Пронин Виктор Алексеевич

Явка с повинной

В. А. Пронин

Явка с повинной

ЯВКА С ПОВИННОЙ

Странный посетитель

Он шел, засунув руки глубоко в карманы плаща и нагнувшись вперед, будто тащил какой-то непомерно тяжелый груз. Из-под козырька фуражки он видел перед собой лишь несколько метров дороги — песок, выщербленный асфальт, камни, вывороченные строительными машинами. Низкие рваные тучи неслись над самыми крышами.

То, что предстояло Владимирову, вызывало у него смешанное чувство раздражения и боязни. Он вышел из автобуса на несколько остановок раньше, чтобы пройтись и попытаться собраться с мыслями, еще раз прикинуть — не делает ли глупость, не вернуться ли домой да и забыть обо всем...

Это серое здание из силикатного кирпича он знал и раньше, но подошел к нему впервые. Окинул взглядом окна, постоял с минуту, отвернув лицо от ветра, а потом, не разгибаясь, не вынимая рук из карманов плаща, зашагал прочь. Но не пройдя и квартала, вернулся и вошел в здание.

В коридоре оказалось неожиданно тепло и тихо. Владимиров распрямил затекшую спину, огляделся. Мимо проходили люди. Некоторые на ходу быстро и внимательно рассматривали его. И он чувствовал, что смотрят не так, как на улице, смотрят испытующе. Впрочем, это ему, наверное, казалось. Вряд ли кто-то смотрел на него как-то по-особенному, слишком много разных людей бывало здесь за день.

— Простите, — решился он наконец остановить одного из проходивших мимо. — Мне нужно сделать заявление... Я вот пришел... Не знаю, к кому обратиться... Понимаете, там человека убили, и я...

Через минуту он уже сидел в кабинете следователя прокуратуры и с удивлением рассматривал однотумбовый стол, стулья — точно такие же были у него дома. Он ожидал увидеть что-то необычное, заранее опасался, даже не зная чего, а теперь вдруг успокоился. Самое страшное позади. Ему уже не нужно делать какие-то усилия, перебарывать себя — дальше все пойдет само собой.

Следователь — почти его ровесник — смотрел выжидающе и нетерпеливо. Видно было, что он согласился выслушать случайного посетителя скрепя сердце, чтобы поскорее вернуться к своим текущим делам и заботам. Но первые же слова этого робеющего человека заставили следователя насторожиться.

— Поймите меня правильно, — заговорил Владимиров. — То, что произошло со мной... В общем, получилось так, что я вынужден был принять участие... Я помогал преступнику прятать труп. Мы его утопили.

— Ничего себе начало! — следователь откинулся на спинку стула и оглянулся по сторонам, словно призывая в свидетели всех присутствующих. Но в кабинете кроме него и странного посетителя больше никого не было. — Когда это случилось?

— Три дня назад.

— Почему же вы не пришли раньше?

— Так вышло... Я не мог. Он держал меня при себе, не отпускал ни на минуту...

— Кто?

— Преступник.

— То есть убийца?

— Да. Он сказал мне, что это он... То есть признался, что это его рук дело. Еще в самом начале...

— Что именно? — следователь начал терять смысл рассказа. В самом деле, приходит человек и говорит об убийстве. Преступник почему-то признается ему, а потом таскает его за собой непонятно зачем. — Что его рук дело?

— Ну... преступление, — послушно ответил посетитель.

— Где же он сейчас, этот ваш знакомый?

— Он не мой, почему мой... Я его никогда раньше не видел, познакомился с ним три дня назад. И вот я здесь, у вас... Сам пришел, чтобы рассказать...

— Одну минутку. Где он сейчас?

— Он уехал. На поезде. Вернее, я от него уехал, а он остался на какой-то станции. А туда мы вместе поехали. Он заставил меня ехать вместе с ним. У него денег хватило на билеты только до той станции. И там я убежал от него, когда он... В общем, я прыгнул на проходящий поезд и через несколько часов...

— Подождите, подождите, — следователь потер ладонью лоб. — Что-то я не понимаю. Почему вам нужно было от него бежать? Почему вы не могли просто повернуться и пойти в другую сторону? Почему вы не задержали его на станции, где всегда есть милиционер, или здесь, в городе, на вокзале, где вам достаточно было крикнуть?

— Видите ли, все гораздо сложнее, чем это может показаться здесь, в кабинете.

— В чем же дело?

— Он несколько дней не отпускал меня...

— До этого мы еще доберемся. Я говорю о мотивах вашего поведения. Значит, вы испугались?

— Возможно. Все случилось так неожиданно, что я... Я до сих пор не могу прийти в себя.

Следователь отметил про себя осунувшееся лицо Владимирова, его воспаленные глаза. Судя по всему, последние дни он действительно провел не самым лучшим образом. Он не производил впечатление шутника или больного. Отвечал связно, четко, самокритично. Не торопился выкладывать все, ожидая очередных вопросов. Глаза у него как бы остановились, словно он и сейчас все еще видел перед собой события того злополучного вечера. Однако чувствовалась в нем какая-то успокоенность. Наверно, вот так же сидит у врача человек, измученный болезнью, в которой он долго не решался признаться даже самому себе.

Показания Владимирова

Мы с отцом живем на берегу реки в небольшом частном домике, недалеко от мясокомбината. На берегу, прямо у нашего огорода, лодочная станция, мой отец там сторожем работает.

Так вот, о том вечере. Дело-то к вечеру шло, осенью темнеет быстро. Фонарей у нас почти нет, ближайший — возле колонки. Я как раз сходил за водой, а когда возвращался, увидел на тропинке того парня. Была в нем какая-то, знаете, нагловатость. Особых примет я не заметил. Полные губы, глаза серые или что-то в этом роде, часто улыбается. Такая у него манера разговора — с улыбочкой. И когда злится, тоже улыбается. И когда угрожает или боится. Сейчас вот я припоминаю — боялся он, все время боялся. Я, конечно, вел себя неважно... Не знаю, как объяснить, но мне почему-то хотелось его выручить, вроде я был виноват перед ним в чем-то...

Ну, иду я с ведрами и вижу на тропинке парня в светлой плащевой куртке и кепочке. Он попросил воды. Напился. Спросил у меня, где живу. Я сказал. Тогда он прошел со мной в наш двор. Как-то оживился, когда увидел лодки у берега, намекнул, что здорово на меня надеется. Мне тогда это лестно показалось, я ведь не знал, что дальше будет. А дальше... В общем, тогда он мне и сообщил, что недалеко, в прибрежных камышах, лежит человек. Сказал, что ударил этого человека камнем по голове. Тот якобы сам был виноват, а он только защищался. И потребовал лодку, чтобы отвезти убитого подальше от берега. Спросил еще, знаю ли я глубокие места на реке. Я сказал — знаю. Мы отчалили. Я сел на весла...

Сейчас это звучит дико, я понимаю, но все так и было. Я действительно сел вместе с ним в лодку. Вначале думал, что он врет, что лодка потребовалась ему для чего-то другого. Но потом, когда увидел на берегу того человека...

Что я могу сказать в свое оправдание? Он угрожал мне, но, знаете, все угрозы поблекли, когда я увидел... В общем, он сказал, что я могу вот так же лежать в этих самых зарослях с проломленным затылком и никто не найдет меня до самой весны.

Мы сбросили убитого в воду. Правда, перед этим парень обыскал его, но, кроме нескольких рублей, ничего не нашел. Да, были еще какие-то документы, но он, кажется, швырнул их в реку. А потом начались те трое кошмарных суток, когда он боялся отпустить меня. Сначала мы отправились в депо, это рядом с нашим домом. В столовой поужинали и всю ночь сидели за пустым столиком. Там столовая открыта круглосуточно: приходят электровозы из рейсов, снова уходят... Под утро мы забрались в кабину электровоза. Когда рассвело, парень потребовал, чтобы я снова взял лодку, и мы объехали места, где были вечером. Он боялся оставить следы, боялся — что-нибудь всплывет...

Теперь я осознаю, что мог позвать рабочих, сидевших за соседними столиками, мог кликнуть дежурных. Но не сделал этого. Между нами к тому времени возникло нечто вроде сообщества. Знаете, такое чувство, будто мы друзья по несчастью...

Он купил два билета на поезд и заставил меня поехать вместе с ним — боялся, что я заявлю в милицию. Ему казалось, что чем дольше он сможет продержать меня при себе, тем меньше останется следов, и его не смогут найти. Больше всего он опасался оставить следы, все время о них думал. Даже в деповской столовой пил чай, держа стакан через салфетку, чтобы не оставить отпечатков пальцев. Конечно, это было смешно, потому что стаканы тут же уносили в посудомойку. Стулья там алюминиевые, так он старался их тоже не касаться — ногой пододвигал.

Прошу учесть, я пришел добровольно. И еще я настаиваю на том, что все время действовал под страхом и угрозами. Я могу принести характеристику с места работы. У меня нет ни одного замечания. Вызовите людей, которые меня знают, — они вам подтвердят...

Тупик

К показаниям Владимирова отнеслись всерьез, хотя прокурор поначалу усомнился в их достоверности. Случай был действительно уникальный. Чтобы человек почти добровольно помогал совершенно незнакомому преступнику скрывать следы (и какие следы!) — подобного никто не мог припомнить.

— Если все было действительно так, — заключил прокурор, — то этому гражданину не откажешь в своеобразном мужестве. Ведь он пришел с повинной, сознавая, что несет ответственность.

— А мне кажется, — сказал следователь, — что его приход сюда вызван отнюдь не мужеством. Да, это явка с повинной. Но за ней — перестраховка. Вчера он был на побегушках у убийцы, а сегодня пришел к нам рассказать об этом и покаяться. Случается, что и трусость толкает людей на красивые поступки. Владимиров боится жить дальше со своей тайной, она оказалась слишком тяжелой для него. Я допускаю, что он порядочный человек, не крадет на своем мясокомбинате, переходит улицу в положенном месте, не ездит «зайцем» в автобусе. Но я не уверен, что он это делает по убеждению, а не из трусости. И, может быть, даже страдает от того, что не способен украсть или проехать бесплатно.

Оперативная группа выехала на место происшествия в тот же день. В ее составе были следователь, фотограф, судебно-медицинский эксперт, работник с собакой. Владимиров уверенно показал место в зарослях, где лежал труп. Показал лодку, весла, даже ключ от замка, которым лодка крепилась к металлическому колышку, вбитому в прибрежный песок. Все эти действия были необходимы, так как следователь должен был прежде всего наверняка убедиться в том, что Владимиров не лжет, не оговаривает себя и неизвестного парня по имени Николай. Чего не бывает!

Установили, что замок несколько дней назад открывался — об этом свидетельствовали свежие царапины на ржавчине. Весла, на которые указал Владимиров, были более влажными, чем другие, сваленные в сарае. На берегу, в том месте, где якобы лежал труп, трава действительно была примята. А потом эксперт нашел капли темно-бурого цвета. Почти съеденные осенним туманом, они были едва заметны на листьях камыша. Нашли и камень с такими же следами. Как потом выяснилось, кровь человека на нем оказалась той же группы, что и на камышах. Конечно, тогда, во время поиска, никто не мог утверждать, что еле заметные буроватые пятна на листьях и камне — наверняка следы преступления. Но позже, когда была проведена экспертиза, стало совершенно ясно: это кровь.

Поднявшись по тропинке от берега, следователь вышел к автобусной остановке. Вверху проходила широкая асфальтированная дорога. Судя по виду тропинки, ею пользовались только летом, когда на реке можно было и порыбачить, и искупаться. Возникла версия, что преступник и его жертва приехали сюда на автобусе и вышли к воде именно в этом месте. Густые заросли камыша не позволяли прийти сюда берегом. Пробраться сквозь них, не оставив следов, было невозможно.

Владимиров не смог точно показать место, где они сбросили труп в воду: стемнело, мол, да и состояние у него в тот момент было не такое, чтобы все запомнить. Попробовали воспользоваться услугами водолазов, но они оказались бессильны: в мутной осенней воде дно не просматривалось даже на метр.

А вскоре ударили морозы. Спокойная поверхность воды быстро покрылась льдом, и поиски пришлось прекратить.

Следователь прошел по следам Владимирова и Николая, оставленным ими во время похождений в городе. Он встретился с рабочими, которые были в столовой депо как раз в ту ночь, когда там сидели эти двое. Многие помнили их, описали Николая, но не добавили ничего нового к тому, что уже было известно.

Собственно, вся работа дала лишь подтверждение тому, что преступление было совершено. Получить же неопровержимые доказательства не удалось. Поездка на маленькую станцию, где Владимиров сбежал от Николая, тоже ничего не дала. Следствие, несмотря на добытые косвенные доказательства, оказалось в тупике.

Неожиданность

Наступила зима. Владимиров, как и прежде, исправно ходил на работу, встречался с друзьями. Неприятные переживания, связанные с недавними событиями, подзабылись, и теперь он даже немного гордился собой: мол, и на его долю выпало кое-что из ряда вон. Он, правда, выдержал это испытание не ахти как, но еще неизвестно, как вел бы себя другой на его месте. В компании Владимиров не прочь был рассказать о событиях ноябрьской ночи, о том, как он ловко и бесстрашно своим нарочитым, да-да, нарочитым послушанием обманул бдительность опасного преступника и удрал от него, бросившись на ступеньку поезда, когда тот замедлил ход у станции. Подернутые дымкой времени, теперь эти события выглядели несколько иначе, да и собственная роль казалась почти мужественной.

Как и прежде, с грохотом проносились мимо поселка тяжелые железнодорожные составы, но теперь Владимиров чувствовал, что имеет личное отношение к железной дороге, к грохочущим поездам, его волновали воспоминания о станционных огнях, о стуке колес. Во всем этом было нечто необычное, очень далекое от его ежедневных забот на мясокомбинате. Иногда на него словно накатывалось что-то, ему нестерпимо хотелось уехать подальше от этого берега, этой работы, от воспоминаний недавнего прошлого. Но, проводив взглядом последние огоньки состава или длинный несущийся в темноту ряд вагонных окон, Владимиров возвращался к своим делам успокоенный.

Иногда в душу к нему закрадывался тревожный холодок: а вдруг вернется Николай и снова потребует какой-то помощи? И Владимиров думал о том, сможет ли он на этот раз вести себя иначе. Но опасения и сомнения быстро развеивались.

А следователь хорошо запомнил и странного посетителя, пришедшего к нему однажды осенью, и его странный рассказ, и собственные безуспешные поиски. Он часто возвращался мысленно на тот пустынный берег, в ту ноябрьскую ночь, на автобусную остановку у крутой тропинки, снова и снова прикидывал — все ли сделал тогда, не пренебрег ли чем-то важным? Уже занимаясь другими делами, он повторил запрос — не пропадал ли человек, не разыскивается ли кто после той ноябрьской ночи?

А человек все-таки пропал. Не пришел ни на работу, ни домой. Но ни родные, ни сослуживцы об этом не заявили. Вернее, заявление поступило, но... лишь через полгода после его исчезновения. И сказать наверняка, что пропал именно тот человек, о котором рассказывал Владимиров, было совершенно невозможно.

Однажды апрельским днем, когда с реки сошел лед, раздался неожиданный звонок (такие звонки всегда неожиданны).

— Добрый день, — услышал следователь знакомый голос старшего опергруппы. — Помнится мне, осенью вы что-то разыскивали в реке...

— Да, было такое. Но мы ничего не нашли.

— Да, тогда поиски пришлось прекратить. Но теперь лед сошел, и... он всплыл. Я, конечно, не могу утверждать, что это именно тот самый, кого вы искали осенью, но место совпадает. Как раз напротив лодочной станции.

— Выезжаю, — коротко ответил следователь.

В карманах одежды сохранились документы. Владимирову тогда просто показалось, что Николай бросил их в воду. Видно, он посмотрел их и сунул обратно в карман. Пенсионная книжка инвалида третьей группы принадлежала учителю химии Ивану Александровичу Гусеву. Она размокла, листки слиплись, чернила расплылись, но в лаборатории удалось прочесть все записи. А деревянный протез вместо ноги не оставлял никаких сомнений в том, что это был именно Гусев. Подняли дело. Просмотрели описание одежды, которое дал полгода назад Владимиров. Оно было довольно неопределенное, но в общих чертах описанная одежда совпадала с той, которую показали следователю в лаборатории.

Судебно-медицинская экспертиза установила, что смерть наступила примерно около полугода назад, то есть где-то в ноябре, но... не от нанесенных ударов, а от утопления. Другими словами, Владимиров и неизвестный пока Николай, возможно, сами того не подозревая, сбросили в воду живого человека.

И снова Владимиров, зажав коленями сцепленные ладони, сидит в кабинете следователя.

— Как поживаете, Владимиров? — спрашивает следователь. — У вас все в порядке? Ваш друг Николай больше не появлялся?

— Какой он мне друг! Нашли друга... Я уж и забыл о нем.

— Рановато стали забывать.

— Что вы хотите сказать? Его нашли? Задержали?!

— Нет, Николая мы не нашли. Но мы нашли труп, судя по всему — того самого человека, о котором вы рассказывали.

— Вот видите, я не врал! А вы не хотели мне верить!

— Хм... Вы как будто даже гордитесь тем, что сделали тогда!

— Но я не врал! Ведь не врал же! Я все вам рассказал.

— А все ли? — следователь почти с состраданием вглядывался в побледневшее лицо Владимирова. Нет, оно не стало более мужественным. Стоило выразить сомнение в искренности его слов — и вот уже он судорожно вытирает о брюки взмокшие ладони.

— Вы хотите сказать...

— Я хочу сказать об экспертизе. Установлено, что тот человек умер уже в воде, вы утопили его, то есть он был лишь оглушен. И для меня сейчас важен вопрос: знали вы, что сбрасываете в воду живого человека, или нет? Вот заключение эксперта.

Владимиров взял листок бумаги, как-то косо подержал его перед глазами и положил на стол. Прочесть написанное он был не в состоянии.

— Если вы на самом деле не знали, что тот человек был жив, это смягчает вашу ответственность.

Владимиров промолчал. Он впал в какое-то оцепенение и не слышал слов следователя, не видел стакана с водой, который ему поднесли...

Как же получилось, что об исчезновении человека стало известно лишь спустя полгода? Сама собой напрашивается мысль, что прежде всего жена должна была поднять тревогу. Это естественно: пожилой человек, инвалид не пришел ночевать домой, не пришел и на следующий день.

Надо сказать, что Гусев неважно жил с женой. После очередной ссоры женщина крепко обиделась на своего мужа, больше того — разозлилась и, когда он исчез, сказала соседям, что он ушел и что ничего другого она от него не ждала.

— Думаю, дирекция школы должна была заявить о том, что Гусев перестал являться на уроки, — сказала она следователю. — Возможно, я не права, но мне казалось, что, обратившись в милицию с заявлением, я уподоблюсь тем незадачливым женам, которые мечутся между парткомом и профкомом, требуя вернуть в дом сбежавшего мужа. Именно это меня останавливало.

— То есть самолюбие? — уточнил следователь.

— Наверно, можно сказать и так. Я работаю в той же школе. Когда у меня спросили об Иване Александровиче, я ответила честно, что ничего о нем не знаю и что дома он не живет. У меня спросили, не знаю ли я, где его можно найти. Я ответила совершенно искренне, что не знаю.

— Здесь как раз перед вами был директор школы, — медленно проговорил следователь, листая протокол. — Он сказал мне, будто вы убедили его и вообще всех в школе, что Иван Александрович куда-то уехал. Это так?

— Нет. Я никого ни в чем не убеждала. Но в то, что Иван Александрович уехал, я верила сама.

— А ему было куда уехать? — спросил следователь.

— У него где-то в Воронежской области есть родственники.

— Вы писали туда, звонили?

— Нет.

— Почему? Ведь это так естественно — узнать, где человек.

— Откровенно говоря, я не в ладах с этими родственниками и не считала себя вправе писать им. Но когда я получила от них письмо и поняла, что он у них и не появлялся, то... буквально через несколько дней обратилась в милицию..

— Но прошло уже столько времени...

— Хм! Вы так на меня смотрите, будто я имела возможность что-то изменить, но не захотела.

— Я смотрю на вас как на человека, который мог поступить порядочнее, но не поступил.

— До свиданья.

Следователь подошел к окну. Женщина прошла по улице совсем рядом, отделенная от него лишь двойными стеклами. Высоко вскинутая голова, развернутые плечи, четкий стук каблуков по асфальту слышен даже в кабинете. Она шла по пустынной улице как сквозь молчаливую осуждающую толпу, которой она только что высказала свое пренебрежение.

«Не знаю, не знаю, — подумал следователь. — Может быть, Иван Александрович был не самым лучшим человеком, но, учитывая то, что я о нем слышал, он наверняка не был и самым худшим. И люди обязаны находить в себе силы подняться над собственным тщеславием, самолюбием, над обидами...»

А теперь нарушим плавный ход повествования и перенесемся на несколько лет назад, к другому человеку, по имени Николай, тому самому, о котором рассказывал Владимиров.

«Маленькие слабости»

Николай Паденчук не был матерым бандитом, грабителем, не был даже тунеядцем или карманником. Он был обычным парнем, веселым, неунывающим, всегда знал, куда пойти, с кем весело провести время. Он был человеком, о котором говорили «с ним не соскучишься».

Родился он во Львове, оттуда же ушел в армию. Во время службы познакомился с красивой девушкой по имени Люба и после демобилизации вместе с ней приехал домой. Вскоре у них родился сын. Еще до армии Николай приобрел специальность электрика, быстро нашел работу. Казалось бы, все отлично — живи, работай, учись. Однако...

Его путь к преступлению становится в какой-то степени понятным, если внимательно прочитать протоколы допросов.

Из показаний Николая Паденчука

Убийство произошло случайно. Никогда не было у меня желания убить человека, я даже мысли об этом не допускал. До сих пор в себя прийти не могу...

Все началось с пустяка. Когда я вернулся из армии, то мне показалось, что потеряно много времени, и я решил наверстать, ну, как бы дать себе маленькую поблажку. Иметь много свободного времени, интересней проводить его, больше общаться с друзьями, бывать в разных местах... В общем, я решил, что работа от меня никуда не уйдет, и особенно не торопился устраиваться. Согласен, слабость проявил, но... мало ли какие слабости бывают у людей...

Как часто все-таки случается, что судьбу человека определяют эти самые «маленькие слабости», легко прощаемые всеми. Невыполненное обещание, невинная ложь, претензии к ближним, которые вроде бы недопонимают твою исключительность. Это тоже «слабости» — жажда приятного времяпрепровождения, новых впечатлений, нежелание «закабалять» себя обязанностями, ответственностью, работой.

Цели и мечты Николая Паденчука были на удивление непритязательны: побродить в любое время по улицам города, выпить стакан-другой вина, потом встретить друга и шагать вместе, поглядывая на девушек, перемигиваясь понимающе и многозначительно. Чем не жизнь! А если к вечеру соберется компания, да с несколькими бутылками, то вообще все великолепно. Тогда уж можно и всерьез поразвлечься. Например, покуражиться над поздним прохожим, сдернуть с него галстук, а строптивого и ударить. Или угнать машину и бросить ее где-нибудь. Кстати, за такой вот безобидный вроде бы угон машины Николай получил первое серьезное предупреждение от представителей районного отдела внутренних дел и заплатил штраф (деньги, разумеется, дала мать).

Из показаний матери Паденчука

Когда сын вернулся из армии, я надеялась, что у нас начнется новая жизнь. У него хорошая специальность, жилье у нас было, приехал он вместе с Любой. Девушка мне понравилась, старательная такая, воспитанная, к Коле хорошо относилась. Он тоже любил ее. Бывало, задержится она где-нибудь в очереди или по хозяйству, так он прямо места себе не находит. Покрутится-покрутится и бежит искать. Но вот... не знаю, как об этом говорить... расписываться с ней он не хотел. Она жила у нас, скоро ребенок должен был появиться, но... Я ему не раз говорила, что, мол, нельзя так, девушку в нехорошее положение ставишь. И соседи уже стали намекать, посмеиваться за спиной. А он одно в ответ: никуда, мол, она не денется, поживем — увидим. Но в конце концов я все-таки настояла, расписались они. Вроде бы все хорошо, жить бы да радоваться, но тут вышла эта история с машиной. На кой ляд она ему потребовалась — ума не приложу! Друзья, конечно! Потом устроился работать на мебельный комбинат, но там тоже неприятность случилась...

Из показаний представителя комбината

Паденчук работал у нас недолго. Работник он был неважный, мы сразу увидели, что на комбинате не приживется. Однажды его задержали с двумя связками полированных заготовок. На товарищеском суде мне показалось, что он искренне раскаялся, дал слово, что подобное больше не повторится, ну, и говорил все, что в таких случаях обычно говорят. Поверили ему. Парень он сам по себе неплохой. С людьми сходился легко, но за этим чувствовалась, знаете, необязательность, легковесность. Естественно, когда он ушел от нас, потери никто не ощутил.

Из показаний жены

Мы поженились с Николаем по любви. Не было у нас ни расчета какого-то, ни вынужденности. Он ко мне хорошо относился, особенно вначале. У Николая было такое понимание, что если он все время будет ко мне заботлив, внимателен, это как бы унизит его. Он считал, что жену надо время от времени ставить на место. Может быть, в этом и нет ничего страшного, но когда муж постоянно приходит пьяным ночью или под утро, когда нашей жизнью начинает интересоваться милиция, а он только и делает, что подчеркивает свое превосходство, когда любой разговор кончается окриком, попреками в том, что даром чужой хлеб ем, а это было его любимое обвинение... В общем, однажды я не выдержала — взяла сына в охапку и села на поезд. И не жалею. К тому времени от любви уже ничего не осталось. Сейчас я работаю на заводе, живу с девчатами в общежитии. Сын, правда, у родителей в деревне, но что делать...

