю, он-то и был тут предводителем этой шайки, потому как предпочитал оставаться в тени.

— Зря ты нас собаками назвал, барин…

Продолжая скалиться, первый убрал руки из-за спины, и я увидел топор. Не такой, конечно, какие используют мясники в своем деле, а невеликий плотницкий топорик. Такой даже издали метнуть можно, если возникнет в этом нужда.

Странно это как-то. Дубинка и топор. Неужели эти трое всерьез рассчитывают одолеть дворянина с палашом на боку при помощи дубинки и топора?

Я усмехнулся, представляя себе, как сейчас неторопливо достану из ножен свой клинок, взмахну им небрежно, и с какими криками тогда побегут от меня по дороге эти горе-разбойнички…

— Лешка, сзади!

Это крикнула Катерина. И я сразу понял, что произошло. Палаш с шорохом выскользнул из ножен, но я не стал терять время на то, чтобы оборачиваться и оценивать ситуацию. Она и так была яснее ясного. Пока эти трое привлекали к себе мое внимание, из темноты за противоположной обочиной выскользнули и другие разбойники, намереваясь без лишнего шума напасть на меня со спины.

Я кинулся вперед, первым же ударом разрубив оскаленную морду владельца плотницкого топорика. Выронив свое оружие, тот схватился за лицо и закричал страшным голосом. Сквозь растопыренные пальцы его побежали струйки крови. Двое других, недолго думая, тут же растворились во тьме за дорогой.

И тогда за спиной у меня пронзительно закричала Катерина. Я стремительно развернулся. Мне даже не пришлось делать выпад — кинувшийся на меня малый с тесаком в руке сам наделся на острие палаша, и даже сперва не понял, что произошло. Он попытался рвануться, но только глубже надел себя на клинок. Потом натужно крякнул, выронил тесак и обеими руками схватился за палаш. Из-под ладоней мгновенно потекла кровь.

Тогда он поднял на меня взгляд и уставился вопросительно, все еще не веря, что такое могло произойти.

Ударом ноги, я сбросил его с клинка и развернулся к последнему разбойничку, притаившемся за спиной Катерины. Он прижимал ее к себе, крепко обхватив за талию, а у самого горла ее держал нож с гнутым лезвием, как у турецкого ятагана. И еще он почему-то время от времени хихикал, но совсем не весело, а как-то нервно, почти истерично.

— Ну что, барин⁈ Повеселимся?

Он суетился и все время дергался, похожий на деревянную куклу на нитках, каких порой показывают на всякого рода ярмарочных балаганах. Нож в его руке тоже дергался вместе с ним, и я испугался, что в какой-то момент он дернется чуть сильнее и вскроет Катерине глотку. Я, конечно, не был с ней знаком близко, чтобы сильно переживать из-за этого, но все же смерти ей точно не желал. В особенности такой жуткой, и в особенности после того, как она попросила у меня защиты.

— Алешка… — дрожащим голосом прошептала Катерина. — Алешка…

А разбойник противно захихикал. Был он совсем еще молодой, лет восемнадцать, но как видно душ невинных уже успел сгубить изрядно.

— Убери своей меч, барин. И кошелек доставай, пришла пора денежками делиться. Или зарежу я девку твою… Разве ж не жалко тебе девку, а? Вишь, какая она справная? Титьки крепкие, как яблоки! — сквозь ткань плаща он сжал свободной рукой ее грудь, и Катерина болезненно наморщилась. — Не жалко тебе, если такие титьки даром пропадут, а?

И тогда я опустил палаш.

— Деньги тебе нужны, говоришь?

— Очень нужны, барин!

— Найдется у меня для тебя пара монет…

Я сунул руку в пустой карман камзола, потом достал ее и показал разбойнику раскрытую ладонь. Над ней искрился золотистый свет.

— Ты видишь сколько здесь золота? — медленно спросил я, глядя разбойнику прямо в глаза. — Это много золота… Очень-очень много золота… Тебе одному хватит надолго…

— Алешка, что ты делаешь? — прошипела Катерина, покашиваясь на мою пустую ладонь. — Он же видит, что у там ничего нет…

Но разбойник ее слов уже не слышал. Эфирная магия парализует часть сознания, как бы окутывает его своей пеленой, оставляя на поверхности лишь самые сильные чувства и желания, но искажает их до неузнаваемости. А потеря чувства реальности — прямое следствие ее воздействия.

— Золото… — пробормотал разбойник с вожделением.

Глаза его выпучились, в них отражались желтые отблески, сверкающие на моей ладони. Опустив руку с ножом, он отбросил Катерину в сторону и подошел ко мне. Остановился в двух шагах. Глаз от моей ладони он не отводил.

— Золото… — продолжал бормотать он взбудоражено. — Много золота… Много…

Я поднял палаш, приставил острие ему к брюху и резко надавил. Разбойник вздрогнул. Я выдернул клинок, обтер о его рукав и сунул в ножны.

— Где мое золото? — спросил разбойник. — Отдай мне мое золото, барин! Отдай!

После этих слов он упал на колени, покачался и завалился на бок. Из-под него расползалась черная лужа.

— Мое золото… — прошептал он в последний раз и притих.

Катерина неуверенно подошла к нему, заглянула в лицо. Подняла на меня ошарашенный взгляд.

— Ты убил его? — спросила она удивленно.

— Надеюсь, что да.

— А этот? — она показала на того, который сам наделся на мой палаш.

— Хм… Если вам это интересно, сударыня, можете сами проверить.

Но проверять ей не хотелось. Медленно и как-то боком она обошла меня и взглянула на бородача с разрубленным лицом, который все еще лежал на дороге и громко стонал.

— Ты что натворил, Алешка? — спросила Катерина шепотом. — Что теперь будет?

Я пожал плечами.

— Теперь здесь будет меньше разбойников! Однако мы задержались, сударыня. Нам нужно идти.

Брать себя снова на руки Катерина на этот раз не позволила, и мы пошли дальше к трактиру «Утка и покой».

Глава 6

Утка, куратор и покой

Всю оставшуюся до трактира дорогу Катерина молчала. Она то и дело вздрагивала и оборачивалась назад, словно боялась, что нас могут преследовать. И даже камушки под ногами ей уже не мешались — шагала так резво, словно на ногах у нее были удобные прогулочные сапожки.

Вскоре показались и огни трактира. В этот час там все еще было шумно, а запах печеной утки, которой здесь по обыкновению потчевали гостей, напомнил мне о том, что я все еще зверски голоден. Сухарь не смог усмирить мой аппетит и ворчливо заворочался в животе, как бы напоминая о том, что ему там жутко одиноко.

Поведя носом, Катерина заявила:

— Лёх, я есть хочу!

Я нахмурился.

— Как вы меня назвали?

— Извини… Я проголодалась, у меня уже давно ни крошки во рту не было. А тут уткой печеной пахнет!

Я прекрасно ее понимал. Но понимал я и другое.

— Этот трактир, сударыня — не лучшее место для девицы вашего статуса.

На самом деле ее статус мне известен не был, и сначала я хотел просто сказать «для голой девицы», но удержался.

— К тому же я очень тороплюсь. Но, как только разберусь с делами, обещаю накормить вас самым шикарным ужином в вашей жизни!

Катерина шмыгнула носом.

— И утиная грудка будет?

— Как пожелаете.

— Под брусничным соусом?

Эвон как ее прижало! Я бы и сам от такого не отказался. Будем надеяться, что Гаврила сможет раздобыть нам посреди ночи утиную грудь под брусничным соусом.

Да нет, она точно из знати! Причем из высшей. А что память отшибло — так это у них порой случается. А может и не отшибло у нее ничего? Может просто скрыть чего-то хочет? Ну не знаю, да и не мое это дело.

— Для брусники сейчас не сезон, но соус брусничный я вам обещаю, сударыня. И вино французское будет.

У меня дома в буфете еще оставалось несколько бутылок бургонского. Думаю, для такой барышни оно придется в самый раз…

У трактира нашелся только один свободный экипаж. Я сунул извозчику монету, назвал адрес магистра Амосова и помог Катерине взобраться в повозку. Сиденья здесь были твердые — обычные доски, хорошо хоть оструганные — и не очень чистые, но в темноте это не особо бросалось в глаза.

Голые запыленные ступни Катерины то и дело высовывались из-под полы плаща, и я всякий раз незаметно поглядывал на них. Вдруг вспомнилось, что там, под этим плащом, на Катерине из одежды больше совсем ничего нет, и от мысли этой в горле встал ком. Даже переглотнуть было тяжело.

Повозку трудно было назвать просторной, и сидеть нам пришлось достаточно близко. Из-за частых ухабов ее то и дело начинало раскачивать из стороны в сторону, так что Катерина нет-нет да и падала прямо на меня. И всякий раз я ощущал, как тесно прижимается ко мне ее тело. Плащ при этом иногда случайно распахивался — не сильно, а чуть-чуть совсем, но все же я успевал увидеть под ним светлеющие полоски обнаженных бедер. И сердце у меня в эти моменты начинало колотиться где-то в мозгу.

Должно быть один раз я подсмотрел слишком откровенно, потому что Катерина это заметила, поправила плащ и строго предупредила:

— Сумароков, не подглядывай!

Я сразу закашлялся в кулак. Стал нарочито заинтересовано смотреть по сторонам, хотя ничего примечательного там не было. Извозчик на козлах сначала сидел молча, потом с шумным бульканьем приложился к бутылке и затянул какую-то грустную песню, которой я никогда прежде не слышал.

Катерина слушала его очень внимательно, глаз от него не отводила, а когда же он закончил, то повернулась ко мне.

— Я ни слова не поняла! — заявила она. — О чем он пел?

— Понятия не имею, — ответил я. — Я не слушал…

Катерина немного помолчала. Потом снова спросила:

— Там, на дороге, когда этот бандит приставил мне к горлу нож… Ты сказал ему, что у тебя в руках золото, и он тебе поверил… Но я-то видела, что никакого золота не было! А он вел себя так, как будто оно там было!

Я совершенно не хотел поддерживать эту тему. Она была очень скользкой и опасной. Я знаком с этой девицей не больше часа, и не собираюсь перед ней раскрываться полностью… Хотя сама она передо мной делать это не смущалась.

— Не понимаю, о чем вы, — сказал я холодно. — У меня нашлось несколько золотых, и я просто хотел откупиться.

Катерина вдруг рассмеялась, да звонко так, закатисто.

— Откупиться⁈ — воскликнула она. — Да ты их всех там поубивал, как курей, а от этого задохлика хотел окупиться⁈ Не смеши меня, Алешка, мне и без того смешно! Да так, что сил никаких нет! Признайся, ты гипнотизер?

Я ждал от нее совсем другого вопроса, и потому этот поставил меня в тупик. С минуту я отупело крутил головой, а потом наморщил лоб и развел руками.

— Кто⁈ Что ты имеешь в виду?

А Катерина словно бы спохватилась. Тут же отвернулась и потуже закуталась в плащ.

— Ничего… Жрать охота…

Я взглянул на нее с удивлением. Лицо ее в белом свете, который слабо источал рогатый месяц, казалось белее мела, и я совершенно не к месту подумал, что при дворе в последнее время пошла дурацкая мода выбеливать себе лица пудрой, отчего люди начинали казаться куклами. Но Катерина на куклу была совсем не похожа.

«Красивая», — подумал я. И спросил:

— Сударыня, можно задать вам один вопрос?

— Валяй, — как-то странно отозвалась она.

— Если вы помните свое имя, то и род свой тоже должны помнить. Вы можете его назвать?

— Род… — повторила Катерина, как бы пробуя слово на вкус. — Я так понимаю, тебя интересует моя фамилия?

— Точно так.

Она ненадолго замялась. Затем ответила:

— Романова я. Если тебе это так интересно.

Я почесал затылок.

— Романова? Слышал о таких. Антошка Романов не брат вам часом?

— Нет у меня братьев. И сестер нет. Одна я у мамы с папой.

— Понимаю. Видимо, у вас какая-то другая линия Романовых. Не новгородская. Может московская? В свое время московские Романовы чуть на царство не были избраны, но Поместный Собор утвердил тогда другого царя, из рода Трубецких.

— Да ни черта ты не понимаешь! Питерские мы…

— Выходит, вы из Санкт-Петербурга? Что-то не припомню местных Романовых. Хотя и служу при дворе.

— При дворе! — повторила Катерина, и в голосе ее я услышал уважение. Хотя, оно легко могло оказаться издевкой. — Напомни слабоумной: и кто же у нас сейчас царь?

Да-а-а… Красивая она девка, конечно, ладная вся такая, а вот с головой совсем плохо. Жаль, очень жаль.

— Государь-император у нас нынче Михаил Алексеевич. Не так давно он на престол взошел, но дел всяких уже множество натворить успел.

Сказал я это, а сам поглядываю на нее искоса, за реакцией слежу. Если она из партии светлейшего князя Черкасского и служит его интересам, то непременно начнет расспрашивать меня, каких именно дел натворил новый государь. А самое главное — как я отношусь к этим деяниям.

— И что за дела такие? — спросила Катерина.

Вот оно, началось! Неужели и впрямь она шпионка светлейшего? Но что тогда она делала в лазарете? Неужели князь прознал о «тайной тропе» в подвале и приставил туда своего человека? Но почему он выбрал для этого голую девку? Гораздо проще и разумнее было арестовать меня на выходе и доставить прямиком в тайную канцелярию.

— Разные дела, — ответил я весьма неопределенно. — Ни к чему вам это знать. Да и долгий рассказ получится, а мы уже почитай приехали.

Я нисколько не кривил душой, мы действительно почти приехали. Дорога стала ровной, мощеной, без ухабов, а по бокам потянулись большие красивые дома. Рядом с одним из таких домов мы вскорости и остановились.

Наказав Катерине ждать меня в повозке, я соскочил на булыжник и подошел к извозчику.

— Жди меня здесь, — приказал я, сунув ему еще одну монету. — Я не долго. Потом отвезешь нас с барыней на Васильевский, я укажу куда надобно…

Извозчик был только рад такому положению вещей. Он с благодарность принял монету.

— Я туточки вас буду ждать барин. Хоть до утра.

— Не нужно до утра, я скоро…

Дом магистра Амосова выглядел нескромно. Был он в три этажа, фасад так и усеян арочными окнами. Парадный вход с высоким крыльцом, тяжелые двери, которые одним своим видом заставляли визитера почувствовать себя гораздо ниже ростом… На гнутой железной петле рядом с дверями висел витой шнур с красивой кистью на конце, и я за этот самый шнур дернул трижды, потом еще дважды, и в конце дернул всего один раз. В ночи слышно было, как где-то далеко внутри звенит колокол. В дневное время его обычно не слышно.

Заслышав торопливые шаги, я немного отступил. Громыхнул засов, одна створка приоткрылась, и я увидел заспанное лицо Кирьяна, дворецкого Петра Андреевича, освещенное светом масляной лампы.

— Алешка? — удивленно произнес он, посветив на меня. — Ты чего трезвонишь, окаянный⁈ Ночь на дворе! Али случилось чего?

Темные кудри спадали ему на лицо, а иные в беспорядке торчали в стороны, как и усы, обычно аккуратно причесанные, а теперь же похожие на щетку.

— Случилось, Кирьян, случилось, — отодвинув дворецкого, я прошел в дом. — Буди Петра Андреевича, дело срочное.

Только сейчас я обратил внимание, что во второй руке Кирьян сжимает короткоствольное ружье, наверняка заряженное.

Но будить магистра Кирьяну не пришлось. Тот и сам уже пробудился и спускался сверху по округлой лестнице, на ходу завязывая под большим пузом алый пояс цветастого восточного халата.

— Сумароков, ты чего как с цепи сорвался? Чего случилось?

Без лишних слов я достал письмо светлейшего и протянул его вперед, терпеливо дожидаясь, пока магистр сойдет с лестницы. Тот не торопился. Спустившись вниз, подошел к кривоногому золоченому столику во французском стиле, плеснул в хрустальный стакан воды из хрустального же графина и жадно выпил до дна. Потом грузно опустился на приземистую софу и раскинулся на ней, растопырив колени. Под халатом у него я заприметил то, что видеть мне совсем не хотелось.

Да что ж за день-то сегодня такой? Вернее — ночь. Почему сегодня я всех должен видеть голыми?

— Ну что там у тебя, Алешка? — сердито сказал Амосов. — Давай уже сюда…

Я подошел и подал ему письмо, одновременно с щелчком каблуков.

— А палаш для чего с собой таскаешь? — несколько удивленно осведомился Петр Андреевич. — Никак на войну собрался?

— Это батюшки моего оружие, — объяснил я. — Везу его из своего имения, хочу всегда иметь под рукой, как семейную реликвию.

— Хорошее дело, — согласился магистр, разворачивая письмо. — Владеть-то таким мечом умеешь?

— Искусству фехтования обучен сызмальства, и весьма недурно.

— Молодца, Алешка, молодца… Ну, почитаем, что ты тут нам приволок посреди ночи…

И он, щурясь, принялся читать письмо. По мере того, как он приближался к последним строкам, лицо его менялось. Он даже щуриться перестал близоруко, а наоборот — глаза его распахнулись шире некуда. Потом он поднял их на меня, и помимо удивления я увидел в них тревогу. Магистр потряс письмом.

— Ты где это взял⁈ — воскликнул он. — Где взял, я спрашиваю⁈

Я понимал, что без объяснений тут не обойтись. Но краткое изложение обстоятельств дела было у меня уже наготове.

— По дороге из имения встретил умирающего гонца, — отрапортовал я. — При нем обнаружил это письмо. Перед смертью он признался, что в Сагар был отправлен и второй гонец с таким же письмом…

— Сам признался? — быстро спросил магистр. — Или надавил ты на него?

— Я лишь немного освободил его разум от чувств, чтобы облегчить его состояние, поскольку больше ничем помочь ему не мог. В моих намерениях было лишь избавить его от страха смерти. Не могу судить, насколько у меня это получилось, но, уже не в силах что-либо скрывать, он поведал мне о втором гонце в Сагар…

— Это ты правильно сделал, молодца, — похвалил Петр Андреевич. — Что дальше?

Я пожал плечами.

— Я понял, что уже скоро письмо достигнет своего адресата. Необходимо было прибыть к вам как можно скорее, и потому мне пришлось побеспокоить старого Фальца, чтобы он открыл для меня «тайную тропу».

Амосов рывком поднялся с софы и нервно прошелся передо мной туда-сюда, почесывая щетинистую щеку. Потом остановился, взял меня за подбородок и заглянул в глаза.

— Значит, все это случилось совсем недавно?

— Да, — ответил я. Но поскольку подбородок мой был крепко сжат, а пальцы магистра сдавливали мне щеки, то получилось что-то вроде: «Дя…» Тогда Петр Андреевич меня отпустил, вернулся к столику и снова наполнил стакан водой.

— Это случилось несколько часов назад, — пояснил я. — Солнце тогда было еще высоко. А потом я наткнулся на гвардейцев светлейшего князя и был вынужден бежать. На конверт с письмом было наложено заклинание «молчаливого кустодия», так что гвардейцы могли отслеживать мои передвижения.

Магистр с мрачным видом отпил из стакана.

— Несколько часов… — повторил он. — Как гвардейцы за столь малое время могли тебя нагнать?

— Не могу знать, Петр Андреевич!

Амосов мельком глянул на меня и отмахнулся.

— Где уж тебе! Да и не твое это дело!

Я отмолчался. Стало немного обидно. Все-таки это именно я обнаружил письмо! Ну да и ладно. Пусть теперь магистры с их большими головами решают, что же со всем этим делать. Тревожно только: а вот как Кривой Нго послушает светлейшего и приведет в действие Немое Заклинание — и что тогда? Конец света? Кровавая бойня с силами Запределья? Или же еще какая напасть?

А, впрочем, магистр абсолютно прав: не мое это дело.

— Я могу только предполагать, Петр Андреевич, — сказал я сухо. — Если на конверт было наложено заклинание «молчаливого кустодия», значит, светлейший пользуется услугами кого-то из магов. Фальц считает, что даже начинающий чародей мог бы сделать это — заклинание совсем простое.

Еще раз глотнув из стакана, магистр усмехнулся.

— Всем известно, что князь Черкасский использует кого-то из магов! Но кого именно — этого мы не знаем. Однако с тем, что это был начинающий чародей, я не соглашусь. Я уверен, что тот же самый маг открыл гвардейцам «тайную тропу», чтобы они смогли тебя нагнать, Алешка. И только быстрота твоих ног тебя спасла. А это уже не похоже на дело рук начинающего чародея! Открыть «тайную тропу», которая к тому же способна пропустить через себя десяток конных гвардейцев — тут надобно умение! И большой опыт… Так что на службе у князя не простой чудодей, Алешка, ох не простой! Знать бы только кто он.

Возразить на это мне было нечего. Да я и не хотел возражать. Я хотел есть. О чем немедленно напомнило ворчание в моем брюхе. Оно было настолько громким, что даже магистр обратил на это внимание и уставился на мой живот, сдвинув брови.

— Проголодался, аспирант?

— Немного, Петр Андреевич.

Магистр развернулся к дворецкому, который так и стоял у лестницы, только ружье свое уже куда-то прибрал.

— Кирьян! Накрой в столовой аспиранту, да попотчуй его от души!

Но я остановил кинувшегося было вверх по лестнице дворецкого.

— Не извольте беспокоиться, Петр Андреевич! У крыльца меня ждет экипаж, я хотел бы немедленно отправиться к себе домой.

Магистр тяжело хлопнул меня по спине.

— Вот отужинаешь и отправишься!

Я даже покачнулся от удара.

— Это никак невозможно. Дело в том, что в экипаже меня дожидаются.

Магистр Амосов непонимающе оттопырил губу.

— Что значит «дожидаются»? Кто дожидается?

Я неопределенно повел плечом.

— Неудобно говорить, Петр Андреевич, но… это барышня!

Сдвинутые брови магистра выгнулись дугой и поползли наверх. Одна щека дрогнула и потянула за собой за краешек поджатые губы, изобразив на лице кривую улыбку. И тут магистр зашелся в оглушительном хохоте. Заухал, как филин в ночи, затрясся всем телом, и даже вода из стакана, который он все еще сжимал в руке, выплеснулась на пол. Совсем по-свойски потрепал меня по щеке.

— Уф, повеселил ты меня, Алешка, повеселил! Только что голову свою дубовую едва не потерял, и сразу туда же — по барышням! Вот молодость! Что творит, сучий сын…

Продолжая смеяться, он махнул Кирьяну рукой, отменяя тем самым свой приказ. И кивнул на выход.

— Ладно, иди уже! Заждалась тебя, поди, барышня твоя…

Я коротко поклонился, развернулся на каблуках и быстро направился к дверям. Но у самого выхода остановился и вновь повернулся к магистру.

— А как быть с Немым Заклинанием, Петр Андреевич?

Амосов моментально перестал улыбаться. Покачал головой.

— Свое дело ты уже сделал, Алешка… Теперь я сам этим займусь. Коль возникнет необходимость в твоих услугах, тебе дадут знать. Если нужно будет отправляться в Сагар — значит, отправишься в Сагар… А пока, покойной ночи, аспирант. Если, конечно, барышня тебе позволит…

Глава 7

Быт и служба молодого дворянина

Дожидаясь моего возвращения, Катерина задремала, ровно как и извозчик. Даже лошади, кажись, и те заснули, так что весь мой экипаж стоял в ночи, словно на него наложили сонное заклятье.

Но стоило мне запрыгнуть в повозку, как все сразу зашевелились. Катерина сдвинулась на сидении, освобождая мне место, а извозчик недолго думая приложился к бутылке.

— Поезжай вперед, — приказал я, усаживаясь поудобнее. — Я скажу куда надобно.

— Как изволите, барин…

И лошади, легко стронув повозку с места, зацокали копытами по булыжнику. С сонным видом Катерина закрутила головой по сторонам.

— Всю жизнь живу в Питере, но мест этих совсем не узнаю, — проговорила она негромко. — Все как-то незнакомо.

— Возможно, вы никогда прежде не бывали в этих местах, — предположил я. — Вы так и не вспомнили, где проживаете, сударыня?

Катерина с каким-то странным лицом помотала головой. Помолчав, поинтересовалась:

— Сумароков, ты уже покончил со своими делами?

— Да, на сегодня покончил.

— И куда мы теперь направляемся?

— Если у вас не появилось других пожеланий, то сейчас мы едем ко мне домой. Не волнуйтесь, у меня хороший дом, я могу выделить вам отдельную комнату.

— Ты живешь один?

Не совсем понимая, что она имеет в виду, я набычился:

— Как изволите понимать ваши слова?

— Прямо! Ну там — жена, дети…

— Нет, обзавестись семьей пока не имел удовольствия. Это у крестьян, сударыня, с таким делом все просто: чуть в плечах раздался — так сразу и берешь в жены девку из соседнего дома, плодиться и размножаться. А дворянину сперва службу государю отслужить надобно, а потом уже и о личном думать.

— Справедливо, — согласилась Катерина. — А тебе уже сколько лет, Сумароков?

— Двадцать четыре осенью исполнится.

Мой ответ, показалось, Катерину несколько удивил.

— Двадцать четыре? Я думала побольше! Мне тоже двадцать четыре в ноябре.

Тут уж удивляться пришла моя очередь. Возможно у меня даже челюсть слегка отвисла. А что глаза выпучились — так это совершенно точно.

— Быть того не может! Двадцать четыре! Честно признаться, сударыня, я полагал, что вам не больше восемнадцати!

Катерина заулыбалась, махнула на меня рукой.

— Ой, да брось ты! Скажешь тоже!

— Истинный крест… — я торопливо перекрестился. И тут мне прямо в голову ударило: — Сударыня, так может у вас и муж имеется⁈ Может вы просто все позабыли?

Катерина неожиданно рассмеялась. Пихнула меня в плечо своим плечиком.

— Может у меня память и отшибло, — заявила она, — но я точно помню, что мужа у меня нет. Так что не бойся, Алешка, не прибежит он к тебе посреди ночи и не вызовет на дуэль.

Я немного смутился.

— Да я и не боюсь… А что касаемо дуэлей, сударыня, так я в них всегда немалую ловкость проявлял.

— О как! — Она немного отстранилась от меня, но лишь для того, чтобы посмотреть со стороны с каким-то новым выражением лица. Но ничего неприятного для себя я в этом не заметил. Мне показалось даже, что в глазах у нее появился живой интерес. — Тебе доводилось принимать участие в дуэлях?

— Доводилось.

— На шпагах или на пистолетах?

— Дуэли положено проводить на шпагах, сударыня, ибо только она способна в полной мере защитить честь дворянина. Однако, я слышал, в последнее время все больше входят в моду дуэли на пистолетах, но самому мне в подобном не доводилось принимать участие. Выстрел — это всего лишь воля случая. А хороший удар шпагой — это всегда твой собственный нрав и крепость руки!

— Бред какой… — со смехом отозвалась Катерина. — Если хочешь знать, дуэль не имеет никакого отношения к установлению справедливости. В драке на шпагах побеждает тот, кто лучше фехтует, а в дуэли на пистолетах — тот, кто лучше стреляет. Только лишь и всего.

Самое интересное, что в ее словах была доля истины. Я и сам неоднократно приходил к подобному выводу в своих размышлениях о дуэли. Зачастую на них гибнут те, кто был точно прав в своих претензиях, а победу торжествуют всякого рода подлецы и негодяи. Случается, конечно, и наоборот, но это только подтверждает тот факт, что любая дуэль — это не более, чем соревнование фехтовальных навыков.

Но дело тут вовсе не в том, кто кому пустит кровь. Дело в самой возможности защитить свою честь, не прибегая к судам и не подыскивая для того доказательств. Это способ привлечь внимание света к своей проблеме, а уж он сам расставит свои предпочтения в этом вопросе…

Но вслух я ответил коротко:

— Возможно вы и правы, сударыня.

Катерина фыркнула:

— Возможно! Мы оба знаем, кто из нас прав… Нет, я, конечно, поддерживаю возможность собственноручного наказания всяких там негодяев, но я против убийства.

— Иными словами, вы сторонник дуэлей, но противник смертельного исхода на них? — уточнил я.

— Именно!

— Что ж, не стану с вами спорить…

Я и в самом деле не хотел спорить на этот счет. Не далее, как две недели тому назад Ванька Ботов, друг мой сердечный, вызвал на дуэль Мишку Гогенфельзена, который мне не менее дорог. Все упрашивали их решить вопрос миром, потому что и вопрос-то там был — тьфу, плевый! Просто за картами зашел у них спор, нужны ли были государству российскому такие гонения на чародеев, какие учинил его светлость князь Черкасский с дозволения на то государя нашего императора, или же только вред от этого вышел.

Ох и спорили они, ох и кричали друг на друга, да так, что никто их угомонить не смог. А Ванька тогда схватил перчатку и бросил ее прямо Гогенфельзену в харю. «Коль уж вы такой непонятливый, сударь, — говорит, — так я вам объясню свою точку зрения другим способом!»

А Гогенфельзен выпрямился, уронив стул, бросил карты на стол и холодно ответил: «Хорошо, сударь. Назначьте место и время, и там я вам покажу, кто из нас был прав, а кто просто крикливый болван!»

Я очень надеялся, что на следующий день страсти поутихнут, что дуэлянты наши в конце концов обнимутся, и мы все вместе отправимся пить шампанское за счет Ваньки Ботова. Но вопреки ожиданиям, мириться они не стали. Гордость им, видите ли, не позволила! И Гогенфельзен нанизал Ваньку нашего Ботова на шпагу, как куропатку, на первом же выпаде. Попал меж ребер под ключицей. Чуть ниже — и точнехонько в сердце угодил бы.

Ванька ни секунды на ногах не простоял, сразу же упал. Гогенфельзен перепугался, шпагу выронил, башкой своей лохматой закрутил по сторонам: «Братцы, я не хотел его убивать! Я только по руке задеть хотел! А он сам на клинок наделся! Вы же видели, братцы!»

В общем, не очень хорошо все закончилось. Так мы шампанского и не попили за примирение. А Ванька Ботов до сих пор отлеживается у себя в казарме лейб-гвардии Преображенского полка. Весь в поту мечется. И не знаю даже, выкарабкается ли. Уж больно худо ему…

— Алешка! — окликнула меня Катерина. — Я задам вопрос, но ты не считай меня сумасшедшей, ладно?

К чему тут спорить? Да и кто спорит с умалишенными…

— Ладно.

— Напомни, какой сейчас год?

— Год ныне одна тысяча семьсот сорок седьмой от рождества Христова, — отозвался я. — Или же семь тысяч двести пятьдесят пятый от Сотворения мира. Это уже кому как угодно, сударыня.

— Спасибо, — совсем не к месту поблагодарила Катерина. — Примерно так я и думала… Можно тебя еще кое о чем попросить?

— Разумеется, сударыня. Чем смогу — помогу.

Она высунула из-под плаща голую руку.

— Ущипни меня. Только посильнее, чтобы я почувствовала. Я пыталась сама себя ущипнуть, но сильно не получается.

Я напыжился, глядя на нее исподлобья с полнейшим непониманием.

— Я не хочу причинять вам боль! Да и зачем вам это?

— Нужно! — жестко отозвалась Катерина. — Не бойся!

— Я и не боюсь, просто не привык щипать девиц.

— Ничего, привыкнешь… Давай уже!

Последнюю фразу она буквально выкрикнула, и я послушно взял ее пальцами за кожу над запястьем и слегка ущипнул.

— И это все? — возмущенно прошипела Катерина. — Тебя силы покинули от голода? Щипай сильнее!

— Да не могу я!

И тогда она размахнулась и довольно чувствительно врезала мне своим маленьким кулачком в ребра. Я сразу ее ущипнул.

Она пискнула и одернулась, растирая руку.

— Сойдет? — спросил я.

— Никакого толку с тебя, Сумароков, — недовольно отозвалась Катерина. — Знаешь, я думала, что сейчас сплю, и все это мне на самом деле просто снится. Но теперь полагаю, что может и не снится вовсе. По крайней мере, твой жалкий щипок меня разбудить не смог…

Я немного подумал, кусая губы, а потом проговорил с осторожностью:

— Мне матушка в детстве одну сказку перед сном сказывала. Там была спящая царевна, которую никто не мог разбудить. А потом пришел царевич, поцеловал ее, и тогда она проснулась…

Катерина отчего-то хрюкнула — во всяком случае звук у нее получился очень похожий.

— Ты это сейчас к чему, Сумароков? — спросила она с кривой улыбкой, которая сделала ее только милее. — Поцеловать меня хочешь, что ли?

— Если это поможет вам проснуться, то отчего же не поцеловать? Чай не жаба какая-нибудь.

Катерина вздохнула.

— Теперь я понимаю, почему у тебя до сих пор жены нет, — сказала она. — Ладно, целуй. Вдруг и правда поможет…

От неожиданности такой я слегка опешил. И потому спросил отупело:

— А как?

— Что — как? — не поняла Катерина.

— Как целовать-то?

— Ты что — девушек никогда не целовал что ли?

Я несколько смутился.

— Отчего же не целовал — целовал, конечно.

— В губы хоть целовал-то?

— И в губы тоже… Только как-то не по душе мне с вами беседы такие вести, сударыня! Ведь вы не Ванька Ботов, и не Мишка Гогенфельзен, чтобы такие разговоры разговаривать…

Понятно дело, с дружками мы были не прочь языком почесать про девиц и похождения любовные. Особенно с Гришкой Потемкиным, который вообще имел репутацию порядочного волокиты. Мы с Ванюшей Ботовым в этом деле ему и в подметки не годились. А, впрочем, такого стремления у нас и не водилось…

Тут Катерина вдруг глубоко вздохнула, протянула к моему лицу свою белую ручку и пальчиками взяла за подбородок. Но совсем не так, как давеча это сделал магистр Амосов, а очень нежно, а потом подвинулась ближе и сама поцеловала меня. Губы ее были мягкие и влажные. Вкусные такие губы.

Оторвавшись от меня, она облизнулась и покачала головой.

— Нет, не просыпаюсь, — заметила она. — Должно быть и впрямь все это на самом деле…

Я не особо понимал, что там за мысли бродят в ее голове, и тоже облизнул губы, все еще чувствуя на них ее вкус. В этой ситуации нужно было что-то сказать, и я начал без особой уверенности:

— Э-э… Должен вас уверить, сударыня, что я ни в коем разе не имею намерений как-то воспользоваться…

— Сумароков! — резко оборвала меня Катерина.

— Что?

— Не начинай.

— Но так ведь…

— Заткнись!

— Хорошо, хорошо…

Мы оба замолчали, и дальше ехали молча, раскачиваясь из стороны в сторону. Катерина снова придремала, пристроила голову мне на плечо. Волосы ее пахли чем-то незнакомым и приятным, и лишь немного отдавали дорожной пылью. Иногда на особо крупных кочках девица подпрыгивала на скамье, и голова ее билась мне о плечо, но она не просыпалась, а только что-то невнятно бормотала, не открывая глаз, и устраивалась поудобнее.

Пару раз мне пришлось давать указания извозчику, но дело свое он знал, и некоторое время спустя мы подъехали к моему дому в два высоких этажа. Экипаж остановился у ограды. Катерина и не думала просыпаться, пришлось потрепать ее по плечу:

— Сударыня… Катерина, просыпайтесь! Сударыня, будь вы неладны!

Пришлось изрядно ее встряхнуть, и она, вздрогнув, открыла глаза. Растерянно осмотрелась. Выглядела она при этом столь беззащитно, что у меня даже в груди защемило.

— Приехали, сударыня. Нужно идти.

Я помог ей сойти с повозки, открыл перед ней скрипучую калитку, и мы пошли по мощеной камнем дорожке, ведущей промеж кустов смородины к дому. В ночи было отчетливо слышно, как громыхают по дороге колеса отъезжающего экипажа.

— Это твой дом? — немного удивленно спросила Катерина, остановившись перед крыльцом, к которому вела белая сложенная полукругом лестница.

— Мой. Когда отец был жив, мы жили здесь все вместе: я, родители мои, сестры…

— У тебя и сестры есть?

— Три! — я показал ей три пальца.

— Ого!

— Вот вам и «ого»… Но как отца не стало, так матушка с сестрами отправились в имение под Новгородом, там и живут пока.

— А как же ты?

— А у меня служба государева! В сыскном приказе помощником генерал-полицмейстера Шепелева состою, всякого рода следственными делами по Петербургской губернии ведаю. Сыщик иначе говоря.

— Ого! — снова сказала Катерина. — Да ты большой человек, Сумароков, как я посмотрю!

— Да уж не маленький… — ответствовал я, довольный тем, что смог произвести на нее впечатление.

Пока мы поднимались по ступеням, двери распахнулись, и на крыльцо выбежал Гаврила, держа над головой фонарь.

— Барин, ты ли это⁈ А я и не ждал тебя сегодня, думал ты не раньше завтрева вернешься… А это еще кто с тобой? Неужто Лизавета Федоровна надумала в гости приехать?

Лизавета — это моя сестра, старшая из всех, окромя меня, разумеется. Есть еще Олюшка, средняя, и Санечка — самая младшая, моя любимица. Хотя, она у всех любимица…

Гаврила даже в лице расплываться начал от радости, но я быстро привел его в чувство:

— Нет, Гаврила, не Лизка это. Катерина Романова, моя недавняя знакомица. Она останется ночевать у нас, так что подготовь для нее комнату.

Гаврила тут же стер улыбку и подсветил Катерине прямо в лицо.

— Не припомню что-то… — ворчливо проговорил он. — Это каких Романовых? Новгородских?

— Местных, Гаврила, питерских, — без тени смущения ответила Катерина за меня. — И вот еще что… Собери-ка ты нам, Гаврила, что-нибудь покушать, а то мы с барином твоим так проголодались — сил наших нет! Утиную грудку с брусничным соусом сделаешь?

Гаврила, как мне показалось, немного опешил от такого напора совершенно незнакомой ему барышни.

— Яишенки нажарить могу, — ответил он, почесывая рыжую шевелюру. — С салом поросячьим.

Катерина посмотрела на меня вопросительно. Мне оставалось только развести руками. Ну где я ей посреди ночи утку под брусничным соусом найду?

— Годится, — махнула рукой Катерина. — А долго мы еще на крыльце стоять-то будем? Мрамор у вас тут остыл совсем…

И она высунула из-под плаща босую ногу и пошевелила пальчиками. Гаврила глянул на них совсем уже обалдело и быстро отвел глаза. Молча сделал шаг назад и распахнул перед нами двери.

— Прошу… Только осторожно, там совсем темно. Сейчас я свечи зажгу.

Мы прошли в дом, и Катерина сразу остановилась, замерла в темноте гостиной. Я же, хорошо знакомый с обстановкой, немедля прошел к буфету. Достал оттуда графин, налил в чарку водки на треть и поднес Катерине. Гаврила уже суетился вокруг и зажигал свечи. Постепенно становилось все светлее.

— Выпейте, сударыня, а то вы продрогли совсем. Ночи не жаркие. Как бы дурного не вышло.

— Что это? — спросила Катерина, кивая на чарку. — Водка?

— Водка, — согласно кивнул я. — Ох и вкусная!

Она как-то не очень уверено взяла чарку, понюхала, поморщилась, но все же выпила. Да лихо так, одним глотком. Совсем как Гаврила это делает.

— Обещал утку с бургонским, — с хрипотцой сказала Катерина, понюхав себе кулак. — А сам водку с яичницей подаешь… Все вы мужики одинаковые…

Мужики? Что она имеет в виду? Или она про Гаврилу сейчас? Я порой совсем не понимаю, о чем она говорит! Вроде бы и слова все нашенские, но порой она употребляет их так странно… Да и акцент этот непонятный. Он почти незаметный, но будь я агентом Тайной канцелярии, непременно обратил бы на это внимание светлейшего. А вдруг как она шпиёнка? Английская, немецкая или еще какая-нибудь…

Катерина тем временем вернула мне пустую чарку.

— Алешенька, коль уж у тебя сразу три сестры имеется, так может найдется в доме какая женская одежда для меня? Не могу же я сидеть за столом голая? Боюсь, Гаврила меня не так поймет…

— Хорошо, я поищу.

Между тем Гаврила зажег все свечи, какие были в гостиной, поставил лампу на стол и подошел к Катерине.

— Извольте ваш плащ, сударыня…

Катерина отшатнулась.

— Ну уж нет!

Слуга удивленно перевел взгляд на меня, и я помотал головой.

— Подготовь Олюшкину комнату для барышни. А потом займись ужином — есть хочется, просто страх какой-то…

Гаврила понимающе кивнул и удалился наверх. Его шаги и скрип половиц отчетливо были слышны в ночной тишине.

Глава 8

Бургонское вино, странные письмена и кусочек сыра

Платье для Катерины я все-таки нашел, хотя в какой-то момент утратил на это всякую надежду. И даже туфельки отыскались в чулане, куда Гаврила снес все вещи, какие в хозяйстве сгодиться не могли, а выбросить он не посмел.

И только Санечкину комнату он оставил нетронутой — все там было, как и прежде, словно и не уезжала Санечка вместе с сестрами и маменькой. Да я и не настаивал на этом, прекрасно зная трепетное отношение Гаврилы к самой младшей в семье Сумароковых.

Санечке в апреле исполнилось пятнадцать, и Гаврила в этот день накрыл в столовой праздничный стол. Даже пирог яблочный испек собственноручно. Я грешным делом решил, что мы гостей каких ждем, но Гаврила напомнил мне, что в этот самый день пятнадцать годков назад на свет появилось самое чудесное существо, каких только видывал свет.

И пустил при этом слезу. Насилу я Гаврилу успокоил тогда. Водкою пришлось отпаивать. Любит он Санечку любовью отеческой, нежной, что уж там говорить. Вынянчил ее с самых пеленок, на лошади держаться научил, шпагой владеть, а уж как из пистолетов она стреляет — тут, пожалуй, и мне фору даст. Дьявол в юбке, а не девчонка!

Оттого, наверное, у Гаврилы такая привязанность к младшенькой, что своих детей у него нет и никогда не было, и в какой-то момент решил он всю свою неистребованную отцовую любовь выплеснуть на это крошечное кричащее существо.

Всю жизнь он шастал с батюшкой моим по всяческим войнам, ни одной кампании не пропустил. И с прусаком бился, и со шведом, и с турком. И дело-то его было не в бойню лезть, а барину прислуживать, но он везде успевал. И палаш хозяину наточить, и ужин на костре приготовить, и одежду выстирать, и турка какого мог прирезать при случае. Очень разносторонний человек, наш Гаврила. Так по наследству от батюшки он мне и достался…

Туфельки пришлись Катерине впору, а вот платье оказалось слегка широковато. Когда я обратил на это внимание, Катерина быстро вернулась в свою комнату и подвязалась на талии широким поясом из куска ткани. После этого стало казаться, что платье сидит, как влитое. И вопрос был снят.

Когда мы спустились в столовую и сели за стол, Гаврила осмотрел Катерину с сомнением, а потом поинтересовался у меня шепотом:

— А разве ж это не платье Лизаветы Федоровны?

— Оно самое, — не стал скрывать я.

— Да как же ж так⁈ Или разбойники какие на барышню напали, обобрали всю?

— Разбойники, Гаврила, разбойники! — согласно покивала Катерина, макая ломтем хлеба прямо в яичницу, которая так и плавала в вытопившемся сале. — Обобрали меня всю, горемычную. Под орех разделали, негодяи!

Вот говорит она эти слова, а у самой в глазах блеск проглядывает, словно смеется. И ведь не поймешь по ее тону, всерьез ли она сокрушается, или же издевается.

— Бывает… — с горьким сожалением вздохнул Гаврила.

А может и впрямь разбойники на нее напали? Раздели до гола, обобрали до нитки, да еще и надругались, отчего она и подвинулась рассудком слегка… Такое вполне возможно, особенно если учесть, что обнаружил я ее в такой части города, где без шпаги и пары пистолетов и днем-то лучше не появляться, не то что ночью темной.

У любой барышни от такого может ум за разум зайти, а уж память потерять и вовсе немудрено. Особенно, если речь идет о таком нежном создании…

Вспомнив губы Катерины, напитанные сладкой влажностью, я даже глаза призакрыл на мгновение. Приятное это было воспоминание, волнующее. Интересно, а сама Катерина еще помнит этот поцелуй?

Я незаметно покосился на девицу. По ней было не похоже, чтобы в эту минуту она думала о нашем с ней поцелуе. Она старательно вымакивала ломтем хлеба сало вместе с яичным желтком, и с превеликим аппетитом отправляла себе в рот. И громко причмокивала от удовольствия, словно и в самом деле употребляла утиную грудь под брусничным соусом, а не куриные яйца с ломтями зажаренного до хруста поросячьего сала.

Спохватившись, я попросил Гаврилу открыть бутылку бургонского, что тот и не замедлил сделать. Поблагодарив слугу, Катерина попробовала вино, довольно покивала и для чего-то показала мне большой палец.

— Отличное вино! — похвалила она. — А я уж решила, что ты позабыл о своем обещании.

А я ведь и в самом деле забыл. Совсем другими вещами были заняты мои мысли все это время.

Когда с ужином было покончено, и бутылка бургонского подошла к концу, я проводил Катерину в ее комнату. Оба мы были изрядно захмелевшие, и, пожелав покойной ночи, я хотел было отправиться спать, но Катерина меня окликнула:

— Алёшка!

— Чем могу служить? — немедленно отозвался я, очень надеясь, что девица все-таки вспомнила о нашем недавнем поцелуе.

— У тебя найдется несколько чистых листов бумаги? И еще что-нибудь… — она указательным пальцем начертила в воздухе какие-то каракули. — Чем пишут.

— Я распоряжусь, чтобы Гаврила принес вам бумагу и писчие принадлежности. Вы желаете написать кому-то письмо?

— Мне некому писать! — неожиданно резко отозвалась Катерина. — Точнее, я не помню, кому могла бы написать письмо. Я просто хочу привести в порядок свои мысли.

Разумно, хотя и несколько не ко времени. Я кивнул и хотел отправиться прочь, как девушка меня снова окликнула:

— Алёшка!

— Что?

— Ещё один вопрос. Личный… Где у вас тут туалет?

И снова я ее не понял. И слова все вроде как знакомые, но употребляет она их так странно.

— Я не совсем понимаю, сударыня…

Тогда Катерина приставила ладошку ко рту и громко прошептала:

— Мне бы по малой нужде сходить! Где у вас можно это сделать?

Я прошел в комнату, присел у кровати и достал из-под нее ночной горшок.

— Вот, сударыня. По малой нужде можно и сюда, а Гаврила утром приберет.

С видом несколько растерянным, Катерина взяла горшок, покрутила его и уставилась на меня, слегка приоткрыв рот.

— Горшок? Ты сейчас серьёзно? Да как же я на него усядусь-то?..

Она нисколько не притворялась, в самом деле пребывала в полном недоумении. Это ж надо так памяти лишиться — имя свое помнит, а вот как на ночной горшок зад пристроить, тут у нее совсем понимания нет… Странно это как-то.

— Коль уж совсем приспичит, то во дворе «нужник» имеется. Только темно там сейчас. Я вам свечу на столе оставлю, только вы уж дом не спалите. Обидно будет очень.

— Не волнуйся, не спалю…

Ещё раз пожелав покойной ночи, я отправился к себе. Мне кажется, что уснул я еще до того, как упал на кровать. Во всяком случае никаких таких подробностей в памяти у меня не осталось.

Проснулся я по обыкновению рано, все в той же позе. Половина лица у меня была измята, как будто во сне я даже не ворочался. Страшно хотелось пить, и на столе я обнаружил серебряный поднос с полным стаканом воды. Должно быть Гаврила ночью озаботился.

Выпив всю воду залпом, я окликнул слугу, и он помог мне привести себя в порядок. Следовало отправляться в усадьбу сиятельного князя Бахметьева, где сегодня вечером намечалось проведение очередной ассамблеи с танцами, картами и разными подвижными играми. Так что мне надлежало встретиться там с генерал-полицмейстером Шепелевым Яковом Петровичем, где мы вместе должны были провести осмотр на предмет выявления всякого рода «слабых мест».

