Максим Кабир, Александр Матюхин, Дмитрий Костюкевич, Владимир Чубуков

Кровавые легенды. Европа

В бронзе. Интерлюдия

Работа Славы заключалась в том, чтобы стоять не шевелясь и смотреть на храм. Храм был красивым, Слава не жаловался. Компактный, изящный, с треугольным фронтоном. С фронтона мягко улыбался ангел. По утрам Слава, еще не вошедший в роль, подмигивал небожителю. За церковью и старинными особняками текла река.

Примерно раз в час Слава менял позу, но для большинства туристов, топчущих булыжную мостовую, был мертвым, вернее неодушевленным.

С возвышения, скосив глаза, он созерцал макушки людей, бредущих к площади, рыбному рынку или к гавани. Канал облепили лоцманские дома и склады с узорчатой кирпичной кладкой и подкопченными фасадами. К зеленоватым водам сбегали лесенки. По ним спускались любители селфи со всех концов света и иногда — неудачники вроде Славы, желающие утопиться в реке, которая лизала осклизлые плиты и резвилась, вспоминая что-то хорошее, например наводнение 1962 года, погубившее более трехсот человек.

Но в рабочие часы Слава не видел реку. Кругозор ограничивался макушками туристов, ближайшей скамейкой, храмом, открытой закусочной.

День был ясный, с канала дул свежий ветерок. Солнечные лучи преломлялись в окнах собора, нагревали черепичные крыши, ласкали блестящее, бронзового цвета лицо Славы. Бронзовым он был от кончика шляпы до украшенных бантами туфлей. Туфли перетекали в полуметровый постамент, тумбу, визуально являясь с ней одним целым.

Слава был статуей.

У его подножия компания спорила на языке Гейне, Бетховена, Эйнштейна. В школе Слава учил английский — ну как «учил»… Прятался на задней парте, мечтая слиться с вешалкой, с ромбами обоев. Не трогали бы. Маму ошарашило его решение стать актером. Славик? На сцене? Да он при публике и не пискнет!

Туристы сновали внизу. Кеды, кроссовки, туфли проходили по Славиной тени. Сегодня тень облюбовал толстый бюргерский кот. Расселся: кто кого пересидит?

Пересидеть Славу было невозможно в принципе.

— Geh weg[1]. — Это притопнул, отогнал кота молодой священник. Раннюю лысину венчала шапочка с короткими полями, похожая на распиленную планету Сатурн. Священник оглядел «статую» пристально. Под мышкой он нес потрепанную книгу.

Подошла вплотную парочка влюбленных, пытающаяся понять, из чего изготовлена статуя. Слава выждал паузу и сделал эффектный реверанс. Девушка радостно взвизгнула. В коробку под постаментом посыпались монетки.

Шестой месяц работы, подходящей человеку, практически не знающему немецкий. Маме он сказал, что зарабатывает актерством. Она оценила фотографию, где сын был при параде. Костюм Слава перешивал сам, собственноручно клеил проволочный каркас, фиксируя складки, чтобы ветер не трепал полы «бронзового» платья. Наносил парафин и краску. Узор на рукавах казался высеченным.

Одежда идеально сливалась с кистями, шеей, с деревянной подставкой. Кафтан-жюстокор, блуза, кюлоты до колен. Конечно, парик, курчавый и пышный, и накладная борода.

Слава успел побывать Храбрым Портняжкой, бароном Мюнхгаузеном и господином Корбесом. Нынче изображал локальную знаменитость — колдуна Якоба фон Зальма. Городская комиссия, которой уличные актеры отчисляли двести евро в год, поощряла роли местных исторических персонажей.

Пчела села «статуе» на воротник. Слава повел плечом. В поле зрения оказалась скамейка в метре от постамента. Молодой священник сидел на ней с открытой книгой в руках и шляпой на коленях, его лысина блестела. Вдруг, откашлявшись, священник по-русски, без акцента, негромко, но так, что Слава прекрасно слышал каждое слово, начал читать вслух.

Максим Кабир

Максим Кабир

Абракадабра

Надя вышла из пивной в полночь, трезвая и раздраженная. Присутствие на ежемесячных корпоративных вечеринках было обязательным условием торговой компании, точнее прихотью босса-самодура. Они включали в себя попытки накачать непьющую Надю пивом и настойками и утомляющий флирт со стороны балагура-аудитора. Уйти раньше остальных означало попасть в немилость.

В кругу света у пивной заряжались «Старопраменом» белые воротнички. Но стоило Наде юркнуть за угол, как шум голосов стих. Пражский район, названный в честь гуситского полководца, приютивший бренные останки Франца Кафки, уснул стоймя, смежив веки за зарешеченными очками окон. В узком пространстве меж рядами бежевых зданий шлепанье подошв о брусчатку звучало особенно громко. Показалось, кто-то скорчился за припаркованным автомобилем. Надю обуял приступ паники, как всегда молниеносный и необоснованный. Она пожалела, что отмела предложение аудитора проводить ее.

Ускорив шаг, Надя выбралась к широкой улице Сейфертова, где шуршали на ветру деревья и за ступенчатым монолитом барочных зданий вздымался перст Жижковской телебашни. На остановке компания парней заливалась смехом и ликером. Надя встала в сторонке. Простор и камера наблюдения на фасаде аптеки угомонили шалящие нервы. Она напомнила себе, что Прага считается одним из самых безопасных европейских городов, что, эмигрировав сюда из Краснодарского края, она ни разу за семь лет не подвергалась опасности. Не считая опасности сломать запястье, врезав аудитору по морде.

Булькнуло сообщение от Марии: «Не дождусь тебя, засыпаю, утром все расскажешь». Парни — судя по долетающим репликам, поляки — заинтересовались одинокой девушкой.

«Даже не думайте», — осекла их Надя телепатически. Мускулистый молодчик двинулся к ней, держа за горлышко зеленый пузырь «Божкова».

— Оставь ее в покое, Лешек, — сказал молодчику более трезвый товарищ. Польский язык был кузеном чешского, а «чештину» Надя знала в совершенстве.

«Верно, Лешек. Оставь в покое».

Лешек, вероятно, и сам осознал, что слишком пьян для флирта. Подошел ночной трамвай. Полякам он, хвала небесам, не подходил, и Надя впорхнула в вагон.

Несовершеннолетняя парочка целовалась, повиснув на поручнях. Других пассажиров не было. Надя заняла место в хвосте. Уставилась в телефон. Двери начали закрываться. Кто-то проскользнул в них в последний момент. Трамвай тронулся, покатил мимо украшенных лепниной зданий и недорогих магазинов. Четвертый пассажир в вагоне устроился напротив Нади, через проход. Мужчина! В поле зрения попадали ноги, плотно облепленные черными штанинами, стоптанные туфли на каблуках, вызывающие ассоциации с обувью для латиноамериканских танцев. Надя ощутила на себе пристальный взгляд. Она поерзала, но продолжала скролить новостную ленту. Большой палец автоматически жал на сердечки, тянулись вереницей котята, пироги, панды, пляжи с пальмами. Надя положила ногу на ногу — мужчина напротив сделал то же самое. Она поменяла позу. Он в точности повторил ее движения.

«Как смешно!»

Надя посмотрела в окно позади себя, притворившись, что любуется громадой отеля Ольшанка, и поймала отражение мужчины в залепленном стикерами стекле. Он так же перегнулся к окну, зеркально копируя Надину позу. Глупый пересмешник в не менее глупой одежде — облегающем черном трико.

Надя обернулась, негодуя, и удивленно втиснулась в жесткую спинку сиденья. Лицо мужчины, теперь обращенное к ней, было покрыто толстым слоем грима. На белом фоне яркими угольными мазками выделялись напомаженные губы, резкие молнии нарисованных бровей и густо подведенные карандашом глаза. Довершали картину лайковые перчатки и комичная шляпа детского размера, зафиксированная на макушке с помощью резинки.

«Мим!» — Надя расслабилась. Один из бесчисленных уличных артистов, развлекающих пражан и гостей столицы. Позавчера на Вацлавской площади у нее возникли проблемы с двойником Чарли Чаплина, цыганящим деньги. Пришлось послать назойливого попрошайку по известному русскому адресу.

— Добрый вечер, — буркнула Надя и собиралась вернуться к ленте, но мим резко поднял руки, сложил из пальцев рамку и, заключив в нее попутчицу, издал звук, имитирующий щелканье фотоаппарата. Черные губы растянулись в улыбке. Надя принужденно хмыкнула. Удерживая ее внимание, чудак достал из рукава белый квадратик. Потряс, подул и подал вещицу Наде. Это была полароидная фотография, не успевшая проявиться или же бракованная. Надя посмотрела по сторонам, словно искала совета. Подростки хихикали в другом конце вагона, поглощенные пубертатной страстью.

— Спасибо. — Надя положила фотографию на бедро. Порылась в кошельке и подала миму горстку монет. Он выпучил глаза в притворном восхищении. Взял кроны и по очереди забросил их себе в рот. Замотал головой — голова зазвенела, как копилка. Надя поощрила шоу смешком и опустила глаза в мобильник. Проплыли снимки с тренажерного зала, видео с концерта Стинга, рецепт шоколадного торта, ноготочки. Трамвай подкатил к Ольшанской, чтобы высадить влюбленных подростков. Надя осталась наедине с мимом.

Она подавила зевок, думая о том, что снова не выспится нормально. Взгляд остановился на попутчике. Мим показывал ей руку, обернутую платком. Надя досадливо скривилась. Непрошеное представление начало утомлять. К тому же она заметила, что трико мима заляпано грязью. Кучерявые волосы сальные и свивающиеся, как проволока. Прилипшая улыбка отдает чем-то нездоровым. Маниакальным.

— Достаточно, — сказала Надя.

В ответ мим сдернул платок. Под ним был голубь. Дохлый голубь. Тушка птицы кишела гнусными личинками, она разложилась настолько, что буквально распадалась в руке.

«Просто отлично, долбаный ты наркоман».

Надя встала и протиснулась к выходу. На периферии взгляда псих покачивался от беззвучного смеха и хлопал себя по животу. До пункта назначения было три остановки, но Надя решила сделать пересадку.

«Черт…» — Она заметила, что квадратик из фотоаппарата моментальной печати приклеился к джинсам, как кусок скотча. Надя оторвала его и хотела выбросить, но застыла с колотящимся сердцем. Фотография проявилась. И на ней была Надя. Голая. Мокрая, будто только что принимала душ. Чуть моложе, чуть худее, с каре, которое носила в середине нулевых.

Голая Надя принимала солнечные ванны на поросшем травой пригорке в двадцати метрах от фотографа.

Надя из сегодняшнего дня, шокированная Надя, узнала это место. Торба-На-Круче. Она не была там много лет, но прежде посещала десятки раз, в том числе — да, голая, прямо из душевой кабины. Всегда одна, и не было рядом никого, кто мог бы запечатлеть на «Полароид» ее наготу.

Надя повернулась и отпрянула, врезавшись в двери. Мим возвышался над ней, ухмыляясь. От него несло забившейся мойкой и псиной. Он вставил в глазницы кроны, монетки радостно подмигивали Наде, ловя свет ламп. Рука в перчатке метнулась к ошарашенной девушке и тут же отдернулась. Посмотрев вниз, Надя увидела, что мим тянет из-под ее футболки алую ткань.

В животе распустился цветок невыносимой боли. Надю словно наизнанку выворачивало. Она попыталась кричать, окликнуть водителя, но голосовые связки не подчинились. Рывками, утирая со лба пот преувеличенным жестом, мим тащил из-под Надиной футболки метры алой ткани, которые ложились у его ног. А потом туда же стали падать липкие сизые жгуты, и вонь заполнила вагон. Надя сползла по дверям, скорчилась на ступеньках и смотрела снизу вверх, как мим вытягивает из нее кишки.

«Это сон», — подумала она. И внезапно узнала человека, прячущего лицо под слоем грима, глаза — под никелевыми кругляшами.

— Ты… — просипела она.

Мим притиснул к груди гирлянды ее внутренностей и принялся скручивать их и связывать, делая из кишки собачку. Надя умерла до того, как остановился трамвай.

* * *

Давным-давно одна девочка подружилась с волшебником. Девочку звали Лиза, ей было девять, а волшебнику — сколько? — лет тридцать. Или лет триста? По волшебникам ведь и не скажешь.

В то лето в доме Лизы жил дракон. Он приехал в приморское захолустье строить турбазу и околдовал Лизину маму. Мама ослепла и не понимала, что дракон покрыт чешуей, отвратительно рогат и изрыгает из зловонной пасти пламя.

Это был не первый рогатый дракон, которого добрая мама приютила, но, пожалуй, худший. Если колдовское зелье усыпляло маму, дракон сосредотачивал внимание на Лизе, интересовался, почему Лиза такая мелкая, надоедливая и тупая, и больно ее щипал. Он съел Барсика: Лиза сама этого не видела, но Барсик пропал в день, когда дракон был особенно пьян и свиреп.

Лиза ждала октября. В октябре туристы, сезонные работники и огнедышащие драконы покидали городок. Увы, никуда не девались гоплины — болтливые соседи и отдельные учителя, которые не верили, что Лизина мама — зачарованная принцесса, и обзывали ее пьяницей и шалавой.

Лиза ненавидела гоплинов. За санаторием был уединенный клочок суши, слишком грязный, чтобы привлекать отдыхающих. С бетонной трубой, торчащей из пригорка, и кучами гниющих водорослей. Лиза написала маркером на трубе: «Гоплинам в ход запрешчен», — и объявила этот смердящий тухлыми моллюсками уголок своим королевством. Она приходила туда смотреть на волны, говорить с чайками и перебирать гальку. Там она познакомилась с волшебником.

Волшебники изредка забредали в приморскую глушь развлекать курортников. Лиза, неглупая, понимала, что почти все они — обычные люди. Но ее личный волшебник обычным не был. Он творил чудеса на центральной площади возле почтамта. Клоун, который пытался с ним конкурировать, признал поражение, повесил поролоновый нос и убрался к автовокзалу.

Волшебник выставлял на тротуар кассетный магнитофон и под песни из мультфильмов развлекал взрослых и детей. Монеты благодарно звенели, падая в шляпу, шуршали рубли. Как-то раз он подарил Лизе тряпичную розу. Волшебную, безусловно, розу. Когда было совсем грустно, Лиза ее прижимала к щеке — и слезы волшебным образом высыхали.

— Приветствую вас, юная леди! Не помешаю своим присутствием?

Лиза вздрогнула, обернулась — от сердца отлегло. Это волшебник заглянул в ее королевство. Вместо мантии — легкая белая кофта и джинсовые шорты. Прибой омывал босые ноги, «вьетнамки» свисали с пальца, а старенький рюкзак — с плеча. Просоленный ветер теребил длинные каштановые волосы волшебника. Его лучистые голубые глаза выдавали родство с каким-то морским царем. Главными приметами настоящего волшебника были клинышек бороды и тонкие, загнутые вверх усы. Такую бороду, такие усы носили лишь мушкетеры и маги.

— Здравствуйте, — сказала Лиза, заволновавшись. — Не помешаете. — Раньше волшебник ей подмигивал, но он подмигивал всем детям и розы дарил многим. Теперь он обращался непосредственно к ней. Да еще и «юной леди» назвал. — А я вас знаю. Вы — волшебник, да?

— Вы меня раскрыли! — Волшебник поклонился. Лиза хихикнула. — Вариозо Спазмалгон Третий. Чародей в четвертом поколении!

— А почему тогда третий?

— Напутали в паспортном столе. — Волшебник поднял ногу и застыл, озирая замусоренный берег. — Вы позволите мне подойти или эта территория предназначена исключительно для грустных девочек?

— Подходите, конечно. — Лиза пододвинулась, задумавшись: как волшебник понял, что она грустная? Неужели читает мысли? Что ж, ничего удивительного. Он на то и волшебник.

Вариозо Спазмалгон Третий пошлепал к ней, переступая через острые камни, и присел рядом, по-стариковски кряхтя. С близкого расстояния он был еще красивее.

— Я тоже вас узнал, юная леди. Мы уже встречались.

— Да, вы подарили мне цветок. Вы не колдуете сегодня?

Волшебник печально вздохнул.

— Собирался колдовать, но выяснилось, что я потерял свою магическую конфету. А без магической конфеты — какое колдовство? — Он хитро зыркнул на Лизу. — Постойте-ка! — Волшебник протянул руку и вынул из-за ее уха шоколадный батончик. — Где же ты был, калорийный негодник? Все нервы мне истрепал!

Лиза заулыбалась, позабыв о драконе и синяках под одеждой. Волшебник порвал упаковку и принялся уминать шоколад. Сказал с набитым ртом:

— Там есть еще одна. Угощайтесь.

— Где? — Лиза потрогала ухо.

— Разрешите… — Волшебник нагнулся. Батончик прятался за другим ухом.

— Я не ела ничего вкуснее, — призналась Лиза, наслаждаясь вкусом шоколада, орехов и нуги. Волны шипели, окатывая берег пеной.

— Их делают бурундуки из Бурунди, — объяснил Вариозо Спазмалгон Третий. — Или Бургундии, я слаб в географии и бурундистике. В супермаркете таких не купишь. — Он облизал пальцы. — Чувствуете, как испаряются ваши проблемы?

Лиза прислушалась к ощущениям. Она покачала головой.

— Нет, дядя волшебник. Шоколадка мне не поможет.

— Запущенный случай. — Вариозо Спазмалгон Третий огладил бородку. — Боюсь, чтобы подобрать лекарство, я должен ориентироваться в симптомах.

— В чем?

— Должен знать, что у вас приключилось.

Лиза поколебалась и рассказала волшебнику о зачарованной принцессе, огнедышащем драконе, гоплинах и пропавшем Барсике. Волшебник слушал так внимательно, как ни один взрослый до него.

— Дракон… — изрек он, когда Лиза выговорилась. — С драконами я сталкивался — та еще морока, доложу я вам. Сорока мороку принесла из Марокко. Вы папе жаловались?

Лиза не знала своего папу, о чем и сообщила Волшебнику.

— Придется мне на время стать вашим папой. — Слова эти согрели Лизу, как горячая ванна после прогулки по морозу. — Драконы… законы… самогоны… понимаете, юная леди, драконы вовсе не так страшны. Хорохорятся, пока им не стукнуть по носу. — Он сжал кулак. Сжала кулак и Лиза. Волшебник засмеялся и вдруг чмокнул Лизу в запястье. Прежде чем она успела смутиться, сказал:

— Есть у меня средство против драконов. Бронебойное. Горькая дрянь, но эффективная.

— Яд? — Лиза замерла.

— Нет-нет, ядом дракона не взять. Это эликсир… кассир… мессир… Выпьете его и никогда больше не будете бояться драконов. А если их не бояться, они превращаются в мопсов. Отвернитесь-ка.

Лиза повиновалась. Под боком Вариозо Спазмалгон Третий зазвенел содержимым рюкзака.

— Юная леди, ассистируйте. У вас в джинсах, сзади…

Лиза сунула руку в карман и извлекла, поражаясь, металлическую рюмку, которой в ее карманах отродясь не было.

— Спасибо, великолепно. — Волшебник забрал находку. Что-то забулькало. — Абракадабра, швабра-чупакабра, другу надо мне помочь, прочь дракон, и гоблин прочь!

— Можно смотреть? — заерзала Лиза.

— И смотреть, и пробовать! — Волшебник торжественно вручил Лизе рюмку. В ней плескалась темная жидкость, пахнущая дубом, лекарствами и домашними ссорами.

— Это что, водка? — скривилась Лиза.

— Отдайте! — резко сказал волшебник. — Отдайте, раз считаете, что я налью ребенку водки… фотки… колготки!

— Простите, простите! — затараторила Лиза. — Я такая глупая! Водка прозрачная, а не коричневая!

Волшебник смягчился.

— Запах такой, — пояснил он, — потому что в эликсире содержится кровь дракона из второго вагона. Не буду врать, это не пепси-кола. Но результат не заставит себя ждать. Рискнете или снова всплакнете?

— Рискну. — Лиза коснулась губами железной кромки.

— До дна, иначе не сработает.

Лиза опустошила рюмку. Словно впустила в себя лаву. Жидкость обожгла глотку и желудок. Лиза закашляла. Выпитое просилось обратно.

— Закусите! — Вариозо Спазмалгон Третий сунул ей шоколадку. Лиза прожевала. Слезились глаза. Похоронно кричали чайки.

— Чувствуете?

— Мне плохо, — просипела Лиза. Арахис застрял в зубах, нуга приклеивала язык к нёбу.

— Прилягте… — Волшебник уложил ее на одеяло волглого ила. — Кровь дракона убивает ваш страх. Ох и ах. Дышите. Не шуршите. Уже лучше?

— Да, — сказала Лиза, хотя лучше не становилось.

— Хотите спать?

— Наверное…

Чайки вопили внутри ее черепной коробки, как в гнезде. Тьма накатывала подобно волнам.

— Дядя волшебник…

Она увидела перед собой не одно, а целых три лица: с усиками и бородками, лица плавали в воздухе по часовой стрелке, беззвучно шевелились рты. Чьи-то пальцы завозились с молнией на ее штанах.

— Ох, — сказала Лиза и провалилась в беспамятство.

Очнулась она в сырой бетонной трубе, голая и истекающая кровью. Волшебник исчез.

* * *

Впервые Лиза попала на Холм в 2002 году. Прошло три года с тех пор, как ее, обнаженную и грязную, обнаружили курортники. Она ковыляла по пляжу, бормоча что-то о друге-волшебнике. Кровь текла по ногам. Лиза не помнила, что с ней случилось после того, как магический эликсир обжег желудок. Внутри все болело.

Милиционеры расспрашивали о Волшебнике. Мама постоянно плакала, просила прощения и целовала Лизе пальцы. Она прогнала огнедышащего дракона и не открывала ему, когда он пару раз приходил, угрожал расправой и кидался в окна камнями. Магический эликсир сработал. Мама выздоравливала одновременно с Лизой. Она завязала с алкоголем, продала дом и перевезла дочь в Краснодар. Огнедышащий дракон, наклюкавшись, пошел купаться в море и утонул. Драконы — дрянные пловцы.

Лиза не сразу поняла, что Вариозо Спазмалгон Третий был плохим. И вовсе никаким не волшебником. Из подслушанных разговоров она узнала: были и другие жертвы. Дети, над которыми он выругался.

Его так и не поймали. Трах-тибидох-тибидох.

Как-то Лизе приснилось странное чаепитие: она сидела за длинным, накрытым черной скатертью столом в компании незнакомых девочек, ее ровесниц. Игрушечную посуду заполнили песок и морские ракушки. Девочки и сама Лиза были густо накрашены косметикой, как взрослые.

Во главе стола восседал Вариозо Спазмалгон Третий. Во фраке и цилиндре, при комично огромной канареечно-желтой бабочке. Белки его глаз были розовыми, радужки — алыми, в зрачках плясали отсветы пламени. Он взирал на девочек как сладкоежка на пирожные. Выкрашенные смолой губы растянулись в самодовольной ухмылке, демонстрируя черные десны, набитый треугольными акульими зубами рот. Лиза описалась во сне.

Время шло, Лиза взрослела, образ насильника стирался из памяти. Она училась в седьмом классе и не верила больше в драконов, магов и зачарованных принцесс. Но поздно вечером в январе из спальни подружки, у которой она осталась ночевать, Лиза перенеслась в ясный летний день. На — с большой буквы — Холм.

У подружки, Катюши, был компьютер. Катюша, заговорщически хихикая, запустила ролик. Студентки выпивали на кухне и задирали майки с лифчиками. Лиза краснела от смущения, но притворялась, что ей не впервой смотреть такое. Когда на экране возник полностью голый парень, перед глазами полыхнуло: точно умноженная втрое вспышка фотоаппарата ослепила Лизу. Она заморгала, помассировала веки. Мир заново обретал четкость и цвет. Но это был уже совершенно другой мир. Без компьютера, плаката с группой «Пропаганда», кукол Барби, плюшевых зверей и Катюши. Без стен, пола, потолка.

Лиза по-прежнему сидела, но не на ковре, а на земле. Ноги в фиолетовых Катюшиных тапочках и связанных мамой носках утопали в высокой траве. Было жарко: солнце висело в зените. По голубому небу плыли редкие комковатые облака.

Лиза встала, озадаченно оглядываясь. Куда девался город? Куда девались зима и Катюша? Она вспомнила книги: «Нарнию» и «Волшебника страны Оз».

Она стояла на вершине пологого холма, обдуваемая теплым ветерком. Бескрайнее поле раскинулось вокруг. Пырей и ярутка, сиреневая смолка, желтенькие одуванчики, голубые люпины. И так до самого горизонта.

Лиза вдохнула полной грудью душистые запахи лугов. Пощипала себя, убеждаясь, что не спит, наклонилась и выдернула травинку. Пожевала сочный стебелек. Вкус был самым обыкновенным. Самая обыкновенная капустница спорхнула с цветка. Лиза пошла за ней, как Алиса за Белым Кроликом. Она почти спустилась с холма, но вспышка ожгла сетчатку, заставив заслониться предплечьем.

— Ты чего? Земля, Земля, прием! — Катюша пощелкала пальцами у Лизиного лица. Солистки «Пропаганды» смотрели с плаката. Бабочки были только на мониторе, усеивали обои рабочего стола. Лиза ощупала свои щеки, нагретые солнцем, причмокнула: на языке оставался привкус съеденной травинки. — Ты робот? — забеспокоилась Катюша. — Зависла на целую минуту, я докричаться не могла, думала уже родителей звать.

Минута? Но она провела на Холме как минимум пять минут. Желтая пыльца прилипла к подошвам тапочек.

— Ты меня пугаешь, — сказала Катюша.

— Все в порядке, — соврала Лиза, встряхивая волосами. — Я просто… изображала труп.

— У тебя классно получилось. Только в следующий раз, изображая труп, не сопи так громко!

Если первый раз косвенно был связан с сексом — с реакцией на порнографическое видео, — то второй не имел к половой сфере ни малейшего отношения. Второй раз едва не стоил Лизе сломанных конечностей. Вот Лиза катит на велосипеде по улице Калинина, вот жмурится от вспышки, вот летит головой вперед. Трава смягчает падение. Велосипед остается там же, где асфальт, высотки и дождевые тучи. В Краснодаре, в реальности.

За три месяца, что прошли с дебютного визита на Холм, тут ничего не поменялось. Словно изображение поставили на паузу, а сейчас снова позволили облакам плыть по небу. Лиза мгновенно вспотела. Сняла курточку и бросила ее в траву. Ветерок огладил плечи. Лиза вынула из кармана мобильник — долгожданный подарок от мамы. Зеленый экранчик чернел логотипом «Моторолы», но телефон не реагировал на нажатие кнопок. Намертво заглох.

Как и в январе, Лиза совсем не испугалась. Напротив, ей было ужасно любопытно. И она отправилась утолять любопытство. Примерно полчаса — сказать точно она не могла, так как механические часы перестали работать вместе с сотовым, — Лиза гуляла по лугу. До вспышки, до боли, до того, как она очнулась на обочине, окруженная неравнодушными прохожими, уверенными, что велосипедистка на минуту — да, на минуту! — лишилась чувств, ударившись головой. Лизе еще повезло: при падении она лишь стесала кожу на подбородке и разбила колени.

— А где ваша куртка? — спросил сердобольный пенсионер. — Вы же вроде в куртке были? Не украл ли кто?