«Красивая» жизнь

Прошло уже несколько лет с тех пор, как Николай вернулся из армии. Он остался тем же — беззаботным и уверенным в себе. Как и прежде, встречался с друзьями, охотно проводил с ними время на улицах города, охотно смеялся над их непритязательными шуточками. Если товарищеский суд на мебельном комбинате как-то и повлиял на него, то вовсе не в лучшую сторону. Нет, он не обиделся, не озлобился, просто появилось желание доказать, что он не так уж неудачлив, как некоторые могут подумать. В своих «шалостях» он стал осторожнее, практичнее, хитрее. Озорства заметно поубавилось.

Иногда приходили письма от ребят, с которыми Николай служил в армии. Одни поступили в институты, другие продвинулись по работе, многие уехали на большие стройки. После таких писем он несколько дней порывался броситься за друзьями вдогонку, но это желание быстро проходило. Чтобы поступить в институт, требовалось засесть за учебники, повторить всю школьную программу. Чтобы преуспеть на работе, надо было, по его словам, «уродоваться». А на больших знаменитых стройках очень холодно и нет таких уютных улиц, как в древнем городе Львове. И снова Николай надвигал кепочку на глаза, совал руки в карманы и отправлялся на поиски развлечений.

Когда Люба, забрав сына, уехала, даже не оставив адреса, Николай почувствовал себя как рыба, выброшенная на мель. Кутежи сразу потеряли привлекательность и смысл. Они были хороши, когда он знал, что есть человек, который сейчас волнуется, не отходит от окна и вздрагивает каждый раз, когда слышит шаги на пустынной улице. Это придавало остроту его поискам «красивой жизни». Жена была для него своеобразным аккумулятором, от которого он время от времени заряжался чувством собственного достоинства, уважением к самому себе (и то и другое почему-то постоянно терялось в забегаловках, на улицах, в скверах).

Еще до того, как Люба с сыном уехали, Николай однажды наведался в деревню, в гости к новым родственникам — родителям жены. А почему бы, собственно, и нет? Времени свободного уйма, на дворе лето, а старики должны принять его как положено. В общем, приехал, погостил. Походил залитыми солнцем улочками деревни, оценивающе так походил, сунув руки в карманы и остро поглядывая по сторонам. Местные жители сразу определили — себе на уме человек. А когда родственник уехал, тесть обнаружил пропажу двухсот шестидесяти рублей. Деньги в доме даже не прятали, на виду лежали. Короче говоря, исчезла вся сумма, которую собрали старики к тому времени. Можно себе представить гнетущее молчание в доме после отъезда «близкого человека». Старые люди были обмануты в самых лучших своих чувствах. Окажись Николай в трудном положении, старики, не задумываясь, отдали бы ему эти деньги. Но не могли они простить наглости и бесцеремонности зятя.

Через несколько дней Николая подобрали на товарной станции и отправили в вытрезвитель. Пропил он шестьдесят рублей. Остальные деньги были при нем.

Наверное, Николай и сам не почувствовал, когда перешел ту грань, за которой воровство стало привычным и легким делом. Угрызения совести? Пройденный этап. Тем более что воровал он, как правило, у людей, доверявших ему. Эти люди вызывали у него презрение. Жили они, по его понятиям, убого: каждый день ходили на работу, считали оставшиеся до зарплаты деньги, копили рубли на покупку каких-то вещей...

Так и тянулось время. И однажды Николай заскучал, для полноты ощущений ему явно не хватало жены. Он решил разыскать Любу. Для начала наведался в деревню к ее родителям (надо же где-то узнать адрес). Но те «родственника» даже на порог не пустили. Поскольку дело уже шло к ночи, попросился переночевать к соседке. Ей был известен лишь город, где Люба обосновалась, — областной центр и то, что живет она в общежитии при заводе. Утром женщина приготовила гостю завтрак и ушла на работу. Николай, проснувшись, подкрепился, прихватил вещи поценнее и отбыл в сторону областного центра.

Убийство

День начался с бутылки вина. Затем, почувствовав прилив сил и возросшее желание поговорить с бывшей женой, Николай отправился по общежитиям. В городе оказалось много крупных заводов, и каждый имел по несколько молодежных общежитий. День был воскресный. В коридорах, вестибюлях, красных уголках общежитий толпились парни и девушки. Было ясно, что все они хорошо знают друг друга, все свои, всех их что-то объединяет. А Николай везде был чужим. Правда, его внимательно выслушивали, ему сочувствовали, пытались помочь, выяснить, не знает ли кто девушку по имени Люба Паденчук, но в конце концов смущенно разводили руками: извини, мол, друг дорогой, но нет у нас такой девушки. И он шел дальше, все больше замыкаясь, настораживаясь и с каждой новой неудачей все острее чувствуя свою изолированность.

Пообедал Николай в каком-то кафе (там же выпил еще бутылку вина) и снова вышел на улицу. Он опьянел не только от вина, но и от горечи, досады, бессилия сделать что-либо. Плакал в какой-то подворотне. А когда слезы высохли на осеннем ветру, опять пошел по общежитиям. Но обойти их все за день оказалось попросту невозможно.

Все-таки он по-своему любил жену, и кто знает, как повернулась бы его, их судьба, найди он ее в тот день. Но он так и не нашел Любу.

Наступал вечер, стало темнеть, а Николай, продрогший и усталый, все еще бесполезно шагал по улицам. Когда уже почти стемнело, он выпил в сквере еще одну бутылку и сел в первый попавшийся автобус. На сиденье рядом с ним оказался человек средних лет, у которого несколько неестественно была отставлена в сторону нога. Николай потом вспомнил, что нога у попутчика стояла как-то не так, но в автобусе не обратил на это внимания. Он уже никого не искал и в автобус сел вовсе не потому, что хотел доехать еще до одного общежития. Ему нужен был слушатель, которому он смог бы рассказать о том, как любил жену Любу, как подло она с ним поступила, лишив всех радостей жизни, и какие вообще женщины неблагодарные, как легко предают любящих мужчин, плюют на самые святые чувства, мечты и желания. Как ни странно, но направление мыслей Николая в тот момент было именно таким, он искренне считал себя обиженным.

С мужчиной, сидевшим рядом, Николай заговорил свободно и бесцеремонно, не отягощенный ни чувством такта, ни уважением к пожилому человеку. Автобус не успел доехать до очередной остановки, а Николаю уже не хватало обычных слов и интонаций — слишком важна была для него тема разговора, слишком изнурили его сегодняшние переживания, да и выпил достаточно. Перейдя на крик, он заодно перешел к словам, которые не положено произносить в общественных местах. Теперь уже все пассажиры могли по достоинству оценить силу его любви и ненависти. Пассажиры оценили и попросили водителя высадить Николая на первой же остановке. Вместе с ним вышел и прихрамывающий гражданин, которому Николай пытался поведать свою горькую историю.

О дальнейших событиях того осеннего вечера, пожалуй, наиболее полное представление даст официальный текст протокола.

Из показаний Николая Паденчука

Мужчина сошел на остановке вместе со мной. Почему он это сделал — я не знаю. Мы разговаривали с ним в автобусе, я рассказал ему про себя, про то, что ищу жену, что ночевать мне негде... В автобусе-то у нас с ним разговор не кончился. Он предложил мне пойти к нему домой, но я отказался. Хотя, конечно, надо было пойти, тогда бы ничего этого не случилось. Злой я был, ну и, конечно, выпивши. Мы с ним, когда вышли, о женщинах говорили, он со мной не соглашался, доказывал, что я не прав, и опять предложил пойти к нему переночевать. Я опять отказался, но ему показалось обидным, как я это сделал, и он хотел уйти. Тогда я разозлился и ударил его. Не очень сильно ударил, но он почему-то упал. А когда поднялся, я столкнул его с обрыва — там обрыв такой, сразу возле автобусной остановки — и он к берегу скатился. Он как-то странно падал. Потом уже, в лодке, я увидел, что у него вместо одной ноги протез. Ну, а когда он покатился вниз, меня еще больше злость взяла: я подумал — он нарочно падает, чтобы я отстал от него. Я тоже спрыгнул к берегу. Там камень лежал, и я ударил его этим камнем по голове. Два раза ударил. После этого он уже не двигался. Я подумал, что он убит, и решил спрятать его, чтобы замести следы. Когда поднялся от берега к поселку, то увидел парня, он нес воду. Я попросил его помочь мне спрятать труп, и он согласился. Потом он увязался за мной. А через несколько дней, когда мы уже уехали из города, я прогнал его. Занудливый он какой-то... Как мы утопили того человека? Ну как, нашли камень на берегу, привязали к нему брючным ремнем и столкнули в воду. Вначале он не тонул, камень выскальзывал, мы снова возвращались к берегу, искали другой. Знаете, у меня все время перед глазами та ночь на берегу... Постоянно кошмары снятся, как он из воды на нас смотрит... Потом я совершил квартирную кражу, специально, чтобы попасться, и меня посадили.

Кошмары

Это снилось ему уже не раз. Он знал, что вот-вот должно произойти что-то жуткое, и весь сжимался в предчувствии. Сердце, даже во сне, билось тяжело, он вздрагивал от его гулких неритмичных ударов. Николай с трудом держался в какой-то посудине — как будто бы в дырявой лодке — и черная вода просматривалась до самого дна. На дне что-то двигалось, там кто-то был, и этот кто-то знал о нем, следил за ним. А потом стал медленно к нему приближаться, не спуская с него спокойных светлых глаз. Изо рта у него выскальзывали пузырьки воздуха. И когда глаза оказались совсем рядом, когда тот, поднявшийся со дна, коснулся его холодными пальцами, он закричал.

Паденчук закричал, и от его крика проснулись соседи по нарам. Он уже не первый раз будил их своими душераздирающими воплями среди ночи, а это надоест кому угодно. Кошмары снились ему все чаще, повторяясь с унылым и жутковатым однообразием: его преследовал поднимающийся со дна человек со спокойными светлыми глазами.

Когда Николай совершал квартирную кражу, заранее планируя понести за нее наказание, он рассчитывал прежде всего замести следы, уйти от наказания за убийство. Была и еще одна цель — прийти в себя, успокоиться, залечить, так сказать, душевную травму. Но началось непредвиденное. В душе словно разрасталась какая-то опухоль. Этой опухолью был страх. Причем, кроме страха перед ночными кошмарами, его изнурял страх разоблачения, несмотря на то что спрятался он, как ему казалось, совершенно надежно.

Ему разрешили свидание с матерью, но почти все отведенное время они промолчали. Разговор, который произошел между ними, можно было бы записать несколькими фразами.

Мать: Как же это произошло, Коля?

Сын: Что теперь говорить... Произошло. Чего не бывает на свете...

Мать: Господи, взять в доме чужие вещи... Зачем они тебе? Стыд-то какой, господи!

Сын: Что вещи... Есть кое-что посущественней... Видишь ли, мать, как тебе сказать... Дело в том... В общем...

В общем, Паденчук так и не решился сказать матери о своем преступлении. А наутро, проворочавшись ночь на жестких нарах, отправился к начальнику колонии с повинной. Он подробно рассказал, почему решил признаться. Ситуация была не менее странная, чем в свое время с Владимировым, когда тот тоже пришел с повинной. И так же, как Владимирову, Паденчуку вначале не поверили. Случаются самооговоры под влиянием «юридических советов» других осужденных, кое-кого не очень веселая жизнь в местах лишения свободы толкает на своеобразные «шутки». Короче говоря, Паденчуку пришлось еще доказывать, что преступление, о котором он поведал, совершил действительно он. Следователь попросил его описать внешность Владимирова, рассказать, как выглядел учитель Гусев, нарисовать схему двора у дома Владимирова.

А потом была очная ставка.

Следователь: Гражданин Владимиров, знаете ли вы сидящего перед вами человека?

Владимиров: Да, знаю. Это тот самый человек, с которым я прошлой осенью встретился, когда нес воду домой. Тогда он угрозами заставил меня принять участие в преступлении.

Следователь: При каких обстоятельствах произошло ваше дальнейшее знакомство?

Владимиров: После того, как мы сбросили с лодки человека, Паденчук — это я сейчас только узнал, что его фамилия Паденчук, — несколько дней не отпускал меня ни на шаг, заставлял всюду сопровождать себя, пока я не удрал от него.

Следователь: Гражданин Паденчук, знаете ли вы сидящего перед вами?

Паденчук: Да. Он помог мне сбросить в воду человека, которого я убил прошлой осенью. Но никакими угрозами я от него ничего не добивался. Просто я попросил его, чтобы он помог мне спрятать труп. Он согласился.

Следователь: Как вы думаете, почему он согласился?

Паденчук: Мне кажется — испугался. Когда я сказал ему, какая мне нужна помощь, он словно очумел, мне приходилось подсказывать ему самые очевидные вещи. Ну, например, когда мы вернулись с реки, он забыл привязать лодку, я сказал ему, чтобы он это сделал. Сказал также, чтобы он отнес весла в сарай, а ключ от лодки повесил на место. Он все это делал, но как-то механически... Несколько дней таскался за мной повсюду. Думаю, он боялся остаться один, опасался, что я все свалю на него. У меня тогда было очень мало денег, но пришлось и ему купить билет, а потом я его попросту прогнал.

Следователь: Почему вы сказали, что вам пришлось купить ему билет?

Паденчук: Мне не хотелось ехать с ним, он был обузой. Но он так клянчил, что я не мог ему отказать.

Следователь: Гражданин Владимиров, вы подтверждаете показания Паденчука?

Владимиров: Нет... То есть да... О внешней стороне событий он говорит правильно, я действительно вынужден был помогать ему... Но я не клянчил. Я просто спросил, не поехать ли нам вместе. Вот и все.

Они взглянули друг на друга только один раз — когда оба оказались в одном кабинете. А потом обращались только к следователю, даже когда опровергали или уточняли показания друг друга. Следователь был каждому из них ближе, в нем они хотели вызвать какое-то сочувствие, перед ним хотели оправдаться или хотя бы попытаться это сделать.

Вот, собственно, и вся история. Состоявшийся суд признал Паденчука Николая Юрьевича виновным в убийстве (ст. 102 Уголовного кодекса РСФСР) и приговорил его к десяти годам лишения свободы. Владимиров был признан виновным в укрывательстве убийства и осужден к одному году исправительных работ. Суд учел его чистосердечное раскаяние и явку с повинной, которые, согласно статье 38 Уголовного кодекса РСФСР, признаются обстоятельствами, смягчающими ответственность.

Так почему же все-таки Николай Паденчук совершил убийство? Как он объясняет, его охватила внезапная ненависть к человеку, который хотел даже помочь ему. В этом человеке он словно увидел виновника всех своих неудач, а если не виновника, то по крайней мере объект, на котором можно сорвать зло за все свои безуспешные попытки зажить «красивой» жизнью. В ту ноябрьскую ночь Паденчук оказался на берегу реки, еще не совершив опасного преступления, но уже готовый к нему. За его плечами был уже немалый груз. Оскорбление человеческого достоинства, вроде бы «невинная» кража, «заимствование» вещей у людей, которые ему доверились, пренебрежение к близким и... И однажды утром человек просыпается злым и опустошенным, потому что за всем этим — постоянное стремление прятать свои мысли от окружающих, боязнь проговориться и ощущение, что все люди — враги, которых нужно опасаться. Нужно прятаться от порядочных, самому притворяться порядочным, а делать это с каждым днем, с каждой новой подлостью все труднее... И выдерживает не каждый.

«ВСЕ ПРАВИЛЬНО...»

Мой сосед, выходя иногда покурить на лестничную площадку, не прочь бывает рассказать о том, как он однажды совершил убийство. Ни больше, ни меньше. Давя окурки о подоконник, снова закуривая, обжигая пальцы, пряча глаза и в то же время стараясь встретиться взглядом, чтобы оценить отношение собеседника, он говорит обо всем случившемся так подробно, приводит такую уйму деталей и все это с такой неподдельной болью в голосе, будто старается освободиться от мучавших его воспоминаний...

Это, по его словам, произошло поздней осенью на одной из подмосковных железнодорожных платформ. Пассажиры, ожидающие вечернюю электричку, отвернулись от холодного ветра и смотрели в одну сторону. Поэтому мой сосед даже не заметил двоих парней, которые подошли к нему со спины. Неожиданно парни набросились на него и начали жестоко избивать. Но когда один из нападавших вынул нож, моему соседу как-то удалось выхватить его. Он сам не помнит, как в горячке ударил этим ножом одного из парней. Удар оказался смертельным. За убийство при превышении пределов необходимой обороны моему соседу назначили лишение свободы. Отбыв свой срок, он понял, что жизнь в общем-то сломана. Устроился на мебельную фабрику и уже никуда не стремился, считая, что с его биографией теперь вряд ли удастся добиться чего-нибудь стоящего.

— Спасибо еще, что от станка не гонят, — говорил он, заканчивая рассказ. И на губах его застывала улыбка безнадежности, даже какой-то обреченности.

Но однажды из разговора с его женой я узнал, что на самом деле никакого убийства не было. И лишения свободы не было. А самое большое наказание, какое понес мой сосед в своей жизни, это пятнадцать суток за мелкое хулиганство. Узнал я, что он вообще не любитель драться и, если уж оказывается замешанным в «историю», то чаще достается ему, а не от него.

— Зачем же он напраслину на себя возводит? — удивился я.

— А! — женщина устало махнула рукой. — Хвастун.

— Как хвастун? — я еще больше удивился. — Он что же, хвастает тем, что человека убил?

— А почему бы и нет? — улыбнулась женщина. — Когда о себе совсем нечего рассказать, сгодится и это... Ну чем еще ему хвалиться? Человеку пятый десяток, а не удосужился получить даже среднее образование. У станка стоит рядом с молодыми ребятами, вчерашними школьниками, да и они уже его обходят...

Итак, что же получается? Мой сосед совершенно уверен в том, что его рассказ придает ему некую значительность, романтическую загадочность, а его судьбе — трагичность.

Историю о моем соседе я рассказал в качестве вступления к другой истории, более любопытной и более настораживающей. Хотя суть ее та же самая: отношение человека к преступлению.

Несколько лет назад жители Краснодара были сильно взбудоражены слухами о появившейся неизвестно откуда «неуловимой группе грабителей». Преступления совершались с особым цинизмом, средь бела дня, чуть ли не на глазах у прохожих. Обворовывали магазины. Как правило, во время обеденного перерыва, когда в помещении никого не оставалось. Похищали сейфы. Целиком. Вскрывать, взламывать железные ящики у преступников, видимо, не было времени.

Местная милиция сбилась с ног, но проходил день за днем, а ограбления продолжались. «Почерк» преступников оставался прежним: небольшой сейф выволакивался через окно наружу и словно испарялся в воздухе. Нередко его обнаруживали на следующий день: развороченный, разбитый самым варварским способом, он валялся на каком-нибудь пустыре или на строительной площадке.

Прошло две недели, прежде чем преступников поймали. За это время они успели похитить семь сейфов. На седьмом попались. Кто-то обратил внимание на группу подростков, которые на дребезжащей коляске с грохотом катили по булыжной мостовой этот злополучный седьмой сейф. Прохожие даже поглядывали на ребят озадаченно: надо же, и в каникулы не ленятся металлолом сдавать! И невдомек было горожанам, что эта шумная ватага и есть та самая неуловимая группа, о которой судачит весь город.

Мне довелось повидать этих ребят, разговаривать с ними и до суда, и после. Побеседовал я и с людьми, которые по долгу службы приняли участие в судьбе этих несовершеннолетних.

— Странные ребята! — сказала о похитителях сейфов сотрудник инспекции по делам несовершеннолетних Зина Фролова. Сказала и улыбнулась рискованности такой характеристики. — Самому старшему из них семнадцать, остальным в среднем по четырнадцать. Бывают, конечно, и в четырнадцать законченные преступники, но эти остались детьми.

— Хороши детишки!

— Знаете, когда человеку четырнадцать, он еще не очень соизмеряет, допустим, свое возмущение чем-то с формой протеста, которую выбирает. Чаще всего предпочтение отдается рискованной, необычной форме. Вот например, один из преступников — Андрей... Отчим пьет. Матери не до сына, она вдруг заторопилась жить. У парнишки не нашлось в доме даже угла, где бы он мог делать уроки. О нем попросту забыли. «Ах, так! — сказал он. — Ну хорошо! Вы еще вспомните обо мне». И, действительно, заставил вспомнить о своем существовании, но какой ценой!

Да, несмотря на уродливую форму протеста, за ним стояло самое искреннее, отчаянное желание бросить вызов равнодушию матери, пьянству отчима, всему тому образу жизни, который они навязывали Андрею. В последнее время он общался только с товарищами по двору — они его понимали, сочувствовали ему. И когда эти товарищи отправились за первым сейфом в соседний магазинчик, естественно, он не мог оставить их в столь «трудном испытании». И можно не сомневаться: за этим стояло явно искаженное понимание товарищества, ложное понимание взаимовыручки. В таком возрасте лучшими поступками кажутся самые крайние, на грани возможного, допустимого. «Опасность? Чем больше, тем лучше. Риск? Ну и ладно»! — Так или приблизительно так рассуждают подростки.

Еще один похититель сейфов — Саша. Робкий мальчик с прямыми светлыми волосами и конопушками на носу. За всю свою жизнь — тринадцать лет — он, по общим заверениям, не получил ни одного серьезного нагоняя от родителей или учителей. Сам откровенно признался, что нет на его счету ни одного разбитого окна, украденного яблока из соседского сада, ни одного расквашенного носа. Однако за сейфами он все-таки пошел.

— Как же так, Саша?— спрашиваю его. — Зачем тебе эти сейфы понадобились?

Молчит, грызет ногти, смотрит куда-то в угол.

— Объясни, пожалуйста.

— Да на кой они мне... Ребята пошли, неудобно отказаться.

— А если бы отказался?

— Обошлись бы и без меня, — Саша передернул плечами.

— Но ты обрадовался, когда тебя позвали?

— Не знаю... Нет, не обрадовался.

— Но ведь ты из них самый младший. Тебе вроде доверие этим предложением оказали, равным признали, верно?

— Мне в форточку легче пролезть, поэтому и позвали...

Всего на две недели Саша был оставлен без родительского присмотра. Папа и мама поехали отдыхать к морю и вернулись в город по вызову следователя.

Как объяснить столь быстрое превращение обычного, даже примерного подростка в преступника, готового пойти на что угодно, лишь бы его не сочли трусом, слабаком. Ведь мальчишки не за яблоками по садам лазали, не веревки бельевые обрезали на чердаках — они сразу принялись за сейфы. В этом при желании можно увидеть и полнейшее пренебрежение к нашим нравственным ценностям.

Трудно поверить, чтобы у того же Саши не мелькнула мысль сбежать, нырнуть в первую же подворотню, когда удалая компания шла за первым сейфом. Ведь он неизбежно должен был испытывать страх, неуверенность как следствие чувства самосохранения, не говоря уже о нормальном, человеческом неприятии воровства.

И я спросил, боялся ли он.

— Конечно, боялся. Чего там... Даже раздражение кожи началось.

— Но идти все же хотелось? Было желание забраться в магазин?

— Какое там желание! Наверняка знал, что попадемся.

— И другие знали?

— Знали.

— Почему же пошли? Ты вот, например, почему пошел?

— Говорю же — неудобно было отказаться. Нашлась бы хорошая причина — отказался бы.

— А какая причина хорошая?

— Ну... К примеру, родители бы вернулись и не пустили на улицу, руку бы сломал или ногу подвернул. А так... Не было у меня права отказаться. И никто у нас не отказался! — заявил он почти с гордостью и первый раз посмотрел мне прямо в глаза, с вызовом посмотрел.

У психологов есть такое понятие — «глубокое погружение». Суть его заключается в том, что человек на какое-то время помещается (погружается) в непривычную, новую для него обстановку, полностью ограждается от внешнего мира. К примеру, на этой основе разработана система ускоренного обучения иностранному языку. Человек оказывается среди людей, знающих этот язык, разговаривающих на нем. Он постоянно слышит только этот язык — от учителей, коллег, по радио, телевидению — и сам волей-неволей пытается объясняться на этом языке. В конце концов происходит неизбежное: через сравнительно короткое время человек вполне сносно усваивает новый для него язык.

Очевидно, нечто похожее произошло и с Сашей. Когда родители уехали, рискнув оставить парнишку одного, он словно погрузился в мир интересов своих сверстников — пестрый, противоречивый мир с довольно своеобразными требованиями, понятиями о достоинстве, товариществе.

Очень важно отметить, что эти понятия незначительно отличались от тех, которые Саша усвоил раньше. В новом для него мире тоже в большой чести были самоотверженность, верность слову, преданность друзьям. И когда перед подростком встал вопрос — оказаться трусом или надежным другом, идти с товарищами или бросить их, увидеть восхищение в их глазах или презрение, — он пошел с товарищами и уже одним этим как бы доказал, что на него можно положиться. Но доказал он и то, что положиться на него в серьезном деле никак нельзя.

К сожалению, у подростков чувство долга перед товарищами иногда оборачивается соучастием в преступлении, взаимовыручка — примитивным укрывательством, а справедливый протест принимает уродливые формы.

Многие подростки убеждены в том, что любой поступок, если он совершен бескорыстно, по велению чувств, можно считать оправданным или, по крайней мере, заслуживающим снисхождения. И некоторые склонны хвастать своими поступками, даже весьма неприглядными, если они совершены, по мнению самих подростков, под воздействием благородных порывов. Вот и эти ребята, занимавшиеся кражами... Они добровольно рассказали даже о тех преступлениях, которые не были указаны в предъявленном им обвинении, и отчитались в каждой потраченной копейке.

Явное смещение понятий о чести и порядочности. К тому же наивная, а скорее невежественная уверенность в безнаказанности.

Та легкость, с какой Саша говорил о том, что не сомневался в неизбежности провала, еще раз подтверждает их беззаботную невежественность и в вопросах права, и в вопросах чести. Ведь, отправляясь с приятелями «на дело», соглашаясь на какое-то время не называть воровство воровством, а преступление — преступлением, каждый из этих ребят проявлял отнюдь не силу, а слабость, отказ и от здравого смысла и от собственных убеждений.

— Скажи, — обратился я к Саше, — между собой как вы называли свои действия? Воровство? Грабеж?

— Просто говорили, что... стащим, мол, сейф, то-то смеху будет.