«Слабыми» у нас было принято называть различные места на подобного рода мероприятиях, через которые предполагаемые злоумышленники могли бы проникнуть на территорию и учинить какие-нибудь разбойные дела.

Конечно, усадьба Бахметьева и без того охраняется весьма неплохо, но одно дело сохранить в целости одного единственного человека, а совсем другое — несколько сотен гостей, которые вскорости после начала ассамблеи непременно напьются и начнут куролесить. А все ведь люди знатные, при деньгах и украшениях. Всякое там может случиться…

Выбрав камзол, который, по моему мнению, наиболее подходил для нынешних дел, я снял со стены шпагу, повесил ее себе на бок, на ее же место водрузил отцовский палаш. Полюбовался. Да, тут ему, пожалуй, самое место. Сестрицам моим он ни к чему. Разве что Санечка время от времени пофехтовать любит, но для ее руки больше подойдет рапира, нежели этот настоящий боевой палаш, повидавший на своем веку немало всяческих ужасов. А уж кровью как он умылся! И представить страшно…

Проходя мимо Олюшкиной комнаты, в которой остановилась Катерина, я замер, прислушиваясь. Из-за двери не доносилось ни звука. Убедив самого себя, что не делаю ничего предосудительного, а просто забочусь о состоянии своей постоялицы — и только лишь! — я осторожно, придерживая рукой, приоткрыл дверь комнаты. Заглянул внутрь.

Катерина крепко спала, свесив с кровати голову и одну руку. Волосы ее тоже свисали до самого пола, почти скрывая лицо светлой спутавшейся занавеской. Лизино платье висело на спинке стула, а значит спала Катерина совершенно голой. Впрочем, это и так было видно: одеяло сползло ниже торчащих лопаток, и мне хорошо была видна ее обнаженная спина.

Безуспешно стараясь не смотреть на девушку, я тихо проследовал к столу. Здесь в беспорядке были раскиданы листы бумаги. Некоторые из них были скомканы, некоторые и вовсе валялись на полу. Нож для очинки перьев торчал, воткнутый прямо в столешницу, а несколько перьев были безжалостно искромсаны. Одно перо, сильно обрезанное, высовывалось из открытой чернильницы, а песочница с песком для посыпания чернил не была даже открыта. Свеча сгорела без остатка — видимо, задержалась за столом Катерина до поздней ночи. Или до раннего утра…

Я взял в руки один из листов. Он был не просто исписан — буквально измазан чернилами, так что ни единой буквы на нем разобрать не представлялось возможным. Еще два листа были точно такими же, а вот на следующем уже можно было различить несколько строк. Впрочем, никакого смысла в них не было — создавалось впечатление, что здесь Катерина просто расписывала перо. Ну, или перья — учитывая количество испорченных.

«Раз, два, три четыре, пять, — очень криво было написано здесь. — Вышел зайчик твою мать…»

Затем блестели огромные кляксы, а ниже, уже более опрятно, было написано: «Катька. Катерина. Като…»

Снова две кляксы. А следом очень ровная надпись: «Лёшка дурак, сел на чердак…»

Так, так… Если Катерина таким образом пыталась привести в порядок свои мысли, то ей это явно не удалось. Я взял следующий листок, полностью исписанный. Хотя строки здесь выглядели не особо ровными, а небольшие кляксы были видны тут и там, но всё же в целом это был некий вразумительный текст. Но и он начинался весьма странным образом: «Вжж. К. Катя. Каааатя. Алёшка. Шкаааа!!! NaCl. C2H5OH… Кажется, расписалась. Никогда не думала, что это так трудно…»

Всё это написано было с ужасными ошибками. Читать написанное до конца я не стал — Катерина на кровати вдруг заворочалась, и я немедленно вернул листок на место в общую стопку. И совсем уже было хотел покинуть комнату, как Катерина вдруг перевернулась на спину, вытянула руки кверху и сладко потянулась. При этом она даже выгнулась дугой, и вся ее голая грудь оказалась передо мной, как на ладони. Она так и торчала кверху двумя округлыми холмиками, которые венчались розовыми напряженными вершинами.

А в голове у меня почему-то промелькнула глупая мысль: «Как же я сегодня службу нести буду?»

Несколько очень долгих мгновений смотрел я на эту голую белую грудь, а потом вдруг понял, что Катерина тоже смотрит на меня изумлённо. Вдруг она резко опустила руки и рывком надернула на себя одеяло, закрывшись до самого подбородка.

— Сумароков, твою мать! — закричала она. — Ты совсем сбрендил⁈ Ты что тут делаешь⁈

Я поторопился отвернуться к стене, оказавшись к Катерине спиной.

— Я… стало быть… проведать вас зашёл, сударыня! Справиться, стало быть, о здоровье вашем, потому как назябли вы вчера порядком. Босая столько прошагали в ночи, вот я подумал: не поднялся ли жар у барышни?

— Да не поднялся у меня жар! Поди прочь, мне одеться надо! Да ещё в этот твой… нужник сходить… Что б тебя!

Я сломя голову кинулся к выходу, но у самой двери Катерина меня остановила громким окликом:

— Алёшка!

Я замер, боясь обернуться.

— Ты куда собрался?

— Так вы ж сами велели убираться вон…

— Да я не об этом совсем! Ты куда так вырядился, словно павлин?

— Так ведь служба у меня, сударыня! Ассамблея нынче у князя Бахметьева в усадьбе, а это значит, что тьма народа там будет. Нам с генерал-полицмейстером заранее осмотреться надлежит, слабые места охраною прикрыть, посты в надлежащих местах расставить.

— Это зачем ещё? — удивленно спросила Катерина.

— А чтобы дел разбойных творить соблазну ни у кого не было! Наш лихой народ очень любит опосля таких ассамблей подстерегать кого-то в тёмных местах, да золото с камнями драгоценными отнимать. Могут и ножичком ткнуть. Ножичков у народа полным-полно. А нам потом с генерал-полицмейстером ищи-свищи их по всему Санкт-Петербургу…

— Подумать только… — я слышал, как Катерина заворочалась на кровати — толи поворачиваясь на бок, толи вставая. — Ты, оказывается, такой важный фрукт!

— Ну-у-у… — уклончиво промычал я. — Имеем такую особенность.

Что есть, то есть. К чему излишняя скромность?

— Ладно, проваливай, — добродушно разрешила Катерина. — Завтрак скоро будет?

— Гаврила с минуты на минуту подаст.

— Без меня не начинайте. Где у вас тут умыться можно?

— Я распоряжусь, чтобы Гаврила принес вам кувшин с теплой водой, таз и полотенце…

После этих слов я поторопился удалиться. В столовой мне некоторое время пришлось сидеть в одиночестве, пока Гаврила носился туда-сюда с тазами и кувшинами. Потом к столу вышла Катерина. Выглядела она точно так же, как и накануне ночью, с той разницей лишь, что волосы ее теперь были аккуратно зачесаны назад и скручены в тугую шишку на затылке, обвязанную какой-то тесьмой. От этого шея казалась длинной и очень изящной, а глубокие ямочки над ключицами были наполнены тенью.

Сев за стол напротив меня, Катерина звонко хлопнула в ладоши и растёрла их.

— Чем нас сегодня Гаврила потчевать будет⁈ — весело спросила она. — Надеюсь, на этот раз обойдёмся без жаренного сала?

— Жаренного сала нынче не будет, — пообещал Гаврила. — Я с утра в лавку сбегал, мясного пирога купил, да сыра голову в запас. Дырявый. Из самой Швейцарии, говорят. Еще чай у нас имеется. Или барышня бокал вина пожелает?

Катерина коротко хохотнула.

— Я что, больная с утра винище жрать? — И тут же спохватилась. — Ой, извини! Не люблю вино с утра, меня от него в сон тянет…

Улыбаясь, Гаврила расставлял перед нами блюда с нарезанным пирогом, кусками сыра и чайные пары. Из пузатого фамильного чайника китайского фарфору длинной струей разлил по чашкам темный ароматный напиток.

— Вам со сливками, сударыня? — поинтересовался Гаврила, указав на маленький сливочник из того же сервиза.

— Валяй! — позволила Катерина. — Гулять так гулять!

Какое-то время стояло молчание, мы были заняты едой. Покончив с пирогом, Катерина взяла кусочек сыра, откинулась на стуле и стала откусывать от него понемногу, запивая чаем.

— А что, Алёшка, успел ты прочитать мои записки? — спросила она.

В глазах её блестела хитринка. Я утёр губы салфеткой, кинул её на стол и покачал головой.

— Лишь самую малость, сударыня. Прошу простить моё любопытство, но уж больно интересными были обстоятельства нашего с вами знакомства.

Катерина вдруг недовольно наморщила носик.

— Послушай, Сумароков… Ты меня уже видел голой, один раз целовался со мной и ещё предлагал помочиться в ночной горшок… Может тебе уже пора начать называть меня на «ты»? Я же называю тебя. Вот и ты попробуй!

Я смотрел на неё, замерев, но язык у меня не поворачивался.

— Э-э-э… можно, конечно, и попробовать…

— Ну! — подстегнула меня Катерина. — Не бойся ты, я не кусаюсь! Скажи: «Катя, передай мне сыр!»

Гаврила у меня за спиной коротко гыгыкнул.

— Я не хочу сейчас сыру, — ответил я не очень уверенно.

Катерина вдруг стукнула кулачком по столу, отчего посуда на нем так и звякнула. От неожиданности я замер. Катерина показала мне кусок сыра.

— Повторяй за мной! — повелительно сказала она. — «Като, передай мне сыр»…

— Хорошо, хорошо! Воля ваша!.. «Като, передай мне сыр»…

— Еще раз, — потребовала она.

— «Като, передай мне сыр!» — едва ли не выкрикнул я.

Катерина сразу успокоилась. Закинула в рот кусочек сыра и утерлась салфеткой.

— Ладно, сгодится, — заявила она. — Посредственно, конечно, но сгодится. Артист из тебя так себе, Сумароков.

Я развел руки в стороны. Вопросил с недоумением:

— Но сыр ты мне передашь или нет?

— Так ты ж не хотел, — усмехнулась Катерина.

— Теперь хочу!

Гаврила, которому, видимо, надоело наблюдать за нашей перебранкой, подошел к столу, взял тарелочку с сыром и поставил передо мной.

— Вот, барин, отведай. Слушать вас больше не могу!

Глава 9

Скучающий камер-юнкер и веселый куратор

Сразу после завтрака я отбыл в усадьбу сиятельного князя Бахметьева, оседлав вороного. Гаврила, узнав о том, что гнедую Стрелку я загнал насмерть, сильно опечалился. Стрелку он любил. Да и с возрастом стал очень сентиментальным, порой даже до слез. Но сейчас слезу пускать не стал, а только вздохнул глубоко и спросил с печалью в голосе:

— Сильно мучилась-то?

Я помотал головой.

— Не особо. Порешил я ее сразу. Батюшкиным палашом и порешил. Считай, и не страдала даже.

— И то хорошо, — снова вздохнул слуга, потрепав вороному морду. — А за барышню свою не беспокойся, я за ней присмотрю. Я там еще нарядов разных отыскал. От сестер твоих остались. Пусть примеряет, чего уж теперь… Вот только позволь спросить, Алешка: она у нас теперь завсегда жить будет?

Я покачал головой, удержав рвущегося вперед вороного, которому когда-то сам же дал имя Грач.

— Нет, Гаврила, она у нас лишь на время. А вот на какое — этого сказать не могу, потому как и сам пока не знаю. Ты же заметил, что с головой у нее не все в порядке… Не помнит она почти ничего про себя. Говорит, что из рода Романовых она, но уж больно я в этом сомневаюсь. Я осторожно поспрошаю у местных Романовых, не теряли чай они барышню свою. А пока пущай у нас живет. Глядишь, и память к ней вернется!

— А не попортим мы так всю репутацию девке-то? — усомнился Гаврила. — Не начнут люди шептать слухи срамные?

— Так что ж ты предлагаешь — на улицу ее выгнать? Вот тогда ей точно конец придет! А я грех такой на душу не возьму. Пусть лучше судачат дрянь всякую. Подобные слухи могу и шпагой утихомирить.

— Ну, как знаешь, барин! Но ежели кто начнет спрашивать, я говорить буду, что родня ваша из Новгороду на лето прибыла. А Романовы новгородские вам и впрямь родня дальняя по женской линии. Так что если и соврем, то не сильно…

Пока мы с Гаврилой таким образом беседовали, я обратил внимание, что Катерина наблюдает за нами через окно своей комнаты. То есть, разумеется, комната была Олюшкина, но можно считать, что на какое-то время ее взяла у меня на постой эта барышня.

Жаль, конечно, что с головой у нее совсем плохо. Пишет какие-то каракули безграмотные, да и пером совершенно владеть не приучена. Будто первый раз в жизни в руке держит.

Однако красотой она при этом не обижена. Я даже вздохнул тягостно, вспомнив, как она сладко потягивалась, освещенная косыми солнечными лучами, падающими на ее грудь через окно. Снова глянул наверх, и мы с Катериной встретились взглядами. Она помахала мне рукой. Я в ответ кивнул и направил Грача к воротам, которые Гаврила уже кинулся открывать.

Тут, наверное, следует упомянуть, что верхом по Петербургу я передвигаюсь не часто. Предпочитаю экипаж, как и положено знатному господину с достатком. На военной службе я не состою, годовой доход получаю изрядный (спасибо батюшке, который сохранил и преумножил семейное достояние), да и жалование от государя-императора получаю достойное. Но сегодня запрягать экипаж я приказа не давал. Возит меня обычно Гаврила, а ему пока лучше оставаться дома. Мало ли что Катерине в голову взбредет. Уж лучше ее держать под присмотром. Так ей безопаснее будет, да и мне спокойнее…

При дворе я уже несколько лет числюсь в чине камер-юнкера. Еще при покойном императоре Алексее Петровиче я был зачислен в штат, и даже какое-то время исправно исполнял свои обязанности. Но нынешний император Михаил Алексеевич камер-юнкерство не жаловал. Поговаривали, что по восшествии на престол он вообще хотел устранить этот чин при дворе, но светлейший его отговорил.

Теперь-то я понимаю отчего государь Михаил Алексеевич сторонился камер-юнкеров. Дело в том, что в наши обязанности входит постоянное присутствие при особе государя, даже в покоях, и выполнение его мелких поручений, которые не требуют особых знаний и полномочий. Такие своего рода пажи, только уже вышедшие из возраста отроков.

Так вот, государь отчего-то был уверен, что батюшка его, император Алексей Петрович, умер не своей смертью, а был околдован и заморен каким-то особым заклятьем, какое способен наложить только очень сильный маг. И провел этого мага в императорские покои именно камер-юнкер. Имени его я не знаю, а из рода он был Арнаутовых.

С той поры этого камер-юнкера никто не видел, и не знали даже, что с ним случилось. Сгинул и сгинул. Вопросы лишние задавать при дворе Михаила Алексеевича как-то не принято. А то недолго отправиться следом за Арнаутовым.

Потому и сторонился теперь нынешний император камер-юнкеров. Впрочем, жалование при этом продолжало выплачиваться, а это ни много ни мало — тысяча рублей в год. Жить можно, даже если нет больше ничего за душой.

Первое время я продолжал исправно посещать положенные дежурства при дворе, но поскольку к императору допущен не был, то приходилось мне болтаться впустую по дворцу, судачить о том о сем с другими придворными и предаваться безделью.

Так продолжалось около полугода. А потом заприметил меня граф Петр Андреевич Амосов и предложил протекцию в память о старой дружбе с отцом моим, Федором Сумароковым, бравым кирасиром, сложившим свою буйную голову в далекой приграничной битве.

— Я смотрю, ты паренек сметливый, — сказал Амосов, отечески похлопывая меня по щеке. — Да и голова у тебя в нужном направлении работает… У нас тут, Алешка, новая для Петербурга служба организовалась. Сыскной приказ, который заниматься будет розыском воров, душегубов и прочих разбойных людей, которые преступления всяческие затевают. Командовать приказом назначен мой старый товарищ, Шепелев. Он-то и подыскивает себе сейчас смышленого помощника из дворян достойных. Просил меня поспособствовать… Ну что, Алешка, пойдешь генерал-полицмейстеру в помощники?

Генерал-полицмейстер! Звучало это настолько торжественно, что я не раздумывал ни единого мгновения.

— Пойду, отчего же не пойти? Надоело мне при дворе палкой груши околачивать!

На самом деле, я сказал не «палкой», а гораздо грубее, и Петр Андреевич какое-то время хохотал, продолжая одобрительно хлопать меня по щеке.

— Молодца, Алешка, молодца! — приговаривал Амосов. — Весь в батюшку! Тот тоже бывало как загнет, так огурцы в кадках прокисают!

— А может хватит уже меня по щеке хлопать, Петр Андреевич? — сказал я, сдвинув брови. — Дыру ведь пробьете! Рука-то тяжелая…

— Не стеклянный, не рассыплешься, — ответил Амосов, но по щеке хлопать перестал. — Значит, так… — перешел он к делу. — Нынче вечером, как только солнце сядет, заедешь ко мне домой, там тебе передадут рекомендательное письмо для Шепелева. Да смотри один приезжай, без сопровождения! Свой экипаж не бери, возьми наемный. Меня дома в этот час не будет, а встретят тебя два дюжих молодца в чалмах и один индийский раджа. Ты их не пугайся.

— Да я не из пугливых, Петр Андреевич… А что в вашем доме делает индийский раджа?

— А вот это не твое дело, Алешка, — ответил Амосов. Мне показалось, что он снова хотел похлопать меня по щеке, но передумал. — Что нужно, то и делает! Он станет задавать тебе вопросы разные, и ты отвечай на них честно и откровенно. Не пытайся его обмануть, все равно не получится. Но не это самое страшное…

Мне стало как-то не по себе. Показалось, что даже сердце перестало биться — во всяком случае, я его уже не слышал.

— Страшное? — переспросил я. — Вы пугаете меня, Петр Андреевич!

Амосов хмыкнул.

— А говорил, что не из пугливых, — со смешком ответил он. — Слушай дальше… Потом тебя попросят закатать рукав на одной руке и протянуть ее радже. Сделай это. И когда раджа достанет нож, то не дергайся и терпи. Раджа разрежет тебе руку чуть выше запястья, но не глубоко. Много крови ты не потеряешь. Потом рану тебе посыплют особым порошком красного цвета, и ты почувствуешь, что у тебя кружится голова, а в груди разгорается нестерпимый жар. Тебе будет страшно, но ты должен терпеть. Это не будет долго продолжаться. Жар в груди пройдет быстро, он у всех быстро проходит. Голова, правда, будет кружиться еще некоторое время, но это пустяк, ты только потом с лошади не грохнись, а то бывали уже такие случаи. Один прямо-таки вусмерть и убился, пришлось в саду закапывать.

— Это как же так? — удивился я.

— А вот так, Алешка! За здорово живешь и сгинул парень. Потому как голову на плечах иметь надобно. И думать на два шага вперед. Ты умеешь думать на два шага вперед?

— Завсегда стараюсь делать это, Петр Андреевич… Но что же потом делать-то мне?

— А там и узнаешь!.. Ну все, Алешка, некогда мне тут с тобой балясы точить, — заторопился вдруг Амосов. — У самого дел невпроворот, а тут еще ты под ногами путаешься! Брысь отседа!

И он замахал на меня руками, будто и впрямь прогонял прочь расшалившихся котов. На том мы и распрощались. А вечером, как только солнце потонуло в Финском заливе, я и в самом деле прибыл к дому Амосова. Двери мне открыл Кирьян, впустил внутрь, сунул мне в руки запечатанный конверт и куда-то тут же пропал. Конверт я тут же припрятал в карман.

Ждать пришлось недолго. Откуда-то явились два дюжих молодца в алых чалмах, как и обещал Петр Андреевич, оглядели меня с ног до головы, а потом провели куда-то во внутренние покои. Мы шли по каким-то коридорам, то поднимались по лестницам наверх, то спускались вниз, и очень скоро я совсем запутался на каком этаже этого огромного дома мы находимся.

Потом мы все-таки остановились у высоких дверей, белых с золотыми узорами, на манер императорского дворца. Я думал, что кто-то из дюжих молодцов сейчас распахнет передо мной проход, но по щели вокруг дверей вдруг с тихим треском пробежали яркие искры, и проход раскрылся сам собой, выдохнув на меня из сумрака поток тёплого воздуха.

Пройдя в двери, я очутился в большой комнате, все стены которой были задрапированы красной материей. В центре ее, на квадратном ковре, сидел, по-турецки скрестив под собой ноги, очень темнокожий индийский раджа. Глаза его были закрыты, а поджатые губы что-то беззвучно и непрерывно шептали.

Завести разговор первым я не решился, и потому некоторое время стоял перед раджой молча, переминаясь с ноги на ногу. Дюжие молодцы в алых чалмах почтительно остановились у дверей.

Наконец раджа распахнул глаза.

— Назови свое имя, — потребовал он.

Я немедленно назвал себя. Подумав, добавил и свой придворный чин. В ответ на это раджа усмехнулся. Или же мне просто так показалось.

— Подойди ближе, камер-юнкер Сумароков Алексей Федорович, — потребовал раджа.

Я подошел, на ходу закатывая рукав, хотя меня об этом и не просили. Потянувшись, раджа придвинул к себе золотой фигурный поднос, на котором лежал нож с волнистым лезвием, и стояли какие-то склянки.

Взяв меня за руку, он осмотрел мое запястье, плюнул на него, растер, а затем схватил нож и быстро полоснул самым кончиком мне по руке. Хотя я и ожидал этого, но все произошло столь внезапно, что я хотел одернуться. Но раджа держал мою руку на удивление крепко.

Кожа расступилась, открыв тонкую рану длинною с палец. Кровь на ней вспучилась и медленно потекла несколькими струйками вниз по руке. Тогда раджа взял с подноса одну из склянок, потряс ее, затем вытянул пробку и зачерпнул изнутри красный порошок.

Пока все шло именно так, как описывал Амосов. Раджа посыпал порошок мне на рану, и он сразу облепил кровавые потеки, заставив их сгуститься и остановиться. От раны кверху взметнулись дымные струйки с сильным запахом. Он был не особо приятный, мне пришлось даже отвернуть нос.

— Попахивает у вас тут, господин раджа, — заметил я, помахивая перед носом свободной ладошкой. И, оторвав взгляд от раны, посмотрел на раджу.

Лицо его исказилось. Оно было сплошь покрыто мелкими каплями пота. Свои губы он широко раздвинул, и в первое мгновение я принял это за улыбку, но зубы его при этом были крепко стиснуты, и я понял, что никакая это не улыбка. Это был оскал. Вызванный приступом нестерпимой боли.

Выронив на ковер склянку, раджа медленно завалился на бок, и в тот же миг я почувствовал, как внутри меня начинает разгораться пламя. Сначала оно возникло где-то в животе, словно я хлебнул на пустой желудок полчарки водки. Потом поднялось выше и разлилось по всей груди, охватило даже шею. А вскоре и все лицо мое запылало жаром.

Если бы Амосов не предупредил меня заранее о таких последствиях, то я мог бы и напугаться. Да и сейчас сердце у меня замерло, в ожидании, когда же это закончится, но панике я не поддался. Я напряженно ждал, когда же начнет кружиться голова, однако этот момент никак не наступал.

А раджа тем временем продолжал корчится на ковре. Его трясло, как в приступе падучей, руки его поджались, став похожими на сухие ветки, а пальцы криво растопырились. К нам подошли дюжие молодцы в алых чалмах, молча отодвинули меня немного в сторону, а сами присели над раджой и крепко прижали его к ковру.

Раджа трясся, скрипел зубами, даже кости его сухо хрустели. На это неприятно было смотреть, но я не отводил глаз, и потому увидел, что раджа вдруг стал преображаться. По лицу его побежали мелкие судороги, кожа стремительно побелела, а черты лица округлились. Спустя минуту на ковре лежал уже совершенно другой человек, показавшийся мне смутно знакомым, но признать его я так и не смог.

А потом воздух в комнате вдруг заколыхался, и прямо перед моим взором пространство от потолка и почти до самого пола прочертила яркая желтая молния. Но она не исчезла в следующий миг, а так и осталась висеть передо мной, полыхая пламенем. Затем вдруг задвоилась, быстро раздвинувшись, словно ворота, а в образовавшемся проеме я увидал светящуюся дорожку, ведущую во тьму.

В те времена я еще ничего не знал о «тайных тропах», и видел ее перед собой впервые. Но я сразу понял, что нужно делать.

Жар внутри меня начал утихать, и уже не беспокоил, а голова хотя и кружилась слегка, но не настолько, чтобы можно было из-за этого лишиться жизни, как тот несчастный. И я шагнул на тропу. Пошел по ней, не останавливаясь, пока передо мной не распахнулись ворота на выходе. Войдя в них, я очутился в совершенно незнакомом помещении.

Это был просторный зал, какие бывают, например, в больших храмах. И даже стены со сводчатым потолком были расписаны схожим образом. Дорого и богато. В Петербурге таких храмов я никогда не встречал.

Пахло табачным дымом. У дальней стены, шагах в двадцати от меня, в просторных креслах перед приземистым столиком сидело несколько человек. Они о чем-то негромко переговаривались, и на меня, казалось, не обращали никакого внимания. Потом я разглядел среди них Амосова, а тут уж и он сам махнул мне рукой.

— Подойди, Алексей, не смущайся! — крикнул он. — Никто здесь тебя не обидит.

Да я и не смущался вовсе. Подошел, как было сказано, и остановился перед столиком, на котором стояли закуски разные, лежали какие-то книги, да стоял большой подсвечник на двенадцать свечей разом. Все они горели.

Кроме Петра Андреевича здесь сидело еще три человека, мне не знакомых. Впрочем, миг спустя одного из них я все же признал — это был князь Гантимуров. Из тунгусов, отчаянный, как эскадрон летучих гусар. Статный такой мужчина лет сорока, с густыми курчавыми бакенбардами, переходящими в столь же густые курчавые усы и бороду. При дворе мы с ним несколько раз встречались, хотя и не общались лично. Павел Семенович зовут его, если мне не изменяет память. Он отрешенно курил длинную трубку, из которой красиво вилась кверху тонкая струйка белого дыма.

Остановившись у стола, я вытянулся, понимая, что именно ради меня здесь и собрались все эти люди. Только вот откуда такая честь мне пожалована — этого я не знал.

— Камер-юнкер Сумароков Алексей Федорович, сын Федора Ивановича, — представил меня Амосов.

Остальные понимающе закивали, лишь изредка и вскользь поглядывая на меня. Гантимуров что-то шепотом сказал на ухо своему соседу. Тот согласно покивал, закусив губу.

— Догадываешься, Алешка, кто мы такие? — меж тем спросил Амосов, прикладываясь к бокалу с красным вином.

— Догадываюсь, — ответил я. — Вы маги. Чародеи, которые теперь оказались вне закона на земле Российской.

Амосов довольно крякнул.

— Молодца, Алешка. Точно так. Батюшка твой, Федор Иванович, немало средств потратил на поддержку нашего общества. И академии нашей всегда благодетельствовал. Сожалел он всегда, что сам к чародейству не способен, хотя желание такое всегда имел…

Я знал об этом. И потому просто молча кивнул, ожидая продолжения.

— Может и к лучшему, что не дожил он до наших дней, не увидел, что нынче с чародейством сделал светлейший князь Черкасский, — задумчиво произнес Амосов. — Ну да ладно! Что вышло, то вышло… А попал ты сюда, Алешка, потому, что сам ты к чародейству очень даже способен.

Петр Андреевич отставил бокал, грузно поднялся с кресла и подошел ко мне. Хлопнул меня по щеке по своему обыкновению.

— И кровь твоя, Алешка, это только подтверждает! — он взял мою руку с закатанным рукавом, и пальцами провел по тому месту, где всего несколько минут назад была окровавленная рана.

Но теперь там ничего не было. Только белый шрам остался, словно прошло уже не меньше года с того момента, как раджа полоснул мне по руке ножом.

— В тебе есть все задатки, Алешка, чтобы со временем стать великим магом. Но для этого придется учиться. Академия чародейства снова работает, хотя и тайно, и я буду твоим личным куратором. Я обучу тебя таким чудесам, о которых ты никогда и не слышал!.. Но для этого тебе придется стать вне закона… Что на это скажешь, Алешка?

За стенами храма что-то оглушительно громыхнуло, да так, что стены вздрогнули, а с потолка посыпались какие-то крошки. Гулкое эхо прокатилось под сводом.

Вздрогнув, я закрутил головой.

— Что это было⁈ — воскликнул я.

Амосов рассмеялся. Засмеялись и остальные, и я от этого сразу же успокоился. Если бы грохот этот означал какую-то опасность, то вряд ли они были бы столь веселы.

— Не стоит беспокоиться, — смеясь, сказал Амосов. — Это просто вулкан…

— Что⁈ — глаза у меня так и округлились. — Вулкан⁈ Какой еще вулкан⁈

— Самый настоящий! — с улыбкой заверил меня князь Гантимуров. — На этой неделе он изволил извергнуть из себя поток магмы, и время от времени издает такой вот грохот.

— Но в Петербурге нет вулканов! — вскричал я, уже не зная, что и думать.

Амосов дружески похлопал меня по плечу.

— А кто тебе сказал, что мы в Петербурге? Да ты не бойся, Алешка — страшен не тот вулкан, что все время грохочет, а тот, что притих и молча ждет своего часа… Ну так что? Ты будешь учиться магии?

— Буду, — отозвался я.

Как будто я мог ответить как-то иначе…

Глава 10

Генерал-полицмейстер сыскного приказу и его помощник

К усадьбе сиятельного князя Бахметьева, где нынче должна была состояться очередная великосветская ассамблея, я прибыл всего за несколько минут до того, как к воротам подъехала карета генерал-полицмейстера Шепелева.

Эту карету я не мог спутать ни с какой другой. Во-первых, она была большой. И даже о-о-очень большой! Черная, лаковая, с огромными и тоже черными колесами и двумя лакеями в белых ливреях, стоящими на запятках. Лошадей перед ней было шестеро, и все вороные, косматые! В общем — одно загляденье.

Ну, а во-вторых, на широкой дверце кареты красовался красочный герб, изображающий двух львов, держащих в лапах разноцветный щит, над которым возвышалась царская корона и рука с занесенной саблей. Этот герб нельзя было спутать ни с каким другим.

Подбежавший слуга принял у меня моего коня, а я же еще некоторое время стоял, ожидая, пока карета генерал-полицмейстера подкатит к воротам. Громыхая колесами по булыжнику, она подъехала и остановилась. Лошади зафыркали, замотали мордами, взвивая длинные расчесанные гривы. Со шлепками шмякнулись на дорогу россыпи навоза. Лакеи немедленно соскочили с запяток, дружно подбежали к дверце и слаженно приступили к работе. То есть, один из них почтительно распахнул дверцу, а второй откинул короткую лесенку, по которой пассажир мог без усилий и всяческих прыжков выйти наружу.

В широком проеме показалась похожая на бочонок фигура генерал-полицмейстера Шепелева Якова Петровича. Ему было уже изрядно за пятьдесят. Был он практически лыс, волосы имелись лишь на висках, и потому везде и всегда носил парик с белыми буклями. Подбородков у него было три, и каждый из них мнил себя главным. А вот шея у Якова Петровича отсутствовала вовсе, и потому пухлые налитые румянцем щеки лежали прямо на широченных плечах.

Завидев меня, он расплылся в улыбке, махнул рукой и сошел по лесенке на дорогу. Один из лакеев хотел любезно придержать его под локоть, но Яков Петрович неприязненно сморщился, положил ему на лицо огромную ладонь и оттолкнул прочь.

— Кыш, лебезяка!

И направился прямиком ко мне.

— Сумароков, рад тебя видеть, голубчик! Давно дожидаешься?

— Токма прибыл, Яков Петрович. Лошадку мою вона повели.

— Ну пошли глянем, что у них тут накручено…

Мы прошли в ворота и неторопливо направились по широкой дорожке вглубь усадьбы. Что тут скажешь — она была великолепна! Сиятельный князь Бахметьев денег на благоустройство не жалел. В отдалении, над зеленеющими аккуратно постриженными деревьями, возвышался настоящий дворец, но отсюда, с белой дорожки у ворот, были видны только купола на крыше, золоченые шпили и прямоугольные трубы дымоходов. В окнах верхнего этажа ярко отсвечивало солнце, отчего казалось, что оно рассыпает по округе золотые монеты.

Сначала дорожка вела прямо, удивляя великолепными статуями по обочинам, каждая из которых изображала какой-то фрагмент из Библии или древнегреческих мифов. То полуголая нимфа с мужской головой в руке, то голый юнец с копьем, а то и пухлый младенец с крылышками за спиной и луком в руках.

Затем дорожка уперлась в зеленую стену, вдоль которой расположились несколько садовников и, уверено орудуя ножницами, состригали лишние ветки. Здесь дорожка разделялась на правую и левую, и я в нерешительности остановился, не зная какую из них выбрать. Шепелев же, который бывал здесь не раз, задерживаться не стал и сразу свернул направо.

— Что ж ты, Алешенька, растерялся? На большой дорожке нам смотреть нечего. Там вся местность на версту проглядывается, охрана у ворот каждого воробья увидит… А вот здеся места потайные начинаются…

Боковая дорожка оказалась значительно уже, стриженные кусты сблизились. Через каждые двадцать шагов в кустах имелись узкие проходы. В один из них я заглянул и, пройдя несколько шагов, обнаружил круглую тенистую полянку со скамейкой под статуей голой девицы с весьма объемными формами. Вероятно, точно такие же полянки имелись и в других проходах.

Вернувшись на дорогу, я обнаружил, что Шепелев снисходительно улыбается.

— Ну что, голубчик, полюбовался на толстомясую? — полюбопытствовал он. — Его сиятельство князь Бахметьев таких десятка два мастеру заказал, и все в разных позициях. Смотреть не пересмотреть!

— Да я и глянул-то лишь краем глаза… — невольно огрызнулся я. Должен признать, что формы Катерины, без умысла мною подсмотренные, мне понравились куда как больше.

— Да ладно тебе, дело молодое! — Шепелев хлопнул меня по спине. — Должен заметить, что таких полянок здесь великое множество, и для нас это не очень хорошо. Князь планировал их для удобства всяких любовных дел, но что хорошо любовникам, то и ворам на руку. Никто их на этих полянках не различит, а в темноте особливо. Ножик к горлу приставит, серьги из ушей сорвет, браслеты снимет — и в кусты. А там и до ограды недалеко. Прыг — и был таков. И разыскивай его потом по всему граду столичному!

— Следует охрану с карабинами вдоль дорожек поставить, — предложил я. — Двоих, думаю, будет достаточно. Пусть шагают туда-сюда, да слушают, не кричит ли кто.

— Молодец, соображаешь! — похвалил Яков Петрович. — Двоих вдоль дорожки и еще по одному на поворотах. Итого четверо. Дорожки здесь две штуки, а значит восемь стражей нам понадобится.

— И еще светильники на постах установить надо бы, — заметил я. — Это сейчас здесь светло, а как солнце сядет, так и не увидишь ничего. Ночь нынче почти безлунная будет.

— Это верно, — согласился Шепелев. — Светильники не помешают. Соображаешь, Сумароков…

Мы дошли до поворота и очутились перед большим искусственным прудом, обложенным белым мрамором. Вода в нем казалась синее синего, а здоровенные рыбины плавали в нем без всякого страха, неторопливо и даже вальяжно. Фонтаны на берегу уже работали почти все, несмотря на ранний час и полное отсутствие народа. Их мелодичное журчание ласкало слух. Лишь один был выключен, и крепкий детина с сачком в руках вылавливал из воды мусор.

Завидев нас, он сразу вытащил из воды сачок, снял шапку и молча поклонился.

— Здесь охрана не понадобится, — сказал Яков Петрович, кивнув на слугу. — У князя вся прислуга навроде вот этого… Отбор у него, как в лейб-гвардию. Такой вот детина мою карету с запряженной шестеркой удержать сможет. Не веришь? Вот те крест, Сумароков!

Он быстро перекрестился. Впрочем, я и без того верил. Такого детину и впрямь хоть сейчас в Преображенский полк зачисляй. Был бы дворянских кровей, с руками оторвали бы…

— Вечером, когда начнется ассамблея, здесь будет полным-полно прислуги, — продолжал Шепелев, ведя меня вдоль пруда прямиком к особняку, оказавшимся самым настоящим дворцом. — Это будет самым безопасным местом во всей усадьбе. Но позже, когда беседы о политике подойдут к концу, карточные игры прискучат, а вино ударит в голову, вот тогда гости и начнут разделяться на парочки. Это я тебе точно говорю, сам не раз на таких ассамблеях бывал. Вот тут и следует ухо держать востро!

Мы наконец подошли у дому и остановились у одной из двух каменных лестниц, уходящих высоко к широченной площадке крыльца с белокаменной оградой.

— А скажи-ка мне, голубчик Сумароков, — продолжал Шепелев, — чем ты сегодня вечером намерен заняться?

— Да вот и не знаю теперь, — неуверенно ответил я. — Логично было бы посетить ассамблею и проверить, как исполняются наши распоряжения. Но вы же сами знаете: на такие встречи вход только по пригласительному билету, а мне такого выдано не было. Боюсь, ежели нынче вечером я попытаюсь сюда пройти, то такой вот детина, — я мотнул головой в сторону фонтана, — намнет мне бока.

— А шпага тебе на что? — хмуро поинтересовался Яков Петрович.

— Так ежели я тут шпагой размахивать начну и колоть слуг направо и налево, так сам же в острог и попаду, вместо разбойничков наших!

— И то верно… — вздохнул генерал-полицмейстер. — Но ты знаешь что, голубчик? Есть у меня для тебя один подарок… — он сунул руку в широченный карман своего камзола и вытащил оттуда сложенный в несколько раз лист бумаги. Видимо, когда-то он был перевязан нитью и запечатан сургучом, но сейчас печать уже была сломана.

Взяв мою руку, Шепелев вложил в нее бумагу.

— Вот, пользуйся!

— Что это? — поинтересовался я с некоторым недоумением.

— В отличие от тебя, я приглашение от князя Бахметьева получил. На две персоны, как это обычно и принято… К сожалению, присутствовать нынче вечером на ассамблее у меня никак не получится. Есть на то ряд причин, озвучивать которые я тебе не стану. Так что на ассамблею вместо меня отправишься ты. И лично проконтролируешь выполнение наших поручений.

— Но как же… — начал было я, однако, заметив, как Яков Петрович недовольно морщит свой круглый нос, сразу же осекся.

— Тебе что-то не нравится, подлец ты эдакий? — подозрительно спросил Шепелев.

— Да нет, что вы! — воскликнул я. — Горжусь оказанным мне доверием!

Генерал-полицмейстер погрозил мне пальцем.

— То-то же! Как я уже сказал, приглашение выдано на две персоны, так что можешь прихватить с собой кого-то из приятелей. Ты ведь у нас пока еще холостяк, как я помню? Так что супружницы у тебя нет.

— Точно так, Яков Петрович, супружницей пока обзавестись не успел! Однако ко мне родня из Новгорода в гости пожаловали, в свете петербуржском никогда прежде не бывавшие. Могу ли я взять с собой свою кузину?

— Кузину? — с сомнением проговорил генерал-полицмейстер. — И сколько ж лет этой девице?

— Около двадцать, — ответил я, подумав несколько мгновений. А что — и не соврал почти, получается.

— Около двадцати… — повторил Шепелев. — И в свете никогда прежде не бывала. Ну-ну… Она и впрямь тебе кузина, Сумароков?

В голосе его слышалось сомнение.

— Обижаете, Яков Петрович! — я развел руками и откинул голову назад, желая как бы показать, что подобное недоверие совсем неуместно. — Катерина Романова, прибыла из Новгороду только вчера и страстно желает ознакомиться с Петербургом!

— Желает страстно… — шепотом проговорил Шепелев. — Эх, молодость, молодость! Знаешь голубчик, лет тридцать назад была у меня тоже одна кузина. И даже две… Хотя, нет, тебе об этом знать не обязательно. Ладно! — решил он. — Приводи с собой кого хочешь, но чтобы шуры-муры твои не в ущерб делу были! Понял меня, подлец эдакий⁈

— Понял, Яков Петрович! — я так и вытянулся в струнку. — Не в ущерб делу!

— И на полянках под статуями срамными не обжиматься, ясно тебе⁈

— Яснее ясного, Яков Петрович!

Генерал-полицмейстер показал мне свой пухлый как свиная колбаска палец и потряс им, да так что тот заколыхался наподобие веера.

— Смотри мне.

— Смотрю!

Шепелев вздохнул и направился по лестнице наверх, придерживаясь за каменные перила. Я следовал за ним на ступеньку ниже. Поднявшись на большую овальной формы площадку крыльца, мы вновь остановились, чтобы Яков Петрович смог перевести дух. Сдернув с себя парик, он утер им пот с лица и снова натянул на лысину.

— Чего зыришь⁈ — сорвался она на мне. — Хорошо быть поджарым, словно гончая! Я тоже когда-то таким был, и по ступеням скакал, как кролик! Вот будешь в моих годах, туловище твое превратится в бочонок — тогда посмотрим, кто из нас проворнее!

— Буду стараться, — сдержанно пообещал я.

— Что ты будешь стараться, дурень⁈

— Не превратиться в бочонок!

— Вот подлец, — покачал головой Яков Петрович. — Палец ему в рот не клади. Наш человек.

Мы подошли к дверям, столь высоким, что видом своим они больше напоминали ворота старинного замка. Лакей у входа немедленно раскрыл их перед нами, и мы, шагнув за порог, очутились в колоссальной зале, вид которой мог поразить воображение любого. Конечно, если он еще не бывал в императорском дворце.

Сиятельный князь Бахметьев явно не желал ударить в грязь лицом. Белые стены были украшены золотыми изразцами, старинные статуи, в коих чувствовалась рука все того же мастера, что ваял статуи в саду, стояли здесь повсюду. На стенах висели картины в тяжелых позолоченных рамах, и на полотнах этих были изображены какие-то явно европейские виды. Должно быть приобретены князем сии картины были где-то за границей. Или же привезены ему оттуда по особому заказу.

В отдалении были расставлены круглые столы для игры в карты и ведения светских бесед. Невиданных размеров люстра была спущена с потолка на длинной цепи, и два лакея меняли в ней сгоревшие свечи на новые. Рядом с ними стоял и непрерывно давал какие-то указания долговязый мужчина лет сорока, немного сутулый и с каким-то землистым цветом лица. Глаза у него были вытаращены, словно однажды он чему-то сильно удивился да так и остался пребывать в таком состоянии. Вел он себя при этом несколько нервно, двигаясь отрывистыми короткими движениями.

Это и был сиятельный князь Бахметьев, собственной персоной. Заприметив нас с Шепелевым, он сразу же вскинулся и ринулся навстречу, широко размахивая руками, как будто собирался отмутузить нас обоих без долгих разбирательств. Впрочем, как только он к нам приблизился, его напряженное лицо растянулось в улыбке, а руки раскинулись в стороны, словно он собирался обнять нас обоих зараз.

— Кого я вижу! — провозгласил Бахметьев. — Шепелев, старый плут! Ты чего в такую рань пожаловал? У меня еще и не готово ничего к ассамблее! Или же ты решил лично оказать мне помощь в подготовке?

Яков Петрович низко поклонился ему со смутной улыбкой. Подумав, я проделал то же самое, хотя можно было и ограничиться и простым наклоном головы.

— По служебным делам я к тебе в столь ранний час явился, Афанасий Иванович, — ответил ему Шепелев. — Ты же знаешь указ государя: все развлекательные сборища, куда приглашены более сотни народа, должны обеспечиваться специальной охраной по согласованию с сыскным приказом. Дабы не провоцировать подлый люд на всякие разбойные действия. Времена нынче неспокойные, Афанасий Иванович, сам понимаешь!

— Понимаю… — вздохнул Бахметьев. — На службе ты, значит, здесь у меня. Но к вечеру на ассамблею явишься?

Шепелев помотал головой, а поскольку шеи почти не имел, то и плечи его помотались вместе с нею.

— Дела у меня неотложные, так что вечером явиться никак не смогу. Но заместо меня придет помощник мой, сыщик Сумароков, — Яков Петрович похлопал меня по плечу. — Алексей, Федора Сумарокова сынок. Помнишь Федора, Афанасий Иванович?

Глядя на меня круглыми рыбьими глазами, сиятельный князь согласно покивал: да, мол, помню.

— Как же не помнить, — сказал он задумчиво. — Славно мы покутили! А со шведом как вместе рубились — вспомнить приятно! Жух-жух! — он махнул рукой, изображая удары палашом. — В капусту ведь рубили, никого не жалели! Отец твой герой был, Алешка, настоящий герой!

— Мне это известно, ваше сиятельство, — я снова поклонился, на этот раз уже одной головой. — И его палаш теперь висит на стене в моем доме, остро наточенный и всегда готовый к бою. В случае надобности имени батюшки своего не посрамлю.

— Славно сказано! — довольно отметил Бахметьев. — А ты, значит, в сыскном приказе теперь служишь?

— Служу, ваша светлость.

— Похвально! Успехи уже какие-то имеет? — это князь спросил у Шепелева.

— И не малые! — заверил тот. — Уже пара громких дела на него счету. Об отравлении княжича Власова слышал чай? — Бахметьев удивленно приподнял бровь. — Так это Алешка то дело раскрутил и вывел младшего братца на чистую воду.

— Ай, молодца! — восхищенно проговорил Бахметьев. — Ай, Сумароков! Ай, сукин ты сын! Голова! Весь Петербург про то дело судачил, все старшего княжича жалели да младшего проклинали. А это, оказывается, Алешка Сумароков преступление раскрыл. Горжусь, горжусь. Честное слово!

Мне было приятно слышать такие слова, но из скромности я старался не показывать вида. Шепелев заметил это, и сразу перевел разговор на другую тему.

— Ты не возражаешь, Афанасий Иванович, если мы с Алексеем, здесь у тебя все осмотрим и дадим пару рекомендаций?

— Да за ради бога! — отмахнулся сиятельный князь. — Осматривайте сколько захотите. Я вам в помощники дворецкого дам, ему можете и оставить свои рекомендации… Силантий! — заорал он неожиданно громко, отчего я едва не вздрогнул. Яков Иванович при этом и бровью не повел. — Силантий, что б тебя!

Сразу зацокали торопливые шаги, из-за угла залы вывернул человек в белой ливрее с золотой окантовкой, подбежал к нам и остановился, испуганно глядя на хозяина.

— Слушаю, ваше сиятельство!

Сказано это было с такой скоростью, что получилось: «Слуш, вашсиясть!» Но все его поняли.

— Это господа из сыскного приказу, — Бахметьев кивнул в нашу сторону. — Они здесь все осмотрят и дадут рекомендации, которые надлежит исполнять. Понял меня, дуралей?

— Пон, вашсиясть!

И в сопровождении дворецкого мы отправились осматривать дом, хотя и без того было ясно, что ни один преступник не сможет проникнуть сюда незамеченным.

Глава 11

Новые имена, покупки и корсет

В усадьбе его сиятельства князя Бахметьева мы пробыли еще почти час. Как и ожидалось, в доме особых мер предосторожности не требовалось — проникнуть сюда незамеченным можно было лишь нацепив шапку-невидимку, а поскольку подобных вещей в обиходе пока не встречалось, то и беспокоиться было не о чем.

Я лишь указал Силантию держать окна первого этажа закрытыми и дважды в час совершать обход вкруг особняка, особо уделяя внимание всяким темным местам, где можно притаиться.

Дворецкий заверил нас, что все рекомендации будут выполнены в точности, и мы с генерал-полицмейстером покинули усадьбу.

Когда я вернулся домой, было уже около полудня. Гаврила с Катериной сидели в гостиной, развалившись в креслах, и чаевничали, заедая калачами с медом. Налив бокал вина, я подсел к ним и отломил половину калача.

— Как дела, Алёшка? — поинтересовалась Катерина.