Лиза не стала говорить, что куртка осталась на Холме, где вечное лето и вечный полдень.

Мама не поверила ей. Даже когда в третий раз Лиза отключилась в подъезде, приложилась к бетону виском и принесла с Холма симпатичный букет полевых цветов — мама предпочла отмахнуться от доказательств. Выбросила цветы из иного мира в мусорное ведро и отвела дочь к доктору.

— Давай так! — говорила Лиза в приемном покое. — Я вырублюсь, а ты на меня смотри. Я сниму какую-нибудь вещь — вот увидишь, она исчезнет в нашей реальности!

— Конечно, конечно, — поддакивала мама. — Как ты скажешь, родная, только успокойся.

Консультацией у психолога не обошлось. Лизу изучал седовласый московский сомнолог, специалист по расстройствам сна. Ее обклеили проводами: процедура называлась полисомнография. Врачи диагностировали у Лизы нарколепсию — редкое заболевание нервной системы, при котором человек неконтролируемо засыпает. Резкое снижение мышечного тонуса сопровождается слуховыми и зрительными галлюцинациями. Это означало, что в будущем, до полного исцеления, ей нельзя будет не только управлять транспортом, но и плавать. Придется быть предельно аккуратной. В любой момент она может… как ты говоришь, детка? Да, перенестись на Холм. Погулять по лугу.

Лиза больше не пыталась переубедить взрослых. Она завела тетрадь, в которую записывала данные наблюдений.

Сколько бы я там ни находилась, здесь проходит меньше минуты.

Одежда, обувь, содержимое карманов, все, что в руках +

Контролировать перемещение —

Покакать в другом мире +

Бабочки, кузнечики, божьи коровки и т. д. +

Говорящие бобры, Злая Ведьма Запада, Чеширский Кот —

В коробке из-под фена лежали образцы почвы. Меж страниц Роджера Желязны — засушенные растения. Трава, цветы, насекомые Холма ничем не отличались от земных насекомых, цветов и трав.

Развлекаясь, Лиза придумала Принца. Принц был таким стеснительным, что не решался подойти к ней и завести разговор; он наблюдал, прячась. Это он забирал вещи Лизы. Попадая на Холм, Лиза оказывалась в одной и той же примерно точке, но забытые ею курточка, жевательная резинка или специально оставленные носки пропадали. Иногда Лиза обращалась к вымышленному Принцу, пела ему и рассказывала о заботах и тревогах реальности.

Лиза охладела к записям в шестнадцать лет. Ей нечего было писать: на Холме и в окружающих Холм полях вообще ничего не происходило. Разуверившись в принцах, Лиза лишь документировала частоту припадков. Максимальное количество — семь, в 2004-м. В среднем — три-четыре раза за год. Пребывание на Холме никогда не длилось больше получаса — по прикидкам, ведь все телефоны, которые были у Лизы, там глохли. Все мобильники зависали.

Лиза не могла контролировать перемещения или подготовиться к ним. «Вспышки» не зависели от ее настроения, местоположения или менструального цикла. Она попадала в страну вечного полудня из спальни, автобуса, общежития, университетской аудитории. Однажды упала с лестницы и набила шишку, но в целом приступы протекали гладко.

В море Лиза заходила по пояс под присмотром мамы, подружек или, позже, бойфрендов. Путешествия завораживали поначалу, особенно ей нравилось попадать из зимы в лето и нежиться на солнышке, но с возрастом Лиза стала воспринимать Холм как удручающую данность. Она прекратила гулять по душистым лугам. Сидя по-турецки на одном месте, ждала возвращения «домой». Если бы не гербарий, шелуха дохлых насекомых и комья земли в коробке, она бы приняла официальную гипотезу о расстройстве нервной системы. О том, что мозг изнасилованного ребенка создал убежище.

Но Холм существовал. Лизина тайна, которой она однажды, в постели, поделилась со своим молодым человеком. Лизе было тогда девятнадцать, Олегу — за тридцать. Она училась на факультете журналистики, он преподавал теорию социально-массовой коммуникации. Она знала, что он не поверит.

— Ты меня разыгрываешь? — засмеялся Олег.

— О, если бы. Двадцать девять раз. В сумме я была там примерно десять-пятнадцать часов. — Она смотрела на него без тени улыбки, и у Олега опустились уголки губ.

— Это… странно. И… как-то жутковато.

— Печально, что я не могу забрать тебя туда. — Лиза пожалела о своей исповеди. Чтобы снять напряжение, погладила Олега по голому торсу. — Мы бы занялись сексом в другом измерении.

— А ты не боишься застрять там навсегда?

— Боюсь, — тихо сказала Лиза. — Я много чего боюсь. Например, что ты теперь разлюбишь меня.

— Глупая! — Олег оплел ее руками.

— Знаешь, в следующий раз я постараюсь поймать бабочку.

— М? — не понял он.

— Я поймаю бабочку и принесу ее тебе как доказательство. А пока — давай забудем обо всем, что я говорила.

С возрастом припадки становились реже, ждать нового пришлось семь месяцев. Лиза вырубилась четырнадцатого февраля на романтическом свидании, не донеся ложку до рта и забрызгав крем-супом платье. В реальном мире прошла минута. Полчаса прошло на зеленых лугах, под голубым небом с разрозненными облаками.

— Милая… — потормошил ее Олег. — Боже, ты так меня напугала! — Почти те же слова сказала ей Катюша много лет назад.

Лиза протянула к Олегу руку и разжала пальцы. Крушинница спорхнула с ладони и полетела по ресторану, сопровождаемая ошарашенным взором Олега. Хрупкое желтое пятнышко, рожденное в иной реальности.

— Как я и обещала.

Вскоре Лиза и Олег расстались. Он мог принять ее легкое помешательство, ее чудинку, но видеть рядом с собой девушку, способную приносить бабочек из параллельного измерения, не хотел.

В две тысячи девятом Лиза переносилась единожды, затем последовала пауза в два года. Она снова попала на Холм через неделю после кончины мамы.

Лиза поняла, что скучала по этому месту. Расплакалась и зашагала куда глаза глядят. Ветерок обдувал лицо, ноги тонули в траве. Она отошла достаточно далеко, когда вдруг почувствовала спиной чей-то взгляд. Лиза обернулась. В тот миг она подумала, что горб в поле может быть курганом, могильной насыпью, захоронением каких-то племен, кочующих меж мирами. Солнце било в глаза, слезы застилали обзор, но Лиза видела размытую фигурку женщины, стоящей на Холме.

— Мама? — спросила она. Первое, что пришло в голову. Душа матери навестила дочь в укромном уголке. — Мама! — Лиза побежала к Холму… и рухнула назад в свое тело, застывшее у печи. Кофе вскипел и вылился из дребезжащей турки на плиту.

Следующего раза Лиза ждала восемь лет.

* * *

— Черт, черт, черт! — Лиза прижала ладони к щекам. Вспышка застала ее, спешащую к остановке, на проезжей части. У Глеба изменились планы, и он вот-вот должен был привезти Анянку домой.

«Если меня собьет машина, — подумала Лиза, — я стану привидением и замучаю тебя, Глеб».

Лиза отняла руки от лица и выдохнула. Луг простирался перед ней — зеленое, в синих и желтых крапинках, полотно до самого горизонта. После пасмурного сентябрьского дня голубизна неба ослепляла. Бабочки и стрекозы порхали вокруг, привечая старую знакомую. Все было настоящим, как и раньше. Ветерок, развевающий волосы. Стебли, щекочущие стопы. Лизина тень на сочной, не нуждающейся в дождях траве.

Сколько всего случилось за восемь лет. Сколько радостей и разочарований. И главное, у Лизы случилась Анянка. Лиза почти забыла это место, почти поверила, что страна вечного полудня была сном, последствием психического расстройства, которое она переросла и преодолела.

На Холме ничего не поменялось. Облака, кажется, те же самые, бороздили небесную синь. Дискутировали в зарослях розового клевера сверчки. Солнце согревало, будто нашептывало: «Вот — реальность. Это, а не твои статьи на сайте, не Глеб, не тоскливая матрица. Добро пожаловать».

Лиза присела на корточки и провела ладонью по головкам луговых цветов. Если время здесь обнулялось всякий раз, когда она возвращалась, значит она прикасалась к этим же цветам в тринадцать лет. Теперь ей двадцать девять. Поразительно.

Лиза представила себя девяностолетней старухой, хромающей по траве своего детства. Ветер вдруг сменил направление и интенсивность, принес непривычную прохладу грядущей осени и еще запах… Так пахли клетки контактного зоопарка, который Лиза с Анянкой посещали в июле.

Холодок пробежал по коже. Лиза выпрямилась и почувствовала, что за спиной что-то есть. Съеденный на обед хот-дог превратился в желудке в камень. Лиза обернулась, ветер хлестнул по лицу, облако — впервые на памяти опытной путешественницы — заслонило здешнее солнце.

Она ошиблась. Этот мир изменился. Еще и как. Внизу, у подножья Холма стоял абсолютно черный шатер. Разборная конструкция из стальных мачт и парусины, способная вместить… сколько? Пару сотен зрителей?

Холодок стал льдом, сковавшим мышцы. Сердце неистово стучало, разгоняя кровь. Ветер усиливался и трепал ленты, привязанные к опорам шапито. Они извивались, как разъяренные гадюки.

Цирк приехал в мир вечного полудня.

Ахалай-махалай.

Лиза попятилась, и кто-то схватил ее.

* * *

— Идиотка! Дура конченая!

Лиза моргнула, вглядываясь в лицо светловолосого парня, держащего ее за плечи. Симпатичный юноша с опешившими голубыми глазами. Это снова был Краснодар, сентябрь. Охристо-бежевые высотки на Кубанской набережной, доминанта Тургеневского моста.

— Она обдолбанная? Сука тупая! Под кайфом, а?

Юноша говорил, не шевеля губами, как чревовещатель. Лиза отходила от вспышки, оттаивала, до нее дошло, что тупая сука — это непосредственно она и кричит вовсе не голубоглазый симпатяга, а мордатый водитель, высунувшийся из кабины мусоровоза. Мимо мчали автомобили, прохожие оборачивались на сценку.

— Вы как? — спросил юноша. — Он задом сдавал и чуть не сбил вас. Еще бы метр…

— Так это че, баба твоя? — осведомился водитель. — Вы вместе долбитесь, торчки?

«Симпатяга спас меня, — поняла Лиза. — Выдернул из-под колес, иначе Анянка осталась бы без мамы. Жила бы с Глебом и его грудастой подружкой».

Спаситель убрал руки с Лизиных плеч. Посмотрел на свои пальцы так, словно видел впервые, и буркнул водителю:

— Слушай, езжай-ка ты отсюда.

— В кутузку бы вас обоих. — Водитель харкнул из окна, прикинув, что не справится с крупным плечистым парнем. — Закладчики, сто процентов. Вы не плодитесь только.

Мусоровоз поехал, возмущенно грохоча. Лиза ощутила слабость.

— У вас с сердцем что-то?

— Не с сердцем. Это… нервная система, в общем. Спасибо вам. Спасибо, я пойду… — Она двинулась по тротуару, осторожно ступая. Юноша нагнал Лизу.

— Девушка, давайте я вас подвезу. — Он показал на припаркованную «девятку». — Вам куда надо?

— Домой. Улица Южная, у авторынка… — Лиза сверилась с часами и устало вздохнула. — Если вас не затруднит.

— Что вы. Мне, можно сказать, по пути. Я Ваня, кстати.

— А я — Лиза.

Они сели в жигуль. Лиза думала о шапито. О представлении для кузнечиков и стрекоз. О запахе диких зверей, подмешанном в воздух иномирья. Черная материя шатра, его стенки, раздувающиеся в тишине, как легкие, вгоняли в ступор. Что дальше? Холм заасфальтируют, проведут магистраль, понатыкают небоскребов?

— Странный день, — прокомментировал Ваня.

«Не то слово», — подумала Лиза. Машина поехала вдоль светло-серой ленты Кубани.

— Невежливо спрашивать, Лиза, но… вы там так застыли. Как восковая статуя, ей-богу. Я думал, вы это… самоубиться собрались.

— Я почти всю жизнь самоубиваюсь, — призналась Лиза. — У меня нарколепсия. — Она прочла замешательство на лице парня и уточнила: — Никакой связи с наркотиками. Я засыпаю непроизвольно. Такие минутные припадки. У меня их не было уже восемь лет, и тут — бах! Прямо на дороге.

— Я фильмы смотреть не могу, — заявил Ваня. На его скулах и подбородке светлел пушок, имеющий мало общего с брутальной щетиной. Лиза позавидовала его пушистым ресницам. — Полчаса — и храплю. В кинотеатрах — так вообще. Стены сотрясаются. Хр-р-р…

Лиза улыбнулась.

— Вы если курить хотите, то курите в окошко, — сказал Ваня.

— Вы телепат?

— У меня просто мама так же сумочку мнет, когда хочет курить. А она заядлая курильщица. Я сам даже не пробовал. Но была б у меня эта ваша наркобиопсия, закурил бы. По пачке в день. Без фильтра.

Лиза опустила стекло, достала сигареты, щелкнула зажигалкой. С удовольствием втянула в себя дым и выпустила через ноздри, смакуя. При Анянке она не смолила.

— Вы чем занимаетесь, Лиза?

— Пишу статьи для новостного портала. Знаете, нейросеть сгенерировала изображение Краснодара. Пробки по дороге к морю. Микрорайон Гидростроителей опять затопило.

— Я сразу понял, что вы творческая личность.

«Клеится… — Лиза смотрела, как ветер утаскивает клубы дыма. — Школу-то ты закончил, клеильщик?»

Жигуль встал на светофоре, возле тумбы с рекламой цирка.

«Выкинь из головы, — велела себе Лиза. — Сосредоточься на реальности. Восемь лет не была там и, может, никогда больше не побываешь, так что плевать, хоть цирк, хоть концерт Леди Гаги».

— Я подростком стихи сочинял. Учителя хвалили. Думал сборник опубликовать. Но знаете, как бывает. То-се. И вот — пашу электриком. Но рифмы иногда просто сыплются. Скажите любое слово.

— Здесь налево.

— Повинуюсь, прекрасная дева.

— Эта пятиэтажка.

— Моей пятиэтажки двойняшка.

Лиза не слушала белиберду Вани. Во дворе, у припаркованного «форда», приплясывал взвинченный Глеб. Анянка возилась с пестрой коробкой. Жигуль остановился.

— Это моя дочь, — сказала Лиза. — Аня, Анянка. Благодаря вам она сегодня не стала сиротой.

— Очень красивая, — заметил Ваня. — Вся в маму. А это — ваш муж?

— Бывший. Сколько я вам должна? Хотя бы за бензин?

— Я обидчивый, — предупредил Ваня.

— Хорошо. Еще раз спасибо. Вы — рыцарь.

Лиза вышла из «девятки» и направилась к подъезду. Заключила в объятия подбежавшую, щебечущую Анянку.

— Где же тебя носит? — осудил Глеб. — Ну договаривались же.

— Знаешь ли, я не компьютер, молниеносно подстраивающийся под твои планы. Слишком часто они меняются.

— Вы будете ссориться? — спросила Анянка.

— Нет, золотце, — сказала Лиза и улыбнулась Глебу.

Она встретила Глеба сразу после того, как в последний раз — теперь уже не последний — посетила Холм. Через год они сыграли свадьбу. Через два родилась Анянка. Любовь ослепила Лизу, как вспышка при перемещении. Она не сразу поняла, что вышла замуж за человека эгоистичного и ленивого. Глеб не бухал и не рукоприкладствовал, распутничал редко и аккуратно и для Лизиных подруг был «ну, есть мужики хуже твоего, и как папаша он норм». Но однажды, во время словесной перепалки, Глеб в сердцах перевернул стол. Посуда полетела на пол, разбились тарелки, Лиза вспомнила, как огнедышащий дракон, сожитель зачарованной принцессы, громил кухню в старом доме ее детства. Она подала на развод.

— У тебя новый друг? — Глеб проводил взглядом жигуль.

— Это… долго рассказывать. Просто мальчик, мы познакомились пятнадцать минут назад.

— Можешь не оправдываться.

— Я и не оправдываюсь. И кстати, не заставляю тебя нянчить Анянку.

— Перестань, — укорил ее Глеб. — Я же сам хочу! — Это была правда. Он проводил с дочерью выходные, порой забирал ее на неделю в Москву, где худо-бедно вел бизнес, связанный с продажей мангалов. Так что по поводу постоянно меняющихся планов бывшего супруга Лиза преувеличивала. — Срочно надо в Геленджик, срочно. Михалыч…

— Ладно, — не дослушала Лиза. — Давай, до субботы.

Глеб наклонился, чтобы расцеловать дочь. Лиза смотрела мимо них на столб с наклеенной афишей: веселые клоуны, дрессированные звери, храбрые гимнасты.

В город приехал цирк.

* * *

— Весело было с папой? — спросила Лиза, помешивая спагетти.

— Ага, — засопела Анянка из коридора. — Мы ели гамбургеры и катались на колесе.

— Что он тебе там подарил?

— Не смотри! Не готово!

— Не смотрю… — Лиза потыкала вилкой в сосиски и выключила газ. За окнами стемнело. Лиза подумала о месте, где всегда светит солнце, и о непривычной прохладе, которой подуло с лугов, словно лето, длившееся десятилетиями, наконец заканчивалось. Осень пришла вместе с черным куполом шапито. Что там внутри?

Лиза недолюбливала цирки, студенткой участвовала в акции, призывающей бойкотировать шоу с животными, и в контактный зоопарк не пошла бы, если бы не Анянка: было до слез жаль медвежат, лис и сов, которых эксплуатировали ради постов в социальных сетях.

Но любопытство брало верх. Будет ли разбит шатер, когда Лиза снова перенесется, или он исчезнет, как куртка, мятная жвачка и носки? Полчаса бы хватило, чтобы заглянуть в шапито одним глазком.

Лиза вспомнила женскую фигуру на Холме восемь лет назад. Тогда она решила, что это душа мамы. Может, луга — что-то вроде загробного мира? Может, лишь сейчас страна вечного полудня решилась приоткрыть пред странницей завесу тайны?

— Я познакомилась с тетей Лерой, — сказала Анянка, шурша в коридоре.

— С кем? — Лиза сняла кастрюлю с плиты и понесла к раковине.

— С папиной женой.

Пар ударил в лицо, Лиза поморщилась.

— А, с этой. Она не папина жена.

— А кто?

«Прошмандовка, — подумала Лиза, но сразу укорила себя: — Лера эта ничего плохого не сделала, с Глебом сошлась уже после развода. А злишься ты из-за ее задницы».

Задница, судя по аккаунту Леры, Глебу досталась отменная, а Лизина пятая точка не вмещалась в прошлогодние джинсы.

«Нужно сесть на диету», — подумала Лиза.

— И как тебе… тетя Лера?

— Очень классная. Красивая и смешная.

— Спасибо за солидарность. Ты скоро?

— Готово! — Анянка подбежала к Лизе, облаченная в синий с серебряными полосками карнавальный костюм и колпак, украшенный звездами. Глеб, как обычно, ошибся с размером: костюм был дочери тесен, — но Лиза промолчала.

— И кто же это у нас такая?

— Великая волшебница! — Анянка взмахнула пластмассовой палочкой. Лиза не любила цирк не только из-за эксплуатации животных. Из-за фокусников тоже. Фокусники были лжецами.

Абракадабра, швабра-чупакабра! И смотреть, и пробовать!

В памяти всплыл зыбкий, занавешенный туманом прошедших лет приморский городишко. Ларек «Гюмри» — выпечка из тандыра. Креветки, рапаны в подсолнечном масле, кому рапанов! Забитый общественный пляж, обшитые сайдингом хибары, облупившийся дельфин на постаменте. И Королевство гниющих водорослей под осклизлой бетонной трубой. И волшебник, расстегивающий молнию на детских штанах. Абракадабра, юная леди.

Лиза заставила себя улыбаться дочери.

— Ты знаешь какие-нибудь заклинания? — спросила Анянка.

— Алохомора, — вспомнила Лиза из «Гарри Поттера». — Экспеллиармус.

— Пискасиамус! — воскликнула Анянка, ударяя палочкой по левой руке. Большой палец был толстым, длинным и желтым. Анянка оторвала его, забыв загнуть настоящий пальчик. — Поразительно! — с замечательной картавинкой похвалила она саму себя.

— И как же ты это сделала? — удивилась Лиза. Анянка не стала хранить профессиональный секрет.

— Он резиновый! А еще, а еще! — Она сбегала в коридор и принесла зеленую коробочку и игральную кость. — Кладем внутрь! Шепчем заклинание… пшстш вшстш! Открываем! Ой!

Кость была на месте.

— Золотце…

— Второй раз получится!

Не получилось.

— Золотце, садись кушать. Разберемся с реквизитом после ужина, хорошо?

— Хорошо. Я просто палочкой не махнула.

Лиза сняла с дочери колпак, разрешив ужинать в костюме. Подала кетчуп, налила себе кофе. Нежданная вспышка — а разве она бывала «жданной»? — перебила аппетит. Хотелось побыстрее рухнуть в кровать.

— А у тебя во сколько лет появился мобильный телефон? — спросила Анянка, ковыряясь вилкой в спагетти. И так как вопрос этот задавала в сотый раз, сама же и ответила: — В тринадцать, правда? А одной девочке уже в десять лет подарили телефон.

— Тебе не десять, — заметила Лиза. — И ты его потеряешь сразу.

— Да, потеряю. — Анянка убрала за ухо локон. — Знаешь, что я думаю, мам? Думаю, не надо клянчить. Надо просто ждать своего времени.

— Правильно думаешь.

— Надо подождать. — Анянка кивком подтвердила свои умозаключения. — Ну, ты знаешь, что… ну вот… ты знаешь, что я уже знаю, какой в моем телефоне будет пароль?

— Какой?

— А вот такой. Десять, девяносто три, сто восемьдесят четыре, восемьдесят пять.

— Ты сама-то такой пароль запомнишь?

— Ну, я на самом деле не знаю. — Анянка засмеялась и показала маме вилку. — Смотри!

Столовый прибор стал сгибаться в пальчиках Анянки. На глазах Лизы нержавейка деформировалась, перекручивались зубцы, к которым прилипла красная от кетчупа спагеттина.

— Ого, — сказала Лиза. — Как ты это делаешь?

— Это фокус, — радостно выпалила Анянка.

Сталь опускалась, как лента из фольги. Абракадабра, Нео.

— Погоди. Тебя папа научил?

— Нет. Я не знаю.

— Перестань. — Лизе совсем не нравилось это представление. В нем было что-то в корне неправильное. Дурное.

— Но я не могу.

— Отдай. — Лиза выхватила у Анянки покореженную вилку. Она была теплой и твердой. Вилка из набора, купленного давным-давно на блошином рынке, а не из коробки фокусника.

Реакция Лизы испугала дочь. Ее губы задрожали, но Лиза поспешила предотвратить плач.

— Это было круто. Я такое только на «Ютубе» видела и в какой-то из частей «Матрицы».

— Знаешь что? Я просто ела, а она начала так делать. — Анянка решила не плакать и потянулась за новой вилкой. Внимательно на нее посмотрела — у Лизы в горле встал ком, — но ничего не произошло. — Я еще могу платочек совать в один карман, а вытаскивать из другого. Показать?

— Не сегодня. — Лиза попыталась выпрямить согнутую вилку — тщетно. Анянка ела и болтала о мобильниках. Лиза подумала обо всех этих девочках со сверхъестественными способностями из «нетфликсовских» сериалов и почувствовала тошноту. Она выбросила вилку в мусорное ведро и открыла форточку, впуская в кухню вечернюю прохладу. Мерещилось, что в квартире пахнет зверинцем.

* * *

Оторвавшись от монитора, потрясенная Ксеня обнаружила, что дверь ее кабинета распахнута настежь и в проеме виден бесконечный, лишенный малейшего намека на уют коридор. Вереница дверей, обшитые грязным сайдингом стены, гадюки проводов под потолком.

Ксеня медленно поднялась. Офисное кресло, облезлое, как и все здесь, противно скрипнуло. Из наушников, лежащих на столе, доносился приглушенный треп сорок четвертого. Ксеня пересекла кабинет и задержалась на пороге. Здание тихонько гудело. Потрескивали лампы. Ксеня посмотрела неприязненно на обвисшие провода и трубы в серебристых лохмотьях изоляции и закрыла дверь. Вернулась за стол, натянула на голову пластиковую подкову китайских наушников и заново запустила аудиодорожку.

— Боюсь, я огорчу вас, но, по моим сведениям, ваш супруг завел любовницу.

Это было настолько странно и неожиданно в ее рутинной работе, что Ксеня ушам не верила. Она огляделась, словно собиралась призвать в свидетели окружающих, но начальство отвело Ксене отдельную каморку на задворках огромного здания. Стол, стул, компьютер, стационарный телефон и портативный обогреватель. За две недели, просиженные в душном кабинете наедине с монитором «Самсунг», у Ксени просто не было возможности завести приятелей. О том, что в металлической коробке вообще есть люди (помимо угрюмых быдловатых типов на КПП), напоминали лишь аудиофайлы.

«…ваш супруг завел любовницу».

Что-то новенькое. Какой-то необычный способ всучить клиенту пылесос или роликовые коньки.

Ксеня работала аудитором на фирме, торгующей всем подряд. В обязанности входил контроль телефонных звонков. Ежедневно она прослушивала записанные разговоры операторов со случайными абонентами и выставляла оценки согласно формуляру. Делала пометки, писала комментарии вроде: «Слишком резок» или «Звучит неуверенно». Работа, с которой справилась бы и обезьяна.

Операторы должны были очаровать, посадить на крючок, поймать в паучьи сети человека, снявшего трубку. Выполнить на сто процентов так называемый скрипт, то есть успеть пройтись по всем пунктам. Как угодно, любым способом впарить бедолаге настольную лампу, набор ножей и все, о чем клиент не мечтал еще минуту назад.

Короче, изгаляться и так и эдак, но… говорить о супружеской измене?

Ксеня смахнула с клавиатуры волосок.

Оператор № 44 — имена безликих продавцов пустоты в программу не вносились — вероятно, использовал телефон для личных целей, решал чьи-то семейные проблемы, а значит, Ксеня доложит об этом начальству, такому же безликому и безымянному.

— Вы сказали… — Клиентка колебалась. — Мясорубка обойдется мне в пять тысяч рублей?

— О нет! — бодро ответил оператор № 44. — В случае покупки высококачественного проточного нагревателя и электрогрелки мясорубка с десятью насадками достанется вам в подарок, совершенно бесплатно!

Стандартный развод — продать что-то втридорога под видом бонуса… но где же реакция на непротокольное высказывание?

Ксеня отмотала дорожку к началу и запустила в третий раз.

— Здравствуйте, меня зовут Николай, я представляю фирму «Умный дом». Как я могу к вам обращаться?

— Э-э-э… Лилия Васильевна…

— Лилия Васильевна, позвольте вас поздравить! Ваш номер был выбран из тысячи случайных номеров, и…

Ксеня прослушивала файл снова и снова. Там не было ни слова про измену.

— Как это так?

Ксеня таращилась на экран. Возникло омерзительное чувство, что она попала в за́мок. Момент, сломавший ее жизнь навсегда.

До 2002 года, до развода родителей, ныне покойных, и первого спонтанного перемещения в Луговое Царство, Ксеня жила на берегу моря. Городишко впадал в спячку с холодами и просыпался в преддверии туристического сезона. По дороге к пляжной дискотеке находился парк. А в парке — замок.