— В обвинительном заключении названы семь человек. Вы что же, все время всемером «работали»?

— Нет, конечно. То одного приглашали, то другого...

— В каком смысле приглашали?

— Ну... Хотели, чтобы все поучаствовали.

— Чтоб никому обидно не было?

— Можно и так сказать.

— А можно сказать, что вы приглашали то одного, то другого своего товарища вроде как на представление?

— Нет, почему представление?

— Но была такая цель — развлечься?

— Да. Была.

Только в кабинете следователя подростки со смешанным чувством страха и удивления узнали, как называются их действия на языке закона — кража с проникновением в помещение, совершенная по предварительному сговору группой лиц. Узнали также, что сами они называются опасными преступниками.

Эти ребята вовсе не стремились к так называемой красивой жизни. И в деньгах они не нуждались. Ирония этой истории еще и в том, что сейфы-то в большинстве случаев были пусты. Далеко не в каждом сейфе находилось по несколько десятков рублей, а это все-таки не те деньги, ради которых взламывают сейфы. Главная опасность случившегося в том, что юные преступники неосознанно, исподволь готовили себя для перехода в следующую стадию, на которой им и в самом деле понадобятся даровые деньги, когда их нестерпимо потянет к «красивой жизни», а человек, вставший на их пути, уже не будет представлять для них слишком большой ценности...

Но оставим этих «героев» и перейдем к новым, чьи поступки заставляют задуматься о многом.

Недавно в Москве проходил суд над двумя подростками, учащимися профессионально-технического училища. Они промышляли у небольшого дворового катка — поочередно отзывали малышей в сторонку и выгребали у них из карманов пятаки и гривенники. А для пущей убедительности своих серьезных намерений приставляли к горлу жертвы большой кухонный нож. Дети не сопротивлялись: в синеватых зимних сумерках даже подростки могут показаться громилами, а от одного только вида секача для разделки мяса у кого угодно дух замрет.

Задержали грабителей. В тот же вечер. Были найдены жертвы, свидетели, доказан состав преступления, назначен суд. Но тут начали выясняться странные вещи. Грабители, оказывается, заслуживают всяческого снисхождения, чуть ли не жалости: в учебных группах, во дворах, где они живут, их уважают за вежливость, бесхитростность, они никогда не откажутся помочь престарелой соседке донести сумку, участвуют в художественной самодеятельности, не чураются искусства. А ограбление?! Оказалось, что однокашники поручили им купить две бутылки вина, а денег не хватило. Вот и решили собрать, чтобы перед товарищами лицом в грязь не ударить.

Нет никаких оснований сомневаться в истинности всех многочисленных характеристик, которые следователь не успевал подшивать в дело. Соседи собрали подписи в защиту бедолаг. Учителя провели собрание в группе, где они учились, и помогли составить коллективное письмо. Нашли даже вожатых из летних пионерских лагерей — те тоже были прекрасного мнения о ребятах. Но на судью все это произвело не слишком большое впечатление — подростки были осуждены по статье, предусматривающей грабеж. Серьезная статья. Учитывая возраст и положительные характеристики, ребятам назначили по пять лет лишения свободы.

Разумеется, друзьям, соседям, родственникам приговор показался слишком суровым. Впрочем, родители ограбленных малышей так не считали. И, конечно же, думали они не о гривенниках. Они не могли забыть о ноже, приставленном к горлу их ребенка.

Приговор — это дело суда. Но давайте подумаем о другом: действительно ли преступление стало результатом стечения непредсказуемых, роковых обстоятельств, действительно ли все происшедшее — чистая случайность, от которой никто не застрахован?

Группа, в которой учились наши «герои», состояла из тридцати двух человек. В тот роковой день произошло непредвиденное — сорвались занятия. То ли преподаватель заболел, то ли помещения не нашлось, неважно. Главное в том, что вся группа оказалась свободной.

Как же учащиеся распорядились несколькими свободными часами? Судья тщательно и подробно выясняла, чем в тот вечер занялись все тридцать два человека.

Итак:

Пятеро отправились в ближайший кинотеатр.

Трое пошли бродить по улицам.

Тринадцать человек разошлись по домам.

Двое остались в училище, в спортзале.

Двое на художественную выставку заглянули.

Осталось семеро. Среди них — оба преступника. Все семеро направились в гости к одному из них, у которого дома никого не было. По дороге «скинулись» и купили вина. Три большие бутылки портвейна. В среднем из расчета по полтора стакана на брата. Придя в квартиру, все сбросили с себя вместе с пальто обычную сдержанность, расселись в креслах, на диване и это вино выпили.

Отсев продолжался. Трое, ощутив полное удовлетворение жизнью и собой, отправились по домам. Остались четверо, которые еще не ублажили себя настолько, чтобы можно было покинуть гостеприимный дом. Среди них оба наших «героя». Возникла мысль, что неплохо бы выпить еще. Слабаки, мол, разбежались к своим мамам и папам, а мы, настоящие мужчины, продолжим столь приятный вечер.

Кто пойдет за вином? Хозяин остается, это ясно. Еще один слишком опьянел. Значит, наши «герои». Они готовы. Правда, денег у них нет. Но это не смущает ни того, ни другого. Пьяная удаль уже успела подавить здравый смысл. Прихватив на кухне нож для разделки мяса, оба выходят на улицу. Они гордятся собой: пообещали принести вина и принесут.

Добытчики отправились на каток. Обычный дворовый каток в стороне от оживленной улицы, от яркого света. У пятерых малышей успели вывернуть карманы, но на бутылку так и не наскребли. Не успели. Были задержаны.

Родители подростков — достойные, порядочные люди — были сражены случившимся. У одного бабушка слегла в больницу, у другого отец не смог даже прийти в суд — сердце схватило.

Подсудимые выглядели еще настолько детьми, что кое-кто из присутствовавших в зале суда, услышав приговор, не смог сдержать слез.

После суда мне удалось поговорить с одним из этих ребят. Наверно, он выглядел так же, как во время суда: стриженый, осунувшийся, бледный. В его глазах отражалась боль, словно ему нанесли незаслуженную обиду, на которую не смог ответить.

— Как ты думаешь, — спросил я его, — приговор справедливый или нет?

— Пять лет, конечно, многовато... Но в принципе все правильно.

— Послушай, Женя, неужели тебя тогда такая жажда обуяла, так нестерпимо хотелось выпить, что ты с этим ножом отправился мелочь у малышей отнимать?

— Да при чем здесь жажда! Я не выпил и того, что мне полагалось из первых бутылок.

— Но кое-что выпил?

— В том-то и дело! Выпил и обалдел.

— Какова же была ваша конечная цель? Раздобыть еще две бутылки?

— Да плевал я на эти бутылки!

— Это сейчас, а тогда?

— Когда мы выходили, Шурка нас уже в дверях остановил. Давайте, говорит, мужики, мы крепко на вас надеемся, покажите, чего вы стоите. Вот тогда я вернулся на кухню и взял нож... В общем, показали мы, чего стоим, показали дурь собачью. Родителей жалко... и бабушку. Они до сих пор поверить не могут... Да я и сам не могу поверить, что все это было на самом деле! Ведь я взял этот секач не всерьез! Не думал даже, что до него дело дойдет. Неужели непонятно?! Игра была! Согласен, глупая игра, трезвым на такое никогда бы не пошел...

— Ну хорошо, Женя, а если бы один из мальчишек, у которых вы карманы выворачивали, поотчаяннее оказался и двинул бы тебя, хорошо двинул... А у тебя в руке нож, и держишь ты его у самого лица мальчишки. Кроме того, ты пьян. Как, по правилам вашей игры, ты должен был поступить, получив удар?

— Но ведь не было ничего этого! А судили так, будто было!

— Значит, по-твоему, получается, что грабить можно сколько угодно, а судить положено только после того, как человек зарежет кого-нибудь?

— Да разве мы ограбили?! У пятерых в общей сложности полтора рубля взяли.

— А если бы у кого-то в кармане оказалась десятка, сотня, вы не взяли бы эти деньги?

— Да ладно, чего там... Только нож мы не всерьез показывали.

— А малыши как считали — всерьез показываете или нет?

— Кто их знает...

— Нет, Женя, это ты прекрасно знаешь.

— Нам не хотелось болтунами оказаться. Сказали, что принесем вина, значит, надо было принести.

— А если бы для этого пришлось в киоск забраться?

— Значит, надо было забраться, — с какой-то обреченностью произнес подросток.

— А если бы вы узнали, что вино есть у соседа, а его самого дома нет, но дверь в квартиру можно как-то открыть — к примеру, вам известно, что ключ сосед оставляет под половиком. Ведь тогда совсем все было бы просто, а?

— Отдали бы потом вино соседу.

— Значит, и в чужую квартиру ты готов был забраться?

— Мы дали слово, — упрямо повторил парнишка, глядя куда-то в угол.

— Ты считаешь, что это всегда важно — сдержать слово?

— Конечно.

— Несмотря ни на что?

— Д-да, — повторил он настороженно, начиная понимать, куда я клоню.

— И для этого можно пойти на любую подлость? Ведь грабить малышей в темноте — это подлость, верно? Чего же стоят твои красивые убеждения, если по отношению к одним людям ты стараешься быть честным, достойным, а перед другими не прочь показаться в каком угодно виде, в какой угодно роли? Это уже лицемерие. Причем грабили-то вы не сверстников, а малышей, которые не могли оказать сопротивление. Это уже трусость. Так что за твоими красивыми принципами скрывается именно трусость, подлость, лицемерие. Разве это качества настоящего мужчины?

— Да ведь об этом не думаешь, когда... Опять же выпили...

«Должно быть, неплохой, в сущности, парень», — подумал я, глядя на удаляющегося по сумрачному коридору Женю, на его тонкую шею с ямкой у затылка, на острые ссутулившиеся плечи. Он не оглянулся. Ушел и признав свою вину, и не признав ее. Ушел и осуждая себя, и в то же время где-то, наверно, гордясь собой.

У этих двух друзей ночные похождения окончились далеко не самым худшим образом. Бывает куда хуже...

Фотография получилась удивительно хороша. Противоположный берег небольшого озерца скрывается в легком осеннем тумане, а в неподвижной воде четко отражаются высохшие камыши, по-осеннему прозрачный кустарник и даже отдельные травинки. На первом плане громадное засохшее дуплистое дерево. Еще ближе к зрителю стоит светловолосый парнишка. Его лицо с выражением грустной задумчивости как нельзя лучше соответствует всему настроению снимка.

Если бы предложить кому-нибудь придумать название к этой фотографии, можно не сомневаться, что среди предложенных обязательно будут «Одиночество», «Юность», «Первая грусть»... Но такой надобности нет — придумывать название. Оно уже написано тут же, под снимком, на желтой казенной бумаге, фиолетовыми чернилами: «Виктор Мельник показывает место, где он нанес смертельный удар ножом Вячеславу Лавриненко». Фотография эта, сделанная во время следствия, подшита в уголовном деле.

Место происшествия, которое так романтично выглядит на снимке, — зона отдыха на левом берегу Днепра, у озера Кривец, невдалеке от поселка Куриловка Царичанского района Днепропетровщины. Оперативные работники при осмотре нашли здесь многочисленные следы разыгравшейся трагедии: куски штакетника, свежие изломы досок забора, разорванную майку, чехол от ножа. В самом озере у берега обнаружили штык от винтовки времен войны. И еще валялись на берегу, плавали на поверхности озера пустые бутылки. О, нет-нет, это не тот случай, который можно объяснить привычным штампом «напились — поссорились — подрались». Как сказано в уголовном деле, преступник с пострадавшим знаком не был, никогда до этого случая его не видел и никаких враждебных чувств к нему не испытывал.

Что же произошло теплым апрельским днем на берегу озера?

Сюда приехал на отдых оперативный комсомольский отряд. Ребята играли в футбол, волейбол, девушки готовили обед, кто-то бренчал на гитаре, пиликал на гармошке, танцевали, пели...

Все было отлично. Единственное, в чем можно упрекнуть ребят, — они взяли с собой три бутылки сухого вина. Пили далеко не все и понемногу. Выпитое ни в коей мере не могло стать причиной случившегося.

Помимо комсомольцев из оперативного отряда здесь же, на берегу, в двухстах метрах, расположились ребята из соседней Куриловки. Эти были у себя дома, потому и чувствовали себя вольготнее, а скорее развязнее. Выпивки они взяли гораздо больше. Да и пить привыкли больше. А тут опять же весна, вольные ветры над степью гуляют, душе раздольно...

Интересно, что некоторые из ребят обеих групп были хорошо знакомы между собой: нередко встречались на улицах Днепродзержинска, учились в одном промышленно-техническом училище, проходили практику на одном заводе, на этот же завод шли работать, получив специальность. То есть местные с самого начала знали, что на дальнем конце озера расположились комсомольцы заводского оперативного отряда. И, подвыпив, именно в этом почувствовали уязвленность. Блюстители порядка, дескать, приехали на наши берега. А мы, получается, вроде того что нарушители?

В пьяном сознании такие мысли возникают и разрастаются очень быстро, и тут же вспыхивает желание ответить на целиком придуманное оскорбление, защитить свое никем не униженное достоинство. А если еще кто-нибудь крикнет: «Наших бьют!», то тут уж и рассуждать грешно. Неписанный закон стадности требует: бросай все дела, хватай что потяжелее и беги... Потом перед следователем оправдываются: нельзя было не прийти на выручку товарищам. А то, что их товарищам никто не угрожал, наоборот, они угрожали, — это детали...

Осуждены по делу четверо: уже упоминавшийся Виктор Мельник (он приговорен за убийство к пятнадцати годам лишения свободы) и его друзья — Николай Перепелица, Сергей Квак и Леонид Беркут. Перепелица и Беркут учились в промышленно-техническом училище, Квак — в индустриальном техникуме, а Мельник работал на заводе.

Друзья Мельника наказание получили сравнительно небольшое, хотя именно они затеяли драку, они первые в пьяном гневе двинулись к ребятам из комсомольского отряда: кто, мол, такие, по какому праву здесь? Удали у них поначалу хватило лишь на то, чтобы пристать к двум сидевшим в сторонке парням из своего же училища. Получив достойный отпор, перепугались и бросились бежать. С ними был еще некий Поцелуйко. Тот от страха даже бросился одетым в озеро в надежде, что уж там-то его не достанут. Его и не собирались доставать. Ребята из комсомольского отряда посмеялись над Поцелуйко и забыли о нем.

Но нападавшие, почувствовав себя посрамленными, сходили за подкреплением, заодно приняли стаканчик-другой для храбрости, вооружились палками, ножами и снова — теперь их было уже около двух десятков — двинулись на «обидчиков».

Этот разговор не имел бы смысла, если бы речь шла об отъявленных хулиганах, о людях опустившихся. Нет, эти ребята оказались самыми обыкновенными, в чем-то даже примерными.

Когда Виктор Мельник выйдет на свободу, ему будет под сорок. Вряд ли это будет все тот же покладистый компанейский паренек, каким знали его друзья и родные совсем недавно.

И других не назовешь законченными злодеями. Правда, у них завышенное мнение о собственных персонах, убогие представления о чести и о том, как ее надо защищать.

Вот, например, шестнадцатилетний Николай Перепелица, учащийся промышленно-технического училища. По утверждениям всех, кто его знал, добросовестно относился к учебе, уважал товарищей. В группе пользовался авторитетом, активно участвовал в общественной жизни училища. Но это он первым затеял драку у озера, палкой свалил наземь одного из руководителей оперативного отряда, бил его ногами в лицо.

Леонид Беркут — один из наиболее дисциплинированных учащихся. За два года он ни разу не нарушил правил внутреннего распорядка. В группе его уважали за спокойный характер, доброту, рассудительность. Член редколлегии стенной газеты. Многое сделал для того, чтобы группа завоевала первое место в училище и получила право на поездку в город-герой Севастополь. Однако штык от винтовки принадлежал именно ему. Купил где-то. С ним Леонид частенько хаживал по улицам родной Куриловки, брал его и в училище. Вот и дождался момента, когда штык оказался кстати. Возможно, Леонид и не вынул бы его, да Поцелуйко напомнил, тот самый Поцелуйко, который трусливо удирал вплавь через озеро. «Штыком их, Леня, штыком!» — кричал он.

Сергей Квак постарше Беркута и Перепелицы, пообразованнее. В техникуме дружно отмечали его трудолюбие, добросовестность. Он писал рефераты, был редактором стенной газеты. Во время драки, увидев, что Леонид Беркут со своим штыком не очень охотно лезет в общую свалку, проявил решительность и самообладание. «Дай штык», — крикнул он. И, схватив оружие, бросился вперед. Не его заслуга, что штык в тот день не вошел в человеческое тело. Штык выбили. Палкой выбили.

Какое же участие во всех этих событиях принял главный обвиняемый — Виктор Мельник? Среди зачинщиков драки он не значится. Он не затевал ссор, не искал повода подраться. Виктор готовил обед для своих товарищей — чистил картошку. И вдруг крик: «Наших бьют!» Бросив картошку, но не бросив перочинного ножа, он сорвался с места и побежал. Драка уже заканчивалась. Вмешались парни постарше. Кого оттащили, кому дали коленкой под одно место, кто сам успокоился, исчерпав пьяный гнев. Лишь парень в тенниске разнимал двух последних дерущихся. И Виктор, не раздумывая, ударил ножом этого парня. Вот и все.

На первый взгляд, вроде бы случайно стал Виктор Мельник убийцей. Он случайно оказался в тот день на берегу, случайно ввязался в драку, его удар случайно стал роковым. И все-таки в происшедшем проступает неумолимая закономерность.

Виктор Мельник старше своих товарищей, уже армию отслужил, имел кое-какой жизненный опыт. Он работал на заводе, собирался жениться. Там, где пятнадцатилетнему пареньку еще простительно, потеряв голову, бросить обидное слово, размахнуться для удара, ему уже пора быть осмотрительнее, выдержаннее, достойнее. А он, нанеся смертельный удар человеку, которого видел первый раз в жизни, продолжал носиться по берегу, размахивая окровавленным ножом, и орать: «зарежу!»...

И вот разговор со следователем. Рассчитанно унылый, беспомощный разговор. Вот, мол, как неудачно все получилось, какое горе меня подстерегло...

— Как все было? Увидел, что наших бьют, не смог удержаться. Товарищи все-таки... Нехорошо в беде бросать...

— Ваших бьют? — уточнил следователь. — Или ваши? Ведь ваших было в несколько раз больше!

— Разве сразу разберешься...

— А как же, не разобравшись, ударил человека ножом?

— Ко мне бросился этот парень в тенниске. Вижу — не наш. Значит, думаю, бить будет...

— А вот многие говорят, что не он к тебе бросился, а наоборот, ты к нему.

— Может, и я. Разве разберешься...

— Значит, ты не отрицаешь, что сам бросился к Лавриненко?

— Если люди говорят... Ей-богу, я не хотел убивать! Злым был...

— Почему? На работе не ладилось? С девушкой? Или дома тебя кто-то обидел?

— Да нет, все вроде ладилось. Выпили мы тогда...

Все очень просто, как видите. Наступило воскресенье, день выдался солнечный, друзья собрались — отчего бы не выпить? Выпили. Кто-то с кем-то подрался — отчего бы и не вмешаться? Обязательно надо вмешаться! То-то разговоров потом будет, недели на две хватит. Нож в руке оказался — отчего бы и не ударить?

Все так просто, что оторопь берет. Тот же Перепелица, встречаясь в училище с тем самым сокурсником, которого он ударил, здоровался с ним, сигаретку не прочь был «стрельнуть» на лестничной площадке. И если бы там, на улицах Днепродзержинска, сокурсник крикнул бы: «Наших бьют!», Перепелица с тем же азартом бросился бы защищать «своих». Здесь «своими» были поселковые, а сокурсник оказался в другой компании — значит, бей его! Просто так — от хорошего настроения, от избытка сил, оттого что солнце ярко светит и теплый весенний ветер дует в лицо...

Нет, не о товарищах думали эти парни, вступая в драку. И не чувство взаимовыручки двигало ими в тот день. Было то, что юристы называют прямо и недвусмысленно — хулиганские побуждения. Было ложное стремление отстоять свое достоинство, уязвленное одним лишь видом беззаботно, независимо отдыхающих людей. Только и всего.

Вячеслав Лавриненко работал электромонтером на заводе. Работал отлично. Об этом говорят все, кто его знал. Характер у него был общительный. Много свободного времени он отдавал общественной жизни. Не для показухи, не для того, чтобы кто-то поставил еще одну галочку у его фамилии. Товарищи избирали его в комсомольское бюро цеха, делегатом на заводскую, районную комсомольские конференции. Он руководил «Комсомольским прожектором». Командир группы оперативного комсомольского отряда, Вячеслав Лавриненко проводил большую работу среди молодых рабочих, организовывал всевозможные вечера, встречи, походы, выезды за город. Его любили в цехе. Товарищи отказывались поверить в его смерть. Но он умер по дороге в больницу. Проведенная экспертиза не обнаружила в его крови даже следов алкоголя. Между тем родственники осужденных вовсю распускали слухи о том, что погибший был пьян, а значит, сам виноват.

Через несколько дней после случившегося рабочие собрались на общецеховое собрание. И пятьсот человек потребовали от суда применить к убийце исключительную меру наказания — смертную казнь. Письмо с этим требованием подшито в уголовном деле рядом с другим письмом, подписанным десятками учащихся, преподавателей, рабочих, знавших обвиняемых. Эти просили суд отнестись к обвиняемым со всей возможной снисходительностью, поскольку якобы в их действиях не было злого умысла, это лишь трагическая случайность.

Читая эти письма, прекрасно понимаешь и гнев рабочих — товарищей Лавриненко, и растерянность авторов другого письма, отмечающих дружелюбие, дисциплинированность, усердие и прочие хорошие качества обвиняемых. Наверное, это действительно было — дисциплинированность, усердие... Но было и другое — пренебрежение к чужому достоинству, к чужой жизни, злоба, ограниченная и тупая уверенность в каком-то своем превосходстве над другими, в праве вершить свой суд. Но и это не объясняет всего. Дело в том, что важные жизненные установки сложились у ребят раньше. На все случаи. И они поступили в полном соответствии с этими установками.

Ограниченность выбора в решениях, в действиях явилась прямым следствием ограниченности мышления, духовного мира, наивной уверенности в том, что кулак — лучшее средство для утверждения собственного достоинства.

СОБАКА — ЭТО ХОРОШО!

Вынося эти слова в заголовок, хочу сразу сказать, что речь пойдет прежде всего не о собаках, а о людях. Вопрос о собаках, об их роли в жизни человека сейчас вроде бы решен. Да и не только о них. Осознана, наконец, необходимость гуманного отношения к животным. По радио и телевидению не перестают, к общему удовлетворению, раздаваться голоса, призывающие беречь животных, относиться к ним как к «братьям нашим меньшим», а знаменитый Бим со своим не менее знаменитым черным ухом стал едва ли не самым популярным актером сезона. И не делим мы уже зверей и насекомых на полезных и вредных, потому как поняли: вредных нет. Есть хищные и травоядные, экзотические и привычные. Даже показанная на телеэкране прирученная гиена, зверь с ужасной репутацией, оказалась при ближайшем рассмотрении почти собакой, симпатичной и ласковой. Веяние времени — люди потянулись к зверью. То и дело мелькают сообщения, что кто-то держит в ванной крокодила, кто-то не знает, как быть с подросшим тигренком, кто-то по утрам общается с говорящей вороной...

Многие в наши дни завели собак. В принципе вопрос ясен: собака — это хорошо. Хотя каждый, кто имеет собаку, прекрасно знает, что она требует немалых затрат времени, требует заботы, внимания, чувства ответственности, то есть именно тех человеческих качеств, увидеть которые в своем ребенке будет счастлив любой родитель. Говорю о ребенке, потому что собака в доме появляется зачастую именно благодаря слезным мольбам детей.

История первая. Джек

Этот случай, на мой взгляд, довольно интересен.

В нашем доме на втором этаже живет с родителями девочка Марина. Как-то два года назад все ее подруги по школе и по двору разъехались в пионерские лагеря, к бабушкам, к родным, и Марина на все лето осталась одна. Поскучав недели две-три, побродив между опостылевшими качелями, она совершенно случайно познакомилась с бездомным псом — громадным, лохматым, потерявшим где-то свой, судя по всему, массивный хвост. Вид у него был донельзя угрюмый и неприглядный: от ночевок под скамейками, в подвалах, на строительных площадках в шерсти у него постоянно торчали колючки, щепки, листья, настороженный взгляд казался злобным. Короче говоря, вид его отпугивал людей. Но характер у собаки оказался добрейший. Марина сразу поняла его. Уже через несколько дней пес запросто приходил в наш двор, иногда, озираясь, кося глазами, поднимался на второй этаж, где жила Марина, и, робея, укладывался на коврик у ее квартиры. Если приближались соседи, Джек — Марина назвала собаку Джеком — отворачивался, словно зная о своей устрашающей внешности.

С тех пор все дни девочки были посвящены собаке. Марина кормила Джека, вычесывала колючки из шерсти, отмывала лапы, чтобы мать иногда разрешала приводить его в квартиру. Куда бы ни шла девочка, всегда в нескольких шагах позади нее можно было увидеть Джека. Вскоре он уже постоянно ночевал на площадке второго этажа. Когда мать заикнулась было о путевке в пионерский лагерь, Марина решительно отказалась. Какая путевка, какая поездка! А кто будет кормить Джека?! Где он будет ночевать?! На следующее лето повторилось то же самое, хотя к тому времени собаку знал уже весь дом и в защитниках, кормильцах недостатка не было.

Не буду рассказывать об издержках — о скандалах напуганных жильцов, о протестах почтальонов (собаки, как известно, не очень их любят), о нескольких случаях, когда Джек буквально спустил с лестницы чьих-то подвыпивших гостей, о жалобах тех недалеких людей, которые почему-то решили, что собака на лестничной площадке оскорбляет их достоинство.