Лицо у нее было светлое, светящееся, словно само солнышко подсвечивало его изнутри. И сейчас, при свете дня, я заметил маленькие точки конопушек у нее на носу. На щеках краснели пятна румянца, а тонкие губы сладко блестели от меда. Светлые волосы, которые утром у нее были скручены на затылке в тугой узел, сейчас она распустила, обвязав себе высокий лоб какой-то синей лентой, найденной должно быть где-то среди вещей моих сестер.

Короче говоря, выглядела она великолепно. С другой стороны, даже растрепанная, босая и завернутая в мой собственный плащ, она и вчера казалась мне не менее великолепной. Может быть это от того, что я просто не способен оценивать ее критически?

Но с чего бы это? Только влюбленные дурачки не могут трезво оценивать девицу, к которой испытывают чувства. Но я ведь не влюбленный. И не дурачок.

— Хороши дела, грех жаловаться, — ответствовал я. В один присест допив вино, потыкал калачом в чашку с медом и откусил. — Вот только некогда нам тут рассиживаться с калачами. Потому как у нас с вами… с тобой дело сегодня большое намечается!

— Какое еще дело? — удивилась Катерина.

— Нужно посетить портниху, чтобы она срочным порядком наряды Лизины на тебя подогнала. И еще пару новых платьев заказать надобно. На будущее.

— Чего это вдруг? — не поняла Катерина.

— А того это, что нынче вечером мы с тобой отправляемся на ассамблею в усадьбу к сиятельному князю Бахметьеву, — объявил я торжественно.

— К Бахметьеву? — переспросил Гаврила, отхлебывая чаю. — Афанасию Ивановичу?

— К нему самому. А ты знаком с ним никак?

— Да знаем, как не знать-то? Давным-давно дело было правда, еще когда дед нынешнего императора на престоле сидел. Последние годы уже, правда. Со шведом тогда воевали. Батюшка ваш Федор Иванович с Бахметьевым и Шепелевым в одном полку служили, с одного котла ели, с одной бутылки пили. Рубились они тогда славно! Сейчас так и не рубятся уже поди. Вусмерть рубились, в опилки, куски мяса так и летели во все стороны… А теперича, выходит, ассамблея у Афанасия Ивановича.

— Выходит так. — Я пожал плечами. — Времени у нас немного. Так что ты, Гаврила, поторопись, запрягай экипаж. Скоро выезжаем.

Гаврила поставил на столик свою чашку и проглотил остатки калача.

— А ты слышал, барин, что кузина твоя медицине обучена? — спросил он, вытирая ладони себе о грудь. — Золото, а не девица! Кофий мне пить запретила, ровно как и чай крепкий. Говорит, от этого давление в сосудах повышается, и они лопнуть могут в любой момент. Так что кофий мы теперь не пьем, барин.

Сообщив мне эту новость, Гаврила отправился готовить карету.

Я же вопросительно посмотрел на Катерину, которая пила чай, прикрыв довольное лицо большой чашкой — только глазки карие с голубой окантовкой стреляли по сторонам лучащимися искрами.

— Это правда? — спросил я. — Никогда не слышал, чтобы девицы имели медицинское образование.

Катерина сразу нахмурилась.

— К твоему сведению, я закончила медицинский… медицинскую школу, и даже немного успела полечить людей! — заявила она с вызовом.

— И где же такая школа находится? — поинтересовался я.

Без всякого умысла, просто поддерживая беседу. Но потом вдруг понял, что вопрос мой выглядит так, будто я пытаюсь загнать слабоумную в угол. И мне стало неприятно от этого. И почему-то немного стыдно.

Катерина между тем смотрела на меня пронзительно и отчаянно кусала себя за губу. Но не отвечала. Тогда я решил немного ей помочь.

— В Москве, я слышал, имеется госпитальная школа, основанная еще полвека тому назад. Не ее ли ты имеешь в виду?

— Возможно, — ответила Катерина после продолжительной паузы.

— Но слушателей женского полу туда, кажется, не принимали?

— Возможно, — снова сказала Катерина.

— Но! — Я поднял вверх палец. — В порядке исключения, учитывая заслуги родителей и талант Катерины Романовой в лечебном деле, руководство госпитальной школы вполне могло принять указанную девицу в качестве слушательницы без предоставления пансиона.

Катерина хмыкнула.

— Не понимаю, о чем ты, — проговорила она, — но уверена, что так оно все и было.

— Я рад, что мы уладили этот вопрос! — Я хлопнул по подлокотникам кресла и поднялся на ноги. — Предлагаю отправиться к портнихе немедленно, у нас чертовски мало времени…

У портнихи проторчали изрядно. Пока Катерина примеряла одно платье, затем другое, пока снимали мерки для пошива третьего — я умаялся совсем торчать на улице, терзаясь, когда же закончится наконец это бесконечное ожидание.

Гаврила на козлах невозмутимо дымил трубкой и, кажется, дремал при этом. Не открывая глаз, он между делом сообщил мне, что курить ему девица Романова тоже запретила, и что занятие это не менее вредно для его сосудов, нежели кофий. Так что рассказывать ей, что он курит трубку вовсе не обязательно.

— Ох и настырная она! — сообщил Гаврила. — Если что в голову взбредет, как прицепится — не оторвешь! Что клещ твой…

Какой-то особой настырности я в девице пока не заметил, но мнению своего слуги был склонен доверять. Уж он-то женщин знает получше моего. Детишек у него хотя и нет, а вот женщин было предостаточно. Еще батюшка мой будучи живым, укорял его за эту слабость.

— А знаешь, барин, как Катерина наша называть меня удумала? — спросил Гаврила и покосился на меня, открыв один глаз.

Ну вот, здравствуйте! Скажите мне на милость, ну как еще можно называть человека, которого зовут Гаврила, кроме как Гаврилой?

Оказалось, что можно.

— Она зовет меня Гавр! — хвастливо оповестил Гаврила. — Красиво, да, Алёшка? Гавр! Будто я и не из деревни Дурандейки, а из какого-нибудь города Парижу. И на душе у меня от этой мысли так радостно становится, барин. Вот ты когда-нибудь бывал в Париже?

Спрашивает меня, как будто сам не знает, что ни в каком Париже я сроду не был.

— Не бывал, — ответил я ему угрюмо. — И ты не будешь. И зовут тебя Гаврила, а никакой не Гавр!

— А это ты девице своей скажи, — с плохо прикрытой хитрецой молвил Гаврила. — Ты у нее тоже вмиг из Алешки превратишься в какого-нибудь… Алекса! Терзает меня один вопрос, барин, вот только не знаю, осмелишься ты мне на него ответить или нет.

И сам молчит, ждет, когда я первый что-нибудь скажу.

— Ну давай уже, спрашивай! Не тяни, Гаврила, кота за яйца!

— Где ж ты, барин, отыскал эту девку? И для чего в дом к нам привел? С каким умыслом?

Вообще-то, мне от Гаврилы скрывать нечего. Я точно знаю, что если понадобится, он за меня и жизнь, и душу отдаст. Но не могу же я рассказать ему, как в здании бывшего лазарета она, совершенно голая, пыталась напасть на меня с палкой в руках!

— Без всякого злого умысла, Гаврила. Просто ей нужна была помощь. И я не мог отказать, понимаешь?

Гаврила выбил трубку о каблук сапога и тяжело вздохнул.

— Понимаю. Как не понять-то? На твоем месте я бы тоже не смог отказать… такой-то девице!

Пока мы ждали Катерину в экипаже, она пару раз выбегала к нам, чтобы испросить у меня дозволения купить еще вещей. То шляпку, которую на днях привезли якобы из самой Франции, то еще какие-то женские предметы, назвать которые вслух она так и не осмелилась, а только потрясла у меня перед носом растопыренной пятерней:

— Мне это совершенно необходимо, Алёшка! Девушке без этого никак! Не жопся, барин, денег-то навалом у тебя, поди!

За словом в карман она не лезла. Все нужные слова у нее всегда наготове были, но никто не мог знать заранее, какое именно она употребит. Так что домой мы вернулись с покупками, которые изначально делать и не планировалось. И даже ваза под цветы среди них оказалась. И где только она умудрилась ее взять? Убей бог не помню. И была эта ваза немедленно поставлена на камин в гостиной. А Гаврила, которого Катерина теперь действительно называла не иначе как Гавр, вызвался принести для нее цветов.

Сама Катерина немедленно направилась в свою комнату примерять перешитые наряды, а я прилег немного отдохнуть, да обмыслить все события, что произошли со мной за последние сутки.

Итак, гонец в Сагар, порванный волками в лесах под Новгородом… Жалко парня, но жизнью своей он расплатился за то, чтобы магам стал известен замысел светлейшего князя Черкасского о приведение в действие Немого Заклинания. Для чего ему это нужно, я не знаю, но свое дело я сделал — оповестил магистров магии о готовящемся событии. Теперь пусть они думают, как поступить далее. У них головы большие, не то что у нас, простых камер-юнкеров.

Теперь следующее. Катерина Романова, обнаруженная мной в заброшенном лазарете в состоянии умственного расстройства. Ну, или помешательства — тут уж кому как угодно. Девушка славная, весьма недурна собой и очень ухоженная, что говорит о том, что она не простых кровей.

Если не соврала насчет своего имени, то она из весьма знатного рода, хотя и не особо древнего. Новгородские и Московские Романовы с ней в родстве. А вот о Питерских Романовых я ничего не слышал, хотя моя новоявленная «кузина» уверяет, что она именно из Петербурга.

Ладно, об этом я еще подумаю, да поспрошаю осторожно у знающих людей. Может и найду ей родственников. Опять же, в этом свете наш предстоящий визит на ассамблею в усадьбу князя Бахметьева выглядит весьма полезным. Туда приглашено огромное количество питерской знати, и если Катерина в самом деле благородных кровей (а я в этом уверен), то очень может быть, что кто-то из родни ее там признает.

Хорошо это или плохо, судить пока сложно, но одно я знаю совершенно точно: в обиду я ее не дам.

И теперь третье: сама грядущая ассамблея. То, что генерал-полицмейстер Шепелев не сможет нынче вечером на ней присутствовать — это, конечно, на руку. Сие позволяет мне взять с собой на мероприятие свою «новгородскую кузину». Но как-то боязно мне одному там быть от лица всего сыскного приказу! Значит, один там за все и отвечать буду.

А вот как явится на эту ассамблею светлейший князь Черкасский! Или того пуще — сам государь-император со своей государыней Марией Николаевной, в девичестве Магда фон Ингельштром, сагарская прынцесска. В России ее не особо жалуют, потому как язык толком выучить она так и не сподобилась, да и наследника по сию пору родить не смогла (хотя, тут уж неизвестно чья больше вина — ее личная или же государя). Но, с другой стороны, и недовольства большого она не вызывала, поскольку личностью была тихой, беззлобной и почти совсем незаметной. Словно и не было ее вовсе.

Не дай бог чему случиться на ассамблее при императоре! Хотя, безопасность государя в ведении Тайной канцелярии, и я к ней никакого отношения не имею.

Рассуждая таким образом, я незаметно для самого себя и задремал. Ненадолго, впрочем. Проснулся от того, что меня кто-то теребил за плечо:

— Алёшка, проснись! Сумароков! Да проснись же ты!

Очнувшись, я приподнял голову. Рядом стояла Катерина, завернутая в одеяло — только глазюки торчат наружу.

— Катерина, ты что ль? — Я сел на кровати. — Что опять?

— Беда, Алёшка!

Я покосился на шпагу, которую оставил на столе, и прислушался. В доме было тихо, только через открытое окно доносились звуки с улицы: громыхала по булыжнику телега, где-то в соседних домах орали друг на друга коты, кто-то пьяно кричал.

— Какая еще беда? Ты почему в таком виде?

— Я платье не могу надеть!

— Это почему еще? — все еще ничего не понимая, я растер кулаками глаза.

— Там корсет затягивать надо. А я не могу сама, там без помощника никак не обойтись!

Я поднялся со скрипнувшей кровати. Катерина стояла передо мной и хлопала густыми ресницами. Мне вспомнилось, что сестрам в этом деле обычно помогала прислуга. Были у нас специальные девки для такой надобности. Или же они сами друг другу помогали. Вот только девок таких я в своем доме не держал, поскольку без надобности они мне были — в затягивании корсетов я не нуждался.

Но что-то делать с этим определенно было необходимо. Не идти же Катерине на ассамблею с незатянутым корсетом! Это дома она могла обвязаться тряпкой поперек — и все дела. Но если она в таком виде явится на ассамблею — чести это ей не сделает. Боюсь, позор на нее ляжет на всю оставшуюся жизнь. Могу себе представить заметку в «Петербургских ведомостях» о том, как девица Романова явилась на ассамблею в усадьбу князя Бахметьева с распущенным корсетом. Очень плохую услугу я ей окажу, если возьму с собой в таком виде!

Велев Катерине отправляться в свою комнату (теперь я даже и не вспоминал, что комната на самом деле была Олюшкина), я спустился вниз и вышел из дома. Проследовал на улицу и уже там осмотрелся.

Невидимые коты так и продолжали грозно орать друг на друга, но местонахождение свое ничем не выказывали. Двое пьяных мутузились в пыли, а какая-то баба с ведрами пыталась их растащить. На углу улицы сидела девка-цветочница и время от времени визгливо кричала: «Цветы! Берите цветы!» Замолкала на какое-то время, а затем вновь принималась визжать: «И щавель! Берите свежий щавель!»

Я подошел к ней и остановился, уперев руки в боки. Девка сразу замолчала и уставилась на меня снизу-вверх испуганными васильковыми глазами. Было ей лет тринадцать. Из-под белого платка выбилась русая прядь и упала ей на конопатый нос. Девка то и дело дула на нее, но прядь упрямо возвращалась на нос.

— Цветочки, барин? — предложила мне девка и протянула маленький букетик.

Я помотал головой.

— Тогда возьми щавель! — она протянула мне другой букетик, но уже из щавеля.

— На кой черт мне твой щавель? — спросил я недовольно.

— Пирожки сделаешь. Вкусные. У меня мамка делает, мне нравится.

— А ты чья такая?

— Мамкина.

— Имя твое как?

— Прасковья. Парашка, знач-ся.

— Пошли со мной, Парашка. Работа для тебя есть.

Парашка вцепилась в свою корзинку и уставилась на меня испуганно.

— Не пойду, барин! — пискнула она. — Хоть режь меня, не пойду!

Я озадаченно сдвинул брови.

— Это почему еще?

— Ты меня в свой дом заманишь, вином колдовским опоишь и оженишься на мне. А я и отказать не смогу, потому как ты вон какой красивый. Так и останусь я у тебя — вино пить и ублажать тебя всячески. А там и детки пойдут, да немало, штук восемь. А что? Я девка справная, здоровая, нарожать много могу! А мамку мою кто кормить будет? Помрет она без меня совсем… Нет, барин, не пойду, и не уговаривай!

Я даже опешил от такого неудержимого потока девичьих фантазий. Руки в стороны развел, но слов не нашел и вновь опустил их бессильно. Только что я был молодой и вольный камер-юнкер, помощник генерал-полицмейстера, и вдруг стал отцом огромного семейства с пьяницей-женой.

— Что притих, барин? Цветочки покупать будешь?

— Замолчь, дуреха! — прикрикнул я. — Бери свою корзинку и топай за мной. Никто тебя трогать не станет. Кому ты такая нужна? В доме барышне помощь требуется, корсет затянуть надобно. Умеешь корсеты затягивать?

— Сама не затягивала, — честно призналась Парашка. — Но видеть видывала, как это делается. Там ума много не надобно, только силушка. А силушка у меня есть! — она подняла кулачки и потрясла ими, показывая мне свою силушку.

— Иди за мной…

— А букетик купишь?

— Да куплю я твой дурацкий букетик! Всю корзинку куплю! Давай ее сюда!

Я забрал у Парашки корзинку, сунул ей взамен мелкую монету, и мы пошли в дом.

Глава 12

И снова усадьба сиятельного князя

Парашка оказалась весьма смышленой. Катерина тоже осталась девкой довольна, но услышав ее имя, почему-то наморщилась.

— Что за имя у тебя дурье — Парашка? Нельзя так людей называть!

— Отчего же? — удивилась Парашка. — Имя как имя. Меня все так кличут.

Но Катерина несогласно помотала головой.

— Я тебя буду называть Прасковья, и никак иначе.

— Так я и есть Прасковья, — удивилась Парашка.

— Ой, всё! — Катерина махнула на нее рукой. — Помоги мне с платьем лучше, чем болтать по пустякам. Нам с Алешкой скоро на ассамблею ехать!

Похоже было, что ей и самой не терпится посетить ассамблею. На этом я покинул комнату Катерины, плотно прикрыв за собой дверь. Пора было и себя привести в порядок по такому случаю.

Долго с выбором я не страдал. Оделся в черный с серебром костюм, выбрал широкополую шляпу с павлиньим пером (точно такую же я потерял, когда добирался в деревню к Фальцу) и спустился в гостиную — дожидаться Катерины. Проходя мимо ее комнаты, я услышал крики, стоны и писки. Затягивание корсета — дело хитрое, чисто женское, и мужчинам в него лучше не соваться. Целее будешь.

В гостиной я просидел еще около половины часа, читая старый листок «Петербургских ведомостей», когда на лестнице наконец появилась Катерина. В подогнанном Лизином платье и той самой шляпке с цветами, что якобы привезли из самой Франции. Хотя, может быть и впрямь из Франции, почем мне знать? Судя по той сумме, которую пришлось оставить у портнихи, ее смело могли привезти и из Америки.

Катерина остановилась на верхней ступеньке, убедилась, что я на нее смотрю, и покрутилась, демонстрируя наряд. С губ ее не сходила улыбка.

— А? — спросила она. — Каково? Что молчишь, Алёшка? Или язык отнялся?

Язык у меня и в самом деле отнялся — до того она великолепно выглядела, но признать этого напрямую я не мог. Опасался быть осмеянным.

— Лизавета Федоровна — моя сестрица — покупала для себя только лучшие наряды, — заметил я сдержанно. — А шляпка действительно к этому платью весьма подходит.

Катерина сразу наморщилась и показала мне язык.

— Ты такой скучный, Сумароков! — заявила она, спускаясь вниз. — Мог бы и выразить свое восхищение.

Я потер себе шею. «Выразить восхищение»… А где я слова для этого найду? Таких слов-то, наверное, еще и не придумали! Признаюсь честно: более желанных женщин я в своей жизни не встречал. Все в ней было идеально, даже платье с чужого плеча. И даже манеры ее, которые многим показались бы странными, вызывали у меня не отторжение, а странное томление в груди.

Знать бы только, что всё это значит. Была бы матушка рядом, она смогла бы мне всё объяснить. Но матушка сейчас далеко.

— Выражаю свое восхищение, — ответил я весьма холодно.

Катерина махнула на меня рукой:

— Расслабься, Сумароков. Ты весь пятнами пошел.

Я торопливо растер щеки и, чтобы скрыть смущение, спросил:

— А Парашка где же?

Катерина уже спустилась вниз и подошла ко мне, натягивая на руки очень узкие голубые перчатки.

— Убила я ее, — сказала она. — И в землю закопала. Вот этими самыми руками.

Я опешил. Тут уж было отчего.

— Как же так⁈ Нормальная же девка была, вроде…

Катерина глянула на меня и прыснула в ладошку.

— Видел бы ты себя, Алёшка! Ты что — и правда поверил? Да в комнате она у меня, порядок наводит! Я решила её себе оставить. Жалование ей определим. И столоваться у нас будет. Девка смышленая! Только отмыть её нужно. Ссаными тряпками воняет.

Второй раз за день я почувствовал себя отцом огромного семейства. Только жены у меня теперь было две. Одна пьяница, другая сумасшедшая.

Выходит, Катерина уже сама всё решила. И даже жалование Парашке пообещала. Хотя я мог бы из деревни привезти двух таких же крепостных девок, горничному делу обученных. И на жалование не пришлось бы тратиться.

Наверху хлопнула дверь, появилась Парашка и, торопливо перебирая ногами, спустилась вниз. Остановилась перед нами с видом обманчиво покорным.

— Что ещё делать прикажешь, барин?

Вздохнув, я развязал кошелек, достал монету и положил ее на стол.

— В доме приберись начисто. Воды натаскай — в дом да в баню. Продуктов купи, но когда уходить будешь, дверь запереть не забудь. Вот ключ! — Я потряс ключом и положил его на стол рядом с монетой. — Комнату я тебе определяю внизу, рядом с кладовой. Это вон там, по коридору за лестницей. А ежели уворуешь чего, барышня сама тебя зарежет и в землю закопает. Ясно?

Глядя на девку в упор, Катерина провела себе пальцем по горлу и затрясла головой, изображая умирающую. Парашка испуганно вскинулась, даже глаза вытаращила.

— Ясно, барин, ясно! Всё сделаю, ничего не уворую, никого в дом не пущу!

— Вот и отлично! — объявила Катерина и довольно сильно хлопнула Парашку по плечу. — Весело тебе провести время, Прасковья…

И мы наконец отправились на ассамблею. Было ещё, конечно, несколько рановато, но я хотел перед началом проверить, как были исполнены наши с генерал-полицмейстером рекомендации.

Когда подъехали к имению князя Бахметьева, я сошел с экипажа и подал Катерине руку, помогая ей спуститься. Потом оповестил Гаврилу:

— Освобожусь не ранее полуночи, а то и позднее. Сейчас отправляйся домой, да за девкой там проследи. Мы ее у себя пока оставили, барышне прислуживать… А уже ближе к ночи возвращайся за нами. Понял меня, Гаврила?

— Понял, барин, как же не понять. Только не Гаврила я теперь, а Гавр! Коль не веришь — у барышни своей спроси.

Гаврила весело подмигнул Катерине и всколыхнул поводья. Экипаж с цоканьем и стуком покатился по дороге. Катерина смутно улыбалась вслед удаляющейся повозке.

— Замечательный у тебя слуга, Алёшка, — сказала она, когда экипаж скрылся из вида. — Забавный такой дядька. Безобидный совсем.

— Безобидный? — усмехнулся я.

Она меньше суток знакома с Гаврилой, потому он и кажется ей безобидным. Ничего она не знает пока ни о войне со шведом, ни о турецком походе. И как «безобидно» он там себя проявил. Хотя и не обязан был вовсе — ведь не солдат он был, а просто дворянский слуга.

Да и не это главное. В военных походах он лютовал за Русь-матушку, за царя-батюшку, да за барина своего — и тут его можно понять. Но что она скажет, когда узнает, что до того, как пойти к батюшке моему в услужение, Гаврила был лихим человеком? Разбойной шайкой наш Гаврила командовал и людишек разных грабил да резал. И даже прозвище у него было тогда соответствующим: Гаврила-лиходей.

Такой вот он у меня «безобидный»! И даже кофий теперь не пьет, чтобы, не дай бог, какой сосуд не лопнул. О здоровье своем беспокоиться начал.

— Гаврила безобидным кажется оттого, что тот, кто его обидел, недолго на этом свете задержался, — пояснил я. — И ничего поведать не может.

Приподняв брови, Катерина понимающе покивала.

Мы прошли в ворота мимо двух гвардейцев в мундирах Семеновского полка, при шпагах и ружьях, в белых напудренных париках. Мне вспомнилось отчего-то, что брат генерал-полицмейстера Шепелева, Семен Петрович, командовал как раз Семеновским полком. Уж не испросил ли Яков Петрович у брата своего помощи, дабы усилить охрану предстоящей ассамблеи?

Весьма может быть. Я слышал, они в весьма тесных отношениях, и часто наносят визиты друг к другу.

За воротами нас встретил дворецкий Силантий, одетый все в ту же шикарную шитую золотом ливрею, и испросил наши пригласительные. Я протянул ему билет, и дворецкий некоторое время изучал его, беззвучно шевеля губами. Вероятно, грамоте он был обучен, но высокой скоростью чтения не отличался. Пришлось ему помочь.

— Билет выписан на имя генерал-полицмейстера Шепелева, — пояснил я. — К сожалению, Яков Петрович не может явиться лично, а потому интерес сыскного приказу на ассамблее буду представлять я.

Силантий кивнул и сунул билет себе за спину, откуда вдруг вынырнул лохматый карлик, разодетый по-петушиному броско. Странно даже, что я его сразу и не приметил. Схватив билет, карлик бросил его в высокий ящик, который прижимал к груди, и вновь спрятался за спиной Силантия. Тот в свою очередь низко поклонился и обеими руками указал вдоль дорожки, ведущей к особняку.

— Милости просим, Алексей Федорович! Вас и барышню вашу. Желаем приятно провести время на нашей ассамблее!

Я хотел уже было направиться вперед, но Катерина придержала меня за рукав.

— Время не проведешь! — заявила она неожиданно.

Силантий был явно озадачен подобным заявлением. На лице у него застыло выражение полного отупения.

— Что, простите, сударыня? — пробормотал он. — Не могу взять в толк, о чем вы?

Катерина поправила ему воротник на ливрее и свойски шлепнула по щеке.

— Скажи-ка мне, мил человек, а будут ли сегодня подавать утиную грудь под брусничным соусом? — поинтересовалась она.

— Э-э-э… — протянул Силантий. А потом вдруг просиял. — Сделаем! Никаких препятствий для этого не вижу, сударыня! Немедленно отдам соответствующие распоряжения!

— Отдай, голубчик, отдай, — с улыбкой сказала Катерина. — Давно утиной грудкой не баловалась.

При этом она строго взглянула на меня. Я только коротко развел руками. И потянул Катерину вперед по дорожке.

Мы шли неспеша, Катерина при этом критически рассматривала статуи с изображениями библейских сюжетов и греческих мифов.

— Нравится? — полюбопытствовал я.

Катерина пожала плечами.

— Неплохо, но уж больно похоже на подделку.

— А это и есть подделка, — пояснил я. — Если ты пытаешься отыскать здесь следы высокого искусства, то напрасно. У князя Бахметьева есть специальный скульптор, которого он выписал из Италии. Так он по заказу князя лепит такие статуи десятками. Сейчас я кое-что тебе покажу…

Мы уже дошли по конца широкой дорожки и свернули на боковую, узкую. И сразу наткнулись на еще одного Семеновского гвардейца с ружьем на плече. Он медленно маршировал вдоль дорожки, при этом нас с Катериной он словно бы не замечал.

Я с удовлетворением отметил, что на обочинах теперь торчали недавно вкопанные столбы с крючками, на которых висели масляные лампы, закрытые стеклянными колпаками. Конечно, сейчас они не светились, но зажечь их можно было в любой момент.

Что ж, рекомендации сыскного приказа здесь исполнялись с совершенной точностью. И это не могло не радовать.

Потянув Катерину за руку, я свернул в узкий боковой проход, и мы очутились на одной из потайных полянок со скамейками под срамными статуями. Катерина пришла в неописуемый восторг.

— Вау! — воскликнула она. — Как удобно придумано! И скамейки-то какие широкие! При необходимости на них и прилечь можно, тебе не кажется?

Мне казалось.

— Вдвоем! — добавила Катерина.

Я только кашлянул в кулак, покашиваясь на статую голой девицы с огромной грудью. Катерина умудрилась заметить мое мимолетное внимание к формам статуи и со смешком пихнула меня в плечо.

— Что, Алёшка — понравилась девка? Да, такие-то титьки кому угодно понравятся!

Я снова хотел кашлянуть в кулак, но подавился собственной слюной и раскашлялся не на шутку. Катерине даже пришлось по спине меня похлопать, чтобы приступ прошел.

— Ты живой, Сумароков?

— Живой, живой… — морщась, я потер кадык.

— Это хорошо. А то я испугалась, что ты сейчас помрешь, и ассамблею я уже не увижу.

— Да увидишь ты ассамблею! — огрызнулся я. — Никуда она не денется. Только ничего интересного на ней не предвидится. Просто толпа знати будет есть, пить да разговоры разговаривать. В карты ещё играть будут. Вот ты умеешь в карты играть?

Катерина помотала головой.

— Не любительница.

— Я тоже не охоч. Изредка лишь с приятелями своими по маленькой ставки сдаем, с Ботовым да с Гогефельзеным…

Вспомнив про Ботова, я подумал, что надобно наведаться в казармы да спросить про его здоровье. Может спасла его царица небесная, и не помер он от раны, полученной на дуэли? Хотя, чаще бывает наоборот. Бывает и дуэль шуточная — чисто бахвальства ради шпагами помахают, потычут, и крови-то совсем чуть-чуть пустят. А рана потом как гноем покроется, жар во все тело даст, а через неделю, глядишь — и богу душу отдал, любезный.

Вот и пошутили… Завтра же навещу Ваньку Ботова! А то ведь всякое может случиться, и послезавтра уже некого навещать будет.

Мы с Катериной вернулись на дорожку и направились к дому, встретив по пути еще одного гвардейца. Около искусственного пруда Катерина остановилась и с восхищением осмотрелась. В пруду плескались рыбы, журчала вода в фонтанах, а струи их складывались во множество маленьких радуг.

— Лепота! — объявила Катерина. — Версаль, не иначе!

— Ты была в Версале? — удивился я.

Она помотала головой.

— Нет, не была. Только… э-э-э… на картинках видела. Мне кажется, этот князь Бахметьев хотел сделать себе маленькую копию французского Версаля.

— И как ты полагаешь: у него это получилось?т

Катерина задумчиво выпятила губки — даже маленький пузырек надулся и лопнул между ними.

— Да как тебе сказать, Сумароков… Вот представь, что тебе подадут на обед пирожок с луком и будут уверять, что это настоящий мясной пирог. Ты в это поверишь?

— Не очень.

— То-то и оно, Алешка. То-то и оно… Ну давай, веди меня дальше, мой рыцарь! Показывай, что тут есть еще интересного.

Заходить в дом мы не торопились. Я хотел еще обойти особняк, чтобы проверить как там обстоят дела с моими рекомендациями. Обогнув дом, мы оказались на огромном заднем дворе. Здесь на зеленой лужайке, окруженной высоким кудрявым кустарником, несколько девушек и молодых людей, громко смеясь, играли в серсо. Молодые люди держали в руках обнаженные шпаги, а девушки бросали деревянные кольца. Задачей молодых людей было все эти кольца поймать.

Я слышал, что игра эта появилась благодаря одному забавному случаю. Некая благородная дама прослышала об измене своего муженька и прогнала его из дома. Когда же он стал умолять впустить его обратно, то швырнула обручальное кольцо в раскрытое окно. А он, не будь дураком, вскинул шпагу и поймал это кольцо на самый кончик клинка. И вернул кольцо женушке. Так и помирились.

Я полагаю, что у него это получилось случайно. Просто поднял шпагу, а кольцо на него само прилетело. Или же он был весьма сильным магом со способностью замедлять течение времени, и ему не составило особого труда поднести свой клинок к медленно приближающемуся к нему кольцу и просто вставить его в отверстие.

Впрочем, игроки в серсо сейчас меня не особо интересовали. Я уделял внимание окнам и убедился, что и здесь Силантий исполнил мои предписания в точности: все они на первом этаже были закрыты. И даже тенистые кусты, разросшиеся под некоторыми из окон, были спилены совсем недавно, и ветви от них аккуратными охапками лежали вдоль стены, дожидаясь пока их отсюда вынесут.

— Я тоже хочу поиграть в серсо! — объявила вдруг Катерина. — Никогда раньше не играла в серсо.

— Обязательно поиграем, — пообещал я, осматривая окна второго этажа. — Немного позже. Мне нужно закончить осмотр.

— Зато я сейчас совершенно свободен! — услышал я у себя за спиной. — Могу составить вам компанию!

Я развернулся. В нескольких шагах от нас стоял молодой дворянин лет двадцати, разодетый в щегольский бело-синий камзол. Белая с опушкой треуголка смотрела своим передним углом на Катерину, ровно как и пара синих глаз этого незнакомца. Тонкие усики у него на верхней губе выглядели словно нарисованными, а бородка вообще казалась лишь полоской сажи. На боку у него болталась солидных размеров шпага.

В нескольких шагах от этого молодого человека стояла девушка лет восемнадцати-девятнадцати в персиковом платье и с какими-то лисьими чертами лица. Я уже давно обратил внимание, что многие люди напоминают мне тех или иных животных. Ванька Ботов, к примеру, весьма схож с котом, который был у меня в детстве. Такая же наглая круглая морда, усы топорщатся, как щетка, а волосы на голове отчего-то дыбом стоят.

А вот куратор Амосов здорово похож на медведя. И походкой, и лицом. Да что уж там — сам государь-император напоминает мне, извините за выражение, ежа! Да, да, того самого ежа, что жил у нас в поместье и даже в дом порой захаживал!

Так вот, девица, которая стояла неподалеку от щеголеватого молодого человека, напомнила мне лисицу. Рыжеватые волосы, виднеющиеся из-под шляпки, темные глаза, острый вздернутый носик. Рот ее был чуть приоткрыт, и я увидел ряд некрупных белых зубов. В другое время я счел бы ее весьма привлекательной, но сейчас почему-то ни одна из девушек не могла оставить у меня в сердце столь же яркого следа, как Катерина. Уж не знаю отчего так. Неплохо бы посоветоваться с маменькой по этому вопросу — уж она точно знает ответ.

Ну, а пока…

Глава 13

Ссоры, карты и танцы

А пока спутник этой девицы-лисицы объявил:

— Зато я сейчас совершенно свободен!

И я моментально понял, что, хотя они и прогуливаются здесь вместе, но пару не составляют.

— Кристоф, папеньке это не понравится! — заявила девица-лисица, и стало окончательно ясно, что она просто сестра щеголеватого молодого человека.

— Кристоф, вы слышали? — сказал я пренебрежительно. — Папенька вряд ли одобрит вашу невежливость.

Катерина тронула меня за руку и коротко кивнула на шпагу молодого человека, за эфес которой он сразу же схватился. Я заметил это движение и усмехнулся.

— Вы изволили назвать меня невежей, сударь⁈ — воскликнул Кристоф.

Я с неохотой покачал головой.

— Я всего лишь указал вам, молодой человек, что с вашей стороны было невежливо предлагать незнакомой даме свою компанию.

Наше общение с этим господином длилось всего полминуты, а он меня уже жутко нервировал. Бывают же такие типы! Всего лишь одним своим видом, манерами да парой слов они способны вызывать у окружающих раздражение.

— А с чего вы вдруг решили, сударь, что можете мне указывать, что я могу предлагать даме, а что нет⁈ И кто дал вам право упрекать меня в невежливости⁈

В голосе его теперь слышалась злость. Должно быть я его сейчас раздражал не менее, чем он меня. С той лишь разницей, что он пришел сюда, чтобы развлекаться, а я же был вынужден здесь находиться по служебным обязанностям. И развлечения в мои планы не входили.

Однако, похоже, ссора разгоралась, как костер, в который подкинули сухих веток. Подобное развитие событий было для меня очень некстати. Но ведь не мог же я просто извиниться и отпустить этого наглого юношу с миром? Он может возомнить о себе бог весть что, и тогда уж точно жди беды. Таких горячих и дерзких лучше сразу ставить на место.

— Вам действительно интересно это узнать? — спросил я. — Тогда слушайте меня, молодой человек… Я вижу, глаза у вас на месте, а, значит, вы прекрасно видели, что эта дама пришла сюда в сопровождении мужчины. И тем не менее вы позволили себе без его дозволения заговорить с ней, хотя никогда ранее представлены не были. И даже предложили составить ей пару в серсо… Назвать вас невежей с моей стороны было большой ошибкой — скорее вы просто наглец!

Кристоф рванулся вперед, почти на четверть выдернув шпагу из ножен. Вероятно, он рассчитывал, что я сделаю то же самое, и мы сойдемся в лихой схватке прямо здесь, на лужайке перед особняком сиятельного князя Бахметьева. Или же надеялся, что его сестра-лисица схватит его за руку и не даст возможности обнажить шпагу полностью.

Но он ошибся. Лезть в драку очертя голову я не стал, да и сестра не пыталась его удержать. А потому вышло, что он сам себя поставил в дурацкую ситуацию, замерев на месте с чуть выдернутой из ножен шпагой. Лицо его сразу приобрело не очень уверенное выражение.

— Сударь! — голос его предательски «дал петуха». — Вы позволили себе сказать лишнее, и я буду вынужден скрестить с вами шпаги!

Ну надо же! Подозреваю, ему совсем недавно позволили носить настоящую шпагу, и он теперь не может дождаться, когда же появится шанс пустить ее в ход. Да и на эту ассамблею он нацепил ее лишь для пущего бахвальства. Ношение оружия на таких мероприятиях не запрещено, но все же подчеркивает служебный характер визита его обладателя.

Взять, к примеру, меня. Шпага на моем поясе вовсе не означает, что я собираюсь использовать ее по назначению, а говорит лишь о том, что прибыл я сюда не развлечения ради, а по делам государевой службы.

А этому мальчишке, подозреваю, просто хочется казаться тем, кем он на самом деле не является. И ему еще повезло, что он наткнулся именно на меня. Причем именно сегодня, когда у меня куча дел.

— Скрестить шпаги? — презрительно повторил я. — Да ну? Вы в своем уме, молодой человек? Я нахожусь здесь по делам службы и не располагаю временем преподносить уроки всякого рода юнцам. Если вы сейчас изволите обнажить свою шпагу, я прикажу гвардейцам арестовать вас и отправить в каземат, где вы сможете слегка остыть и обдумать свое поведение!

Послышался звонкий хлопок, с каким Катерина врезала кулачком себе по ладошке.

— Есть! — воскликнула она. — Круто ты его обломал!

Горячий парень Кристоф, его сестра-лисица и я вместе с ними одновременно посмотрели на нее с одинаковым недоумением. Катерина сразу опустила руки и скромно потупилась.

— Извините, — сказала она. — Я вас прервала. Продолжайте, продолжайте…

Должен заметить, речь моя Кристофу совсем не понравилась. Не такого развития событий он ожидал. Я даже подумал было, что горячая юношеская кровь совсем затмит ему разум, и в приступе гнева он окончательно утратит способность трезво оценивать ситуацию. И накинется на меня с обнаженным клинком, как бойцовый петух на ярмарке.

Но этого не случилось, хотя тяжелое прерывистое дыхание молодого человека и его разъяренный взгляд говорили о том, что именно этого он и желает. Но к чести его все же стоит заметить, что разум у него взял верх.

— Вы изволите прикрываться делами службы? — прорычал он глухо. — Что ж, сегодня я не стану вас отвлекать от ваших обязанностей. Но завтра на рассвете вы можете встретить меня на дороге у Волкова поля. И можете не беспокоиться: надолго я вас не задержу. Мне хватит и двух минут, чтобы проткнуть вас, сударь!

— Не могу не ответить вам тем же, — со смешком отозвался я. — Итак, до завтра, молодой человек! — Я повернулся к его сестре и коротко поклонился одной головой. — Сударыня…

Девица-лисица посмотрела на меня несколько испуганно. А потом схватила брата за рукав.

— Папеньке это точно не понравится! — пробормотала она.

Отвернувшись от них, я продолжил свой путь вкруг особняка. Катерина шла рядом, но не успели мы сделать и десятка шагов, как за спинами послышался торопливый топот. Я резко развернулся. Нас догонял Кристоф. В нескольких шагах он остановился и поднял руку.

— Эта… — сказал он, потрясая пальцем. — Забыл совсем… Имя⁈ Как ваше имя, сударь⁈ Не могу же я драться с вами, не зная вашего имени! Вдруг вы этого даже не достойны?

— Алексей Сумароков, камер-юнкер, — со льдом в голосе ответил я. — Вам не о чем беспокоиться, юноша, с вами скрестит шпагу дворянин из весьма древнего рода.

— Сумароков, — повторил Кристоф, словно пробуя на вкус мою фамилию. — Из Московских Сумароковых?

— Новгородских, если изволите, — терпеливо ответил я. — Вы удовлетворены? Извините, у меня еще дела!

— Бывал я в Новгороде! — кивнул Кристоф. — Не могу сказать, что мне там слишком понравилось.

— Вы просто не в тех местах бывали, — пояснил я. — А сейчас позвольте откланяться.

Отвернувшись, мы с Катериной продолжили свой путь. А неугомонный Кристоф все же крикнул нам вслед:

— Мое имя Кристоф Завадский! Завадский, сударь!

— Да поняли мы уже! — бросила ему в ответ Катерина, даже не повернув головы. И негромко добавила: — Вот зануда припадочная…

Мы прошли стену особняка до конца и свернули за угол. И взору нашему сразу предстали несколько шатров колоссальных размеров, расставленных на кажущемся бескрайним зеленом поле. Было их семь или восемь, но сосчитать в точности не представлялось возможным, потому что они закрывали друг друга. Внутри этих шатров находились столы, и цепочки лакеев в шикарных ливреях сновали туда-сюда с подносами на растопыренных пальцах.

Звенели бутылки и бокалы, звякали ножи и вилки. Мимо нас то и дело проносили огромные блюда с различными фруктами: яблоками, грушами, сливами. Но кроме привычных плодов были здесь и даже апельсины с ананасами, кои мне однажды уже доводилось пробовать во время одного из ужинов при дворе покойного императора.

Горячих блюд пока не выносили — наверняка их будут подавать, когда все гости соберутся и рассядутся. Впрочем, времени до этого часа оставалось уже не так много.

— Нормальная такая вечеринка, — заметила Катерина. И подергала меня за рукав. — Слушай, Алешка, а чего ты взъелся на этого мальчишку? Ну предложил он мне сыграть с ним в серсо — и что с того? Не убивать же его за это!

— Я просто напомнил ему о правилах приличия, и только лишь, — ответил я. — Никто не заставлял дурака бросать вызов.

— И что теперь? Завтра ты убьешь его?

Я повернулся к ней и, наверное, впервые за этот вечер взглянул ей в глаза. В отчаянно карие с голубой окантовкой глаза, в которых так и хотелось утонуть.

— Это дуэль, — пояснил я. — Либо я убью его, либо он убьет меня. Кто знает заранее, как все сложится? Нынче подобное сплошь да рядом случается.

— И ты говоришь об этом вот так вот спокойно⁈ — изумилась Катерина. — И тебя ничуть не страшит мысль, что, возможно, завтра тебе придется умереть? Или убить этого… сопляка?

— Ну отчего же не страшит? Очень даже страшит! — честно признался я. — Но что ты хочешь от меня, Катенька? Чтобы я побежал извиняться перед этим наглецом?

Катенькой я назвал ее совершенно случайно — как-то само собой вырвалось. И мне понравилось, как прозвучало это имя из моих уст. «Катенька»… Нежно так, как котенка позвал.

А Катерина, похоже, не обратила на это внимания. Или сделала вид, что не обратила.

— Не обязательно извиняться. Но и колоть друг в друга шпагой тоже нет нужды. Поговорите, выпейте пустырника. Можно и просто… на кулаках подраться! Морду набить, так сказать.

— Морду? — я нахмурил брови. — Да что ж мы — в кабаке в пьяном угаре, али смерды какие? Голь перекатная? Они потому морды друг другу и колотят, что им запрещено шпагами владеть. А ежели шпаги у них были, то давно бы друг друга перерезали.

С нервным смешком я покачал головой.

— Тоже скажешь — «морды бить»! И представить себе не могу, как я скажу ему: «А давай, Кристоф, не на шпагах биться, а морды друг другу колотить станем!» Вот смеху будет!

Сказал я это, а сам вдруг подумал, что неплохо было бы, если бы Ванька Ботов и Мишка Гогенфельзен тогда не шпагами махать начали, а просто по сусалам друг другу кулаками наколотили — и весь сказ! И не метался бы Ванька сейчас в бреду горячечном в казармах лейб-гвардии Преображенского полка. В крайнем случае нос бы сломанный лечил.

— А если завтра Кристоф в тебя шпагой удачно ткнет? — не унималась Катерина. — Если ты завтра помрешь? Мне-то что делать прикажешь⁈

Я слегка опешил.

— Да как же я могу тебе приказывать, Катерина? — пробурчал я. Хотел снова назвать ее «Катенькой», но язык в этот раз не повернулся. — Но ежели что случится со мной, то можешь оставаться в моем доме, покуда память к тебе не вернется. А там, глядишь, и вспомнишь, где родня твоя живет. И Гаврила тебя к ним вмиг доставит.

Мы оба на некоторое замолчали, наблюдая, как суетятся вокруг многочисленные лакеи, ловко огибая нас с подносами на пальцах. Потом Катерина сказала невесело:

— Дурак ты, Алешка… Ладно, утро вечера мудренее. Пошли глянем, чем нас сегодня потчевать будут.

Мы неспешно направились к шатрам, обошли их все, а затем двинулись дальше вкруг особняка. Там располагалась глухая часть парка. Дорожки были более узкими, а зеленые изгороди вдоль них — выше и гуще, хотя и пострижены были столь же аккуратно. Встречались и скамейки, но бесстыжих статуй заметно уже не было.

Закончив осмотр, мы вернулись к фонтанам у парадного крыльца особняка. Гостей уже прибыло немало. Они прогуливались парочками и небольшими компаниями, вели степенные беседы и порой приветствовали встречных чинными поклонами.

Заметил я среди гостей и знакомых. Собственно, присутствовал здесь весь высший свет Петербурга, и время от времени при дворе я встречался со всеми из них. Долгорукие, Шереметьевы, Алябьевы, Кутузовы, Брюсы, Мамоновы, Разумовские… И прочая, и прочая, и прочая. Но представлен я был, разумеется, не всем. Да и лицо мое, если и казалось кому-то из них знакомым, то напрягать память, чтобы припомнить, где и при каких обстоятельствах состоялась наша встреча, никто не собирался.

Кое-кто из гостей переместился внутрь особняка, где во всю шла карточная игра. Ставки здесь были не шуточные, и я отклонил приглашение Петруши Вяземского, моего приятеля, присоединиться к партии. К тому же на балконе уже начали собираться музыканты, а это означало, что скоро начнется танцевальная часть вечера. Народ со двора потянулся в дом. Вскоре стало достаточно тесно.

Я видел, что Катерина при таком скоплении людей чувствует себя не очень уверенно. На лице ее я замечал удивление напополам с растерянностью. Потянувшись к моему уху, она прошептала с жаром:

— Они все такие шикарные, Алешка! Такие шикарные!

Слышался в ее голосе и восторг и испуг одновременно. А глаза при этом смотрели так, словно вокруг творился какой-то невообразимый аттракцион. А ведь это была всего лишь очередная ассамблея — одна из многих, какие частенько устраивались в знатных домах Петербурга.

— Смотри, какие платья у этих дам! Они шикарные!

Тогда я решил проявить светскую учтивость.

— Красота ни одной из этих дам не может сравниться с твоею! — произнес я ей на ухо фразу, какую как-то раз услышал на одном из балов при дворе.

Катерина замерла, затем глянула на меня изумленно и наконец заливисто прыснула в ладошку.

— Сумароков, ты меня сейчас соблазняешь, что ли⁈ — спросила она, продолжая смеяться.

Я смутился. Непривычно было слышать такие откровенные фразы от девушки. Впрочем, Катерина вся была непривычная и какая-то… особенная!

— Да я… — я не находил слов от смущения. — Просто… Но ведь это правда!

— А хочешь я скажу тебе, в чем действительно заключается правда? — спросила Катерина. В глазах ее бегали крошечные чертенята.

— Скажи.

— Правда в том, Алешка, что вчера в том заброшенном доме ты видел меня голой и беззащитной, а потом полдороги нес на руках. И сейчас ты не можешь забыть этих ощущений. И хочешь, чтобы это повторилось еще раз! Я права?

Разумеется, она была права. Вот проницательная бестия! Я даже сладостно вздрогнул, когда вспомнил, как прижимал к себе ее беззащитное обнаженное тело… Но не мог же я ей об этом сказать?

Вместо этого я кашлянул в кулак и указал на балкон.

— Музыканты собрались. Сейчас начнется бал. Ты танцуешь?

Катерина медленно покачала головой.

— Вряд ли я смогу танцевать так, как танцуете вы, — ответила она.

— Кто это — мы? — не понял я.

— Да так… — отозвалась она неопределенно. — Забудь, проехали.