Он возвышался мрачной громадиной, гремя на промозглом ветру металлическими стенами. Внутри вибрировало эхо, оконца-бойницы смотрели в сторону побережья недоброй тьмой. Замок пугал одним своим видом, грубыми сварочными швами, полустертыми рисунками. Краска частично осыпалась с железных листов, но еще можно было разглядеть на удивление уродливых рыцарей. Венчал все это безобразие флюгер в форме ведьмы.

Взрослые запрещали играть в замке.

«Там полно осколков», — говорили они, но девятилетняя Ксеня боялась замка по другой причине. Правду поведала ей бабушка, когда совсем маленькая и оттого глупая Ксеня просилась погулять в железном домике.

— Это крепость людоеда, — сказала бабушка. — Людоед не рад гостям. Ты же не хочешь, чтобы он съел тебя?

Зерна страха, случайно посеянные в Ксене, пустили корни. Она не бывала в замке. И об этом наконец прознали одноклассницы.

— Боишься идти — так и говори. Но учти: всем расскажем, какая ты трусиха.

Ксеня стояла перед узким входом, стилизованным под дворцовые ворота. Замок был больше всего парка, он был почти таким же огромным, как Ксенин страх. Таким же пустым, как приморский городишко в ноябре.

— Я не трусиха.

Подул холодный ветер, замок отозвался нутряным гулом. Ксеня ковырнула ногтем нарисованный кирпич и отодрала кусок краски. Настоящая стена замка была черной.

— Тогда поднимись на башню и съезжай вниз. Всего-то.

От башни к земле спускалась детская горка.

— Ладно. — Понурая, Ксеня шагнула в полумрак. Внутри воняло, но это подбодрило: конечно, какашки, окурки, бутылки и пивные банки оставили люди, а не людоед.

Рифленый пол прогибался под ногами, и от каждого шага замок стонал. Тусклый свет проникал сквозь прорехи между листами железа. На второй этаж Ксеня поднялась по впаянным в каркас скобам. Чихнула и замерла, услышав скрип. Кто-то шел по нижнему ярусу, стараясь не шуметь.

«Это девчонки собрались меня разыграть».

Ксеня подошла к бойнице, пускающей в замок луч света и воздух. Одноклассницы сидели на бортике песочницы. Компания в полном составе. Ксеня резко обернулась. Слух уловил звук, словно кто-то скреб когтями по железу.

У Ксени заболел живот. Она побежала.

На третий ярус вела винтовая лестница. Ксеня преодолела ступеньки вприпрыжку, споткнулась и упала. В недрах замка громыхали шаги, людоед был уже рядом. Захотелось свернуться клубочком и ждать, пока все закончится. Внизу завизжали железные ступеньки.

Ксеня уставилась на люк в полу, не в силах пошевелиться. Людоед представлялся ей волосатой обезьяной, гориллой, Кинг-Конгом. Но человек, выбравшийся из люка, был самым обычным. Взрослый дяденька с усами и бородкой, одетый как акробат, что летает под куполом цирка без страховки.

— Здравствуйте, — вымолвила Ксеня.

— Хочешь фокус? — растягивая слова, спросил дяденька и, не дожидаясь ответа, тряхнул головой. Его глаза выпали и повисли на пружинках. Потом втянулись обратно в глазницы. Дяденька поморгал. Ксеня приоткрыла рот.

— А вот еще один, — сказал дяденька. Он вынул из уха платок и ринулся на Ксеню. Она не успела вскрикнуть. Резко пахнущая ткань прижалась к носу. Ксеня вдохнула и погрузилась во тьму…

С детской горки она скатилась без сознания. И без штанов с колготами. Фокуснику хватило нескольких минут.

Тридцатилетняя Ксеня помассировала виски. В ее жизни было много удивительного. Чего стоили одни лишь телепортации в Луговое Царство. Иногда она путала вымысел с явью. Считала насильника дьяволом, живущим в ржавом сортире посреди парка. Слуховые галлюцинации были логическим развитием невзгод.

Ксеня покурила на заднем дворе, наблюдая, как ветерок колышет заросли борщевика. Хотелось вернуться на Холм, где всегда тепло, но Ксеня перестала перемещаться. Она сказала себе, что замок давно демонтировали, а педофила наверняка посадили в тюрьму. Побрела обратно по коридору. За закрытыми дверями находились телефоны и человеческие придатки телефонов. Здание напоминало железный контейнер, бездушный и безрадостный. Ангар, кое-как разделенный на секции.

Замок…

На столе поджидала записка от неуловимого менеджера — перечень операторов, которых надо оценить. Один удачный звонок от каждого и один неудачный. Системный блок загудел, приветствуя аудитора. Рыжий таракан юркнул под плинтус.

В психологическом триллере испарившаяся фраза про измены объяснялась бы трюками подсознания, но ведь Ксене никто не изменял: личной жизни у нее не было. Что за фокусы, мозг?

В списке значился № 44. Нарушая привычку двигаться по очереди, сверху вниз, Ксеня запустила программу и нашла нужного оператора.

Брови ее выгнулись домиком.

Удачные звонки помечались зеленым, а неудачные — красным. Вопиющий случай — например, оператор нахамил клиенту — маркировался черным. Но что символизировал белый цвет? Сбой программы? Почему Ксеню не предупреждали о «белых» маркерах?

Курсор скользнул по сплошь белым файлам. Выделил первый попавшийся. Ксеня узнала голос, хоть парень представлялся другим именем: для их организации — обычная практика.

— Здравствуйте, меня зовут Викентий, я представляю фирму «Качество и радость», «Тлен и Лишай». В прошлом году вы похоронили дочь, не так ли?

У Ксени отвисла челюсть. Сорок четвертый нарушал главное правило: создавать в разговоре благостную, дружелюбную атмосферу. Что он собирался продать, с ходу напоминая человеку о столь горькой утрате? Да и вообще, откуда он знал про дочь? О чем операторы не врали, так это о случайном выборе телефонных номеров…

— Что вам надо? — после паузы спросил пожилой мужчина. Его голос дрожал. Ксеня машинально прижала пальцы к наушнику, чтобы лучше слышать. — Зачем вы звоните снова и снова?

— У нас для вас восхитительная новость! — радостно возвестил сорок четвертый. — Скоро ты присоседишься к мелкой дряни в аду, старый пердун, хохотун, лопотун!

Связь разъединилась. Абонент бросил трубку, но смех сорок четвертого еще стоял в ушах Ксени.

Она уставилась на формуляр. Как описать в отчете поведение этого ублюдка? Кому фирма выдает зарплату? Судя по количеству записей, сорок четвертый работал здесь давно. И предшественница Ксени ничего не замечала?

Вспотевшей ладонью Ксеня переместила мышку.

Клик.

На записи оператор, откровенно глумясь, сказал молодой женщине, что у нее неоперабельный рак.

Клик.

Довел до слез ребенка, сообщив, что тот приемный.

Клик.

Сказал девушке, что настоящая причина, по которой некий Сергей ушел, — отвратительный запах из ее вагины.

И так далее и так далее.

Телефонный террорист унижал, оскорблял, крыл матом потенциальных клиентов.

Белые файлы были полны хныканья, рыданий, смеха гиены. И каждую жертву он доставал по три-четыре, а то и по десять раз с маниакальным упорством.

Ксеня вскочила так резко, что кресло уехало к обогревателю на расшатанных колесиках. Она уже была в дверях, когда тревога стиснула череп ледяными клешнями. Ксеня поплелась обратно к компьютеру, боязливо взяла в руки наушники и поднесла их к лицу.

Женщина больше не визжала на оператора, сказавшего ей про жирные волосы. Она заказала теннисные ракетки и ящик крем-мыла.

Старик, похоронивший дочь, поболтал с оператором и купил удочки, чехлы для автомобильных сидений и стопку комиксов про Люка Кейджа.

— Спасибо вам. Спасибо. Спасибо, — повторяли люди на белых записях.

Все хамство сгинуло разом с сардоническим смехом сорок четвертого, теперь — предельно вежливого и максимально профессионального. Ни один оператор не обрабатывал скрипты на сто процентов, а он — да.

Кто-то за секунду заменил файлы и удалил компромат.

Ксеня осмотрела колонки цифр из клиентской базы. Почему-то ей подумалось, что все эти люди мертвы. Недоступные абоненты.

Тяжесть сдавила грудь, в горле саднило. Ксеня выпрямилась и подошла к дверям, щелкнула ручкой, выглянула наружу. Коридор чертовски напоминал внутренности замка, ржавеющего в парке приморского городка. Тени клубились, густели и… будто приближались к кабинету аудитора. Ксеня захлопнула дверь.

Чем занимается фирма, арендующая здание величиной с гипермаркет? Есть ли вообще тут живые люди? Почему собеседование и инструктаж с ней проводили исключительно по телефону, а на рабочее место Ксеню привел охранник, похожий на большого жука?

У кого, черт возьми, есть доступ к программе? Это сорок четвертый меняет файлы или таинственное начальство, прекрасно осведомленное о деятельности маньяка?

Начальство… Ксеня представила инопланетный организм, замурованный в глубине гофрированного лабиринта…

Она выключила компьютер и сунула в сумочку свою чашку. Запоздало подумала, что надо было скопировать файлы или записать разговоры сорок четвертого на диктофон.

«К черту! Пусть полиция разбирается!»

За спиной зазвонил стационарный телефон.

Ксеня сказала себе, что никто ничего не знает о ней. И любое хамство она воспримет, смеясь над наглецом. Смеясь в его невидимое, абстрактное лицо. И неважно, что он будет говорить: она ничего не купит.

Телефон надрывался противной трелью. Ксеня вытерла руку о штаны и сняла трубку.

— Алло.

— Здравствуйте! — Бодрый голос проник в разум и принялся за работу. — Меня зовут Людоед, я представляю фирму «Замок в парке». И сейчас у нас действует ускоренная программа поглощения.

Ксеня выронила трубку, из которой звучал мерзкий хохот. Она медленно повернулась. Насильник стоял в углу кабинета. Точнее, висел на потолке, в углу, головой вниз, как нетопырь. Покрытое гримом лицо — лицо покойника! — раскололось ухмылкой. Из перевернутого рта потекли слюни.

— Абракадабра!

Ксеня вылетела в коридор, грудью отворив дверь, и закричала. Вместо сайдинга, вместо трескучих ламп она увидела растерявший краску, заваленный мусором железный коридор. Черные стены, болты, тусклый свет, просачивающийся в щели.

Колени подогнулись. Ксеня упала, бутылочные розочки и иглы шприцов впились в голые бедра. Она зарыдала и поползла. Пол скрипел под подошвами вальяжно приближающегося Людоеда. На лицо, как медицинскую маску, он нацепил Ксенины хлопковые трусы.

— Добро пожаловать домой, — сказал он голосом сорок четвертого. Присел на корточки и поднес телефонную трубку к уху скулящей Ксени. Оторванный провод свободно болтался. — Вам звонок.

Тонкая струя серной кислоты брызнула из динамика в ушной проход Ксени. Искренний смех — последнее, что она услышала.

* * *

— Быстрее, копуша! Опаздываем!

Лиза придержала железную дверь, выпуская дочь на улицу. Анянка фехтовала волшебной палочкой из набора для маленьких фокусников. Знакомая «девятка» стояла у подъезда. При виде румяной, лыбящейся физиономии вчерашнего спасителя Лиза сбилась с шага.

«Ты здесь что делаешь? Надеюсь, соседям электрику чинишь?»

Лиза ограничилась кивком, взяла Анянку за руку, и они пошли по тротуару. «Девятка» покатила следом и поравнялась с ними.

— А я вас с семи утра жду, — радостно известил Ваня.

— Это стремно, Иван, — сказала Лиза, не разделяя его энтузиазма.

— Да нет, не стремно.

— А я вам серьезно говорю: это офигеть как стремно. Вы маньяк?

— Я похож на маньяка?

— Вообще-то, да. Вылитый.

— Вот сейчас было обидно. Привет, крошка.

— Привет! — сказала Анянка застенчиво.

— Чему я тебя учила? Не вступай в разговор с незнакомцами.

— Но ты его знаешь, — возразила Анянка. — Он тебя подвозил вчера.

— Устами ребенка глаголет истина. Вы в детский садик? Садитесь, подвезу.

Лиза зыркнула на Ваню.

— В машину вашу я с дочерью не сяду.

— Я с вами тогда пешком пройду.

Ваня свернул к обочине.

— Он твой молодой человек? — спросила Анянка.

— Нет. Он просто мне помог.

Анянка повернула голову.

— А ничего, что я уже в первом классе учусь?

— Да ты что! — Ваня шагал позади, в кофте с «пиксаровской» лампой и тинейджерской кепке. — Тебе семь?

— Шесть.

— Ты — Анна, так?

— Ты можешь меня называть Анянкой.

— Я — Ваня.

«Боже, — подумала Лиза, — дожилась: ко мне клеится малолетка!»

Впрочем, забавная ситуация ей льстила. Наконец она отвлеклась от мыслей о гнущейся вилке, терзающих ее со вчерашнего вечера.

Анянка уже вовсю раззнакомилась с Ваней.

— А у меня вот что!

— Вау! Волшебная? Ты же меня не заколдуешь?

— Я пока не знаю, как она работает.

«Сейчас покажет зубы», — предугадала Лиза.

— А у меня еще вот что есть. — Анянка оскалилась, демонстрируя отсутствие резца. — Он потом снова отрастет, правда, мам? Как хвост у ящерицы. А знаешь что, Вань? — Анянка заправила за ухо непослушный локон. — Знаешь что? Мне доктор стомапактолог рассказал про американского президента! Мам, как его зовут?

— Не зовут, а звали. Джордж Вашингтон.

— Да, Джордж Вашингтон. Знаешь такое, Вань? У него были из… от слона… вот такие штуки от слона, знаешь…

— Бивни, — подсказала Лиза.

— Да, бивни. И у него были зубы от бивня слона. Вставная челюсть.

— Понятно, почему его в президенты выбрали!

Так, болтая — Лиза не участвовала в разговоре, — они дошли до школы. Ваня и Анянка тепло попрощались, и Лиза проводила дочь к классу. Выйдя из здания, она застала Ваню, подтягивающегося на турнике. Кофта с лампами задралась, мелькнула полоска белого живота, рельеф нижнего пресса. Лиза вспомнила, как давно не была с мужчиной.

Ваня спрыгнул на землю, отряхиваясь. Симпатичный, хоть и не шибко умный. И эта его улыбка… и руки…

«Было бы ему хотя бы двадцать два…»

«Развратная милфа!» — подколола Лиза саму себя. Подошла к Ване, сохраняя все то же учительское выражение лица.

— И что это за новости? Зачем меня караулить?

— Мы не обменялись номерами телефонов.

— А зачем нам обмениваться номерами?

— Потому что ты мне понравилась. — Звучало это не нагло, а очень простодушно. — Я приглашаю тебя на свидание.

— Ладно, переходим на ты. Ваня, ты вытащил меня из-под колес, спасибо. Но, как видишь, у меня есть дочь…

— Чудесная девочка…

— Да. Чудесная дочь, и мне двадцать девять. А тебе?..

— Двадцать два. Двадцать три зимой. Я Козерог.

Лиза поборола улыбку.

— Козерог, тебе пиво-то без паспорта продают?

— Не знаю. Я пиво не пью. И водку тоже.

— Вот и молодец. — Лиза взяла курс на автобусную остановку.

— А ты кто? — спросил Ваня, шагая рядом. — Ну, по гороскопу.

— Вань, без обид, хорошо? — Было грустно отшивать милого ухажера, но здравый смысл пересиливал. — Я стара для этого. Мне не до свиданий, честно. Я целыми днями спать хочу.

— Из-за нарколепсии? Я погуглил.

— Нет, из-за ребенка. Короче, ты классный, уверена, у тебя от подруг отбоя нет…

— Лиза… — Он преградил ей дорогу. Улыбка исчезла. — Кое-что случилось. Если я расскажу, ты подумаешь, что я сумасшедший. Но друг моего папы, дядя Толя, работает в центре корпоративной безопасности, у них есть детектор лжи. Мы можем поехать, я его пройду…

— Стоп, стоп. О чем ты говоришь?

— Понимаешь, вчера…

— Доброе утро, — отвлеклась Лиза на маму Анянкиной одноклассницы. Та просканировала Ваню любопытным взглядом. Сплетен не избежать. — Да, продолжай.

— Не здесь, — сказал Ваня. — Пойдем куда-нибудь вечером.

«Ну плут!» — Лиза посмотрела в честные голубые глаза парня.

— Не вечером, — сказала она. — В час у меня перерыв, выпьем кофе.

— Я больше чай люблю.

Она продиктовала адрес.

* * *

За соседними столами коллеги Лизы обсуждали сериалы. Она надела наушники, запустила классическую музыку и попыталась сосредоточиться на материале о дешевом жилье. Но статья не шла. Лиза переключила вкладки. Прочла про израильского иллюзиониста Ури Геллера, сгибающего ложки силой мысли. Отыскала на «Ютубе» пошаговое разъяснение трюка, ничего не объяснившее ей о вчерашнем происшествии. Напоролась на статью о «про́клятом» фильме «Полтергейст», в котором тоже страдали столовые приборы.

Голова гудела. Перед глазами возникали то перекрученная вилка, то шатер с трепещущими на ветру лентами.

«Работай и не сходи с ума!»

Лиза вернулась к вкладке с гугл-картой, необходимой для статьи. Белую кляксу Краснодара окантовывал красный пунктир. Лиза зевнула и прокрутила колесико мышки, приближая объекты: Центральный округ, Дендрарий, Чистяковскую рощу.

«Жаль, ни одна аэрофотосъемка не запечатлела страну вечного полудня…»

Лиза навела курсор на человечка в нижнем правом углу экрана и вытянула его на карту, запуская функцию просмотра улиц. Трехмерная проекция города собралась из пикселей. Глеб обожал «бродить» по виртуальным закоулкам мировых столиц.

Краснодарцы и краснодарки застыли у здания Ростелекома, оглядываясь на автомобиль компании «Гугл». В толпе людей с замыленными лицами выделялась фигура в черном. Человек, одетый не по погоде: съемка велась зимой, а на мужчине было…

«Трико?» — Лиза увеличила изображение и наклонилась к монитору. Да, трико. И комичная шляпка на голове, и блеклое пятно под полями шляпки…

Безликий человек резко протянул к Лизе руки. Она отпрянула. Натянулся провод, наушники перекосились. Коллеги удивленно обернулись. Карта переключилась на режим спутникового снимка.

— Мне показалось что… — Лиза сняла наушники и встала из-за стола. — Неважно. Если будут спрашивать, я обедаю.

«Просто глюк, — сказала она себе. — Преломление кадров, фотография с дефектом…»

В час дня Лиза встретилась с Ваней. Он приволок букет роз.

— Не знал, какие тебе цветы нравятся.

— В обед — более скромные. Но спасибо, мне приятно.

Они уселись в ближайшем кафе. Лиза заказала капучино и кусок яблочного пирога, а Ваня — ромашковый чай. За панорамным окном прошли, помахав смутившейся Лизе, журналисты.

— Рассказывай, — велела она.

— М-да. — Ваня сомкнул пальцы замком. — Как бы начать… значит так… понимаешь, я верю в любовь.

— Интересно.

— Верю в такую любовь, как в кино.

— Во время просмотра которого ты засыпаешь.

Он проигнорировал ее комментарий.

— Я считаю, любовь — она с первого взгляда. Как щелчок такой. Видишь человека и знаешь, что он — тот самый. Мне мама говорит: ты сразу все почувствуешь. Когда мама папу встретила, у них как колокольчики, знаешь, зазвенели в мозгах. Не смейся, они оба это подтверждают.

Лиза склонила голову, умиляясь собеседнику, как умиляются золотистым ретриверам. По крайней мере, отвлечется, а то вон даже гугл-карты начинают пугать.

— Мама с папой тридцать лет вместе, у меня три сестры и брат… И еще я в детстве читал книжки про НЛО…

— НЛО? — Лиза вскинула бровь.

— Неопознанный летающий объект.

— Я поняла. Как летающие тарелки связаны с твоими представлениями о любви?

— Никак. Дай я объясню. — Ваня пыхтел от усердия, совсем как Анянка, пытающаяся донести сложную мысль. — Я читал про НЛО и хотел его увидеть, постоянно в небо смотрел. Или увидеть призрака. Мой прадедушка видел призрака. На войне, в лазарете, у его койки по ночам сидела молоденькая санитарка, а когда он выздоровел, ему сказали, что таких санитарок там нет. Была одна, но ее снарядом убило, и он узнал по описаниям свою санитарку…

— Трогательно, — сказала Лиза уже без сарказма. Кто она такая, чтобы смеяться над людьми, верящими в НЛО и привидения? Путешественница по измерениям, вот кто.

— Я хотел столкнуться с чудом, — сказал Ваня, так сильно сжимая руки, что костяшки побелели. — И я с ним столкнулся вчера. Благодаря тебе.

— Ты увидел НЛО?

— Не НЛО. Когда я утащил тебя из-под колес, когда взялся за твои плечи… это было, как… как мама рассказывала. Знак. Но не колокольчики, а целая картина. Даже не картина. А как… очки виртуальной реальности, только без очков.

Улыбка увяла на губах Лизы. Она приоткрыла рот.

— Я думал… как молния ударила… все белым-бело… или ток… я однажды вытяжку присоединял, отключил автомат, тестером проверил. А как коснулся жилы этой фазной, она — бабах! Там, понимаешь, если индикатором…

— Вернись к вчерашнему дню, — попросила Лиза.

— Да, прости… — Он провел пятерней по взопревшему лицу. — Короче, эта как бы молния, не знаю… потом снова… и между этими белыми взрывами… Я попал в другое место…

— В какое место? — спросила Лиза, не узнав собственный голос.

— Там было тепло, — сказал Ваня взволнованно. — Голубое небо. Ни домов, ни машин… Это был не Краснодар, Лиза.

«Не Канзас, Дороти, не Канзас…»

— …Это был какой-то холм, и там была ты. Я и ты на холме. Несколько секунд, а потом мы оказались на тротуаре.

— Черт подери. — Лиза вскочила, врезавшись в стол бедрами, пролив капучино. — Я сейчас. — Она ввалилась в туалет и заперлась. Открыла кран, схватилась за края раковины и вперила взгляд в свое отражение. Сверкающая роса выступила на лбу, лицо — белоснежная маска. Пол под ногами ходил ходуном.

В юности Лиза мечтала о том, чтобы телепортировать вместе с собой компаньонов. Побывать на лугах с мамой и девчонками. Но она и свои-то перемещения не контролировала. Бывший парень, подружки, та же мама — все они прикасались к ней во время припадка, но не оказывались в стране вечного полудня. Почему же это удалось электрику Ивану? Или дело не в нем, а в том, что Холм стал меняться и перемены коснулись способа путешествовать?

Лиза никогда всерьез не верила в свой диагноз, но одно дело — доказательства в виде бабочек, кузнечиков и полевых цветочков, и совсем другое — человек, который тоже посетил Холм. Первый такой человек, ей встретившийся.

И что с этим делать? Очевидно, откреститься. Отшить Ивана, постараться забыть обо всем и жить, молясь, чтобы припадки не повторялись, иначе Анянке придется навещать мамочку в психиатрической больнице.

Лиза плеснула в лицо водой. Вытерлась бумажным полотенцем — руки дрожали — и приоткрыла туалетную дверь. Ваня сгорбился за столиком у окна. Лиза смотрела на него полминуты, судорожно размышляя. Глебу, наученная горьким опытом, она так и не рассказала про Холм. Но Ваня ей никто.

«К черту». — Лиза решительно подошла к столику, села напротив Вани и сказала:

— Я называю это «вспышками».

* * *

— Я пощупал за грудь Анжелину Джоли!

— Эй, хулиганье, не лапайте экспонаты! Написано же! Это произведения искусства!

— Тоже мне, искусство! Я бы лучше слепил! Цой вообще на себя не похож!

— Это не Цой, Серега, это Брюс Ли!

Шумная компания продефилировала по залу, мимо Тани, замершей, как одна из скульптур передвижной выставки. Пожилая смотрительница проводила смутьянов ворчанием и трубно высморкалась в платок. В полутемном зале на полную мощность работали кондиционеры. Скудное освещение, догадалась Таня, было призвано скрыть недостатки экспозиции: парики вместо настоящих человеческих волос, дешевый материал костюмов, условную схожесть с прототипами. Селин Дион больше походила на престарелого трансвестита, Кеннеди — на Куклачева, и лишь по майке с номером двадцать три можно было распознать в двухметровом погорельце Майкла Джордана.

Таню мало интересовали скульптуры. Билет она купила с единственной целью — не попасться в лапы полицейским, выискивающим карманника. День начинался удачно. В павильоне с кошками Таня наколдовала два кошелька и айфон. Добыча сразу сливалась знакомому шашлычнику. В нелегком деле Тане помогали миниатюрный рост и внешность подростка, подчеркиваемая соответствующими нарядами. В тридцать лет ей давали от силы семнадцать.

Но Фортуна переменчива. Таню заприметил зоркий активист. Поднял шум, орал на весь парк: «Ловите воровку!» Таня смешалась с толпой, у фонтана засекла ментовские кепки и предпочла посетить ближайшую экспозицию. Снова в колонию не хотелось, пусть она и была гораздо лучше детского приюта, в котором Таня выросла.

Камера целилась из-под потолка черной линзой.

«Большой брат следит за тобой». — На зоне Таня перечитала всю библиотеку, получив от товарок кличку «Профессорша». Она сомневалась, что Оруэлла надо давать читать зэчкам.

— Тетенька, а где пописять можно?

— На улице биотуалеты, — прогнусавила смотрительница.

— Спасибо.

Таня сунула руки в карманы толстовки и прогулялась по кабинету восковых фигур. Достала телефон, свой, не краденый, чтобы сделать селфи с Нельсоном Манделой. Манделу она уважала.

В конце помещения находился дверной проем, драпированный серой тканью. Таня откинула занавес и попала в небольшой зальчик, где свет был еще тусклее, а скульптуры — еще безобразнее. Настолько халтурные, что их уголок не оснастили камерой наблюдения, и Таню это устраивало.

За провисшей веревкой пылились экспонаты, объединенные общей темой.

Граф Дракула угрожающе задрал руки. Плащ с красной изнанкой, прическа со вдовьим мысом, голодные глаза и желтые клыки. Именно бесталанность и лень скульптора делали попсовый образ трансильванского вампира вправду жутковатым. Таня вспомнила похороны умершего от передозировки приятеля: заострившиеся черты лица, разбухшие кисти — будто резиновые перчатки, которые наполнили водой. По чистой случайности скульптор сотворил треш-шедевр, Дракула действительно выглядел как покойник, как Лешка Стакан. Рядом со скульптурой лежал пустой гроб.

И вторую фигуру Таня узнала. Прочитанный рассказ Эдгара По на время перенес ее из исправительной колонии в поселке Двубратский в затянутый мглой Париж. Все это, конечно, было несравнимо с теми трипами, которые она называла «прогулки по Цветочной горе», но трипы прекратились лет десять назад, а книги хоть как-то компенсировали тоску по сказочным путешествиям. Если бы можно было попадать на Цветочную гору по щелчку пальцев, Таня была бы самым счастливым человеком в мире и не нуждалась бы в наркотиках.