Марина купила Джеку ошейник и поводок, сводила в ветеринарную лечебницу, зарегистрировала собаку на свое имя. Ей выдали официальное свидетельство, определили породу (какая-то неимоверная помесь кавказской овчарки и сибирской лайки) и возраст (только из участия к девочке собаке «дали» семь лет). Ни мать, ни старшая сестра не соглашались держать собаку дома, и Марина нередко по ночам неслышно выскальзывала на лестничную площадку, чтобы проверить, не ушел ли Джек, не прогнал ли его кто-нибудь...

Пес и сейчас живет в нашем подъезде. Но не о нем речь — о Марине. Она сильно изменилась за это время. Знает все породы собак, их повадки, методы дрессировки. Срисовывая в альбомы собак из книг, журналов, газет, Марина научилась неплохо рисовать, в школе была выставка ее рисунков. Она записалась в кружок любителей животных и сделала там доклад о собаках, об истории их приручения человеком, начиная чуть ли не со времен Древнего Египта.

Нет-нет, она не замкнулась на собаке. У нее уйма подруг, она общительна. Но в то же время ее отличает от сверстниц серьезность, воспитанность, выдержка. Надо было видеть, как однажды, выйдя на прогулку с Джеком, она была окружена визжащей, дразнящей, злорадно хихикающей ребятней. Одни мальчишки выкрикивали имя собаки, пугали ее, другие приманивали колбасой, сахаром. Надо было видеть, с каким достоинством держались и девочка, и ее пес. Марина смотрела куда-то на крыши домов совершенно отсутствующим взглядом, и только легкое пренебрежение можно было заметить в уголках ее глаз.

Обычный эпизод из жизни двора. Но за ним, согласитесь, чувствуется воля, набирающий силу характер, способность отстаивать себя, свои мысли и чувства, свое отношение к окружающему. То есть отчетливо видны те самые качества, которые определяют ценность человека для общества.

Заставляю себя, принуждаю вообразить эту девочку, совершающую когда-нибудь в будущем поступок подлый, низкий, некрасивый. И не могу. Не могу представить себе Марину, бросающую человека в беде, мелко прикидывающую выгоды от того или иного хитрого хода, злобно завидующую чужому счастью, чужой удаче. А вот ее же поступок благородный, жест щедрый и великодушный, решение смелое — могу представить. Потому что все это явилось бы продолжением ее сегодняшних поступков и решений.

Не берусь утверждать, что именно собака, этот благородный бездомный пес так повлиял на девочку. Но я глубоко уверен в том, что на Марину не могла не повлиять сама возможность проявить заботу, помочь тому, кто нуждался в ее помощи, не подвести того, кто ей поверил. Ведь она не просто кормит собаку, не просто разрешает ей спать у своей двери — она спасла ее в самом прямом смысле слова. То есть она проявила ту самую духовную щедрость, на которую, чего уж там скрывать, так часто не хватает времени у взрослых.

История вторая. Тимка

Эта история печальная. Произошла она на окраине города Днепропетровска. А дело было так...

Девочку звали Юлькой. Она училась во втором классе. Вернувшись из школы, она вышла поиграть во двор со своей собакой — чистокровной таксой по кличке Тимка. Юльку тут же окружила толпа друзей и подружек. Пройти мимо такого шаловливого пса, особенно, если тебе девять-десять лет, просто невозможно.

Устав от возни, Тимка обычно переворачивался на спину и поднимал лапы: все, дескать, больше не могу, делайте со мной что хотите.

Игра была в самом разгаре, когда к детям подошел неожиданно появившийся мужчина. Разведя длинными руками толпу ребятишек в стороны, он молча взял Тимку за шиворот и двинулся прочь. Дети вначале подумали, что он шутит. Но тот не шутил. Он был из тех людей, которых панически боятся все собаки. Лишь увлеченностью игрой можно объяснить то, что Тимка вовремя не заметил его.

Подойдя к грузовой машине с крытым верхом, мужчина открыл дверцу и бросил Тимку внутрь. И только тогда дети поняли, что произошло. До сих пор, хотя прошло уже больше года, они рассказывают об этом случае как о самом ужасном, что им довелось увидеть в жизни. Тимке сжали горло, оно хрустнуло, Тимка дернулся. Дети слышали, как Тимка бился в предсмертных судорогах о железный настил кузова.

Трудно и больно описывать то, что было дальше.

Дети бросились к собачнику, встали перед машиной, не давая ему возможности отъехать, вцепились в прутья радиатора. Казалось, никакая сила не заставит их отступить. Юлька стремглав кинулась домой. Из квартиры тут же выбежала почти вся семья — мать, дедушка, бабушка. Через минуту машина уже была окружена взрослыми. Кто-то пытался открыть дверцу кабины, кто-то прилаживал железный прут к запору кузова. Но собачник, видимо, хорошо знал свое дело. Он резко дал задний ход, мотор взревел, машина вильнула в сторону и по газону выскочила на шоссе.

Механизированная колонна, к которой принадлежала машина, находилась недалеко. Мать Юльки была там уже через несколько минут. Запыхавшись, она даже не сразу смогла рассказать старушке вахтеру, что ей нужно. Но, взглянув на взволнованную женщину, та, нарушив служебные предписания, сразу же ее пропустила. Обежав начальство, водителей, диспетчеров, Юлькина мать нашла машину. Водителя на месте не оказалось. Кто-то помог подкатить бочку. Женщина взобралась на нее, заглянула через маленькое окошко внутрь. И увидела Тимку. Он был мертв.

— Это Виноградского работа, — объяснили ей. — Собак положено умерщвлять газом, но Виноградский любит это делать руками. И быстрее, и чище.

Мне довелось поговорить с этим любителем чистоты, любителем все делать своими руками. Виноградский оказался крепким долговязым детиной не первой молодости. Закатанные, по локоть рукава, черные от мазута ладони — в колонне проходил техосмотр.

— А, — он махнул рукой, — помню я этот случай. Там такой шум поднялся, будто я у них ребенка уволок... Но они опоздали.

— Как же понимать? — спрашиваю, слегка ошарашенный столь рискованным сравнением. — Как же понимать? Ведь собака была не одна, вокруг стояли дети! На собаке ошейник, номерок, поводок — все как положено.

— А! Номерок! Они на кого угодно номерок повесят... И нам разве до номерка бывает! Схватишь и бежишь. А то догонят и еще шею намылят.

— Но за бездомную собаку кто же будет вам шею мылить?

— Поди разберись, бездомная она или нет. Да и когда особенно разбираться-то...

Там же, в автоколонне, мне удалось выяснить кое-какие детали. Оказывается, бездомных собак положено подбирать рано утром, когда нет людей на улицах, когда спят дети. Но подниматься в пять утра хлопотно, и выезжают эти так называемые «собачьи будки» чаще всего в восемь утра. А самая охота начинается к обеду, когда ребятня возвращается из школы, когда собаки встречаются чаще, тем более что рядом с детьми они обычно теряют бдительность, осторожность. По правилам, пойманную собаку положено некоторое время держать взаперти: вдруг хозяин объявится. Но собачники неохотно идут на это: ведь за каждую собаку они получают семьдесят копеек. Вот и торопятся побыстрее умертвить добычу. Некоторые даже с охотниками соглашения заключают: те им собак подстреливают, а семьдесят копеек делят по договоренности.

Но все же речь не о собаках. Речь о Юльке.

В доме почти месяц стояла такая атмосфера, словно похоронили близкого человека. Юлька перестала ходить в музыкальную школу. Какая музыка!.. Учительница пригласила в школу родителей и пожаловалась на пассивность девочки, вызывающий тон, равнодушное отношение к жизни класса, замкнутость. Поинтересовалась, не случилось ли чего.

Ответили: так, мол, и так, собаку убили. Учительница попробовала было заинтересовать Юльку работой в школьном живом уголке. Та выслушала ее предложение молча, но возле животных не появилась ни разу. Учительница перед всем классом пристыдила ее: дескать, кролики голодными остались, птичкам воды никто не налил. Юлька только усмехнулась, криво так, думая о чем-то своем, уже недетском. Отец предложил ей купить другую собаку — отказалась. И от кошки отказалась. Не хочет в доме никакой живности.

Конечно, вполне вероятно, что это состояние у девочки пройдет, что она снова станет прежней Юлькой, попросит отца купить собаку. Скорее всего, так и будет. Но вряд ли Юлька забудет случившееся. И то, что поселилась в ней этакая жесткость, можно считать прямым следствием чьего-то страстного желания прибавить к своей зарплате еще семьдесят копеек. Между тем зарплата у Виноградского не так уж мала — до трехсот рублей в месяц получается.

Очевидно, его работа необходима, заниматься ею кому-то надо. Главный инженер автоколонны пожаловался, что охотников на эту работу немного, администрация вынуждена переводить на «собачьи будки» водителей, которые в чем-то провинились. Но есть и такие, кто занимается ею постоянно. Кстати, Виноградский из постоянных. И еще главный инженер пожаловался, что случай с Тимкой далеко не единственный, что хозяева часто приходят к нему в поисках своих собак — пойманных, украденных, отобранных. Мне показали жалобу старушки, у которой болонку схватили прямо с подоконника.

За грустной улыбкой главного инженера, за какой-то безнадежностью в его голосе чувствовалось, что таким вот молчаливым согласием смотреть сквозь пальцы на эти нарушения администрация как бы расплачивается с водителями за их работу. Ее благосклонность стала чем-то вроде дополнительного поощрения. А в результате постепенно сложилась система, позволяющая водителям «собачьих будок» устраивать настоящую охоту средь бела дня.

Собаки — ладно. Давайте прикинем, как выглядят в подобных случаях нормы нравственности, принятые в нашем обществе. Говоря о любви к животным, о необходимости помогать им, создавая уголки живой природы, всячески поощряя любовь к «братьям нашим меньшим», мы заботимся не столько о животных, сколько о том, какие убеждения усвоят наши дети. И если нравственные нормы, говорящие о любви к животным, попираются столь бесцеремонно и откровенно, мы должны отнестись к этому весьма серьезно.

А ведь до чего доходит — водители спецмашин порой даже мальчишек подряжают на охоту за собаками. Деловая хватка верно подсказывает им, что это очень удобный способ заработать: мальчишек собаки не боятся, доверяют им. И находятся юные представители рода человеческого, которые соглашаются за двугривенный сманить у соседа собаку и пустить ее в полном смысле слова на мыло. А отсюда уж совсем недалеко до откровенной жестокости и даже до преступления. Не столь давно жителей Днепропетровска потрясла одна история. Там сколотилась тесная группа ребят, которые повадились в подвале одного из домов истязать животных. Для этого дела у них были спицы, зажигалки, проволочные петли... Один из них не выдержал и отказался от столь необычного времяпрепровождения. Вскоре он был избит до полусмерти. С применением тех же инструментов. Вот ведь куда цепочка тянется...

История третья. Рей

Когда Наташа была в седьмом классе, ей подарили щенка. Хороший щенок, породистый, с родословной. Наташа знала, как зовут отца и мать Рея, его дедов и прадедов.

За три года пес вырос и превратился в шестидесятикилограммового красавца. Он участвовал в многочисленных выставках не только в Томске, но и в других городах. Уже когда собака погибла, клуб служебного собаководства выдал Наташе справку, где подтверждалось, что Рей имеет диплом первой степени по дрессировке, оценку за экстерьер «отлично», даже цену указали заботливые товарищи из клуба — триста двадцать рублей.

Наташа отдавала своему другу все свободное время. Согласитесь, такая собака требует несколько больше внимания, заботы, всевозможных хлопот, чем, скажем, комнатная болонка. И, дрессируя собаку, выезжая с ней на выставки и состязания, Наташа, может быть, даже сама не замечала, что все больше привязывается к Рею. Этой привязанности, наверно, немало способствовала вся атмосфера в семье девочки. Мать часто выпивала. Воспитание дочери она понимала по-своему: все время старалась поставить ее на место, уличить в чем-то, выговорить за любой проступок, мнимый или действительный. Часто приезжал сводный брат, который очень любил распить бутылку в обществе Наташиной матери, предпочитая это занятие всему остальному. Отчим, судя по всему, не относился к категории сильных личностей и молча терпел происходящее. В результате Наташа все больше замыкалась. Лишь в своей собаке находила она и отзывчивость, и преданность.

Вы, наверное, не раз замечали, что ограниченные, духовно пустые люди болезненно воспринимают чьи-то увлечения, успехи, в чем бы эти успехи ни выражались — это может быть флажок победителя на производстве, дружба с интересным человеком, умение делать свое дело лучше других или даже такой пустяк, как привязанность собаки. В душе заскорузлой и никчемной все это нередко вызывает зависть, неприязнь, ненависть. Людям с такой душой хочется утвердиться, хотя бы в собственных глазах. Как угодно, любым способом. И по какой-то странной закономерности они чаще всего утверждаются или пытаются это сделать способом наименее достойным. Мне известна одна спесивая дама, которая имеет обыкновение поливать грязью друзей своего мужа, добившихся кое-каких успехов. Встречался я с человеком, укравшим флажок победителя у своего соседа по станку, — не мог спокойно видеть этот флажок, очень он его раздражал. Разговаривал с типом, написавшим на своего соседа анонимку человеку, с которым сосед был дружен. Рассорьтесь, разругайтесь, не встречайтесь — и мне будет легче жить. Тоже ведь философия, не правда ли?

А в нашем случае брат Наташи, Александр Аржанников, убил со своей собутыльницей собаку, потому что та была привязана к девочке, только ее считала своей хозяйкой, потому что Наташе было интересно жить: она часто бывала в клубе собаководства, участвовала в его работе, ездила со своим Реем на выставки и состязания. Видеть, понимать все это брату однажды стало совершенно невыносимо.

А ведь собаку продать можно было, триста двадцать рублей — немалые деньги. Не продал. Не позарился на такие деньги! Потому что наверняка знал: если собаку убить, Наташе будет больнее. А цель была именно такая — сделать как можно больнее.

Почти невероятно, но факт: мать Наташи приняла в этом убийстве самое живое участие.

Имела мамаша этакую странную блажь: после выпивки шла прогуливаться с Реем. Смотрите, мол, люди добрые, какая у меня прекрасная собака, как она меня слушается, а значит, я важная особа... За этим жалким тщеславием четко просматривается страстное желание во что бы то ни стало увидеть зависть в чьих-то глазах.

Решив убить собаку, сводный брат Наташи и ее мать надели на Рея намордник и повели его в сарай. Рей пошел, полагая, очевидно, что предстоит обычная прогулка. Наташа в это время была в клубе собаководства. Она ушла из дома, чтобы не видеть пьянеющих родственников.

Заведя собаку в сарай, бравые собутыльники несколько раз ударили ее топором по голове. Но то ли много выпили, то ли сарай был слишком тесным — удары оказались не смертельными. Рей вырвался и с воем начал бегать по двору, залитый кровью, ничего не видя перед собой от боли. Было пять часов дня. Пьяные удальцы принялись с гоготом гоняться за ним — чего им бояться полуживой собаки, да еще в наморднике! Наконец, накинув Рею на голову мешок из-под картошки, они снова затащили его в сарай и принялись по очереди бить лопатой по голове. Таксист, специально нанятый ими, чтобы увезти труп, сбежал, не вынеся зрелища. А они, так и не добив собаку, ушли. Дома их ожидала выпивка.

— Пусть помучается! — браво заявил брат, глядя на подыхающего пса.

Вот что пишет сосед Наташи — А. П. Лунин, работающий в медицинском институте:

«Открыв дверь сарая, мы увидели собаку с натянутым на голову мешком. Еще один мешок был натянут на задние ноги. Сдернув мешки, мы увидели, что на собаке надет намордник, а шея стянута веревочной петлей. Собака с трудом поднялась и пошла нам навстречу. Трудно представить себе более жуткую картину, чем вид огромного пса с изрубленной головой, с которой текла кровь. По-видимому, на последнем дыхании Рей проделал путь в сотню метров и поднялся на площадку второго этажа, где я живу. Здесь силы оставили собаку, и она упала. Трагизм создавшегося положения усугублялся тем, что возле умирающей собаки находилась ее семнадцатилетняя хозяйка — Наташа Игнатова. Ее страдания я не могу описать, но с уверенностью говорю, что моральную, психическую травму она получила слишком большую. Буквально силой ее пришлось завести в квартиру и уложить на кровать. Вызванные врачи после осмотра собаки заявили, что их помощь уже бесполезна. При содействии начальницы клуба собаководства и представителя милиции удалось пристрелить собаку — из гуманности по отношению к изуродованному псу.

Я сам солдат в прошлом. Закончил войну на Эльбе. И хочу сказать вот что. Фашизм принес нашему народу невероятнейшие страдания и горе. У многих из нас родственники, дети, друзья убиты или замучены фашистами. Но несмотря на это, наши солдаты никогда не переносили своей ненависти к врагу не только на мирное население, но даже на животных. Жестокость войны не сделала нас садистами. Многие из тех, кто прошел войну, могут рассказать не один случай, когда они, остановившись на недолгий отдых, кормили, поили беззащитных, ни в чем не повинных животных, ухаживали за ними...»

А вот слова Наташи: «В тот день я ушла из квартиры моей матери и больше туда не вернусь. Живу у бабушки...»

Собаку не вернешь. Наверно, и мать Наташе тоже уже не вернешь. Кто знает, возможно, когда-нибудь они снова будут жить под одной крышей, но никогда — в этом можно не сомневаться — никогда их отношения не будут дружескими, теплыми отношениями матери и дочери. Навсегда у Наташи останется ощущение, что мать может предать, обмануть, совершить за спиной подлость.

Не буду утверждать, что все случилось из-за собаки, что именно она стала причиной семейного краха (ничто теперь не склеит эту семью). Так уж получилось, что в этой семье собрались люди абсолютно разные. Наверное, их разлад рано или поздно был неизбежен. Этот трагический случай обнажил не только их отношение к собаке — он обнажил их отношения друг к другу. Качества, которые в каждодневных буднях были не очень заметны, вдруг ярко проявились для окружающих: самоотверженность и духовная щедрость Наташи, убогая садистская натура ее брата, пьяное бездушие матери...

Все, кто хоть как-то соприкоснулся с этой историей, не только вынесли свой суд, но и усвоили для себя вполне определенный урок нравственности. То, как мы относимся к собакам и березам, является прямым продолжением нашего отношения друг к другу.

ОЧЕНЬ МНОГО ДЕНЕГ

Дерзкий замысел ограбить один из крупнейших в Днепропетровске магазинов — «Детский мир» созрел не сразу. Он возникал постепенно из шуточек, намеков, ни к чему не обязывающих разговоров. Шутки казались совершенно безопасными, так как оба думали, что на ограбление никогда не решатся. Поэтому с удовольствием, опять же «шутя», обсуждали детали, которые необходимо предусмотреть, тщательно прикидывали шансы на успех. К волнующей теме возвращались снова и снова. Она нравилась тем, что позволяла обоим представить себя людьми, готовыми на отчаянные поступки. Разговоры приятно волновали воображение.

А потом вдруг наступил момент, когда оба отчетливо поняли, что с шутками надо кончать, они изрядно надоели, что пора приниматься за действия. Пусть эти действия будут столь же необязывающими, как и шутки, чем-то вроде их продолжения, но в последний момент они, конечно же, остановятся. И не однажды оба замолкали в растерянности: неужели это они вот так легко, подробно и настойчиво обсуждают план ограбления?

Как вы думаете, сколько ребятам лет? Десять? Пятнадцать? Нет, им по тридцать. И люди это вполне серьезные. В коллективах, где они работали, их называли по имени-отчеству. У одного в прошлом была семья. Когда-то они учились в одном классе, вместе окончили техникум рудничной автоматики в Кривом Роге, там же получили высшее образование. Теперь Виталий Сосонко — дипломированный инженер-конструктор. Несколько месяцев назад он уволился из института. Сергей Ступин — аспирант Днепропетровского университета, готовился защищать диссертацию, название которой поймет далеко не каждый: «Общественный макроуровень в системе связей личности».

Началось, как уже говорилось, с шуток. «Подумаешь, — сказал однажды своему другу Сергей Ступин во время небольшой пирушки, — не будь я аспирантом, а будь грабителем, запросто мог бы взять одну очень приличную кассу. Причем без всякого риска». А друг детства Виталий возьми да и ответь на это, что и он, к сожалению, не грабитель, хотя деньги ему по причине увольнения нужны позарез.

Виталий не преувеличивал, деньги ему действительно были нужны. Он уже несколько месяцев не работал — не мог найти подходящее место, а в результате полно долгов, алименты не платил уже неизвестно сколько. И вообще... Виталий чувствовал, что теряет уважение к самому себе: без гроша в кармане он не мог на равных разговаривать с приятелями.

В тот день, попировав и потолковав, друзья мирно разошлись. Один уехал в Днепропетровск на кафедру, другой остался дома, в Кривом Роге. Казалось бы, ладно, пошутили и забыли. Ан нет. В голове у каждого, где-то глубоко-глубоко, как маленький острый осколочек, засела мысль: есть касса, которую можно «взять» без всякого риска. В кассе той очень много денег, которых так не хватает для того, чтобы уважать себя, чтобы тебя уважали другие, денег, без которых жизнь теряет все свои краски и прелести.

Так уж вышло, что Ступин, изучая связи личности в обществе, и Сосонко, за умеренную плату решая задачи студентам-лодырям, уже не могли отдаваться этим занятиям полностью. Время от времени, словно слыша какой-то внутренний зов, они поднимали головы и затуманенным взором смотрели прямо перед собой, в глазах у них металось беспокойство. Возвращаться после этого к задачам и связям личности становилось все труднее, и возвращались они неохотно, как в холодную, постылую комнату. Поэтому ни один из них не удивился тому взаимопониманию с полуслова, которое возникло между ними при следующей встрече, а она состоялась ровно через неделю.

Сосонко задал первый вопрос, и Ступин сразу понял, в чем дело.

— Ну что? — спросил Сосонко.

— Ничего. Магазин выполняет план.

— И сколько же это... план?

— Двадцать пять. Иногда тридцать.

— Тысяч?! — задохнулся Сосонко.

— Тысяч, — подтвердил Ступин.

Нет-нет, и тогда еще друзья не решили наверняка, что будут грабить кассу «Детского мира». Они просто хотели для начала изучить вопрос: возможность ограбления, степень риска, вероятная выручка и так далее.

Оба они люди грамотные, с хорошо развитым логическим мышлением, поэтому к делу подошли со всей обстоятельностью, не торопились, но и не медлили. Первые «шуточки» в протоколе допроса датированы девятнадцатым апреля. А через две недели, то есть четвертого мая, они уже встретились, чтобы изучить объект на месте. Потолкались с покупателями у витрин, у касс отделов, обошли здание вокруг, оценили высоту ограды, прикинули возможные пути отхода. Уверенности в успехе операции придавало то немаловажное обстоятельство, что Сергей Ступин в конце прошлого года, работая сторожем вневедомственной охраны, несколько раз дежурил в этом самом «Детском мире».

Потом они долго сидели на соседней трамвайной остановке и не торопясь, вполголоса прикидывали шансы.

— Инкассаторы подъезжают с тыла магазина, — объяснял Ступин. — Сторож находится у служебного входа. Если я подойду вон к той двери в ограде, постучу и скажу «свои», он откроет, чтобы узнать, кто именно пришел. Я оттесняю его...

— Другими словами, подавляешь сопротивление, — ухмыльнулся Сосонко.

— Да. Подавляю сопротивление. А ты тем временем проникаешь во внутренний двор. Там, в кассе, кроме какой-нибудь задрыги-кассирши, никого нет.

— Сколько у нас на все это есть времени?

— Режим такой. Магазин сдается под охрану в 19:30. С этого времени кассиры, продавцы, бухгалтеры постепенно расходятся по домам, и вся ответственность возлагается на сторожа. Начиная примерно с 20:10 кассиры из различных отделов сдают деньги. В 20:45 все деньги должны быть подготовлены для передачи инкассаторам. Те приезжают около девяти вечера. На то, чтобы попасть во внутренний двор, подавить сопротивление охранника, проскочить в кассу, взять деньги и скрыться, у нас не должно уйти более трех минут.

— А как скрываться? — спросил Сосонко. — Снова выскакивать на улицу?

— Нет, — покачал головой Ступин. — На улицу глупо. Во дворе универмага есть внутренний забор, за которым простираются владения кафе «Вечернее». Вот туда нам и надо проскакивать. А уж со двора кафе уйти несложно.

— Может, мы и в кассу проникнем через кафе?

— Нельзя. Ведь тем самым мы даем свободу действий охраннику. Увидев, что два типа переваливают к нему через забор, он тут же поднимет тревогу. Поэтому лучше пройти через служебный вход.

Остановились на том, что надо, мол, еще подумать. Однако оба высказали озабоченность тем, что вечера становятся светлее, а это, естественно, все усложняет.

Давайте и мы задумаемся: как же могло такое случиться? Два взрослых человека, оба с высшим образованием, с неплохими специальностями, с вполне определенными жизненными планами, вдруг начинают готовить преступление, на которое решится не каждый рецидивист.

Нетрудно понять мальчишек, которые, преодолевая страх, преодолевая колючие заросли и суровый нрав собаки, лезут к соседу за яблоками — за кислыми зелеными яблоками, от одного вида которых сводит челюсти. В конце концов им нужны не яблоки — им нужны приключения. И неудавшийся набег вызывает у них не меньший восторг, чем удавшийся. Может быть, и этим понадобились приключения, чтобы было о чем поговорить при встрече? Нет, они заботились, волновались и тревожились лишь о том, как бы приключений избежать. Им нужны были деньги, очень много денег, потому что они были уверены: с деньгами начнется другая жизнь.

Но откуда эта готовность идти на преступление? Хочешь не хочешь, а вывод напрашивается сам собой: выходит, они были готовы стать преступниками и раньше. Просто до сих пор у них не было достойного применения своим «способностям», проще говоря — случай не подворачивался. Не исключено, что если бы не выскочила в разговоре шуточная фраза об ограблении кассы универмага, то они и на этот раз остались бы вполне добропорядочными гражданами. Правда, чего стоит такая добропорядочность, которая держится лишь до первого соблазна?