Она очень часто говорит загадками, и я к этому даже успел привыкнуть. Но то, что она помнит гораздо больше, чем хочет это показать — абсолютно точно. Знает свой возраст и имя, но не знает где живет в Петербурге — это ли не удивительно? И говор у нее какой-то странный. Милый, приятный, но странный. Она очень умная и уверяет, что имеет медицинское образование, но при этом совершенно не знает многих элементарных вещей. Да что уж там — она и на ночной горшок-то не знает как ходить!

— Сумароков, дружище, ты ли это⁈

Голос послышался из-за спины, и я сразу развернулся. В шаге от нас стоял Гришка Потемкин, старинный мой друг. По кабакам вместе хаживали, стихи девицам читали, а Потемкин так даже и сочинял их самолично. Пару раз я был у него секундантом, пару раз он был у меня. В общем, весело нам было. Сейчас он был разодет в пух и прах, так что даже смотреть было тошно. Камзол разноцветный, пуговицы на нем огромные, золоченые, а манжеты какие-то несуразные и свисают ниже пальцев. Павлин какой-то, а не Гришка. Но улыбается при этом так, что, глядя на него, самому улыбаться хочется.

Мы обнялись под заинтересованным взглядом Катерины.

— Потемкин, дружище! — Я с чувством хлопнул его плечу. — Ты шута на ярмарке ограбил, что ль? Скажи мне, где такие камзолы раздают? Чтобы я никогда в эту лавку не захаживал!

Гришка загоготал и тоже в свою очередь хлопнул меня по плечу. Пригладил рукава своей одежды.

— Нравится? Мне тоже! По большому знакомству сторговал, цены не пожалел. Теперь кошелек пустой, два дня не жрамши. Ну ничего, сегодня на этой ассамблее я наемся от пуза!

— Да уж наедайся, наедайся.

— А ты, я смотрю, не один здесь. — Гришка скосил глаза на Катерину. — Никак женился, пес?

— Если бы я женился, ты бы до сих пор пьяным ходил! — ответил я. Обернулся к Катерине: — Позволь представить: Григорий Потемкин, друг мой старый… — Вновь перевел взгляд на Гришку. — А это кузина моя из Новгорода, Катерина Романова. На лето погостить в Петербург приехали.

— Кузина… — как завороженный повторил Потемкин. — Я даже не знал, дружище, что такие кузины бывают.

Катерина, которая все это время наблюдала за нами с неподдельным интересом, вдруг хмыкнула и протянула Гришке руку.

— Целуй, — приказала она.

Потемкин должно быть в первое мгновение сам ошалел от такого счастья, потому что окаменел и даже не двигался какое-то время. Потом спохватился, учтиво шагнул вперед, взял Катерина за пальчики и прикоснулся к ним губами, не отводя глаз от лица девушки.

— Ну все, хватит! — Я хлопнул его по горбушке. — Распустил тут слюни. Не тронь чужое!

Продолжая улыбаться, Потемкин отшагнул от Катерины, приблизил лицо к моему уху и прошептал:

— Я так понимаю, брат Алешка, что и не кузина она тебе вовсе? Ты ничего не хочешь рассказать старому товарищу?

— Не сейчас, — ответил я. И поинтересовался между делом: — А скажи мне, друг Потемкин, чем ты думаешь заниматься завтра на рассвете?

— Спать! — нисколько не думая, ответил Гришка. — Определенно спать, и ничего более.

— А вот ты и не угадал! — разочаровал его я. — Завтра на рассвете тебе надлежит прибыть на дорогу на Волково поле. У меня там назначена встреча с одним мальчишкой, которого следует немного проучить. Что скажешь на это?

Гришка усмехнулся.

— Скажу, что ты всегда умел весело проводить время! Шпаги, кузины…

— Заткнись, — посоветовал я.

Я хотел сделать это шепотом, но в это мгновение грянула музыка, и мне пришлось почти прокричать эти слова Потемкину на ухо. Тот пожал плечами, снова пригладил рукава своего дичайшего камзола и объявил:

— Значит, завтра встретимся! Я заеду к тебе домой. А сейчас, друзья мои, вы как хотите, а я собираюсь потанцевать! — Он театрально поклонился мне: — Алешка… — Затем столь же театрально поклонился Катерине. — Кузина…

И, махнув рукой, растворился в толпе.

— Григорий Потемкин, говоришь? — сказала Катерина, с прищуром глядя Гришке вслед. — Я как-то иначе его себе всегда представляла. Но у вас здесь все не так, как видится на первый взгляд. Вот и Потемкин, мне кажется, должен быть намного младше.

Я несколько напрягся. Спросил удивленно:

— Ты о нем что-то слышала ранее?

Но Катерина покачала головой.

— Нет-нет, не обращай внимания… Слушай, Алешка, может выйдем отсюда, прогуляемся? Где-то меня дожидается утиная грудь под брусничным соусом…

Глава 14

Фейерверки и выстрелы. Ах, да — и утиная грудь!

Во дворе постепенно смеркалось, но я точно знал, что темноты сегодня не будет. Был самый разгар белых ночей, и солнце ныне никогда не пряталось за горизонт полностью, оставляя снаружи пригоршню смелых лучиков.

Тем не менее несколько работников с серьезными лицами готовили промеж фонтанов фейерверки. На длинных шестах устанавливались крутящиеся колеса, которые в нужный момент должны были озариться разноцветным пламенем, а за кустами прятались специальные пушки для огненных залпов. Там же я заметили и воздушных змеев — они должны были сыпать искрами с небес.

Наверняка в запасе были и другие чудеса, какие ранее народ не видывал. Петербургская знать всегда любила удивлять всякого рода новинками. Даже если и обходились они устроителям в кругленькую сумму.

Мы с Катериной направились в обход особняка к шатрам, и по пути очень удачно наткнулись на дворецкого Силантия. Катерина с довольным видом хлопнула в ладоши.

— Что ж ты, подлец, утиную грудь от меня прячешь⁈ — весело спросила она.

Силантий немного струхнул.

— Так ведь и не прячу, сударыня! — немного заикаясь ответил он. — Немедля прикажу подать… Васька! — заорал он проходящему мимо лакею. — Бросай все, тащи утиную грудь с брусничным соусом для госпожи… госпожи… — он умоляюще уставился на Катерину.

Но та и не думала ему помогать — продолжала строго смотреть на него, немного поджав свои влажные губы.

— Для госпожи Романовой, — сжалился я над дворецким. — Да поскорее там! И вот еще что… — остановил я его, кинувшегося было прочь. — Все предписания сыскного приказа выполнены в точности и в полной мере. За это хвалю тебя, Силантий. Молодца!

И жахнул ему по плечу так, что он даже присел. Тут же просиял от моей похвалы и побежал по своим делам.

Под ближайшим шатром мы с Катериной сели на стулья и подняли наполненные красным вином бокалы, которые нам немедленно поднес лакей. Отпили по глотку. Катерина блаженно закрыла глаза, задрав лицо кверху. Грациозная шея ее вытянулась, и я увидел на ней светлые полоски, тоненькие как ниточки.

— Алешка, можно задать вопрос? — спросила Катерина, не открывая глаз.

— Конечно, спрашивай.

— В честь кого город Санкт-Петербург получил свое имя?

— Ну это и младенцу понятно! Город святого Петра назван в честь святого Петра.

— Блин… — сказала Катерина, непонятно что имея в виду. И открыла глаза. — Я не об этом совсем! По чьему приказу он был построен?

Я посмотрел на нее удивленно. Она тоже смотрела на меня, и как всегда пронзительно щурилась, как бы говоря: «Не дай тебе бог, Алешка, назвать меня слабоумной!»

— Строительство Санкт-Петербурга было начато по указу первого императора российского Петра Первого, — ответил я с расстановкой.

— Петра Первого! — воскликнула Катерина, чему-то обрадовавшись. — Значит, он был!

Но неожиданно замолчала, довольная улыбка медленно сползла с ее лица.

— Ведь это был Петр Алексеевич Романов? — уточнила она осторожно.

Я недоуменно скривил губы.

— Почему же Романов? Трубецкой! Петр Михайлович Трубецкой! Первый российский император. Великий полководец и реформатор.

— Черт! — сказала Катерина и отвернулась. В один присест допила вино.

Откуда-то из-за спины тут же возник лакей, вновь наполнил ее бокал и сразу вновь исчез, словно его и не было.

— Спасибо… — рассеянно сказала Катерина.

Я уже знал, что многие общеизвестные факты вызывают у нее недоумение, но сейчас она выглядела совсем уж расстроенной. Неужели она и впрямь полагала, что первым российским императором был кто-то из рода Романовых? Конечно, несложно понять желание девицы оказаться в кровном родстве с правящей династией, но…

Хотя, что значит «но»? Романовы в свое время претендовали на престол наравне с Трубецкими, и если бы заседание Поместного Собора в ту пору пошло немного иначе, то вполне возможно, что сейчас я сидел бы за одним столом с девицей царских кровей.

Тут есть только один вопрос: а действительно ли Катерина принадлежит роду Романовых? Или же это просто ее фантазии?

Чтобы отвлечь девушку от грустных мыслей, я завел разговор на отвлеченную тему — начал рассказывать о фейерверках. И еще о том, к каким последствиям это может привести. Заодно поведал и о большом пожаре, случившемся лет десять тому назад как раз по причине неправильно запущенного фейерверка. Половину города тогда за одну ночь спалили. Вот это повеселились так повеселились! Славно погуляли, что и говорить…

Тут нам принесли утиную грудку под брусничным соусом, как и было обещано. Причем две порции — мне и Катерине. Сумерки постепенно сгущались, на поляне с шатрами начали зажигать светильники. За едой и беседой мы постепенно отошли от темы о царской крови и фейерверках. Поговорили о моих сестрах и матушке, затем я вспомнил пару курьезных случаев, произошедших со мной во времена моего камер-юнкерства, еще при прежнем императоре.

Рассказы эти развеселили Катерину — во всяком случае, смеялась она над моими байками вполне искренне. Выпили еще по бокалу, отчего в голове слегка зашумело. А тут и фейерверки грянули, и мы с бокалами в руках вышли из-под шатра, чтобы иметь возможность наблюдать, как разноцветные огненные фонтаны рассыпаются над усадьбой.

Шипели огненные мельницы, извивались пылающие змеи, а множество горящих фонарей, поднявшись к небу, сложились в витиеватый вензель «МТ». Что означало, несомненно, «Михаил Трубецкой», и было своего рода подарком императору, который на ассамблее сегодня отсутствовал, но мог лицезреть эти буквы из окон своего дворца. Я совсем не уверен, что у него получилось бы что-нибудь разобрать на таком расстоянии, кроме светящихся пятен. Но разве дело в этом? Наверняка на утро ему доложат, что на ассамблее у сиятельного князя Бахметьева были подняты в воздух «китайские фонари», которые сами собой сложились в инициалы царственной особы.

Когда фейерверки угасли, и стихло шипение огненных мельниц, гости, которые повысыпали из дома во двор, разразились аплодисментами и одобрительными криками.

— Шампанского, господа! — крикнул кто-то. — Предлагаю по этому поводу открыть шампанское!

Захлопали пробки, взвились пенные струи. Послышались дамские визги и смех. Звенели бокалы.

А потом посреди этого всеобщего веселья вдруг отчетливо хлопнул пистолетный выстрел.

Бдыж!

Катерина даже бровью не повела — она отнесла этот звук на счет очередной открытой бутылки шампанского. Но я-то мог отличить вылетающую из бутылки пробку от пистолетного выстрела.

Я резко развернулся на звук.

И снова: «Бдыж!» Затем послышался короткий крик, а следом — громкий стон. Отбросив в сторону бокал, я кинулся на выстрел, обратив внимание, что следом за мной кинулись еще несколько мужчин.

— Алешка, ты куда? — услышал я себе в спину удивленный голос Катерины. — Эй, Сумароков! А я?

Я увидел, что какой-то мужчина лет сорока на бегу налетел на стоящий перед ним стул, уронил его и сам рухнул на землю. Правда, сразу же вскочил и побежал дальше. Слева меня догонял Петруша Вяземский, неожиданно быстро перебирая своими коротким ногами.

Обогнув зеленую стену кустов, я резко остановился. Передо мной на траве лежал сиятельный князь Бахметьев и хрипел. Глаза его были страшно вытаращены, а зубы оскалены. Иногда он вздрагивал всем телом, и тогда сквозь зубы у него пробивалась кровавая пена. Руки князь прижимал к груди, а промеж пальцев у него сочилась черная кровь.

Черт… Да как же так⁈

Я упал на колени перед распластанным телом.

— Князь… Ваше сиятельство! — позвал я негромко.

Князь в очередной раз вздрогнул и перевел на меня обезумевшие глаза.

— Сумароков… — прохрипел он. — Сумароков, за что меня так?

За спиной послышался топот, тяжелое дыхание многих людей.

— О, Боже! Что б меня разорвало!

— Алешка, что случилось? Кто стрелял? — это Петруша Вяземский, его голос я узнал даже не оборачиваясь.

— Царица небесная! Да это же князь Бахметьев!

А князь между тем прикрыл глаза и вдруг мелко задрожал.

— Господи, он умирает! Он умирает! Доктора! Срочно пошлите за доктором!

И неожиданно посреди всех этих причитаний и не нужных вопросов я услышал единственные слова, которые вдохнули в меня толику надежды на то, что все еще может закончиться не так плохо.

— А ну-ка, живо все расступились! Я доктор! Чего тут столпились? Дайте воздуха раненному!

Катерина совершенно бесцеремонно растолкала сгрудившихся над телом умирающего князя людей и присела рядом со мной.

— Пуля? В грудь? Это плохо… Алешка, свали-ка отсюда по-быстрому, дай мне взглянуть на рану.

Я поднялся и отступил на шаг. Осмотрелся. Казалось, теперь здесь столпились все гости, что явились на ассамблею. Люди были повсюду, они напирали из-за кустов, стояли кучками вокруг и постоянно что-то говорили, и говорили, и говорили.

— В князя стреляли… Плох совсем…

— За доктором Сарычевым послали, но когда он еще приедет⁈

— Долго ждать… Князь отойти успеет за это время. Вот девица говорит, что она вроде как доктор.

— Да разве может девица быть доктором?

Так и хотелось крикнуть им: «Заткнитесь все!»

— Заткнитесь все! — заорала Катерина через плечо. — Лешка, отгони их, чтоб на пять шагов вокруг никого не было!

Голос ее при этом был таким, что возражать или же пытаться игнорировать ее приказ не представлялось возможным. И я сразу раскинул руки в стороны, пытаясь потеснить напирающую толпу.

— Господа, работает сыскной приказ! Прошу всех отступить на пять шагов назад! На пять шагов!

Странно, но меня послушались. Я и сам такого не ожидал, но передние ряды попятились, а задние не стали сопротивляться, и скоро вокруг лежащего на траве хозяина особняка образовалось свободное пространство.

— Свет! — приказала Катерина. — Принесите мне фонарь!

Народ задвигался, а уже через минуту из толпы вырвался Петруша Вяземский, держа перед лицом фонарь, под стеклянной колбой которого пылала толстая свеча. В круглых очках моего приятеля отражалось желтое неподвижное пламя, делая его глаза похожими на кошачьи. Мы подошли к телу сиятельного князя, и Петруша опустил к нему фонарь.

— Так и держи, — сказала Катерина.

Быстрыми движениями она расстегнула пуговицы на камзоле и распахнула его. На белой сорочке размер нанесенного ущерба был виден как нельзя лучше — вся левая половина груди была сплошь залита кровью.

— Матерь божья!.. — прошептал Петруша. — Он живой вообще?

Как бы отвечая на этот вопрос, князь издал тихий стон и уронил голову набок.

— Жив пока, — отозвалась Катерина. — У него пуля между ребер застряла. В крест ударилась и глубже не прошла. Уберег его боженька в этот раз. Если от шока не помрет, то жив останется… — Она подняла на меня глаза. — Алешка, мне понадобятся два столовых ножа с нашего стола и графин водки.

— Зачем? — растерялся я.

— Два ножа и водка! — прорычала Катерина, сверкнув очами. — Живо, камер-юнкер!

Я развернулся и сразу наткнулся взглядом на бледное лицо дворецкого, стоящего неподалеку с фонарем в руке.

— Силантий, быстро неси два столовых ножа и графин водки!

— И ножницы! — крикнула ему Катерина. — Если нет ножниц, то сойдет и простой нож, чтобы разрезать ткань.

— Вас понял, барыня! — заверил ее Силантий. — Сию минуту все будет!

Чего у дворецкого было не отнять, так это его способность выполнять приказания быстро и в точности. Уже через несколько минут перед Катериной стоял серебряный поднос, на котором лежали два столовых ножа, один нож для разделки мяса и стоял полный графин с водкой. И еще по собственной инициативе дворецкий притащил второй графин с теплой водой и стопку чистых салфеток.

Взяв нож, Катерина поддела сорочку снизу и быстро разрезала ее до самого ворота. Распахнула, оголив волосатую грудь князя. Кровь медленно сочилась из раны несколькими струйками, затекая ему под спину. Большой серебряный крест на шее Афанасия Ивановича был смят ударом пистолетной пули, а сама она торчала промеж раздробленных ребер, почти проникнув в тело. Снаружи был виден лишь самый ее краешек.

Катерина приложила ножи рукоятками друг к другу, выдернула из своей дорогущей шляпки ленту и плотно примотала ножи друг к другу. Затянула ленту на несколько узлов. За ней все наблюдали с огромным интересом.

— Это пинцет, — пояснила она, видя, что я смотрю на нее с удивлением. — Нам лектор рассказывал, что однажды в походе ему пришлось такой изготавливать, чтобы сделать срочную операцию. Я потом такой же делала, чтобы мясо на огне переворачивать. Правда, вместо ножей у меня были вилки…

Она снова присела над князем, смочила водкой салфетку, протерла ножи, свои руки, а затем и грудь князя. Салфетка сразу же напиталась кровью.

— Тебя как зовут? — спросила она у Вяземского.

— Петр, — отозвался тот.

— Петь, свети пониже, вот сюда… — она указала на рану. — Я попробую вытащить пулю.

Склонившись над телом, она зацепила пулю своим пинцетом и дернула, но лезвия соскользнули, чакнув друг о друга. Катерина ругнулась, да так смачно, что у Вяземского дугой выгнулись брови, и он уважительно покивал.

Катерина снова сунула лезвия ножей в рану, ухватилась за пулю и пошевелила ее. Князь Бахметьев застонал.

— Потерпи, миленький, — проговорила Катерина, сильнее сжав ножи. — Сейчас все получится…

Она извлекла пулю из раны и бросила ее на поднос. Князь издал короткий стон и сразу же обмяк, почувствовав облегчение. Катерина смочила в водке новую салфетку, обтерла вокруг раны. Следующую салфетку она сложила вчетверо, уложила ее поверх раны и прижала ладошкой.

— Нужно перевязать, — сообщила она. — Да потуже… Силантий! Срочно неси простыни, их нужно распустить на полосы вот такой ширины… — Она показала дворецкому ладонь. — И захвати покрывало покрепче — перенесем князя в дом. Достаточно ему уже лежать на холодной земле.

Все ее указания были выполнены незамедлительно. Вскоре князь был перевязан, уложен на толстый ковер и очень бережно перенесен в дом.

— Я побуду с раненным, — сказала мне Катерина, видя, что я не собираюсь отправляться вместе со всеми в особняк. — Мне нужно прочистить рану, там еще остались осколки костей. И дать ему что-нибудь обезболивающего… Ты останешься здесь?

Я кивнул:

— Мне нужно осмотреться и опросить свидетелей, если таковые найдутся. Как освобожусь, я тебя найду.

На этом нам пришлось расстаться.

Толпа на поляне быстро рассеялась. Часть гостей отправилась следом за князем в дом, другие расселись под шатрами, чтобы обсудить произошедшее под водочку и холодную закуску, а третьи отправились по домам, справедливо рассудив, что все развлечения на сегодня закончены.

Все мои расспросы, видели ли кто-либо из гостей предполагаемого стрелка, результатов не дали. Да я и не рассчитывал на это. Момент для выстрела был подобран весьма удачно — увлеченные фейерверком, никто из гостей даже не обратил на него внимания. И если бы не несколько человек, способных отличить пистолетный выстрел от хлопка бутылки шампанского, то сиятельный князь мог бы еще долго лежать за кустами, никем не замеченный.

Стоп! Но я совершенно точно слышал два выстрела! Значит, у предполагаемого убийцы было два пистолета? Но зачем?

Ерунда какая-то…

Сопровождаемый Вяземским, который волей случая оказался в центре событий и теперь чувствовал себя необычайно гордо, я осмотрел место происшествия. Ничего необычно и подозрительного здесь не было. Только пятна свежей крови на траве говорили о том, что совсем недавно здесь произошло покушение на убийство.

Одно было непонятно: с какой целью сиятельный князь в самый разгар фейерверка решил уединиться в кустах? Можно предположить, конечно, что ему приспичило по малой нужде, а сходить до нужника было лень. Но как-то это… притянуто за уши, что ли?

Тот, кто в него стрелял не мог знать заранее, что сиятельный князь пожелает покинуть гостей и окажется в удобный для выстрела момент именно в этом месте. Для этого нужно быть ясновидящим. А я таковых даже среди магов не встречал.

Не особо надеясь на успех, я опросил караульных гвардейцев на воротах. Мои сомнения подтвердились: никто из них не заметил ничего и никого подозрительного. Людей с огнестрельным оружием они не видели. Собственно, они не видели вообще никого — все гости находились около особняка, и у ворот никто из них не слонялся.

Все было чинно и спокойно. Гвардейцы так и сказали:

— Все спокойно, господин следователь сыскного приказу! За время дежурства ничего подозрительного не наблюдалось!

Словно псы пролаяли — отрывисто так, громко. Одно слово: лейб-гвардия.

Глава 15

Невеселое окончание замечательного вечера

Я и не рассчитывал, что опрос караульных как-то прояснит ситуацию. Вряд ли человек, решившийся на убийство и пронесший с собой на ассамблею сразу два пистолета, будет маячить на виду у караульных гвардейцев.

Тогда я вернулся на место преступления. Петруша Вяземский теперь повсюду сопровождал меня с видом необычайно значимым. Он даже вызвался опросить гостей — из числа тех, кто прошел в дом, сопровождая раненного князя — на предмет каких-то возможных полезных наблюдений. Я отпустил его с богом, а сам занялся осмотром окрестностей, пытаясь выявить место, где мог находиться предполагаемый стрелок.

Разумнее было предположить, что скрывался он где-то в кустах, поджидая подходящий для выстрела момент. Конечно, подобная тактика выглядела глупой и могла вообще не дать никакого результата, но ведь нельзя сбрасывать со счетов версию, что стрелок мог быть умалишенным?

Вот же черт, не слишком ли много умалишенных для одних-то суток?

Ничего не обнаружив в близлежащих кустах, я вновь вернулся на место преступления, обозначенное пятнами крови князя Бахметьева. Здесь находился и серебряный поднос, на котором все еще стоял графин с водкой, лежали ножи и валялась окровавленная пуля. Перепачканные в крови салфетки лежали тут же.

Тут подоспел и Петруша Вяземский, по-прежнему с фонарем в руках. Заметив мой вопросительный взгляд, он отрицательно покачал головой.

— Никто ничего не видел и не слышал, друг мой Алешка, — доложил он. — Все были увлечены фейерверком и шампанским. К тому же после столь яркого фейерверка у всех в глазах мелькали пятна, и очень трудно было рассмотреть, что там происходит в темноте за кустами.

Да, так оно и было. У меня и у самого перед глазами еще долгое время цветные пятна плавали. Где уж тут разглядеть кого-то подозрительного с пистолетами в руках?

Честно сказать, я и не ждал ничего полезного от опроса гостей. Я был первым, кто прибыл на место преступления, и не успел тут заметить ничего необычного. Что же говорить о других, кто появился здесь позднее?

Покачав головой, я взял с подноса пулю, которую Катерина вытащила из груди князя Бахметьева, и обтер ее салфеткой. Пуля как пуля, ничего особо примечательного. Свинцовая, круглая, с одного бока деформировалась от удара о серебряный крест и ребра. На уцелевшей части можно рассмотреть какие-то линии неясного происхождения. Либо они там были изначально, либо появились при прохождении ствола в момент выстрела, либо образовались уже при ударе о тело. Сейчас и не видно толком — кровь на свинце высохла кривыми разводами, и уже не разобрать, где здесь царапины, а где просто полоски крови.

Собственно, пуля как пуля, но изучением ее я займусь позднее. А сейчас важнее выяснить откуда она сюда прилетела.

Опустив пулю в карман камзола, я в который раз осмотрелся, пытаясь понять, откуда были произведены выстрелы. Пуля попала князю Бахметьеву прямиком в грудь, и если его при этом отбросило в противоположном направлении, то… То стрелок должен был находиться где-то во-он у тех кустов! Выстрелив, он мог нырнуть в заросли, добраться до ограды и покинуть усадьбу под покровом ночи.

Конечно, караул на воротах утверждает, что никого подозрительного замечено не было, но не могли же они вести наблюдение непрестанно. Глянут раз-другой в течение часа и дальше стоят. Их дело — ворота.

— Алешка, глянь! — сказал вдруг Вяземский, задрав фонарь над самой головой. — Чего это там такое торчит?

И пальцем при этом тычет как раз том направлении, куда я сейчас и смотрел.

— Где⁈ Ничего не вижу, брат Вяземский — ты же мне прямо в глаза своим фонарем светишь!

— Да вон же, Алешка, прямо под кустом! — он отвел фонарь в сторону, а меня взял за плечо и поволок куда-то вперед. — Что, так и не видишь? Вот!

И тут я тоже увидел. Шагах в двадцати о того места, где я обнаружил раненного князя, из-под куста торчал тупоносый мужской башмак. И даже не полностью, а лишь наполовину. И как только Вяземский умудрился его рассмотреть⁈

— Экий ты глазастый, Петруша! Даром что очки носишь!

Подойдя к кустам, прямо к тому месту, откуда выглядывал башмак, мы остановились. В кустах лежал человек. Не то чтобы на земле лежал, а прямо на кусту, раскинув руки в стороны. С левой руки у него, зацепившись спусковой скобой за указательный палец, свисал пистолет. Второй пистолет валялся у него прямо под ногами.

Лица у человека не было. Точнее, оно было до неузнаваемости разворочено выстрелом. Пуля вошла под нижнюю челюсть, опалив ее сгоревшим порохом, а вышла из переносицы, разворотив кости. Нос ему оторвало пулей, и он теперь болтался на куске плоти, отчего все лицо его было густо залито кровью, которая успела немного подсохнуть и стала похожа на маску.

Глаза мертвеца были страшно вытаращены. Кровь их не коснулась, и белки ярко светились в свете фонаря. Подойдя к покойнику ближе, я склонился над ним и заглянул в эти глаза. Жизни в них уже не было никакой, но выражение безграничного ужаса, охватившее мертвеца в момент смерти, застыло в них, казалось, навечно.

В какой-то момент мне показалось, что из чуть приоткрытого рта мертвеца вытекла струйка пара, пахнущая чем-то знакомым и не особо приятным. Вряд ли он мог быть живым, и, понимая это, я зажмурился и потряс головой. Да нет — показалось! Он мертв абсолютно и бесповоротно, в этом можно было не сомневаться.

Обернуться меня заставили странные звуки, донесшиеся из-за спины. Вяземский стоял, согнувшись в три погибели, и его тошнило прямо под ноги. Из него при этом вырывались утробные звуки, вместе с французским вином и непереваренным ужином.

— Ой, Лешка… — просипел Вяземский, когда проблевался и выпрямился, утирая рукавом свои пухлые губы. — Нет у меня привычки видеть такое… Наизнанку выворачивает! Не понимаю, как можно на такое смотреть?

— Покойник как покойник, — ответствовал я, но от мертвеца отошел. — Скажи-ка мне, Петруша, что ты по этому поводу думаешь?

Вяземский кинул быстрый взгляд на покойника, прикрыл рот ладошкой и торопливо отвернулся.

— Что думаю? — глухо переспросил он. — Похоже на то, что он выстрелил сначала в князя Бахметьева, а затем сразу же пальнул в себя… Но мне кажется, что это можно было сделать как-то по-человечески, в сердце, например. Зачем же в голову-то стрелять, безобразить себя?

Это было похоже на правду. Некий человек из чувства личной неприязни решается убить князя Бахметьева прямо в его доме во время ассамблеи. Должно быть он был даже одним из приглашенных, и тогда личность его вскоре станет нам известна. Узнать его сейчас не представляется возможным — уж больно он обезображен. Но это только вопрос времени.

Немного морщась от брезгливости, я обыскал карманы покойника, но не нашел там ничего полезного. Только носовой платок с вышитым вензелем: «АР». Лапка буквы А сплеталась с лапкой буквы Р, образуя двух змеек с раздувшимися капюшонами.

Спрятав платок себе в карман, я взялся осматривать пистолеты. М-да, хорошие такие пистолеты, богатые. Усыпаны узорами и гравировками с изображением каких-то батальных сюжетов. Дорогие штуковины, что и говорить.

Кстати, пальцы этого покойника унизаны перстнями. Один, два, три… пять штук! Три на одно руке и два на другой. И все с камнями драгоценными немалых размеров. Далеко не из бедных людей этот покойник!

Окликнув ближайшего гвардейца, я приказал ему нести караул рядом с трупом, и мы с Вяземским отправились в дом.

Во дворе перед особняком не было ни души, и только слышалось, как журчат фонтаны, да плещется время от времени рыба в пруду. У самых дверей мы с Вяземским остановились, не сговариваясь, и я взглянул на него с интересом.

— Есть у меня к тебе, Петруша, одна личная просьба, — сказал я. — Завтра у меня назначена встреча с одним очень наглым молодым человеком. На дороге к Волкову полю. Первым секундантом у меня будет Потемкин. Не согласишься ли ты, брат Вяземский, быть вторым моим секундантом?

Вяземский нахмурился.

— Утром? — спросил он недовольно.

— На рассвете, — кивнул я.

— Плохое будет завтра утро… — покачал головой Петруша. — Но что ж с тобой сделаешь — конечно, соглашусь! Изволь спросить только, с кем на этот раз ты собрался драться?

Цыкнув, я махнул рукой:

— Да так, наглец один с горячей головой. Немного остыть ему будет только на пользу. Некий Завадский.

— Кристоф? — удивленно поднял брови Вяземский. — Кристоф Завадский?

— Он самый, — кивнул я. — Вы знакомы?

— Да не то, чтобы близко знакомы, лишь виделись пару раз… Но он же ребенок еще совсем! Как же ты собрался с ним драться?

— Битье в воспитательных целях — оно любому ребенку пойдет только на пользу, — заверил я Петрушу.

— Если ты его убьешь, то в острог тебя может и не отправят, но в ссылку скатаешься знатную. И прослывешь детоубийцей. И заслуги твоего батюшки тебе тут не помогут, брат Сумароков!

— Я буду аккуратен и нежен, — сказал я со всей убедительностью.

— Ну-ну… — ответил Вяземский. — Не хотел бы я повстречаться с твоей аккуратной и нежной шпагой! — После этих слов он вздохнул и вдруг просиял. — Но сестрица у него — блеск! — он чмокнул кончики своих пальцев и распахнул их у себя перед лицом розочкой. — Софи Завадская!

— Она тоже еще ребенок? — спросил я с усмешкой, вспомнив девушку-лисицу в нежном персиковом платье, что прогуливалась вместе с Завадским.

— Ну разумеется! — улыбаясь во весь рот, отозвался Петруша. — Я бы с ней понянчился!

Мы одновременно гоготнули, но тут же взяли себя в руки и оправились.

— Кстати, Алешка, я все спросить у тебя хотел… — сказал Вяземский. — Кто эта барышня, что вытащила пулю из Бахметьева? Я видел, ты был с ней в доме.

Я глянул на Петрушу искоса. Но он на меня не смотрел — пялился перед собой прямо в двери, то и дело без всякой надобности поправляя очки.

— Родня моя из Новгороду, — медленно ответил я. — Катерина Романова. Но нянчиться с ней я бы тебе не советовал. Костей не соберешь, Петруша.

Вяземский скосил на меня глаза и кивнул.

— Ясно, — молвил он. — Кузина?

— Кузина, — подтвердил я.

— Что ж, вопросов больше не имею. Вот если бы у меня была такая кузина…

— Помолчи! — посоветовал я.

Вяземский прикусил язык, и мы вошли в дом.

В огромной зале на первом этаже народа хватало, но все в основном сидели за столиками, негромко переговариваясь. От атмосферы праздника не осталось и следа. Правда, за парой столиков уже пытались играть в карты, но разговоров при этом почти не вели, при необходимости сообщая друг другу что-то лишь шепотом.

Спросив у лакея на входе, где можно найти дворецкого, я оставил Вяземского внизу, а сам отправился по лестнице наверх, где сразу наткнулся на Силантия. Он стоял у распахнутых дверей комнаты, держа перед собой руки, сложенные в молитвенном жесте. Взгляд его был устремлен внутрь комнаты, где я увидел лежащего на кушетке князя и сидящую над ним Катерину.

— Как он? — спросил я у дворецкого вполголоса, кивнув в сторону комнаты. — Живой?

— Живой, кажись, — отозвался Силантий. — Барышня рану ему вычистила и водкою обработала. С минуты на минуту доктора Сарычева ждем, подъехать должны. Да только барышня ваша все уже сделала, теперь только уход его сиятельству требуется. Уверен, что доктор Сарычев скажет тоже самое. Видывал я уже такие раны.

Тогда я достал из кармана платок, который нашел у мертвеца в кустах, расправил его и показал дворецкому.

— Не можешь ли ты припомнить, Силантий, кому принадлежит сей вензель? Ведь насколько я знаю, ты лично принимал все пригласительные билеты на ассамблею. А все письма князя наверняка проходили через твои руки.

Дворецкий взял платок и внимательно рассмотрел вензель, задумчиво надувая губы.

— Что ж, этот вензель мне знаком, — ответил он наконец. — Граф Румянцев Александр Никифорович. Это совершенно точно его вензель.

Мысли у меня в голове так и запрыгали как горошины. Граф Румянцев… А ведь я был знаком с Александром Никифоровичем! При дворе мы встречались неоднократно, были представлены и даже пару раз беседу общую имели.

Очень уравновешенный господин, образованный и с чувством юмора. Управлял коммерц-коллегией, которая ведала всеми торговыми делами в государстве Российском. Любил хорошее вино, белую рыбу и ананасы. Я слышал, он у себя в имении целую оранжерею воздвиг для выращивания ананасов. Уж и не знаю вышло ли у него что из этой затеи или нет. Хотя, теперь это уже и не важно.

Но как же так, Александр Никифорович⁈ Ай-яй-яй! Не замечал я за ним ранее подобных наклонностей. Он и в дуэлях-то особо замечен не был. Во всяком случае, я ничего о них не слышал, а, значит, если и было что, то без смертельного исходу. Баловство всякое, в общем. Вроде того, что предстояло мне завтра на рассвете.

А тут он берет с собой на светский прием сразу два пистолета, затем отзывает хозяина в сторонку во время фейерверка и стреляет ему в сердце. А следом сносит себе лицо выстрелом в подбородок.

Глупо как-то. И неправильно. Если уж князь Бахметьев чем-то ему сильно не угодил, или же оскорбил каким-то образом, то можно было просто послать вызов, а затем заколоть его шпагой. Так поступил бы любой дворянин. И уж совершенно точно никто не стал бы тайком стрелять в князя, словно разбойник в ночи, а потом и себя лишать жизни, потеряв при этом всякую надежду отправиться в райские кущи.

Это нужно хорошенько обмозговать. Черт, как жаль, что именно сегодня генерал-полицмейстер Шепелев не смог лично явиться на ассамблею! Уж он-то живо сообразил бы, где тут собака зарыта. Не особо часто бывая при дворе, он каким-то образом умудрялся быть в курсе всех придворных интриг и сплетен. Наверняка мог что-то знать и о причинах, побудивших графа Румянцева на подобный поступок.

— Ну что ж, спасибо тебе, Силантий! — поблагодарил я дворецкого. — Ты очень мне помог!

Стараясь ступать бесшумно, я прошел в комнату. Но не успел приблизиться к Катерине и на несколько шагов, как она вдруг бросила резко, не оборачиваясь:

— Я же велела никому в комнату не заходить!

Я замер, как вкопанный.

— Это я, Като — Алешка.

— А, Сумароков… — протянула Катерина, повернув, наконец, голову. — Ну что там у тебя? Выяснил что-нибудь?

— Самую малость. Надеюсь, князь придет в себя и сможет нам рассказать, что там случилось на самом деле.

— Я тоже надеюсь. Но сегодня его лучше не беспокоить. Силантий дал ему какие-то «квакерские капли», которые князь принимает, когда его мучает боль в почках. И теперь он уснул. Но я понятия не имею, что это за капли такие.

— Это болеутоляющий препарат на основе опия, — пояснил я. — Говорят, при сильных болях он неплохо помогает.

— Я так и подумала, — кивнула Катерина. Растерла себе докрасна щеки. — Знаешь, Алешка, еще вчера я была уверена, что являюсь хорошим доктором. У меня красный диплом, интернатура… Но сегодня я поняла, что без лаборатории и лекарств я не смогу сделать больше, чем делают ваши местные врачи! А может быть и того меньше, потому что я понятия не имею, какие у вас есть лекарства, и какие есть инструменты!

Я заметил, что на глаза у нее навернулись слезы, и сразу подошел к ней почти вплотную. Внезапный порыв обнять ее и прижать к себе крепко-крепко нахлынул и окатил меня с головы до ног — даже в жар бросило. Но я не мог этого сделать, хотя бы потому, что Катерина сидела на стуле у кушетки и подниматься не собиралась.

Тогда я просто положил руку ей на плечо.

— Като, — сказал я проникновенно. — Порой ты говоришь так заумно, что я не в силах понять всего. Но уверяю тебя: даже доктор Сарычев не смог бы сделать больше для князя Бахметьева, чем сделала ты!

Тихо всхлипнув, Катерина утерла нос и подняла на меня глаза. От приступа нежности к ней сердце у меня так и сжалось. Прямо-таки до боли в горле.

— Ты знаешь этого доктора? — спросила Катерина.

Я присел перед ней на одно колено, взяв в руки ее кулачок и прижал его себе к подбородку.

— Нет, — ответил я честно. — Но зато я хорошо знаю лейб-медика Монсея, и могу точно сказать, что он остался бы тобой доволен. А Монсей Яков Фомич в своем ремесле на голову выше Сарычева! Иначе бы он не был лейб-медиком. Знала бы ты, о чем сейчас судачат гости внизу. Все они обсуждают, как ловко ты оказала помощь сиятельному князю, как извлекла из него пулю при помощи столовых ножей! Как здорово водкой рану обрабатывала… Кстати, странно, но именно этим все особенно восхищаются!

Негромко рассмеявшись, Катерина забрала у меня свою руку и поднялась со стула.

— Что-то я устала, Алешка. Не пора ли нам домой?

Глава 16

Всяческая зараза, «летящее пламя» и игра в рифмы

Но домой нам довелось попасть еще не скоро. Пока я писал необходимые протоколы, пока приехал доктор Сарычев и осмотрел раненного князя, пока мы все вместе осматривали обезображенный труп графа Румянцева — времени прошло немало. Во вскрытии трупа Сарычев не видел никакой необходимости, хотя инструкция Врачебной управы гласила, что «при наличии сомнений, возникающих в отношении естественности причин смерти, вскрытие тела производить неукоснительно».

Однако в нашем случае и быть доктором было не нужно, чтобы понять, что смерть графа наступила вследствие пробития пулей головы от подбородка до носа. И далее она улетела куда-то в пространство. Отыскать ее не представлялось возможным. После пробития костей черепа скорость ее, наверняка, сильно уменьшилась, и валялась она сейчас где-то неподалеку. Но где ж ее найдешь, тем более ночью? Тем более — в траве.

Омыв лицо покойника теплой водой, мы воочию убедились, что это именно граф Румянцев. Лет ему было немногим менее сорока, усов с бородой он не носил, а на подбородке слева имел крупную родинку, которая только лишний раз подтверждала: да, это граф Александр Никифорович Румянцев собственной персоной. И узнать его теперь не мешает даже отстреленный нос.

Хотя, нос ему доктор Сарычев вернул на место. Ну как вернул? Нос-то никуда и не девался, а просто болтался на кусочке мышцы, и доктору пришлось лишь приставить его к нужному месту на лице и немного прижать. Выглядело это по-прежнему безобразно, но теперь, во всяком случае, все части тела у него были на месте.

Из гостей к этому моменту в усадьбе не осталось никого. Оно и понятно — ночь уже была совсем поздняя. А если говорить точнее, то время

близилось к утру. Мы еще раз навестили князя, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Князь спал, и сон его был спокоен и крепок — хвала «квакерским каплям». И тогда доктор Сарычев еще раз поблагодарил Катерину за отлично проделанную работу.

— Ей-богу, сударыня, — заявил он, — я уже более двадцати лет занимаюсь медициной, но впервые вижу, чтобы девушка могла столь качественно произвести операцию. Выше всяких похвал! Я слышал, вы и инструмент сами изготовили, а рану водкою обработали. А также инструмент и руки… Как интересно! А с какой целью, извините, вы это делали? Нет, я понимаю, конечно, что водка на Руси с людьми творит чудеса, но все же?

— Я и вам советую впредь поступать точно так же, — прервала его Катерина. — Водку перегнать следует дважды, а лучше трижды. И обрабатывать не только инструмент и область вокруг раны, но и все поверхности в помещении, где находится раненный. И еще рекомендую обязательно мыть руки перед контактом с раной.

— Вот как? — Сарычев задумчиво почесал подбородок. — Вы полагаете, что англичане правы, и в воздухе вокруг нас повсюду витают мельчайшие твари, которые переносят всяческую заразу?

Катерина отчего-то рассмеялась.

— Предлагаю называть их микробами! — сказала она. — По-моему, весьма подходящее название. Возьмите пару крошечных увеличительных стекол и попробуйте рассмотреть сквозь них каплю воды. Вы увидите много интересного, доктор Сарычев!

Доктор долго и удивленно смотрел на нее, потом перевел взгляд на меня.

— Алексей Федорович, голубчик… Я только что понял, что вы до сих пор не представили меня вашей барышне.

— Приношу свои извинения! Доктор Сарычев Вениамин Петрович, — я поклонился в сторону доктора. Затем указал на Катерину: — Катерина Романова, моя кузина, только вчера прибыла из Новгорода погостить.

Девушка усмехнулась. А доктор не замедлил ей поклониться.

— А по батюшке вас как? — поинтересовался он.

Я кинул на Катерину вопросительный взгляд.

— Катерина Алексеевна, — отозвалась она. Но не сразу, а с небольшой заминкой.

— Катерина Алексеевна, я бы очень хотел продолжить наше знакомство! — с горячностью заявил доктор Сарычев. — У меня есть пара вопросов медицинской тематики, которые мне интересно было бы с вами обсудить.

— Всенепременно, — поторопился ответить я за Катерину. — Но сейчас мы вынуждены откланяться. Завтра я обязательно навещу князя, чтобы задать ему несколько вопросов по поводу произошедшего. Еще надлежит отправить курьера родным графа Румянцева, чтобы известить их о столь печальном событии.

Я нисколько не кривил душой. Помимо родственников Румянцева, о преступлении на ассамблее в усадьбе Бахметьева следовало известить и императора, но я пока не представлял себе, когда лучше это сделать. Вряд ли государь будет рад принять меня посреди ночи, чтобы услышать эту новость. Она может обождать и до утра, тем более, что графа уже не оживить, а состояние сиятельного князя Бахметьева к тому моменту может и улучшиться.

Конечно, обычно с докладами к императору визиты наносит сам генерал-полицмейстер, но я понятия не имею, где сейчас искать Шепелева. Ладно, отложим этот вопрос до утра. Как давеча сказала Катерина: «Утро вечера мудренее». Тем более, что большие часы в резном корпусе, стоящие у стены, показывали уже начало третьего ночи. Не самый подходящий час для визитов в императорский дворец. К тому же я — не Шепелев, ночью гвардейцы могут меня и не пропустить. И будет правы.

Гаврила у ворот на экипаже поджидал нас уже давным-давно. Сейчас он крепко спал, вытянувшись на козлах. Зычный храп вырывался из его распахнутого рта. Мне пришлось пихнуть его в бок.

— Гаврила… Да что б тебя! Гаврила, проснись уже!

Чуть не рухнув с козел от неожиданности, Гаврила вскинулся, закрутил головой по сторонам.

— А⁈ Что⁈ Барин, это ты?

— Я, Гаврила, я. Кто же еще?

— Да мало ли разбойники какие… Я слышал, что прибили у вас тут кого-то. Хорошо погуляли, нечего сказать! Я уже и беспокоиться начал не тебя ли то прибили, коль так долго не появляешься. Но потом понял, что ты тут следственными делами занят… — Гаврила с несколько сонным, но весьма гордым видом глянул на Катерину. — Сыщик как-никак! Помощник у самого Шепелева, генерал-полицмейстера!

— Да наслышана я, — отозвалась Катерина, усаживаясь в экипаже. — Вези-ка ты нас поскорее домой, Гавр. Умаялись мы совсем.

А Гаврилу и не надо было поторапливать — ему и самому хуже горькой редьки надоело торчать под воротами. По дороге завернули к особняку Шепелева, но генерал-полицмейстера дома не оказалось, о чем нам и сообщил заспанный дворецкий через окошко в двери. Хорошо сразу хоть не пальнул в нас из своего мушкетона — я заметил, что он держит его у себя за спиной. Но не пальнул все же. Признал меня, видимо.

Так что мы немедля отправились домой и уже скоро разошлись по своим комнатам. А через несколько минут Катерина заглянула ко мне, предварительно постучавшись.

— Алешка, ты одет? Можно к тебе?

Я и не думал раздеваться. Уже не так много времени оставалось до того часа, как мне надлежало выезжать к Волкову полю на встречу с Завадским… будь он неладен.

— Все в порядке, проходи.

Катерина прошла в комнату, держа в руках стопку исписанных листов. Положила их на стол.

— Вот, — сказала она. — Я тут записала кое-какие свои мысли. Думаю, ты должен это прочесть. Не обязательно сегодня. Лучше прочитай, когда будет на то достаточно времени.

— Хорошо, — ответил я, поднявшись с кровати. — Завтра же прочту и выскажу тебе свое суждение.

Катерина помотала головой, на мгновение зажмурившись.

— Можешь даже ничего не высказывать, — разрешила она. — Я просто хочу, чтобы ты принял это к сведению. Не уверена, что ты все поймешь, тем не менее ты должен это знать.

Я подошел к ней, остановился рядом. Глубоко вздохнул.

— Кто ты? — спросил я, глядя на нее в упор.

Но она и не думала отводить в сторону свои невыносимо карие глаз. Не из тех она была людей, кто боится пристальных взглядов.

— Ты и сам знаешь, кто я, — ответила она.

— Но когда я прочту твои записки, то буду знать больше?

Смутная улыбка лишь слегка искривила ее губы.

— Не уверена. Боюсь, вопросов у тебя появится еще больше, а ответов ты не получишь никаких.

— Значит, пусть так и будет! — я с хлопком накрыл ладонью лежащие на столе бумаги.

На этом мы и расстались. Катерина отправилась тормошить Парашку, чтобы та помогла ей развязать корсет, а я снова прилег, намереваясь хоть немного отдохнуть до того часа, когда мне снова будет нужно отправляться в дорогу.

Спать я и не собирался, а для того, чтобы не отключиться принялся упражняться в простейшей магии, которую освоил еще после первых же занятий с куратором Амосовым.

Протянув в сторону письменного стола сжатую в кулак руку, я мысленно произнес короткое заклинание и резко растопырил пальцы. Обычно заклинания принято проговаривать вслух, чтобы нарушилась напряженность магического поля. Тогда в определенных местах этого поля происходят его возмущения, оно особым образом завихряется, и заклинание начинает работать. Но в простейших случаях хватает и мысленного приказа. Вот как сейчас, например.

Моя квадратная чернильница на столе вздрогнула, громыхнула, а тяжелое пресс-папье, которым я обычно промакиваю чернила на бумаге, закачалось.