Из полумрака орангутанг замахивался опасной бритвой. Персонаж «Убийства на улице Морг», детище страдающего деменцией таксидермиста, облысевшая образина с близко посаженными глазками, отвисшей губой и квадратными зубами.

Третья и четвертая фигуры в комнате образовывали пару. Женщина в шмотье девятнадцатого века лежала на полу, заслоненная джентльменом в плаще и цилиндре. Горе-мастер сэкономил, скрыв лица и жертвы, и преступника. Джентльмен повернулся к зрителям спиной и что-то увлеченно искал в животе женщины. Задник имитировал лондонскую подворотню, текст на табличке рассказывал о маньяке из Уайтчепела, знаменитом Джеке-потрошителе.

В окружении монстров Таня на миг забыла о цели визита. Поза Джека воскресила в памяти августовский вечер девяносто девятого года. Тане было десять, она сбежала из приюта и на попутках, угощая водителей лапшой о заболевшей бабушке, добралась до Черноморского побережья. Весь день купалась, клянчила у туристов мелочь и объедалась пломбиром, а в сумерках познакомилась с мужчиной, который знал множество фокусов, который налил ей коньяк, который распял ее своим тяжелым телом на замшелом бетоне заброшенной турбазы. Лишил чего-то большего, чем невинность и возможность в будущем иметь детей.

Таня мотнула головой, избавляясь от наваждения. Чего доброго, смотрительница нагрянет проверить, не спер ли кто бритву месье орангутанга или бутафорский гроб.

Таня достала из рюкзака запасную водолазку, стянула толстовку, заторопилась: казалось, ее нагота привлекла повышенное внимание Дракулы. Восковой рот изогнулся в скабрезной ухмылке. Таня подумала, что план, который ей отсыпал шашлычник, здорово высаживает на измену. Но настоящая измена случилась, когда она, переодевшись, нацепив кепку, сунув рюкзак в пакет, попыталась покинуть комнату и обнаружила, что за занавесом, сквозь который она прошла пару минут назад, нет дверного проема. В этом зале вообще не было дверей.

«Но как же я тогда…» — Таня смотрела на глухую стену, говоря себе, что это галлюцинация, как Цветочная гора, только неприятная, и скажи спасибо, что надгробные изваяния не ожива…

Джек-потрошитель распрямил спину и повернулся к Тане. В тени от полей цилиндра пылали веселой злобой алые глаза, комковатую текстуру лица покрывал белый грим, черными были губы и кончик носа.

— Здравствуйте, юная леди, — пропел «Джек». — Не бойтесь меня… я волшебник. Как, вы не верите в волшебство… колдовство… большинство? Но вот же он я!

— Это не ты… — Таня замотала головой, молясь о том, чтобы проснуться.

— Может быть, мне удастся вас переубедить… — «Джек», это существо с халтурным лицом ее насильника, вытянул вперед руки в белых перчатках. В каждой руке был зажат веер игральных карт. — Выбери любую.

— Пошел ты! — Таня кинулась к занавесу и отбросила его: пожалуйста, дверца, вернись! Лысый орангутанг прыгнул из-за ткани и полоснул лезвием по Таниной шее. Она ожидала, что сталь распорет ей глотку, но игрушечная бритва не причинила вреда. Таня завизжала и ударила в ответ. Пальцы прошлись по обезьяньей морде, оставляя косые рытвины. Орангутанг отпрыгнул и захихикал. Поднес бритву к изуродованной харе и принялся срезать с себя воск. Под личиной примата пряталось белое лицо — такое же, как у Потрошителя.

Такое же, как у подонка, изнасиловавшего Таню двадцать лет назад на территории покинутой турбазы.

Крича, Таня заметалась в ловушке. Дракула обнял ее сзади, опутал плащом, норовя укусить за загривок. Таня вырвалась и, как тигрица, вцепилась в ожившую скульптуру, ногтями срывая воск. Лицо вампира слезло, точно комок пластилина.

— Фокус-покус, — сказало существо — копия «Джека» и фальшивого орангутанга. «Доктор Август Арбузов», — вдруг вспомнила Таня. Так представился десятилетней девочке педофил.

Обезьяньи лапы схватили за плечи и швырнули Таню на жертву Потрошителя. Руки в белых перчатках взлетели к потолку, карты брызнули, со свистом рассекая воздух, вонзаясь в пол и стены, в щеки и лоб восковой женщины, словно сделанные из металла. У женщины было лицо Тани. Очередной тошнотворный трюк.

— Абракадабра!

Карты сыпались смертоносным дождем. Пиковая дама, тверже железа, распорола рукав водолазки и Танино предплечье, в точности повторив маршрут перочинного ножа, которым Таня в восемнадцать лет вскрыла себе вены. Вместо крови из раны хлынули блестки.

Таню подняли, как еще одну куклу, положили в гроб и накрыли крышкой, но в крышке было оконце, и Таня видела мучителей. Двое из них, «Дракула» и «Джек», восковые братья-близнецы, встали по обе стороны от пленницы и синхронно, деловито задвигали руками, будто орудовали двуручной пилой, хотя никакой пилы между ними не было. Раздался звук перепиливаемого дерева, орангутанг с человеческим лицом возник в поле зрения.

— Ты думала, Цветочная гора — рай? — спросила тварь ехидно. — Но это место, где ты будешь гнить вечность.

Орангутанг пнул задней лапой, и гроб разделился на две части, а с ним на две части, в районе поясницы, разделилась Таня.

Смотрительница, отодвинувшая занавес через минуту, не нашла в зальце ничего примечательного и погасила свет.

* * *

— Ну, хватит, — сказала Лиза. — Хорош уже. Присосался! Хорош, кому говорю.

Запыхавшийся Ваня нехотя отлип от ее шеи. Он раскраснелся, в глазах страсть смешалась с мольбой и мукой: Ваня напоминал ребенка, выпрашивающего конфету, или путника, погибающего от жажды в пустыне. Лизе было жаль мальчишку, но время десерта — и милосердного глотка колодезной воды — пока не настало. Ей нравилось то, что между ними происходило сейчас, и она не хотела портить все сексом.

— Помнишь, о чем мы говорили? — Лиза заправила рубашку в джинсы. Они стояли в ее прихожей. Расставание затянулось.

— Да. Конечно. — Голос Вани подрагивал от возбуждения. — Я буду ждать сколько нужно.

Прошло три недели с тех пор, как Лиза рассказала Ване о вспышках. Он был первым, кто поверил в фантастические путешествия между мирами. Впрочем, он и сам совершил крошечное путешествие, краем глаза видел страну вечного полудня.

— А шапито ты видел? — спросила Лиза тогда, в кафе.

— Что такое шапито?

— Цирковой шатер. Черный шатер у подножья Холма.

— Вроде бы нет…

— Да, не видел. Он же был у тебя за спиной…

Они говорили полтора часа, поглощая кофе и ромашковый чай, — про работу Лиза напрочь забыла. Снова встретились на следующий день, и на следующий, и в пятницу: Ваня вырубился в «Киномаксе» под фильм Франсуа Озона и раскатисто захрапел.

Холм занимал немало места в их разговорах, но этим общение не исчерпывалось. В образовании Вани зияли пробелы: он, например, считал, что «Властелин колец» был написан в Средневековье, а в Первую мировую Ленин сражался с Наполеоном, — но он был очень добрым, порядочным и галантным. И страшно милым. С ним было легко.

Нет, речь не шла о влюбленности. Скорее об отдушине. О ностальгии по временам, когда Лиза была беззаботной и зажималась в подъезде с пылким мальчиком, не позволяя ему большего, чем потрогать грудь сквозь лифчик.

— Уже ухожу… — Ваня зашнуровывал ботинки, его тесные брюки заметно оттопырились в области паха, причиняя неудобства.

«Бедняжка», — подумала Лиза, покусывая губы, испытывая, помимо жалости, легкое садистическое удовольствие от издевательств над вожделеющим ее мужчиной.

Целомудренный поцелуй вновь перерос в лобызания с попытками проникнуть под рубашку. У самой Лизы внизу все тянуло, увлажнялось и жаждало, но она отстранилась.

— Иван! Анянка вот-вот приедет.

— Прости. Бегу.

— Беги, кролик, беги.

— Лиз, я тут подумал… Родители в субботу испекут пирог. С брусникой, любишь бруснику? Я рассказывал им про нас. Они зовут тебя в гости, и…

— Какие еще родители, Иван? Сдурел?

— Просто…

— Боже, нет. Мне лестно, но…

— Рано?

— Мягко говоря.

— Хорошо, верно. Всему свое время, да? Как же ты пахнешь…

— Да свали уже…

Лиза вытолкала его за порог, закрыла дверь и обхватила голову руками, беззвучно хихикая. Настроение было превосходным. Она перечла, улыбаясь, записку, оставленную Ваней, — посвященные ей вирши.

— Иван, Иван, — поцокала языком Лиза, — «божественная» пишется с двумя «н».

В шесть бывший муж привез Анянку. Дочь убежала в детскую, а Лиза предложила Глебу кофе.

— Отлично выглядишь, — оценил он. — Завела отношения?

— Женщинам не нужны отношения, чтобы отлично выглядеть, — кокетливо парировала Лиза.

— Анянка рассказала про твоего парня.

— Болтушка. — Лиза прихлебнула кофе.

— Это тот, на жигуле? Он старшеклассник, что ли?

— Ревнуешь?

— Нет. Интересно.

— Ну, раз интересно, он старше твоей Леры. — Лиза соврала: пассии Глеба было двадцать четыре.

— И серьезно у вас?

— Остановим этот допрос.

Анянка прибежала на кухню, потребовав горстку сахара — для трюка, — и, получив необходимое, умчалась. Лиза не вмешивалась, но глубоко внутри желала, чтобы увлечение дочери фокусами поскорее прошло.

— А у нее неплохо получается, — сказал Глеб. — Особенно эта штука с исчезающими зубочистками. Ты ее научила?

— Я? Я вообще не по фокусам.

— Значит, в школе, — покивал Глеб. — Лиз, у тебя в детстве был выдуманный друг?

— Нет. — Она отмахнулась от картинки: девочка девяти лет общается с эльфами, прячась на заиленном бережку под бетонной трубой. — А что? У тебя появился на старости лет?

— У Анянки.

— У Анянки есть выдуманный друг? — Лиза нахмурилась.

— Кто с ней проводит пять дней в неделю, я или ты? — Глеб не собирался ее упрекать, но Лиза почувствовала вину. Что еще она пропустила, лобызаясь с Ваней?

— Я поговорю с ней.

— Спасибо за кофе. — Бывший чмокнул Лизу в щеку.

— Глеб, она больше не гнула вилки?

— Не-а. Видимо, то была одноразовая акция.

Проводив гостя, Лиза сварганила тосты с малиновым джемом и налила стакан молока. Анянка в колпаке и костюме из чародейского набора возилась с разбросанными по постели шариками.

— Не помешаю?

— Ух ты, бутеры! — Анянка схватила тост.

— Чем занимаешься?

— Исчезаю шарики.

— Папа говорил, ты делала так, чтобы исчезали зубочистки?

— И зубочистки тоже!

— Покажешь?

Анянка согласно замычала. Удерживая тост левой рукой, правой она взяла стеклянный шарик, сжала в кулачке, встряхнула пару раз и показала маме пустую ладонь. Лиза была впечатлена: Анянка и со шнурками-то нормально справляться к шести годам не научилась — плела мертвые узлы.

— Здо́рово, золотце. Научишь меня?

— Ну, я не знаю на самом деле. — Анянка почесалась тостом. — Ты же не волшебница.

— У тебя от мамы тайны? — Лиза вытерла дочке нос и погладила по предплечью, но не нащупала шарика в рукаве.

— Это не тайна, — сказала Анянка. — Я же не знаю, как их исчезаю. Как я тогда тебя научу, если не знаю? — Она посмотрела на маму так, словно оценивала уровень ее интеллекта.

— Тогда пусть шарик появится снова.

— Я так не умею. Они исчезают, и все. С концами.

— Ясно, — сказала Лиза, хотя ясного было мало. Она рассматривала Анянку обеспокоенно. Нет, она все-таки терпеть не могла фокусы.

— Золотце, у тебя что, есть воображаемый друг?

— Как это? — спросила Анянка, расправившись с бутербродом.

— Такой друг, которого никто, кроме тебя, не видит.

— А! Он мне не друг. — Анянка поморщилась.

— Нет? А кто же?

— Ну, знаешь, он просто ходит, смотрит… — Она растягивала слова.

— И какой же он? — Лиза бросила взгляд в коридор. Показалось, что тени в дверном проеме шевельнулись.

— Он как Джордж Вашингтон.

— Как Вашингтон?

— Ага. Зубы из слона.

— Из бивня слона?

— Ага. И красные глаза.

«Час от часу не легче», — подумала Лиза. Анянка и в дошкольном возрасте не боялась «бабаек». Может, кто из класса рассказал ей страшную историю?

— Что-то он мне не нравится, — встревожилась Лиза. — Ты… боишься его?

— Да нет, — невозмутимо ответила Анянка. — Я ему фокус показываю, и он пропадает. Мне девочки говорили так делать.

— Какие девочки?

— Которые во сне живут. Надя, Ксеня и Таня.

— Ничего не понимаю, золотце.

— Девочки из сна, — растолковывала Анянка, — сказали, что я — волшебница. А он, с зубами из слона, он как бы волшебник, но он, когда, знаешь, настоящее волшебство, он такой: а-а-а! Боится.

С минуту Лиза молчала. Анянка складывала из шариков круг.

— Золотце, детки в классе с тобой дружат?

— Мирослава, Эльвира, Катюша, Игнат, Костик. — Анянка загибала пальцы.

— Значит, все хорошо?

— Ну да.

— Тогда выпей молока и ложись. Завтра в школу.

— Пять минуточек, мам.

— Только пять. — Лиза встала. — Золотце, этот… Джордж Вашингтон… он не настоящий дядя? Знаешь, какой-нибудь чужой дядя, который…

«Который — что? — У Лизы запершило в горле. — Притворяется волшебником? Угощает эликсиром? Уносит маленьких девочек в бетонную трубу?»

— …которого, возможно, ты видела у школы или во дворе?

— Он не настоящий, мам. У него же глаза красные. А у настоящих — синие, карие, серые, какие-то еще.

— Хорошо. Но если он тебе будет надоедать — скажи мне.

Перед сном Лиза почитала о воображаемых друзьях. Психологи не советовали бить в набат или даже вмешиваться не рекомендовали. Наличие воображаемых друзей говорило о креативности и творческом мышлении ребенка.

Лиза обронила телефон. Она мало что поняла из Анянкиного лепета, но фраза про волшебника застряла в ней занозой: гнутая ложка дегтя в бочке меда этого дня.

Как сложилась судьба нелюдя, который насиловал детей в приморских городках? Он жив? Если да, то ему сейчас чуть за пятьдесят: полный сил боров. Показывает внукам фокусы, улыбается карапузам на детской площадке, жиреет? «Нет! — вздрогнула Лиза. — Он сдох. В заброшенном профилактории, где он караулил добычу, ублюдка растерзала свора бродячих собак. Он напоролся на ржавый прут арматуры и истек кровью. Или утопился от стыда за содеянное. Или девочка, выплеснув отраву, позвала на помощь, прибежали курортники — в кепках с сеточками и футболках с волками — и, смекнув, что к чему, ногами до смерти забили педофила, а труп выбросили в море. Рыбы съели извращенца».

Лиза заставила себя переключиться. Погасила общий свет и зажгла ночник, раскинулась на прохладных простынях. Захотелось, чтобы Ваня оказался рядом. Она бы не сдерживала его. Лиза вспомнила, как они целовались, его язык, плечи, живот.

Она скинула трусы, перевернулась на бок и зажала бедрами подушку. Медленно задвигала тазом, зубами прикусила наволочку. Тепло разливалось по телу. Она представила Ванины пальцы у себя между ног, в завитках волос, внутри, представила, как расстегивает его ширинку и сосет член. Рука скользнула вниз, между подушкой и телом, взгляд упал на скорчившееся в полутьме существо.

Это был Волшебник. Лиза узнала усы и мефистофельскую бородку, но теперь, двадцать лет спустя, у Волшебника были глаза киношного черта — красные, прожигающие насквозь.

Вариозо Спазмалгон Третий ухмыльнулся, обнажая желтые клыки каннибала. Лиза вскрикнула и метнула в него подушку. Подушка отскочила от стены. Там никого не было. Конечно же, не было: стресс, обман зрения, глюк гугл-карты, старые страхи и дальше по списку. Но еще несколько минут Лиза лежала, тяжело дыша и вперив взор в угол.

Из угла доносился запашок зверинца.

* * *

— Мамочка!

Под тяжестью Анянки прогнулся матрас. Лиза заворочалась. Разлепила веки и сразу зажмурилась от солнечного света.

«Господи, уже утро? А куда девалась ночь? И когда мне удастся наконец-то отдохнуть?»

— Мамочка… — Голос Анянки звучал гнусаво. — Я тут исчезла кое-что. Можешь помочь?

— Что ты исчезла, золотце? — Лиза перекатилась на спину, сладко потянулась и вновь открыла глаза. Анянка сидела в изножье кровати. У нее не было носа.

«Любопытной Варваре…» — оцепенело подумала Лиза.

Вместо носа в центре дочкиного лица была ужасающая пустота, плоскость, равнина, гладкая кожа. Анянка виновато поджала губы и подняла руки, ставшие культями. На левой вовсе отсутствовали пальцы, на правой их было два: большой и указательный, наподобие уродливой клешни.

— Как вернуть? — спросила Анянка.

Лиза проснулась, хватая ртом воздух. Она никогда еще так не радовалось тому простому факту, что у Анянки были нос, две отличные ноздри и полный набор пальцев.

Проводив дочь к школьному классу, Лиза поехала в центр. Редактор поручил написать статью о завтрашнем Хеллоуине, интервьюировать владельца сувенирного магазина и представителя православной церкви.

Было тепло, легкий туман заволакивал Свято-Екатерининский кафедральный собор и приглушал блеск сусального золота. Молодой священник дал комментарий — лояльный к заграничному празднику нечисти, — и Лиза замешкалась у усыпальниц в нижнем приделе храма. С фресок и икон за ней наблюдали небожители. Лиза не считала себя особо верующей, пусть и закоренелой атеисткой не была, но сейчас ей остро потребовалась помощь волшебных заступников. У нее не осталось родни, которая подстегивала бы покрестить Анянку, а Глеб к церковным таинствам относился с иронией. Может, пришло время?

Лиза вспомнила вчерашнее видение (галлюцинация, так это называется!) — Волшебника в ее спальне. Она почувствовала себя ребенком, нуждающимся в защите. Захотелось лечь на грудь мужчине, который все рациональненько разжует. Лиза неумело перекрестилась и попросила бородатых, щеголяющих нимбами людей хранить ее маленькую семью. Она настолько растрогалась, что слезы вдруг потекли по щекам.

Отец небесный…

А ведь другого у Лизы не было: прочерк в свидетельстве о рождении, отчество, доставшееся от дедушки. Мама никогда не выходила замуж и не рассказывала дочке об отце. Возможно, он был матросом черноморского флота. Или отпускником, снимавшим у мамы комнату. Или мама, завороженная принцесса, не помнила, кем он был.

На Красной улице, разглядывая исподтишка счастливого папашу, толкающего коляску, полную задорного агукания, Лиза затосковала: по маме, по человеку-прочерку, по тому, что и Анянка, при всех заслугах Глеба, вырастет в неполной семье.

Или у нее будет два папы…

Лиза достала телефон и написала Ване. Не желает ли он сходить в пиццерию с ней и Анянкой? Ваня желал и фонтанировал смайликами. Улыбаясь, Лиза дошла до Театральной площади. Экран на здании «Росгосстраха» рекламировал цирковое шоу. У концертного зала детвора окружила клоуна. В огромных ботинках и рыжем парике, тот жонглировал яблоками. Покрытое аквагримом лицо показалось Лизе смутно знакомым. Она повернула голову. Клоун смотрел на нее в упор черными блестящими глазами и скалил желтые зубы. Абсурдно, но он напоминал насекомое, экзоскелет под пестрыми одежками, загримированную личинку. Что-то родившееся в трухе мертвых деревьев, в перепревшем навозе, в компосте, в перегное. Ухмылка клоуна сделалась шире.

Зазевавшись, Лиза врезалась в парковочный столбик. Два старичка прошли мимо, едва не сбив ее с ног, в пальцах они синхронно крутили монетки.

— Утром — сто двадцать давление, и скачет, скачет зараза…

Лиза поискала взглядом клоуна-скалозуба, насекомое, рядившееся под человека… Надо же придумать такое, фантазерка! Прямо перед ее носом, обдав ветерком, проехал велосипедист, и еще один — за спиной. Лиза чудом не попала под колеса. Она набрала в грудь воздуха, чтобы отчитать лихачей.

Перед глазами полыхнуло. Лизу вышвырнуло на Холм.

Второй раз за месяц? Такого не случалось раньше. Держа перезагружающийся телефон в руке, Лиза заозиралась. Ни «Росгосстраха», ни клоуна, ни велосипедистов. Ветер, как соскучившийся пес, облизывал кожу, сообщая о необратимо грядущей осени. Температура в мире вечного полудня опустилась на несколько градусов, но этим перемены не исчерпывались.

Цвета поблекли. Небо, всегда ослеплявшее голубизной, приобрело сероватый оттенок; облака, напоминавшие юной Лизе зефир, будто бы запылились; и кто-то словно приглушил в фотошопе зелень лугов. Трава подсыхала, в ней поблескивала паутина. Куда-то запропастились бабочки и сверчки, но полдюжины сонных мух жужжали над вянущим аистником, и паук величиной с ноготь прополз по стеблю кипрея.

Лизу охватило уныние, как при встрече с приятелем, которого давно не видела и который теперь спился или облысел после химиотерапии. Она подумала о болезни и тут же уловила запах нечищеных клеток в зверинце. Шапито раздувало полотняные стенки у подножья холма. Черное, словно двумерное. Дышащее. Живое.

Тревога боролась в Лизе с любопытством. Любопытство пересиливало. Она сделала шаг по направлению к шатру.

«Я не стану заходить внутрь. Я только рассмотрю его поближе».

Не спеша, готовая в любую секунду кинуться наутек, Лиза пошла вниз по склону. Мухи пикировали на бутоны цветов. Сороконожка юркнула в пырей. Солнце висело в зените, но шатер был филиалом ночи. Он притягивал Лизу, как магнит — металлическую стружку. В его тени увядали растения, подернутые белым налетом грибка.

«Кто ты?» — Лиза застыла в опасной близости от шатра. В высоту он достигал примерно десяти метров. Запах зверя сгустился. Его источал задрапированный тканью вход. Над входом на парусине был вышит символ — глаз с ромбовидным зрачком и тремя рядами шипастых ресниц.

Лиза сглотнула комок в горле. Что-то потрогало ее сквозь штанину. Волосатый паук, чуть меньше сливы, полз по голени. Лиза дернула ногой, смахивая гадость в траву. Когда она снова посмотрела на шатер, полог был откинут. Лизу приглашали войти.

Ее кожа покрылась мурашками, волосы зашевелились на затылке. За матерчатой дверцей было что-то сродни туннелю, в глубине которого горел багровый свет. По туннелю шел человек. Свет бил ему в спину, обозначая силуэт, но не позволяя рассмотреть детали. Сначала Лизе показалось, что у человека длинные, до пояса, космы и островерхий колпак на голове. Потом — что он короткострижен и носит шляпу-котелок. Или коническую шляпу, как у азиатов. Или канотье. У Лизы зарябило в глазах. Человек преображался с каждым ударом ее сердца. Трансформировались рост и комплекция, неизменным оставался чеканный, неумолимый шаг. Он гипнотизировал, подавлял волю.

— Беги! — Резкий окрик отрезвил Лизу. Сегодня в мире полудня было непривычно людно. Лиза вытаращилась на полнотелую шатенку в белом банном халате, которая яростно жестикулировала, стоя выше по склону. — Беги же, идиотка!

Лиза хлопнула ртом и снова посмотрела на шапито. На Вариозо Спазмалгона Третьего, улыбающегося ей у входа в это гнездилище детских кошмаров.

В цилиндре и костюме-тройке, с цветком в петлице, Волшебник был так же молод, как двадцать лет назад, но одновременно он был старше камней: Лиза не знала, как объяснить словами то, что она почувствовала, съежившись от веселой ухмылки и пронизывающего холодом взгляда древних очей. Она запомнила глаза насильника голубыми, но сейчас они отливали кроваво-красным, озаряя бледное, в мазках плохо смытого грима, лицо. На впалых щеках Волшебника зрели гнойники.

«Зубы как у Джорджа Вашингтона, — пронеслось в голове Лизы. — Это о нем говорила Анянка, конечно, о нем».

При мысли, что Волшебник контактировал с ее дочерью, желудок Лизы скрутился в тугой узел.

— Беги, дура!

Вариозо Спазмалгон Третий улыбнулся еще шире и перевел взор на женщину, взывающую к Лизе.

— Девочки соскучились по папочке? — Он щелкнул челюстями; звук был громче, чем от взорвавшейся петарды. — Я тоже тужил… крушил… душил…

Лиза побежала. Шатенка схватила ее за локоть и потащила вперед.

— Не оборачивайся! — Они перевалили вершину Холма и стали спускаться по противоположному склону. — У тебя есть помада?

— Что? — Лиза опасалась за свой рассудок и за сердце, колотящееся о ребра.

— Помада! Ну!

— Да… в сумке…

— Ищи! — Шатенка остановилась, поглядывая в сторону шапито, милостиво скрытого травянистым бугром.

— Что ему надо? — спросила Лиза, копаясь в набитой девичьим хламом «Фурле». — Кто он такой?

«И кто ты такая?» — добавила она про себя. Шатенка выхватила из ее пальцев тюбик помады. От женщины пахло гелем для волос. Мокрые пряди липли к щекам.

— Закатай рукав!

Лиза подчинилась.

— У меня есть ручка с собой, — сказала она, наблюдая за манипуляциями незнакомки.

— Так тоже сойдет, — буркнула шатенка. — Меня зовут…

Лиза пошатнулась. Машины катили по Красной улице и по Буденного. Возле стелы, посвященной двухсотлетию кубанского войска, селфились ряженые казаки. Прыщавый подросток прицелился в Лизу смартфоном. Видимо, решил запечатлеть для подписчиков наркоманку, поймавшую трип и зависшую посреди площади.

Лиза подождала, пока мозг прочистится после вспышки, и двинулась прочь, придерживая распахнутую сумочку. Правый рукав куртки был задран до локтя, на предплечье выведены помадой размашистые цифры телефонного номера. Лиза переписала их в мобильник дрожащей рукой.

* * *

У Дины не было плана, но у нее был пистолет. Компактный, помещающийся в косметичке «Кимбер Соло Керри» с шестью патронами девятимиллиметрового калибра. Название — как у парфюма или пряного блюда. Удивительно, насколько просто оказалось раздобыть оружие на черном рынке.

Дина не знала, остановит ли свинец монстра, но она собралась выпустить в него столько пуль, сколько успеет.

— Ну, давай же, идиотка тупая. — Дина покосилась на темный экран сотового. Ее автомобиль увяз в пробке и полз с черепашьей скоростью по Сухумскому шоссе. Слева громоздился автомобильный мост, справа стреляла бликами морская гладь цвета бутылочного стекла. Прошел час с тех пор, как Дина вернулась из Одиноково, а та курица с внешностью Скарлетт Йоханссон и интеллектом рака и не думала объявляться.