Десятки тысяч — эта цифра перевесила в их сознании тридцать лет предыдущей честной жизни, годы учебы, годы общения с другими людьми, годы жизни по законам, которых придерживается все общество. Они надеялись, перевалив через забор с мешком денег, тут же оказаться в некоей блаженной стране, где их ждет жизнь без забот и огорчений, где не будет для них ничего недоступного, запретного, невыполнимого. Но в своих расчетах относительно будущего они допустили большую ошибку. Как только у них появился желанный мешок денег, они готовы были заплатить все эти деньги и добавить еще две свои зарплаты за то, чтобы купить спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Преступление никогда еще не окупало себя. Зная высшую математику, основы философии и много других полезных вещей, они не знали эту простую древнюю истину.

Итак, четвертого мая — разведка. На восьмое мая назначено ограбление. Расчет прост: перед праздником в магазине должна быть неплохая выручка. Но — сорвалось. Не успели подготовиться.

Двадцать второго Сосонко получает телеграмму условного содержания. Смысл ее таков: немедленно приезжай, пора.

В предвкушении скорого богатства Сосонко приехал на такси. Ему казалось, что жизнь уже начала меняться в лучшую сторону. Проносясь по трассе Кривой Рог — Днепропетровск, развалившись на мягком сиденье, он удовлетворенно подсчитывал, сколько автобусов они уже обогнали. Тихоходных автобусов, в которых тряслись обыкновенные смертные.

Ступин отправил телеграмму, но на им же назначенную встречу не пришел. Острый приступ страха, если можно так назвать его состояние, заставил Ступина некоторое время скрываться от друга. Впрочем, вполне возможно, что, бесцельно слоняясь по городу, он скрывался и от самого себя. Как только немного отпустило, он отправился в общежитие и нашел там записку от Виталия. Тот удивлялся, недоумевал и великодушно назначал новую встречу.

Встретились вечером на переговорном пункте. Разговор получился нервный. Страх перед задуманным уже начинал менять их характеры. Оба становились раздражительными, нетерпимыми. Это были уже совсем не те люди, которые месяц назад на пирушке так благодушно шутили. Теперь, оказалось, уже не до шуток. Какие могут быть шутки, если от пота не просыхают ладони, а язык не успевает облизывать пересыхающие губы, если не проходит ощущение, что какая-то стена отгородила тебя от других людей и ты словно простился с ними навсегда... В общем, оба почувствовали: многое из того, что они ценили до сих пор, стало вдруг чужим и недоступным.

Из показаний обвиняемых

Ступин. Я думал отговорить Виталия от ограбления, но не получилось.

Сосонко. Он стал говорить, что опасность слишком велика, его может узнать кассирша — ведь он несколько раз дежурил здесь в конце прошлого года.

Ступин. Мы договорились, что я возьму на себя сторожа, а в кассу пойдет Виталий. Решили, что откладывать больше нельзя. Условились на двадцать третье, то есть на следующий день.

Сосонко. Тогда же мы прошли мысленно весь путь отхода и решили, что он достаточно надежен.

Ступин. В тот вечер, накануне ограбления, мы ели мороженое, снова и снова возвращались к задуманному. Мы бы отказались от всего, если бы для этого нашлась веская причина. Может быть, мы даже хотели, чтобы она нашлась. Но ее не было. Отказаться без причины я не мог, потому что сам первый выдвинул идею ограбления.

Сосонко. Поздно было отказываться. Мы не могли этого сделать хотя бы потому, что... чтобы не потерять уважение к самим себе. Не хотелось быть болтунами.

Ступин. Конечно, мы боялись. Я, например, очень боялся.

Сосонко. Да, было страшно. Но пришло такое чувство, что это неизбежно. Нас словно куда-то втянуло, засосало, мы не могли уже выбраться. Да и не хотели.

Ступин. Нет, никто из нас не сделал решительной попытки отказаться от преступления или отговорить другого.

Признание довольно интересное: они не могли отказаться от задуманного, потому что затрагивалось их достоинство. Как будто речь шла о профессиональной чести. У этих людей понятия о ценностях, о чести и достоинстве явно сместились, оба потеряли представление о том, чем стоит гордиться, а что лучше скрыть. Они сознательно шли на опасное преступление, но не видели в этом ничего постыдного. Страшно? Да, было страшно. Стыдно? Нет.

Ночью перед ограблением Виталий Сосонко ночевал в Днепропетровске на вокзале. Ступин не смог взять его к себе в общежитие. Да и ни к чему это было. Зачем лишние разговоры, расспросы?..

Наступило двадцать третье мая. Весь день шел теплый весенний дождь. Пахло свежей листвой, мокрой корой деревьев, сырым асфальтом, цветами. Сосонко бродил по городу и собирался с духом. Невольно присматривался к встречным милиционерам. Притомившись, шел на вокзал, пытался читать роман-газету. Ни названия, ни содержания ее вспомнить так и не смог, помнил только внешний вид. Это и понятно. Мысли его были далеко.

А Ступин провел день на занятиях. Изучал философские категории, связи личности в обществе. Товарищи по кафедре не заметили в его поведении ничего особенного. Разве что он показался им несколько молчаливее обычного. Иногда эта молчаливость сменялась нервным оживлением, которое так же быстро и неожиданно проходило. Но в общем — ничего особенного.

После занятий Ступин отправился в хозяйственный магазин и купил резиновые перчатки. Затем заглянул в галантерею и обзавелся темными очками. Он рассчитывал надеть их в последний момент. Вспомнил о зажигалке, имеющей форму небольшого пистолета. Все это сложил в хозяйственную сумку, туда же сунул старые туфли и свернутый плащ. Маскировка была продумана заранее, тщательно и подробно.

Из общежития Ступин уходил быстро, чтобы никого не встретить: он не был уверен в том, что сможет беззаботно поздороваться, легко переброситься словами, ответить на такой, казалось бы, невинный вопрос: «Куда ты собрался в дождь?» Встретились они в условленном месте около шести вечера, почти за три часа до ограбления. Молча отправились в соседний парк. Спрятавшись в укромном уголке от дождя и от людей, еще раз обсудили детали. Ступин переоделся: сменил туфли, накинул плащ, напялил шляпу. Сосонко присмотрел в мокрой траве и хотел было прихватить для пущей уверенности какую-то палку, но Ступин отговорил его, а чтобы он не чувствовал себя совсем уж беззащитным, дал ему зажигалку. Потом, подумав немного, он взял эту палку себе.

Никаких сомнений, колебаний уже не оставалось. Оба уже были настолько измотаны мыслями о предстоящем преступлении, что им хотелось побыстрее все закончить. Они словно ступили на какой-то конвейер, который неудержимо нес их к преступлению.

По дороге к «Детскому миру» опять принялись было обсуждать свои «обязанности», но бросили: оба уже знали их наизусть. Перед этим купили маленькую бутылочку коньяка, немного выпили, чтобы подавить нервную дрожь. Правда, им казалось, что они дрожат от холода.

К «Детскому миру» подошли, когда стрелки часов показывали без четверти девять. По-прежнему шел небольшой дождь. На соседней площади зажглись фонари. Служебный вход, через который им предстояло пройти во внутренний двор магазина, был в тени.

И тут начались неприятности. Рядом со служебным входом стояла патрульная милицейская машина. Но Ступин и Сосонко не торопились уходить, понимая, что, если сегодня все сорвется, им уже трудно будет вновь собраться с духом. Машина вскоре уехала, разбрызгивая лужи.

Потом обнаружилось новое препятствие: долго не было трамвая, и на остановке под навесом собралось десятка два ожидающих. Минуты шли, вот-вот должны были появиться инкассаторы, а трамвая все не было. Наконец он подошел и увез всех, кто мог оказаться невольным свидетелем. Остановка опустела.

И тогда они увидели, что под деревом стоит какой-то парень. Он стоял так долго, что им в какой-то момент показалось — вот-вот все рухнет. Но в конце концов к парню подбежала девушка, и они ушли.

Появился пьяный. Он тоже не торопился уходить. Да, наверно, и не смог бы уйти без посторонней помощи. Решив, что пьяный не помеха, Ступин и Сосонко двинулись к ограде, но тут откуда-то возник милиционер.

Казалось, кто-то умышленно ставит им на пути препятствия, чтобы уберечь от рокового шага. Они досадовали, злились на все эти непредвиденные помехи, и в то же время росло чувство облегчения: значит, и сегодня можно повременить с ограблением. Наконец путь был свободен. Три-четыре минуты понадобилось милиционеру на то, чтобы увести пьяного. Правда, это были те самые три-четыре минуты из десяти, которые оставались в их распоряжении до приезда инкассаторов. К трамвайной остановке еще никто не подошел. Вокруг никого не было.

И они пошли.

О, как далеко в прошлое канул тот шутливый разговор, когда они беззаботно, со смехом сокрушались о том, что они не грабители и не могут взять такую доступную и такую денежную кассу. Месяц, всего один месяц прошел с тех пор.

Ступин постучал. «Свои!» — крикнул он в ответ на вопрос сторожа. Но как только дверь приоткрылась, он изо всех сил навалился на нее и распахнул, оттеснив сторожа в сторону. И скорее почувствовал, чем увидел, как за спиной мимо него пробежал к кассе Сосонко.

До сих пор все шло точно по тому варианту, который они рассчитали. Но вдруг неожиданность — сторож не испугался. Он что-то закричал и начал грубо и бесстрашно выталкивать Ступина на улицу в распахнутую дверь, пытаясь одной рукой достать из кармана свисток. Их уже могли видеть снаружи, могли подойти люди, привлеченные криками сторожа. Ступин с ужасом подумал, что в суматохе забыл надеть темные очки и что сторож, вполне возможно, уже узнал его. И тогда, уже не помня себя не то от страха, не то от злости, он с силой ударил старика палкой по голове. Тот сразу обмяк и упал ему под ноги. Только рука его продолжала бессильно шарить у кармана. Теряя сознание, сторож все еще надеялся достать свисток.

А Сосонко тем временем ворвался в подсобное помещение. Он был здесь первый раз, но быстро разобрался в обстановке — помогли подробные рассказы и чертежи Ступина. Дверь в кассу была заперта. Тогда он просунул пистолет-зажигалку в смотровое окошко и потребовал у кассирши открыть дверь. Увидев, что та прячет инкассаторскую сумку, он рванул дверь на себя. Оказалось, она была заперта лишь на тонкий крючок. Вырвав сумку из рук перепуганной женщины, Сосонко бросился к выходу. У него не хватило сил даже собрать оставшиеся на столе деньги.

Ограбление было совершено в двадцать часов пятьдесят пять минут. Не прошло и четверти часа, как районные отделения милиции получили первые слова ориентировки. «Два неизвестных преступника ворвались во двор магазина «Детский мир», нанесли телесные повреждения сторожу вневедомственной охраны и под угрозой пистолета с применением насилия над кассиром похитили из кассы инкассаторскую сумку № 265 с деньгами в сумме 20 775 рублей...»

А друзья детства тем временем в полном соответствии с «графиком» ограбления и сложившейся ситуацией уносили ноги. Побег был какой-то судорожный, потом они вспоминали его с большим трудом. Они затруднялись даже сказать, где бежали, где выбросили палку, где Сосонко передал сумку Ступину. Не помнят, через какие заборы прыгали, по каким лестницам скатывались. Только отдельные, случайные эпизоды запомнились им более или менее отчетливо. Были какие-то дворы, скверы, испуганно шарахающиеся в сторону люди.

Вот Сосонко топчется на какой-то автобусной остановке. Где Ступин, он не знает, как здесь оказался, не помнит. Потом он ехал в маршрутном такси, вышел почему-то не на автовокзале, а на железнодорожном. Первым же поездом уехал в Кривой Рог. В каком-то газоне зарыл зажигалку, сунул в кусты свитер, по пути выбросил перчатки. Где все это было, он тоже не знает. Хорошо запомнил, что в каком-то месте навстречу ему попались три милиционера. Он напрягся, сжался, готовый тут же броситься бежать, но те прошли мимо, и он перевел дух.

Ступин запомнил автобусную остановку и свои безуспешные попытки стать как-нибудь так, чтобы не было видно инкассаторскую сумку. Он не знал, куда ее деть, как спрятать. Помнит, что они услышали где-то в стороне крики, и оба, прекрасно понимая, что крики не имеют к ним никакого отношения, бросились бежать, сразу потеряли друг друга и даже не пытались найти. Помнит, что сунул сумку за какой-то сарай, потом долго искал ее, нашел с большим трудом, ехал в каком-то троллейбусе и вдруг с ужасом понял, что троллейбус катит как раз к «Детскому миру», от которого они так долго и мучительно бежали. Он пересел на троллейбус, идущий в противоположную сторону, увидел в нем милиционера и поспешно сунул под сиденье шляпу, хотя в тот вечер шел небольшой дождь и почти все пассажиры были в головных уборах. Потом испугался, как бы кто не заметил, что он спрятал шляпу, и вышел из троллейбуса. Можно представить себе его состояние, когда он, пересев в такси, вдруг увидел, что машину останавливает патруль, а сумку, лежащую в ногах, выбрасывать уже поздно. Все обошлось. Он поехал дальше, к общежитию. Но занести деньги к себе в комнату не решился и спрятал их в кустах во дворе соседнего техникума.

Рано утром Ступин метался по вчерашнему маршруту, разыскивая плащ, перчатки, очки — как и Сосонко, он все это куда-то засунул по пути. Нашел, а потом топил эти вещи в Днепре. Вернувшись к общежитию, чуть не упал в обморок: учащиеся техникума дружно проводили воскресник как раз на том месте, где он вчера спрятал сумку с деньгами. И опять ему повезло — сумка оказалась на месте. Решил больше не рисковать и отнес ее в общежитие. Переложив все деньги в портфель, Ступин отправился с ним на занятия. Трудно сказать, как он оценивал связи личности в обществе, держа на коленях портфель с двадцатью тысячами рублей.

Итак, преступление совершено. Ступин и Сосонко одним махом преодолели все ступени, сразу попав в число опасных преступников. Они не хулиганили на улицах, не шарили по карманам в трамвайной толчее, не воровали доски со строек. В мелочности их не обвинишь. Однако и в духовной зрелости тоже трудно заподозрить.

В самом начале им действительно «повезло». Прибывшей через несколько минут оперативной группе они не оставили почти никаких следов. На столе лежала лишь покупюрная ведомость похищенных денег. Были еще не очень связные показания сторожа, у него оказалось сотрясение мозга. Кстати, тут же выяснилось, почему он так неловко и безуспешно пытался задержать Ступина, почему преступнику удалось так легко с ним справиться, — у старика не было кисти на правой руке. Не смогла дать четких показаний и кассир. Она лишь сообщила, что грабитель был в свитере, у него вьющиеся волосы, раздвоенный подбородок, густые брови, он был гладко выбрит, а также что она сможет опознать его, если увидит. И без конца повторяла, что он угрожал ей пистолетом. Понимая огорчение следователя и стараясь как-то угодить ему, кассир подробно рассказала, где она сидела, когда появился грабитель, как пыталась сунуть деньги в сейф, как он ворвался в комнатушку, крикнул: «Давай сумку!» и, с силой вырвав ее, тут же бросился прочь.

Надо признать, сначала следователь оказался в тупике. Версии, которые возникали, тут же приходилось признавать ошибочными. Кто-то видел машину, подозрительно долго стоявшую недалеко от служебного входа. Кто-то видел парня, ожидавшего под деревом девушку. Проверили других кассиров, ушедших за двадцать-тридцать минут до ограбления.

Но надо отдать следователю должное — из тупика он вышел очень быстро. И выяснилось, что Ступин и Сосонко были просто обречены на провал. Дело в том, что уже в самом первом, предварительном списке лиц, которые имели доступ в кассу в последнее время, стояла фамилия Ступина и на него указывалось как на человека, знавшего систему сигнализации, расположение кассы, порядок сдачи денег. Подозрения были тем более серьезны, что он оказался едва ли не единственным, к кому подходили приметы грабителей, указанные кассиром и сторожем: молодой, крепкий, довольно симпатичный. Подозрения усугублялись еще тем, что дежурил Ступин всего несколько раз, словно нанимался специально для того, чтобы разведать обстановку.

Но даже этот предварительный список не пришлось «отрабатывать» до конца. Следствие завершилось уже через несколько дней, причем самым неожиданным образом. Так вот, ограбление было совершено вечером двадцать третьего мая. Двадцать шестого Ступин привез деньги в Кривой Рог и отдал Сосонко его долю. А поздним вечером двадцать седьмого начальник одного из районных отделений внутренних дел Кривого Рога получил рапорт. Два патрульных милиционера докладывали о том, что ими в районе автостанции на скамейке обнаружен пьяный гражданин с портфелем под головой, а в портфеле — деньги, около десяти тысяч. Из документов установили, что задержанным является Сосонко Виталий Николаевич, 1944 года рождения. По приметам похож на одного из грабителей, которые несколько дней назад похитили из кассы «Детского мира» в областном центре более двадцати тысяч рублей. Поскольку на месте привести в чувство этого гражданина не удалось, патрульные на случайном грузовике доставили его в отделение милиции.

Вот так просто все и кончилось.

Когда Виталий Сосонко пришел в себя и смог разговаривать, его, естественно, расспросили о том, как он провел время двадцать седьмого мая. И было установлено с документальной неопровержимостью, что Сосонко в тот день с друзьями, знакомыми, в гостях, дома, в магазинах и кафе употребил изрядное количество спиртных напитков в очень широком ассортименте. Следствием установлена даже последовательность: водка, «Кокур», шампанское, коньяк, опять водка... Следствие не стало продолжать выяснение столь волнующих деталей — важнее было выяснить, откуда у Сосонко при себе столько денег. Тот сразу все рассказал и сообщил имя своего друга и род его занятий.

Ступин оказался предусмотрительнее. Часть денег он заклеил в пакет и передал знакомому, чтобы тот выслал пакет по почте в Москву как раз ко дню рождения Ступина — аспирант собирался в тот день быть в столице. Значительную часть денег он спрятал в футляр, предназначенный для чертежей, закрыл его попрочнее, обмотал бумагой и отнес другому знакомому на хранение. Небольшую часть он поместил в пустую консервную банку, которую засунул в мусорную кучу — решил, что это очень надежный способ хранения.

Двадцать восьмого мая в коридоре института к нему подошли два вежливых, но решительно настроенных товарища и поинтересовались, не хочет ли он пройти вместе с ними, чтобы ответить на несколько вопросов. Ступин не возражал, только попросил минуту, чтобы написать очень важное заявление. И написал буквально следующее: «Деньги в сумме около десяти тысяч рублей верну в целости. Прошу учесть добровольную выдачу при назначении наказания. Написано собственноручно. Ступин».

И действительно, все деньги он вернул. Кроме тех, которые спрятал в консервную банку. Кто-то нашел ее и, надо полагать, очень удивился, увидев содержимое.

А теперь поговорим о самих преступниках. Что это за люди? Может быть, и у Сергея Ступина, и у Виталия Сосонко так называемая демоническая натура, сильная, волевая? Может быть, обычные человеческие чувства и качества для них мелки и недостойны? Ничуть не бывало. На отчаянные поступки людей толкает не только сила, но и слабость. Достаточно почитать показания обвиняемых, в которых не одна страница посвящена описанию испытанных ими таких, отнюдь не демонических, чувств, как страх, нерешительность, зависть. Но что интересно: завидовали они не тем людям, которые добились чего-то большого в жизни, нет, завидовали тем, у кого больше карманных денег, у кого больше зарплата, кто может позволить себе покупку, недоступную для них. Так что «двигатель» преступления просматривается довольно отчетливо. Они, видите ли, просто хотели устранить вопиющую, с их точки зрения, несправедливость. А упорно работать, повышать свое профессиональное мастерство, завоевывать уважение в коллективе, заканчивать диссертацию — этот путь был вроде бы и неплох, и достаточно надежен, однако слишком уж долог, не для них.

На кафедре о Сергее Ступине сказали не очень много, поскольку и знали о нем не очень много. Учился, старался. Близких друзей не имел. Даже те, с кем он жил в общежитии, отмечали его обособленность, замкнутость.

Сергей Ступин никаких неудобств в жизни не испытывал. Родители — кстати, сами с трех-четырехклассным образованием, — как говорится, поднатужились и позволили сыну закончить сначала техникум, потом очное отделение института, а когда он после службы в армии поступил в аспирантуру, продолжали относиться к нему как к подростку, которому нужны забота и уход. Они жили в Кривом Роге, и Ступин время от времени отвозил им тюк грязного белья, забирая вместо него чистое. Незадолго до двадцать третьего мая он взял у родителей около ста рублей на поездку в Москву. Весьма характерная деталь. Ведь в случае осуществления задуманного эти деньги уже не имели бы для него большого значения, а в случае неудачи, если бы их с Сосонко схватили, они тем более были бы уже не нужны. Однако не отказался, взял, прекрасно понимая, что значит такая сумма для стариков.

Виталий Сосонко закончил школу, техникум, потом заочно получил высшее образование, то есть, можно сказать, настойчиво и целеустремленно шел по жизни вполне достойным путем. Однако его показания невольно наводят на мысль, что, получая очередной диплом, он рассчитывал в первую очередь на немедленную и вполне ощутимую материальную отдачу. Но с отдачей происходила задержка, вполне, кстати, естественная, поскольку диплом сам по себе мало что значит. Получив диплом, необходимо закреплять теоретические знания, приобретать практические навыки, осваивать специфику производства. А на такие усилия у Сосонко не хватало духу. Это, кстати, общая для обоих грабителей черта — нетерпеливость в получении платы за свое образование. Не за работу, не за успехи и достижения в работе, а именно за образование, точнее — за диплом.

В отличие от Ступина, Сосонко прежде был женат. Но и в семейной жизни его тоже хватило ненадолго. Жена рассказывала на суде, что уже через полгода после свадьбы Виталий стал крепко выпивать, домой являлся за полночь, а еще через год ушел из семьи. Ребенок в это время болел, она тоже чувствовала себя неважно, но это не остановило Виталия. Уж очень хлопотно показалось ему заботиться о других, это было не в его правилах. Уходя, он, правда, обещал платить деньги на воспитание ребенка, но платить не стал. И только когда жена вынуждена была обратиться в суд, он «согласился» выплачивать алименты.

Довольно своеобразную характеристику Виталию Сосонко дали в институте, где он работал. Это скорее перечень всевозможных взысканий, наложенных на него за недолгое время работы. Тут и товарищеский суд за недостойное поведение в семье, и штраф за то, что в пьяном виде мешал милиционерам задерживать хулиганов на улице, и обсуждения в отделе за нарушения трудовой дисциплины.

Естественно, все это отражалось на его зарплате. Чтобы поправить свои дела, Сосонко подрабатывал — выполнял работу за нерадивых студентов того института, который сам недавно закончил. Например, решение одной задачи стоило два рубля, курсовой проект — тридцать рублей. Ну, а за дипломный проект лодырь вынужден был заплатить все сто двадцать рублей. Эта «деятельность» была необременительной: в проектном институте Сосонко неплохо использовал служебное время.

Уволившись, Сосонко несколько месяцев не работал. Собирался куда-то ехать, но так и не уехал. Шатался по улицам, одалживая у знакомых трояки, пятерки, десятки, и, конечно же, жаждал случая, чтобы поправить денежные дела и восстановить достоинство хотя бы в собственных глазах.

Оба — и Ступин, и Сосонко — стремились к одному — иметь очень много денег, чтобы чувствовать себя увереннее. Приходится с горечью признать, что образование само по себе не устраняет гипнотизирующего влияния больших денег, если за всеми знаниями не стоят убеждения, если вся внешняя благопристойность — лишь одежка, которую люди снимают после работы, чтобы надеть другую, менее сковывающую, освобождающую от ответственности, порядочности. Если эти люди — нищие духом.

НИКУДА НЕ ХОДИЛ, НИКОГО НЕ ЛЮБИЛ...

На Урале, в пригороде Свердловска, в маленьком домике по улице Боцманской, случилась трагедия — был убит человек. Убит не случайно, не по неосторожности. Нет, сюда не врывались среди ночи грабители, не было отчаянных схваток, не было и коварного преступника, заметающего следы. Все произошло между людьми, которые жили вместе не один день, хорошо знали друг друга.

Жили они в одном доме, все семь человек. Это Борис Киселев, молодой парень, шофер, с женой Натальей, работавшей медсестрой в больнице, и трехлетней дочерью Светланой, его мать — Анна Ивановна Киселева со своим нынешним мужем Степаном Емельяновичем Грошовым, Таисия Киселева — невестка Анны Ивановны, жена ее старшего сына, умершего несколько лет назад, и Василий Лугинин — знакомый Таисии, квартирант в доме.

Сказать, что все они жили дружно, как родные люди, пожалуй, нельзя. Были между ними ссоры, но не такие, чтобы давать соседям пищу для пересудов. Как говорится, конфликты «местного» значения. Случалось, что Степан Емельянович, украв у жены трешку, самолично пропивал ее. Анна Ивановна бурно возмущалась. Ей это казалось очень обидным. Не то, что трешка зря загублена, а то, что бутылка, на нее приобретенная, выпита Степаном Емельяновичем в одиночку. Случалось, Лугинин поколачивал свою подружку Тасю. Во-первых, для «порядка», а во-вторых, ревновал он ее очень. В их перепалку иногда вступал Борис, пытаясь урезонить разбушевавшегося квартиранта. Все-таки Тася — жена его покойного старшего брата, на улицу выгнать жалко. К тому же у Таси кроме Василия никого не было, попросить его выселиться — тоже вроде нехорошо. Так и жили. Единственным тихим местом в доме оставались комнаты, которые занимал Борис с женой и дочкой. Между ними ссор не было.

Убийство произошло днем, при свидетелях. Поэтому в деле нет никаких неясностей и кривотолков. Видели, кто убил, как, что было до этого, что — после. Мнения разошлись только в причинах убийства. Но в этом разобрался суд. И еще раз подтвердил, что не было между этими людьми чего-то необъяснимого, не было предварительных угроз и коварных планов мести, не было ничего, что предопределяло бы столь печальные последствия. И в то утро все были настроены мирно, все были в здравом уме и твердом рассудке, если... если не считать распитой бутылки.