Тогда я напряг руку и слегка повернул ладонь. Чернильница закрутилась вокруг себя, пресс-папье закачалось еще сильнее. Я резко сжал пальцы в кулак. Пресс-папье рванулось по столу в мою сторону, достигло края, но на пол не упало, а прыгнуло прямо на меня — я едва успел перехватить его прямо воздухе. Если бы не успел, то получил бы им прямиком в лоб.

Тогда я положил его на ладонь правой руки, а левой сделал над ним несколько плавных пассов. Пресс-папье поднялось над ладонью и зависло в воздухе.

Левой рукой я непрерывно контролировал напряженность поля, не позволяя пресс-папье упасть. Постепенно искривляя силовые линии, я направил его к столу, аккуратно провел над чернильницей и плавно опустил на подставку.

Вздохнул и размял пальцы. Молодец, Алешка, неплохо! Не отлично, конечно, но для аспиранта сгодится. Еще несколько лет тренировок, и ты научишься воровать репу на рынке.

Я поплевал на ладошку, несколько раз сжал и разжал кулак и произнес заклинание «летящего пламени». Над ладонью у меня вспыхнула и принялась быстро разгораться желтая точка. Она стремительно увеличивалась в размерах — будучи изначально не более булавочной головки, несколько мгновений спустя она уже достигла величины крупной вишни, а еще немного погодя раздулась до размеров яблока. По поверхности этого «яблока» перекатывались кипящие разводы. Они постоянно двигались, смешивались друг с другом, а порой и вспучивались, словно хотели оторваться от поверхности «яблока» и улететь в пространство.

Но им это не удавалось. Так же, как не удавалось это и самому «яблоку», которое буквально тряслось от напряжения в желании рвануться прочь от моей ладони. Но силовые линии плотно обвивали его, не позволяя сдвинуться с места. И стоило лишь этим линиям ослабнуть в каком-то месте — огненное «яблоко» рванется в этот проход подобно пушечному ядру.

Однако злоупотреблять подобными «развлечениями» не стоило. Бросок такого «летящего пламени» отнимал настолько много сил, что недостаточно подготовленный маг мог бы вовсе лишиться их на некоторое время, оставшись совершенно беззащитным. Маг помощнее мог метнуть и три-четыре «яблока», прежде, чем силы покинут его окончательно. А магистры… Что касается магистров, то возможности их были мне неизвестны. Но я точно знаю, что они поистине огромны. Не безграничны, но огромны.

Впрочем, я никогда не слышал, чтобы магистры развлекались метанием «летящего пламени». У них имеются способы воздействия и помощнее, а «летящее пламя» — это для мальчишек, падких на всякого рода фейерверки.

Вспомнив о фейерверках, я вспомнил и о прошедшей ассамблее. Перед глазами у меня вновь закрутились сверкающие мельницы, зашипели объятые пламенем змеи, рассыпались слепящими искрами огненные фонтаны…

Должно быть я заснул. Ненадолго, всего лишь на миг, но и этого хватило, чтобы потерять контроль над силовыми линиями магического поля, окружающего мое «летящее пламя». И оно рванулось на свободу. С шорохом сорвалось с моей руки, метнулось к окну, прожгло гардину и врезалось в край рамы.

Стекла зазвенели, но выдержали, не осыпались. А гардина вспыхнула. Рассыпая проклятья, я вскочил с кровати, подбежал к окну и несколькими рывками сбросил ее на пол. Принялся тушить, топчась по ней ногами. Потом схватил со стола кувшин и выплеснул из него воду на остатки пламени. Огонь потух окончательно. Тогда я, кашляя от дыма, распахнул окно настежь, схватил свою шляпу и принялся махать ею, чтобы прогнать чад из комнаты.

Вскоре ко мне заглянул и Гаврила. Он морщился от дыма и помахивал перед лицом ладошкой.

— А начадил-то, барин, начадил! — возмутился Гаврила. — Опять своими шарами огненными баловался?

— Баловался, Гаврила, баловался, — сокрушенно признался я.

— И поди опять уснул?

— Уснул, Гаврила, уснул…

Схватив в охапку еще дымящуюся гардину, Гаврила немедленно выбросил его в распахнутое окно.

— Ты так весь дом когда-нибудь спалишь, барин, — сказал слуга, качая головой. — Сколько же можно глупостями заниматься? Вот сдам тебя светлейшему князю, и отправишься ты в Тартарию на долгие годы! Будешь там тайгу поджигать!

— Не сдашь, Гаврила, — помотал головой я.

— Это почему еще?

— Потому как любишь ты меня. И скорее сам в пекло отправишься, чем светлейшему меня отдашь.

— Тьфу ты! — Гаврила плюнул в окно. Погрозил мне пальцем. — Смотри мне, Алешка — что б больше никакого баловства с огнем в доме не было! Сгубишь ведь всех. И без дома останешься.

— Больше не буду, — пообещал я.

Уже начинало светать. Пора было собираться в дорогу. Тем более, что весь сон с меня как рукой сняло.

Пока я седлал лошадь, подоспели Потемкин с Вяземским. Приехали они разными дорогами, а встретились неподалеку от моего дома, сразу же сообразив для какой цели каждый из них тут очутился. И, особо не разговаривая, мы двинулись в путь.

Чтобы не уснуть, Потемкин принялся развлекать нас с Петрушей стихами собственного сочинения. Я ему люто завидовал, поскольку сам сочинять стихотворные вирши таланта не имел. А порой так хотелось им обладать!

Вот, к примеру, живет на свете барышня, к которой ты не равнодушный, но она ничего о твоих чувствах не знает. И тогда ты посылаешь ей письмо без подписи, а там — рифмы, рифмы, рифмы! И слог такой высокий, которого ни одно девичье сердце выдержать не сможет. А ты ей следом — второе письмо. И третье! А она к этому моменту уже и сама от тебя без ума, потому как девицы имеют свойство влюбляться не в настоящих людей, а в свои собственные представления о них.

Впрочем — что уж тут греха таить — мужчины порой поступают точно так же. С той лишь разницей, что в мужских фантазиях девушка обязательно должна быть красавицей.

И вот потом ты предстаешь перед ней — весь такой статный, в камзоле новеньком, с батюшкиным палашом на поясе: «Добрый вечер, сударыня!» А она такая в ответ: «Ах!»

Да-а, жаль, конечно, что я даром поэтическим обделен. Порой он более востребован, нежели дар магический…

И тогда я сказал, обращаясь к Потемкину:

— А придумай-ка мне, друг Григорий, хорошую рифму к слову «Катерина».

— Это ты про свою кузину что ль? — тут же усмехнулся противный Гришка.

— Какая тебе разница⁈ Ты же поэт! Твое дело рифмы придумывать. Вот и придумай, коль друг тебя просит.

— Ну хорошо, как пожелаешь…

И с этими словами Потемкин глубоко задумался.

— «Дубина», — неуверенно подсказал ему Вяземский.

— Петруша, помолчи! — прикрикнул я на него. — Что это за рифмы у тебя вульгарные? Такие рифмы для поэзии совсем не годятся.

Мы двигались по дороге в одну шеренгу: в центре Вяземский, по левую руку от него ехал Гришка, а по правую — я.

— Хорошо, хорошо, не горячись! — воскликнул Вяземский. — Это же просто рифма. Могу и другую придумать…

И он замолчал, точно так же как и Гришка, погрузившись в размышления.

— «Скотина»! — радостно объявил он немного погодя, вскинув кверху палец.

Я весь негодовал.

— Право слово, Вяземский, еще одна такая рифма, и я тебя прямо здесь заколю! Ведь есть же какие-то нормальные рифмы. Правда, Григорий?

Громко шмыгнув носом, Гришка пожал плечами.

— Мне от усталости ничего в голову не приходит, только одна «перина». Но, мне кажется, это будет какое-то пошлое стихотворение.

— Да как же так-то⁈ — возмутился я. — А еще поэтом себя называешь!

— Ты сам-то придумай!

— Да легко! — закричал я. Затряс руками, подбирая слова. — «Цветок жасмина»! «Сладкая малина»! «Светящая лучина»!

— «Штанина»… — грустно подсказал Вяземский.

— Петруша! — заорал я на него. — Ты больше не играешь с нами в рифмы!

Возмущению моему не было предела, и некоторое время мы ехали молча, дуясь друг на друга. Потом Потемкин спросил, как ни в чем не бывало:

— А скажи-ка мне, друг Алешка: ты на дуэль убивать его едешь, али как?

Я поерзал в седле.

— Это, брат, как получится. А почему ты спрашиваешь?

— Просто, ежели убивать его будешь, то это много времени не займет. А если уму-разуму учить вздумаешь, то мы там до самого полудня проторчим. А у меня еще дела сегодня промежду прочим!

— Так что ж мне прикажешь: убивать человека только потому, что у тебя там какие-то дела в полдень намечаются?

— Да не ори ты. Я просто спросил…

Мы приближались к месту поединка. Собственно, мы почти приехали, потому что невдалеке на обочине показалась карета, около которой стояло трое человек в темных плащах.

Глава 17

Как учат уму-разуму на Волковом поле

— Утро доброе, господа! — крикнул Потемкин, когда мы почти поравнялись с каретой.

В одном из троих я узнал Кристофа Завадского. Наряд на нем теперь был совершенно иной, совсем не праздничный. К тому же помимо шпаги на поясе у него висел длинный кинжал. В общем, вид у мальчишки был весьма боевой.

Двое его приятелей — возрастом ничуть не старше своего вспыльчивого друга — знакомы мне не были.

Привязав лошадей у дерева, мы подошли к нашим противникам.

— Мы в свою очередь приветствуем вас, господа, — церемонно сказал один их секундантов Завадского — темноволосый карапуз с редким пушком на верхней губе.

— Да-да, — небрежно бросил я. — Может быть уже начнем? У моего друга сегодня много дел.

— Не возражаю! — с вызовом ответил Кристоф.

Наверняка он собирался сделать это грозно, с хрипотцой в голосе, но, как и в усадьбе князя Бахметьева, голос его дал «петуха», и получилось скорее смешно, нежели угрожающе. Во всяком случае, Потемкину это показалось забавным, и он рассмеялся.

— Вы изволили смеяться надо мной, сударь⁈ — тут же спросил Кристоф, хмурясь.

Продолжая смеяться, Григорий поднял руки:

— Упаси меня бог! Как же я могу смеяться над таким грозным господином?

— Но мне показалось… — начал было Завадский.

Но я его прервал:

— Вот именно, юноша — вам показалось! Знаете, у меня складывается впечатление, что вы хотите, чтобы вас сегодня убили дважды.

— Это мы еще посмотрим! — ответил Кристоф горделиво и положил руку на эфес своей шпаги.

— Господа, я предлагаю начать поединок! — возвестил второй секундант Завадского — плотного телосложения молодой человек с загнутым как у орла носом.

Секунданты сразу отступили на несколько шагов, оставив нас с Завадским стоять друг против друга.

— Оглашаю правила поединка! — крикнул все тот же обладатель орлиного носа. — Бой ведется до первого ранения. Если рана легкая, и раненный пожелает продолжить бой, то так тому и быть. Запрещено хвататься за клинок противника рукой и использовать в бою любое другое оружие, кроме как своей шпаги. Запрещено так же атаковать безоружного или упавшего на землю… Вам есть что добавить, господа?

Он поочередно взглянул сначала на меня, затем и на Завадского. Я в ответ только скинул с себя плащ, бросил на него шляпу и вытащил из ножен шпагу. Завадский сделал то же самое и встал в стойку.

— К бою! — провозгласил он.

— Что ж, приступим, — ответствовал я.

Шпаги наши зазвенели, стукнувшись друг о друга. Кристоф немедленно попытался провести атаку, но я легко ее отбил и усмехнулся: а парень-то горяч!

Мы медленно обходили друг друга по кругу, оценивая позицию и возможности для атаки. Порой наши шпаги соприкасались, но лишь самыми кончиками. Каждый из нас пытался нащупать слабое место в обороне своего противника.

Атаковать я не торопился, но по поведению Кристофа было заметно, что ему не терпится закончить поединок одним хорошим ударом. Он то и дело изображал атаку, но моментально ее прерывал и возвращался на позицию. И было не совсем ясно: толи он горячится, толи просто пытается меня сбить с толку.

Если он горячится, и ему не терпится кинуться в атаку, то рано или поздно он на нее решится. И тем самым облегчит мне задачу. А если же он хитрит и просто пытается сбить меня с толку… Да нет, быть того не может! Не похож он на великого хитреца. Нужно пройти через изрядное количество поединков, чтобы научиться хитрить или же играть чужую роль. Завадский же совсем не был похож на завзятого дуэлянта.

Однако на всякий случай я решил его немного «прощупать».

Я изобразил атаку и нарочно допустил ошибку, открывшись для удара. Но Завадский этим не воспользовался. Он засуетился и торопливо отступил, уходя в защиту. Тогда я повторил атаку. Он отразил ее довольно неплохо, а затем даже контратаковал, и мне пришлось самому отступить.

Но зато мне стало совершенно ясно, что Завадский не хитрит и не притворяется. Сейчас он просто набирается опыта. И делает это старательно и осторожно, чтобы сие накопление опыта плавно не перешло в похороны.

Что ж, я могу ему в этом помочь. Уж пару уроков точно могу преподать…

Нарочно открыв «дыру» в защите, я дождался, когда мой противник бросится использовать предоставленный шанс, затем отразил атаку и чиркнул ему самым кончиком шпаги по левому плечу. На белой сорочке проступила красная полоса. Кристоф болезненно дернул щекой, а его секунданты в голос закричали. Темноволосый карапуз замахал руками.

— Минуту, господа, минуту! — заголосил он. — Я требую прервать поединок, чтобы осмотреть рану!

Возражать я не стал. Казалось, что Завадский даже больше моего недоволен вынужденной паузой. Опустив шпагу, он позволил секунданту осмотреть свою рану, при этом глядя на меня со смутной улыбкой. Я отсалютовал ему шпагой.

— Уверяю вас, господа, рана эта совсем пустяковая, — сообщил я. — По сути это просто царапина. Однако сорочку вам придется покупать новую, молодой человек.

— Я непременно последую вашему совету! — крикнул мне в ответ Кристоф.

Секундант покинул место поединка, и мы снова подняли шпаги.

— К бою! — сказал Кристоф.

Похоже, ему очень нравился этот ритуал. Пусть позабавится, не стану отнимать этого маленького удовольствия.

Он сразу бросился в атаку. Я отразил ее и указал шпагой ему на горло.

— Вы очень глупо открылись, юноша. Не будь я таким покладистым, вы были бы уже мертвы. Мой вам совет: никогда не подставляйте противнику свое горло. Это очень нехороший удар. Даже неглубокая рана доставит вам массу неприятностей.

Кристоф непроизвольно потер себе горло. Должно быть представил себе этот удар.

— Спасибо, — отозвался он. — Я учту ваши рекомендации!

Я снова атаковал. Он отступил, запнулся о какую-то кочку и упал в траву. Секунданты заголосили, но я и не думал продолжать атаку.

— Вы упустили замечательный шанс нанести мне удар в плечо, Кристоф, — заметил я. — А такая возможность у вас была.

— Я заметил, — тяжело дыша, сказал Завадский и поднялся на ноги.

— Вам следует соображать быстрее. Фехтование — это не только быстрое движение, но и быстрая мысль. Вы должны разгадать ход моих мыслей и постоянно использовать это знание во время поединка.

Кристоф кивнул и атаковал. На этот раз мне с трудом удалось отразить его напор, и я решил вести себя осторожнее. Излишняя расслабленность может дорого мне обойтись. Между тем Кристоф заметил, что его атака возымела эффект, и усилил натиск, открыв тем самым мне большое поле для деятельности.

Аккуратно контролируя его действия, я то и дело указывал ему на его ошибки. Шлепнул шпагой по одному плечу, затем шлепнул по другому. Потом указал на открытый бок.

— Я мог бы ранить вас трижды за время вашей атаки, — сообщил я. — И по меньшей мере одна из этих ран была бы смертельной. Я уже не говорю о том, что вы все время открываете мне свой живот. Поверьте, юноша: мало приятного в том, чтобы словить шпагу в живот. Сначала вам покажется, что рана не так уж и страшна, но скоро поймете, что с вами все кончено. От этого умирают долго и мучительно. Так что, ради бога, юноша: не открывайтесь столь неумело!

— Спасибо, я обязательно учту ваши советы, — ответил Завадский.

Вид у него был уже не столь бодрый. Наш поединок длился уже продолжительное время, и мы оба порядком запыхались. Тем не менее Кристоф в очередной раз кинулся в атаку, я в очередной раз отразил ее, и остановил свою шпагу всего в одном вершке от его правого глаза.

Завадский замер, как завороженный, и не отрываясь глядя на острие клинка перед своим лицом.

— Сделай я свой выпад чуть больше, и наш поединок был бы закончен, — сообщил я. — Без глаза сложно продолжать бой, уверяю вас.

— Как вы это сделали? — с удивлением спросил Кристоф. — Я даже не заметил ваших движений!

— Тренировка, — коротко пояснил я. И видя, что он не особо удовлетворен таким ответом, добавил: — Будет странно выглядеть, молодой человек, если я сейчас примусь обучать вас премудростям фехтования… Кстати, напомните мне, из-за чего у нас с вами случилась дуэль?

— Э-э-э… Кажется, вы позволили себе назвать меня невежей. А потом еще и наглецом.

Припомнив эти моменты, я покачал головой и опустил шпагу. Жестом показал ему встать в стойку. Завадский отошел на пару шагов и поднял шпагу. Сталь снова зазвенела. Я коротко атаковал, затем позволил ему контратаковать и мощным ударом выбил шпагу у него из руки.

На этот раз его секунданты даже кричать не стали, чтобы остановить бой. Они видели, что я не собираюсь нападать на безоружного.

— Шпагу следует держать крепко, юноша. Всегда! Если вы позволите себе расслабиться во время боя — вам конец. Конечно, дуэль могут остановить секунданты, но в настоящем бою вам пощады не будет. Каждый раз вы должны драться так, словно это ваш последний бой. Вы поняли меня?

— Понял… — Кристоф принял шпагу, поднятую секундантом, и снова встал в позицию. — Как в последний раз.

Мы сошлись, клинки звякнули.

— Однако вернемся к причине нашей дуэли, — предложил я. — Вы предложили барышне, с которой я явился на ассамблею к князю Бахметьеву, составить ей пару в серсо. При этом вы позабыли спросить у меня на то дозволение, и даже не были ей представлены. Если вы это не считаете невежеством, то я даже боюсь представить, до каких низостей вы готовы дойти в вашем поведении!

Я коротко атаковал, он отбил атаку и тоже атаковал. Я увернулся, и мы вернулись в начальную позицию.

— Хорошо, не буду спорить, что это было не очень вежливо с моей стороны, — согласился Кристоф. — Но я не имел намерений как-то обидеть вашу спутницу. Пусть мое предложение было излишне импульсивным, но оскорбить кого-то я вовсе не желал.

После этих слов мы сошлись в короткой схватке, в результате которой острие моего клинка прижалось к его ребрам напротив сердца. На белой ткани снова проступило пятнышко крови.

— Вы должны были отвести мой удар, пока он не стал столь опасным! — сказал я недовольно. — У вас было на это время и возможность! Вам следует усерднее тренироваться с вашим наставником, прежде, чем разбрасываться вызовами.

— Учту, — коротко ответил Кристоф, глядя на мою шпагу.

Я отвел ее в сторону.

— Хорошо. Значит вы признаете, что невежей я назвал вас не напрасно?

— Признаю, — не стал спорить Кристоф. — Но я поступил так лишь потому, что мне очень приглянулась ваша спутница. Я говорил с дворецким, и он сообщил мне, что это была ваша кузина. И я предполагал, что вы не станете препятствовать нашему с ней знакомству.

— Не всегда следует верить дворецким, — нравоучительным тоном произнес я, и шпагой указал Кристофу занять позицию. — Зачастую они знают лишь то, что им позволено знать. Но правда чаще всего кроется где-то за этими пределами.

Вновь зазвенела сталь. Я обратил внимание, что теперь Кристоф стал фехтовать более осмотрительно и все чаще блокировал мои удары. Похоже, это весьма талантливый юноша. Схватывает на лету.

— Что вы хотите этим сказать? — поинтересовался Кристоф, дважды к ряду пытаясь прорвать мою защиту. Безуспешно, впрочем.

— Открою вам секрет, Кристоф: эта девушка мне не кузина.

Дзынь-дзынь! Я даже не стал использовать для атаки удачный момент, когда Завадский в удивлении опустил шпагу.

— Вот как? В самом деле? То есть, она ваша…

— Нет, юноша, вы ошибаетесь! Но я бы не хотел, чтобы кто-то предлагал ей сыграть в серсо, или же в любую другую забаву, без моего на то разрешения.

Понимающе кивая, Кристоф вновь поднял шпагу.

— Да, я вас понимаю… — Дзынь-дзынь — мы обменялись ленивыми ударами. — На вашем месте я бы тоже был возмущен! — Дзынь-дзынь. — Мне даже кажется, что вы не напрасно назвали меня наглецом. В подобных обстоятельствах я поступил бы точно так же.

— Рад, что мы пришли к единому мнению… Кстати, только что вы еще дважды были убиты. И один раз серьезно ранены в бедро. Я однажды видел, как после такой раны человек потерял столько крови, что просто тонул в ней. И все это происходило в считанные минуты… Так что берегите свои ноги, юноша!

— Понял, — тут же кивнул Кристоф. — Беречь ноги. Беречь горло. Беречь глаза…

Но я облегчил ему задачу.

— Просто берегите себя всего, юноша! — перебил я его. — Вам еще жить и жить, а на каждую рану заплатку не наложишь.

Сделав финт, я вновь остановил шпагу в одном вершке от его глаза. Так же, как и в прошлый раз при подобном выпаде, он замер, почти не дыша, и неотрывно следил за острием у своего лица.

— Черт меня возьми, как вы это делаете⁈ — воскликнул он. — Я бы очень хотел обучиться этому приему!

Я убрал шпагу от его лица и отсалютовал ему.

— Когда-нибудь мне будет приятно обучить вас паре приемов. Но сейчас, к сожалению, у меня намечается очень много дел. Служба, знаете ли. И если уж вы считаете наш конфликт исчерпанным, то предлагаю на этом и закончить.

Кристоф тоже отсалютовал мне шпагой.

— Не возражаю!

Используя свои шпаги как трости, мы неспешно направились к нашим секундантам.

— Если вы с вашими друзьями еще не завтракали, то я приглашаю вас посетить одно крайне приятное местечко, — предложил Завадский. — Трактир называется «Сытый баловень», и готовит там весьма забавный немец. Его имя Фриц, но сам себя он зовет Федором. Он жарит отличные колбаски!

— «Колбаски от старого Фрица»? — уточнил я, вспомнив рассказ об этом заведении кого-то из своих приятелей.

— Точно! — воскликнул Кристоф и рассмеялся. — Федор и сам похож на большую колбаску. Ровно как и жена его, Марта.

— Признаться, я действительно изрядно проголодался, — не стал отнекиваться я. — Уверен, что и друзья мои не менее голодны. Вчерашний прием у князя Бахметьева оказался не самым лучшим в этом сезоне.

Кристоф громко рассмеялся, но быстро прервал свой смех.

— Это точно, — заметил он. — Бедный князь! Говорят, ему лишь чудом удалось остаться в живых. И спас его святой крест и золотые руки вашей… хм… кузины! Это действительно так?

— Истинная правда, — заверил его я.

Между тем мы подошли к тому месту, где оставили свои вещи и быстро облачились в них. Нацепили ножны, спрятали шпаги.

— Наконец-то! — недовольно сказал Потемкин, когда мы вернулись к нашим секундантам. — Ей-богу, господа, мы все тут едва не уснули, пока вы там расшаркивались друг перед другом!

— Все живы, все довольны? — строго спросил нас темноволосый карапуз. — Всех ли устраивает исход дуэли?

— Абсолютно, — ответил ему Кристоф.

Я принял поводья у подведшего мне мою лошадь Вяземского и поблагодарил его.

— Господин Завадский признал, что его претензии ко мне были не обоснованы, а мои же слова в его адрес наоборот — имели под собой причину, — сообщил я всем. — Претензий друг к другу у нас больше не осталось, и мы решили позавтракать в трактире… Как там называется ваше заведение, дорогой Кристоф?

— «Сытый баловень», — напомнил Завадский.

— Слышал о таком, — быстро сказал Потемкин. — С превеликим удовольствием составлю вам компанию. Но только должен предупредить вас, господа: мои карманы пусты, и я намерен запустить свою хищную руку в ваши пузатые кошельки!

Кристоф захохотал. Его секунданты между тем смотрели на Потемкина с легким недоумением — должно быть не были привычны к такого рода бесцеремонности.

— Разрешите представить, господа, — спохватился я. — Григорий Потемкин, вахмистр Конной гвардии… А это княжич Вяземский Петр Иванович.

Тогда Кристоф в свою очередь принялся представлять своих секундантов.

— Граф Илья Лисин… — он указал на темноволосого карапуза. Тот учтиво поклонился. — А это Никита Ноздрев, помещик. Прошу любить и жаловать. А теперь пора возвращаться, господа! Предупреждаю сразу: завтрак за мой счет!

— Я вас обожаю, юноша! — с жаром заверил его Потемкин. — Постараюсь нанести максимальный ущерб вашему кошельку!

Глава 18

Жареные колбаски и гвардейские казармы

Трактир «Сытый баловень» в этот утренний час встретил нас почти пустым залом и запахом жареного мяса.

Кристоф не совсем точно описал внешность хозяина Фрица — на колбаску он похож не был. Скорее он весь состоял из таких колбасок. Лоснящаяся голова-колбаска, раздутые руки-колбаски, растопыренные пальцы-колбаски. Даже нос у него был как колбаска и свисал книзу изогнутым хоботком.

Не спрашивая наших предпочтений, Фриц-Федор выставил на стол огромную тарелку, наполненную румяными колбасками, возлежащими на подушке из тушеной квашеной капусты. Обжаренный в масле хлеб был натерт чесноком и жутко возбуждал и без того разыгравшийся аппетит.

Изголодавшиеся и усталые, мы накинулись на еду и первое время поглощали ее практически в полном молчании. Спутники мои налегали и на вино, которое приносила нам в глиняном кувшине Марта, жена хозяина. В отличие от Фрица-Федора, по-нашему она говорила с сильным акцентом, который, впрочем, только прибавлял ей милоты. И несмотря на то, что в своих габаритах она старалась не отставать от мужа, выглядела она при этом несравнимо приятнее, чему немало способствовали выставленные на всеобщий обзор огромные груди, каждая из которых была размером почти с мою голову. А из-под корсета игриво выглядывали самые краешки розовых сосков.

Вином в этот час я старался не злоупотреблять, потому как понимал, что дел мне сегодня еще предстоит переделать предостаточно. Для начала следовало отыскать Шепелева и предоставить ему свой рапорт о произошедшем ночью на ассамблее. Затем необходимо было навестить раненого князя Бахметьева и в конце концов опросить его о произошедшем. Возможно, он сможет пролить свет на тайну ночных выстрелов. Почему-то мне кажется, что он не может не знать, по какой причине граф Румянцев произвел ему в грудь выстрел, а затем пустил пулю и в самого себя.

Подобные вещи не происходят без причины. И причина должна быть очень веской! Я даже представить себе не могу, насколько именно веской. Если Румянцев имел обиду на князя, то почему попросту не вызвал его на дуэль, чтобы решить этот вопрос привычным для всех образом? Боялся поединка? Сомнительно. К тому же при этом он не испугался выстрелить себе в голову. Значит, если он чего-то и боялся, то вовсе не собственной смерти.

Но чего тогда мог бояться граф Румянцев? Сложно представить…

Несмотря на обильную и жирную пищу, вино Фрица-Федора в конце концов сделало свое дело, и мои приятели разговорились. Раскрасневшийся до такой степени, что даже очки у него запотели, Вяземский расспрашивал Кристофа о его сестре, и был при этом столь настойчив, что тому пришлось пообещать Петруше представить его.

— Но должен вас предупредить заранее, уважаемый граф: у Софи уже есть воздыхатель! Никаких предложений, правда, он пока не делал, но навещает наш дом с завидной настойчивостью. И всякий раз является с каким-нибудь забавным подарком. То канарейку в клетке принесет, то цветок необычный… Если дело так пойдет и дальше, то уже скоро он будет просить ее руки.

— Вот как⁈ — Вяземский снял очки, чтобы протереть стекла и сразу стал выглядеть очень непривычно и даже глупо. — И как же зовут этого негодяя?

— А зовут этого негодяя лейб-гвардии майор Архаров, но ссориться с ним я бы вам не советовал. У него очень длинная шпага, как и список тех, кто хотел посостязаться с ним в фехтовальном умении.

Вяземский потеребил подбородок.

— Да, это в корне меняет дело… — вздохнул он. — А скажите мне, Кристоф: у вас только одна сестра?

В общем, наш завтрак постепенно превращался в доброе застолье. Вскоре в трактир вошла компания гвардейцев в форме Преображенского полка. Среди них я признал Сашку Климова, с которым мы неоднократно сходились за карточным столом. Я сразу подошел к этой компании, поприветствовал всех и справился у Климова о здоровье Ваньки Ботова. В ответ тот грустно покачал головой.

— Дела у него не очень, — честно ответил он. — Доктор дважды приходил, делал какие-то примочки, да вот только не помогают они ему совсем. Рана не заживает, да и пахнет от нее уже погано. Мне кажется, что еще немного — и преставится наш Ванька.

— Да-а, плохи у него дела, — печально подтвердил другой гвардеец, с которым я знаком не был. — Вот тебе и побаловались с приятелем, потыкали шпагами друг в друга! И рана-то совсем плевая, в другой раз и внимания на нее не обратил бы… А тут вон оно как вышло!

С испорченным настроением я отошел от них и вернулся за свой стол. Есть мне уже не хотелось, пить — тем более. Глядя, как мои приятели постепенно входят в кураж, Потемкин начинает зачитывать вслух свои вирши, а карапуз Лисин, оказавшийся настоящим графом, уже начинает хватать Марту за задницу, я вдруг совершенно отчетливо понял, что мне пора возвращаться домой и поговорить с Катериной. Прежде, чем отправляться к Шепелеву, было просто необходимо обсудить с ней один вопрос.

Я откланялся. Приятели не хотели меня отпускать и дружно принялись возмущаться, но я сослался на неотложные дела, что, честно говоря, вполне соответствовало реальности. Со мной прощались так, словно расставались навеки. Потемкин расцеловал меня троекратно, а Кристоф даже пустил слезу и сообщил, что само проведение свело нас вместе. И отныне он мой самый преданный друг. Затем они затеяли спор с Вяземским, кто из них на самом деле мой самый преданный друг, и я, не желая дослушивать этот спор до конца, поторопился их покинуть.

Домой я приехал, когда солнце уже во всю жарило, разогревая булыжник на дороге. Парашка по дворе с деловитым видом выбивала ковры, а Гаврила сидел на крыльце и дымил трубкой, то и дело поглядывая наверх — не смотрит ли Катерина?

Спать хотелось жутко. Я приказал Гавриле сварить кофей, да покрепче, чтобы до мозга костей проняло, а сам отправился наверх, в комнату Катерины.

Она сидела за столом и сосредоточенно обрезала гусиное перо. Увидев меня, обрадованно заулыбалась. Потрясла пером в воздухе.

— Я наконец научилась делать это! — радостно провозгласила она. — Должна заметить, что хотя у вас отвратительные письменные принадлежности, но зато очень острые ножи! Я таких острых ножей никогда не встречала.

— Ножи и должны быть острыми, — заметил я, проходя в комнату. — На то они и ножи. А что касается письменных принадлежностей, то я купил самое дорогое, что было в лавке. Вряд ли ты найдешь что-то лучше.

Подумав мгновение, Катерина махнула на меня рукой.

— Я не об этом, а в принципе… Ты где был, Алешка? Неужто на дуэли?

Я кивнул.

— Надеюсь, ты не стал убивать этого мальчишку? Это же не грабитель дорожный, а просто глупый сопляк.

— Теперь этот глупый сопляк считает меня своим лучшим другом, — ответил я. — В это самое время они с Потемкиным, Вяземским и еще парой человек пьют за мое здоровье в трактире «Сытый баловень».

Судя по лицу Катерины, она осталась довольна таким ответом. Но видя, что я хочу ей сказать что-то еще, сразу приняла серьезный вид.

— Что-то еще, Сумароков? Да говори уже, не тяни!

Я присел на стул и пальцем толкнул пресс-папье, глядя как оно качается, словно лодка на волнах.

— Я тут подумал, Като… Ты здорово помогла князю Бахметьеву, да и доктор Сарычев хорошо отзывался о твоей работе. Но мне кажется, что знания твои куда как больше, чем у Сарычева, или даже у лейб-медика Монсея Якова Фомича. И ты просто не знаешь, как правильно их применить.

— Ты это к чему? — прищурившись, спросила Катерина с подозрительностью. Мой немного извиняющийся тон ей явно не нравился.

— Я хочу попросить тебя осмотреть моего товарища, Ваньку Ботова. Рану он получил на дуэли. Там и рана-то пустяковая совсем! Да только не заживет никак, а Ванька весь в поту мечется… Боюсь, помрет он. Может ты осмотришь его, а? Като… Пожалуйста…

Катерина явно сомневалась. Потеребив перо, она бросила его на стол и вздохнула.

— Видишь ли в чем дело, Алешка… Ты совершенно прав: знаний в области медицины у меня действительно больше, чем у доктора Сарычева, или даже лейб-медика Монсея. Но я понятия не имею, как их у вас правильно применить! У меня нет самых элементарных лекарств, нет инструмента, я не могу сделать даже несчастный анализ крови!

Я поморщился.

— Като, ты очень умно говоришь. Так умно, что я мало чего понимаю из твоих слов. Но я вижу, что ты сомневаешься в себе… А ты не сомневайся! Просто делай, что считаешь нужным, а господь уж сам решит оставить Ваньку в живых или же прибрать его. А если понадобятся инструменты врачебные — ты только скажи, и я куплю тебе любой инструмент! Деньги не вопрос, Като!

Катерина хмыкнула.

— Анализатор крови ты тоже купишь? — спросила она с кривой усмешкой.

— Куплю! — заверил я ее, хотя понятия не имел, что такое «анализатор крови».

Катерина глянула на меня, приподняв брови, а затем почему-то рассмеялась. Толкнула меня в плечо.

— Трепло ты, Сумароков!

Каким-то образом она умудрялась оскорблять так, что от этого становилось только теплее на душе. «Трепло ты, Сумароков»… Если бы эту фразу мне сказал кто-то другой, я убил бы его на месте. Но из уст Катерины это прозвучало так приятельски, так по-свойски, так нежно, что мне захотелось обнять ее сильно-сильно, чтобы снова почувствовать, как ее хрупкое тельце полностью прижимается ко мне. Как это было там, по дороге из лазарета.

Пошли только вторые сутки после этого, а мне уже казалось, что случилось это давным-давно, много недель назад…

— Прекрати! — Катерина больше не смеялась, и даже не улыбалась. Взирала на меня в упор, словно шомпол в дуло вогнала. — Не смотри на меня так! Эй, Алешка! Ты слышишь меня вообще⁈

Я встрепенулся.

— Слышу, знамо дело! Да как же мне смотреть-то, Като?

— Просто смотри! Без всяких там этих… — она покрутила пальцами в воздухе. — Томлений нежных… Не люблю я этого, понял?

— Да понял, понял!

— Тогда давай, рассказывай, что там с твоим Васькой Бочкиным случилось.

— С Ванькой Ботовым, — поправил я ее машинально.

— Да какая разница⁈ Ты просто рассказывай!

— Рассказываю… — я торопливо соображал с чего бы мне начать. — Дружок у меня есть, Ванька Ботов. Да еще Мишка Гогенфельзен. Гвардейцы оба, Преображенского полка. Повздорили они как-то из-за пустяка, спор у них политический вышел.

— Политический — это плохо, — покачала головой Катерина. — Из-за политически споров и глотки друг другу грызут.

— Наверное, — согласился я. — Только глотки они грызть не стали, лишь шпагами помахали, да успокоились. А Мишка Ваньке шпагу свою вот сюда воткнул… — Я показал место под левой ключицей, куда Ваньке вонзился Мишкин клинок. — Рана, кажись, не сильная была, мы думали, что скоро оправится Ванька. Но ему только хуже становилось. Сейчас уже и не встает совсем, весь в поту лежит.

— Черт! — ругнулась Катерина. — И давно это было?

— Да пятый день уже пошел.

— Черт! — снова ругнулась она. — Значит так, слушай меня, Алешка… Если начался сепсис, то друг твой уже не выкарабкается, и уже скоро на одного гвардейца станет меньше. Но если самое плохое еще не случилось, то мне понадобится острый нож небольшого размера. Легкий желательно. Еще пинцет, только нормальный, а не тот, который я из столовых ножей сделала… Водки еще возьми на всякий случай, только хорошей. И чистую простыню, какую не жалко будет пустить на бинты.

— Понял! — тут же кивнул я, подскакивая со стула. — Все сделаю, все достану! — Тут я почесал затылок. — А что такое сепсис? Ты так умно порой говоришь, что мне трудно бывает понять…

— Шпаги мыть надо, когда тычете ими друг в друга! — прикрикнула Катерина. — Тогда и заражения крови не будет. И водки пить меньше, когда в карты режетесь!

— Вообще-то мы вино пили, — несмело возразил я.

— Да какая разница⁈ Я в принципе говорю!

Собирались мы недолго. Я достаточно быстро нашел все, что просила Катерина, кроме пинцета. Его в доме не было, поэтому я просто решил заехать в аптеку Иосифа Фрида, что находилась как раз по пути к казармам.

Отправив Гаврилу готовить экипаж, я буквально за минуту выпил чашку горького кофея, и отправился следом за ним. Вскоре к нам присоединилась и Катерина, и мы втроем покатили в казармы.

Здесь ничего особо не поменялось. Ванька так и лежал на своей койке, бледный и мокрый. На соседней койке сидел Мишка Гогенфельзен и читал вслух ему по-французски какой-то роман, про то, как некий рыцарь отправился убивать дракона. В другой раз я и сам не отказался бы послушать о таких-то сказочных приключениях, но сейчас нам было не до них.

Увидев Катерину, Мишка немедленно подскочил с койки и принялся смущенно оправляться.

— Вольно, — скомандовала ему Катерина.

Мишка засмущался еще сильнее.

— Как он? — хмуро спросил я, кивнув на Ваньку.

Поморщившись, Мишка помотал головой:

— Все так же. Лучше не становится.

Я указал на Катерину:

— Это Романова Катерина Алексеевна, моя кузина из Новгорода. Она обучена врачебной науке и давеча весьма успешно оказывала помощь князю Бахметьеву.

— В самом деле? — Мишка глянул на девушку с изрядной долей изумления. — Я уже слышал эту историю… Да что там — весь Петербург уже об этом судачит! А вы вот, значит, какая, сударыня… Вы и Ваньку нам на ноги поставите?

— Если не помрет, то на ноги встанет, — резко ответила ему Катерина. — Давайте уже глянем, что там у нас с ним плохого случилось…

Она подошла к Ваньке, спустила с него одеяло и приложила ко лбу руку. Ванька немедленно открыл глаза и уставился на Катерину туманным взглядом.

— Ангел… — пробормотал он. — Миш, ко мне ангел явился. Красивая такая, сил нет… Наверное, пора мне, Мишка… Ты уж прости меня, если что не так вышло…

— Помолчите, больной! — прервала его Катерина.

Зачем-то прижала два пальца ему к шее, что-то тихонько зашептала, сама себе в такт качая головой.

— Ладно, сгодится, — наконец сказала она. Повернулась ко мне. — Жар у него, не меньше тридцати восьми. Но это даже хорошо, значит организм борется. Лишь бы температура выше не поднималась, иначе может не выдержать. И пульс высокий, за сотню.

— Ангел… — снова прошептал Ванька и, протянув руку, взял Катерину за грудь.

Она шлепнула ему по пальцам.

— Брысь! Ты смотри: того и гляди богу душу отдаст, а сам туда же!

— Он у нас такой, — с гордостью подтвердил Мишка.

— Все вы такие, — ответила ему Катерина.

Склонившись над Ванькой, он срезала с него серую с пятнами крови повязку и бросила ее на пол.

— Грязища у вас тут! — сказала она недовольно. — Как можно в такой грязище жить?

— Да чисто, кажись, — ответил Гогенфельзен, недоуменно озираясь.

— «Кажись»… — передразнила его Катерина. — Ну-ка живо открыли здесь все окна, пусть проветрится!

— Ну так ведь… — начал было Мишка, но я его пихнул локтем в бок: мол, не спорь с ней, хуже будет.

Пока мы открывали окна, Катерина осматривала рану с весьма критическим видом.

— Кто у вас доктор в полку? — спросила она у Ваньки, который не отводил от нее глаз столь откровенно, что у меня даже ревность слегка взыграла.

— Врачует нас штаб-лекарь Петров, сударыня.

— А почему бы вам было сначала этого Петрова не зарезать, а потом уже друг на друга кидаться? — спросила она.

— Не положено штаб-лекарей резать, — усмехнулся Ванька. — Их у нас не так много.

— Не так много — это хорошо, — покивала Катерина. — Вреда меньше будет.

Тут к ним и мы с Мишкой подошли, встали почтительно неподалеку. Катерина на нас внимания не обращала — она кончиками пальцев надавливала на грудь вокруг раны. Ванька болезненно морщился, но терпел.

— Рана не очень глубокая, но видны следы нагноения, — говорила Катерина, скорее сама себе, нежели кому-то еще. — Больной находится в сознании, но у него сильный жар. Пот обильный, но не липкий, и это хорошо. Сердцебиение наполненное, кровяное давление скорее повышенное, чем пониженное. Это тоже хорошо. Явных признаков сепсиса нет… По краям раны кровь высохла, но из-под корки сочится гной. Вокруг раны видно покраснение и опухлость — вероятнее всего воспалительный процесс пока локальный и внутрь не ушел… Я бы рекомендовала глубокую чистку раны с обрезанием загнивших краев и курс антибиотиков.

На этом месте Катерина подняла на меня глаза и почему-то очень глубоко воздохнула.

— А я предлагаю прижечь рану порохом! — объявил Мишка.

Катерина посмотрела на него очень долгим взглядом, а потом ткнула ему пальцем прямо в лоб.

— Жопу себе порохом прижги, Михаил, — сказала она, и Мишка надолго остался стоять в неподвижности с раскрытым ртом.

А Катерина повернулась ко мне.

— Алешка, неси мне теплую прокипяченную воду, — потребовала она. — Я видела в углу на входе самовар… Михаил, вот тебе простыня, нарви ее на полосы.

Она выставила на стол графин с водкой, который я захватил из дома. Подумав, протянула его Мишке.

— Глотни, а то вид у тебя совсем уж ошалелый.

Мишка послушно глотнул прямо из графина, закашлялся.

— Крепкая? — спросила Катерина.

— Очень, — просипел Мишка в ответ.

— Это хорошо. А теперь смочи тряпку водкой и тщательно протри стол и Ванькину кровать. И вот этот стул! — она придвинула к изголовью койки стул с высокой спинкой.

Глава 19

Заплесневелая дыня, жабья икра и другие прелести

Мы с Мишкой быстро и беспрекословно выполняли все, что нам приказала Катерина. А сама она тем временем застелила сиденье стула у изголовья койки куском простыни и выставила на нее водку. Также выложила пинцет, купленный мной в аптеке Иосифа Фрида, и нож, взятый из дома. Старательно протерла их водкой, потому и со своими ладошками сделала то же самое.

— Я мог бы целовать эти ладони день и ночь, — прошептал Ванька, глядя на Катерину затуманенным взглядом.

— Ага. И в морду бы схлопотал, — заверила его Катерина. За словом в карман она по-прежнему не лезла. — Сейчас будет больно, Вань, но тебе придется потерпеть. Палку в зубы вставить, или так обойдешься?

— Обойдусь, — слабо улыбнулся Ванька.

Но нет, не обошелся. Едва Катерина принялась чистить ему рану, как Ванька стиснул зубы так, что их скрип стало отчетливо слышно. Тогда Катерина сделала Мишке жест головой, и тот моментально ее понял. Скрутил в тугой жгут обрывок простыни и вставил его Ваньке в зубы. Тот сразу вцепился в него, как изголодавшийся пес вгрызается в брошенную ему кость. Катерина еще раз промыла рану и продолжила обрезать ее гноящиеся края. Продолжалось это несколько мучительных минут, в течение которых Ванька обливался потом, тихо рычал, испачкал кровью жгут у себя во рту, но все же терпел.

Закончив кромсать и чистить несчастного Ваньку, Катерина еще раз обтерла водкой ему грудь вокруг раны, накрыла ее чистой салфеткой и наложила повязку. Мокрой салфеткой утерла ему пот с лица и оставила ее лежать у него лбу.

— Все! — объявила она. — Давайте ему больше пить чистой воды, и мокрую салфетку меняйте три-четыре раза в час. Это хорошо снимет жар. Завтра я снова приеду и еще раз прочищу рану от остатков гноя. Если воспаление не уйдет внутрь, то жить он будет долго и счастливо.

Она склонилась над Ванькой и похлопала ему по щеке.

— Эй, раненый боец! — позвала она. — Будешь жить долго и счастливо?

Ванька слабо улыбнулся.

— Буду, мой ангел, — пообещал он. — Обязательно буду.

— А на дуэлях снова драться будешь?

— Буду, мой ангел! — опять ответствовал Ванька.

— Тьфу на тебя! — в сердцах сказала Катерина. И повернулась ко мне. — Алешка, я сделала все, что могла. Можно возвращаться.

На выходе из казармы нам повстречалась целая толпа гвардейцев, которые уже были наслышаны: лечить Ваньку Ботова прибыла та самая девица, что ночью оказывала помощь раненому князю Бахметьеву. Среди них я приметил своих старых знакомцев, братьев Орловых, всех пятерых. Были они как на подбор — огромные, крепкие и хитростью не обделенные. Друг за друга они стояли стеной, и потому все вокруг знали: обидишь одного Орлова, а врагов заведешь пятерых. Да врагов крепких, дружных и крайне злых.

Впрочем, со всей этой славной пятеркой я до сей поры состоял в приятельских отношениях. И со старшим Иваном, и с Федором, и с Алексеем, а также с Гришкой и Владимиром.

— Красавица… — перешептывались гвардейцы, когда мы проходили мимо.

— Настоящий ангел.

— Да ладно вам! Она сама богиня! — эту фразу, кажется, пробормотал Григорий Орлов.

Катерина наверняка слышала все эти слова, но никак на них не реагировала, лишь улыбалась, но совсем слегка, почти незаметно. Однако, когда мы уселись в экипаж, улыбаться она перестала.

— Твоему другу очень повезет, если его организм сам справится с инфекцией, — сказала она. — Сейчас все эти гвардейцы восхищаются мной и считают едва ли не богиней, но все вмиг переменится, если Ботову станет хуже. Из ангела я сразу превращусь в ведьму.

Гаврила шевельнул поводьями, и лошади потянули экипаж по дороге. Колеса громыхали, коляска раскачивалась, и мы с Катериной то и дело сталкивались друг с другом плечами.

— Но ему ведь не станет хуже? — несмело уточнил я. — Ты же все хорошо сделала! Мне показалось, что ему сразу стало лучше.

— Если бы тебя сначала пытали, а потом отпустили, тебе тоже на какое-то время стало бы лучше, — возразила Катерина. — Но если завтра его состояние ухудшится, то я уже ничем не смогу ему помочь. Разве что…

— Что? — быстро спросил я.

Катерина пальцем почесала себе бровь.

— У вас есть рынок, где продают дыни? — спросила она.

Я несколько удивился. Только что речь у нас шла о жизни и смерти человека, а теперь вдруг ей захотелось сладенького. Я, конечно, уже несколько привык к ее странностям, но порой они меня изрядно коробили.

— Дыни… — повторил я. — Если ты хочешь дыню, то можно заехать на Финский рынок. Туда часто с южных земель завозят всякие сладости. Это будет дорого, но найти можно.