Дина забарабанила пальцами по рулевому колесу. Взгляд споткнулся о черное ведро, стоящее на гравии в тени мостовой опоры. Только это было не ведро.

Головной убор. Цилиндр.

Дина инстинктивно потянулась к косметичке. Ветер, гуляющий под мостом, опрокинул цилиндр и покатил его к обочине. Дина следила за черным предметом и вся сжалась, услышав телефонную трель. Номер был незнакомым.

— Наконец-то! — Дина чиркнула пальцем по экрану и выглянула в окно. Цилиндр притиснуло к дорожному знаку. — Алло. — В трубке воцарилась тишина. Курица отчаянно тупила. — Алло, это ты?

— Я?

— Чего якаешь? — разозлилась Дина. — Ты — баба с Холма? Прием. Холм, шатер, козлина с красными зенками.

— Это я, — устало выдохнула собеседница. — Меня Лизой звать.

Цилиндр подергивался, напоминая жирного ворона, подсматривающего за добычей.

— Дина я.

— Ты настоящая, Дина?

— Настоящая, настоящая. А ты думала, ты одна можешь попадать в то место?

— Вообще-то, да.

— Фигушки. Ох, етить… — Дина вжала голову в плечи. Из цилиндра выбрался белый кролик. Он прял ушами и смотрел на женщину красноватым глазом.

— Что там, Дина?

— Ничего. Где ты живешь?

— В Краснодаре.

— Слава яйцам. Я — в Новороссийске. Буду у тебя… часа через четыре. Надо обкашлять вопросики. И это… будь осторожна.

Дина обрубила звонок. Кролик из шляпы привстал на задние лапы и распахнул рот… пасть, полную зубов-иголок. Раздвоенный змеиный язык затрепетал. «Ниссан» впереди тронулся с места, Дина, не озираясь, прижала к стеклу руку с оттопыренным средним пальцем и поехала по шоссе.

* * *

Ваня примчался по первому же зову. В его объятиях Лиза почувствовала себя гораздо лучше.

— Ты опять там была? — догадался он.

Сидя в салоне «жигулей», Лиза рассказа о человеке из шатра, человеке с красными глазами и большими зубами, о побеге и удивительном знакомстве с коллегой-путешественницей. Ваня слушал так, словно она рассказывала о чем-то волнительном, но вполне бытовом. Его рука баюкала ее руку.

— Ты знаешь того мужчину?

— Да. — Лиза собралась с духом. — Он изнасиловал меня, когда мне было девять. Фокусник. Уличный артист. Вариозо Спазмалгон Третий.

Ладонь Вани легонько сжалась, тень пробежала по лицу. Лиза поделилась с ним последним большим секретом. Говоря, она чувствовала привкус драконьей крови на языке и жжение в желудке.

— Мне так жаль, — прошептал Ваня и очень нежно поцеловал Лизу в переносицу. Она разрыдалась, а он гладил ее по спине и говорил то, что Лиза хотела слышать: — Я с тобой, ты не одна, мы справимся.

Лиза хлюпнула носом, посмотрела на Ваню снизу вверх и доверчиво спросила:

— Ты-то хоть настоящий? Не придумала я тебя?

— А если и придумала? — Он вытер ее слезы подушечкой большого пальца. — Я с тобой, пока не прогонишь.

— К Дине этой пойдешь со мной?

— Такое нельзя пропускать.

— Значит, заезжай за нами в четыре. Сходим в ТЦ.

Ваня наклонился, и они соприкоснулись губами.

В четыре восторженная Анянка строила Ване глазки и дирижировала волшебной палочкой. Он корчил рожицы, притворяясь заколдованным. Лиза смотрела на них, думая о том, что сегодня была на Холме и видела чудовище, падкое до маленьких детей. И что, возможно, это чудовище навещало ее дом и говорило с Анянкой. Волшебник с зубами как у Джорджа Вашингтона и красными глазами.

Лизе все мерещилось, что он вот-вот появится — за искусственным водопадом в океанариуме, по которому они с Ваней прогулялись, или из-за аквариума с осетрами.

«Вы позволите мне подойти или эта территория предназначена исключительно для напуганных девочек?»

Лиза не стала даже пытаться съесть ломтик пиццы и завидовала аппетиту Вани.

В пять Дина написала, что подъезжает. Лиза скинула ей геолокацию и отправила дочь в игровую комнату. Ваня ушел проводить Анянку. Лиза обвела взором фудкорт и заметила возле «Пузатой хаты» знакомую шатенку. От мысли, что они виделись несколько часов назад в параллельном измерении, Лизу вдавило в спинку стула. Она заставила себя встать и помахала рукой. Дина несла поднос с бифштексом, картошкой и пепси-колой и мрачно разглядывала Лизу. Банный халат она сменила на джинсы, клетчатую рубашку и клепаную косуху.

— Привет, — стушевалась Лиза.

— Ближе к делу. — Дина пробила соломинкой пластиковую крышку и отпила газировки. — Расскажи о себе, — скомандовала она. — Обо всем, что связано с Одиноким.

— С кем?

— С тем местом, где лето.

— Оно так называется? Одинокое?

— Откуда, блин, я знаю, как оно называется? Там что, табличка висит? Я так его называю.

— А… я называю его «Холм».

— Холм? — фыркнула Дина. — Оригинально. Ты в натуре не семи пядей во лбу.

— Здравствуйте. — Ваня подсел за столик. — Иван.

Дина проигнорировала его протянутую руку.

— Это еще что за тело? — спросила она у Лизы. — Хахаль твой или муженек?

— Хахаль, — сказал Ваня, не обидевшись.

— Мы так не договаривались. — Дина напряглась. — Это только между нами.

— Он в курсе, — сказала Лиза. — Он был на Холме.

— Он? У вас тут клуб? Или половина этого сраного супермаркета летала в другой мир? Эй! — окликнула Дина молодежь за соседним столиком. — Вы были в другом мире? — На нее посмотрели как на сумасшедшую. Дина шумно втянула воздух, запасаясь терпением. — Ладно. Валяй, я пока пожру.

Лиза на мгновение прикрыла глаза, перекрестилась мысленно и повторила все то, что уже рассказывала Ване, начав с изнасилования: «Когда мне было девять, я подружилась с Волшебником».

Теперь та роковая встреча казалась краеугольным событием, напрямую связанным с путешествиями. Чем дольше Лиза говорила, тем проще было исповедоваться перед жующей шатенкой. События двадцати лет уложились в четверть часа. И ничто из рассказанного не произвело на слушательницу впечатления — по крайней мере, не повлияло на ритм поглощения еды. Дина сидела с каменным лицом, лишь однажды вставив реплику. Лиза упомянула фигуру женщины на Холме: восемь лет назад она решила, что повстречала призрак мамы.

— Это была я, — сказала Дина. — Я так пересрала, увидев тебя, — язык проглотила.

То, что Лиза всегда воспринимала как частную собственность, было общественным пространством, просто она редко пересекалась с другими посетителями. Паузу в восемь лет Лиза перескочила, перейдя к октябрю, знакомству с Ваней и тревожным галлюцинациям, и закончила выдуманным другом Анянки.

— А она у тебя молодец, — похвалила Дина, отодвигая пустую тарелку. — Не то что мы — наложили в штаны по полной программе.

— Думаешь, моя дочь тоже его видит? — Лиза бросила взгляд на игровой центр и резвящихся малышей за прозрачной перегородкой, представив, как тварь с красными глазами вылезает из кучи мягких кубиков или ползет за Анянкой по надувному лабиринту.

— Я проведаю ее, — угадал Лизины мысли Ваня. Лиза поблагодарила судьбу за такого друга.

— У тебя есть дети? — спросила Лиза, когда они с Диной остались наедине.

— Ни у кого из нас не было детей, кроме тебя.

— Из нас?

— Из тех, кого он изнасиловал.

— Тебя тоже? — Лиза уставилась на Дину.

— Мы с тобой очень похожи, сестра. — Дина грустно хмыкнула. — Я, как и ты, жила в Мухосранске у моря. В девяносто девятом мне было одиннадцать. Он назвал себя «Ламантин». Да, профессор Ламантин.

Вернувшийся Ваня показал Лизе большой палец.

— Я что-то пропустил?

Дина вынула из сумки папку, из папки — разноцветную матовую полоску. Это было потрепанное, сложенное пополам фото, относящееся, судя по цветовой палитре, к концу восьмидесятых или началу девяностых годов. Позвоночник Лизы словно током прошило. Фотография запечатлела пляж и улыбающегося молодого мужчину с усиками и бородкой Арамиса Старыгина, в легких брюках и расстегнутой до солнечного сплетения сорочке. Ветерок развевал каштановые волосы, светлые глаза смотрели на Лизу с коварным весельем. И пусть зубы в тонкогубом рту были самыми обычными, Лиза знала, что пленочный аппарат щелкнул настоящего монстра.

— Это он, — сказала Лиза тихо. — Откуда у тебя его фотография?

— Не торопись. — Дина поставила на снимок пустой стакан и озвучила то, что крутилось в голове Лизы: — Он не человек. И он не был человеком, насилуя нас. Возможно, никогда им не был. — Дина сощурилась, глядя на проходившего мимо аниматора в костюме Джека Воробья, и помяла сумку. — Моя история мало отличается от твоей. С тринадцати лет — неконтролируемые прыжки в Одинокое. До получаса несколько раз в году. Безуспешные попытки понять, что это за хрень. Только меня таки уперли в дурдом. Мамаша играла в светскую львицу. Идеальная семья, как с обложки. Ей на хрен не упала ненормальная дочка. Врачи ничем не помогли, а прыжки прекратились сами по себе в тринадцатом году. — Дина побарабанила пальцами по картонной папке. — И возобновились в сентябре. За этот новый период я «прыгнула» девять раз.

— Девять… — прошептала Лиза.

— Ты была в шатре? — спросил Ваня.

— Нет. Внутри не была. Но я наблюдала за этим ублюдком с холма. У меня есть пистолет. — Дина понизила голос, и ее глаза заблестели. — Я брала пистолет в Одинокое, чтобы прикончить гада, но испугалась. Не смогла подойти достаточно близко и разрядить обойму в его башку. — Дина стиснула кулаки. — Три недели назад я видела, как он нес в шатер мертвую женщину. Тащил за волосы, как какой-то мусор. Он убил ее и доставил туда, понимаете? Еще и насвистывал при этом. Он знал, что я смотрю, всегда знал. — Плечи Дины поникли. Ваня подал ей бутылку минералки. Она смочила рот и посмотрела на испуганную Лизу. — На нас охотятся. Я провела расследование. Заплатила старому пердуну, который раньше работал ментом и искал профессора Ламантина. Или под каким там именем ты его знаешь?

— Вариозо Спазмалгон Третий, — выдавила из себя Лиза.

— Ага. Пердун дал мне данные детей, которых урод…

— …осквернил.

— Осквернил, да. Твоей фамилии там не было, но трех женщин из списка я нашла в социальных сетях.

— Ты говорила с ними? — Лиза подалась вперед. — Они — как мы?

— Уверена, что да. Но ни Надя, ни Ксеня, ни Татьяна мои сообщения не прочитали.

— Как же ты узнала, что у них нет детей?

— Надя, которая из Праги, — лесбиянка. Ксеня подписана на паблики с тематикой чайлдфри. Таня не афиширует личную жизнь в Сети, но я навела справки. Ее приятель — пришлось перевести ему косарь — сказал, что у Тани проблемы с законом и она, вероятно, в бегах. Надю, судя по комментариям в профиле, никто не видел с сентября. Ее разыскивает полиция. Думаю, Ксеню тоже.

Ваня чертыхнулся и озабоченно посмотрел на Лизу.

— Он забрал их, — сказала Дина. — Я видела мертвую Надю, мертвую Ксеню или мертвую Таню… или еще кого-то из его жертв. Я чувствую, что он рядом. Что я — следующая.

— А если обратиться в полицию?

Дина глянула на Ваню как на клинического идиота и оставила его предложение без комментария. Она достала из папки и подтолкнула к Лизе стопку распечаток.

— Узнаешь?

Лиза обвела пальцем символ — глаз с ромбом зрачка и тремя рядами ресниц.

— Он вышит над входом в шапито.

— Изучи на досуге. Чертовски занимательно. — Дина посмотрела через плечо — то ли на мальчика с огромным плюшевым кроликом в обнимку, то ли на искаженное отражение фудкорта в витрине.

— Боже… — Лиза сжала ладонями виски, опасаясь, что черепная коробка взорвется от давления и количества вопросов. — Что же он такое?

Дина убрала стакан из-под пепси, чтобы собеседники могли насладиться улыбкой Волшебника на снимке.

— У моей матери — старческий маразм. Деменция, если по-научному. Она частенько забывает и мое имя, и свое собственное. Несет чушь, но иногда говорит вещи, которые держала бы в тайне, будь она здоровой. Как-то мать проговорилась, что познакомилась с моим отцом — с человеком, которого я считала отцом, — когда мне было пять месяцев. Сказала, что я — плод курортного романа, что она нагуляла меня в Ялте с парнем, о котором ничего не знала, кроме того, что он был лучшим любовником на свете. А потом я нашла в обувной коробке вот это. — Дина расправила согнутую фотографию, явив картину целиком. Волшебник по-хозяйски приобнял стройную женщину в крапчатом платье. Позади виднелись пальмы и баржи. В уголке значилось: Ялта-1987.

— Полагаю, это мой биологический отец, — произнесла Дина с нечеловеческим спокойствием. — А знаешь, что еще я думаю, сестра?

— Нет, — сказала Лиза. — Нет, нет, нет.

— Я думаю, что он трахал нас, потому что мы все — его дочери.

* * *

Анянка опустила голову, посчитала от пяти до одного и снова подняла взгляд. Только что она отчетливо видела за́мок, выросший в игровой комнате торгового центра. Среди батутов, аэрохоккеев, бассейнов с поролоновыми кубиками, в ярком мире воплощенных взрослыми детских грез — ржавый железный замок с черными стенами под шелушащейся краской и покосившимся флюгером в форме ведьмы. С утробным гулом внутри.

«Плохой фокус, — догадалась Анянка. — Нечего бояться, просто плохой фокус».

Замок исчез. Гул потонул в радостном гомоне малышей, в плаче крошки, рассыпавшей карамельки. На место железной конструкции, как положено, вернулся многоэтажный город-лабиринт. Разноцветные модули, сетки, подмигивающая мордашка Микки Мауса над горкой. Из круглых иллюминаторов за Анянкой наблюдали девочки, которые являлись к ней во сне. Надя, Ксеня и Таня.

— Эй, я здесь!

Бледные личики растаяли в затянутых прозрачной пленкой оконцах. Девочки ушли играть в лабиринте. Анянка не раздумывая встала на колени и нырнула в трубу. Завеса из лент защекотала кожу. Анянка поползла вглубь города. Задержалась, чтобы поправить спадающий носок. Параллельно ей прополз, сопя, мальчонка в костюме Человека-паука. Анянка пропустила его и двинулась дальше. Вправо, влево, где не было других детей. На второй уровень по наклонной дорожке из валиков.

Она почти преодолела препятствие, но наверху колено соскользнуло, прокрутился валик, Анянка скатилась обратно и распласталась на мягком полу.

«Подождите меня», — мысленно обратилась она к девочкам. Выгнула шею и оглядела уже пройденный отрезок пути.

Волшебник с зубами из слона лез к ней по трубе. Он полз на четвереньках, широко улыбаясь. Рыжий парик слипся. Грязь и белила заляпали лицо, на котором сверкали рубинами немигающие глаза.

Анянка смотрела, запрокинув голову, отчего Волшебник казался перевернутым, нарушающим законы земного притяжения, о которых Анянка узнала недавно и мало что поняла.

«Помни: он боится настоящего волшебства».

Пару дней назад Анянке приснился цирк. Арену окружал частокол из изогнутых китовых ребер — о том, что это ребра кита, Анянке тоже сказали девочки, живущие во сне.

По арене носился велосипед с непомерно огромным передним колесом. Человек с зубами Джорджа Вашингтона ездил по кругу, неотрывно следя за юными зрительницами в зале. Напомаженные губы трещали от натужной улыбки.

«Он и тебя боится», — сказала Анянке Ксеня.

Волшебник, материализовавшийся в реальности, приближался к Анянке. Но застыл, когда она выхватила из кармана крашенную под золото бутылочку и перевернулась на живот.

— Я покажу тебе фокус, Джордж Вашингтон.

Волшебник зашипел сквозь желтые зубы.

— Какой ты глупый. — Анянка открыла бутылочку. Изнутри к крышке крепилось пластиковое кольцо. — Это совсем не страшно.

Анянка подула. Затрепетала радужная пленка. Сфера с переливчатой поверхностью отпочковалась от кольца и полетела к Волшебнику. Прямо ему в рот. Он щелкнул челюстью, уничтожая сферу.

Анянка опять подула, но на этот раз поймала мыльный пузырь свободной рукой. Сжала его и покатала между пальцами. Волшебник выпучил красные глаза. Пот заструился по выбеленному лицу. Он попятился и, как рак, уполз в трубу.

— Дурачок! — крикнула Анянка, играя с «пузырем». — Это хрустальный шарик, знаешь такое? Он не из мыла, он из рукава!

Довольная, Анянка спрятала реквизит и поднялась по лесенке из валиков. Но девочки — Ксеня, Таня и Надя — куда-то подевались. В пустом лабиринте пахло зверушками.

* * *

Покинув сестру — а она не сомневалась, что смазливая дуреха — ее сестра, — Дина почувствовала себя гораздо спокойнее, чем утром. Чем в любой из дней после возвращения в Одинокое. Дина не жалела, что приехала в Краснодар. Они проболтали час, выискивая варианты, как не разделить участь девчонок, вновь и вновь сравнивая свой опыт. Дуреха была куда смышленее, крепче, чем Дине рисовалось. Они все были крепкими: спасибо папочке. И пацана дуреха нашла надежного. Не то что придурки, попадавшиеся Дине. Пусть защитит Лизу, когда наступит время. Господи, пусть защитит.

Дина вышла из торгового центра в свет уличных фонарей. Она собиралась снять койку в хостеле и встретиться с Лизой завтра. Отказалась от предложения ночевать у дурехи, пусть ей и хотелось подольше пообщаться с крошкой Анянкой. Дина боялась, что, если они будут вместе, чудовище заберет обеих. Или сразу троих.

Дина оставила свою «хонду» на полупустой парковке. Теперь парковка была забита до отказа. Дезориентированная, Дина двинулась между рядами машин, обогнула брошенную тележку, обернулась, убеждаясь, что вокруг полно людей — груженных пакетами праздных краснодарок и краснодарцев, никогда не ступавших на чертов Холм.

Волшебник сделал так, чтобы у Дины не было детей. Но Лизе посчастливилось. Дина вспомнила, как Анянка прибежала из игровой комнаты и их представили друг другу. Вдруг ребенок обнял Дину, и это тронуло ее сердце.

Лиза спросила дочь:

— Как, ты говорила, звали девочек, которые тебе снились?

— Надя, Ксеня и Таня, — ответила Анянка, глядя на Дину. — Дина, а ты их знаешь?

— Да. — В горле Дины запершило. — Они — мои сестры.

— Я тоже хочу сестричку. — Анянка прижалась щекой к маминому плечу, но продолжала внимательно смотреть на Дину. То на Дину, то на что-то находящееся в углу фудкорта.

«Ты не причинишь ей вреда, — думала Дина, шагая по асфальту, обращаясь к самому дьяволу. — Клыки об нас поломаешь».

Образованный бамперами и капотами туннель все никак не заканчивался. В электрическом свете клубился туман, которого не было минуту назад. Он сгущался и пах болотными испарениями, полз меж автомобилей, тянулся эфемерными щупальцами, похожими на псевдоподии амеб под микроскопом. Дина расстегнула сумку. На крыше универсала безмятежно пасся белый кролик. Дина притворилась, что его нет, и ускорила шаг. Что-то темнело впереди, окуренное мглой; она резко нырнула влево, согнула локтем боковое зеркало и вышла в соседний проход.

Сердце отчаянно колотилось. В тридцати метрах от нее супружеская пара грузила в джип покупки. Дина направилась к ним, всовывая пятерню в косметичку. Из тумана выехала, скрипя, тележка, полная живых кроликов и черных цилиндров. Дина вскрикнула, отпрянув. Тележка поехала прочь, разрезая колесами серое марево, словно бороздящая Стикс погребальная лодка деда Мазая.

— Простите, эй… — Дина приблизилась к фигурам возле джипа. Это были манекены. Самец и самка пластикового народца, вынашивающего свои грязные планы в витринах магазинов. Косметичка упала на асфальт. Дина стиснула рукоять пистолета. Кто-то облачил манекенов в мешковатые футболки с принтом в виде ухмыляющегося насильника, дорогого папаши. «С Днем рождения, профессор Ламантин!» — поздравляли шелушащиеся от стирок надписи.

«Нужно бежать обратно», — подумала Дина. Но где это обратно? Торговый центр и высотки растворились в тумане, вокруг змеились и разветвлялись туннели лабиринта. Дина почувствовала чье-то присутствие за спиной и крутнулась на каблуках, вскинув оружие.

Профессор Ламантин выпрыгнул из багажника джипа как чертик из табакерки. На нем были красный мундир, узорно расшитый золотыми шнурками, с пуговицами в несколько рядов, и меховые штаны. Улыбка скомкала белое лицо и превратила в узкие прорези глаза, но в этих щелочках тлели уголья.

— Заблудились, юная леди? — произнес он, не шевеля губами. — Медведи, соседи, из меди. Я мог бы…

Дина всадила пулю в грудь монстра. Его отбросило назад, улыбка стерлась, став гримасой удивления, рука с длинными шишковатыми пальцами накрыла рану. Кровавая клякса ширилась: красное на красном.

— Сожри! — завопила Дина, ликуя.

— О-о! — сказал монстр и снял кляксу с мундира. Пятно крови оказалось атласным лоскутом. — Попробуй еще раз, — посоветовал он лукаво. Дина попробовала. И снова. И снова. В тумане выстрелы звучали как хруст соломки. Соленую соломку ела одиннадцатилетняя Дина, когда фокусник подошел к ней на пляже.

Свинец ввинчивался в плоть профессора Ламантина. Он дергался, как от щекотки, и сплевывал пули, будто шелуху семечек. И наступал, а Дина пятилась, разряжая обойму, пока не уперлась в металл. Машины, сваленные друг на друга, как ингредиенты великанского сэндвича, преграждали дорогу. Забор из раздавленных, покореженных автомобилей. По нему скакали кролики с зубами-иглами и чешуйчатыми хвостами. Дина расплакалась. Профессор Ламантин пальцами вытащил изо рта последнюю пулю. Свинец зашипел на языке.

— Утри слезки, — сказал монстр сокрушенно. — Никто тебя не обидит. Папочка здесь.

Он шел к Дине, с каждым шагом становясь выше. Два метра, два с половиной… Мундир растягивался и трещал по швам.

Дина подумала о своей жизни, но не нашла в ней ничего такого, за что стоило бы держаться. Тогда она подумала о дочери Лизы и о свете, который увидела в малышке. Пусть этот свет испепелит чудовищ.

Дина приставила к голове раскаленный ствол и надавила на спусковой крючок. Что-то ткнуло в височную кость. Дина посмотрела на пистолет. Из дула «Кимбер Соло Керри» торчала палочка с флажком. «Бабах!» — было вышито на флажке. Дина заскулила. Монстр заскулил с ней в унисон. Наклонился, укрывая своей тенью, будто гнилостным саваном, и выдул в лицо Дины струю огня, поджаривая глазные яблоки, как помидоры черри, и слизывая мясо с костей.

* * *

Зеркало отражало осунувшуюся физиономию с серыми от бессонницы подглазьями, точно в организме Лизы происходили те же процессы, которые губили Холм. Сухие, секущиеся волосы, высыпания под грудями, набрякший на веке ячмень. В обычное время она ни за что бы не показалась мужчине в таком виде, но времена настали необычайные.

Лиза смотрела в зеркало, притиснув к уху телефон. Дина не отвечала ни на звонки, ни на сообщения. Дина пропала, как и другие девочки, столкнувшиеся с Волшебником, чертом, чья внешность оставалась неизменной в восемьдесят седьмом, девяносто девятом и две тысячи девятнадцатом. Как пропадет сама Лиза. И нет в мире такой полиции, которая может ей помочь.

Слезинка скатилась по щеке. Лиза набрала номер бывшего мужа и спросила, может ли Анянка переночевать у него сегодня. С отцом, полагала Лиза, малышка будет в большей безопасности, чем с про́клятой мамашей. Глеб сказал, что без проблем заберет дочь, и осведомился, все ли у Лизы в порядке.

— Да, — сказала Лиза.

«Нет, — подумала она. — Нет, черт подери, меня преследует Фредди Крюгер, уверена, он убил мою сестру. Сестру, ты не ослышался».

Лиза чувствовала, что вчера обрела и наверняка потеряла сестру, и дело было не только в чувствах. Когда Дина показала ей фото, на миг Лиза увидела рядом с Вариозо Спазмалгоном Третьим собственную восемнадцатилетнюю маму, накрашенную по китчевой перестроечной моде. Лилово-розовые тени, перламутровая помада, катаные «варенки», прическа «каскад». Мама смотрела на Волшебника с экстатическим восторгом.

— Могу прямо из школы ее забрать, — сказал Глеб. — У меня выходной сегодня.

— Спасибо тебе.

Лиза спрятала телефон. Собралась с силами, припудрилась и надела очки, чтобы дымчатые стекла скрыли отекшие веки и круги под глазами. Вскоре она сидела за столиком хипстерского кафе, разложив перед собой бумаги, привезенные Диной; пальцы порхали по клавиатуре ноутбука, мурашки бегали по коже.

Глаз с вписанным ромбом и тремя рядами ресниц был гербом гильдии ярмарочных артистов, созданной в Антверпене пять веков назад. На первый взгляд, этот цех ничем не отличался от подобных организаций мясников или пекарей, но лишь на первый.

Под личиной ремесленнического союза скрывалась языческая секта, именовавшая себя «Дети Ламоры». Это религиозное движение возникло в тринадцатом веке в Германии и Богемии, на Вьенском соборе 1311 года было осуждено папой Климентом V и безжалостно истреблялось инквизицией.

Выжившие сектанты примкнули к гуситам, а наиболее радикальная группа нашла прибежище в Антверпене, обманув магистрат. Дети Ламоры считали, что Иисус изначально был обыкновенным человеком, но превратился в Бога, овладев искусными фокусами, в том числе сложным фокусом воскрешения. Они поклонялись полулегендарной исторической персоне, королю Думнонии Ламоре Старые Глаза, и верили, что могут вернуть Ламору в мир живых с помощью трюков и жертвоприношений.

Лидер секты, бывший монах доминиканского ордена Антонин Эрфуртский, утверждал, что нашел могилу Ламоры, находящуюся «между земным и адским», и что в этой могиле, помимо останков короля, покоятся кости всех чародеев, когда-либо ступавших по земле; якобы завистливый бог-фокусник христиан потратил три дня, дабы перенести тлен конкурентов прочь со своих владений на территорию, ему не принадлежащую. Ламориане называли святыню Bloedberg, в переводе с фламандского — «Кровавая гора».