Потом в приговоре суда будет записано: «По заключению судебно-психиатрической экспертизы, подсудимый психическим заболеванием не страдает. В период правонарушения у него не было и временного расстройства душевной деятельности, в том числе патологического опьянения, он не терял ориентации в окружающей обстановке. Действия его строго соответствовали конкретной ситуации. В отношении инкриминируемого деяния вменяем».

Итак, было простое опьянение, бытовое, привычное. Никто из участников трагедии потом не назвал эту причину главной. Подумаешь, одна бутылка на несколько человек!

Так что же произошло в то утро?

Борис встал раньше других и вышел во двор, чтобы сложить бревна — накануне все решили, что в этот день вместе, дружно будут колоть дрова к зиме. Остальные поднялись уже в десятом часу. Анна Ивановна накрыла стол к завтраку. Было оживленно, почти весело. Правда, в компании не было Наташи, она с утра ушла на дежурство. И тут возникла мысль, которая не могла не возникнуть в этом доме. Как же это так, вот все мы вместе, за столом, сейчас начнем дружно колоть дрова, а... бутылки на столе нет. Как же это так?!

И бутылка появилась: Анна Ивановна, добрая душа, не смогла утаить водку, купленную еще вчера, чтобы дровишки «обмыть», чтобы по-праздничному пообедать после работы. Впрочем, вряд ли в этот момент душа ее переполнялась именно добротой — жажда сушила душу, выпить хотелось.

Бутылку распили. И убийца, поднимая стакан, чокался со своей жертвой, произносил немногословный тост:

— Будем живы!

— Дай бог не последняя! — отвечали ему.

— Здоровье ваше — горло наше!

— Пей, когда наливают, беги, когда догоняют!

Нет, в этом доме не было недостатка в застольных прибаутках, а сам вид полной бутылки поднимал настроение. Впрочем, здесь всегда при виде бутылки, как по мановению волшебной палочки, прекращались ссоры, теряли всякий смысл взаимные обвинения, недовольство друг другом. «Господи, — как бы восклицали все мысленно, — о чем разговор, когда бутылка на столе!»

Борис пить не стал — страдал язвой желудка. После завтрака он почувствовал себя неважно и ушел в свою комнату.

Степан Емельянович, захмелев и ослабев, решил отложить заготовку дров до лучших времен. Постояв у бревен, плюнул на работу и Лугинин. Шел двенадцатый час дня. Неколотые чурбаки сиротливо лежали посреди двора.

— Тась, — тихонько позвала Анна Ивановна невестку. — Сходила бы в магазинчик, а?

— Давай деньги, — Тася сразу поняла в чем дело.

— Вот... Как раз на три флакушки.

Зажав деньги в кулак, Тася резво направилась в магазин за флакушками — так здесь называли небольшие флакончики с тройным одеколоном.

Деятельность женщин не осталась незамеченной. Хмуро глянув на хозяйку, Лугинин набросил пальто и вышел вслед за Тасей. Сразу сообразил, в чем дело, и Степан Емельянович. Вскочив с кровати, он быстро сунул ноги в валенки и засеменил к тропинке, по которой Тася должна была возвращаться.

— Послушайте, а зачем вы валенки-то надели, ведь мороза еще не было? — спросила у него потом народный судья Мария Николаевна Стяжкина.

— А как же... Ноги старые... Вдруг ждать долго придется...

— Но ведь вы могли подождать Тасю и дома.

— Ха, дома! В мои годы да дураком оставаться! Домой она принесет уже пустые флакушки. Знаем!

Итак, на одной тропинке Тасю поджидал Лугинин, на второй — Степан Емельянович. Она заплатила деньги в кассу парфюмерного отдела, получила желаемое и направилась домой. Но на тропинке ее остановил Лугинин. И началась драка. Пошлая, грязная драка между мужчиной и женщиной. Мужчина пытался отнять эти самые флакушки, а женщина стремилась их во что бы то ни стало спасти. Наконец, как-то изловчившись, Тася вырвалась и, зажав в руках две оставшиеся флакушки, помчалась к дому. Взбешенный Лугинин бросился следом.

Тасе нужно было спрятаться. Но где? Куда бежать? Лугинин уже во дворе, она уже слышит его тяжелые шаги, его дыхание, его брань...

Тася вскочила в комнату, где лежал на диване Борис, и повернула в двери ключ. Вырвать из-за пазухи флакушку, отвинтить пластмассовую пробку, сорвать зубами картонную наклейку на горлышке — все это минутное дело, если есть опыт.

Но Тася не успела выпить. Громкий стук в дверь заставил ее отшатнуться в глубину комнаты.

— Открой ему, Тася, — сказал Борис. — Не видишь — бесится.

— А ну его. Пусть.

— Открой, говорю.

— Он у меня флакушку отнял...

— Тогда я открою.

— Да подожди ты!

В это время Лугинин уже выламывал топором оконную раму. А когда ворвался в комнату, на пути его встал Борис, неестественно бледный, но решительный. Борис был на голову ниже Лугинина, но он не испугался. Он выбил у Василия из рук топор, и тут же сам упал от удара кулаком в лицо.

— Я не видела, как все произошло. Пока они дрались, я вышла, — скажет потом Таисия Киселева на предварительном следствии.

— Я видел, как Лугинин дергал дверь, а что он кричал — не слышал, — скажет Степан Емельянович. — А потом, когда я через десять минут вышел на улицу, увидел Лугинина... Руки и рубашка у него были в крови, а на лицо я не обратил внимания. Я у него ничего не спросил, и он у меня ничего не спросил...

Только трехлетняя Светлана осмелилась подойти к убийце.

— Дядя Вася, что случилось? — спросила она.

— А, ничего! Папку вот твоего зарубил...

Характерная деталь: Лугинин избивал Бориса, вставшего на защиту женщины, кулаками и ногами, топор все это время лежал в углу. Когда же Борис, теряя сознание, крикнул Тасе, чтобы она позвала милицию, Лугинин словно получил новый заряд ненависти. «Ах, так тебе милицию!..» — и схватился за топор. Ну не мог он слышать спокойно это слово: вряд ли среди сотен тысяч слов русского языка найдется еще одно, которое приводило бы его в такое бешенство. Дело в том, что Лугинин уже имел дело с милицией. Несколько лет назад он был осужден за избиение товарища по общежитию. Только чудом удалось тогда спасти парню жизнь. Ирония судьбы — борясь за жизнь пострадавшего, врачи боролись и за судьбу Лугинина. Его действия были расценены как хулиганские, и через год он уже вернулся из мест лишения свободы.

Когда Лугинин появился во дворе, за забором собралось немало людей, слышавших крики, но приблизиться к преступнику никто не решился.

Врачи недаром отметили в экспертном заключении полную вменяемость Лугинина. Его действия были точны и целесообразны. Отбросив в сторону топор, он направился к бочке с водой, отмыл руки, лицо и вернулся в дом. Там он переоделся, сложил в чемоданчик свои вещи.

— Тася, — позвал он. — Тася!

— Ну?

— Собирайся. Быстро.

— Зачем? Мне-то зачем? — не поняла Киселева.

— Быстро, говорю!

— Я никуда не пойду...

— Что?!

Люди молча расступились, когда Лугинин и Киселева выходили со двора. И опять никто не решился задержать их. Они быстро поднялись по косогору, оглянулись на дом и скрылись.

А в это время отделения милиции Урала принимали срочную ориентировку: разыскивается Лугинин Василий Егорович... Сообщались приметы его и женщины, которая, возможно, находится с ним.

Их задержали через два дня в городе Асбесте, у родителей Лугинина.

— Попрощаться приехал, — объяснил он.

Как выяснилось позже, у него была более практичная цель — он готовился к судебному процессу, к встрече со следователем. Лугинин тщательно обдумывал свои будущие показания, не один раз повторил Таисии Киселевой все, что ей надлежит говорить. Для этого он и взял ее с собой.

И вот расследование закончено, опрошены все свидетели, собраны все нужные документы. Но тут выяснилось, что преступнику могут назначить лишь пять лет лишения свободы. За убийство, совершенное в состоянии сильного душевного волнения.

Версия, которую выдвинул Лугинин, была такова. Проходя мимо окон комнаты Бориса, он якобы услышал крик Таси, которая звала его на помощь. Заглянул в окно и увидел, как Борис пытается повалить Тасю на кровать. Не помня себя, Лугинин бросился к двери, но она была заперта. Тогда он схватил топор, выбил оконную раму, ворвался в комнату и... А что было дальше, он не помнит.

Таисия Киселева на следствии полностью подтвердила показания Лугинина.

И вот суд. Он идет день, второй. Выясняются подробности преступления, заслушиваются свидетели, зачитываются акты экспертизы... Да, все сходится — убийство в состоянии сильного душевного волнения. Правда, главный свидетель — Таисия Киселева на суд не явилась. Она скрылась из города.

Лугинин сидит на скамье подсудимых настороженный, но уверенный в прочности своей позиции.

Мария Николаевна Стяжкина, председательствовавшая на процессе, немало сил положила на то, чтобы понять личность Лугинина, его характер, жизненные установки, взаимоотношения с людьми. Больше всего ее поразило то, что Лугинин всегда оставался чужим для людей, с которыми его сталкивала жизнь. В громадном городе не нашлось ни одного человека, который сказал бы о нем теплое слово. Злой. Именно так чаще всего характеризовали его люди, которые с ним учились, работали, жили в одной комнате общежития. Если кто-то раздражал Лугинина, то ненависть к этому человеку могла вспыхнуть в нем мгновенно и без причины, она словно накапливалась в нем постепенно и время от времени требовала выхода.

Еще одна существенная черта — отсутствие каких бы то ни было общественных интересов. Лугинину было безразлично, чем живут знакомые, соседи, что обсуждают в трамвае, почему стоит очередь за газетами и книгами, чему посвящено сегодняшнее производственное собрание. Более того, все это попросту злило его.

В свое время Лугинин закончил горный техникум, но по специальности работать не стал. Не было якобы такой работы в Свердловске, а выезжать из города ему не хотелось. После отбытия наказания за хулиганство он ухитрился на целых два года задержаться на комбинате «Ураласбест». Потом все же ушел. Не нравились ни работа, ни люди. Несколько месяцев бездельничал и, не найдя ничего подходящего, возвратился на комбинат. Еще четыре месяца продержался. Потом поступил было в горный институт, но вскоре бросил его. Месяца три бродяжничал, немного поработал в карьере. Опять не сошелся с людьми. Потом на неделю устроился в трамвайное депо. Потом снова карьер, снова увольнение, недолгая работа на дистанции погрузочно-разгрузочных работ. В июле поступил на завод строительных конструкций, в сентябре бросил работу. В октябре совершил убийство.

Биография говорила сама за себя. Судьи понимали — это преступление не случайно. Необходимо было еще раз тщательно и подробно расспросить главную свидетельницу — Таисию Киселеву. В ее показаниях настораживали некоторые на первый взгляд совершенно незначительные подробности. Во время следствия она сказала, что когда Борис пригласил ее в свою комнату, он тут же закрыл дверь на крючок. Но, как выяснилось, на этой двери никогда не было крючка, был замок, который закрывался ключом. А если допустить мысль, что Борис сам закрыл дверь на ключ, то как в таком случае Таисия могла выскочить из комнаты? Ведь ключ должен был находиться у Бориса. Еще одно. Лугинин на следствии, описывая насилие, якобы совершенное Борисом, не раз упомянул подол от платья своей приятельницы. Но все свидетели в один голос показали, что Киселева в тот день была в спортивных брюках.

А в последний день суда произошла сенсация. Было зачитано письмо Таисии Киселевой, которое она прислала своей свекрови Анне Ивановне Киселевой. На двадцати с лишним страницах Таисия во всех подробностях описывала, что произошло в тот день. Рассказала, как спряталась в комнате у Бориса, чтобы выпить флакушку, как ворвался Лугинин, как Борис бросился на него и выбил из рук топор, как Лугинин после совершения преступления двое суток заставлял ее повторять мельчайшие детали своей версии, как бил ее по рукам, чтобы оставить синяки, которые должны были подтвердить истинность его версии о насилии... Все свои предыдущие показания она дала, опасаясь мести Лугинина.

Трудно сказать, что произошло в душе этой женщины, но преступление что-то сдвинуло в ее сознании, заставило по-новому взглянуть и на своего дружка, и на себя самое. Она пишет о Борисе, который вырос у нее на глазах, вспоминает недолгие счастливые дни его семьи, невольно сравнивая жизнь Наташи с собственной: Чувствуется, как с каждой страницей растет в ней уверенность в себе, она словно бы освобождается от страха перед Лугининым. Таисия пишет о том, какими мелкими и ничтожными кажутся ей теперь ее собственные страхи и несчастья по сравнению с горем Наташи.

Дело было передано на доследование.

Все происшедшее оказалось тяжелым ударом и для Анны Ивановны. Получив от Таисии письмо, она поняла, что та никуда не уезжала, что она в городе. Отправилась на поиски. И нашла.

Во время доследования Таисия повторила все, что написала в письме. Более того, у нее хватило духу настоять на своих показаниях и при очной ставке с Лугининым. Не поколебалась она и на судебном процессе.

Вот, собственно, и вся история. Как и прежде, живут на улице Боцманской те же люди, но теперь — притихшие от горя, постаревшие. Теперь их четверо — Наташа, с дочкой и Анна Ивановна с мужем. Степан Емельянович, как и прежде, бегает иногда за флакушками, делится с Анной Ивановной, но пьют они уже не для радости, пьют, чтобы хоть на время заглушить в себе этот незатихающий крик боли и отчаяния. Впрочем, они никогда не пили для радости, так же как и Лугинин, Таисия.

Лугинин... Вряд ли в его преступлении нужно винить только водку — она тоже следствие. А началось все с того, что ему было неинтересно среди людей. Неинтересны были дела, которыми приходилось заниматься, работа, которую он иногда выполнял. Духовная пустота привела к тому, что обычные человеческие качества, человеческие достоинства потеряли для него всякую ценность. Вот фраза, которую как-то обронила Анна Ивановна, рассказывая следователю о Лугинине: «Никуда не ходил, никого не любил. Только Тасю ревновал».

Именно так: он не любил ее, только ревновал. На любовь у него не хватало душевных сил.

Есть такое выражение — «заразительный смех». Между прочим, заразительным может быть не только смех, но и подозрительность, зависть, злоба. Так ли уж редки случаи, когда сильный человек, уверенный в своей правоте, в самом себе, заражает окружающих своей уверенностью, оптимизмом? Вот в семье появляется молодая невестка — неунывающая хохотушка, отчаянная выдумщица и озорница. И происходит вроде бы странная вещь — меняется внутренний психологический климат семьи, люди чаще смеются, шутят, разыгрывают друг друга. Вот старая, прожившая большую и трудную жизнь женщина приезжает в семью сына и своей добротой, верой в добро прекращает ссоры, недоразумения между супругами. Она заражает их своим достоинством, мужеством.

А здесь в семье появился Лугинин. Он был сильнее характером, чем другие. Прошло совсем немного времени — и люди, живущие с ним под одной крышей, оказались зараженными его недоброжелательностью, равнодушием. А пьянство без повода, от скуки завершило дело. Всего этого могло не быть, если бы Лугинин получил хоть какой-нибудь отпор. Пусть слабый, соизмеримый с духовными силами хозяев, пусть бы это было обыкновенное неприятие! Но между Лугининым и Анной Ивановной, между Лугининым и Грошовым не возникло даже отчуждения.

Борис оставался трезвым, когда все пили, — и на душу Лугинина ложился мутный осадок ущемленности. Борис шел с Наташей в кино, когда Лугинин колотил пьяную Тасю, — и еще один слой. Из-за стены, где жил Борис, слышался детский смех, в то время как Лугинин, белый от бешенства, метался по дому и окрестностям, разыскивая подружку. Борис приходил с работы усталый, но радостный — его ждали, к нему бросались навстречу. Лугинин приходил неизвестно откуда, злой и настороженный. Борису объявляли благодарности на работе, и он радовался как ребенок, потому что видел: он нужен людям, его работа нравится. А Лугинин в очередной раз возвращался домой с зажатыми в кулаке немногими рублями, полученными при расчете. И новые, новые слои злобной мути оседали в его душе.

Рано или поздно его ненависть все равно выплеснулась бы. Не сегодня, так завтра, послезавтра... На случайного прохожего, знакомого, на человека, с которым он жил под одной крышей, как она выплеснулась на Бориса — первого, кто посмел дать ему отпор. Конечно, худшего могло и не быть, все могло кончиться бранью, угрозами, дракой в конце концов... Но на этот раз случилось худшее — погиб хороший человек.

ПУТЬ К СЕБЕ

Окончить девятый класс Иван не успел. Помешали события, круто изменившие его жизнь. Когда однажды весенним утром он пришел в школу (как раз предстояла контрольная по английскому языку), его встретили два милиционера. Ему предъявили обвинение в ограблении магазина. Ограбление было крупное, поэтому судьбу нескольких подростков решал не районный народный суд, а областной.

Так в толстой папке, в которой были собраны свидетельства о предыдущих «подвигах» Ивана, прибавился еще один листок, оказавшийся последним. Последняя капля. Все бумажки, собранные до этого, не выглядели столь серьезно. Бывало, пожурят в милиции, или вызовут к директору школы, или отец снимет ремень со стены... Все это считалось в порядке вещей. Больше того, вызывало даже какое-то чувство гордости. Вот, мол, какой я! Остаюсь самим собой, несмотря ни на что. Подумаешь, ремень, директор, милиция...

Но последний листок перевесил все остальные. Запись в нем заканчивалась словами: «...передать дело в суд». Бесстрастными словами, в которых ощущалась холодная необратимость. И началось... Следствие, суд, приговор... Думал ли он хоть раз, что все это может случиться именно с ним? Вряд ли. Ему всегда казалось, что он удачливее других, что уж его-то беда минует.

Видно, у каждого человека есть в жизни несколько дней, на которые падают заметные повороты в судьбе. Такие дни не забываются, наоборот, — с каждым годом припоминается все больше деталей.

День, когда его прямо из школы увели в милицию, запомнился Ивану на всю жизнь. Запомнился горький взгляд учительницы, лица товарищей, сразу отодвинувшиеся куда-то очень далеко. Запомнился себе сам, за минуту ставший одиноким в толпе ребят. И два милиционера...

Нет, он уже не чувствовал себя героем, как несколько дней назад, когда грабили магазин. Что он чувствовал? Вряд ли его состояние можно было определить одним словом. Были и страх, и стыд. И раскаяние тоже было. И еще он помнит такое ощущение, словно оборвалось что-то, словно рядом, совсем рядом вдруг образовалась пропасть и он скользит к ее краю...

Во время суда Иван познакомился с такими понятиями, как «смягчающие ответственность обстоятельства» и «обстоятельства, отягчающие ответственность», предусмотренные статьями 38 и 39 Уголовного кодекса РСФСР. Дело в том, что к нему были применены оба этих понятия. В какой-то степени смягчали его ответственность возраст, чистосердечное признание, раскаяние. Но толстая папка в отделении милиции... Она лежала на другой чаше весов.

И вот уже позади следствие, суд. Приговор зачитан. Каждый из участников ограбления получил, как говорится, по заслугам. Ивану дали семь лет. Дальше — колония, иной образ жизни, другое окружение. Каким станет его будущее — этого еще никто не мог сказать, в том числе и сам Иван. Но что оно будет не тем, к которому он пробивал дорогу своими «подвигами», в этом он уже не сомневался. Оставалось доказать это другим.

В колонии была школа. Это удивило Ивана и обрадовало. И он начал с того, что сдал задолженность за девятый класс. А через год с отличием закончил десятый.

Из колонии Иван вышел досрочно. Получив в канцелярии билет, он тут же отправился на вокзал и первым поездом уехал в Днепропетровск.

Поезд шел всю ночь. По вагону летали прохладные ветры, настоянные на степных украинских травах. Они будоражили воображение. Обретенная свобода казалась высшим счастьем, какое только доступно человеку.

Сна не было. Несколько раз Иван вставал с полки, шел в тускло освещенный тамбур и там, прижавшись лбом к стеклу, смотрел на поблескивающие под луной небольшие речки, над которыми проносился поезд, на полустанки, огни машин, мчащихся по шоссе, сонные села и бескрайние, до самого горизонта поля.

Он хорошо представлял себе, как появится на своей улице, среди знакомых ребят. Уже слышал их вопросы, на которые ему придется отвечать. И снова, в который уже раз, продолжал мысленный разговор с Григорием — они рядом спали в колонии. Григорию было далеко за тридцать. Этот человек имел достаточно трезвый ум, но очень слабую волю. Каждый раз, оказываясь на свободе, он держался не более года.

— Послушай, Ваня, — говорил он, — не вздумай прописаться здесь постоянно. Если у тебя есть еще какие-то сомнения, посмотри на меня. Пятнадцать лет, Ваня, отпущено человеку на молодость, только пятнадцать лет. С двадцати до тридцати пяти. У меня молодость оказалась сокращенной до трех лет. А здесь, зачем она мне здесь? Понимаешь, Ваня, старику здесь в тысячу раз легче, потому что ему ничего не хочется. А мне всегда хотелось так много!.. Послушай меня, Ваня, тебе здесь будут советовать и другое. Докажи, мол, на что ты способен, пусть, мол, знают наших. Не слушай. Обман это. Так говорят уже больные люди. Именно больные, заразные. Они озлоблены на весь белый свет, и чем больше здоровых людей заразят, тем вроде им легче. Не могут они здоровых видеть...

К Днепропетровску поезд подходил ранним утром. Отгрохотали фермы знакомого моста, на секунду сверкнула слепящая гладь большой реки, и — вокзал. А вскоре старенький трамвай уже вез Ивана мимо корпусов громадного завода, мимо прокопченного заводскими дымами поселка. Мелькают знакомые улицы, кажется, где-то в толпе он увидел знакомое лицо. И вдруг чаще застучало сердце: трамвай проезжал мимо того самого магазина. Ранние покупатели, давно забывшие об ограблении, толпились у витрин, касс, прилавков. Иван проезжал это место с таким чувством, будто когда-то, очень давно, именно здесь потерпел катастрофу. Погиб прежний Иван Немировский, вспоминать о котором было щемяще грустно. А жалел ли он себя прежнего? Скорее всего, нет.

— Существовала ли вероятность того, что вы снова вернетесь к прежнему? — спросил я Ивана.

Над моим вопросом он долго не раздумывал:

— Вряд ли. Если бы все сошло с рук, не исключено, что был бы и еще один магазин. Но суд ускорил отрезвление. Причем повлиял не только суд, но и все, что с ним связано: задержание, печальная известность, сорванные занятия, родители, учителя в зале суда...

Вернувшись домой, Иван Немировский устроился работать электромонтером на металлургический завод имени Петровского — тот самый, где почти всю жизнь проработал его отец. Он поступил учиться на вечернее отделение индустриального техникума, в котором готовят специалистов почти всех металлургических профессий.

Итак, день, казалось бы, занят полностью: днем — работа, вечером — учеба. Но, истосковавшись по настоящей жизни, словно торопясь выложиться до конца, Иван хотел занять даже те несколько свободных часов в неделю, которые у него оставались. И он записался в танцевальный ансамбль «Дружба» при заводском Доме культуры.

Работа нравилась Ивану тем, что позволяла знакомиться со всем заводом. Он бывал в различных цехах, на разных участках, видел работу доменщиков, сталеваров, прокатчиков, литейщиков, знакомился со сложными современными механизмами. Прошло не так уж много времени с тех пор, как он начал работать электромонтером, а бригадир уже знал: если Немировского слишком долго нет с обходом, то искать его нужно в сортолистопрокатном. И не ошибался. Иван часто задерживался в этом цехе. Смотрел, как начинается процесс прокатки, куда поступают раскаленные заготовки, подолгу любовался, как мощные, многотонные валы выплевывают готовые, еще не остывшие, листы стали, задерживался у пульта, наблюдая, как поворот маленькой рукоятки приводит в действие громадные механизмы.

Любопытного электромонтера вскоре заметил старший мастер Павел Федорович Карлов, и когда Иван пришел к нему проситься в цех, вопрос сразу был решен положительно.

Работа, учеба, художественная самодеятельность, спорт (Иван Немировский, вступив в члены сборной команды завода, вскоре стал капитаном цеховой команды, популярным на заводе футболистом). Уж теперь, казалось бы, расписана каждая минута. Но Иван выкраивает часы и для общественной работы — участвует в деятельности народных дружин, в организации товарищеских судов, народного контроля на заводе. Так уж получилось, что его не совсем удачное прошлое определило и характер общественной работы. Трудно сказать, что здесь сыграло решающую роль — человек ли нашел дело или дело нашло человека.

Через несколько лет Иван стал мастером одного из ведущих цехов металлургического гиганта. Он по-прежнему не жалеет времени на учебу, но теперь уже в институте. Сейчас в бригаде Ивана тридцать пять человек. Продукция — стальной лист — идет на сооружение горнообогатительных комбинатов, металлургических заводов, мостов.

Много сил отдает Немировский работе среди несовершеннолетних, особенно «трудных». Вот так, нежданно-негаданно Иван Немировский снова столкнулся с той стороной жизни, с которой, как он считал, покончил навсегда.

Работа оказалась интересной. И каждый раз, встречаясь с очередным «трудным», Иван не мог отделаться от ощущения, что спасает от беды самого себя. Он знал, что именно стоит за теми или иными словами ребят, объяснял им вещи, которые сам когда-то не понимал.

Как-то, придя с работы, Иван увидел на столе письмо. Товарищи из комиссии по делам несовершеннолетних просили его провести разъяснительную работу с Олегом Н. Обратилась в горисполком мать Олега, которая уже ничего не могла поделать с сыном. Хулиганство, драки, кого-то с приятелями избили, у кого-то галстук сняли.

Уже на следующий вечер Иван был в небольшой квартирке, где жили Олег с матерью. Чтобы не мешать разговору, мать вышла на кухню. В комнате остались Иван и Олег — парень лет пятнадцати-шестнадцати с нагловатыми манерами.