— Тогда мы едем на Финский рынок, — громко объявила Катерина. — Гавр! Эй, Гавр! Поезжай на Финский рынок! — И снова повернула ко мне свое прелестное личико. — Только имей в виду, Сумароков: нам нужна не всякая дыня. Нам нужна испорченная мускусная дыня, которая уже покрылась плесенью.

Тут я удивился не на шутку. Всякие бывают пристрастия у людей, конечно, но о подобном я слышал впервые.

— Испорченная? — переспросил я удивленно. — С плесенью? Да как же ты ее кушать-то будешь?

— А мы не будем ее кушать, Алешка! Плесень с этой дыни мне нужна для приготовления лекарства, которое может лечить зараженную кровь. Говорят, можно использовать все что угодно, не обязательно дыню, но я предпочитаю классический рецепт.

— Ясно, — ответил я, хотя мне вовсе ничего не было ясно. Кроме того, наверное, что Катерина все-таки немножко ведьма. И для приготовления своих ведьмовских снадобий использует всякие необычные компоненты. — А жабья икра тебе для этого лекарства не понадобится? Я тут неподалеку одно болото знаю…

За эти издевательские слова я немедленно получил звонкий подзатыльник, и даже голову в плечи втянул от неожиданности. Нет, все-таки Катерина исключительно отчаянная девица! Я на своем веку еще никогда не встречал девушку, которая позволяла бы себе так обращаться и разговаривать с мужчинами, как это делала Катерина. Казалось, ее вообще ничего не смущает.

А может быть это качество всех красивых девушек? Не знаю, не знаю…

— В отличие от некоторых, ничего магического я делать не обучена! — заявила Катерина строго. — Ты думаешь, я не заметила, как ты заворожил того разбойника на дороге, убедив его, что у тебя в пустой руке пригоршня золота?

Я смущенно потупился.

— Так вот, Алеша: я так делать не умею, — продолжала выговаривать мне Катерина. — Медицине я обучалась в специальном заведении, и даже имею немного практики в лечении людей. Из дынной плесени я попытаюсь извлечь хотя бы толику пенициллина. Этот гриб можно вырастить и на обычном хлебе, но в первые сутки ему требуется изрядное количество глюкозы, чтобы грибница развилась и окрепла, и дыня на мой взгляд для этого — лучший материал. Еще мне понадобится рыбная мука, как источник азота, и еще немного уксуса…

Тут Катерина замолчала и отвернулась. Я подумал, что она обижена на меня, и не хочет больше разговаривать, и уже открыл рот, чтобы извиниться за свою неуместную иронию, но, подняв на нее глаза, понял вдруг, что и не обижается она вовсе. Она просто что-то старательно вспоминала, потирая наморщенный лоб.

— Плохо, что я не помню весь процесс, — сказала она. — Я понимаю, что много пенициллина таким способом мне не добыть, но если это позволит мне хоть как-то облегчить состояние больного, если это не даст ему сдохнуть от полиорганной недостаточности, то я будут считать, что не зря просиживала штаны в университете…

Тут она снова обратила на меня свой строгий взгляд и поинтересовалась:

— Ты понимаешь, о чем я говорю?

Вопрос был совершенно излишним. Мало того, что я представления не имел, что такое пенициллин, глюкоза и полиорганная недостаточность, так я еще и представить себе не мог в каком таком университете обучалась Катерина, чтобы потом иметь возможность заниматься врачебной деятельностью. Может быть она имеет в виду Московский университет? Или же обучалась где-то за границей?

Черт меня подери… Как много вопросов, и как мало на них ответов! Впрочем, меня это нисколько не смущало. Я был рад и тому, что она не держит на меня обиды.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь! — весело отозвался я.

— Я так и думала.

Думала она… Одним своим появлением она вызвала фурор во всем Преображенском полку. И если уж братья Орловы прониклись к ней уважением, то можно было не сомневаться: все преображенцы отныне будут почитать ее, как величайшего лекаря в истории. Если, конечно, Ванька Ботов завтра не помрет…

Тут я вспомнил про другого ее пациента — сиятельного князя Бахметьева, и сразу же встрепенулся:

— Като, с Круглого рынка нам нужно будет заехать в усадьбу Бахметьева. А потом и ко мне на службу — я должен передать Шепелеву свой рапорт. Он голову с меня снимет, если император потребует от него отчет о произошедшем, а он между тем ни сном, ни духом!

Впрочем, в первую очередь нам пришлось заехать именно на службу — здание «сыскного приказа» находилось как раз на полпути к Круглому рынку, лишь небольшой крюк пришлось сделать. Заметив у входа шикарную карету с цветным гербом, я понял, что генерал-полицмейстер находится на рабочем месте. И что меня ждет непременный нагоняй.

Шепелев действительно находился в своем кабинете и, увидев меня, так и подскочил с кресла.

— Алешка, сучий ты потрох! Где тебя черти носят⁈

— Так ведь вас с самого утра разыскиваю, Яков Петрович! — не растерялся я. — Домой к вам заезжал даже, да не застал. Рапорт вот хотел передать, — я вынул из-за пазухи сложенный вчетверо рапорт и с коротким поклоном вручил его своему начальнику. — Лично отправляться к государю с докладом я не решился, да и не увидел в том острой необходимости. Преступник покончил с собой на месте, однако личность его не позволяет мне самостоятельно принять решение о дальнейших действиях. Все-таки граф Румянцев — далеко не последнее лицо в государстве, под его началом состоит коммерц-коллегия…

— Да закрой ты свой рот! — прикрикнул на меня Шепелев, жадно вчитываясь в мою бумагу.

Тем не менее я счел необходимым добавить:

— Я как раз собирался навестить князя Бахметьева — справиться о его здоровье и опросить о вчерашних событиях.

— В этом нет надобности, — заверил меня генерал-полицмейстер, не отрывая глаз от рапорта. — Я уже побывал у князя, не более получаса как вернулся от него. Все с ним в порядке, доктор Савичев уже у него, и состояние пациента его радует. Твоя кузина хорошо над ним вчерась поработала…

Тут он впервые оторвал глаза от рапорта и глянул на меня немного насмешливо.

— Да-да, камер-юнкер, наслышан я уже о вчерашних подвигах твоей родственницы! И откуда только у людей таланты такие находятся, а? Не подскажешь, Алешка?

— А наш род вообще полон всяческих талантов, Яков Петрович! — заверил его я.

— Я это заметил, — резко ответил Шепелев. Продолжив чтение рапорта, он тем не менее вместе с этим продолжил и свои объяснения: — Опросил я уже князя Бахметьева, дай бог ему здоровья. Так вот: он понятия не имеет с какой такой стати граф Румянцев в него выстрелил.

— И как же все это произошло? — полюбопытствовал я.

— Да очень просто! Прямо во время фейерверка граф отозвал князя в сторону, под предлогом, что им срочно необходимо обсудить какой-то вопрос. Но стоило им только отойти в сторону, как граф достал из-под какого-то куста два заряженных пистолета и без всякой причины выстрелил в Бахметьева. А затем уже и в себя пулю всадил. А перед этим знаешь, что он сказал?

Шепелев наконец дочитал мой рапорт и кинул его на стол. Глянул на меня вопросительно.

— Не имею представления, ваше высокородие! — совсем по-военному рявкнул я.

— А сказал он, Алешка: «Господи, спаси и помилуй». Трижды сказал, очень громко, и только потом себе в башку выстрелил… Странно, да?

Но лично я ничего странного в том не видел. Румянцев прекрасно понимал, что после того, как он нажмет спусковой крючок, жизнь его прервется, и не ждет его уже ничего хорошего, только лишь адское пекло. Возможно, он увидел в тот момент и саму смерть, пришедшую за ним, и был так напуган, что три раза подряд попросил бога спасти его от адского пламени. И рад бы он был отказаться от самоубийственных планов, но смерть уже было не остановить. И она положила свои холодные костлявые пальцы на его руку, сжимающую пистолет, и помогла ему спустить курок.

Меня даже передернуло слегка, когда я представил себе эту картину. Но Шепелев воспринял мое движение, как согласие с его словами.

— То-то и оно! — сказал он, погрозив мне пальцем. — Граф очень боялся смерти, он не хотел умирать, и тем не менее выстрелил в себя. Спрашивается: почему? Что заставило его сделать это? А? Сумароков, ты чего молчишь, подлец эдакий⁈

— Думаю, ваше высокородие! — отозвался я. — Но в голову пока ничего не приходит.

— В голову ему не приходит… — проворчал Шепелев. — В башку твою дурную ничего и не придет, пока следственные действия не произведешь! Или же ты придумал какой-то другой способ раскрытия преступлений?

Я помотал головой. Говорить генерал-полицмейстеру то, что преступление сие изначально можно было считать раскрытым, я не стал. Поскольку понимал, что хотя преступник и обнаружен, но причины, побудившие его совершить преступление, нам совершенно неизвестны. И ежели Шепелев на докладе государю-императору сообщит, что дело о покушении на князя Бахметьева закрыто и не нуждается у дальнейшем дознавании, я уверен: он услышит в свой адрес слова не более лестные нежели те, что я услышал только что.

— Никак нет, не придумал, Яков Петрович! — ответил я. — Полагаю, будет полезным опросить родных графа Румянцев, а также его знакомых из ближнего круга.

Шепелев ткнул пальцем мне в пуговицу на камзоле.

— Правильно мыслишь! Вот этим ты сегодня и займешься. А я немедленно отправлюсь к государю и доложу ему, что следствие по делу будет продолжается вплоть до выяснения причин, побудивших графа Румянцева на столь страшный поступок… Ну всё, всё! — Шепелев дважды громко хлопнул в ладоши. — Давай, Алешка, действуй! Времени у нас не так много, как ты думаешь. Уже завтра император спросит у меня, что нам удалось накопать. И его не устроит ответ, что следствие продолжается без особых успехов! Живо, живо!

Я поторопился покинуть кабинет генерал-полицмейстера. В коридоре мне повстречались двое полицейских, под белы рученьки ведущих к подвалу косматого мужика лиходейского вида. Время от времени он начинал вырываться, и тогда сразу же получал кулаком по затылку. Когда я проходил мимо, полицейские дружно впечатали лиходея в стену, чтобы почтительно пропустить меня.

— Желаю здравствовать, ваше благородие! — в один голос рявкнули полицейские.

Я лишь приветственно кивнул им в ответ. Косматый лиходей смотрел на меня сквозь слипшиеся пряди не очень-то дружелюбно. Попахивало от него скверно. А на руках я заметил подсохшую кровь.

Вернувшись в экипаж, я приказал Гавриле отправляться на Финский рынок. По дороге мы почти не разговаривали. Катерина сидела, погрузившись в какие-то свои, неведомые мне мысли, а я думал о том, как правильно составить разговор с родными графа Румянцева. Род их был знатный, влиятельный, а обстоятельства предстоящей беседы были весьма щепетильными.

С одной стороны, граф являлся в этом деле главным подозреваемым. Причем преступление было совершено вопреки здравому смыслу. По всем правилам дворянского этикету, Румянцев должен был открыто высказать князю Бахметьеву свои претензии и потребовать удовлетворения. И уже после это — при секундантах! — он мог с чистой совестью заколоть его шпагой. Ну или застрелить из пистолета, если уж ему более по сердцу именно такой способ отправить на тот свет неугодного человека.

Подобный способ сведения счетов ни у кого не вызвал бы недоумения или недовольства. Дуэль — она и есть дуэль. Никто бы тут и следствия особого не наводил. Опросили бы секундантов — и дело с концом.

Но, с другой стороны, граф Румянцев был в этом деле единственным пострадавшим, если не считать ранения князя Бахметьева, на поверку оказавшегося не таким уж и опасным. Его родные вправе требовать установления всех обстоятельств, побудивших графа на столь безумный поступок.

И я почему-то не сомневался, что они будут считать Румянцева именно жертвой в этом деле, а никак не преступником.

М-да… Чувствую, интересный мне предстоит разговор!

Глава 20

Финский рынок, а также интересное положение графини Румянцевой

Финский рынок был полон народа. Голова так и шла кругом от всего того бурления, что царило здесь. Вокруг стоял нескончаемый гул, в котором сложно было разобрать отдельные голоса, а к продавцам приходилось обращаться криком, чтобы таким же образом получить ответ.

Прилавки, заполненные мясом — свежим, вяленым, соленым, копченым — мы прошли мимо, не задерживаясь. Молочные ряды нас тоже не интересовали, хотя у одного прилавка Катерина задержалась, чтобы выпить кружку кефира. Похвалила продавца и отправилась дальше.

В овощных и фруктовых рядах торговали в основном продавцы с южных земель, и в глазах здесь пестрило от изобилия. Не удержавшись, я купил пару дорогущих апельсинов, подумав, что Катерина этому страшно обрадуется, но она отнеслась к этому факту на удивление спокойно. Я бы даже сказал — равнодушно. Словно апельсины присутствовали на ее столе каждый день.

А может быть она просто не знала, что это такое, потому и не придала им никакого значения? Подумала должно быть, что это просто яблоки такие необычные…

Однако дыни нам нигде не встречались. Мы обошли все ряды, но не нашли ни одной. Тогда двинулись по рядам на второй раз, расспрашивая торговцев, но они в ответ только плечами пожимали: нет, мол, дыни. Купите лучше яблоки…

Один торговец, который очень коряво говорил по-нашему и был наряжен в полосатый халат, выслушал Катерину, вручил ей в подарок персик и объявил:

— Был у меня дыня. Сладкий, как твой голос! Вчера все продал.

— Все? — не поверила Катерина.

— До единой! — подтвердил торговец.

— И даже гнилых не осталось?

— Эй! — воскликнул торговец. — Зачем такой красивый девушка гнилой дыня⁈ Съешь лучше персик!

Катерина обернулась ко мне и покачала врученным ей персиком перед самым моим носом.

— Никогда не ешь на рынке не мытые фрукты, — сказала она строгим голосом. — Понял?

— Понял, — сказал я. — Не буду.

— Уважаемый! — вновь обратилась к торговцу Катерина. — Нас интересуют испорченные дыни. У тебя должны были остаться, я уверена. Мы купим их у тебя по цене одной нормальной дыни. — Она показала ему палец. — Одной, понял? Но только если на них есть плесень!

Торговец задумался на мгновение, произвел в голове какой-то подсчет и сразу зычно крикнул кому-то вдаль. К нему тут же подбежал мальчишка лет пятнадцати в таком же полосатом халате и занял его место за прилавком. А сам торговец направился куда-то меж рядов, поманив нас за собой рукой.

Мы двинулись следом, выбрались за торговые ряды и вскоре оказались у большой повозки, обтянутой серой парусиной. Из-под колес торчали деревянные клинья. От повозки пахло сладостью и забродившим соком. Внутри сидела сильно загорелая женщина с двумя детишками, мал мала меньше.

Недолго думая, торговец запрыгнул в повозку, они с женщиной перекинулись парой фраз на своем языке, а затем торговец вытащил наружу изрядно намокший снизу мешок, в котором что-то лежало.

— Дыни! — объявил торговец, глядя на Катерину. — Сладкий, как твой голос.

— Да слышала я это уже! — Катерина заглянула в мешок. Хмыкнула. — Плесень есть. Годится. Алешка, дай ему монетку!

Расплатившись с довольным торговцем и забрав у него мешок, мы вернулись к своему экипажу. Гаврила здесь уже жевал пирожок с капустой, перепачкав жиром свою рыжую бороду. Бросив мешок с дынями ему под ноги, я помог Катерине взобраться в экипаж, а затем и сам сел рядом.

Путь к особняку графа Румянцева был неблизким, потому я решил сперва заехать домой, оставить там Катерину с ее гнилыми дынями, а затем уже отправляться по служебным делам. Так мы и поступили. Правда, мне пришлось еще раз сбегать на рынок и купить бутылку уксуса и узелок рыбной муки, но на этом с покупками было покончено, и мы пустились в обратный путь.

По дороге я все-таки не выдержал — уснул, сложив голову Катерине на плечо. Она и не возражала. Так и добрались до дома.

Проводив Катерину, вместе с ее дынями и прочими дарами Финского рынка, я велел Гавриле отвезти меня в особняк Румянцевых. По пути снова задремал, но это пошло мне только на пользу. Хоть какой-то отдых, а то сознание у меня уже порой само собой отключалось, и я не в силах был распознать, где находится явь, а где сон.

Иной раз казалось мне, что в экипаже рядом со мной сидит куратор Амосов и приговаривает: «А не забыл ли ты, Алешка, что нынче вечером у тебя экзамен по эфирной магии? И потому после заката тебе надобно явиться в дом раджи Матхая Мукержи, чтобы он переправил тебя в условленное место?»

А я отвечал: «Помню, Петр Андреевич, как же не помнить?», хотя понимал, что сейчас нахожусь в своем экипаже и направлюсь в особняк графа Румянцева, и никакого Амосова рядом со мной быть не может.

Но второе видение мне понравилось гораздо больше. Потому что привиделась мне на этот раз Катерина. Одета она была не голубое платье с туго затянутым корсетом, а всего лишь в полупрозрачный розовый пеньюар, сквозь который я почти видел округлые контуры ее девичьих форм. На груди он слегка оттопыривался ее напряженными сосками, но, ниспадая ниже, прилипал к животу, так что была видна затененная впадинка ее пупка. А в просвет между стройных ног, повторяющий очертания внутренней стороны ее бедер, я даже заглянуть боялся. Потому как сердце у меня вдруг принялось долбиться в грудную клетку с такой силой, будто и вовсе пыталось выскочить наружу.

«Что ж ты, Алешка отворачиваешься от меня? — говорила Катерина баюкающим голосом. — Отчего смотреть больше не хочешь? А может ты думаешь, что встретишь кого-то, кто будет для тебя более желанной? — Тут я услышал ее мелодичный смех. — Нет, Алешка, не встретишь!»

И внезапно оказалась совсем рядом со мной, лицом к лицу. Я даже почувствовал ее запах — очень женский, настоящий, возбуждающий. Она нежно погладила меня по щеке. Потом еще раз погладила. А потом вдруг схватила за плечи и встряхнула так, что у меня голова заболталась.

— Барин, чтоб тебя! Проснись, приехали уже! Эк тебя разморило-то…

С трудом разлепив глаза, я увидел перед собой озадаченной лицо Гаврилы. Запах Катерины моментально улетучился, остался только табачный Гаврилин дух.

— Ну слава тебе, господи, очнулся!

Растерев лицо, я высунулся наружу и осмотрелся. Особняк Румянцева располагался вдоль набережной Невы и был самым настоящим белокаменным дворцом в три высоченных этажа. Над широким парадным входом нависал длинный округлый балкон, похожий на челюсть какого-то гиганта.

Желтый шнурок сигнального колокольчика был толстым и очень жестким, словно и в самом деле был свит из настоящего золота. Подергав за него, я дождался, когда чопорный дворецкий откроет передо мной украшенные множеством узоров двери.

— Сыщик сыскного приказу Алексей Сумароков, — представился я. — С опросом о происшествии, случившимся вчера на ассамблее в усадьбе князя Бахметьева.

Дворецкий без лишних вопросов пропустил меня в дом, проводил к огромному пустому камину, у которого расположилось несколько шикарных кресел, ничем не хуже тех, что стояли в кабинете государя-императора. Промеж кресел притаился столик, столешница которого была сплошь усыпана мельчайшими рисунками, рассматривать которые можно было бесконечно.

Я сел в одно из кресел, и дворецкий сразу удалился. Ждать пришлось недолго. Уже скоро я услышал звонкий цокот шагов по холодному мрамору пола и увидел приближающуюся ко мне через длинный зал женщину лет двадцати семи — тридцати. Длинные русые волосы ее были скручены в спираль и небрежно уложены на самой макушке. Лицо ее было бледным, но вовсе не выбеленным, как это любили делать некоторые модницы при дворе — бледность эта была естественной, и ее даже пытались скрыть румянами на скулах.

Была ли она красивой? В другое время я мог бы сказать, что это несомненно так, но сейчас лицо ее было настолько сникшим, серым и каким-то безразличным, что сказать подобное у меня не повернулся бы язык.

К тому же дама была в положении, причем явно на одном из последних месяцев, а потому надето на ней было просторное платье без всякого корсета, которое совсем ее не красило, а делало слегка похожей на куклу, какие надевают сверху на самовары.

Несомненно, это была вдова графа Румянцева, и теперь я понимал по какой причине она вчера не явилась на ассамблею вместе с мужем. В ее положении сделать это было бы не просто трудно, но даже небезопасно. Но шла она при этом довольно быстро, и пухлощекая служанка за ней едва поспевала.

Увидев графиню, я сразу поднялся с кресла и обозначил почтительный поклон.

— Графиня… Позвольте принести вам свои соболезнования. Я был невольным свидетелем той трагедии, которая произошла вчера на ассамблее. Генерал-полицмейстером Шепелевым мне поручено опросить родных и знакомых графа, чтобы установить причины, сподвигшие его на столь страшный поступок… Вы не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?

Сейчас, вблизи, я ее узнал, хотя не встречал при дворе уже довольно продолжительное время. Но изменилась она — если не считать огромного выпирающего живота — не особо сильно. Разве что лицо ее, а в особенности нос, выглядели несколько опухшим, что для беременных было вовсе не такой уж редкостью.

Кажется, она меня тоже вспомнила, потому что сказала, указав на кресло:

— Можете сесть, камер-юнкер, я отвечу на ваши вопросы.

И с этими словами сама опустилась в кресло — служанка едва успела подхватить полу ее платья, чтобы не смялось. Я вернулся в свое кресло. Немедленно подошел дворецкий, выставил на столик перед нами чайные пары. Умело и красиво разлил чай по чашкам.

— Угощайтесь, — коротко позволила мне графиня.

— Благодарю вас, ваше сиятельство, — я взял чашку за тонкую позолоченную ручку и сделал маленький глоток. Чай оказался очень горячим.

— Я помню вас, Алексей Федорович, — сказала графиня, глядя на меня полными слез глазами. — Мы неоднократно виделись в императорском дворце. К сожалению, камер-юнкерство нынче не в почете у государя. Все ближние к царской особе посты ныне заняты людьми светлейшего князя Черкасского.

— Все именно так и есть, — согласился я. — Однако вы не возражаете, если я сразу приступлю к делу?

— Наоборот, — ответила графиня. — Не в моем состоянии затягивать нашу встречу. Можете задавать свои вопросы, камер-юнкер.

— Вам уже известно, что произошло вчера на ассамблее у князя Бахметьева? — спросил я. В конце я хотел назвать графиню по имени-отчеству, но вдруг понял, что совершенно его не помню. И потому концовка фразы у меня вышла какой-то смазанной, словно не законченной.

Но графиня этого не заметила. Кивнула.

— Мне уже рассказали весь этот ужас. Наш кучер Егор да лакей Митька, что на запятках ездит, были вчера там, дожидались графа у ворот. Они же и доставили его тело домой… — Графиня тихо всхлипнула и отвернулась. Я заметил, что она утирает с глаз слезы.

— Вы можете что-то сказать об отношениях графа с князем Бахметьевым? — Тут я наконец вспомнил ее имя и после небольшой паузы добавил: — Вера Павловна!

Графиня покачала головой:

— Не было у них никаких отношений! Обычное придворное общение, все больше о делах и о погоде. Да и не особенно часто это случалось.

— То есть, вы хотите сказать, что у графа не было ни малейшей причины стрелять в князя Бахметьева?

Тут графиня взяла свою чашку и глотнула из нее. И должно быть обожглась, потому что сразу одернула голову и неодобрительно покосилась на дворецкого, стоящего чуть позади сбоку от нее. Тот заметно напрягся. Графиня вернула чашку на столик.

— Если какие-то причины и были, то мне о них ничего не известно, — сказала она. — Но могу вас заверить, Алексей Федорович: граф никогда не стал бы просто так стрелять в безоружного. Он дворянин, а не разбойник. Если бы он имел претензии к князю Бахметьеву, то и решил бы их, как полагает дворянину!

— Совершенно я вами согласен, — ответил я, кивая. — В том-то и странность этого дела… Скажите, Вера Павловна, граф держал в доме пистолеты?

Графиня раздумывала всего мгновение. Потом подняла вверх руку, и дворецкий тут же подошел к ней.

— Капитон, сходи в кабинет князя, возьми из его стола шкатулку с пистолетами и немедленно принеси сюда! — строгим тоном приказала Вера Павловна.

Капитон моментально исчез. А графиня снова взялась за чашку, подула в нее и осторожно отхлебнула.

— Мой муж умел и любил стрелять, — известила она меня, глядя при этом в сторону. — И пару пистолетов держал не только на случай дуэли, но и для того, чтобы иметь возможность практиковаться в стрельбе. Так что стрелял он достаточно метко, уверяю вас.

— Из знакомых пистолетов, — добавил я.

— Само собой, — согласилась Вера Павловна. — Алексей Федорович, а вы и в самом деле такой опытный сыщик, как о вас говорят в свете, или же это просто слухи?

— Вероятно, просто слухи, — достаточно сухо ответил я. — Но мне приходится им соответствовать. Чтобы не терять лицо, знаете ли…

— Значит, то громкое дело об отравлении княжича Власова действительно раскрыли именно вы? — теперь графиня Румянцева глядела на меня сквозь очень узкий прищур, словно вдаль всматривалась. Мне даже как-то не по себе сделалось от этого взгляда.

— Не буду скромничать: я действительно приложил к этому руку. За что получил благодарность государя и проклятие рода Власовых.

— Вот как? — удивилась графиня. — В самом деле?

— В этом нет ничего удивительно, — пояснил я. — Младший брат злодейски отравил старшего, но и сам был предан гражданской казни и отправлен на Камчатку до скончания дней. В результате Власовы остались вовсе без наследников. А вину за это они возложили на вашего покорного слугу… — Я коротко кивнул. — Весьма удобная позиция, не правда ли?

— Но ведь вы просто выполняли свой долг! — заметила Вера Павловна, промокая платком под глазами невидимые слезы.

Должно быть ребенок в ее утробе в этот момент начал толкаться, потому что она внезапно замерла и вцепилась в живот обеими руками. Служанка, ожидающая в сторонке, так и подалась к ней, но в последний момент замерла на месте. Я напрягся.

— С вами все в порядке, ваше сиятельство?

Графиня сидела неподвижно еще некоторое время, затем облегченно выдохнула, расслабилась и откинулась в кресле.

— Да, все хорошо, Алексей Федорович. Мне еще две недели ходить, не меньше.

— Тогда, ради бога, не пугайте меня так больше!

Вера Павловна с горечью улыбнулась.

— Я полагала, что вы не из пугливых.

— Открою вам секрет, ваше сиятельство: все мужчины становятся пугливыми, будто лани, когда при них из женщины начинают выскакивать дети.

— «Выскакивать»? — с усмешкой переспросила графиня. — Сразу видно, что вам пока не доводилось присутствовать при родах!

— Да, это так, — не стал спорить я.

Тут вернулся дворецкий Капитон с деревянным ящиком на вытянутых руках. Толщиной он был с ладонь, а в длину немногим меньше полутора локтей. Ящик был покрыт черным лаком, а на крышке имел вырезанный замысловатый герб со львом и леопардом, удерживающими прямоугольный щит, под которым была видна латинская надпись: «Non solum armis». Означала эта фраза: «Не только оружием».

Подойдя, дворецкий очень бережно поставил ящик на стол.

— Открой шкатулку, — приказала Вера Павловна.

Капитон послушно сдвинул замысловатую защелку и поднял крышку. Повернул ящик сначала к Вере Павловне, а затем и ко мне, чтобы мы оба могли убедиться: пистолеты лежат внутри.

Это были французские пистолеты мастера Лепажа с шестигранными стволами и полным набором инструментов для их обслуживания и зарядки.

— Как вы сами можете видеть, наши пистолеты лежат на месте, в целости и сохранности, — ледяным тоном заметила графиня. — А теперь скажите мне, Алексей Федорович, положа руку на сердце: если бы мой муж задумал то гнусное злодеяние, которое ему приписывают, неужели бы он использовал для этого чье-то чужое неизвестное оружие, коль уж у него имелись собственные пистолеты? Хорошо знакомые и тщательно пристрелянные. Из которых он промаха не давал ни разу, и даже спорил на это счет со своими друзьями… Как вы полагаете?

Зерно здравого смысла в ее словах, несомненно, имелось. Конечно, никакие слова не могли опровергнуть того факта, который я видел вчера собственными глазами. Причем, при множестве свидетелей.

А, впрочем… Вчера я прибыл на место преступления первым, и видел лишь раненного князя. Все остальное — лишь цепочка умозаключений, не более того.

Хотя…

— Князь Бахметьев сегодня пришел в сознание и поведал генерал-полицмейстеру о том, как все произошло, — сказал я. — Он утверждает, что в него стрелял именно ваш муж, Вера, Павловна. Перед тем, как выстрелить в самого себя.

Глава 21

Новые версии и старые факты

Похоже было, что графиня ждала подобного ответа. Потому что сразу же закивала с очень невеселой улыбкой на губах.

— Это не более, чем слова князя Бахметьева, — заявила она немедленно. — И теперь, когда моего мужа нет в живых, он может сказать все, что ему угодно. Никто не посмеет ему возразить.

— Вера Павловна… — сказал я со всей осторожностью, на какую только был способен. — Я не совсем понимаю, к чему вы клоните.

— А все очень просто, камер-юнкер! Тому, кто убил моего мужа, было легче легкого убедить вас и других, что преступник в этом деле именно он. Но разве кто-то видел, как граф достает пистолеты и стреляет — сначала в князя, а затем и в себя самого?

— Нет, этого никто не видел, — согласился я. — Потому как именно звуки выстрелов привлекли мое внимание, но, когда я прибыл на место, все уже было кончено. Ваш муж был уже мертв к тому моменту, хотя и обнаружил я его несколько позже. А князь ранен в грудь.

— И настолько же серьезной оказалась эта рана? — со злой усмешкой спросила графиня.

Я уже начал понимать, к чему клонит эта женщина, которая вдруг стала казаться мне совершенно некрасивой, и даже какой-то… Нет, не уродливой, но появилось в ней нечто такое, что сложно описать словами. Злоба какая-то, что ли? И чувство это совсем не красило ее лицо, а наоборот — делало ее похожей на ведьму.

— Эта рана не была смертельной, — пояснил я. — Хотя пуля и угодила в область сердца. Князя Бахметьева спас нательный крест. Толщина серебра оказалось достаточной, чтобы остановить пулю и не пусть ее дальше ребер. Но предугадать подобное вряд ли возможно, ваше сиятельство.

— Отчего же⁈ — с вызовом спросила графиня, вновь превратившись из злобной ведьмы в обычную беременную женщину.

— Вера Павловна… — сказал я проникновенно и очень бережно, чтобы не допустить новой вспышки злости. — Я понимаю, что вы хотите мне сказать. По вашему мнению, хозяин ассамблеи сам отозвал вашего мужа в уединенное место, где заранее спрятал пару пистолетов. Затем, достав пистолеты из тайника, он застрелил вашего мужа, после чего выстрелил в самого себя, сделав это так, чтобы пуля намеренно угодила в нательный крест… Вы полагаете, так было дело?

— Именно! — воскликнула Вера Павловна.

Я вздохнул.

— Вера Павловна, голубушка… — я уже не находил слов, чтобы вернуть графиню на землю из мира ее фантазий. — Должно быть вы плохо себе представляете, что такое пистолет. Выстрел со столь малого расстояния просто порвал бы крест и не помешал бы пуле войти в сердце!

И тут графиня вдруг захохотала, да так закатисто, так искренне, что я почувствовал себя неуютно. А может Вера Павловна подвинулась рассудком после гибели мужа? Попросту свихнулась, и теперь все разговоры с ней не имеют никакого смысла?

Собственно, я бы даже не сильно удивился, если бы дело именно так и обстояло.

— Нет, камер-юнкер, это вы плохо представляете себе, что такое пистолет! — заявила графиня, закончив хохотать так внезапно, что мне даже стало не по себе. — Мой муж не просто любил стрелять, он еще и меня обучал этим премудростям. Если в пистолет насыпать пороха меньше, чем полагается, то пуля не полетит с достаточной силой. Нужно просто правильно рассчитать порцию пороха, чтобы выстрел не оказался смертельным даже с малого расстояния!

Я смутился. Потому как и в самом деле не учел этот маленький нюанс. Стрелять я, конечно, умел, и весьма неплохо, но пистолеты не особо жаловал, и больше предпочитал сжимать в руке рукоять шпаги… Но графиня была права!

Если князь Бахметьев действительно имел тайной целью убить графа Румянцева, но планировал представить это все, как самоубийство, то ему ничего не мешало проделать это все именно так, как сказала Вера Павловна.

Заранее подготовить пистолеты было делом пары минут. В один из пистолетов был насыпан обычный заряд пороха, а во второй — лишь столько, чтобы пуля могла вылететь наружу и нанести небольшую рану.

Надежно припрятать пистолеты в собственном парке тоже не составило бы князю особого труда. А дальше уже было нужно просто разыграть спектакль. Следовало в разгар фейерверка отозвать графа Румянцева в уединенное место, где им никто не мог помешать, и затем выстрелить ему в голову, чтобы смерть его была гарантированной. А уже после пустить пулю себе в грудь из пистолета с малым зарядом пороха. Когда же подоспеет помощь, то останется только обвинить во всем графа. Тем более, что ничего против он уже сказать не сможет…

Ай, молодец, Вера Павловна, молодец! Конечно, эта версия не отвечает на вопрос, зачем все это было нужно, но хотя бы переносит акцент с мертвеца, который заведомо на вопрос ответить не сможет, на живого человека. На князя Бахметьева. А живой человек вполне себе способен отвечать на заданные вопросы. В особенности, если они правильно поставлены.

Да-а, интересная версия. Я так и сказал графине:

— Очень интересная версия, Вера Павловна! Думаю, мне следует рассмотреть ее.

Тут графиня, неожиданно резво для своего положения, вскочила с кресла и подошла ко мне. Я тоже не замедлил подняться. Она схватила меня за руку и с жаром потрясла.

— Рассмотрите, камер-юнкер, обязательно рассмотрите! Я знаю, что весь свет уже решил, будто мой муж затаил некую тайную обиду на князя Бахметьева и решил коварно убить его, а затем и сам свел счеты с жизнью. Но я-то знаю, что это не так! — Она снова с силой встряхнула мою руку. — Я лично провожала его на эту ассамблею. Мы говорили с ним, обсуждали завтрашний день. Он обещал сильно не задерживаться, собирался лишь выразить признательность князю за приглашение! И уж совсем точно он не собирался лишать себя жизни… Алексей Федорович, голубчик, докопайтесь до истины, заклинаю вас!

После очередной встряски рукав моего камзола немного задрался и стал виден шрам на запястье. Тот самый, который оставил на мне раджа Матхай Мукержи во время нашей первой встречи. Сейчас он был уже едва заметен — лишь светлая полоска длиной в палец. Да и то различима она была, только когда свет падал под определенным углом.

Однако, должно быть, сейчас направление света было именно таким, потому что графиня вдруг замерла, глядя мне на запястье, а потом медленно подняла на меня глаза.

— Алексей Федорович, — произнесла она тихо, — вы — маг?

На мгновение я опешил. Но быстро взял себя в руки.

— Что за фантазии, Вера Павловна, право слово⁈ Мне кажется, что наша беседа вас изрядно утомила, и вам пора отдохнуть!

Я хотел забрать у нее свою руку, но она вцепилась в нее еще крепче. Поводила пальцем по шраму. Глаза ее округлились, но горечи и злости в них я уже не замечал, а загорелась там искра надежды. А вот на что именно графиня надеялась — я даже и не знаю.

— Алексей Федорович, голубчик… — забормотала она. — Вы думаете, я не знаю отчего бывают такие шрамы?

— Шрамы случаются по всяким причинам, — заверил ее я. — Тот, о котором вы говорите, я получил в прошлом году, оцарапавшись о ржавый гвоздь в своем имении под Новгородом.

— Оставьте! — шикнула на меня Вера Павловна. — У моего мужа был точно такой же шрам! Ему оставил его тот странный индийский раджа, что проживает в заброшенном доме. Вы должны знать, Алексей Федорович: у нас мужем не было тайн друг от друга! Раджа нашел в нем чародейские признаки и определил на обучение в «тайную академию». И не далее, как этой весной, граф успешно сдал последний экзамен и был удостоен степени бакалавра магии.

Такие вот дела, значит. Выходит, граф Румянцев был магом. И даже бакалавром. Ну надо же…

— Зачем вы мне это говорите, ваше сиятельство? — спросил я строго.

Аккуратно расцепил ее пальцы на своем запястье и освободил руку. Поправил рукав камзола.

— Чтобы вы поняли, Алексей Федорович, что мы с вами на одной стороне, — скользя взглядом по моему лицу, ответила графиня.

— Порою шрам, Вера Павловна — это просто шрам. Я думаю, вам нужно отдохнуть, дабы не подвергать опасности вашего ребенка. Но я обещаю вам провести следствие со всей возможной тщательностью. И вашу версию произошедшего также обещаю отработать.

Графиня безвольно опустила руки. Кажется, силы оставили ее, потому что она закрутила головой по сторонам в поисках кресла, и мне пришлось подхватить ее за плечи. Тут подоспела и служанка с дворецким, и они помогли мне усадить ее в кресло.

— Вам нужен отдых, Вера Павловна, — снова сказал я, положив руку беременной женщине на плечо.

И почувствовал, как устремилась по силовым линиям магического поля, протянувшихся вдоль моей руки, живительная энергия. Она быстро напитала собой ослабевшее тело графини. Увидев, что ей стало значительно лучше, я поторопился убрать руку.

С беременными в этом плане следовало быть осторожнее. Если часть энергии напитает плод, то неизвестно еще как это может отразиться на его поведении. Никто специально опытов не ставил, но теоретически ребенок может стать настолько активным, что может вызвать собственные роды.

Вера Павловна смотрела на меня с благодарностью. И опять же с надеждой. Вот только теперь я знал, на что она надеялась.

Попрощавшись с графиней, я покинул ее дом и вернулся к своему экипажу, где Гаврила, дымя трубкой, вел беседу с каким-то мужичком в парадном кафтане. Был он излишне упитан и вид имел глуповатый, но при этом смотрелся опрятно, да и начищенные до блеска сапоги его говорили о том, что служит он лицу весьма знатному.

Завидев меня, мужичок сразу поклонился в пояс и отошел от экипажа на почтительное расстояние.

— Домой, — скомандовал я, усевшись на сиденье.

— Хорошо, барин, — отозвался Гаврила.

Он взмахнул поводьями, и экипаж тронулся с места. Я заметил, что мужичок в кафтане провожает нас взглядом, помахивая рукой.

— Кто это был? — спросил я у Гаврилы.

— Так это кучер Румянцева, мы вчерась вместе у ворот дожидались. Вот и познакомились. Егором зовут, коли интересно.

— Хм… И о чем же вы с Егором говорили? Вчерашнее происшествие поди обсуждали, как бабы у колодца?

— И вчерашнее тоже, — не стал спорить Гаврила. — Поди не каждый день графья в себя пулю пускают.

— Это верно, не каждый, — согласился я. — И что же думает Егор по поводу происшествия?

Гаврила мне долго не отвечал, и я решил было, что за топотом копыт он не расслышал моего вопроса. Но спустя минуту Гаврила вдруг вновь заговорил:

— Егор считает, что граф не мог сам в себя выстрелить, да и в сиятельного князя стрелять он нужды не имел. Пистолетов при графе не было, это Егорка знает точно. И задерживаться долго на ассамблее граф не собирался. Он сказал Егорке, что пробудет недолго, и чтобы тот не отлучался никуда, а ждал его снаружи.

— И что же — он все это время ждал графа у ворот? — спросил я.

— Не-е, от ворот его прогнали! — хохотнул Гаврила. — Как и меня. Слишком много экипажей прибывало на ассамблею, разместить всех рядом с воротами никак не получилось бы. Вот он и отъехал подальше, остановился неподалеку от меня. Так мы вместе почти до утра и проторчали. Было время поговорить. Половину моего табаку выкурили!

— Ты же сказал, что Катерина запретила тебе курить табак, — заметил я с усмешкой.

— Так ты ей не рассказывай, барин, а то заругает! А она знаешь, как ругать умеет? Ой-ей! Уж на что твой батюшка ругаться умел, но и ему у Катерины еще поучиться следовало бы!

— Не расскажу, — пообещал я. — Ты давай, докладывай, о чем вы еще с Егоркой языки чесали?

— Да и не только с Егоркой, — поправил меня Гаврила. — Много кто к нам подходил, табачком угоститься да новости обсудить. Только один кучер очень неприветливым оказался. Волком на меня зарычал, когда я сам к нему подошел и заговорить попытался.

— Кто таков? — полюбопытствовал я. — Чей он кучер?

— Так я, барин, знать не знаю. А он и не сказал. Я же говорю: неразговорчивый попался. А когда я колесо у него на карете покачал — показалось мне, что оно как-то криво стоит — так он и вовсе на меня плеткой замахнулся. «Поди, — говорит, — прочь отсюда, покуда плетки не получил». А у самого один глаз кривой и какой-то желтый, как будто грязный. Обидно мне так, Алешка, стало! Хотел я его поколотить, да сдержался. Потому как тебе это лишней заботой могло обернуться, ежели барин у этого грубияна очень значимый окажется.

— И хорошо, что удержался, — похвалил я, с силой схватившись за края экипажа, поскольку дорога пошла плохая, и нас принялось раскачивать из стороны в сторону. — И кто же барин у этого наглеца?

Я заметил, как Гаврила мотает рыжей головой.

— Это мне неизвестно. Из кареты так никто и не вышел, хотя они подъехали позже нашего, и даже у ворот не останавливались, а сразу в сторону проследовали. Я это точно говорю, потому как подумал тогда: «А почему это из кареты никто не вышел?»

— А может ты просто не заметил? — предположил я.

Рыжая шевелюра снова отрицательно замоталась.

— Глаз у меня примечательный, барин. И если бы точно не знал, то и не говорил бы… Я эту карету еще издали приметил, потому как вид у нее уж больно интересный.

— В самом деле? У кареты? И чем же он интересен?

— А с виду она вроде бы и богатая, барин, а вот на крыше специальная решетка приделана, куда багаж можно складывать. Будто почтовая. Черная вся, даже колеса. И окна на дверцах узкие, через такие много света внутрь не попадет.

— Но зато если кто внутрь захочет заглянуть, то много и не увидит, — предположил я.

— Это точно! — согласился Гаврила. — Я так сразу и подумал. К тому же герба на ней не было никакого, а лакей на запятках стоял. Правда был он весь в плащ закутан, с ног до головы. И шляпа у него такая большая, что и лица не видно. Как только они подъехали, лакей этот сразу соскочил с запяток и пошел к воротам. Там он пропал из вида, но примерно четверть часа спустя вернулся и сразу сел в карету.

— Лакей? — не поверил я. — Сел в карету?

— Точно так, барин! Не вру нисколько! Я тоже подумал сперва: «Куда ж ты полез, окаянный⁈» А он сразу же захлопнул за собой дверцу, но пробыл там всего пару минут. Потом он снова вышел, огляделся и… ушел!

— То есть как это — ушел? — не понял я. — А на запятках кто поехал потом?

Гаврила повернул ко мне лохматую голову, и я увидел, что он довольно улыбается.

— В том-то и дело, что никто! — отчего-то радостно объявил он. — А из кареты той никто больше не выходил, и никто не в нее не садился. Но и уехала она не сразу, а только тогда, когда фейерверк закончился.

— Когда закончился фейерверк… — шепотом повторил я, потирая щеки. — Черная карета без герба и с узкими окнами… Эй, Гаврила! Ты видел, как она отъехала?

— Нет, барин, не видел. Я за фейерверком наблюдал, как он над деревьями взлетает да искрами сыплет. А когда все закончилось, так у меня еще пятна цветные долго перед глазами плавали. А потом глаза протер, повернулся — а кареты черной уже и нет! Укатила незаметно.

Странно это как-то. Очень странно. Неизвестная карета прибывает к усадьбе, в которой проводится ассамблея. Лакей с запяток для чего-то проходит за ворота, отсутствует четверть часа, а затем возвращается, но вместо того, чтобы снова встать на запятки, он садится в карету. Пробыв там некоторое время, он покидает карету и уходит прочь.

Так может он и не лакей вовсе? И как он прошел за ворота, если вход на ассамблею был только по пригласительным билетам? Пожалуй, полезно будет расспросить об этом дворецкого Силантия. Возможно, он и прольет немного света на эту подозрительную карету.

А что же далее? А далее приходит время фейерверка, по окончании которого князя Бахметьева находят с пулей в груди, а графа Румянцева с пробитым черепом. А черная карета после этого отбывает в неизвестном направлении.

Есть в этом какая-то связь, или же Гаврила просто нагнал мне тень на плетень? И то и другое вполне возможно.

А значит, на этот момент у меня есть уже три рабочие версии произошедшего.

Глава 22

Три версии, чертов пенициллин и опоздание на экзамен

Итак, у меня было три версии.

Первая из них, основная: граф Румянцев по неизвестной причине стреляет в князя Бахметьева, а затем убивает самого себя.

Здесь есть две нестыковки. Где граф взял пистолеты в нужное время и в нужном месте, и для чего вообще это сделал?

Теперь вторая версия, которая больше устроила бы родственников Румянцева. Да и принадлежит она супруге графа. Князь Бахметьев заранее готовит два пистолета, в один из которых засыпан малый заряд пороха, затем он убивает графа, а уже потом производит выстрел в себя.

Здесь тоже имеются нестыковки. К примеру, оба пистолета находились рядом с телом графа, один из них даже висел у него на пальце. Выстрелив в себя, Бахметьев вряд ли смог бы подойти к телу графа и оставить пистолеты около него. Да и опять же: с какой стати ему все это делать? Чепуха какая-то…

Ну и третья версия — загадочная. Неизвестные лица на черной карете без гербов проникают на ассамблею, стреляют в князя Бахметьева, а затем убивают графа Румянцева. И спешным порядком покидают ассамблею.

Эта версия — одна сплошная нестыковка. Во-первых, Бахметьев утверждает, что стрелял в него именно Румянцев. Конечно, там было достаточно темно, да и цветные пятна от фейерверка перед глазами, как правильно заметил Гаврила, вряд ли успели к тому моменту пройти, так что князь мог и перепутать. Но все же как-то это слишком притянуто. Во-вторых, никто не видел никого постороннего. Ну и в-третьих, как уже было сказано дважды: зачем⁈ Для чего кому-то понадобилась вся эта чехарда?

Причем, именно этот вопрос проходит через все три версии. А значит, он и является самым главным вопросом в этом деле. Как только я пойму, зачем все это кому-то было нужно, мне станет и ясно, кто и как все это сделал.

Однако сейчас ясности у меня не было никакой.

Пока добирались до дома, я снова уснул. Но снов в этот раз никаких не видел — просто впал в полное беспамятство, лишь иногда пробуждаясь на мгновение, когда на очередной кочке едва не падал с сиденья.

Катерина меня снова удивила. На этот раз своим кулинарным талантом. Она добавила в крынку с растительным маслом несколько яичных желтков, горчицы, соли и немного уксуса, а затем все это тщательно взбила. Получился очень густой и невероятно вкусный соус, который она почему-то назвала странным словом «майонез».

Мало того — она и специальное блюда с этим соусом придумала! Намазала майонез на большой кусок хлеба положила сверху лист салата, на него — плоскую круглую котлету, потом еще один лист салата, а закрыла все это сверху еще одним куском хлеба с майонезом.

Ей-богу, ничего вкуснее я в жизни не ел! Первую порцию я уничтожил в одну минуту, едва переступил порог, а вторую съел уже в спокойной обстановке, за столом, под свежезаваренный чай. Парашка так и крутилась вокруг, едва ли не в рот мне заглядывала: «Ну что, барин, вкусно? Мы вместе с барыней готовили! Она меня всему научила!»

В общем крутилась она и болтала без умолку, пока я в нее сапогом не запустил. Обиделась — ушла в свою каморку. А Катерина отвесила мне подзатыльник. И за что, спрашивается?