«Холм», — подумала Лиза, каменея.

Власти рассекретили антверпенское гнездо сектантов. Их обвиняли не только в ереси, но и в причастности к исчезновениям детей, посещавших городскую ярмарку. Антонина Эрфуртского и еще трех ламориан приговорили к смерти и публично сожгли в Брюсселе тридцать первого октября 1519 года.

Лиза посмотрела поверх ноутбука на оскаленные тыквы и картонных ведьм, украшающих кафе.

«С юбилеем», — мелькнула мысль. Чашка звенела о блюдце, когда Лиза отхлебывала остывший кофе. Дверь в противоположном конце зала открылась, впуская дыхание южной осени, но больше в помещение никто не вошел.

Лиза похлопала себя по щекам и вбила в поисковую строку имя божка. Она испугалась, что «Гугл» выдаст фотографию с ялтинского пляжа и до рвоты знакомое ухмыляющееся лицо Волшебника. Но статью иллюстрировало высеченное в камне изображение брутального бородача с завивающимися рогами.

Шестнадцать столетий назад Ламора по прозвищу Старые Глаза правил Думнонией, королевством бриттов, располагавшимся на территории современных графств Девон и Корнуолл. Ламора прославился не только исключительной жестокостью по отношению к собственному народу, но и приписываемыми ему магическими способностями.

Провинция, коей была Думнония, синтезировала из христианства и кельтского язычества миф о короле-волшебнике, вверившем душу дьяволу и приручившем демонов. По словам валлийского историка, король «вводил окружающих в заблуждение необычайными иллюзиями». Впрочем, иллюзиями ли? Говорили, на пиру он невооруженной рукой обезглавил кузена, подозреваемого в подготовке переворота; неоднократно видели, как Ламора левитирует; ночью он мог материализоваться в любом доме и овладеть чужой женой.

Но особо падок думнонский тиран был до детей, причем до собственных. Словно с единственной целью — разгневать богов, он создал гарем из своих многочисленных дочерей и однажды возжелал жениться на младшей дочке. Это стало последней каплей. Духи, писал историк, решили уничтожить безумца. Они вселились в его внучку Урсулу, и во время свадьбы девочка подкралась к деду и «остановила черное сердце». Ламора Старые Глаза продолжил жить в легендах, отождествляемый неоязычниками с Рогатым Богом, чей культ, согласно антропологу Марии Мюррей, возник еще в каменном веке.

Лиза захлопнула ноутбук. Жуткая сказка об инцесте и колдовстве казалась нелепостью сейчас, в 2019-м, в чистеньком кафе. В городе, основанном через тринадцать столетий после предполагаемой кончины бриттского короля, в трех тысячах километров от Англии.

Лиза вынула сигарету из пачки и встала, поборов давление невидимых сетей, словно, пока читала, пауки оплели ее своими тенетами. Бариста окинул Лизу скучающим взглядом и уставился в телефон.

Где она будет в безопасности? Где безопасно для людей, чья проблема уходит корнями к средневековому Антверпену, инквизиции, глубоко в седую историю? Лиза никогда не была в Антверпене, да и вообще в Бельгии, в чертовой Европе не была, только на Украине и в Турции; не покупала у старьевщика завороженный хлам, не вызывала Пиковую Даму, не тревожила покой мертвецов. Почему она? За что?

Лиза подумала о Ване, своем защитнике — вселенная приняла запрос, дверь кафе открылась, и запыхавшийся Ваня вбежал внутрь. Лиза бросилась навстречу, зарылась носом в приятно пахнущую кофту, зажмурилась. Сильные руки окольцевали ее, даруя робкую надежду на счастливый исход.

— Как ты меня нашел?

— Интуиция. — Он поцеловал ее в макушку. Лиза задрала голову и посмотрела в светлые глаза парня; ее лицо пылало.

— Это какой-то дурной сон, Ванюша. В интернете пишут, что он… что этому Волшебнику — сотни лет.

— Я читал. — Ваня сокрушенно покачал головой. — Столько сложных слов… Ант… вер… пен…

— Я не понимаю… при чем здесь Краснодар?

— Ни при чем. Он появляется в случайных местах планеты. Это цикл, Лиза. С тех пор как его воскресила гильдия ярморачных артистов… раз в пятьдесят лет… зачатие, богохульное крещение, свадьба, рождение жертвенного младенчика… А в промежутке его черный цирк колесит по мирам, сея хаос и боль…

— Он? Ламора? — Лиза высвободилась из объятий.

— Рогатый Бог. — Теперь Ваня дышал ровно, тень улыбки играла на его губах. Желтый воздушный шарик ударился о стекло, принесенный ветром, но троица студенток за столиком не оторвалась от десертов. — Ламора — лишь часть Рогатого Бога, — сказал Ваня бесхитростно. — Рогатый Бог создан из костей, лежащих в месте под названием Bloedberg. Из тлена чародеев и трюкачей, бесовских шарлатанов и чревовещателей.

Лиза всхлипнула. Второй шарик присоединился к первому за окном. Лиза не могла этого слышать, но в черепной коробке прозвучал латексный скрип.

— Ваня, что происходит? — Ее голос дрогнул. Сигарета смялась в пальцах и осыпалась на пол табаком. — Зачем ты так разговариваешь?

— Я повторяю то, что прочел, — ответил он спокойно. — Ламора Старые Глаза, бог всех фокусников, собран из тлена лучших артистов, когда-либо ступавших по земле. Чтобы овладеть магией, надо отдать тьме дочерей. Всегда рождаются дочки.

Взор Лизы метался с Вани на шарики и обратно. Их количество все прибывало, они заполнили пространство окна, практически скрыв улицу, и терлись о стекло снаружи. Нарисованные на их тугих латексных тельцах глаза с ромбами зрачков смотрели в кафе: Лиза подумала о живых мертвецах, заглядывающих в забаррикадированное убежище. Только «убежище» было открыто настежь. Да и зло, кажется, уже проникло внутрь.

Посетители не обращали внимания ни на шоу с шарами, ни на ошеломленную женщину в центре кафе. Они, посетители, дышали и моргали, но это все, чем они занимались, застыв над чашками и тарелками, зависнув, как телефоны в иномирье.

Они были уже не здесь. Или, наоборот, Лиза была не здесь, не в Канзасе.

— Помогите! — вскрикнула Лиза. Бариста и бровью не повел. Слюна тонкой струйкой текла из его приоткрытого рта на дисплей смартфона.

Ваня протянул к Лизе руку.

— Не знал, какие тебе цветы нравятся.

На ладони лежал черный тряпичный бутон.

— Нет, — замотала головой Лиза. — Только не ты.

— Как настоящий, да? — Тот, кто представлялся Ваней, ткнул пальцем в свою щеку. — Он и есть настоящий. Настоящий мальчик Иван шел по Кубанской набережной и попытался спасти от приближающегося мусоровоза миленькую растяпу. Но что-то просочилось в его мозг и присвоило его имя, личность, знания, все, чем он был.

Волшебник бросил тряпичную розу к Лизиным ногам. При ударе о плитку цветок превратился в стопку снимков, разлетевшихся по полу. Там были вертикальные полиптихи из фотокабинок и потрескавшиеся дагеротипии. Там был мужчина с усиками и бородкой Мефисто — очередная жертва чудовищного паразита.

— Варикоза Спазмалгон Третий… Мистер Фантомски… Август Арбузов… Людоед… Профессор Ламантин… Я называю этот фокус «Скрытый враг». В честь американского фильма ужасов, смотрела?

— Нет. — Лиза пятилась, пока не уперлась в стойку.

— Я смотрел его в предыдущем воплощении, — беззаботно сказал Волшебник. — Иван засыпает на фильмах.

Статисты пускали слюни и всплескивали ресницами. Демоны взирали на них глазами, нарисованными на воздушных шарах. Затравленный взгляд Лизы запнулся о циферблат часов, висящих над дверью. Стрелки мчали со скоростью карусельных лошадок. Солнечный свет потускнел в редких прорехах в скопище шаров. Наступила ночь Хеллоуина, пришел час ведьм и колдунов из королевств с названиями вроде Думнония, час про́клятых костей, гниющих в Кровавой Горе.

— Что тебе надо? — спросила Лиза с ненавистью, затмившей даже страх. — Почему ты не убил меня сразу? Зачем этот маскарад?

Древний монстр в мясном костюме краснодарского мальчика ухмыльнулся, являя желтые зубы и красные глаза. Старые Глаза, как и писал валлийский историк. Шарики начали лопаться, извергая серый прах. В этом сухом дожде действительно толпились мертвецы. Истлевшие мумии с темными мордами, дети Ламоры. Ободранные до костей пальцы скреблись о стекло. Рубища из сгнившей, расползающейся шерсти свисали с хрупких каркасов. У кадавров не было губ. Челюсти непрерывно щелкали. В запавших глазах читалась такая мука, что Лиза содрогнулась всем телом.

Волшебник одарил мертвецов холодной улыбкой и сказал, обращаясь к Лизе:

— Гости явились на свадьбу. Горько! Та, кто пройдет крещение, сохранив репродуктивную функцию, станет моей женой и матерью святой жертвы. Не визжи, свинья.

Он шагнул вперед, облизывая черным языком зубы Джорджа Вашингтона. Лиза перегнулась через стойку, схватила бутылку с кокосовым сиропом и замахнулась ею… за секунду до вспышки, которая на этот раз была красной, как очи дьявола.

* * *

— Папочка устал? У папочки две доченьки. Папочка совсем не уделял внимания старшенькой.

Глебу хотелось, чтобы Лера прекратила нести чушь, но продолжала делать то, что у нее получалось лучше всего. Лерина рука возилась в его плавках, пышные груди притискивались к его грудной клетке. Подружка не блистала умом, но обладала другими весомыми преимуществами.

— А мы с папочкой заведем своих деток?

— Давай… позже об этом… — В панельке была отвратительная изоляция, и Глеб шептал, чтобы не потревожить спящую в соседней комнате Анянку.

— Почему позже? — закапризничала Лера и сжала пальцы так, что он поморщился.

— Тише, дурочка.

— Так заткни мне чем-нибудь рот…

Лера стала спускаться вниз, водя языком по коже Глеба, царапая ноготками его бедра. Глеб в прострации посмотрел на дверь, дернулся и отпихнул от себя любовницу. Быстро прикрылся рубашкой.

— Ты чего? Ой! — Лера вскочила и накинула халатик. — Маленькая, что ты здесь…

Взъерошенная Анянка застыла в коридоре. На ее пижаме поедали орехи мультяшные бурундуки. В руке Анянка держала неизменную палочку из набора юного волшебника.

Ощущая неловкость и стыд, на ходу обматываясь рубашкой, как килтом, Глеб подошел к дочери.

— Ты почему не спишь?

Холодок разлился по телу Глеба, словно ртуть из лопнувшего градусника. В полутьме глаза Анянки были мутными, пустыми. Лицо казалось взрослее, будто это не дочь встала с постели среди ночи, а пожилая карлица. Нет, не пожилая — очень старая. Глеб, удивленный собственной фантазией, осторожно увлек гостью в комнату, где горели лампочки. Свет развеял алогичную тревогу. Правда, не до конца.

— В чем дело, солнышко?

— Я буду показывать фокусы, — произнесла Анянка голосом, лишенным интонаций.

— Это так мило! — искренне сказала Лера.

— Покажешь фокусы утром. — Глеб провел ладонью по взопревшему лбу дочери.

— Нет, — сказала Анянка. — Сейчас.

— Сейчас уже поздно. Завтра…

— Сейчас! — заорала Анянка так, что Глеб отпрянул.

— Мы посмотрим! — сказала Лера. — Мы хотим посмотреть, да?

Глеб онемел. Все это совсем не походило на Анянку: крики и требования. Возможно ли, что их с Лерой ласки травмировали ребенка? Или проблема в разводе? Он решил не спорить и сел на край кровати.

— Тетя Лера, — сказала Анянка спокойно, словно не кричала как резаная только что. — Будете моей помогалкой. Знаете такое?

— Ассистенткой, солнышко, ты это хотела сказать?

— Да. — Анянка — сама серьезность — убрала с лица волосы.

— Так волнительно, — сказала Лера. — Что мне делать?

— Закройте меня одеялом. Чтобы никто не видел. И сами не смотрите.

— Как называется фокус? — спросил Глеб.

— Спасание мамы от Джорджа Вашингтона. — Анянка бросила взгляд в коридор и кивнула, как бы подтверждая, что поняла незримых собеседников. У Глеба засосало под ложечкой.

Лера встала возле Анянки и расшаркалась перед Глебом. Одеяло она держала как матадор — мулету.

— Знаете такое… — Анянка почесала нос и произнесла, растягивая слова, будто выуживая из памяти школьный урок: — Фокуса не бывает без зрителя.

Глеба захлестнуло ощущение, что происходит что-то плохое, крайне опасное. Он открыл рот, но ничего не сказал.

— Давайте, — велела Анянка. Лера заслонила ее одеялом от папы и сама отвернула голову к окну.

— Считайте до десяти, — сказала Анянка из-за полога.

— Один! — отчеканила Лера. — Как интересно, правда? Что же наша малышка придумает? Она такая талантливая. Два…

Слух Глеба различил дребезжание, доносившееся из пустой кухни, звук, будто кто-то ворошил столовые приборы в ящике. Он оторвал зад от кровати.

— Три, четыре…

Звон прекратился: наверняка звенело не на кухне, а у соседей. Под Глебом скрипнула кровать, он вытер о простыни взмокшие ладони. Когда лампочки замигали в плафонах и одна погасла совсем, Глеб втянул голову в плечи, словно испугался, что сейчас обрушится потолок.

«Черт, у меня паническая атака».

— Пять, шесть…

Из глухой стены, у которой стояла Анянка, подул сквозняк. Он теребил уголок пододеяльника и наполнял комнату едва уловимым запахом степной травы и зверинца.

— Давайте остановимся, — предложил Глеб нервно.

— Семь… ну уж нет, я сгораю от любопытства. Восемь. Девять.

Глеб посмотрел в окно и — резко — на отворенную дверь. Ему померещилось, что в стеклопакетах отражаются четыре девочки, скучившиеся в коридоре, заглядывающие в комнату. Но ни за дверью, ни в стекле, само собой, никаких девочек не было.

— Девять с четвертинкой, девять с половинкой, девять с волосинкой…

Глеб провел ребром ладони по кадыку.

— Десять! — Лера убрала ткань и поклонилась. Затем, увидев вытягивающееся лицо Глеба, посмотрела на то место, где недавно стояла Анянка. Где ее теперь не было.

Лера выронила одеяло и восторженно зааплодировала.

* * *

Бутылка с кокосовым сиропом покатилась по склону. Волшебник разжал пальцы, и Лиза рухнула на колени. Трава была сухой, цветы завяли, мухи кружили над Лизой. При падении ее правая рука раздавила гриб с белыми крапинками на красной шляпке. Левая окунулась в ямку, наполненную густой слизью, чем-то вроде молочного киселя. Лиза подняла голову и заозиралась.

Синюшные тучи заслонили солнце, принесли в Мир Полудня предгрозовые сумерки. Затхлый ветер хлестал по щекам, залеплял глаза прядями волос. Мертвенный инопланетный пейзаж простирался до горизонта. Луг стал бескрайним пустырем с редкими островками хилой растительности, с неоперабельной опухолью черного шатра.

Холм погибал. Над ним, как над гноящейся раной, роились мухи. Черно-оранжевые жуки-могильщики и коричневые кожееды ползали по растрескавшейся земле. В ваннах со слизью купались откормленные черви и зеленые рачки. Потрясенная Лиза забыла даже о Волшебнике, который стоял за ее спиной, вдыхая смрад гниения как аромат парфюмов.

— Ты убил это место, — сказала Лиза. — Погубил его.

— Ты ничего не поняла, — ответил Волшебник весело. — Так случается каждые пятьдесят лет, бред, скелет. Но мы здесь, чтобы накормить Кровавую Гору. Она снова будет зеленой и согретой солнышком.

— Накормить?..

— Нашим ребенком, глупышка. Мы закопаем его в Кровавой Горе, чтобы солнце опять светило.

Лиза не успела переварить услышанное. Волшебник начал спускаться с холма. Его указательный палец согнулся, поманив, и Лиза вскрикнула. Мышцы напряглись без соответствующих указаний мозга. Повинуясь кукловоду, ее тело приняло вертикальное положение. Лиза попыталась упираться, но ноги сами пошли по жухлой траве — неловкие движения марионетки, управляемой новичком.

Волшебник и его невеста устремились к шатру. Полог откинулся перед ними. Волосатые пауки и скользкие головастики убирались с дороги, освобождая путь.

— Дамы вперед, — сказало существо в оболочке Вани. Лиза, против своей воли, вплыла в шапито.

Там не было туннеля, только Колизей под куполом, ступенчатые зрительские места. Скамьи, вытесанные из блоков песчаника. Арена, усыпанная стружкой, воняла гнилой кровью и звериным дерьмом. Ее освещали факелы, крепящиеся к мачтам. Языки пламени плясали. Своды шатра терялись во мраке. Лучше бы мрак скрыл все, лучше бы Лиза не видела клетки, в которых разлагались дохлые цирковые животные. Медвежонок, шимпанзе, пони, пудели отвыступали свое. В одной из клеток, облепленная мухами, лежала голова тигра. Желтые гноящиеся глаза таращились на гостью.

Сперва Лиза решила, что жуткий бродячий цирк безлюден. Но глаза привыкли к полутьме, и Лиза упала бы, если бы не сила, удерживающая ее в эфемерных путах. На скамьях, по одиночке и группками, сидели девочки. Примерно одного возраста, в чопорных платьицах, напомаженные густо, неумело и вульгарно. Словно кто-то вознамерился с помощью косметики стереть невинность с детских личиков и чертовски в этом преуспел.

Логово гнусного педофила населяли лилипутки с пустыми, одурманенными глазами — глазами покойников, чьи веки закрепили клеем или булавками для посмертной фотографии. Лиза пробовала сосчитать их, но стоило сместить взгляд, как зрительницы перетасовывались, менялись местами.

«Игрушки Рогатого Бога», — ужаснулась Лиза.

Она взмолилась о вспышке, которая бы вышвырнула ее в реальность, но что-то подсказывало: в этот раз она попала на Холм надолго. Вероятно, навсегда.

Девочки гнездились вокруг Лизы как эксгумированные мертвецы. Где-то там, в полумраке, сидела и маленькая Дина. Может, вон та крошка с багровой помадой на губах. Или ее соседка, похожая на мумифицированную обезьянку. Лиза прижала ко рту кулак и поняла, что снова контролирует свое тело. Она обернулась в поисках выхода из кошмара.

Волшебник висел в метре от пола — насмешка над законами физики. Фрак, пурпурная бабочка, цилиндр, тряпичный цветок в петлице, сцепленные за спиной руки. Красные глаза горели, как фотофоры глубоководных хищников. Улыбка была расщелиной, расколовшей выбеленное Ванино лицо.

— Детка… конфетка… марионетка… хочешь шоколадку, сладкоежка? Ее сделали бурундуки из Бурунди.

— Иди на хер! — закричала Лиза.

Волшебник резко поднял руки в лайковых перчатках. Лиза взвилась в воздух. Одежда на ней начала трескаться, словно ткань кромсали ножницами. Из прорех вылезли беззащитно-розовые колени. Разошелся шов между ног. Обнажилось плечо. Осыпались пуговицы с блузки. Ноги тщетно искали опору, болтаясь в пустоте.

Волшебник потянул на себя невидимое лассо. Заарканенная добыча поплыла к охотнику. Джинсовые лоскутья падали на опилки. Мир кувыркался, мелькали разукрашенные личики маленьких мертвых зрительниц, туши зверей в клетках, коптящие факелы. Но загримированное лицо Вани оставалось недвижимым — фонарь Джека, в котором, как свечи, мерцали похотливые глаза Рогатого Бога.

— Хватит! — раздался чистый, высокий голос. Левитирующая Лиза зыркнула вниз, на Анянку. Босоногая, в пижаме с Чипом и Дейлом, Анянка исподлобья разглядывала Волшебника. Палочку она сжимала как кинжал.

— Золотце! — вскрикнула Лиза. Хотелось верить, что разум уже растворился в серной кислоте безумия, что Анянка мерещится ей, что дочь в безопасности с папой, а не здесь, в черном цирке дьявола-растлителя.

— У нас гости, — ощерился Волшебник. — Тройничок, эм-жэ-жэ, мама и дочь, без СМС и регистрации, кастрации, адаптации. — Он загреб рукой, приглашая Анянку присоединиться к спектаклю. Девочка не сдвинулась с места. Не страх, но упрямство и гнев читались на ее сосредоточенном лице. Волшебник снова — и снова зря — загреб растопыренными пальцами. Сдернул зубами перчатку и повторил жест.

— Никакой ты не волшебник, — сказала Анянка. — Я вижу веревки.

В этот момент Лиза и сама разглядела тросы, при помощи которых монстр парил. Улыбка Волшебника дрогнула.

— Отпусти мою маму! — потребовала Анянка и махнула палочкой. Волшебника швырнуло в сторону, тросы натянулись. Он полетел обратно к Лизе, растопырив руки. Левая — в перчатке, правая — без, и был виден набор длинных ногтей, похожих на когти хищной птицы.

Волшебная палочка рассекла воздух. Хозяин шатра будто напоролся на незримый барьер. Его отбросило к клетям. Тросы лопнули со свистом. Лиза почувствовала, как рвутся нити, удерживающие ее в невесомости. Она упала на арену и тут же вскочила, ища глазами врага.

Волшебник лежал у полотняной стены — жесткое приземление прочертило двухметровую борозду в толще опилок. Он пучил красные глаза, неспособный поверить в случившееся.

— Так тебе и надо! — Анянка топнула ногой.

— Он встает! — крикнула Лиза.

Вариозо Спазмалгон Третий поднимался, кряхтя и отряхивая испачкавшийся фрак.

— Придется это забрать, — процедил он сквозь людоедские зубы и сделал шаг к Анянке. — Это не игрушки для ребенка!

Анянка хлестнула по воздуху палочкой. Волшебник зарычал от боли. Дистанционный удар оставил кривую рану на его щеке. Из пореза сочилась черная жижа, густая, как майский мед.

— Кто тебя научил этому, негодница? — Блеск красных глаз словно бы заморозил кровь в жилах Лизы. Но не произвел ни малейшего впечатления на Анянку. Анянка никогда не боялась «бабаек».

Волшебник опустил голову, стиснул кулаки и пошел вперед, неумолимый и грозный. Анянка рубанула наотмашь пластиком. Чудовище взвыло, отпрянув. Его правая кисть плюхнулась на опилки. Из пустого рукава посыпались игральные карты и стеклянные шарики.

— Перестань! — пророкотал Волшебник. Лицо под слоем грима трансформировалось. Страшное движение мышц напомнило Лизе о советских пластилиновых мультфильмах. Одна сторона лица теперь принадлежала Ване, другая, изувеченная — фокуснику с черноморского побережья. Ус слипся от черной крови.

— Перестань, — попросил Вариозо Спазмалгон Третий почти дружелюбно. — Возникло недопонимание, но давайте все обсудим.

Он наклонился и подобрал кисть, вкрутил ее на место и пошевелил пальцами.

— Я твой дедушка, золотце. Нельзя так обращаться с дедушкой.

Восстановленная рука скользнула в карман и вынула горсть седых волос, пушистой пыли и шоколадок.

— Сладости от бурундучков!

Движением волшебной палочки Анянка отказалась от угощений. Вариозо Спазмалгон Третий чуть поморщился, отбросил шоколадки и мусор и неспешно отряхнул ладони. Ехидная ухмылка вернулась.

Волшебник двинулся по арене — сперва ковыляя и пошатываясь, но с каждым шагом все увереннее. Анянка тряхнула палочкой. Ничего не произошло.

— Еще раз! — взмолилась Лиза.

Тлетворный ветер задул факелы за спиной приближающегося монстра. Тьма на секунду накрыла его вороньим крылом. В полосу света вышагнул не Ваня и не Вариозо Спазмалгон Третий, а тощий крадущийся мим в грязном трико. Бубенчики позвякивали, пришитые гроздьями в области паха. Загнутые носки кумачовой обуви кончались парой шипов, на которые были насажены глазные яблоки. Клочья шерсти торчали из заостренных «эльфийских» ушей этого кладбищенского лепрекона. В глубоких морщинах, покрывающих обезьянью физиономию, извивались застрявшие сороконожки.

Вновь темнота замурованных склепов облепила зловещую фигуру, и вновь из ее лживых бездн появилось совершенно новое существо — едва волочащий ноги шут с плавниками, да, плавниками вместо кистей. Кто-то извалял его в смоле и перьях. Кто-то отрезал ему уши, нос, веки и губы и гвоздями приколотил изрисованный картинками чертей колпак к голове. Колокольчики весело звенели. Черные мультяшные слезы бежали по щекам двумя непрерывными пунктирами.

У клетки с дохлым медвежонком монстр снова преобразился. Заплесневелое рубище хлопало тканью на ветру, из капюшона скалился голый зеленовато-серый череп, увенчанный рогами. Не козлиными или бараньими, а теми выростами, что бывают у экзотических ящериц с канала “National Geographic”. Рот, полный хищных зубов, распахнулся. Трансформация завершилась.

— Мама! — пискнула Анянка. — Нужно сказать заклинание!

Лиза разлепила сухие губы. В голове было пусто. Она таращилась, дрожа, на череп в капюшоне, на тварь, рожденную в глубинах языческого могильника.

— Мамочка!

Лиза моргнула. «“Гарри Поттер”, — подумала она. — Мы смотрели первые части с расколдованной принцессой, бабушкой Анянки».

Лиза прошептала:

— Алохомора…

— Громче!

— Аломахора!

— Хомора, мамочка!

— Экспеллиармус!

Анянка ударила палочкой. Рогатый Бог отлетел, кувыркаясь, через всю арену и врезался спиной в скамью. Лиза услышала хруст. А следом — такой звук, словно битком набитый зрительный зал облегченно выдохнул. Чудище ворочалось среди обломков горной породы, как раненое насекомое. Позади него маячили крошечные фигурки. И их становилось больше с каждой долей секунды. Девочки подходили и смотрели на своего мучителя, слизывая помаду с губ белесыми языками.

— Отойдите, — рявкнул Волшебник. — Я обещаю вам столько шоколада, сколько вы сумеете съесть, сластены!

Девочки не повиновались. Напротив, подошли ближе. Самая смелая погладила Волшебника по голове. Сдернула капюшон; под ним были не рога, не эльфийские уши, а слипшиеся каштановые волосы.

«Вы меня раскрыли! — вспомнила истекающая по́том Лиза. — Вариозо Спазмалгон Третий. Чародей в четвертом поколении!»

— Прочь, я сказал! — Монстр схватил одну из девочек и порвал ее на две части, словно она была бумажной. Он клацнул зубами, изогнулся, пытаясь встать.

— Мама…

Лиза посмотрела на Анянку. Пластиковая палочка вибрировала в руке дочери, как живая: вот-вот вырвется. Ее кончик был нацелен на Волшебника.

— Отпусти, — шепнула Лиза, встала на колени и обняла дочь за плечи. — Отпусти, золотце.

Анянка кивнула и разжала кулак. Волшебная палочка выскользнула из пальцев и прошила затхлый воздух цирка. Точно метко пущенная стрела, она вонзилась промеж алых глаз.