— Итак, я вас слушаю, — говорит Олег. — Время у меня ограничено, у вас, очевидно, тоже...

— Хм, а ты нахал.

— Не исключено. Дальше.

— А дальше будут два вопроса.

— Вопрос первый?

— Не торопись. Знаешь ли ты, что уже сейчас есть все основания отправить тебя в колонию?

— Это для меня новость.

— И второе. Знаешь ли ты, сколько в общей сложности мать выплатила за тебя штрафов?

— Я у нее не спрашивал.

— А ты спроси.

— Обязательно. Если у вас больше нет вопросов...

Иван хорошо понимал этого парня с его развязностью, неуверенностью, с этим почти нервозным стремлением побыстрее закончить разговор. Иван видел, что у Олега попросту нет опыта общения с незнакомыми людьми, а хулиганский опыт здесь явно не подходил. Иван встречал таких ребят, был один такой и в их компании. Тот плохо кончил. Как и этот, он был слишком слаб, чтобы самому порвать с тем окружением, в котором оказался. Попади, к примеру, он в секцию велосипедистов — и занимался бы спортом. Чемпионом, конечно, не стал бы — характером слаб, но ведь не всем чемпионами становиться.

— Думаю, что я понял тебя, Олег.

— Очень даже интересно!

— Ну, раз интересно... Человек ты, конечно, неважный, слабый. У товарищей авторитетом не пользуешься. Но самолюбивый, даже тщеславный. А перед тем, как очередную пакость совершить, трусишь. Верно? Но совершаешь. Что делать: откажешься — друзья засмеют. Вот и приходится... Ты, конечно, не дурак, но тебе мало понять что-нибудь, тебе на своей шкуре прочувствовать надо. А в итоге все идет к одному... Вот ты сейчас слушаешь меня и не веришь, подвоха ждешь. А напрасно. Я ведь был там, куда ты на всех парах мчишься, могу тебе все как есть рассказать. Думаешь, там есть дружба, взаимовыручка, поддержка? Нет, ничего этого и в помине нет. Да и сейчас у вас разве дружба? Одна только видимость. Оттуда тоже не все людьми выходят. При случае какой-нибудь тип за кусок хлеба на тебя с ножом пойдет. Насмотрелся я на все это. Сыт по горло. И поверь мне — уж ты-то будешь там иметь бледный вид, это точно. А ты попадешь туда, если не бросишь свои дурацкие затеи.

— Так ведь не всерьез все это... шутки. Ну, может, не совсем удачные...

— Нет, об этом и не думай. Все это шутки, пока лет тебе мало. Пройдет еще год-другой, и за эти же самые «шутки» ты получишь полный срок. После этого трудно будет к людям вернуться, ох как трудно, можешь мне поверить. А всю жизнь по задворкам маяться...

— Авось до этого не дойдет.

— Дай бог. Вот ты сейчас вроде поверил мне, пойдешь за мной, если позову. Но позовет тебя завтра вор, скажет что-нибудь о «дружбе» — и ты за ним пойдешь. Послушай меня, парень, кончай. Хватит.

Иван и не надеялся, что первый разговор даст серьезные результаты. Был и второй разговор, когда мать позвонила: Олег после короткого перерыва за старое взялся. Был и третий разговор. Но Иван понимал: одними разговорами делу не поможешь. Как бы ни относился к их встречам Олег, все равно со своими друзьями он проводит гораздо больше времени. И, даже не соглашаясь в чем-то с ними, он будет делать все для того, чтобы заслужить их одобрение. Парня надо было устраивать на работу. Влияние хорошего рабочего коллектива всегда сильнее, устойчивее, чем это вечернее «общение» в подъездах домов. Когда Олег не без помощи Ивана поступил на завод, перевоспитание пошло гораздо быстрее. Появились новые интересы, заботы, общественные поручения, новые друзья. С прежними приятелями он теперь встречался неохотно, старался побыстрее распрощаться. Их насмешки уже не трогали его, как прежде: теперь у него было что противопоставить и выпивкам, и «шуткам», которые часто заканчивались в отделении милиции. А остальное было делом времени.

Недавно в бригаду к Ивану Немировскому пришел молодой парень. Работу он знал, дисциплину соблюдал, нарушений не допускал. Единственным его недостатком было то, что, управившись со своими обязанностями, он отходил в сторонку и спокойно выкуривал сигарету. Не от лени он это делал — просто считал, что имеет право на короткую передышку, пока другие делают свое дело.

— Говорю как-то ему, — рассказывает Иван. — Петя, ну что же ты стоишь? Помоги вальцовщику, запарился человек... Пожал плечами, подошел, помог. Причем так помог, что со стороны сразу было видно, кто на своем месте работает, а кто помогает. А не скажешь — не подойдет. Будет стоять и смотреть. Человек, холодный к делу, понимаете?

— И что же, тот парень остался у вас?

— Остался. Работа, если это настоящая работа, сдирает с человека все лишнее. Самомнение, чувство превосходства отваливаются, как короста. С тем парнем вот какая история получилась. Пришлось ему как-то тяжело. Вижу — запарывается, не успевает. Кто-то из ребят кинулся было помочь, но я остановил. Подожди, говорю, посмотрим, что дальше будет. Вижу — начинает поглядывать на ребят, помощи ждет. А ребята стоят, курят, его вроде и не видят. Все. И не понадобилось больше нравоучений. Нельзя у нас быть чужаком. Не получится. Тут вопрос ставится ребром: или человеку нравится наш климат, или нет. Если не нравится — он должен уйти.

— Но почему? Если такой человек выполняет необходимый минимум работы, справляется со своими обязанностями, то что ему мешает?

— Специфика мешает. Нельзя у нас выполнять минимум. Слишком это тяжело. И дело тут не только в том, что все заработанные бригадой деньги делятся в зависимости от разряда, должности каждого... Тут есть маленькая тонкость морального плана. Если человек работает с полной отдачей, на совесть, то он уверен, что за его спиной более тридцати ребят, в любую минуту каждый из них окажется рядом, поможет. А если он выполняет лишь минимум, ему приходится рассчитывать только на свои силы. А это слишком тяжело. Говорят, супруги, прожив вместе жизнь, становятся во многом похожи друг на друга. Так вот, мне кажется, что наши ребята в чем-то очень важном начинают походить друг на друга уже через несколько лет работы. Я говорю не о внешнем сходстве. Чувство ответственности, обязательность, простота в общении, готовность помочь другу... Кстати, о сходстве. Это ведь касается не только работы в цехе...

Иван задумчиво прищуривается.

— Недавно я был в колонии... — продолжает он.

— Как в колонии?!

— А я довольно часто там бываю, — он улыбается. — Выступаю перед осужденными. А потом — вопросы, ответы. И знаете, сразу чувствуется, что аудитория не та... Нет доброжелательности, что ли. Все постоянно настороже, будто их хотят обмануть. Но если подумать... Так, как они себя обманули, вряд ли кому удастся. И вот, поверите ли, в их лицах тоже есть что-то общее. Конечно, я не хочу обобщать все и вся, в конце концов, и я там был, не исключено, что и на мне что-то отпечаталось...

Иван с силой проводит рукой по лицу, словно стирая с себя эту печать.

— Встретил я там своего «подельника». Ну, парня, с которым мы когда-то проходили по одному делу. По ограблению того магазина. Оказывается, он отбывает наказание уже в третий раз.

— Интересный, должно быть, у вас разговор получился?

— Нет. Не получилось разговора. О чем говорить? Все было сказано уже тем, как там появился я, а как — он. Посидел он в зале, послушал... Другие вопросы мне задавали, а он ничего не спросил. Потом уже, когда я уезжать собрался, подошел. Узнаешь, спрашивает. Узнаю, говорю. «Вот так-то», — вздыхает. «Жаль», — отвечаю. Вот и весь разговор...

Иван некоторое время молчит, глядя куда-то в сторону, словно до сих пор видит перед собой «подельника».

— Вот так-то, — повторяет он наконец негромко.

Мастер Иван Немировский закончил металлургический институт в Днепропетровске. Тема его дипломного проекта — реконструкция сортолистопрокатного цеха. Того самого, в котором он проработал столько лет. Диплом лег в основу проекта реконструкции.

Говорят, долг платежом красен. Если коллектив цеха, завода помог Ивану Немировскому найти себя, то дипломный проект мастера можно считать своеобразным «спасибо».

НЕ ПРОСТО СХВАТКА...

За мужество и самоотверженные действия, проявленные при задержании опасных преступников, наградить орденом Красной Звезды

Кравцова Павла Ивлевича — старшего лейтенанта милиции (посмертно),

Плыгуна Николая Васильевича — лейтенанта милиции (посмертно),

медалью «За отвагу»

Берневегу Анатолия Павловича — сержанта милиции.

Из Указа Президиума Верховного Совета СССР

Они едва успели вспороть сейф, едва успели обрадоваться, задохнувшись от удачи: сейф был набит пачками денег в плотных банковских упаковках. И тут же почувствовали, спиной, кожей почувствовали: что-то изменилось. Секунду назад были уверенность, азарт, нетерпение. И вдруг как озноб — чувство опасности. Они даже не сразу смогли бросить свою работу, так и сидели на корточках, не в силах вынуть руки из бесформенной оплавленной дыры в металлической дверце сейфа, не в силах выпустить деньги из пальцев. Сидели и оцепенело смотрели на возникшие в темноте коридора силуэты.

Поняли сразу — милиция. Больше никто не решился бы войти сюда, в этот наполненный автогенной гарью коридор. Удирать было поздно, да и некуда. Коридор заканчивался тупиком. Единственный выход перекрыли неизвестно откуда появившиеся люди.

За стенами здания спал большой город, но это дальше, за поселком, пустырями, железнодорожными переездами. А здесь, вокруг Дома культуры, стояла толпа. Охранник сообщил в соседнее общежитие о том, что грабят совхозную кассу. Народ из общежития стал стягиваться к Дому культуры, присоединились и случайные прохожие, привлеченные суматохой. Но, как и всякая толпа, эта тоже была неорганизованной и робкой. Она стояла у главного подъезда и чутко прислушивалась к звукам, доносившимся из здания.

Ночь на восьмое июня выдалась необыкновенно жаркой. После дневного зноя горожане ждали прохлады, свежести, дождя, но раскалившийся за день воздух даже у самого моря, не говоря уже о степных пригородах, оставался душным и неподвижным. Пыль, поднятая редкими машинами, долго стояла над дорогами, будто поддерживаемая жарой. Из-за невысоких заборов частных домов пахло разогретой листвой.

По одной из дорог во втором часу ночи брел невысокий паренек, роняя в пыль капли крови. Это был охранник совхозного Дома культуры Василий Шишман. Полуночный таксист остановился и подобрал его, поняв, что он не пьяный и что в кровь разбился не о придорожные столбы.

— Кассу грабят, — проговорил парнишка, падая на сиденье. — А меня убили.

Василий не оговорился, он действительно думал, что ему не выжить. Били его всерьез: по голове гвоздодером, железной булавой, кололи ножами и оставили, лишь когда сочли, что он мертв. И не потому убивали охранника, что озлобились, потеряли контроль над собой. Нет. Просто с самого начала решено было убивать всех, кто окажется на пути. Так надежнее, так будет спокойнее жить, говорил своим приятелям главарь. Но они оплошали. То ли обилие крови ввело их в заблуждение, то ли действительно охранник сделал невозможное, сумев вывалиться в окно и, истекая кровью, добраться до общежития, предупредить людей, а потом выйти на дорогу...

Увидев впереди патрульную милицейскую машину, таксист остановил ее и передал паренька. Вскоре Шишман уже был в больнице и отвечал на вопросы сотрудника городского отделения внутренних дел.

— Агрономическая, сто восемнадцать, — он назвал адрес. — Дом культуры совхоза имени Кирова... Беляевского района... На втором этаже бухгалтерия и касса... Там преступники...

— Сколько их? — спросил дежурный.

— Трое.

— Вооружены?

— Да, у них ножи, обрез... В масках.

— А тебя что же... отпустили? — недоверчиво спросил милиционер.

— Нет, я ушел... Они еще вдобавок связали меня, но удалось освободиться... Вот, — Шишман протянул руку и показал утолщение возле кисти, которое образовалось на месте давнего повреждения. Именно на эту шишку и попала веревка, а когда ее удалось сдвинуть в сторону, она сразу ослабла.

— Как они оказались в Доме культуры?

— Не знаю... Все было заперто... Я сам проверил. Когда принял дежурство, то обошел все двери.

— Они знают, что ты ушел?

— Нет... Когда я в окно вываливался, то слышал на втором этаже возню... Они были еще там.

— Совхозная касса, — пожал плечами милиционер. — Деньги там обычно не хранят. Сколько же в ней может оказаться?

— Вчера зарплату привезли, — ответил охранник. — На несколько сотен человек.

— Ого! Это уже всерьез!

В тот вечер в Доме культуры шел фильм. Потом уже, во время следствия, выяснилось, что в зале среди местных жителей, ребят из соседних общежитий, сидел главарь группы Игорь Урсулов — тридцатилетний детина с маленькими пакостливыми глазками и бесформенными усиками, призванными, очевидно, как-то украсить невыразительную физиономию. Когда фильм начался и вестибюль опустел, на чердак здания забрались и затаились в ожидании условного часа сообщники Урсулова — Степан Барицкий, Александр Димитров и Зиновий Кичук.

Кончился фильм, зрители разошлись, уехал в город и Урсулов. Постепенно гас свет в окнах близлежащих домов, пустели улицы.

На чердаке было душно. Железная крыша за день раскалилась, воздух был спертым, затхлым. Но мокрые от пота преступники вряд ли замечали эти неудобства. Утешала мысль о возможной добыче. Они знали, что накануне в кассу привезли зарплату для рабочих. Они жевали принесенные бутерброды, дремали, поглядывали на часы — в половине первого ночи должен был подать сигнал главарь. И в который раз распределяли роли, давно уже распределенные...

Руководил ограблением Урсулов. Впоследствии он объяснял это своим явным превосходством по части ума. Так и говорил — дескать, я умнее других, образованнее, начитаннее. Но главное, что делало его вожаком, — это ожесточенность, безжалостность и к жертвам, и к своим же помощникам.

Александр Димитров отличался среди прочих трусостью и хвастовством. Ему была отведена роль стоять «на стреме». Во время ограбления Димитров притаился за кучей песка невдалеке от Дома культуры. Выпавшего из окна охранника он не заметил, прозевал, а увидев, что начали собираться люди, так и не решился подать своим сигнал опасности. Но когда увидел, что к Дому культуры подошла милицейская машина, то у него вообще перехватило дыхание. Отполз подальше, обдирая колени о придорожный гравий, и дал деру по пустырям и буеракам.

Что касается Степана Барицкого, то этот был не единожды проверен и испытан, этот был правой рукой Урсулова. В его обязанности входило помогать главарю управляться с автогенным аппаратом, вскрывать сейф, выгребать деньги.

И, наконец, Зиновий Кичук — основная ударная сила, поскольку он крупнее других, сильнее физически. Этот был старателен и усерден — уж очень хотелось понравиться главарю, показать себя с самой лучшей стороны.

Оставшись один в громадном здании, Василий Шишман обошел фойе, зрительный зал, вестибюль. Проверил запоры. Убедился, что везде выключен свет. Пустое гулкое помещение казалось таинственным. Совсем недавно здесь звучали человеческие голоса, гремели в зале динамики, киногерои выясняли отношения. На втором этаже односельчане каждый день решали тысячи больших и малых проблем, ругались, смеялись, жили своей обычной жизнью. И вдруг — тишина, безлюдье. Темным провалом зияет зрительный зал, и даже осторожные шаги рождают эхо...

Потом уже Василий вспоминал, что не просто разгуливал по Дому культуры — он надеялся найти за кулисами что-нибудь мягкое, на чем можно было прикорнуть в дежурном помещении. И, разыскав телогрейку, отправился в свою комнату. Во втором часу ночи задремал, а проснулся неожиданно, будто почувствовав опасность. И сразу увидел чужих, которые шли к нему. Они были в тряпичных масках, в руках держали ножи, железки. Василий бросился к окну, но его опередили. Все трое навалились, сжали, а один ударил его металлической булавой по голове. Из раны хлынула кровь, и преступники, боясь запачкаться, отшатнулись от него. Василий, воспользовавшись их замешательством, опять бросился к окну, выбил кулаком стекло, так что осколки брызнули в стороны, но от удара гвоздодером по голове упал и потерял сознание.

Очнулся от неприятного ощущения, будто лежит в чем-то липком. Это была его кровь. Некоторое время прислушивался. Сверху, со второго этажа, доносились гулкие удары. Василий понял, что там взламывают дверь в кассу. Попробовал подняться — не удалось. Оказалось, связали. Старое повреждение на руке помогло ему быстро освободиться от веревок. Добравшись до окна, он с трудом приподнялся, подождал, пока чуть утихнет боль в голове, и вывалился наружу. Он сразу ощутил все свои раны и едва не потерял сознание от боли.

Ему удалось дойти до общежития, и он начал стучать во все двери, будить людей. А потом, убедившись в том, что его услышали, увидев, как в окнах вспыхивает свет, вышел на дорогу и побрел в сторону города, туда, где была надежда встретить машину.

Из городского управления внутренних дел позвонили в районный отдел, ближайший к правлению колхоза. В дежурную часть райотдела передали сообщение об ограблении и попросили немедленно выслать на место происшествия оперативную группу. Приняв сообщение, дежурный дал группе команду выезжать.

Милиционер-шофер Анатолий Берневега спал прямо в машине. Он не должен был дежурить в эту ночь, но ему нередко приходилось подменять своих товарищей, и он всегда этому радовался. Да, радовался тому, что проведет ночь без сна, что прикорнуть удастся только на руле машины, что домой вернется под утро, но зато все это время он будет со своими ребятами, будет в деле.

— Как чувствовал — что-то произойдет, — рассказывал он позже товарищам. — В тот вечер уже из дома вышел, но потом вернулся, дочку поцеловал, с женой попрощался. Никогда этого не делал, а тут вдруг накатило.

В группу, кроме Берневеги, вошли Павел Кравцов и Николай Плыгун — инспекторы уголовного розыска райотдела. Они выехали через три-четыре минуты после получения сообщения, а к Дому культуры прибыли минут через десять. Это был их последний выезд на место происшествия. Павел Кравцов и Николай Плыгун погибли в схватке.

Едва Берневега остановил машину, Кравцов и Плыгун выскочили из нее и направились к главному входу. Плыгун вынул пистолет. У входа они остановились.

— Идем на столкновение? — спросил Плыгун.

— Нам ничего больше не остается. Как только они поймут, что вокруг здания собрались люди, тут же бросятся наружу, поднимут пальбу. Или из окон начнут стрелять. Надо идти, Коля. Ничего не поделаешь.

Сверху слышался лязг металла. Поднявшись на второй этаж, они увидели свет из двери, почувствовали резкий запах автогенной сварки. Коридор бухгалтерии был наполнен едким дымом.

По инструкции, Толик Берневега должен был находиться в машине. Но в ту ночь он сделал самое большее, что мог, сделал в нарушение инструкции. Оставив машину, он бросился расставлять людей вокруг здания, следя за тем, чтобы не осталось без присмотра ни одно окно, ни одна дверь. Молодым парням и мужчинам он предложил взять в руки хоть что-нибудь — рейки от забора, сваленные невдалеке, обломки кирпича. За две-три минуты здание было надежно окружено, теперь из него никто не мог выйти незамеченным. После этого Берневега вернулся к машине — необходимо было срочно связаться с отделом, доложить, что преступники все еще находятся в Доме культуры, что нужно подкрепление. Из городского управления дежурный районного отдела получил сообщение в таком виде: «Ограблена касса совхоза». И группа выезжала не на задержание, а чтобы выполнить оперативные действия, найти свидетелей, установить сам факт ограбления, попытаться сохранить следы, которые, возможно, оставили преступники. Поэтому на всех был только один пистолет — у Николая Плыгуна.

Но Анатолий не успел связаться с дежурным райотдела.

— Павлик! Сюда! — услышал он крик Николая Плыгуна. И, не раздумывая, рванулся к главному входу, вбежал в вестибюль, увидел свет на втором этаже и кинулся по лестнице наверх.

— В голосе Николая было такое, — рассказывал он позже, — что я внутренне словно оцепенел. Мне не приходилось слышать, чтобы люди вот так кричали. Дело не в том, громко или тихо. Я как-то сразу понял, что Николай в опасности, что нужно немедленно бежать на помощь. Но я опоздал...

Вооруженный обрезом Зиновий Кичук, увидев, что вокруг здания собирается народ, бросился наверх.

— Там люди! — крикнул он. — Люди!

— Ну и что? — ощерился Урсулов, на секунду оторвавшись от сейфа.

— Бежать надо!

— Успеем, — Урсулов был уверен в том, что, взяв деньги, они сумеют уйти. Если сходило до сих пор, сойдет и сейчас. С обрезом, с ножами, готовые на что угодно, они пробьются сквозь безвольную толпу. Совсем недалеко, в переулке, стоит наготове машина.

— Запри дверь! — приказал Урсулов.

Заложив найденную тут же швабру в дверную ручку, Кичук остался стоять у входа, прислушиваясь к голосам снаружи здания и поторапливая Урсулова и Барицкого, которые никак не могли вывернуть вспоротую дверь сейфа. Уже не сдерживаясь, не стараясь сохранить тишину, они гвоздодером выворачивали рычаги запора.

— Быстрей! — стонал у двери Кичук. — Кажется, идут...

В это время по коридору шли Николай Плыгун и Павел Кравцов. Рванув несколько раз дверь, Николай чуть не до смерти напугал Кичука — тот прыгнул в глубину коридора поближе к вожаку, словно надеясь на его защиту.

Когда Николай взломал дверь и ворвался в полутемное помещение бухгалтерии, в глубине он увидел несколько человек, скорчившихся над сейфом.

— Ложись! — крикнул Плыгун. — Ложись, а то стрелять буду!

Они распрямились, подняли руки. Но не легли, продолжали стоять.

— Ну что же вы? — процедил сквозь зубы Урсулов.

Зиновий Кичук, нанятый в качестве ударной силы, понял, что команда касается в первую очередь его. Улучив момент, он бросился вперед, на Плыгуна. Николай успел выстрелить и ранил преступника в плечо. Но их разделяло совсем небольшое расстояние, и Кичук сумел дотянуться до Плыгуна, ударить по пистолету. Случилось так, что удар пришелся как раз в тот момент, когда происходил выброс гильзы, и патрон заклинило. Пистолет стрелять уже не мог. Схватив оружие двумя руками, Кичук вывернул его от себя вверх. На суде он охотно показал, как это сделал. Завладев пистолетом, он кинулся мимо Плыгуна по коридору, вниз по лестнице, на улицу. Он удирал от милиции, удирал от своих же.

В этот момент, оставшись безоружным, Плыгун и позвал на помощь, этот его крик и услышал Берневега.

Николай Плыгун пытался образумить преступников, доказать им, что они в любом случае проиграли, но этих людей уже ничто не могло образумить. Два удара, которые нанес Плыгуну Барицкий, оказались смертельными.

А Павел Кравцов в эти же самые секунды боролся с Урсуловым. Но Павел был безоружен, а опытный, матерый преступник имел за голенищем финку с остро отточенным лезвием. Он выиграл схватку...

Когда Анатолий Берневега вбежал в коридор, его словно обожгло: оба — Николай и Павел — лежали на полу. Он сразу понял, что они не ранены, нет, они мертвы. Те самые ребята, которых он привез сюда несколько минут назад. Вокруг все было в крови — стены, пол, и два типа с ножами тоже были в крови...

Толик Берневега, совсем еще мальчишка, рыжий и непоседливый, не отступил. Рассказывая позже об этом товарищам, он смотрел на них с недоумением, словно сам не понимал, почему он, безоружный милиционер-шофер, увидев мертвых ребят, не смог убежать, наоборот, бросился вперед, к убийцам, понимая, что они, не задумываясь, уложат тут же и его, что ему одному ни за что не справиться с ними. Нож вошел ему в спину как раз в момент сокращения сердца, в миллиметре от него. Последнее, что он запомнил перед тем, как потерял сознание, — слова преступников:

— Может, добить этого рыжего?

— Сам подохнет. У меня удар точный.

...Первое, что почувствовал Анатолий, придя в себя, это влажное хлопанье собственных легких. Теперь он знает ощущение смерти, она была совсем рядом. Отныне она пахнет для Анатолия автогенной гарью. Он до сих пор не переносит этот запах — запах смерти, которая прошла в миллиметре от его сердца.

Преступники сидели на скамье подсудимых в один ряд, и никаких чувств не выражали их серые неподвижные лица. Разве что отчужденность. От окружающих, друг от друга. Да, они всегда были чужими, даже друг другу, связывала их только жажда больших денег. Уж очень хотелось быть значительными, преуспевающими. Собственно, все их жизненные планы сводились к обогащению.

На скамье подсудимых, кроме этих четверых, были еще двое: жена Урсулова, прекрасно знавшая, чем занимается ее супруг, и в меру сил помогавшая ему, и некий Берсон — тип без определенных занятий, без определенного места жительства, перебивающийся спекуляцией и мошенничеством. Эти двое занимались тыловым обеспечением, если можно так выразиться. Урсулова при необходимости подделывала документы, Берсон доставал патроны для обреза.

Первое вооруженное нападение преступники совершили на одинокого водителя. Он ехал на своей машине по безлюдной дороге и пожалел скорчившихся под осенним дождем трех путников. Но едва «несчастные» оказались в машине, они тут же вынули ножи — длинные, грубо сработанные из стального полотна, с рукоятками, обмотанными изоляционной лентой. А дальше произошло нечто странное: преступники предложили водителю идти вместе с ними на грабеж. Настолько далеки им были обычные человеческие понятия, что они вполне допускали мысль, будто случайный человек может запросто пойти на преступление, если посулить ему кое-что.

Отказ водителя их очень удивил. И, выгнав его из машины, они поехали в район, где жил Михаил Иванович Наклада — девятый десяток старику шел.