Наевшись, я кое-как доплелся до своей комнаты, упал на кровать лицом вниз и впал в забытье. Кажется, приходили Катерина с Парашкой, стянули с меня обувь. Пытались и штаны снять, но я не дался. Я просто хотел спать. И чтобы все оставили меня в покое.

Должно быть я не особо сопротивлялся, потому что проснулся в одном исподнем. Солнце уже клонилось к закату. Где-то неподалеку монотонно трещал коростель, в ответ ему посвистывал и стрекотал соловей, которому было все равно, когда петь свою песню — утром, вечером или же и вовсе ночью.

На спинке стула уже висел мой черный камзол с серебряными пуговицами, на столе лежала черная треуголка. Гаврила постарался. Он знал, что нынче вечером мне предстоит оправляться на обучение, и потому заранее приготовил наряд, в который я обычно облачался по такому случаю. Ничем особо не примечательный, не броский. Простая дорожная одежда.

В дверь послышался стук, она приоткрылась, и появилось рыжая Гаврилина голова.

— Проснулся, барин? А я уже и сам тебя будить собирался. Ты бы умылся что ли, а то вид у тебя такой, будто ты помирать собрался! Я и воды теплой принес.

И Гаврила показал мне кувшин с водой. А потом взял меня за загривок, склонил над деревянным тазом и давай поливать из кувшина! Совсем как в детстве.

Не такой уж и теплой оказалась та вода. Но я даже вырываться не пытался, потому как знал: это бесполезно. У Гаврилы не вырвешься.

Умывшись, я старательно утерся пушистым полотенцем, и Гаврила помог мне облачиться в свежее одеяние. Старательно застегнул пуговицы на камзоле и пошлепал по щеке:

— Учись старательно, Алешка, чтобы батюшке твоему не пришлось за тебя краснеть на небесах.

— Да я уж и так стараюсь, Гаврила…

— А ну-ка, покажи мне еще раз, как ты умеешь огонек из пальца высекать.

Как с ребенком со мной говорит, право слово! Ну уж покажу, мне не трудно.

Я сжал у Гаврилы перед лицом кулак и поднял большой палец. Щелк! Из-под ногтя выскользнул овальный огонек и затрепыхался под восторженным дыханием Гаврилы.

— Ай да, Алешка, ай, молодца! Даже трубку прикурить можно!

Ну надо же — простейшая эфирная магия, а Гаврила до сих пор ею восхищается. Тут же ничего сложного нет, простое возбуждение низкоэнергетической плазмы, и ничего более.

Палец начало жечь, и я торопливо задул пламя.

— Пошли, Гаврила, отвезешь меня на Васильевский. Ждать меня не нужно, назад сам как-нибудь доберусь.

Перед отъездом я заглянул в комнату Катерины. Она сидела за письменным столом, перед ней были разложены разрезанные дыни, а сама она раскладывала на медной тарелочке слой зеленой плесени.

— Колдуешь? — шепотом спросил я, остановившись у Катерины за спиной.

— Угу, — отозвалась она, не оборачиваясь. — Колдую, Алешка, колдую. Не уверена, что получится, но опыт поставить стоит. Оборудования у меня не хватает… Слу-ушай, Сумароков! — тут она подняла на меня свое красивое личико. — У тебя, случаем, знакомого алхимика нет?

Знакомого алхимика у меня не было, и я покачал головой. Но сразу добавил:

— У Потемкина спросить надо, у него много ученых людей в знакомцах ходят. Водку они вместе пьют, да по девкам ходят.

— Тоже дело, — уважительно сказала Катерина, возвращаясь к своей плесени. — Завтра же надо будет с ним переговорить… А ты куда собрался на ночь глядя, такой красивый?

Ну уж она как скажет! Красивый… Просто человек приятной наружности.

— Спасибо, — сказал я. — Дела у меня еще есть. Вернусь ночью, ты меня не жди.

Катерина удивленно глянула на меня снизу-вверх.

— Да я и не собиралась! А ты записки мои еще не читал?

— Извини, все как-то не до того было… — я развел руками.

— Ладно. Может и хорошо, что не прочел. Я вот теперь думаю: может сжечь их и забыть обо всем? Мне почему-то кажется, что я у тебя здесь надолго застряла.

Я всем сердцем желал, чтобы это было именно так. Но сказать ней об этом вслух не решился. Только дотронулся ей до плеча — очень нежно, едва ощутимо, чтобы поняла она, что в этом доме она может оставаться столько, сколько пожелает. Хоть до скончания веков.

Я видел перед собой ее склоненную над столом голову, и видел ее изящную шею с небольшой родинкой справа, и в груди у меня даже заломило от какой-то неведомой истомы. И я даже наклонился слегка, охваченный желанием коснуться губами этой прелестной шеи, но вовремя взял себя в руки и резко отпрянул. Катерина вздрогнула, едва не выронив медную тарелочку.

— Сумароков, ты дурак, что ли⁈ — воскликнула она недовольно. — Чего дергаешься? Я из-за тебя чуть всю плесень по полу не раскидала!

— Да и шут с ней, с плесенью, — неуверенно ответил я. — Подумаешь, ценность какая.

— Дурак ты, — снова обозвала меня Катерина. Без злости, впрочем, а как-то совсем по-свойски, по-домашнему. — Там же пенициллин! Без него вы все здесь мрете, как крысы! А если я смогу его извлечь, хотя бы малую толику, это будет… сенсация, мать твою!

Она замолчала, глядя на меня и не мигая при этом. А я не знал, как реагировать на ее слова. Я просто не понимал, что она имеет в виду.

— Ты такая умная, — сказал я немного погодя.

Катерина усмехнулась.

— Что — не понимаешь? — спросила она.

— Не-а… — я помотал головой.

Катерина отодвинула от себя медную тарелочку с плесенью и поднялась со стула. Подошла ко мне, остановилась, неотрывно глядя мне в глаза. Протянув руку, погладила меня по щеке.

— Это не страшно, что не понимаешь, — шепотом проговорила она. — Никто не понимает. Но если все пойдет хорошо, то скоро ты поймешь…

Не отрывая своей ладошки от моей щеки, она подступила настолько близко, что я почувствовал на лице ее дыхание. А потом она дотронулась губами до моих губ и очень медленно, совсем неспешно, стала меня целовать. Горячая розовая пелена опустилась у меня перед глазами. Я почувствовал, как кончик ее языка скользнул меж моих губ, и хотел с жаром ответить на поцелуй, но вдруг Катерина прикусила мне губу.

Я увидел, что она смотрит мне прямо в глаза.

— Уку у-ии… — выдавила она из себя, не раскрывая рта.

Я непонимающе мигнул. Розовая пелена постепенно расплывалась, восстанавливая зрение. Тогда Катерина отпустила мою губу.

— Что? — спросил я хрипло.

— Руку убери, — повторила Катерина негромко.

Я опустил глаза и понял, что одна моя рука лежит у нее на груди, слегка сжимая ее, словно большое спелое яблоко. Опомнившись, я одернул руку.

— Ты же первая начала, — просипел я.

— Я просто тебя поцеловала, — сказала Катерина, обжигая меня дыханием. — А ты схватил меня за сиськи.

— Нельзя? — уточнил я.

— Нельзя, — покачала головой девушка.

— А вот так можно?

Рывком прижав ее к себе, я впился в нее губами. Тяжело дыша и даже всхрипывая, мы снова целовались не меньше минуты, перемазав друг друга слюной. А потом Катерина двумя руками отпихнулась от меня, отпрянула и кулачками принялась утирать лицо.

— Всю обслюнявил, как пес на радостях, — заявила она. — Иди уже! Куда ты там торопился?

Ухмыляясь и подняв руки вверх, я сделал пару шагов назад.

— Как прикажете, повелительница.

— Топай, топай! — прикрикнула Катерина с улыбкой.

И я ушел. Гаврила в экипаже уже меня дожидался. Заметив мое довольное лицо, он с подозрением прищурился.

— А что это ты такой цветущий, барин? Ведь только что был такой вид, что в гроб краше кладут.

— А ты бы нос свой не совал куда не следует! — прикрикнул я.

— Хорошо, хорошо, не буду, — не стал спорить Гаврила. — Только ты уж Катерину не обидь, Алешка, словом злым или делом подлым. Коль уйдет она от нас — тоска тебя возьмет. А как схватит тебя эта тоска, так уже и не избавишься от нее, так и сожрет тебя всего. Попомни мои слова, барин!

— Не обижу, Гаврила, не бойся. Да и не из тех людей Като, кто дает себя в обиду.

— Это точно, — согласился Гаврила. — Ее просто так не согнешь, что тот гвоздь. Жесткая она. И стать у нее, совсем как у императрицы.

Встречных экипажей нам попадалось немного, а когда переправились по мосту на Васильевский остров и свернули на дорогу, ведущую к дому раджи Матхая Мукержи, они и вовсе исчезли.

Несмотря на то, что ночь выдалась светлой, на дороге было достаточно мрачно. Высокие деревья подступали к ней достаточно близко, а порой кроны их и вовсе смыкались над головой, образуя непроницаемый свод, и тогда становилось совсем уж темно. Благо такие участки дороги не были продолжительными, лошади даже не успевали начать волноваться и сворачивать куда ни попадя. Лес быстро расступался, и вновь становилось достаточно светло.

У дома раджи я попрощался с Гаврилой, прошел заросшим, словно индийские джунгли, садиком и постучал в тяжелую изрядно потертую дверь. Открыл мне слуга в белоснежных одеждах и с таким же белоснежными зубами. А может они просто казались такими на фоне очень загорелого лица.

Мы не обмолвились они словом. И хотя виделись уже далеко не в первый раз, я до сих пор не знал имени этого слуги. По-русски он не говорил совсем, а расспрашивать у раджи о его слугах я не решался. Собственно, я и с самим раджой не особо много разговаривал. Все наше общение заключалась в том, что он коротко кланялся, сложив перед лицом ладони, а затем открывал «тайную тропу». Каждый раз это случалось в разных комнатах его огромного особняка. И я не мог припомнить, чтобы когда-нибудь заходил в одну комнату дважды.

Вот и сегодня слуга проводил меня в новую комнату, которая больше всего напоминала кладовую. Возможно, таковой она и являлась, потому что на многочисленных полках, навешанных по всем стенам от потолка и почти до самого пола, были наставлены какие-то бутылки, крынки, ящики, короба. На крюках висели колбасы и окорока, а про связки лука и ароматных трав я уже и упоминать не стану.

Едва я вошел в эту кладовую, как из темного угла на свет шагнул раджа и сказал несколько раздраженно:

— Вы сегодня задержались, аспирант! Я уже было решил, что вы вообще не явитесь.

— Прошу простить меня, — я почтительно шаркнул ногой. — Всю ночь глаз не сомкнул, занимаясь делами службы, и под вечер меня совсем сморил сон.

О том, что если опоздание и было, то лишь на считанные минуты, я говорить не стал. Однако спросил другое:

— Можно я задам вам один вопрос, уважаемый раджа?

— Вопрос? Что ж, попробуйте, аспирант.

— Граф Румянцев Александр Никифорович действительно являлся бакалавром магии?

Раджа Матхай Мукержи замер и долгое время смотрел на меня совершенно неподвижно, будто и не смотрел вовсе, а просто окаменел на несколько минут. Мне даже не по себе стало. Но потом по лицу его пробежала мелкая рябь, отчего оно слегка поплыло, как бывает, когда смотришь на свое отражение в воде, а где-то рядом в нее упадет камень.

Но все это быстро прекратилось. Рябь исчезла, вместе с ней ушла и окаменелость лица, и раджа сразу расслабился. Но отвечать мне не стал. Вместо этого он взмахнул рукой, и прямо в воздухе между нами очертился светящийся круг. Поток воздуха оттуда ударил в меня и сразу растекся по помещению, оставив после себя легкий запах мокрой травы.

Мешкать было нельзя. Я шагнул в образовавшийся проем, прошел по тропе с десяток шагов и неожиданно вывалился из прохода прямо на лесную лужайку. Воздух плотно колыхнулся за моей спиной, принеся с собой из кладовой аромат копченого мяса.

— Заждался я тебя, аспирант! — услышал я голос Амосова откуда-то слева и сразу повернулся в ту же сторону.

Петр Андреевич сидел на краю поляны в кресле-качалке, а рядом с ним стоял небольшой круглый столик, по примеру того, какой брал с собой в дорогу покойный император для обедов на свежем воздухе. На столике поблескивала боками бутылка белого вина и наполненный бокал на длинной ножке.

Куратор выглядел шикарно, будто только что сбежал со званого ужина из царского дворца. Синий камзол его, расшитый красными и золотыми нитями, выглядел «с иголочки» и сидел так, будто Петр Андреевич прямо в нем и появился на свет. Идеальные кудри белого парика ниспадали на широкие плечи, оставляя на них разводы дорогой пудры.

— Где ж ты пропадаешь, сучий сын Сумароков?

Куратор взял бокал за ножку, отпил почти половину и вернул его на стол.

— Так я ж и не опоздал вовсе, — возразил я, не забывая при этом озираться.

Место, где я очутился, выглядело умиротворяюще. Лужайка была круглой и не очень большой, около двух десятков шагов в поперечнике. По левую руку, за спиной Петра Андреевича, ее закрывали разлапистые деревья в три человеческих роста, а справа оградой служили пушистые кустики, каких я ранее нигде не встречал. А в голубой дали за этими кустами торчал снежный пик, который казался нарисованным рукой гениального мастера.

Здесь явно был разгар дня — солнце хоть и пряталось за пухлыми облаками, но находилось почти в зените.

— Что это? — удивленно спросил я, рукой указав на гору.

— Монблан, — не повернув головы, отозвался Амосов. — Или Фудзияма какая-нибудь. Да и какая тебе, к черту, разница⁈ Все равно мы здесь долго не задержимся. Экзамен уже начался, а потому простейшее предлагаю пропустить. И перейдем мы с тобой, Алешка, сразу же ко второму вопросу… Лови!

Благодарим за внимание к нашему творчеству! На этом открываем подписку. Спасибо всем, кто поддерживает наше творчество рублём! Отдельная благодарность за ваши награды!

Глава 23

Экзамен по эфирной магии и подсадные сущности

Петр Андреевич лениво махнул в мою сторону ладошкой, и я едва успел пригнуться, когда над головой у меня пронесся огненный шар. Обдав жаром, он врезался в землю и тут же пропал. Осталось после него только черное пятно на траве, да струйки дыма, уходящие вверх.

Недовольно поморщившись, Амосов дунул в сторону этого дыма, и тот сразу исчез. Как и пятно на траве.

— Плохо, аспирант, очень плохо! — строго сказал куратор. — Это экзамен по эфирной магии, а не занятия гимнастикой! Ты должен был устранить направленное против тебя магическое воздействие, а не спрятаться от него. Вспоминай живо, чему я тебя учил!

— Вас понял, Петр Андреевич! — Я выпрямился и потер руки. — Растерялся слегка, извиняйте. Уж больно Монблан красиво смотрится. Или Фудзияма… У меня вообще чрезвычайно развито чувство прекрасного!

С этим словами я, щелкнув пальцами, послал в сторону куратора огненную дугу. Это был отвлекающий маневр, и я знал, что Амосову потребуется пара мгновений, чтобы развеять ее, и потому одновременно с этим метнул ему прямо в лицо «лунный маяк».

«Лунный маяк» не имеет плазменного происхождения, и нанести вред человеку, врезавшись в него, не может. Во всяком случае, не в той мере, чтобы этому следовало придавать значение. Но все же крайне малоприятно, когда тебе в голову впечатывается светящаяся аморфная масса с кислым запахом и стекает шипящими потеками.

Именно такую картину я и рассчитывал увидеть секунду спустя. Но Амосов такой возможности мне не дал. Вот что значит магистр! Он даже не стал разделять направленные против него атаки на две составляющие — основную и отвлекающую — а простым движением пальцев избавился от их обеих одновременно.

Огненная дуга, не пролетев и половину пути, из потока превратилась сначала в струйку, потом стала тоньше тлеющей нити, а затем и вовсе исчезла, оставив после себя лишь дымную полоску.

А вот «лунный маяк» не развеялся. Однако он изменил траекторию своего полета, свечкой взвился в высоту и быстро пропал из вида.

— Ты допустил две ошибки, — объявил Амосов, снова взялся за бокал и сделал небольшой глоток. — Вступив со мной в беседу ты не использовал ментальное воздействие, хотя на занятиях показывал заметные успехи в этом направлении. Ты просто отвлекал меня словами, как самый обычный человек. Это тоже имеет свое влияние, но вкладывать эти слова ты должен был не в уши, а прямо в мозг!

Постучав пальцем себе по лбу, он глотнул еще немного вина. И продолжил:

— Вторая твоя ошибка заключалась в ошибочном определении статуса противника. Твоя атака могла оказаться действенной против обычного человека, или даже начинающего мага, но только не против магистра. И мне даже немного обидно от того, что ты использовал так мало атакующих воздействий! В твоем арсенале с десяток средств, каждое из которых может быть либо смертельным, либо сильно травмирующим. Однако ты почему-то решил использовать против меня только два, причем низкоэффективных. «Огненная дуга», аспирант, хороша в веерном исполнении, чтобы напугать или поджечь противника, который стремится тебя окружить. Бить же «огненной дугой» лоб в лоб, все равно что… с помощью косы рубить дрова! А «лунный маяк» вообще не предназначен для атаки. Разве ты этого не знал, аспирант?

Я обратил внимание, что, задав мне вопрос, он неприметно начертил пальцем в воздухе крест. И понял, что ушедший в высоту «лунный маяк» в это момент изменил свою траекторию где-то в небесах и устремился прямиком на меня. Он пока еще не появился в поле зрения, но его присутствие я уже чувствовал.

А потому спрятал руки за спину, незаметно повторил тот же самый жест и негромко щелкнул пальцами.

— Мне это известно, Петр Андреевич! — ответил я нарочито громко. — Но используя «лунный маяк» для атаки, я преследовал две цели.

— Две? — рассмеялся Амосов. — И какие же, если не секрет⁈

— Не секрет. Во-первых, тем самым я показал вам, что даже самое безвредное заклинание, которое обычно применяют для освещения пожароопасных помещений, в умелых руках может превратиться в оружие.

— Ну-у, допустим… — скривился Петр Андреевич. — А во-вторых?

— А во-вторых, я продемонстрировал, что порой даже магистры, сбитые с основной темы отвлеченными разговорами, могут угодить на свой же собственный крючок!

Куратор склонил голову и, набычившись, глянул на меня исподлобья.

— Ты это о чем? — спросил он. — Я порой совсем тебя не понимаю, Алешка!

— Сейчас вы все поймете, Петр Андреевич, — пообещал я. — Дайте мне пару мгновений… — Я поднял вверх два пальца. — Одно… — Я загнул один палец. — Начали!

Когда я загнул второй палец, в воздухе коротко свистнуло, и Амосову на голову, прямо на шикарный белоснежный парик, обрушился «лунный маяк». Могло бы все получиться гораздо эффективнее, но Петр Андреевич в последний момент почуял неладное и успел слегка уклониться. Поэтому «лунный маяк» угодил ему не в макушку, а по большей части по затылку. Но и этого было достаточно, чтобы во все стороны полетели сильно пахнущие брызги. Густые капли потеки по плечам и парику, налипли на щеки, зашипели в бокале с недопитым вином.

Сам же Петр Андреевич от такого удара едва не выпал со своего кресла-качалки, но все-таки не выпал и лишь закачался в нем, глядя на меня растерянным взглядом.

— Сумароков! — взвизгнул он. — Как ты это сделал⁈

— Все, как вы учили, Петр Андреевич, — ответил я, ухмыльнувшись. — Безупречное владение заклинаниями, контроль над силовыми линиями и творческий подход к своему ремеслу!

Амосов неуклюже поднялся с качающегося кресла и принялся отряхивать с себя остатки «лунного маяка». Потом стянул с головы парик, встряхнул его, сплюнул в сердцах и швырнул его на кресло. Хотел допить из бокала вино, но увидел, как там скачут и шипят белые капли, и попросту выплеснул его на траву.

— Пес хитрожопый, такое вино испортил! — выругался куратор. Потом глянул на меня и расхохотался. — Ладно, Алешка, считай, что на это раз переиграл ты меня! Получаешь зачет по эфирной магии. Только не сильно там задавайся! «Эфирка» — самое простое, что может освоить чародей. А с этого дня я начинаю тебя обучать настоящей, тяжелой «гибридной магии». И только освоив ее полностью, ты начнешь свой путь к настоящему мастерству!

Он подкинул бокал с вином в воздух, сделал едва уловимый пасс обеими руками, и бокал растаял без следа. Вместе с ним исчезли потеки «лунного маяка» на камзоле и лице.

— Понял? — грозно спросил Амосов.

— Точно так, Петр Андреевич, понял! — отрапортовал я.

— То-то же! — куратор погрозил мне пальцем. — Кстати, у меня для тебя есть новость. Учитывая, что ты успешно сдал экзамен по эфирной магии, к тебе закрепляется собственный ученик. Так сказать, неофит, которого ты будешь обучать «эфирке». Я представлю вас немного позднее. А пока перейдем к новой теме, аспирант!

Небрежным взмахом руки Амосов изничтожил свое кресло-качалку вместе с великолепным столиком и прошелся передо мной по лужайке, стараясь не наступать на нежные розовые цветочки, проглядывающие среди сочной травы.

— Что тебе известно о гибридной магии? — спросил он, взглянув на меня строго.

Я неопределенно пожал плечами. Представление об этом я и в самом деле имел весьма расплывчатое, четко понимая лишь одно: «гибридка» — и есть та самая настоящая магия, владение которой и делает из обычного аспиранта полноправного чародея. Волшебника в полном смысле этого слова.

— Гибридная магия — это большой раздел магии Синей Линии, всеобъемлющая наука о свойствах магического поля и об управлении им, — ответил я, старательно припоминая все, что ранее слышал о гибридной магии.

— Об управлении⁈ — воскликнул Амосов. — Это весьма распространенная ошибка! Ни один маг, будь он хоть самый растреклятый магистр, не способен управлять магическим полем, которое также принято называть Великим. Возможно лишь использование некоторых его свойств, но даже эта способность не делает мага повелителем Великого поля. Потому как на основе этого поля и создан весь наш мир. А, значит, научиться повелевать Великим полем — означает стать равным Богу. Но я ничего не слышал о магах, равных Богу.

— Я понял вас, Петр Андреевич, — отозвался я со смиренным видом. — Не управлять, а использовать.

— Откровенно говоря, — продолжил куратор, — «эфирка» тоже является частью гибридной магии. Ее поверхностным слоем столь высоких энергий, что они сами готовы выплеснуться в наш мир в виде плазменных шаровых сгустков, огненных дуг и прочих зрелищных забав, которыми так любят бросаться друг в друга молодые маги… Ты ведь тоже не прочь побаловаться этим? А, аспирант?

— Не особо, — не согласился я. — В наше время, когда чародейство находится под сильнейшим государевым давлением, открыто демонстрировать свои магические умения довольно опасно для здоровья. Порой я позволяю себе использовать некоторые психотропные элементы эфирной магии, но только в тех случаях, когда при этом отсутствуют нежелательные свидетели.

— Похвально, похвально… — покивал Амосов. Вид у него стал довольный, как у сытого кота. — Растешь в моих глазах, аспирант! Однако вернемся к гибридной магии, ведь именно о ней сегодня наше занятие… Не стоит считать Великое поле чем-то отдельным от нашего мира. Оно не находится где-то далеко в космосе, оно пронизывает все и вся прямо здесь и сейчас, и все живое на Земле является в каком смысле его порождением. Плодом некоторых его свойств, так сказать. В этом контексте можно считать, что все мы дети Великого поля, которое по праву считается правой рукой Бога. Но лишь только магам позволено испить из его вод той живительной влаги, которую мы называем гибридной магией. И даже наше сознание — это не просто порождение нашего тела, предназначенное для наилучшего изучения окружающего мира. Это суть есть канал, через который личность человека связана с Великим полем! Любого человека, причем, не обязательно мага. Но только маг способен эту связь ощущать.

Подобное утверждение меня слегка покоробило. Нет, моя вера во всемогущество магического поля нисколько не уменьшилась, но все же мнение о том, что мой собственный разум принадлежит вовсе не мне, а Великому полю, мне показалось излишне смелым.

— Я вижу, аспирант, ты сомневаешься в моих словах, — задумчиво произнес куратор. — Хорошо, попробую привести доказательства. Рассмотрим один показательный пример… — Он перестал расхаживать по лужайке и остановился в нескольких шагах от меня, обратившись ко мне лицом. — Что ты думаешь по поводу подсадных сущностей?

Я немного растерялся.

— Подсадных сущностей? Э-э-э… Честно сказать, я вообще ничего не думаю по этому поводу, Петр Андреевич. Как-то никогда не доводилось встречаться. Я, конечно, слышал об одержимых и всяких прочих лярвах, что могут вселяться в девиц, и тогда те принимаются распутничать и гулять с мужчинами почем зря… Но на этом мои познания и заканчиваются! Знаете, обычно мне все это представлялось в эдаком шутливом свете.

Амосов приставил ко рту кулак и негромко в него кашлянул.

— Шутливом… — повторил он, качая головой. — Ничего веселого в том не вижу! И сейчас попробую в этом тебя убедить, аспирант.

Он внезапно замолчал и задрал голову вверх, да так сильно, что лицо почти исчезло из поля зрения, но зато его крепкая шея с мощным округлым кадыком, наоборот, стала отлично видна. Кадык этот двинулся вверх-вниз пару раз и замер. Петр Андреевич вдруг стал похож на статую в саду князя Бахметьева, разве что был одет.

— С вами все хорошо? — обеспокоенно уточнил я, когда понял, что мой куратор пребывает в неподвижности уже некоторое время. И это не было неподвижностью человека, вдруг впавшего в задумчивость, а скорее она была какая-то трупная, словно окоченевшая.

Амосов мне не ответил. Я встревоженно протянул руку, собираясь коснуться его плеча, но меня остановил короткий смешок, раздавшийся где-то совсем рядом. Словно прямо у меня за спиной.

Я поторопился развернуться, но никого не обнаружил.

«Показалось», — подумал я и вновь подался к своему куратору, но и на этот раз прикоснуться к нему у меня не вышло.

«Тебе не показалось, Алешка, — раздался голос Амосова. — Это действительно я говорю с тобой, дурень ты эдакий!»

Я уставился на него, пока еще ничего не понимая в происходящем. Голос бесспорно принадлежал Петру Андреевичу, но недоумение вызывал не сам голос, а его источник. Исходил звук вовсе не со стороны замершего в неподвижности тела куратора, а из некой точки, расположенной где-то рядом со мной, но я никак не мог понять откуда именно.

— Петр Андреевич! — окликнул я с беспокойством. — Поясните, что здесь происходит. Я не совсем понимаю…

Я снова потянулся и на этот раз коснулся плеча своего куратора. Он даже не пошелохнулся, и головы не опустил. Создавалось впечатление, что он и в самом деле превратился в гипсовую статую. Тогда я толкнул его сильнее, и сразу услышал недовольное:

— Да хватит уже пихать мое несчастное тело, аспирант! Ты очень туго соображаешь для человека, который только что сдал экзамен по эфирной магии… Я ведь предупредил тебя, что изучать сегодня мы будем явление «подсадных сущностей». Так неужели ты полагал, что я рискну подсадить в собственного ученика какого-нибудь бесстыжего демона?

Я опешил.

— Постойте… Вы хотите сказать, что находитесь сейчас в моей голове?

— Ну, слава Богу, догадался! — с облегчением рассмеялся Амосов. — Хорошо хоть шпагой в меня тыкать не начал! А ведь было такое желание, а, Алешка? Было же?

— Что вы, Петр Андреевич! — смутился я. — Как можно⁈

— Да можно, можно, — заверил меня Амосов. — Я же в свое время тыкал… Но я чувствую, что у тебя появился вопрос.

— И даже не один! — воскликнул я.

— Ты хочешь знать, могу ли я сейчас, подселившись в твое тело, как-то на него влиять? Так вот: могу.

— Как, например?

— Вот так, — ответил Амосов.

И я вдруг, сам не понимая, как это произошло, поднял руку с раскрытой ладонью и довольно чувствительно шлепнул себя по щеке.

— И еще раз, — приказал Амосов.

Я поднял другую руку и шлепнул по другой щеке.

— Да как же так⁈ — вскричал я в сердцах и спрятал руки за спину, сцепив пальцы замком. — Я уверен, что не собирался делать этого!

— Само собой не собирался, — со смешком согласился куратор. — Зато собирался я! И заметь: ты был осведомлен, что я был в тебя подсажен, но тем не менее все равно не смог ничего с этим поделать. А теперь представь себе, что чувствует человек, который не знает о том, что в него подселилась другая сущность. Эта сущность не станет с ним общаться, как я сейчас общаюсь с тобой. Она не произнесет ни единого слова, но тем не менее будет приказывать исполнять свои желания.

— И какого же рода могут быть эти желания?

— Тут все зависит от подселившейся сущности. Как правило, это развоплотившиеся демоны, утратившие свой облик при переходе в наш мир из Запределья, и выбор нового тела зависит от той цели, которую демон преследует. Но бывает и случайный выбор. И жертва долгое время не может понять, что с ней происходит. Странные мысли, странные желания, странные поступки, совершенные помимо воли… Человеку кажется, что он сходит с ума! Он начинает метаться, ходить в церковь, к бабкам-травницам, к докторам. Но они ничем не могут ему помочь.

— Очень неприятно, — заметил я. — Такой демон может принудить человека совершить какой-то фатальный поступок? Самоубийство, например?

— Самоубийство? Почему бы и нет? Он вполне способен на подобное, вот только происходит оно крайне редко.

— И почему же?

— Для такой сущности новое тело, в которое оно подселилось — весьма ценное приобретение. Не стоит думать, что это настолько просто — вселиться в чужое тело. Для того должны сойтись воедино сразу несколько факторов. Собственно, удачное подселение — это крайне редкое событие, и сущность будет всеми силами держаться за вновь обретенное тело. Но вот прежняя душа… Она для новой сущности не интересна, и быстро начинает ей мешать и раздражать. Постепенно новая сущность уничтожает ее, гасит ее сознание, затмевает его своим собственным. И некоторое время спустя душа теряет контроль над телом. Угасает, становится просто узником в тесной темнице.

— Я ничего не знал об этом… — пробормотал я. — Но все же как быть с самоубийством? Вы сказали, они происходят крайне редко… Но это означает, что иногда они все-таки случаются?

Амосов вынудил меня почесать затылок. Я даже не заметил, когда успел расцепить пальцы за спиной.

— Бывает и такое, — не стал спорить он. — Это самый крайний случай, и я на своем веку с такими не сталкивался.

— А может сущность самостоятельно покинуть захваченное тело? — продолжал интересоваться я.

— Случается, — ответил Петр Андреевич и хохотнул. — Я вот собираюсь вскоре покинуть тебя и вернуться в собственное тело. Оно хотя и не такое молодое и здоровое, но все-таки мое. И мне оно нравится. Да и привык я к нему. Хорошо знаю, чего от него можно ждать.

— Вы — это понятно! — сказал я с плохо прикрытым нетерпением. — Но как быть с посторонними сущностями? Демонами, к примеру?

Задав этот вопрос, я тут же вздохнул, понимая при этом, что вздох этот на самом деле принадлежит Петру Андреевичу.

— Как правило, демоны покидают захваченное тело только после его гибели, — пояснил он. — Но в это время тело уже бывает сложно узнать даже самому близкому человеку. Сознание к тому моменту уже полностью изменено. Манеры и стиль поведения тоже меняются до неузнаваемости. Одежда, прическа, речь, способ преподносить себя в обществе — все становится абсолютно иным… Однако гибель тела не означает гибели подсаженной сущности. Спустя некоторое время после остановки всех жизненных процессов сущность покидает тело, и может оставаться в таком подвешенном срединном состоянии довольно продолжительное время.

— Месяцы? — уточнил я. — Годы?

— Порой и столетия! Это кому как повезет. Для бесплотной сущности не так-то легко самостоятельно вселиться в чужое тело. Но в награду оно наделено терпением ждать этого момента сколько угодно долго. Хоть тысячу лет.

— А на теле после ухода сущности могут оставаться какие-то следы его пребывания?

В ответ на свой же вопрос я сам и пожал плечами. От имени Петра Андреевича, разумеется.

— Подсаженная сущность — по сути чужой бесплотный дух, напрямую он не может оставить на теле никаких следов. Конечно, он может сделать это опосредованно — приказать нанести сам себе увечья, например, но это никак не сможет доказать наличие посторонней сущности… Когда сущность покидает тело — а, как правило, это уже мертвое тело! — от него остается лишь струйка пара да не очень приятный запах, который быстро выветривается. Впрочем, ты и сам сейчас все увидишь…

Я почувствовал легкий укол в груди, а потом увидел, как тело Петра Андреевича пошатнулось. Он резко опустил голову и часто задышал, глядя на меня немного потерянным взглядом. Я тут же подскочил к нему и придержал под локоть, чтобы не дать ему упасть.

— С вами все хорошо, Петр Андреевич?

— Да-да, Алешка, со мной все отлично. После перехода всегда голова немного кружится. Резкая смена угла зрения, потеря ориентации… Случается…

В этот момент я громко икнул, и изо рта у меня вылетела струйка пара. Слегка пахнуло тиной, и я, наморщившись, помахал перед лицом ладошкой.

— Извините, Петр Андреевич…

— Ничего страшного, — усмехнулся куратор. — Это просто следы присутствия в тебе чужой сущности. А теперь продолжим наш урок, аспирант!

Глава 24

Неофит новоявленного чародея и его семейство

Занимались мы еще не менее двух часов, с небольшим перерывом, на время которого Амосов сотворил два кресла и полный стол закусок.

Этот перерыв куратор тоже потратил с пользой и продемонстрировал мне, как при помощи подсадной сущности можно заставить именитого повара, живущего за тридевять земель в каком-нибудь Париже, приготовить для тебя любимого самые изысканные блюда, а затем через крошечную «тайну тропу» одностороннего действия переправить их в точку назначения.

Поедая устриц и запивая их шикарным белым вином, я попытался самостоятельно сотворить такую одностороннюю «тайную тропу», но разорванное мной пространство лишь выплеснуло мне в лицо изрядную порцию морской воды и тут же схлопнулось, оставив меня обтекать с раскрытым ртом.

— Не получилось, — констатировал Амосов, нарезая на тарелке огромную отбивную котлету. Потом кинул мне салфетку. — Утрись, Алешка, и особо не переживай: для первого раза вышло очень даже неплохо. Уж не знаю куда, но ты все-таки смог открыть проход. Так что могу тебя поздравить: свой первый шаг в познании гибридной магии ты сегодня сделал. Конечно, до подсаживания своей сущности в чужое тело еще далеко, но какую-никакую «тропу» ты уже смог обозначить. В мой первый раз на меня из прохода и вовсе плеснули ведро помоев! Так что можешь считать, что тебе еще повезло.

Я совсем не был уверен, что мне так уж повезло. Во всяком случае я так полагал, пока легкий ветер не просушил мне волосы. А потом я и думать забыл о своем не самом удачном опыте, потому что перерыв закончился, и Амосов снова принялся за мое обучение.

Солнце за это время сдвинулось по небосводу в сторону заснеженной вершины, которая, как я понял, не могла быть ни Монбланом, ни Фудзиямой, и я подумал, что в Петербурге сейчас уже далеко за полночь. И еще подумал, что теперь у меня будет собственный ученик, которого я буду обучать эфирной магии, а это налагает на меня определенную ответственность. Нет, это, конечно, почетно — самому стать чьим-то куратором, но все-таки как-то боязно.

А что, если мне достанется совсем уж непутевый неофит? Если я его ничему толком обучить не сумею — тогда что?

Ответа на этот вопрос я не знал. А задавать его куратору не решился.

Спустя пару часов Амосов наконец сжалился надо мной, ободряюще потрепал по щеке и разрешил:

— Ступай, аспирант. Ты хорошо сегодня потрудился. Возможно, на днях тебе придется отправляться в Сагар, но пока ты можешь отдыхать. Я тобой доволен.

Парой небрежных движений он открыл для меня «тайную тропу», и я шагнул прочь с лужайки.

Я точно не знал, в каком месте Санкт-Петербурга выйду на этот раз, и надеялся, что произойдет это не слишком далеко от дома генерал-полицмейстера. Потому что именно к нему я собирался нанести визит сразу по возвращении.

Выход открылся в кромешную темноту, что меня совсем не удивило, учитывая, что в столице уже была глубокая ночь. Я шагнул через охваченный холодным пламенем проем, услышал, как он с чмоканьем сомкнулся за моей спиной, и на некоторое время замер, привыкая к мраку.

Кажется, я находился в небольшом помещении с одним единственным окном, на котором были задернуты плотные занавески, сквозь которые едва-едва, но все же просвечивался слегка освещенный прямоугольник. Оттуда же доносилось какое-то звяканье — должно быть дворовый пес расхаживал на своей цепи.

Из темного угла комнаты доносился странный звук, похожий на мерный храпоток. Что-то не припомню, чтобы я здесь когда-то бывал. Это что же за выход такой, который ведет прямиком в чью-то спальню? Не хватало еще, чтобы меня приняли за вора!

Я медленно осмотрелся, тараща глаза, чтобы хоть что-то рассмотреть в этой темноте, и вскоре понял, что начинаю к ней привыкать.

Я действительно находился в чьей-то спальне. У стены справа от окна стояла узкая кровать с большими подушками в изголовье, на которых явно кто-то лежал. У стены напротив кровати стоял широкий шкаф с одной распахнутой дверцей. Оттуда прямо на пол вывалилась куча какого-то белья. Под окном расположился круглый стол, за ним стояла пара стульев…

Рядом со шкафом я рассмотрел двери и, здраво рассудив, что это мой единственный путь наружу, тотчас шагнул к ней. И сразу услышал за спиной зловещий шепот:

— А ну, стой где стоишь!

Хрипловатый такой со сна, но вполне решительный. И еще я услышал, как с шорохом вынимается из ножен шпага.

— Ей-богу, это просто недоразумение! — громко объявил я, демонстрируя тем самым хозяину спальни, что скрываться я не собираюсь. — Я прямо сейчас вам все объясню…

Реакция меня не подвела. Вскочив с кровати, весь в белом исподнем, человек тут же сделал великолепный выпад, и если бы я не уклонился, то наверняка словил бы клинок прямо в грудь. Ну, если и не в грудь, то уж в плечо совершенно определенно.

— Эй, какая муха вас укусила! — Я выдернул из ножен свою шпагу, уронив при этом что-то со стола на пол. — Дайте же мне хоть слово сказать!

Но человек, похоже, был не намерен вести разговоры. Его шпага рассекла воздух совсем рядом с моим лицом, с глухим звуком стукнулась о стену и, кажется, застряла в досках, потому что человек вдруг затрепыхался, пытаясь ее оттуда извлечь.

Тогда я неторопливо приставил кончик своей шпаги ему к груди и слегка надавил. Это сразу же охладило его пыл. Он перестал пытаться освободить свой клинок и замер.

— Сударь, вам совершенно не о чем беспокоиться. Я не вор и не убийца, и оказался здесь по глупейшей ошибке!

«Чертов Амосов! — подумал я при этом. — Как же он умудрился забросить меня в этот дом? Промахнулся? Что-то сомнительно, чтобы мастер его уровня мог так глупо промазать мимо цели… Нарочно закинул меня сюда? Но для чего?»

— Ваш голос мне кажется знакомым, — произнес человек. Он отпустил наконец рукоять своей шпаги, и она закачалась на уровне его головы.

— Странно, но мне ваш тоже, — ответил я, опустив шпагу.

Это действительно было так. Голос человека несомненно был мне знаком, но я впопыхах никак не мог припомнить, где мог слышать его ранее. Тогда я шагнул к окну и одним движением сдвинул занавески в сторону. Сразу стало значительно светлее. Человек неуверенно подошел ко мне, всматриваясь, и я понял, что это… Кристоф Завадский!

Что за глупые шутки у вас, Петр Андреевич⁈ Зачем вы забросили меня в дом этого мальчишки? Прослышали уже о нашей с ним утренней дуэли и решили меня таким образом проучить? Но за что⁈ К тому же вовсе не я сделал вызов, и никаких серьезных ран он не получил. Пару царапин разве что. Неужели вы решили меня наказать из-за этих двух царапин? Это же смешно, ей-богу!

— Мсье Сумароков? — удивленно произнес Кристоф. — Это вы? Я ничего не понимаю… Каким образом⁈

Я убрал шпагу в ножны и набрал полную грудь воздуха, чтобы выдать ему душещипательную историю о том, что именно эта лунная ночь как нельзя лучше подходит для того, чтобы преподнести ему пару обещанных уроков фехтования. Знаю, прозвучало бы это не очень убедительно, но мальчишка большим умом не отличается, а потому мог бы и клюнуть.

Но сказать я ничего не успел. Потому что лицо Кристофа вдруг просияло в белом свете луны, и он развел в стороны руки.

— Кажется, я начинаю понимать! — воскликнул он громким шепотом. — Мне сказали, что сегодня я познакомлюсь со своим куратором. И я никак не мог понять, почему же мы с ним так и не встретились. А это, значит, вы! Ну надо же! Я ведь говорил, что нас с вами свело само провидение, а провидение не может ошибаться!

Все смешалось в моей голове. Но ненадолго, впрочем, и я быстро собрал мысли в порядок. Потом взял Кристофа за руку и немного приподнял рукав. Увидев совсем еще свежий шрам на запястье, вздохнул.

Надо бы подсказать Амосову, чтобы он обсудил с раджой Мукержи какой-то иной способ определения потенциальных магов. Или же надрез следует делать в менее приметном месте. Если это информация просочится во вне и дойдет до светлейшего князя Черкасского, новоиспеченных магов начнут вычислять на раз-два…

— Тьфу-ты! — в сердцах сказал я. — Так вы тоже маг?

Кристоф потряс головой.

— Пока еще нет! Но страстно желаю им стать! И я так рад, Алексей, что именно вы будете моим куратором!

Что ж, все ясно. Вот и мой неофит. Я знал, что Амосов не может промахнуться, как какой-то школяр, и послать меня невесть куда. Он совершенно точно знал, где я окажусь. И таким вот непритязательным образом решил познакомить меня с моим учеником.

— О, Боже… — сказал я. — Ладно, возможно это и к лучшему. Кристоф, не могли бы вы зажечь свечу или лампу? Здесь не очень-то светло. И еще я попрошу вас одеться и проводить меня до ворот, чтобы ваши слуги не запороли меня вилами, приняв за грабителя.

Кристоф торопливо подошел к столу и зачиркал огнивом. Вскоре вспыхнула свеча, за ней вторая, и третья. В начищенном серебряном подсвечнике заплясали блики. Кристоф быстро натянул штаны, накинул камзол, и тут из-за двери послышались шаги. Несколько голосов о чем-то невнятно переговаривались.

Затем в дверь послушался стук, и она тут же приоткрылась. Вместе с ровным светом лампы в комнату заглянул длинный ствол мушкета еще времен первого императора Петра Михайловича, основателя нашего славного города.

— Кристоф, что у тебя здесь происходит? — послышался низкий мужской голос.

— В дом кто-то проник? — вторил ему голос женский.

Дуло мушкета порыскало по сторонам и уставилось мне в живот. Двери наконец раскрылись на всю ширину, и я увидел мужчину лет пятидесяти с лампой в одной руке и с обнаженной шпагой в другой. Рядом с ним стояла женщина лет сорока, обняв большую библию. Оба они были облачены в светлые ночные наряды. У женщины на голове был чепчик с бахромой, а голову мужчины венчал длинный колпак с помпоном. Третьим в этой компании оказался широкий бородатый мужик, который и держал в руках мушкет. Я неприметно направил в сторону оружия раскрытую ладонь и понял, что оно не заряжено.

— Маменька… папенька… — растерянно пробормотал Кристоф. — Что вы здесь делаете?

— Мы услышали шум, — громко оповестила маменька. — И подумали, что к нам забрался вор. Но теперь я вижу, что мы ошиблись. Вы ведь не вор, молодой человек?

Последний вопрос был направлен в мои сторону, и я сразу кивнул. Потому подумал и помотал головой.

— Никак нет, сударыня, вором я не являюсь. Скорее наоборот — по долгу службы обязан бороться с ними! — Я щелкнул каблуком. — Разрешите представиться: камер-юнкер Алексей Сумароков, сыщик сыскного приказа.

— Он мой друг! — встрепенувшись, добавил Кристоф.

Его маменька с папенькой несмело прошли в комнату, мужик с мушкетом остался стоять на пороге. Теперь у меня появились возможность рассмотреть родителей Кристофа со всей внимательностью.

Маменька моего неофита оказалась женщиной в самом соку, и практически как две капли воды была похожа на свою дочь. Точнее, это дочь была похожа на нее как две капли воды. Те же лисьи черты лица, лисий разрез глаз, шаги ее и те были какие-то лисьи.

Папенька выглядел несколько хуже. Он помнил мне аптекаря Иосифа Фрида — такие же уныло свисающие усы, такие же пухлые щеки. Вот только у аптекаря на носу была еще и великолепная бородавка, от которой Завадского-старшего бог избавил.

— А куда это вы собрались посреди ночи? — полюбопытствовал папенька.

Чтобы этот вопрос прозвучал весомее, мужик с мушкетом качнул им в мою сторону. Папенька тут же поймал его за ствол и предусмотрительно отвел книзу.

— Я имею честь практиковать вашего сына в искусстве фехтования, — пояснил я. — У него есть стиль, но не хватает навыка. Мы условились, что я постепенно буду устранять этот недостаток.

— Кристоф, а почему твоя шпага торчит в стене? — удивленно спросила маменька.

— Бой в закрытом пространстве! — нашелся Кристоф. — Как выяснилось, в этом деле у меня совершенно нет никакого умения. А сейчас мы как раз собирались провести урок на свежем воздухе.

— Да, я хотел обучить вашего сына приему лишения противника его оружия, — вставил я, довольный сообразительностью своего неофита. — Порой этот навык может пригодиться.

Завадский-старший подошел к торчащей из стены шпаге, взялся за рукоять и дернул на себя. Освободить клинок у него вышло только с третьей попытки.

— Хороший удар! — восхитился он. — У тебя крепкая рука, сынок!

— Ну так… — смущенно пробормотал Кристоф. — Стараюсь!

— Весь в отца! — воскликнула маменька.

— А что здесь происходит? — услышал я из-за двери девичий голос, и увидел, что в проеме появилась стройная фигурка Софи Завадской в ночной рубашке до самых пят. Перед собой она держала свечу и с интересом заглядывала в комнату.

«Тебя только не хватало! — подумал я с досадой. — Спали ведь все уже! Десятый сон видели…»

Приметив меня, Софи сразу юркнула за дверной косяк, только глаза в проеме оставила.

— Почему вы здесь? — спросила она с недоумением. — У вас снова дуэль?

Ну вот откуда ты взялась на мою голову, Софи, мать твою, Завадская⁈

— Дуэль⁈ — маменька с величайшим изумлением воззрилась сначала на меня, а потом и на своего сына. — Какая дуэль?

Я молитвенно сложил ладони перед грудью.

— Мадам, сейчас я вам все объясню… У нас Кристофом намедни действительно вышло маленькое недоразумение…

— На ассамблее у Бахметьева! — вставила Софи из-за двери.

— На ассамблее⁈ — воскликнул папенька. — Там, где произошло это страшное преступление⁈

— Да-да, все именно так! — Я прижал руки к груди. — Позвольте вам объяснить… Так вот, произошло недоразумение, и ваш сын действительно вызвал меня на дуэль…

— Молодец, сынок! — тут ж сказал папенька, даже меня не дослушав.

— Я слишком вольно повел себя с кузиной мсье Сумарокова, — насуплено пояснил Завадский-младший.

— Кристоф! — всплеснула руками его маменька. Глаза ее изумленно выпучились. — Как ты мог? Слишком вольно⁈ С девушкой⁈ Прямо на ассамблее⁈

— Мадам, уверяю вас, не было ничего неблаговидного! — Я всеми силами старался сгладить вину Кристофа, а мысленно уже сам себе задавал вопрос: «Зачем я это делаю?» — Ваш сын просто предложил ей партию в серсо.