Волшебник испустил душераздирающий вопль. Ему вторила Лиза. Она ликовала. Пластиковый дротик, магия от “AliExpress”, торчал из переносицы чудовища — малая его часть. Остальное закопалось глубоко в мозг, но тварь продолжала двигаться. Она поднималась. Она тянула лапы к Лизе и Анянке. На левой все еще была перчатка.

Девочки не дали Волшебнику выпрямиться. Одновременно десятки рук вцепились в него и потащили обратно. Кто из них был Ксеней, а кто Таней?

Пальцы, острые, как ножи, распороли рубище и проникли под кожу. Детские лица озарились светом, но то был сатанинский свет преисподней. Накрашенные губы разошлись в волчьих ухмылках, демонстрируя мелкие зубы. Эти зубы впились в плоть Волшебника. В плечи. В горло. В щеки. Он завыл.

— Не смотри! — Лиза прижала к себе дочь, чувствуя, как сильно стучит Анянкино сердце.

Волшебник извивался под телами мертвых голодных детей. Проворные пальцы проникли в его рот и вырвали язык. Разодрали брюхо и выгребли из утробы белого кролика, который тут же обратился в кровавое месиво. Ногти отодрали нижнюю губу Волшебника и бородку. Лицо уничтожили, как старую маску из папье-маше. Девочки зарывались в лохмотья, в распахнувшуюся грудину, их челюсти ломали ребра, перемалывали мясо и сухожилия. Волшебник больше не кричал.

— Мама, пожар!

Лиза подняла глаза. Пламя факелов раздувалось и металось из стороны в сторону, и в нескольких местах огонь перекинулся на парусину. Мачты скрипели. Пепел падал вперемешку с кусками горящей ткани. Он посыпал клети, в которых находились не только дохлые звери… в них сидели на корточках иссохшие мертвецы. Дети Ламоры скулили, наблюдая, как гибнет их бог, и цеплялись трухлявыми пальцами за прутья.

Лиза отвернулась от мумий и бросила взгляд на Волшебника. Он окончательно исчез под грудой пирующий призраков. Теперь Лиза была уверена, что девочка, жадно грызущая кость, — юная Дина.

— Пойдем. — Лиза увлекла Анянку к выходу. Она боялась пожара, но еще сильнее боялась, что, доев Волшебника, дети примутся за живых. Лиза подхватила Анянку на руки.

Мумии выли в клетях. Падающий сверху огонь поджег их одежду. Сухая плоть воспламенилась. Темные черепа проваливались внутрь себя и брызгали искрами.

Лиза и Анянка вырвались из цирка, а спустя мгновение конструкция начала складываться, оглушительно скрежеща. Жар дохнул в спины. Шапито исторгло драконью струю пламени и полностью обвалилось, став погребальным костром.

Лиза бежала по склону, неся дочь, моля о вспышке, о Краснодаре. Болотистая почва проседала под ногами. В рот лезли мухи. И не было вспышки и счастливого возвращения. Не было Краснодара в этом мире.

Изможденная, Лиза остановилась и поставила дочь на землю.

— Джордж Вашингтон умер, — сказала Анянка. — Абракадабра.

— Да, золотце. Гад сдох.

Лиза обернулась, покачиваясь, глотая вонючие испарения. Окуренный едким дымом пожара, Холм погибал без жертвы. В нем, как требовательные рты, разверзались, ширились парующие кратеры. Казалось, сейчас сотни Волшебников полезут наружу, щелкая челюстями; последователи Ламоры Старые Глаза воскреснут и понесут мощи своего божества. Но лишь тучи мух извергались из увеличивающихся и углубляющихся ям, да мерзкие раки плескались в слизистых лужах.

Холм сплющивался, растекался булькающей жижей, в которой, точно мусор в сточных канавах, плавали кости и деформированные черепа. Лиза нашла руку дочери, и они пошли по гиблому пустырю: молодая женщина в лохмотьях и ребенок в пижаме с Чипом и Дейлом. Лизе хотелось курить.

— Золотце, ты можешь вернуть нас обратно?

— Но у меня же больше нет палочки, — сказала Анянка.

— Мы что-нибудь придумаем. — Лиза смахнула с щек настырных насекомых, стиснула зубы и продолжила вести дочь по болотам чужого мира, лишенного волшебства.

В бронзе. Интерлюдия

Толстый рыжий кот, составлявший Славе компанию вчера, снова ошивался у постамента, но священника, читающего по-русски книгу, не имеющую отношения к религиозным текстам, Слава, к сожалению, не обнаружил. Католическим пастырям вообще можно такое читать? О колдунах и мертвых детях, да еще и со сценой мастурбации? Или из чтеца священник — как из Славы кусок бронзы?

Неплохо было провести несколько часов с живой аудиокнигой под боком. Да и история Славе понравилась.

— Wer ist das, Mama?[2]

Любознательная девчушка прошла мимо, озираясь. Родительница, местная, принялась объяснять ей. Славе про жившего в семнадцатом веке колдуна Якоба фон Зальма рассказала бывшая соседка. Она писала курсовую на тему «Немецкие алхимики», а по выходным была Rotkappchen, Красной Шапочкой. Жутко привлекательной в униформе.

Где-то здесь, сказала соседка, между гаванью и рынком, находилась лаборатория Якоба — поля, где он экспериментировал с минеральными удобрениями. Он превращал соль в золотые гульдены, растворял серебро в нашатырном спирте. При канцлере, чьей благосклонностью пользовался, он вызвал дымное многорукое существо — демона Ронове, который научил его говорить на всех известных человечеству языках.

Карьеру фон Зальма оборвал иезуитский террор тридцатых годов. Его обвинили в том, что он заманивал домой простолюдинов и читал им вслух страшные сказки из старой книги. Бедолаги, услышавшие истории фон Зальма, якобы вскоре умирали, а их души забирал себе Ронове. За это демон платил алхимику знаниями и богатством и умножал страницы в про́клятой книге. Якоб должен был отправиться на позолоченную виселицу вслед за покровителем-канцлером. Но он оказался хитрее. Священнику, который явился исповедовать его, Якоб всю ночь читал сказку из демонического томика, пронесенного в темницу. Утром стража обнаружила в камере мертвое тело иезуита. Алхимик пропал.

Пожилые британцы сфотографировались с кланяющейся статуей. Слава подвигал плечами, разминаясь, чуть откинулся, почесал лопатки о деревянный стенд позади. Замер в позе оратора, скосил глаза и увидел на лавочке вчерашнего священника. Черная шляпа сверху напоминала тарелку. Открытая книга — вероятно, та же, что и вчера, русская книга — покоилась на коленях падре.

«Какая интересная привычка, — подумал Слава, — читать вслух, сидя на туристической улице возле живой статуи».

«Ну, начинай же», — мысленно призвал он священника, заинтригованный. Священник заговорил.

Максим Кабир

Александр Матюхин

Блуждающие треки

В этом году в Ахен прибыли толпы диковинных людей и отсюда двинулись на Францию. Существа обоего пола, вдохновленные дьяволом, рука об руку танцевали на улицах, в домах, в церквах, прыгая и крича безо всякого стыда. Изнемогши от танцев, они жаловались на боль в груди и, утираясь платками, причитали, что лучше умереть.

1

Джон увидел меломанов первым.

Они танцевали возле брезентовых палаток на берегу озера, молчаливо изгибались в такт неслышной мелодии, и их изящные, худые тела окутывал рассветный туман.

Джордж бормотал сзади, еще не сообразивший:

— …улетная тема, я же говорю. Послушайте. Беруши в форме члена. Засовываешь в уши, чтобы наружу торчали только яйца, и ходишь так, шокируешь людей. А? Маркетинговая штука, без иронии. Покупать будут чисто для хайпа, чтобы видосики с ними выкладывать, посты в социальные сеточки. Я даже слоган уже сообразил: «Хер мне в уши»…

Он осекся, когда Джон поднял вверх правую руку. Квартет замер метрах в тридцати от берега, разглядывая танцующих.

Меломаны двигались. Их уши были закрыты наушниками фирмы «Murshall» — дешевой подделкой с маркетплейса, но с идеальной звукоизоляцией. Нельзя было услышать блуждающие треки, прорастающие в головах меломанов, даже прислонившись щека к щеке. В этом и задумка. Помимо наушников — шорты, майки, белые кроссовки. Тоже недорогие реплики модных брендов. Меломаны любили стиль, но денег у них было немного.

Глаза закрыты. Истощенные тела извиваются. Руки либо опущены и болтаются из стороны в сторону, либо придерживают наушники. Из ртов, если приглядеться, вырывается пар.

Красиво вокруг. Сосны, черника, озеро. Место вдали от классических туристических посиделок. Рассвет и первые лучи солнца, делающие силуэты меломанов похожими на тени. Можно разогнать их неосторожным движением руки. Джон невольно залюбовался.

Интересно, что звучит в их «муршалах»? Один трек на всех или у каждого свой? Что за жанр? Джаз? Рок? Техно? Может быть, панк или кантри? Можно узнать, только если бесы захватили тебя. Таинство пляски святого Витта во всей красе.

— Четыре телки, два пацана. — Рядом появился Пол, присел на корточки у куста, густо покрытого росой. — У меня шесть патронов в револьвере. Можно пальнуть, а?

— Нет, нельзя, — шепнул Джон. — Директива двенадцать. «Если можешь не убивать — не убивай».

— А если не могу сдерживаться? Есть такое в директиве? Свербит, например.

— Тогда у меня для тебя плохие новости. Либо вши, либо мандавошки. Лечиться надо.

За спиной дружно и громко усмехнулись Ринго и Джордж. Пол тоже ухмыльнулся, но без энтузиазма. Джон знал, что рано или поздно у Пола сорвет крышу. Он не был предназначен для квартета. В группе должны собираться единомышленники, чтобы быть на одной волне, а Пол выделялся. Во-первых, он левша. Во-вторых, никто в квартете до сих пор не слышал его историю. А ведь Джон не хотел его брать с самого начала…

— У нас сорок две минуты, — сказал Джон, сверяясь с телефоном. — Если мы не хотим пропустить ужин со скидкой в «Мясе».

Пусть будет так.

Они выдвинулись мимо сосен, по влажному мху, наступая на многочисленные кусты черники.

Меломаны никого не замечали, завороженные танцем, подчиненные неслышной воле бесов. Только татуировки, покрывающие их тела, медленно пульсировали внутренним красноватым свечением.

Джон на ходу достал беруши, плотно всадил в уши. Сразу же стало слышно, как бьется сердце: пока еще равномерно, но готово взвиться в любую секунду. Собственное дыхание засквозило внутри черепа. Остальные тоже занялись берушами.

Потом каждый достал предмет, используемый при задержании меломанов, — это если называть казенным языком. А если по-простому — «какофонию», «дудочку», «танцульку Витта». Это действительно были дудочки, вырезанные из ивового дерева, простенькие, с несколькими игральными отверстиями, плоские со стороны губ и расширяющиеся на конце. Серьезной мелодии сыграть на них было нельзя. «Танцульки Витта» издавали хаотичные пищащие звуки, чем сильнее дуешь — тем писклявее. Пол любил шутить, что так кричали его многочисленные любовницы из прошлой жизни.

Под ногой хрустнули сухие ветки, ботинок погрузился в мягкий синеватый мох.

Пора.

Джон вышел на берег озера первым, оказался возле костлявого меломана с густыми рыжими волосами. Первый удар — в наушник, ломая дешевый пластик. Меломан вздрогнул, распахнул глаза, в которых вместо белков густился черный дым. Второй удар — в переносицу, тупым концом «танцульки». Голова меломана дернулась назад, зубы ударили друг о дружку. Он взмахнул худыми руками, отпрянул на шаг. Джон поймал его за ворот рубашки, сделал подсечку и, когда меломан стал падать, помог приземлиться на живот, лицом во влажный песок, искрящийся от ракушек.

Краем глаза он заметил, как остальные члены группы роняют на землю других меломанов.

Удар, хруст, тишина.

Никто не кричал, не пытался заговорить. Сломанные наушники слетали с голов.

Теперь дело за «танцулькой». Джон обхватил губами плоский кончик, направил дудочку на ухо лежащего меломана и резко подул. Одновременно с ним дунули остальные. Воздух наполнился режущими, мерзкими звуками, слышимыми даже сквозь беруши.

Меломан задергался, пытаясь закрыть уши ладонями, но Джон придавил его руки. Глаза меломана будто лопнули, сквозь оболочку потекли струйки густого, тяжелого дыма. Соприкасаясь с песком, они медленно растворялись.

Когда темноты в глазах не осталось, меломан потерял сознание и обмяк. Джон перестал играть, огляделся.

Пол держал сразу троих, они еще дергались. Джордж сидел на спине девушки, поглаживая ее задницу, плотно обтянутую джинсовыми шортами.

— Хороший зад, упругий, — приговаривал он громко. — Жаль, меломанка. Они все чокнутые даже после лечения.

Стихли последние звуки, Ринго закончил играть. Джон понял, что у него болят виски. Последние несколько месяцев это происходило всегда после звуков «танцульки», боль накатывала тягучая, плотная и обхватывала верхнюю часть головы в кольцо. Череп тяжелел, хотелось закрыть глаза.

— А ну стой, с-сука! — Один из меломанов Пола вырвался и побежал вдоль берега. Наушники болтались на загорелой шее, провод хлестал по татуированной голой спине.

— Не нужно! — даже не крикнул, а просто сказал Джон, уже понимая, что сейчас произойдет.

Пол вскинул револьвер и выстрелил, почти не целясь. Звук выстрела вышел глухим и далеким. Меломан вздрогнул, ноги его заплелись и как будто лишились сил. Он упал лицом вниз, расплескав руки, проехался немного носом и затих.

Все свободное время Пол не вылезал из тира.

— Не нужно было, — повторил Джон, выковыривая беруши. — Ну куда бы он от нас свалил? Тут лес кругом.

— Сам же говорил, нужно успеть в «Мясо». — Пол убрал револьвер за пояс. — Чего с ними возиться вообще? Как с детьми, блин.

— Ты работаешь на продюсеров, у них есть правила и директивы. Не будешь соблюдать — исчезнешь. Устроит?

— Если никто не настучит, то и не исчезну, — отозвался Пол, разглядывая Джона. — Из-за какого-то татуированного меломана столько напряга.

— Дело говорит, — вставил слово Ринго. Обычно он был молчалив. — Их и так пятеро осталось, отличный улов. Нам нечасто везет в последнее время на скопления.

Больше всего сейчас Джон хотел растереть виски и затылок льдом, прислонить голову к чему-нибудь твердому, а не ввязываться в споры. Интересно, это старость или мимолетный недуг?

— Черт с вами. Давайте грузить бедолаг, и мчим в город.

Пол сразу оживился. У него в рюкзаке лежали мотки веревок и скотч. Джордж и Ринго стащили меломанов в одно место, оставляя на песке глубокие следы.

Джон отправился к палатке. Она была одноместной, веселого оранжевого цвета. Внутри стоял затхлый воздух, пахло человеческим потом, где-то жужжал комар. На полу валялись одежда, шлепанцы, несколько полупустых бутылок с водой. Меломаны обычно мало ели и много пили. Ничего необычного, но одна вещь заинтересовала: под ворохом футболок лежал планшет. Джон поднял его, включил. Планшет был без пароля, экран тут же высветил две иконки на голубом фоне. Обе — музыкальные редакторы, давно официально не работающие на территории страны. Мало того, из планшета негромко, на пару делений, проигрывалась музыка.

Джон тут же убрал звук, но пальцы ощущали вибрацию, и даже от нее становилось не по себе. Будто держишь в руках открытую мензурку со смертельным вирусом. Одно неловкое движение, и нулевой пациент разнесет заразу по всему свету.

Несколько секунд он стоял вот так, с планшетом, размышляя. Головная боль сползла по затылку к плечам. Решившись, Джон убрал планшет в рюкзак. Туда же отправил зарядку.

Согласно директиве номер «двенадцать игрек», планшет следовало немедленно уничтожить. Но сегодня, похоже, в их группе наметился день нарушения запретов.

Он вернулся к остальным, когда Пол заканчивал с трупом — перематывал синеющие запястья веревкой.

— А это зачем?

— Чтоб не болтались, — ухмыльнулся Пол.

Меломанов перенесли к автомобилю минут за пятнадцать. Еще десять минут ушло на то, чтобы уложить их в кузове. Когда тронулись по трассе в сторону города, Джон посмотрел на часы. Бронь в «Мясе» истекала через двадцать две минуты.

2

Ей очень хотелось пить.

Жажда порвала кожу на губах, проникла в набухшее горло, сделала ноги и руки тяжелыми, а движения — резкими и дергаными. Из-за оглушающей жажды музыка в наушниках казалась далекой, едва разборчивой.

Томный голос Дэвида Боуи обволакивал, звал отправиться с собой в космос, но на это пока не было сил.

Она шла по тротуару, заплетающимися ногами цепляя выступы плитки. Опиралась о стены домов, о стеклянные двери и витрины, пугала прохожих. На широком проспекте было многолюдно и шумно. Автомобили стояли в пробках, сигналили. У столба на перекрестке сидел паренек с гитарой и что-то наигрывал — она не слышала, потому что Дэвид Боуи все настырнее звал ее в космос и даже начал отсчет своим безумно обворожительным голосом.

Она свернула в проулок. Движение — жизнь. Толкнула плечом первую попавшуюся дверь и ввалилась в узкий полумрак. Под ногами был ковер, впереди стояла администраторская стойка, справа и слева от пола до потолка вытянулись зеркала. В этих зеркалах она увидела себя и тут же зажмурилась, заторопилась вперед.

— Вы бронировали? — спросила девушка за стойкой. — Если нет, столики заняты до закрытия. Только танцпол.

Она кивнула, свернула, прошагала, вынырнула из коридора сразу на большую танцевальную площадку. Над головой крутился дискошар. Сцены не было, но стояли колонки, и из них лилась музыка, которую она ощутила дрожью в теле.

Воспоминания пробились сквозь сладкоголосый напев Боуи. Верно, она была здесь несколько раз. Клуб находился около Литейного проспекта, в старом дореволюционном здании, верхние этажи которого до сих пор были забиты коммунальными квартирами. Здесь делали отличные коктейли и разрешали курить прямо на танцполе. По пятницам — приглашенные диджеи. По вторникам — стендап, состоящий из малоизвестных комиков, над шутками которых смеялись только их приглашенные друзья.

Это был единственный клуб, который она посещала? Или она любила слоняться по ночам в центре, заглядывая в любую открытую дверь, откуда лилась музыка? Об этом воспоминаний не было. Только внутри черепа проворачивались черные шестеренки, заполняя голову зудящим гулом.

Как же раньше было хорошо. А теперь… непонятно. Коттеджи за городом, люди в белых халатах, музыка, музыка, бесовские пляски.

Мелодия в наушниках оборвалась. Она стащила их на шею, отдаваясь ритму танцпола. Вокруг дергались люди. Много людей. В основном они были молодыми, почти детьми, то есть наиболее подверженными музыкальному драйву. Она не помнила, сколько ей лет. Вообще, это хрупкая самофиксация, ответственность за которую несет только носитель. Может, она тоже молодая? А может, выглядит как инородное тело в этой безмятежной шевелящейся массе? Не все ли равно, когда музыка захватывает и тащит за собой. В конце концов, как говаривали забытые меломаны, мы все едины перед минором и мажором.

Она начала дергаться тоже, пытаясь попасть в ритм. Почти сразу же заболел живот и устали ноги. В горле пересохло.

Не останавливаясь, она направилась к барной стойке. Люди вокруг расступались, но потные руки, жаркие лица, обнаженные животы касались ее, передавая музыкальную дрожь. Она бы и сама кое-что передала, но не могла вспомнить как.

Уже у стойки она сообразила, что у нее нет денег. Кошелек остался в сумочке, а сумочка — в комнате коттеджного дома, где-то под скомканными простынями и смятыми подушками, среди желчи и почти не переваренного обеда. На нее пытливо глазел молоденький бармен с бутылкой водки в руке. На шее у него болтались наушники, пластиковая подделка с надписью «Murshall», а цвет глаз растворился в полумраке.

— Тебе с малиной или с клубникой? — спросил он громко и улыбнулся.

При этом она была уверена, что не видела движения его губ.

— Держи, за счет заведения! Ведь все, что нам нужно, — это любовь!

Движения у бармена были дерганые, ломаные. Он танцевал вместе со всеми, но при этом умудрился налить в широкий бокал водку, добавить минералки, ягодного сиропа, листик мяты и много льда — и ничего не пролить.

Она почему-то знала, что нужно взять бокал и выпить. Бармен наблюдал, медленно пританцовывая. Напиток приятно охладил горло, боль в животе отступила. Она допила до дна, коротко кивнула в знак благодарности и попятилась обратно, в центр танцпола, где резонанс от колонок был особенно силен.

Снова потные тела сомкнулись со всех сторон. Ее потащило в танец, как прибрежной волной утаскивает в море. Минуту — а может, несколько часов — она кружилась вместе со всеми, стряхивая с себя боль, страх и воспоминания. Теперь больше не было прошлого, а было только настоящее, сотканное из музыки, которая проросла внутри ее тела, заполнила кровеносные сосуды, органы, заполнила человечка, который болтался в позе эмбриона у нее под сердцем.

Ритм хаоса совпал с ритмом ее сердца. Ноги онемели. Под мышками и между лопаток горело от пота. Затылок болел.

Она танцевала, танцевала, закрыв глаза, надев наушники, смешав мелодии.

Потом внезапно наступила пауза. Людям нужно было отдохнуть. Танцпол почти опустел, тяжелый ритм сменился тихими ненавязчивыми песенками. Она замерла на мгновение с вытянутыми к сверкающему шару руками, затем побрела к туалету, потому что вспомнила, что он существует.

В туалете приятно пахло, но было слишком светло. Заболело под веками. В наушниках Дэйв Грол солировал на электрогитаре, вбивая переборы ей в голову, и нашептывал сладкие слова и указания.

Не дело танцевать ночь напролет. Нужно идти дальше. Нужно двигаться. О да, моя малышка, движение — жизнь. Но проблема была еще и в том, что она не могла не танцевать.

Возле раковины стояла девица, на вид — лет шестнадцати. Приоткрыв рот, она размазывала по щекам какую-то липкую жидкость синего цвета. Светлые волосы девица собрала в хвост, обнажив розоватые уши, увешанные кольцами разных размеров.

Увидев эти уши, она поняла, что не сможет совладать с собой.

— Тебе чего? — Девица полуобернулась. — Хреново выглядишь, но за дозой надо в мужской туалет, налево. Здесь не дают.

Она не ответила, а просто прильнула к девице, как любовница к любовнику в пик страсти. Обвила пальцами ее голову, коснулась губами прекрасного уха и позволила музыке внутри себя пролиться изо рта в ушное отверстие. Иголки нот прорезали дорожки.

Она продолжала танцевать, выбивая каблуками рваный ритм.

Девушка дернулась, но не сильно, без сопротивления, и застыла с широко распахнутыми глазами. Музыка пустила ростки внутри ее головы. Легкие гитарные аккорды, перебор струн, звон райда, вступающие скрипки и фортепиано… Конечности девушки задергались, пальцы на руках судорожно перебирали пустоту, плечи и подбородок одновременно взмыли вверх.

Девушка стала танцевать.

В туалет вошла другая, тоже молоденькая, окутанная облаком чайного аромата с нотками крапивы. Эта девушка на ходу закуривала электронку.

Она прильнула и к ее уху и запустила ростки мелодии так быстро, что девушка не успела затянуться. Одноразовая электронка выскользнула из губ и упала на кафель. Рот приоткрылся, глаза вытаращились. Прошло несколько секунд — и девушка танцевала тоже. Они дергались втроем, подвластные внутренней мелодии. Глаза девушек постепенно наполнялись черным, пока не стали однородного цвета нефти.

Вошел еще кто-то — она уже не различала, погрузившись в экстаз танца. Прыгнула к нему, ломая левый каблук. Обхватила голову, коснулась губами уха. Ее ударили, но не сильно. Левую щеку обожгло. Кто-то удивленно вскрикнул. За распахнувшейся дверью туалета стояли люди. Тогда она поняла: пора двигаться дальше.

Она вышла в коридор, осыпая случайных зрителей поцелуями и разнося мелодию, как заразу. Воздух наполнился переливами флейты, синтетическими барабанами, вибрациями гобоя. А ведь когда-то в детстве она училась играть на гобое!

Люди зажимали уши, падали на колени. Люди отхлынули от нее.

На танцполе стало совсем пусто. Она поймала взгляд бармена, кивнула ему и направилась к выходу, сбрасывая ненужные уже туфли.

За ее спиной кричали и волновались. Она не видела, как из женского туалета вышли танцующие девицы, похожие на эпилептиков, но слышала их пение. О, эти сладкоголосые сирены, как же они прекрасны!

Девушка на ресепшене натянуто улыбалась. Ее уши были скрыты под волосами.

А на улице уже наступила глубокая ночь. Темно-синее небо, расчерченное проводами и полосками облаков, напомнило ей о прошлом. Она любила гулять по ночам в центре Питера, надев наушники и натянув сверху капюшон худи, среди людей, но одновременно и в полнейшем одиночестве. Любила сворачивать в открытые арки и распахнутую черноту подворотен. Любила сидеть на щербатых ступеньках и разглядывать разноцветные окна доходных домов. Она ловила вайб старого города и однажды поймала то, чего совсем не ожидала.

Сейчас она тоже надела наушники и сразу же погрузилась в тенор раннего Оззи Осборна, который просил никуда не уходить, но в то же время звал в дорогу.

Пора.

Из клуба за ее спиной вываливались танцующие люди, которые завтра утром станут главными героями множества новостных лент и шуток про наркоманский Петербург.

Она же пошла к Литейному, пританцовывая, свернула в арку, не доходя до Невского, и растворилась в лабиринтах бывших доходных домов, где-то между улицей Маяковского и дешевым салоном проституток.

3

Продюсеры позвонили рано утром. Хотя за окном уже давно рассвело, часы показывали только половину шестого: неизбежный формат летнего Петербурга.

Джон не сразу сообразил, что это вибрирует телефон. Ему снилось, что кто-то беззвучно играет на электрогитаре, подсоединив ее к наушникам. Медиатор, зажатый в морщинистой руке с вздутыми венами, касается струн, но они просто дрожат, создавая странный, чарующий ритм. Одна из струн призывно лопнула. Звон коснулся ушей Джона, заставил вздрогнуть и открыть глаза.

Утренний свет аккуратно скользил по подоконнику, найдя щель в потрепанных от времени блэкаут-шторах. Телефон на тумбочке возле койки равномерно гудел. Остальные члены группы вроде бы еще спали.

Джон взял телефон, отправился на кухню, на ходу принимая вызов.

— Слушаю.

— Разбудили, Пал Васильевич? — спросил один из продюсеров. Голос был, как всегда, бодрым и жизнерадостным. Называли по старому имени и отчеству, обозначая связь между прошлым и настоящим. Чтоб никто не забыл.

— Суббота, — буркнул Джон, будто бы это что-то объясняло. У их группы не существовало выходных.

— Утро после тяжелого вечера бывает интересным, — ответил один из продюсеров. — Получили отчет о вашем улове на Чернявском озере. Молодцы, но могли бы сыграть лучше. Убийства излишни. От смертей меломанов много мороки, сами знаете. У всех них есть родители, знакомые, родственники. Как им объяснить? Не скажешь же, что родного сыночка свел с ума некий блуждающий трек из подборки музыки, отчего он стал одержимым и пошел заражать остальных? Приходится выкручиваться. Вы же были среди тех, кто выкручивался, да?