Вломились в масках, на лица навесили черные тряпки с прорезями для глаз, размахивали ножами, а Михаил Иванович возьми да и не испугайся. Но силы оказались неравны, сумели со стариком совладать. Десять тысяч рублей взяли.

А через месяц — новое ограбление. На этот раз отправились к родственнику Барицкого — Ивану Андреевичу Титаренко. Этот был помоложе — восьмой десяток разменял. Несколько дней пытались проникнуть в дом к старику. И почтальонами прикидывались, и соседями, и воды просили напиться. Но Иван Андреевич сразу почувствовал неладное и двери не отпирал. Тогда, озверев, иначе не скажешь, грабители принялись взламывать двери — наружную, внутреннюю, еще одну... А деревенька глухая, дом на окраине.

Иван Андреевич тоже не испугался, встретил преступников с ружьем в руках. Но в последний момент не решился в человека выстрелить, послал заряд в пол. Его тут же свалили, связали, начали бить ногами, прикладом, требовать деньги.

— А, деньги, — протянул старик. — На лавке лежат, под полотенцем.

К лавке первым бросился Димитров, он всегда к деньгам первым успевал. Нашел под полотенцем тысячу рублей и тут же половину спрятал в карман, а дружкам потом сказал, что только пятьсот рублей нашел.

Иван Андреевич, узнав, что грабителей задержали, написал следователю письмо с просьбой все деньги, которые те обязаны были вернуть ему, отдать детям погибших милиционеров.

Но вооруженные нападения, ограбления касс — это уже последний этап их «деятельности». А началось все гораздо раньше.

Игорь Урсулов и Степан Барицкий, работая на облицовке фасадов в городе, украли и продали по дешевке две электролюльки — невзрачные сооружения из железных прутьев, стоившие, однако, по шестьсот рублей каждая. То есть продали свой рабочий инструмент. Весьма характерный факт. Правда, слово «свой» здесь употреблено в переносном смысле, инструмент принадлежал государству. Продали его знакомым халтурщикам — любителям побочных заработков.

Не таким уж большим доход оказался, но главное было в другом — открылись вдруг новые возможности, открылось вдруг, что жизнь-то, она вон какая раздольная может быть! Шальные деньги ушли быстро, однако нравственные преграды были сломлены, сомнения отброшены.

А дальше уж как-то сами собой стали появляться новые знакомые, люди деловые, хваткие. В уголовном деле не раз промелькнул некий прораб, который устраивал приятелей «на работу» в разные места, а в день зарплаты не забывал напомнить — давайте, дескать, получайте денежки, кое-что вам начислено. И те шли, получали, рассчитывались с прорабом и себе оставляли. Вот какие дела пошли, какая суета началась. Но важно не это. Деньги-то были не заработанные, просто достались, а значит, и отношение к ним было соответствующее. Подходишь к окошку, ставишь закорючку в ведомости и уходишь посвистывая. Не забыв при этом бросить быстрый взгляд в окошко. А там деньжищ!.. И начинает шевелиться мыслишка, спать не дает, жизни радоваться не дает...

Когда подули шалые весенние ветры, Урсулов и Барицкий, работая на отделке в депо трамвайно-троллейбусного управления, похитили у рабочих газорезательный аппарат. На всякий случай. Может, кто купит, может, самим сгодится. Теперь они прогуливались по городу не просто так, и с людьми общались, и в гости ходили не просто так — большие деньги покоя не давали. К тому времени их было уже трое — Урсулов, Барицкий и Димитров. Вот тогда-то они и додумались грабить стариков. Потом следующий шаг — нападение на кассу строительного поезда. Перед этим долго бродили вокруг да около, шатались по коридорам, заглядывали в окна и двери. Боялись. Одно дело — через забор газорезку перебросить или у старика деньги отнять и совсем другое — взломать кассу государственного учреждения. Но справились со страхом, взяли кассу. Проникли ночью в здание, оглушили старого охранника булавой по голове и с помощью газорезки вскрыли сейф.

Первое время прятались, старались не встречаться, потом осмелели. Шок прошел, страх разоблачения отпустил. Расправили плечи, румянец на щеках заиграл, жизнь стала обретать именно те счастливые черты, о которых столько мечталось: денежное раздолье и...

И все. Это их на какое-то время озадачило. Казалось бы, наконец-то у них есть то, чего так долго ждали, — большие деньги. А жизнь не изменилась. Ну хорошо, напились раз-другой, по улицам прошли независимо, поглядывая на окружающих с превосходством, друзьям-приятелям дали понять, что они не просто так, они при деньгах... И все.

В общем, деньги таяли, а счастье не приходило. Мир вокруг оставался прежним. Зависти в глазах окружающих они не видели. И сами как были штукатурами-шабашниками, так ими и остались. По-прежнему их ругали за прогулы, за опоздания, за пьянки на работе. Правда, появились новые знакомые, те же Олег Берсон, Зиновий Кичук.

На следующее преступление пошли уже вчетвером — Зиновий Кичук тоже выразил желание хорошо «заработать» за одну ночь. В этот раз присмотрели кассу передвижной механизированной колонны. Глубокой ночью ворвались в кочегарку. Двух стариков — сторожа и кочегара — избили в кровь, связали. Кичук даже железный шкаф на них опрокинул: мол, смотрите все — на меня можно надеяться. Опять же физическую силу показывал, мышцами играл. Его усердие оценили: в Красном уголке прихватили радиоприемник и вручили ему. Так сказать, поощрили новичка. Кичук приемник жене подарил.

А что касается добычи, невелика она оказалась — что-то около восьмисот рублей на четверых.

Следующее ограбление было последним.

Димитров на суде без устали твердил, что его заставляли совершать преступления, что сам он человек неплохой и мог бы при случае оказаться полезным обществу. Но однако эта «подневольность» не мешала ему прежде хвастать перед Берсоном похождениями группы. Там, где воображения не хватало, он взахлеб пересказывал эпизоды из приключенческих фильмов, приписывая себе подвиги киногероев: вот он в прыжке выбил пистолет у милиционера, вот ловко перебросил того через себя, вот удачно всадил кому-то нож под лопатку — и этим, оказывается, можно хвастать.

Берсон восторженно цокал языком и советовал быть осторожнее. Он чувствовал себя польщенным доверием, ему хотелось быть полезным, оказать услугу — чуял, что его «друзья» люди денежные и могут при случае отблагодарить. А когда «друзьям» понадобились патроны, Берсон решил, что расшибется, а выручит нужных людей. Наладил связи, подключил старых приятелей, родственников. Это был спекулянт со стажем, и связи в определенных кругах у него имелись. Так торговец вплотную состыковался с грабителями, наладив «взаимовыгодное сотрудничество» и еще раз доказав, что оба эти явления — одного порядка.

Оказавшись на скамье подсудимых, Берсон, разумеется, отрекся от своих друзей, заклеймил их дела.

И Зиновий Кичук, с чьей помощью, собственно, и удалось Барицкому и Урсулову совершить убийство, тоже осудил своих приятелей. Оправдываясь, он перечислял и учебу в институте, и участие в соревнованиях по самбо, и характеристики из школы — похвальными, кстати, оказались.

Между прочим, когда Кичук выскочил из здания Дома культуры, догонять его не пришлось. Он осторожно прилег на траву и подбежавшим к нему людям начал жаловаться на боль в раненом плече. Потом забормотал что-то нечленораздельное. Но это только поначалу показалось, что он бредит. Преступник не бредил, он четко, внятно называл фамилии, имена и отчества своих соучастников, их адреса.

На суде он очень любопытно объяснил свое нападение на Николая Плыгуна: «Думаю, возьму пистолет, чтоб он больше не убивал никого». Вот так. Оказывается, из гуманных соображений Кичук набросился на работника милиции, когда его застали на месте преступления. А хотите знать, почему Зиновий Кичук вообще пошел на преступление? И это он объяснил, ничего, можно сказать, не утаил от правосудия. «Воздействие тех людей, с которыми я стою перед судом, оказалось сильнее моей совести и силы воли. Я готов держать ответ, но прошу взять во внимание мое раскаяние и чистосердечное признание при вскрытии тех преступлений, о которых не было известно органам милиции». Так излагал свои показания студент первого курса сельскохозяйственного института Зиновий Кичук. Обращает на себя внимание «невинная» попытка выторговать себе у правосудия какое-никакое снисхождение за то, что он рассказал о похождениях всей компании.

А Барицкий, сутулый, со скорбным лицом, жаловался на жестокость Урсулова. Тот сидел на скамье подсудимых у самой стены. Выглядел он каким-то нечесаным, ссутулившимся. Слушая показания соучастников, криво ухмылялся. Может быть, только он до конца понимал: надеяться уже не на что.

Там, в Доме культуры, оба преступника вели себя совершенно по-другому. Павел Кравцов и Николай Плыгун убиты, рядом на полу истекает кровью Анатолий Берневега. В автогенном дыму, перемазанные кровью, они не могли оторваться от развороченного сейфа. Липкими от крови пальцами хватали пачки денег и совали их в припасенные сумку, портфель. Урсулов и здесь оказался сноровистее, сумел в свою сумку ухватить почти вдвое больше Барицкого — пятьдесят тысяч рублей. А потом, выставив перед собой окровавленные ножи, они двинулись вниз, к выходу. Толпа расступилась.

— Вот они... Идут... Пошли... — пронесся опасливый шепоток.

Урсулов побежал к своей машине. Люди тут же бросились за ним. В надежде, что погоня прекратится, Урсулов выхватывал из своей сумки пачки денег и бросал их на дорогу. Дескать, все кинутся собирать, а он тем временем уйдет. Но нет, никто не польстился на окровавленные трешки и пятерки. Погоня не прекратилась. И тогда Урсулов вынужден был бросить свою сумку с пятьюдесятью тысячами рублей. Ее уже после нашли, когда преступник, вскочив в машину, уехал — успел все-таки.

Барицкому тоже удалось уйти. Перемахнув через какие-то заборы, проскочив через дворы, переполошив всех собак в поселке, он как сквозь землю провалился. Не нашли его в ту ночь.

Первым, как мы уже говорили, с места преступления бежал Димитров. Он бежал огородами, пустырями, потому что отныне вынужден был опасаться каждого встречного. Потом уже, войдя в город, шагая ночными переулками в тени деревьев, чтобы не попадать под свет фонарей, он думал только об одном: куда? Три часа ночи, небо на востоке начинает светлеть, скоро пойдут трамваи, город оживет, улицы наполнятся прохожими... Куда же ему деваться? Домой нельзя — это он решил сразу. Мысленно перебирая знакомых, приятелей, Димитров понимал, что никто из них ему не поможет. Не те люди, не те отношения — все было построено на расчетах. И тут он вспомнил про Олега Берсона.

Надежды Димитрова оправдались — Берсон хотя и встретил его настороженно, но не прогнал, более того, вызвался помочь. Димитров торопливо рассказал, как он дрался с несколькими милиционерами, защищая подходы к Дому культуры, как ловко вышибал у них пистолеты, как перебросил их всех через себя и скрылся. Берсон слушал, кивал головой и хмурился.

— Снимай штаны, — сказал он наконец. — Они в крови.

— И верно! Это мы охранника уговаривали. Такой, гад, живучий оказался! — нервно хохотнул Димитров. — Слушай, Олег, что делать? Боюсь, наших там взяли... Домой мне нельзя, а?

— Подумать надо, — ответил Берсон, готовя таз для стирки.

— Что же делать? Что делать? — Димитров ходил из угла в угол, пока Берсон маленькими, аккуратными ладошками застирывал кровавые пятна на его брюках. — Слушай, давай вместе на Север, а?

— А зачем вместе? — резонно спросил Олег. — И вообще зачем на Север? Иди на городской пляж и лежи там. На месте преступления тебя никто не видел, чего тебе бояться?

— А что! — в глазах Димитрова вспыхнула надежда.

Берсон лукавил. Он понимал, что так просто Димитрову не отделаться, что остальные преступники выгораживать его не станут. Но Берсон не знал всего случившегося, и только этим можно объяснить, что он не выпроводил приятеля со двора. А все его «добрые» побуждения объяснялись очень просто: вдруг Димитров пригодится, вдруг какая деньга от него перепадет — человек он хотя и недалекий, но нужный. И Берсон даже вызвался сходить к Димитрову домой, разузнать, как и что.

Димитров не верил Берсону, но не было у него сил оставаться одному в неизвестности. И он, пропустив Берсона на сотню метров вперед, увязался следом. Вместе их и задержали. Недалеко от дома Димитрова.

В это время Барицкий сидел на чьем-то чердаке, зарывшись в солому и обхватив двумя руками старый портфель с деньгами. Чутко прислушивался к малейшим звукам во дворе, на улице. Тишина. Пахло сухой травой, теплым, нагретым солнцем деревом. Где-то на соседнем дворе кукарекал петух, еще дальше раздавался ленивый лай собаки. К утру послышались людские голоса, у водопроводной колонки звенели ведра, в жестяное дно с напором била струя воды...

Хотелось пить. Во рту пересохло. Барицкий водил сухим языком по губам и думал, как ему быть дальше. Он не знал, на чьем дворе нашел убежище, на чей чердак забрался. Перебирал разноцветные тугие пачки денег, пересчитывал их, гладил, вынимал из портфеля, опять запихивал туда, словно опасаясь, что кто-то наблюдает за ним, оттирал с пальцев подсохшую кровь, пытался счистить пятна с брюк и тут же бросал это занятие, понимая его бесполезность. Из доносившихся с улицы разговоров узнал, что об ограблении известно в поселке и что кто-то задержан. Подумал, что его портреты уже висят на всех углах, что вокзал и автостанции перекрыты и стоит ему лишь появиться на улице, как его тут же опознает первый прохожий... И Барицкий, сорокалетний, с потрепанной физиономией и скорбным пакостливым взглядом, начал понимать, что деваться ему некуда.

На следующую ночь он спустился с чердака, пробрался к воде и тщательно отмыл нож, чтобы на нем не осталось ни малейших следов крови. А еще через сутки, прихватив десять тысяч рублей, покинул чердак. Заприметив место, выбросил нож. Расчет Барицкого был уж куда как прост: вот найдет милиция нож, исследует и скажет, что, дескать, поскольку на нем следов крови не обнаружено, то и участия в преступлении Барицкий не принимал, а все злодейство совершил Урсулов. А если бы Урсулова вообще пристрелили во время погони...

Посидев час-другой в овраге и тщательно взвесив все «за» и «против», он поднялся и направился в областное управление внутренних дел. Да, явка с повинной. Не знал тогда Степан Барицкий, что охранник Василий Шишман жив, что Анатолий Берневега тоже выживет...

В управлении вначале даже не поверили. В самом деле, подходит к дежурному помятый мужичонка, весь какой-то несчастный, жалко смотреть, и заявляет, что фамилия его Барицкий, зовут Степаном и что хочет он покаяться в преступлении. А в доказательство того, что не врет, показывает десять тысяч рублей и говорит, что у него еще есть два раза по столько...

Дольше всех продержался Урсулов. Месяц продержался. Это был месяц беспрерывной гонки, прятания в самых темных углах, какие только можно себе вообразить — вокзальные туалеты, вагоны товарняков, кузова случайных машин, лесопосадочные полосы у дорог...

Казалось бы, деньги есть — живи, радуйся. Вот она — та самая жизнь, к которой ты стремился. Жизнь без обязанностей, свободная... Ан нет. Оказывается, она не так уж свободна. Раньше думалось: были бы деньги, остальное приложится. А на деле ничего к ним не прикладывалось — ни счастья, ни довольства.

Удрав на машине с места преступления, он примчался к себе домой.

— Давай одежду! Быстро! — крикнул перепуганной жене.

— Что случилось?

— А то и случилось! Взяли ребят!

Жена завыла, запричитала, но проявила завидную сноровку, и уже через несколько минут Урсулов бежал со двора переодетый, на ходу застегивая пуговицы. Он добрался до станции Одесса—Пересыпь, прыгнул в вагон какого-то проходящего мимо товарного поезда и сидел в нем, пока поезд не остановился. Дальше ехать по железной дороге побоялся, отправился на автовокзал, переночевал там. Утром на автобусе добрался до Умани, и снова ночевки на вокзалах, в придорожных копнах... К концу месяца главарь добрался до Белой Церкви, надеясь оттуда проскочить в Киев: город большой, там найти его будет трудно. Урсулов опять решил прибегнуть к помощи товарняков, такой способ передвижения казался ему безопаснее. Правда, на товарных станциях не положено быть посторонним, его все гнали — стрелочники, дежурные, сцепщики вагонов. Он уходил от одних и попадался на глаза другим и вскоре уже всех остерегался. От прежнего гонора не осталось и следа.

На одной из станций, вынырнув из-под вагона, он вдруг увидел идущих ему навстречу милиционеров — случайных постовых, для порядка решивших пройти по товарной станции. И тут выдержка изменила Урсулову, он бросился удирать по бесконечным переплетениям железнодорожных путей, по шпалам, стрелкам, нырял под вагоны, проскальзывал между колесами, падая и поднимаясь. Если бы он оглянулся, то увидел, что никто за ним не гонится, никто даже не обратил на него внимания. Но оглядываться не было времени.

Обессилев от бега, он зацепился штаниной за стрелку и упал. В этот момент состав дернулся и колеса медленно, страшно медленно проехали по ногам Урсулова. Весь состав прошел, а он лежал с внешней стороны путей и смотрел на свои отдельно лежащие ноги.

Потом уже, в киевском следственном изоляторе (как видите, до Киева он все-таки добрался), Урсулов написал заявление о явке с повинной. Да, он тоже повинился. Чего не бывает, а вдруг поможет.

Во время суда он пользовался своеобразной привилегией — отвечать на вопросы сидя. Так же неподвижно сидя у самой стены, откинувшись в угол, кривя безжизненные губы, он слушал бессвязные, отрывистые слова Барицкого, вдохновенную ложь Димитрова, вдумчивые и печальные ответы Кичука, надсадное возмущение Берсона, которого, видите ли, посадили на одну скамью с этими грабителями... Слушал и пощипывал свои усики. Понимал — дело плохо.

...С фотографии смотрит молодой парень с грустным, чуть ироничным, каким-то немилицейским взглядом. Нет в нем требовательности, жесткости, готовности немедленно куда-то бежать, кого-то задерживать. Спокойный внимательный взгляд. А если уж говорить о готовности, то она скорее внутренняя, за ней прежде всего убежденность, а не показное усердие. Это Плыгун Николай Васильевич.

Одно время Николай с женой Надей и двумя сыновьями снимал комнатку в небольшом доме невдалеке от райотдела милиции. Что интересно, в первый год Николаю пришлось сменить в двери несколько электрических звонков: перегорали. И не потому, что качество у них было неважное. Каждый раз, когда требовался надежный человек, начальство, не раздумывая, посылало за Плыгуном. И неважно, его ли дежурство было в тот день или нет. Знали наверняка: если Плыгун дома, то через пять минут прибудет в полной готовности. А если дома никого не оказывалось, звонили подолгу, думали, может, спит Николай. Вот и перегорали звонки.

Неважное тогда у Плыгунов было жилье, тесное, низкое. Да и дорогое. Но Надя рассказывает о той комнатушке, о перегоравших звонках как о самом светлом, что было в ее жизни...

Теперь Надя с детьми живет в большой трехкомнатной квартире на окраине города. Хорошая квартира, но кажется какой-то неуютной, гулкой. Не все еще в ней подогнано, подкрашено, кое-где дует. В пустой комнате перед телевизором сидят на одной табуретке двое молчаливых ребятишек — Коля и Сережа. На одном — форменная фуражка отца, на другом — форменная шапка. И фуражка, и шапка почти лежат на плечах у детей, но они этого не замечают, сидят, уставившись в экран телевизора. Там скачут обезьяны в передниках, крутят педали медведи, корчится от хохота клоун — мальчишки на все это смотрят серьезно и как-то отрешенно.

— Год уже прошел, а они все спрашивают, когда отец вернется, — говорит Надя. — Отвечаю им, что, мол, когда подрастете, тогда и вернется. Наверно, это не самое лучшее объяснение, но я ничего другого не могу придумать. А они каждый день подтягиваются, на цыпочках стараются ходить, все подрасти торопятся. И все спрашивают... Как-то не сдержалась, ответила, что никогда не вернется. Расплакались, не поверили. Теперь вот фуражку и шапку Николая не снимают, чуть не засыпают в них. Сколько с Николаем мечтали о квартире, и вот она... Пусто как-то... И в квартире пусто, и в душе. А ведь Николай удачливый был, все у него получалось, только уставал сильно. Но работу не хотел менять, работа нравилась... С ребятами дружил. Сыновей очень любил, все свободное время с ними возился...

На семейном снимке Николай изображен с Надей и детьми. Уголок парка, солнечный день, густая листва деревьев. Николай чуть улыбается в усы. Тихое, неброское счастье исходит от этого снимка. Такое ощущение, что жизнь только начинается и столько еще всего впереди...

Это был последний его снимок.

Николай Плыгун родился в селе Беркозовка Каневского района Черкасской области. Там же закончил школу-восьмилетку, работал в колхозе.

Непримиримость к людям чуждой нам морали — это качество Николай усвоил с детства, и оно всегда помогало ему принимать решения в самых сложных, отчаянных положениях. В ту ночь именно непримиримость толкнула его в темноту здания. Положение он оценил четко и недвусмысленно: там сейчас не просто плохие люди, там враги. Личные враги, которых ненавидишь, которые ненавидят тебя. И схватка с ними — это не просто должностная обязанность, в этой схватке он, помимо прочего, должен отстоять свои убеждения, свое человеческое достоинство.

Для Павла Кравцова пистолет не был предметом первой необходимости. Не в оружии была его сила, не к пистолету прибегал он в самые трудные моменты. И в этом причина того, что цветы к его могиле принесли не только друзья, не только рабочие завода, где он когда-то трудился, которые рекомендовали его в милицию. Цветы принесли даже те, кто не без его помощи оказался на какое-то время в местах лишения свободы. Нет, они не выступали на траурном митинге, они пришли молча и молча ушли.

Тринадцать ножевых ран нанесли преступники Павлу Кравцову. Его ладони сплошь изрезаны — видно, он хватался за ножи преступников. Потом уже установили, что он вырвал дверную ручку и какое-то время дрался этим кусочком металла. Урсулов обмолвился на суде, что, будь у Кравцова в руках хотя бы табуретка, он бы искрошил их всех...

Павел Кравцов начинал с ремесленного училища, где он получил специальность слесаря. Потом работал на автосборочном заводе, быстро освоил профессию, стал одним из лучших специалистов предприятия, ему присвоили высший разряд. Но работа не могла поглотить всех его сил, интересов, увлечений. Он щедро отдавал себя общественной деятельности, организовал на заводе спортивные секции, занимался парашютным спортом.

Когда наступило время служить в армии, Павел Кравцов пошел в военно-воздушные войска, стал десантником. Вот какое письмо прислал его родителям командир части:

«Мы рады сообщить вам, что ваш сын, Кравцов Павел Ивлевич, несет службу с честью и достоинством. Преодолевая трудности, он все свои силы и знания отдает повышению боевой готовности части. Ваш сын — отличник боевой и политической подготовки, выдержал испытания на звание специалиста второго класса, стал кавалером пяти знаков солдатской доблести, является одним из лучших парашютистов части. Боевые товарищи любят вашего сына за трудолюбие и простоту. Мы благодарны вам за воспитание замечательного человека, до конца преданного Родине патриота».

Вернувшись из армии, Павел Кравцов снова поступил на завод. Вскоре он стал членом цехового комитета комсомола, его избрали в районный штаб «Комсомольского прожектора». В общежитии завода ему доверили пост председателя бытового совета. Он стал также нештатным оперуполномоченным по делам несовершеннолетних отдела уголовного розыска при Ленинском районном отделе внутренних дел. А через некоторое время пошел работать в милицию.

В Ленинском районном отделе внутренних дел Одессы хранится один снимок. На нем изображен залитый солнцем двор райотдела. Полно народу, все оживлены, куда-то торопятся, спорят на ходу. И среди всех, конечно же, Павел Кравцов и Николай Плыгун. Они вроде затерялись среди товарищей, их не сразу и увидишь, но они здесь, во дворе райотдела.

Качество снимка неважное: резкость грешит, и контраст слабоват, но именно эти недостатки придают ему какую-то убедительность, достоверность. Кажется, что снимок сделан минуту назад, что все эти люди и сейчас еще во дворе, что достаточно выглянуть из окна — и можно любого увидеть, окликнуть.

Это не ложное чувство. И Павел Кравцов, и Николай Плыгун незримо присутствуют среди друзей, которые во всех своих поступках, решениях, сами того не замечая, сверяются с мнением погибших. «Павел был бы против», «Николай бы так не поступил» — этих слов никто не произносит, но их смысл в самом климате коллектива.

А недавно два переулка, расположенные рядом с райотделом внутренних дел, были переименованы. Назывались они довольно уныло — Заливные. Специальным решением Одесского горисполкома Первый Заливной переулок переименован в улицу имени Николая Плыгуна, а Второй Заливной — в улицу имени Павла Кравцова. Улица Плыгуна выходит прямо к зданию Ленинского райотдела милиции, а улица Кравцова начинается от автосборочного завода, где Павел когда-то работал. По рекомендации этого заводского коллектива и пошел он служить в милицию.

Content

Пронин Виктор Алексеевич Явка с повинной

В. А. Пронин Явка с повинной

ЯВКА С ПОВИННОЙ

Странный посетитель

Показания Владимирова

Тупик

Неожиданность

«Маленькие слабости»

Из показаний Николая Паденчука

Из показаний матери Паденчука

Из показаний представителя комбината

Из показаний жены

«Красивая» жизнь

Убийство

Из показаний Николая Паденчука

Кошмары

«ВСЕ ПРАВИЛЬНО...»

СОБАКА — ЭТО ХОРОШО!

История первая. Джек

История вторая. Тимка

История третья. Рей

ОЧЕНЬ МНОГО ДЕНЕГ

НИКУДА НЕ ХОДИЛ, НИКОГО НЕ ЛЮБИЛ...

ПУТЬ К СЕБЕ

НЕ ПРОСТО СХВАТКА...