— Она очень красивая, — вставил Кристоф.

Софи фыркнула.

— Подумаешь — обычная девица, — заявила она. — И одевается не лучшим образом. Сразу видать, что приехала из Новгорода.

Я развернулся к двери, продолжая прижимать к груди руки:

— Софи, я прошу вас!.. Дайте мне шанс объяснить все вашим родителям!

— А может мне в него пальнуть? — предложил мужик с мушкетом.

— Господи, да он у вас даже не заряжен! — Я возвел ладони кверху.

— Кузьма, поди прочь со своим сломанным ружом! — закричала на него маменька и крепко приложила ему библией по голове.

Мужик, пригибаясь, немедленно выбежал из комнаты.

— Можно я продолжу? — спросил я, взглянув поочередно на маменьку с папенькой. Получил их молчаливое согласие. — Так вот… Кристоф излишне вольно повел себя с моей кузиной, за что и получил от меня замечание. Само собой, его это задело, и он в пылу ссоры предложил выяснить отношения на шпагах…

— Молодца! — вскричал папенька. — Ай, молодца!

— Утром мы встретились на дороге к Волкову Полю…

— Волково Поле… — протянул папенька, мечтательно глядя в потолок. — И я бывал там, и не раз!

— Там мы немного пофехтовали, — продолжил я строго. — А затем все вместе отправились в трактир «Сытый баловень»…

— Ах, «Сытый баловень»! — папенька блаженно закатил глаза. — Колбаски от старого Фрица…

— Вот там, за бутылочкой хорошего вина, мы с вашим сыном и сдружились. И условились, что отныне я лично буду обучать его фехтованию…

Фу-у-ух! Я кулаком утер со лба вдруг выступивший пот. Оглянувшись, увидел стул и придвинул его за спинку.

— Мадам, можно я присяду? Ужасно устал сегодня. Тяжелый был денек, право слово…

Маменька не возражала, и я уселся на скрипнувший стул.

— Но почему вы избрали для ваших занятий фехтованием столь поздний час? — поинтересовалась маменька. — И кстати, Кристоф! Ты до сих пор не представил нас камер-юнкеру! Что за манеры⁈

Мысленно вздохнув, я вновь поднялся со стула. Кристоф моментально очутился рядом со мной.

— Приношу свои извинения, маменька! — пролопотал он. — Мсье Сумароков Алексей Федорович, камер-юнкер, — он указал на меня. Затем указал на маменьку: — Агния Завадская, моя маменька… Войцех Завадский. — Это он уже указал на папеньку. — Отставной генерал.

— По ранению, — добавил папенька, прижав к животу руку. — До сих пор дышать тяжело. Подстрелил меня тот швед, сучий потрох! А я ему за это палаш в глотку воткнул! — И после этих слов он довольно захохотал.

Но маменька Агния пихнула его локтем в бок, и он сразу замолчал.

— Палаш — доброе оружие, — согласился я. — Мне от покойного батюшки-кирасира такой достался. Батюшка называл его «Меткое слово».

— Это еще почему? — удивилась Софи.

— А он тоже в одно ухо входит, а из другого выходит, — ответил я.

Папенька Войцех тут же вновь довольно захохотал, и даже новые тычки от супруги не смогли заставить его замолчать.

— Ай, порадовали вы меня сегодня! — приговаривал он. — «В одно ухо входит, а из другого выходит»! Ай, порадовали!

Но Агния его перебила.

— И все же, Алексей Федорович, каким образом вы попали в наш дом посреди ночи? — спросила она.

— Это я провел сюда камер-юнкера, — тут же вставил свое слово Кристоф. — Но мы уже собирались уходить, маменька. У нас еще есть кое-какие дела с мсье Сумароковым.

Глава 25

Сомнения генерал-полицмейстера

Кристоф проводил меня до самых ворот усадьбы, за которыми широкой полосой уходила во тьму хорошо накатанная дорога. Шагах в десяти позади нас следовал Кузьма со своим незаряженным мушкетом и что-то тихо ворчал себе под нос.

— Значит, теперь вы мой куратор, — проговорил Кристоф с мечтательными нотками в голосе. — Я и помыслить о подобном не мог! Но я так и не понял, Алексей Федорович, каким образом вы очутились в моей комнате? Это была какая-то магия?

— Магия, друг мой, магия, — ответил я, осматривая местность. — Мы называем это «тайная тропа». Разрыв в пространстве, который позволяет мгновенно переместиться из одного места в другое, будь оно хоть за сотню верст… Это высшая магия. Но старайтесь на людях как можно реже произносить это слово. И запомните: рану у себя на запястье вы получили во время нынешней нашей с вами дуэли. Этому было немало свидетелей, они смогут подтвердить, что у вас на теле имелось несколько ран. Я мог оставить ее вам, когда пытался выбить у вас из руки шпагу. Вы поняли меня, Кристоф?

— Понял! — с готовностью отозвался мальчишка. — Рана была получена на дуэли. Это мне нравится даже больше, чем то, что я сказал маменьке.

— А что вы сказали маменьке?

— Что оцарапался о ветку в саду.

— Черт… И когда вы ей это сказали?

— Пару дней назад, когда она сама заметила эту царапину.

— Черт! — снова повторил я. — Это не очень хорошо. Будем надеяться, что у вашей маменьки не особо хорошая память на очередность событий… Надеюсь, у вас хватило ума никому не сообщать, что у вас обнаружены магические качества?

Кристоф немного помолчал, всего несколько мгновений, но мне они показались вечностью.

— Ну!

— Хватило, — ответил Кристоф. — Ума.

— Точно⁈

— Точно.

— Это радует. Значит, есть надежда, что вы будете жить долго и счастливо, как говорит моя кузина.

— Кузина! — радостно воскликнул Кристоф.

Я поморщился.

— Друг мой, давайте определимся сразу… На самом деле Катерина мне никакая не кузина, если вы этого еще не поняли. Она вообще мне не родственница.

— Вот как? — изумился Кристоф. — Так у вас есть какие-то планы на эту девушку?

Я медленно покачал головой.

— Я не знаю, друг мой. Честно говоря, я даже не знаю, кто она такая, и каково ее настоящее имя… Но одно я знаю определенно: мне было бы неприятно, если бы у другого мужчины появились на эту девушку какие-то собственные планы. Я понятно объясняю?

Кристоф пятерней почесал макушку.

— Вполне, Алексей Федорович.

— Я рассказал вам об этом, Кристоф, потому как вы теперь мой неофит, мы с вами отныне связаны крепко-накрепко. Я буду обучать вас всему, чему научился сам… Скажите, вы не могли бы одолжить мне лошадь?

— Лошадь? — удивился Кристоф. — Ах, да, конечно — вам же надо как-то добраться до дома. — Он обернулся. — Кузьма, седлай Рыжего и веди сюда!

Кузьма поклонился, развернулся и побежал назад к дому, размахивая тяжелым мушкетом. Проводив его взглядом, я снова повернулся к своему неофиту.

— Будем считать, что это наше первое занятие, Кристоф. И вы уже весьма неплохо себя проявили.

Я поднял руку и сотворил на кончиках пальцев «лунный маяк». Плавно перекинул его на другую руку, а затем и вовсе заставил парить в воздухе, между собой и Кристофом. Мальчишка взирал на этот огненный шар с восхищением. Казалось, еще немного — и он завизжит от восторга, что щенок. И точно также задышит часто-часто, высунув наружу язык.

— Что это? — прошептал он с упоением. — Маленькое солнце? Оно не сожжет нам дом?

— Это «лунный маяк», — ответил я, качая головой. — Он не может ничего сжечь, элементарно не хватит температуры. Можете дотронуться до него, он просто теплый.

Кристоф осторожно прикоснулся к «маяку» одним пальцем и сразу же одернулся. Потом погладил его, как котенка.

— Смелее, — сказал я. — Возьмите его на ладонь. Только без резких движений.

Кристоф подставил под «лунный маяк» раскрытую ладонь, осторожно взял и поднес к своему лицу.

— Теплый… — прошептал он. — И мягкий.

— Мягкий, — согласился я. — А теперь проведите над ним рукой.

Кристоф послушно провел свободной рукой над шаром. Тот слегка качнулся.

— Вы это видели? — тихо спросил я.

— Видел… Он чувствует малейшее движение воздуха?

— Нет. Он вообще никак не взаимодействует с воздухом. Он покоится на силовых линиях магического поля, а вы сейчас перебираете эти линии, как струны гитары… Вот смотрите…

Я пошевелил пальцами над «лунным маяком», и он в такт их движениям стал покачиваться из стороны в сторону. Тогда я поманил «маяк» к себе, и он сразу сорвался с ладони Кристофа и подлетел ко мне. Медленным движением руки я отослал его обратно.

— Повторите, — приказал я.

Кристоф смотрел на «лунный маяк» словно зачарованный. Да и был он сейчас действительно зачарован этим зрелищем, причем без всякой магии. Когда «маяк» приблизился к нему, он растопырил пальцы и пошевелил ими. «Маяк» затрепыхался, а затем медленно поплыл в мою сторону.

— Сейчас вы затронули силовые линии, и шар на это отреагировал, — пояснил я. — Обычный человек на подобное не способен. Но в силах мага взаимодействовать с силовыми линиями Великого поля. И если выучить специальные «аккорды» для игры на этих линиях, то можно проявить в нашем мире немало чудесных вещей. Если же «аккорды» совместить с заклинаниями, которые также влияют на Великое поле особым образом, то можно стать поистине всемогущим.

— Всемогущим… — едва слышно повторил за мной Кристоф.

Плавно пошевеливая пальцами, он наблюдал, как «лунный маяк» реагирует на эти движения.

— А когда я сам смогу создавать подобные чудеса?

— Это элементарная эфирная магия, ничего сложного. На следующем занятии я научу вас делать это… Кстати, а вот и мой конь!

Быстрым движением сжав пальцы в кулак, я изничтожил «маяк» и двинулся навстречу Кузьме, который вел к нам великолепного рыжего скакуна с белыми прядями в гриве и в хвосте, и с такими же белыми «юбками» вокруг черных копыт. Мушкета при мужике уже не было — должно быть решил оставить бесполезное оружие.

Условившись о новой встрече для занятий «эфиркой» (Кристоф сразу именно так стал именовать эфирную магию), я пообещал вернуть коня на следующий день, и на этом мы распрощались. Я погнал скакуна по незнакомой темной дороге, ежеминутно рискуя свалиться в какую-нибудь яму. Но освещать себе путь с помощью магических огней, находясь в столице, было бы верхом безрассудства.

Еще несколько лет назад это не являлось чем-то необычным или запретным, и вид летящей в ночи кареты, с парящим над ним «лунным маяком», был весьма привычен. В богатые дома частенько приглашали магов, чтобы те устроили ночное освещение сада на время проведения ассамблеи или же какого-то иного мероприятия — званого ужина, например. Да и праздничные фейерверки в те времена смотрелись гораздо зрелищнее, нежели ныне, если устраивали их маги.

Но после смерти прежнего императора те времена ушли в небытие. Теперь магия стала не просто запретна, она стала преступна. Но почему — этого никто толком не понимал. Такова была воля нового императора. А воля государя — непреложный закон для его подданных…

На мою удачу, дорога оказалась ухоженной, и никаких неприятностей в пути не произошло. Но направлялся я сейчас не домой. Прежде всего я собирался навестить генерал-полицмейстера.

Из головы у меня никак не шел ужасный вид мертвого графа Румянцева, а также то, как из его приоткрытого рта вылетает едва приметная струйка пара. Собственно, ее можно было бы и вовсе не заметить в ночи, если бы она не источала тот самый не особо приятный запах. Запах тины.

Теперь я уже нисколько не сомневался: в графа была подсажена чужая сущность. Некий маг (а это мог быть только маг — уж это было совершенно точно) подселил в графа Румянцева постороннюю, а может и свою собственную, сущность. Сущность, которая могла управлять его действиями. Даже будучи достаточно сильным магом, граф не смог сопротивляться этой сущности и беспрекословно подчинялся ее приказам. А это означало, что подсадить ее мог только несоизмеримо более мощный маг. Вполне вероятно, имеющий степень магистра.

Подумав об этом, я едва с лошади не свалился. А ведь и то правда! Если верить графине (а не доверять ей у меня причин не было), незадолго до этой злосчастной ассамблеи граф Румянцев получил степень бакалавра. А это означало, что он не был новичком в магии вроде меня или тем паче Кристофа.

Разумеется, выкладывать эту версию Шепелеву я не собирался. Я не смог бы объяснить ее появление, не признав собственных магических качеств, а делать этого я тоже не собирался. Не дуралей же я, в самом деле!

Но была у меня еще одна зацепка, которая никак не давала мне покоя. Та самая необычная черная карета, которую видел Гаврила возле усадьбы сиятельного князя Бахметьева.

Кому она принадлежала? С какой целью туда приезжала? Почему пассажир из нее так и не вышел? Но самое интересное: почему она уехала сразу же после того, как произошла стрельба?

Всем этим я и собирался поделиться с генерал-полицмейстером. У него сегодня должен был состояться нелегкий разговор с государем-императором, и тот наверняка потребовал от Шепелева скорейшего раскрытия преступления. Шуточное ли дело — сам президент коммерц-коллегии ни с того ни с сего в разгар светского мероприятия пытается убить ее устроителя, а потом и самого себя лишает жизни!

Такой поступок высокопоставленного подданного и на самого государя может бросить тень.

У дома генерал-полицмейстера я спешился и безжалостно задолбил кулаком в двери. Ждать пришлось недолго — одна из створок немного приоткрылась, и в нос мне уткнулось дуло мушкетона. Оружие было заряженным и готовым к выстрелу — это я почувствовал моментально.

— Чего надо? — послышался недовольный голос дворецкого. — Чего тарабанишь, как сдуревший? Барин почивать изволит, и если ты его, бесов сын, разбудишь, он с тебя три шкуры спустит!

— Аркашка, не дури! — весомо ответствовал я, отводя от своего лица дуло мушкетона. — Это я, Алешка Сумароков. Дело у меня к барину твоему, по службе нашей общей.

— А почему ночью? — грозно спросил Аркашка, но я понял, что он уже сдался.

— На службе государевой нет дня и ночи! — не менее грозно оповестил я. — Впускай меня скорее, пока я тебе нос не попортил!

Мушкетон исчез, и я отступил от двери, позволяя ей открыться. Аркашка — высоченный детина с плечами такой ширины, что сам он едва ли смог пройти в образовавшийся проем — впустил меня в дом. По гостиной плясали тени от пяти свечей, горящих в подсвечнике, который Аркашка держал в своей огромной руке.

— И ходят по ночам и ходят! — проворчал Аркашка. — Спать не дают!

— Коня напои, — как ни в чем не бывало приказал я. — Я его у входи привязал.

— Да напою я коня твоего, куда ж я денусь, — отмахнулся Аркашка. — Сам вон на стул садись да воды выпей.

— Воды? — спросил я с усмешкой. — Неужели вина для гостя дорогого не найдется?

Не то, чтобы я очень хотел вина — просто чувствовал надобность зацепить Аркашку. Но тот был непробиваем.

— Вино с водкою теперича под замок прячу, — оповестил он. — Дабы не было у барина лишних соблазнов. Доктор так велел.

На лестнице засверкали свечи, и я сразу задрал голову. Наверху стоял сам генерал-полицмейстер, опираясь на перила, и мрачно взирал вниз. Одет он был в богатый расшитый мехом халат с широченными рукавами. А вот привычного парика на голове у него не было, и в гладкой лысине поигрывали отблески свечного пламени.

— Никак ты, Алешка? — спросил Шепелев. — Ночь на дворе, а ты болтаешься! Али новости какие привез?

— Точно так, Яков Петрович! — отозвался я снизу. — Есть новости. По делу графа Румянцева.

— Тогда подымайся в мой кабинет! — Шепелев махнул мне рукой. — Там все и обсудим.

Я поднялся по лестнице, и мы с генерал-полицмейстером проследовали широким коридором к самой дальней двери, за которой находился рабочий кабинет. Ранее я бывал уже здесь неоднократно, раза три, а может и четыре.

Был кабинет не особо большим, но и не маленьким — в самый раз. Две стены его от пола до потолка были заняты книжными полками, и уставлены они были сплошь пестрыми томиками, как новеньким, так и изрядно потрепанными. В основном это были французские и немецкие издания, однако встречались и английские.

Пройдя в кабинет и указав мне садиться в кресло за широким столом, Шепелев старательно запер дверь на ключ, поймал мой удивленный взгляд и зачем-то приложил к губам палец: тише, мол. Сунул ключ в карман халата, проследовал к стене, на которой висела огромная картина в тяжелой раме, чуть приподнял ее от стены и пошарил позади нее рукой. Достал оттуда небольшой бронзовый ключик и уселся за стол в широченное кресло, устеленное подушками. Потом этим самым ключиком открыл дверцу стола.

Я наблюдал за всеми этими телодвижениями с некоторым удивлением. Заметив это, Шепелев усмехнулся и извлек из стола небольшой пузатый графинчик с водкой и пару рюмок на длинных ножках. Вытащив из графина пробку, Яков Петрович наполнил рюмки, поднял одну и кивнул мне:

— Чего уставился, Алешка? Пей давай, поддержи начальство!

Он в один присест опустошил рюмку, сладко почмокал, словно это и не водка была вовсе, а некий нектар, и убрал графин со своею рюмкой назад в стол. Пожав плечами, я тоже выпил. Шепелев тут же отобрал у меня пустую рюмку и спрятал ее. Снова закрыл стол, потом вновь вернулся к картине на стене и спрятал ключ на прежнее место. Я смотрел на него приоткрыв рот.

— Такие вот дела, Алешка, — сказал Яков Петрович, снова усевшись в свое кресло. — В собственном доме водки выпить не дают. Доктор, зараза, запретил, так Аркашка сразу лютовать начал. Все под ключ закрыл, даже подкупить его не получилось. Обещал барыне нажаловаться. А она знаешь у меня какая? Ух! — он потряс крепко сжатым кулаком. — Всю душу вынет.

Я молчал, не зная, что на это можно ответить, и тогда генерал-полицмейстер милостиво разрешил:

— Ну давай, выкладывай, чего у тебя там! Что успел нарыть, сыщик?

Прочистив горло, я изложил ему первые две свои версии. И сразу же обозначил двух виновников преступления. В первом случае им был сам граф Румянцев. Во втором случае преступником был назначен пострадавший князь Бахметьев, и стоило мне об этом упомянуть, как Яков Петрович недовольно нахмурился и покачал головой. Впрочем, ничего не сказал. Он вообще не любил разрушать мои версии только оттого, что они не нравились ему самому или же смотрелись как-то не очень красиво. Ему нужна была не красота, а доказательства. Но этого у меня сейчас как раз и не было.

— Считаете это пустыми домыслами, Яков Петрович? — осторожно спросил я.

Шепелев потарабанил пальцами по столу.

— А сам-то ты как считаешь, Алешка? Хочешь, чтобы я обвинил сиятельного князя в трусливом убийстве графа Румянцева без всяких на то доказательств? Зачем ему было это делать, а, Сумароков? Вот главный вопрос! Скажи мне зачем, и я с любой твоей версией соглашусь. Ну⁈ Скажешь, сучий кот, или молчать будешь, как рыба?

— Не скажу, Яков Петрович. Потому как и сам того не знаю. Но есть у меня и третья версия…

— Что еще за версия? Говори давай! По глазам вижу, что напоследок что-то интересное припас.

Тогда я придвинулся поближе к столу. Заметив это, Шепелев сделал такое же движение.

— Ну?

— Дело в том, Яков Петрович, что во время ассамблеи за воротами усадьбы князя Бахметьева произошло еще кое-что. На первый взгляд это ничего не значащее событие, но если вдуматься… Еще задолго до рокового фейерверка к усадьбе подъехала некая карета, но у ворот останавливаться не стала, а сразу же отъехала подальше, словно не желая, чтобы на нее обращали внимание…

— Что за карета? — сразу спросил Шепелев.

— Черная такая карета, с черными же колесами.

— Алешка! — вскричал Яков Петрович и коротко стукнул кулаком по столу. — Ты только что мою собственную карету описал! Половина Петербурга на таких разъезжают! Мода, Сумароков, мода! — потянувшись через стол, он довольно чувствительно потыкал мне в лоб пальцем. — Это ты привык черт знает на чем ездить… Так чей там был герб, говоришь?

— А не было на ней герба, Яков Петрович, в том-то и дело! — ответил я, потирая лоб в том месте, куда начальство мне тыкало пальцем. — Просто черная вся, и окна узкие.

Генерал-полицмейстер глубокомысленно почесал себе подбородок.

— Узкие говоришь? Интересно… А какие-то другие приметы у того экипажа имелись?

— Точно так, имелись! Решетка у нее на крыше была, какие порой бывают на почтовых, куда багаж складывают.

Последнюю фразу я начал говорить быстро, но заметив, как изменился в лице мой начальник, закончил ее уже едва-едва, сильно понизив тон.

— Что-то не так, Яков Петрович?

— Не так, Алешка, — тихо проговорил Шепелев. — Совсем не так.

Глаза его так и бегали, ощупывая пространство где-то перед мои лицом, но совершенно не глядя на меня самого. Он словно вспоминал что-то, и это «что-то» не было особо приятным воспоминанием.

— Встречал я уже такую карету, — сказал он наконец. — И знаешь где встречал?

— Где?

— Возле конюшен Тайной канцелярии!

Вот так вот. Как-то не очень приятно все это попахивает. Какого беса Тайная канцелярия ошивалась около усадьбы Бахметьева? Ни государь, ни члены царской семьи на ассамблее той не присутствовали, ровно как и не было там иностранных послов. Никакие государственные интересы там не были затронуты. Что по мне, так это была обычная грандиозная гулянка, не более того. Слово же «ассамблея» в пригласительных билетах было вставлено, чтобы придать излишний вес этому сборищу.

Нет, совсем не в компетенции Тайной канцелярии была эта ассамблея. Тайная канцелярия ведает делами, которые могут представлять опасность для власти государевой, а руководство ею осуществляет князь Стародубский, весьма суровый человек, нужно сказать. А за дела Тайной канцелярии ответ он держит только перед светлейшим князем Черкасским.

— И что было дальше с каретою той? — прервал мои размышления генерал-полицмейстер. — Кто из нее вышел?

Я встрепенулся.

— Да в том-то и дело, Яков Петрович, что не вышел из нее никто! Только лакей с запяток соскочил и сразу проследовал за ворота. Но отсутствовал не особо долго, вернулся потом и сел в карету. Пробыл там считанные минуты, а когда вышел, то и вовсе удалился.

— Удалился? — Шепелев уставился на меня недоуменно. — Странный какой-то лакей, ты не находишь?

— Я тоже так считаю. Да и одет был соответственно — весь в плащ закутан, и шляпа на нем большая была, так что и лица не видно даже. Вот я думаю: может это и не лакей был вовсе?

— Может и не лакей, Алешка. Может и не лакей.

Шепелев подумал с минуту, потом вздохнул, быстро сходил к картине на стене, достал из-за нее заветный ключик и снова наполнил водкой рюмку, на это раз только одну. Выплеснул ее себе в рот и проглотил, даже кадыком не шевельнув. Словно и не заметил.

— Постой… — сказал он вдруг, подняв на меня глаза. — А кучер? На козлах должен был сидеть кучер!

— Был кучер, — согласился я. — Гаврила, слуга мой, даже заговорить с ним пытался, но в ответ услышал только ругательства. Плеткой отходить обещал. Злой, в общем, кучер оказался. И один глаз у него кривой. И цвета почему-то желтого, как будто грязного…

Я сказал это и даже напугался в первое мгновение, потому что Яков Петрович схватил вдруг себя за горло и странно засипел, глядя на меня вытаращенными глазами. Я подумал было, что с ним случился удар, и что сейчас он рухнет под стол замертво.

Но генерал-полицмейстер не рухнул. Он схватил со стола графин с водкой, сделал прямо из него пару большущих глотков и замахал на меня рукой.

— Ты знаешь, кто это был, Алешка⁈ — вскричал он. — Знаешь⁈

— А вы скажите, Яков Петрович — глядишь и узнаю, — ответил я осторожно.

— Это Батур, старый слуга светлейшего! Он ходит за ним как тень! Где светлейший, там и Батур, а если ты где-то встретил Батура, значит, и светлейший где-то неподалеку… Уж я-то это знаю, Алешка! Уж я-то знаю… И пусть Гаврила твой бога благодарит, что не ударил его Батур плеткой своей, потому как я сам видел, как он одним ударом этой плетки теленку шею сломал!

— Так что же это получается? — я поерзал в кресле. — Вы полагаете, что в той карете сидел сам светлейший князь Черкасский?

Шепелев мне не ответил. Он вышел из-за стола и прошелся по кабинету, нервно теребя пояс своего шикарного халата. Его шаги по толстенному персидскому ковру звучали очень монотонно: «Шорк-шорк-шорк… Шорк-шорк-шорк…»

Лицо генерал-полицмейстера сделалось красным, почти пунцовым, и я подумал, что доктор не напрасно приказал все вино и водку в доме спрятать под ключ.

Я терпеливо ждал. Минуту, две, три. Потом Шепелев остановился и воззрился на меня пустым взглядом.

— Вот что, Алешка… Ступай-ка ты домой. И без моего приказа ничего не предпринимай, ясно тебе?

— Точно так, Яков Петрович.

— Повтори, паскудник!

— Без вашего приказа ничего не предпринимать! — гаркнул я, вскочив на ноги.

Шепелев покивал:

— Вот теперь вижу — понял. Все, проваливай.

Глава 26

Странные записки Катерины Романовой

Домой я добрался примерно через час. Рыжего расседлал и запер в конюшне, а сам неслышно поднялся в свою комнату, разделся и упал на кровать, словно ратник, сраженный стрелой на поле брани. Рухнул на спину и долго не шевелился, бессмысленно таращась в темноту потолка.

Что же это получается? Про первые две мои версии можно благополучно забыть. Точнее, совсем забыть можно версию графини Румянцевой, где виновником всего выставлялся сам князь Бахметьев.

И слава Богу! Он хорошо отзывался о моем батюшке, героем его считал. Где-то они вместе служили государю, вместе рубились с врагами всякими. Наверное, и один ломоть хлеба доводилось есть. Не хотелось бы мне, чтобы такой человек оказался трусливым хитрецом, который насыпал в пистолет малую толику пороха и выстрелил в самого себя, для того, чтобы никто не подумал, что это он убил благородного графа Румянцева.

А что касается первой версии, то теперь я уверен: оба выстрела сделал именно граф. В Бахметьева и в самого себя. Но сделал он это не по своей воле, а по велению подсадной сущности, которая руководила им в ту минуту. И кто ему эту сущность подсадил, тот и виновен в этом преступлении.

Прикрыв глаза, я попытался представить себе, как происходили все эти события.

Вот гости начинают съезжаться на ассамблею. Одна карета подъезжает к воротам, за ней другая. Господа выходят, лакеи суетятся, кареты отъезжают, их место занимают другие.

А вот и черная карета с узкими окнами и решеткой на крыше. У ворот она не останавливается, сразу отъезжает подальше. Закутанный в плащ человек спрыгивает с запяток и немедля направляется в сторону ворот. Вот его останавливает дворецкий Силантий в шитой золотом ливрее, просит предъявить пригласительный билет. Но билета у этого человека нет.

И что же он делает? Без билета пройти невозможно, тем не менее он прошел. Значит… Я представил себе, как он подносит к лицу дворецкого свою ладонь, абсолютно пустую, и говорит завораживающим голосом: «Это мой пригласительный билет. Он подписан лично сиятельным князем Бахметьевым».

Эфирная магия, проще простого! Силантий тупо пялится на пустую ладонь, а затем пропускает человека. И тот идет прямиком к тому месту, где несколько часов спустя произойдет преступление.

Но для чего? Что ему там делать?

Я вновь резко открыл глаза. Да, в этот час делать ему там совершенно нечего. Кроме разве что одного…

Вот он проходит вдоль зеленой изгороди к тому самому кусту, на котором мы с Вяземским и обнаружили труп графа Румянцева. Останавливается. Достает из-под своего плаща два заряженных пистолета и прячет их у самых корней. Дождя не было уже довольно давно, трава сухая и можно не опасаться, что влага проникнет внутрь, и порох отсыреет. К тому же лежать им там не долго.

После этого человек уходит. Выйдя за ворота, он садится в карету. Там его терпеливо дожидается светлейший князь Черкасский. Человек докладывает ему, что дело сделано, пистолеты находятся в условленном месте. Князь отпускает его, и человек тут же уходит.

А что же светлейший? Он продолжает сидеть в карете и терпеливо ждет. Один час, другой, третий. И когда подходит нужный момент, князь вдруг распрямляется на сидении и запрокидывает голову, закрыв глаза. Примерно так же, как это делал куратор Амосов, когда подсадил ко мне в голову свое собственное сознание.

И в это же самое мгновение граф Румянцев Александр Никифорович перестает быть самим собой. Дождавшись, когда начнется фейерверк, он подходит к сиятельному князю Бахметьеву и просит его отойти с ним в сторону от царящего здесь шума, сославшись на то, что дело не терпит отлагательств.

Они отходят за зеленую изгородь. И уже здесь граф Румянцев достает из-под куста пистолеты, одну пулю послушно выпускает в князя, а вторую всаживает себе в голову. Должно быть, его собственное сознание все еще пытается бороться с подсадной сущностью, но он понимает, что в этой борьбе он проигрывает. И потому трижды произносит прежде, чем спустить курок: «Господи, спаси и помилуй! Господи, спаси и помилуй! Господи, спаси и помилуй!»

Гремит выстрел. Пуля пробивает графу голову и выходит наружу, оторвав ему нос. Несмотря на это, несчастный Румянцев не умирает мгновенно, он еще успевает закричать от страшной боли. Ударом пули его отбрасывает в кусты, он повисает на ветвях и уже там отдает богу душу.

А светлейший в своей карете тут же приходит в себя. Он еще сидит некоторое время, унимая головокружение, затем дает команду кучеру, и карета уезжает прочь…

Я рывком сел на кровати. Что ж, эта версия ничуть не хуже других! Может быть даже лучше. Вот только, как и другие, она не дает ответа на самый главный вопрос: зачем?

Допустим, я прав, и светлейший князь Черкасский и в самом деле весьма сильный маг, и его мастерство ничем не уступает мастерству признанных магистров. Пусть оно так и есть. Я бы даже этому не сильно удивился. Но черт меня побери: зачем⁈ Зачем⁈

Если бы светлейший по какой-то причине захотел уничтожить графа Румянцева и князя Бахметьева, ему не нужно было бы городить весь этот огород! У него и без магии достаточно сил и возможностей, чтобы сделать это. Даже не смотря на все заслуги и регалии Румянцева с Бахметьевым…

Уже мало что понимая, я встал, подошел к столу и налил себе воды. И увидел лежащие на самом краю стола записки Катерины, которые я до сих так и не удосужился прочитать. Решив, что заснуть мне сейчас все равно не удастся, я зажег свечу, сел за стол и взял в руки первый листок, исписанный достаточно мелким ровным почерком.

* * *

'Раз, два, три четыре, пять. Вышел зайчик твою мать…

Катька. Катерина. Като…

Лешка дурак, сел на чердак…

Вжж. К. Катя. Каааатя. Алешка. Шкаааа!!! NaCl. C2H5OH… Кажется, расписалась. Никогда не думала, что это так трудно…

Бедный Пушкин, как же он столько томов этими гусиным перьями написал? Это же с ума сдуреть можно!

Ладно, начну по порядку. Тут иначе и не разобраться.

Итак, меня зовут Романова Катерина Алексеевна, мне двадцать три года, уроженка города на Неве. Здесь закончила школу, затем и медицинский университет. Здесь же и на интернатуру в родную поликлинику пришла. Я с детства знала, что буду врачом, так что других вариантов у меня и не было. Настя Вяткина, подруга моя, в медицинский со мной за компанию пошла, хотя поначалу в МГУ собиралась. Но в последний момент испугалась уезжать в Москву и решила в Питере остаться. Так в «медягу» со мной вместе и попала.

Я думаю, это она виновата в том, что со мной произошло. Если бы не она, то и не случилось бы ничего. Хотя, кто знает? Может, все уже было предопределено, и мне ни при каких обстоятельства невозможно было уйти от своей судьбы. Вселенной было необходимо, чтобы я оказалась в этом мире, который кажется на первый взгляд таким знакомым, но при ближайшем рассмотрении — совсем чужим.

С другой стороны, я никогда не верила в путешествия во времени, а тем более — в параллельные пространства. Даже если они и существуют, то никакое перемещение между ними невозможно в принципе, иначе бы наши улицы уже давно были бы заполнены ничего не понимающими пришельцами из других миров. Но я на своем веку ни одного такого не встречала. А значит, их нет вообще.

Правда, на втором курсе нас водили на экскурсию в психушку. Так там был один пациент, который утверждал, что он как раз-таки пришелец из параллельной Вселенной. Но мне кажется, что это только подтверждает тот факт, что никаких параллельных миров в реальности не бывает. Все они находятся только в головах у пациентов сумасшедшего дома.

Тогда что же со мной произошло? Как я оказалась в этом странном мире, где вроде бы все то же самое, что и в наших учебниках по истории, но… А вот и нет! На самом деле, здесь все только кажется таким же, как в учебниках. Но все иначе! И люди как будто случайным образом собраны. Словно актеров в театре заставили переодеться в костюмы разных исторических личностей, чтобы показать мне их такими, какими их описывают в наших учебниках.

Сначала я действительно думала, что это все обман. Но теперь поняла: это по-настоящему…

Времена, в которые я угодила, очень напоминают екатерининские, восемнадцатый век. Я имею в виду Екатерину Вторую, разумеется, про Катьку Первую я мало что знаю. Кроме того, что она была женой Петра Великого, и после его смерти правила пару лет, а потом тихо померла. От пневмонии, кажется. В те времена такое сплошь и рядом случалось, ничего удивительного.

Так вот, времена здесь напоминают мне екатерининские. Или елизаветинские? Не знаю. Да и вся беда в том, что никакой Елизаветы здесь нет, как нет в помине и Екатерины Второй. Не завезли сюда ушлую немку в жены инфантильному царевичу! Да и царевича тоже нет никакого…

Представляете, здесь на троне и не Романовы вовсе сидят! Про них вообще мало что говорят. Обычная знатная семейка, каких хоть пруд пруди. И всего-то. А правят здесь некие Трубецкие. Тоже древний род, и тоже среди них был свой Петр Великий, основатель города Санкт-Петербурга. Вот только это совсем другой Петр. Видела я его портреты. Вообще на нашего не похож. А, впрочем, взгляд у него такой же безумный. Наверное, чтобы тебя посчитали великим, нужно сойти с ума и поубивать кучу людей.

Так что единственная Катерина Романова здесь — это я! Вот только вопрос: где на самом деле я сейчас нахожусь? Реально ли это место, или же я сижу сейчас тихохонько на кроватке в том самом сумасшедшем доме, куда нас водили на втором курсе? А смирительная рубашка обвязан вокруг меня, и я тупо раскачиваюсь вперед-назад, вперед-назад, что те психи…

Я этого не знаю. Но есть и другой вариант. Вполне возможно, что на самом деле я просто умерла. И все, что сейчас со мной происходит, это просто игры моего угасающего сознания.

Я где-то слышала, что для умирающего время останавливается. Совсем. И если с точки зрения окружающих последний момент его агонии определенно конечен и даже весьма скоротечен, то для умирающего он превращается в вечность. В последнее мгновение своей земной жизни умирающий способен прожить еще тысячи новых жизней, каждая из которых будет в той же мере насыщена событиями, как и реальная жизнь.

Впрочем, понятие реальности в связи с этим становится довольно расплывчатым. Кстати, о смерти я упомянула не просто так. В детстве со мной произошел один случай, который до сих пор время от времени всплывает у меня в памяти.

Нам с Настей Вяткиной тогда было лет по двенадцать, и мы любили болтаться на старых «заброшках». Это были серые облезлые трехэтажки, стоящие в самом конце улицы.

Их было две штуки, и в скором времени их собирались снести, чтобы построить на этом месте многоэтажный жилой комплекс. Собирались уже довольно давно, и даже забором деревянным окружили. Но дальше этого дело не пошло.

Компания у нас была большая, человек семь. Мы с Настей, Варька Просекова, Никита Агутин, Ванька, чью фамилию не помню и еще два брата с другой школы. На эту «заброшку» мы ходили часто. Мальчишки там курили и пекли картошку, а девчонки строили из себя принцесс и вешали на разбитые окна занавески из старых тряпок.

Крыш у этих «заброшек» уже не было, и мы любили забираться на самый верх и смотреть оттуда на наш район. Я даже свой дом видела. Настя свой не видела, а я свой — да.

Уж не знаю, кому первому в голову пришла идея бегать по самой верхотуре и перепрыгивать с одного дома на другой. Дома стояли совсем рядышком, но не стена в стену, а угол в угол. Чтобы перепрыгнуть с одного на другой много ловкости и не требовалось, и если бы дело происходило на земле, то даже и сомнений бы ни у кого не возникло. Сделал шаг — и ты на другом доме.

Но на высоте третьего этажа все ощущалось уже совсем иначе. Это снизу домишки казались маленькими и невзрачными, но наверху все менялось. Пропасть под ногами казалось просто огромной, и заставить себя сделать шаг с дома на дом было очень трудно.

Мальчишкам, конечно, было хоть бы что — они так и прыгали туда-сюда. Но девчонки долго не решались. Варька Просекова вообще отказалась, и с обиженным видом ушла вниз. А Настя потопталась, потопталась, да и прыгнула. А я что — хуже, что ли? И тоже прыгнула.

Даже не знаю, как так получилось. Нога моя шаркнула по кирпичам и ушла в пустоту. И я полетела вниз. Чтобы долететь с третьего этажа до земли требуется не больше секунды, я это сейчас точно знаю. Но в тот момент время вдруг растянулось до бесконечности. Мимо меня проследовали пустые оконное проемы третьего этажа, а затем и второго. Я даже успел рассмотреть кучи всякого барахла, наваленного в комнатах за этими проемами.

А внизу, прямо под собой, я увидела груду строительного мусора — кирпичи, стекла, обломки камней, гнутая арматура. Она торчала наружу, как копья, и, казалось, целилась прямо в меня.

Мне повезло. Я очень мягко, словно невесомая, упала на щебенку прямо промеж арматуры. Она торчала слева, справа и еще прямо над головой. А я даже не ушиблась совсем, только почему-то затошнило очень, и тогда я встала на ноги и сразу пошла домой. Сверху мне кричали: «Катька, ты живая⁈ Кать, ты куда⁈» А я не могла им отвечать, мне просто нужно было скорее добраться домой, до своей кровати.

Я проспала тогда два дня. Сотрясение заработала, наверное. Маме я ничего об этом не сказала, и она решила, что я просто немного приболела. Так она и не знает до сих пор, что ее дочь едва не погибла…

И вот сейчас я думаю: а может на самом деле я тогда все-таки умерла? Арматура пробила мне голову, а позвоночник сломался об кирпичи, и я осталась лежать на той куче мусора бездыханная? А все последующие события моей жизни — это просто бред угасающего сознания.

Это и в самом деле многое объяснило бы. Для друзей девочки, умирающей на куче строительного мусора, прошла всего одна секунда, а для нее самой пронеслись годы! Наполненные событиями: радостями и горестями, школьными экзаменами, первой любовью, первым неинтересным сексом, а затем и вполне себе интересным, студенческой жизнью, интернатурой. А потом…

И вот тут я снова возвращаюсь к тому, с чего начала: каким гребаным образом я здесь оказалась? Для чего? Или же в том мире, где я упала с высоты третьего этажа, за это время прошло еще несколько минут, и мой мозг начал угасать? Его клетки умирают одна за другой, миллион за миллионом, и теперь мой ущербный мозг из последних сил формирует для меня окружающую реальность, совсем не похожую на ту, к которой я привыкла?

Конечно, все это похоже на бред сумасшедшего. Но гораздо больше похоже на бред то, что сейчас со мной происходит. Хотя, есть еще один нюанс. О котором я до сих пор даже вспомнить не решалась. Боялась, наверное, что это правдой окажется. Но коль уж взялась за перо, так нужно рассказать…

Я уже говорила, что виню в произошедшем Настю Вяткину. И ее шизанутого парня. Я так и говорила ей: «Зачем тебе этот Ильхам? Психованный он какой-то, хлебнешь ты с ним еще горя…» А она мне: люблю, аж не могу!

Так и любила, пока в глаз от него не схлопотала. Почти две недели фингал сходил. Сперва темно-синий был, почти черный, потом постепенно позеленел, расплылся, стал желтым. А вместе с фингалом ушла и любовь. Но Ильхам все названивал Насте — то прощения просил, то убеждал, что это она сама во всем виновата и вынудила его применить силу.

Честно сказать, я понятия не имею, где Настя нашла этого Ильхама. Но когда поняла, что она готова его простить, то сразу показала ей кулак: «Не вздумай, дура!» Она меня послушала, бросила трубку. А через пару дней я случайно узнала, что они все-таки встречались.

Я взбрыкнула и сильно ее отругала. Мы даже поссорились. И не общались потом больше недели. А однажды вечером она притащилась ко мне и заявила как ни в чем не бывало:

— Пошли в клуб, оторвемся?

А у самой синяки на запястьях просвечивают через слой тонального крема.

— Ильхам, я смотрю, уже оторвался? — сказала я.

— Да хрен с ним, с Ильхамом, не хочу о нем говорить!

И мы пошли в клуб. Я хотела в «Толстячок», но Настя потащила меня почему-то во «Флигель». Ладно, во «Флигель» так во «Флигель». Мне не принципиально. И только примерно через час я поняла, почему Вяткина хотела попасть именно сюда.

Потому что здесь был Ильхам. Он косился на Настю голодными глазами, как волк, честное слово. Он и внешне на волка был похож — темный, мрачный, суровый. От него так и веяло опасностью.

— Вяткина, пошли отсюда, — предложила я, понимая, что ничего хорошего из этого не выйдет. — Ну его к черту!

Выпили мы к тому моменту не так уж много, но если у меня это было три бокала «просекко», то Настя пару каких-то диких коктейля успела разбавить доброй дозой коньяка, и уходить из «Флигеля» ей совсем не хотелось. Она то мартовской кошкой изгибалась на танцполе перед каким-то парнями, то зависала у бара с малолеткой с брекетами на зубах, так что в итоге мне пришлось вытаскивать ее из клуба едва ли не силой.

Вот тут-то все и случилось.

Нас окликнули. Точнее, не нас, а Вяткину:

— Настя!

Казалось бы, имя такое мягкое, а прозвучало он так, словно его собака пролаяла. Мы обернулись. Позади стоял Ильхам и смотрел на Настю как-то презрительно скривившись. Я схватила Вяткину за руку.

— Не ходи!

Но Вяткина вырвалась.

— Отпусти!

А голос у самой пьяный-пьяный.

— Вяткина, стой! Не подходи к нему! — крикнула я ей вслед.

Но где уж там! Качающейся походкой она направилась к Ильхаму, который дожидался ее неподалеку от входа во «Флигель». Подошла к нему. Он сразу схватил ее за плечи, но она отпихнулась. Он снова схватил. Она, вероятно, хотела дать ему по щеке, но он попытался уклониться, однако сделал это не очень удачно и получил в ухо.

Отпрянул, схватился за лицо. А потом резко, наотмашь, залепил ей по лицу раскрытой ладонью. Затем схватил ее за руку и рванул к себе. И ударил при этом в живот — Настю даже подбросило вверх от удара. Но она почему-то даже не вскрикнула.

Я кинулась к ним.

— Отпустил ее, быстро! Отпустил, я сказала!

Подбежав, я развернула Настю к себе и обомлела. На животе у нее быстро расплывалось кровавое пятно, густо напитывая собой тонкую ткань белой блузки. Вяткина смотрела на меня с исказившимся от страха лицом.

— Катя… — позвала она негромко. — Кать, что со мной? Ка-ать, я умираю?

И только сейчас я заметила в руке Ильхама нож, до самой рукоятки испачканный Настиной кровью.

— Сука, ты что наделал⁈ — заорала я. И развернулась к двери клуба, где стояли несколько малолеток. Кажется, среди них был и тот, с которым Настя флиртовала у бара. — «Скорую»! — гаркнула я малолеткам. — «Скорую», быстро! Чего уставились, дебилы⁈

Ильхам больно схватил меня за шею и развернул к себе. Я изо всех сил саданула ему кулаком в нос. Он дернулся и прошипел по-змеиному:

— Ах ты ж, с-сука…

И несколько раз ударил меня в живот чуть выше пупка — раз, другой, третий. У меня перехватило дыхание. А потом вдруг сильно зажгло где-то внутри. Опустив голову, я увидела у себя на платье три дыры, из которых струйками стекала кровь, быстро превратив подол платья в сплошное кровавое пятно.

Как врач я понимала, что это скорее всего конец. Но все же попыталась зажать раны руками.

— «Скорую», — прошептала я. — Вызывайте «скорую», дураки.

А потом давление рухнуло, голова пошла кругом, и я упала на асфальт…'

* * *

Отложив в сторону последний лист, я еще некоторое время сидел за столом неподвижно, размышляя о прочитанном. Потом взял в руки свечу и вышел из комнаты. Прислушался. В доме было очень тихо.

А что еще можно ожидать глубокой ночью?

Стараясь ступать неслышно, я подошел к двери комнаты Катерины и уже поднял руку, чтобы постучаться, но замер. Горячий воск со свечи капнул мне на кулак, заставив болезненно поморщиться.

Тогда я осторожно толкнул дверь. Она бесшумно приоткрылась, и я несмело заглянул внутрь.

Катерина спала, сложив под щекой ладошки. Во сне она чему-то улыбалась. Выглядела она при этом столь беззащитной, что у меня даже в груди защемило от нахлынувшего желания защитить ее от любой опасности, которая может повстречаться ей в этом мире.

Еще огромное чувство нежности к этой мирно спящей девушке обрушилось на меня, так и схватило за горло, затрудняя дыхание.

Я шагнул обратно из комнаты и плотно прикрыл за собой дверь. Спиной прижался к стене, заставляя себя дышать полной грудью.

— Откуда ты, Като?

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Ссылка на продолжение: https://author.today/reader/444102/4122009

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Экзамен для чародея: Кровавая ассамблея

Content

Экзамен для чародея: Кровавая ассамблея

Глава 1 Эфирная магия как оружие

Глава 2 Чудные дела в Приграничье

Глава 3 Что сталось с Академией чародейства

Глава 4 «Тайная тропа» и как ею пользоваться

Глава 5 Умопомешательство в чистом виде

Глава 6 Утка, куратор и покой

Глава 7 Быт и служба молодого дворянина

Глава 8 Бургонское вино, странные письмена и кусочек сыра

Глава 9 Скучающий камер-юнкер и веселый куратор

Глава 10 Генерал-полицмейстер сыскного приказу и его помощник

Глава 11 Новые имена, покупки и корсет

Глава 12 И снова усадьба сиятельного князя

Глава 13 Ссоры, карты и танцы

Глава 14 Фейерверки и выстрелы. Ах, да — и утиная грудь!

Глава 15 Невеселое окончание замечательного вечера

Глава 16 Всяческая зараза, «летящее пламя» и игра в рифмы

Глава 17 Как учат уму-разуму на Волковом поле

Глава 18 Жареные колбаски и гвардейские казармы

Глава 19 Заплесневелая дыня, жабья икра и другие прелести

Глава 20 Финский рынок, а также интересное положение графини Румянцевой

Глава 21 Новые версии и старые факты

Глава 22 Три версии, чертов пенициллин и опоздание на экзамен

Глава 23 Экзамен по эфирной магии и подсадные сущности

Глава 24 Неофит новоявленного чародея и его семейство

Глава 25 Сомнения генерал-полицмейстера

Глава 26 Странные записки Катерины Романовой

Nota bene