Один из продюсеров выдержал паузу. За это время Джон успел набрать чайник воды, прислонив телефон плечом к уху. Он знал, что вопросы риторические и не требуют ответов. В трубке продолжили:

— В следующий раз, пожалуйста, без летального оружия. Меломаны нужны живыми не только потому, что их можно вылечить. Проблем много, сами знаете.

— Не повторится, — сухо ответил Джон. — Все летальное запрещено, понятно. Действуем по инструкциям и директивам. Вопросов нет.

— Вот и хорошо, что нет вопросов. Ловите информацию, Пал Васильевич, перебросил на почту. Через два часа перезвоню, и обсудим. Окей?

Один из продюсеров был, как всегда, само обаяние. Он вежливо попрощался и отключил связь.

Спать уже не хотелось. На кухне окна были без штор, и солнце нещадно высвечивало кружащуюся в воздухе мелкую пыль вперемешку с кошачьей шерстью. Кот по кличке Кот дремал тут же, на подоконнике, возле горшка с кактусом. Джон поставил на плиту чайник. Пока нагревалась вода, он смотрел в окно на многоэтажный дом напротив. Девушка на пятом этаже делала зарядку на балконе, резво взмахивая руками с гантелями. У парадной припарковался грузовичок строительной компании, и двое рабочих в желтых комбинезонах выгружали что-то запакованное в пленку, похожее на холодильник. Обычные люди, обычные жизни.

Джон вспомнил, как выкручивался. Дело было два года назад, когда его еще не отправили в группу. Так вот, Джон сидел в отделе комплаенса и собирал отчеты по каждому отлову меломанов в городе для анализа и составления рапортов в высшие инстанции. Работа была для новичков, чтобы освоить азы внутрикорпоративной кухни. Однажды днем в его небольшой кабинет вошел аранжировщик Войцех, бывший сварщик из Ярославля.

— Невозможно! — сообщил Войцех раздраженно и уронил себя на табурет около стола, заваленного папками и стопками бумаги. — Василич, это просто невозможно. Мне форменная крышка.

Разница в возрасте у них была лет тридцать пять. Войцех давно поседел, осунулся, отрастил бородку, в то время как Джон впервые в жизни сходил к окулисту, потому что после долгой работы с документами перед глазами начали бегать пятнышки. Ему как раз прописали очки, и Джон заказал красивые, круглые, в тонкой оправе. Но при этом Войцех был тем, кто пришел к Джону в квартиру и предложил работать в Оркестре, поэтому между ними сразу возникла некая приязнь. С первых же дней Войцех часто звал его перекурить, выпить кофе и отобедать. Так же часто он заходил просто потрепать языком, отчего у Джона закрадывалось сомнение в том, что Войцех вообще работает.

Однако должность аранжировщика была важна. Этот человек разруливал ситуации с меломанами. Войцех выезжал на инцидент, подкупал свидетелей, полицию, угрожал тем, кто успел снять что-нибудь на телефоны, отбирал карты памяти, договаривался разными способами с родственниками меломанов — в общем, делал так, чтобы слухи о новой заразе не распространялись стремительно. Именно от него и от других аранжировщиков Джон получал отчеты, проверял их и отправлял дальше.

Войцех достал сигарету и закурил, причмокивая влажными губами. Синий дым потянулся к потолку. Джон отстраненно подумал, что вокруг полно бумаги и, случись что, они оба сгорят заживо.

— Что у тебя? — спросил он.

— Четыре трупа, — тут же ответил Войцех. Видимо, эти слова он крутил в голове очень давно. — На моих глазах и при моем участии.

— Четыре трупа, — сказал Джон. — Интересно. Как это случилось?

Он тоже закурил. Войцех вздохнул, поднял взгляд к лампе на шнурке и рассказал.

На севере Петербурга, около станции метро «Пионерская», четверо студентов поймали блуждающий трек. То ли совпадение, то ли случайность, но почти одновременно у каждого в плейлисте появилась эта зараза.

— Ты же знаешь, как это происходит, — говорил Войцех. — В любом сервисе по прослушиванию музыки есть режим, который подбирает треки на основании предпочтений. Шикарная вещь. Врубил — и наслаждаешься подборками новинок. Нейросетка, все дела. Загвоздка в том, что именно в этом режиме откуда-то из глубин гигантских музыкальных библиотек на серверах может выскочить блуждающий трек. Неведомая дрянь, которая с первых же нот ломает человеческий разум и сводит с ума.

— Ага, — отозвался Джон. — Но еще нужны эти дурацкие дешевые наушники из маркетплейсов.

Никто не утверждал наверняка, но все свихнувшиеся меломаны носили именно «паленку». По крайней мере, Джон ни разу не видел других.

— Дешевые наушники, — повторил Войцех, задумавшись на полминуты. — Точно. На этих четверых тоже были.

Студенты стали одержимыми в съемной двушке и несколько дней танцевали без остановки, забыв про сон, воду и еду, под мелодии, звучащие внутри их голов. Обычно такие случаи заканчивались смертями от истощения, но в квартиру заглянула хозяйка, встревоженная тем, что никто из студентов не отвечал на звонки. Увидев происходящее, она вызвала полицию, а уже из полиции прилетел сигнал в Оркестр. На место выдвинулись группа из трех исполнителей и Войцех собственной персоной. Он оказался неподалеку и — черт дернул — решил заглянуть.

— Между нами говоря, — сказал Войцех, понизив голос, — я частенько заглядываю, если подворачивается случай. Интересное это зрелище. Дуделки, наушники, дым из глаз. Попробуй как-нибудь. Заряжает.

Но в этот раз все пошло не по плану. Хозяйка по глупости, а вернее по незнанию, решила разобраться сама, не дожидаясь, и полезла стаскивать с танцующих наушники. Любой участник группы знает, что снимать наушники с меломанов можно только в том случае, если под рукой есть «танцулька Витта», потому что почти каждый меломан, лишенный музыкальной подпитки, приходит в ярость, начинает крушить все вокруг и — что самое ужасное! — тут же заражает окружающих.

Едва хозяйка сняла наушники с первого студента, начался хаос. Ее схватили за волосы, оттаскали по коридору, повалили на пол. Падая, хозяйка увлекла за собой второго студента, и тот неудачно ударился наушниками о дверной косяк. Его бешенству не было предела. Оба меломана набросились на бедную женщину и несколько минут вливали ей в уши музыкальную заразу. В это же время в квартиру вошел Войцех.

Один из меломанов тут же кинулся на него, исторгая из разинутого рта окровавленные ростки блуждающего трека. Тут бы и пришел Войцеху конец, если бы он не носил с собой мачете.

— Мачете, — уточнил тогда Джон. Он уже начал привыкать к специфике работы в Оркестре. — У тебя есть настоящее мачете?

— Хороший специалист всегда вооружен. — Войцех, пыхтя, полез куда-то за спину, вытащил из-под пиджака кожаный чехол, из которого торчала пластиковая рукоять, и обнажил лезвие.

Мачете у Войцеха было, естественно, для самообороны. До инцидента он никогда им не пользовался, а тут сработал рефлекс. Едва меломан прыгнул в его сторону, Войцех выхватил мачете и с размаху снес нападавшему половину черепа. Второй меломан успел выпрямиться, а Войцех уже ударил наотмашь в область шеи, сломал ключицу и погрузил лезвие глубоко в плоть.

Такая вот немая сцена: на полу лежит обезумевшая от страха женщина, рядом с ней скрючились два окровавленных и изрубленных трупа. Еще два меломана-студента тихо танцуют в глубине коридора, закрыв глаза. Их движения плавные и красивые, разве что дергаются ладони, дрожат подбородки, а из-под век струится черный дым.

— И ты убил их тоже? — спросил Джон.

— Рефлексы и страх, — пожал плечами Войцех. — Но вообще, я не помню, если честно. Как забра́ло упало. Очнулся в тот момент, когда в квартиру вошли участники группы.

Женщина вопила столь сильно и долго, будто ее легкие были постоянно наполнены воздухом.

— Я ее крик слышу до сих пор, — сказал Войцех. — Невозможно. Мне крышка. Я должен разруливать ситуации, а не усугублять их.

Джон лениво докурил. К Войцеху он питал привязанность, какая возникает на новом месте работы к сотруднику, который уделяет тебе внимание. Примерно так же новорожденное животное привязывается к тому, кого видит первым.

— Отчет уже отправил? — спросил он.

— Только написал. От и до.

— Закинь мне напрямую. Я все сделаю.

Войцех оживился.

— В смысле? Это же служебка. Тебя уволят к чертям, если узнают.

— Кто узнает? — развел руками Джон. — Ты же никому не проболтаешься? Тебя не уволят в любом случае, ты ценный кадр. А вот наказание помягче… ну, устроим.

Он выкрутился. Вернее, «выкрутил» Войцеха, стилистически подправив его отчет. Всего лишь несколько исправленных предложений, изменение интонации текста, другие акценты — и о мачете Войцеха стали говорить с уважением и завистью.

А спустя три месяца Джона вызвали к себе продюсеры. Первое, что он увидел на их огромном дубовом столе в форме скрипичного ключа, — распечатанный отчет Войцеха, многие строки которого были выделены желтым маркером…

Чайник кипел минуты две. Кот смотрел на струйку пара с плохо скрываемым отвращением на морде. Джон, отвлекшись от воспоминаний, налил кипятка и бросил в кружку пакетик черного чая.

От продюсеров на почту Джона прилетело письмо, наполненное ссылками и ремарками. Ссылки вели на новости про ночной клуб «Ронин», расположенный недалеко от Литейного. Минувшей ночью меломанка устроила в туалете клуба дебош, заразив двоих и покалечив еще троих. Ей удалось скрыться до приезда полиции и группы.

Женщину идентифицировали как тридцатипятилетнюю сотрудницу банка по имени Ирина. Жила в Ленобласти, за Мурино, одинокая, разведенная, без детей. Точную дату заражения установить не удалось, но, судя по симптомам, прошло от пяти до семи месяцев инкубации.

Вроде бы ничего странного. Меломаны в последнее время появлялись часто, группа Джона не сидела без дела, хотя продюсеры не уставали повторять, что удваивают и даже утраивают борьбу с контрафактными наушниками, нелегальными тату-салонами и агрегаторами музыки. Видимо, сил у них не хватало… Не суть. Джон перешел к ремаркам, оставленным мелким шрифтом. Композиторы прочесали по камерам видеонаблюдения кварталы вокруг Литейного и выявили, что Ирина спустилась в метро «Владимирская», вышла на Обводном канале и углубилась в старый район, между Лиговским проспектом и Боровой улицей. Там она заселилась в небольшой хостел возле железной дороги. Композиторы рекомендовали использовать для задержания группу минимум из четверых исполнителей, поскольку Ирина находилась на глубокой стадии заражения и буквально проросла изнутри мелодией.

Последняя ремарка противоречила теории. Насколько Джон знал, меломаны на глубокой стадии заражения были неопасны. Они, что называется, «пускали корни», то есть не двигались с места и просто танцевали до изнеможения. Финальную стадию еще называли «смертельной пляской Витта», потому что через десять-пятнадцать часов таких танцев меломан падал замертво. Не выдерживало сердце. Здесь же прямо указывалось, что Ирина опасна, агрессивна и готова оказывать сопротивление.

Ей дали кодовое имя — Йоко. Джон усмехнулся. В Оркестре дирижировали люди с поверхностным чувством юмора.

Сухо щелкнул замок входной двери. Кто-то вошел в квартиру, стараясь не шуметь. В кухню заглянул Пол, стаскивающий через голову черное худи.

— Я думал, ты спишь, — сказал Джон, отрываясь от чтения. Равновесие тишины утра было бесповоротно разрушено.

— То же самое я думал про тебя, — ответил Пол. — С пяти утра ворочался, а потом решил сгонять в тир, потренироваться в стрельбе. Надеялся, что никого не разбужу.

— Тир работает в такую рань?

— А чем им еще заниматься?

Пол бросил худи на спинку стула, вальяжно отстегнул кобуру с револьвером. Джон вспомнил недавний разговор с продюсером.

— Мне тут позвонили, — сказал он. — Запретили огнестрелы в группе. За квартал два летальных исхода, это большой процент. Так что будь добр, держи револьвер в узде.

— Если вы понимаете, о чем речь, — хохотнул Пол. — Идиотские директивы, идиотские правила. Мы что, врачи или менты? Нет, мы охотники. Отлавливаем нечисть, между прочим.

— Меломаны — не нечисть. Они больные люди.

— Ага. Обсуждали уже миллион раз. Это все выдумки кабинетных крыс, которые ни разу не видели живого меломана. А я видел. Им ничего не мешает откусить человеку ухо или заразить другого. — Пол налил себе стакан воды и шумно выпил. На его обнаженной шее Джон разглядел мелкие красные капли.

— Ты путаешь саму суть, — сказал он. — Смотри. Условно, есть зомби. Это ожившие мертвецы, которые хотят сожрать чужие мозги. Чтобы обезвредить зомби, нужно лишить их головы, да? А есть одержимые бесами. Чтобы обезвредить одержимого, нужно вызвать священника-экзорциста, и тот изгонит беса и вылечит жертву. Понимаешь? Меломаны — это не зомби, а одержимые.

Пол допил воду и тут же полез в холодильник, перебирая продукты, выискивая что-нибудь с упорством голодного зверя.

— Зомби, одержимые, маньяки, фанатики… Я прекрасно осведомлен, инструктаж проходил, — сказал он. — Но никак не возьму в толк один момент. Они могут на нас нападать, а мы на них — нет. Обращаемся как с неженками. Дуделки эти пихаем им в уши, и все. Разве это нормально? Я на такой риск не подписывался.

— Тогда что тебя здесь держит?

Пол высунулся из холодильника, зажав в руке банку с зеленым горошком. Внимательно посмотрел на Джона.

— Меня здесь держит то же, что и тебя, дружище. Чувство справедливости, подписанный договор и невозможность выкрутиться. Выбирай, что из этих трех пунктов хуже. Все мы здесь не потому, что выбрали прикольную профессию — отлавливать меломанов — и теперь продвигаемся по карьерной лестнице. У нас мозги набекрень, мы изгои и идиоты, вляпавшиеся в какую-то игру Оркестра. Кто-то смирился с правилами этой игры, кому-то она даже нравится, а кто-то пишет свои правила.

— Ты осторожнее со словами, — попросил Джон.

— Сам знаю. — Пол улыбнулся, после чего уселся за стол и принялся есть все, что выудил из холодильника. — Знаешь шутку? Ты ее, наверное, не слышал в своем кабинете. А по группам она давно гуляет, сколько себя помню. Значит, шутка такая. Вопрос: чем отличается участник группы от меломана? Ответ: меломан кайфует, и ему за это ничего не будет. Понял, да? Если ты начнешь кайфовать, то тебя сразу же выпилят из наших достойных рядов. Смешно? Смешно же?

Джон слышал эту шутку много раз. Пол обреченно взмахнул рукой и продолжил есть уже в тишине.

4

Ей нужно было сходить в супермаркет и закупить все необходимое.

Голос певца Лагутенко в прекрасной тихой балладе настойчиво озвучивал список покупок, от болеутоляющих до морской соли, от марлевых повязок до кухонного ножа.

Это будет нетрудно,

Это по любви.

Она всю ночь кружилась по небольшому одноместному номеру, замирая перед окном и наслаждаясь светом фонаря, яично-темным от блуждающих теней, и разноцветными окнами низкого дома напротив. Она забиралась на кровать, пытаясь дотянуться до высокого потолка ладонями. Она выходила в пустующий коридор и, не переставая танцевать, пила из кулера возле лифта воду, стаканчик за стаканчиком, пока не начинал болеть живот.

Одна мелодия сменялась другой. Цепочка нот прорастала сквозь кожу. Певцы сменялись, но текст был об одном и том же: пора идти за покупками.

К трем часам утра она выпорхнула из номера, спустилась к ресепшену. За стойкой сидел лысый парень с серьгой в ухе и слушал музыку через дешевые проводные наушники. Он даже не поднял головы, когда она прошла мимо и выскользнула в прохладу ночного города.

Центр Петербурга хорош тем, что в нем множество тихих, неприметных улочек, уводящих от шумного и суетливого центра. Сюда не заглядывают туристы, здесь редко бывает многолюдно, арки закрыты, дворы недружелюбны. Люди предпочитают обходить эти улочки стороной, чуя в них угрозу, а местные, наоборот, прячутся в старых домах, в мелких коммуналках, наслаждаясь непередаваемой атмосферой.

Ей бы тоже хотелось жить здесь. Он смутно помнила, что много лет копила на покупку хотя бы комнаты в коммуналке, но так и не накопила, не успела.

Прекрасные улочки были пусты. Она двигалась в танце, не боясь встретить людей, в сторону круглосуточного супермаркета. Мелодия шептала и направляла. Хорошо было. Разве что тянуло низ живота, а уставшие мышцы простреливало болью.

В супермаркете тоже было пусто. За кассой сидела пожилая женщина в розовой безрукавке, да какие-то пьянчуги ошивались у закрытых полок со спиртным. Яркий свет внутри резко оттенял зарождающийся рассвет снаружи.

Она взяла тележку и следующие минут двадцать наполняла ее вещами из музыкального списка. Голоса из наушников подбадривали. Легкий бит указывал путь от одной точки к другой.

В какой-то момент, между полок с маринадом и полок с кофе, до ее плеча дотронулись сзади. Она развернулась и увидела перед собой двух алкашей. Оба были старые и очень потрепанные. Один улыбался, открывая за пересохшими губами провал беззубого рта.

— Что такая красавица тут делает? — донеслось до нее сквозь переливы мелодий.

Она шевельнулась в танце, мотнула головой. Не знала, задержаться на мгновение или пойти прочь. Второй алкаш потянулся к ее наушникам, приговаривая:

— Да ты послушай дядек, послушай. Нацепят, понимаешь, разного дерьма. Наколками обдолбятся, как зэки…

В уши ударила резкая боль, будто кто-то воткнул несколько игл в барабанные перепонки. Мелодия исказилась.

Не задумываясь, она отпрянула в сторону, схватила алкаша за ладонь и с хрустом сломала запястье. Алкаш удивленно вытаращился на обвисшую руку с растопыренными и подергивающимися пальцами.

— Ты что, сука? — пробормотал второй.

Она ударила его кулаком в губы, чувствуя, как вдавливаются в рот редкие зубы, потом развернулась и потолкала тележку к кассе.

За спиной глухо стонали и кричали какие-то угрозы. Но важно было другое: боль в ушах сразу же прошла. Мелодия выровнялась. Приятный мужской голос продолжил пение.

Выкладывая покупки на ленту, она снова начала танцевать, не обращая внимания на удивленный взгляд женщины за кассой. В конце концов, никому не должно быть до нее дела.

Пробивайте. Пробивайте марлевые повязки, кухонный нож, пачку морской соли, памперсы, витамин «цэ», гранатовый сок, резиновые тапочки, детские наушники розового цвета, набор лего, кило помидоров и книгу в мягкой обложке, название которой она не запомнила.

Кошелек остался в коттедже за городом. Но вы пробивайте.

Джон, щурясь на солнце, прикрыл глаза ладонью и сверился с адресом.

— Порно — двигатель прогресса, — говорил Джордж за спиной. — Парни, ну согласитесь, без порно вообще никуда. Его смотрят, читают, в него играют. Это самые большие деньги после ставок. И вот, прикиньте, будет сайт, где можно купить порнокомикс. Фишка в том, что в комиксе можно воплотить самые разные фантазии. Типа японского порножанра, как его…

Джорджа, по привычке, мало кто слушал. Полгода назад, когда они только въехали в служебную квартиру на севере Питера, Джон еще обращал внимание на болтовню напарника, но вскоре понял, что все его бизнес-идеи — это способ уйти от реальности, забить голову фантазиями и тешить себя мнимой надеждой, что когда-нибудь одна из идей «взлетит», принесет много денег и позволит выйти из группы.

— Хентай, — ответил Пол. — Только зачем нужны порнокомиксы, если есть хентай? Живые картинки прикольнее статистических.

— Это разная аудитория, — сказал Джордж. — Как с сериалами и полнометражными фильмами. Сечешь?

— Парни, давайте сосредоточимся на деле, — попросил Джон. — Заходим, обезвреживаем, отвозим в Студию и отправляемся отдыхать. Это должно занять не больше двадцати минут. Окей?

— Нам точно нужно идти вчетвером? — спросил Пол. Он жевал жвачку и нацепил на нос огромные солнцезащитные очки, которые делали его похожим на рок-звезду локального масштаба. Для полноты картины Пол обмотал шею зеленым шарфом. — Я один могу легко справиться. Даже не за двадцать, а за десять минут. Поспорим?

— Никаких споров. Есть четкая инструкция. Если продюсеры настаивают на четверых, значит знают лучше нас.

— Ага. Кабинетные крысята снова дают ценные указания.

Пол вызывающе оглядел остальных, но его никто не поддержал. Ринго, как всегда, молчал. Джордж пялился на хостел и как будто снова придумывал очередную идею.

— Пошли, — коротко бросил Джон и первым поднялся на крыльцо.

Хостел ютился в трехэтажном старом здании. Дверь у него была темная, тяжелая, коридор тоже темный и тесный. Половину пространства занимала регистрационная стойка, желтые лампы едва разгоняли полумрак. Лысый паренек за стойкой с любопытством выдернул из уха белую «ракушку» и спросил:

— У вас бронь?

— Водочки нам принеси, — буркнул Пол, опираясь о стойку. — Это шутка, пацан. Мы тут по делу. К тебе ночью одна особа заселилась, женщина такая странная, в татуировках вся, в полноразмерных наушниках. И танцует еще, будто это ее последний танец в жизни. В каком она номере?

Паренек несколько секунд размышлял. Все всегда размышляют, выбирая либо путь героя, либо путь обычного смертного. Четверо серьезных мужиков обычно ускоряли умственный процесс.

— Ну так? — спросил Пол, нетерпеливо выстукивая пальцами дробь на стойке.

— Третий этаж, тридцать шестая дверь, — сдался паренек. — Но мне неприятности не нужны. Если что, полицию вызову.

— Да, мы в курсе. Не бойся, неприятностей не намечается. Парни, за мной.

Пол направился по тесному коридору первым.

«Парни, за мной».

Джон промолчал, отметив про себя, что надо бы пообщаться с Полом, обозначить, кто в группе главный. Джон не хотел брать на себя бразды лидерства, да и лидером никогда не был, но правила Оркестра гласили: кто собирает группу, тот и солирует. А в их группе собирателем был как раз Джон. После той памятной встречи на верхнем этаже стеклянного небоскреба на Приморском шоссе он перебрал десятки папок с личными делами, собственноручно подбирая гармонирующих членов группы. Подобрал всех, как ему казалось, нормально. Не идеально, а именно нормально.

На третьем этаже посреди коридора валялась пустая тридцатилитровая бутылка для кулера. Потрепанный ковер вздулся волнами, будто кто-то специально его встряхнул и не разровнял. В тусклом свете блуждала пыль.

— Тридцать шесть, — шепнул Пол, останавливаясь возле одной из дверей. — Пять минут, и едем пить ирландский виски на Жуковского.

Они надели беруши и достали «танцульки Витта». В тесном коридоре было душно. Между лопатками скопился пот. Пол подмигнул, постучал в дверь.

В этот момент Ринго сказал:

— Парни, у меня отвратительное предчувствие.

Дверь открылась, и Джон увидел на пороге обнаженную и окровавленную меломанку. Ее худое тело от шеи до колен густо покрывали татуировки. Они дрожали и переливались бордовым светом в такт неслышной музыки. Бедра и низ живота женщины — Йоко — были покрыты кровью и ошметками то ли отошедшей кожи, то ли какой-то мертвой ткани. Йоко судорожно дергалась в танце, перебирая на месте ногами и мотая головой. Пластиковые «муршалы» закрывали ее уши, а длинный тонкий провод обматывал потную шею. Небольшие груди тряслись, а татуированные точки вокруг красноватых ареол мигали в такт.

Пол замешкался на мгновение, потом подался вперед, целясь свободной рукой в наушники. Обычно меломаны не сопротивлялись, находясь в музыкальном трансе, но Йоко отклонилась влево резким, рваным движением, перехватила руку Пола и ударила его в подбородок, чуть выше шарфа. Голова Пола дернулась кверху, очки слетели. Джон даже сквозь беруши услышал, как звонко клацнули зубы.

И вот тут началась какофония.

Йоко пнула Пола между ног. Тот заскулил, скрючившись, потом упал назад и приложился затылком о стену. Ринго прыгнул, обхватил Йоко и повалил ее внутрь номера. С окровавленной женской ножки слетел белый тапочек.

Шумно завозились в борьбе. Джон подпрыгнул к дверям, увидел, как Йоко вцепляется Ринго в ухо и прикусывает до крови, дергает, отгрызает. Ринго заорал, заколотил Йоко по красивому лицу кулаками. Слетели наушники, из ушей потекла зеленая вязкая жидкость.

— Дудку! Дудку! — закричал Джордж, протискиваясь мимо Джона.

Ринго не слушал. Джон перехватил запястье, сел на колено и, прижав потную, влажную голову Йоко к полу, хотел прислонить плоский конец «танцульки» к ее уху. Йоко щелкнула челюстью. Изо рта вырвалась грубая минорная мелодия, вонзилась Джону в беруши и разорвала их. Он почувствовал, как уши заполнил дрожащий гул, как мелодия отразилась от барабанных перепонок и с шумом вытолкнула лопнувшие ошметки берушей.

Грохнули барабаны, вонзающиеся прямо в мозг. Следом за ними — соло на электрогитаре, потом клавишные, скрипки, тягучий и въедливый саксофон.

Ладони сами собой метнулись к ушам. Джон повалился на бок, роняя «танцульку». Возле него вырос Джордж и сильным ударом отправил Йоко в нокаут. Она вздрогнули и обмякла.

Мелодия в ушах тут же оборвалась, и Джон ощутил вдруг глубокую, почти бездонную тишину. Тишина эта заполнила все вокруг: коридор, номер, бутылку кулера на ковре, сброшенный тапочек, графин на столе. В тишине другие члены квартета шевелили губами, открывали рты, напрягали мышцы шеи. Джон мотнул головой, прислушиваясь к самому себе, заглядывая вглубь себя. Ладонями зажал уши, резко разжал.

На него смотрели с удивлением и страхом. Джордж показывал на что-то. Ладони оказались влажными, в крови. Джон разглядывал красные капли на пальцах и не мог сообразить, его это кровь или Йоко.

Он поднялся, опираясь о дверной косяк. Джордж помог дойти до кровати. Ринго затаскивал внутрь Йоко, стыдливо отворачивая голову. Последним в номер ввалился Пол. Сейчас Джон был очень рад, что запретил Полу взять с собой револьвер.

— Ее нельзя убивать ни в коем случае! — сказал Джон и не услышал собственного голоса. — А, черт. Мне нужно умыться.

Тишина, царившая внутри головы и за ее пределами, словно погрузила Джона под воду. Он встал и нетвердым шагом отправился в ванную. Такое случалось раньше дважды. Музыкальная контузия — так это называлось. Особенно сильная, когда нарываешься на меломана со стажем, который подцепил блуждающий трек много месяцев назад и взращивал внутри себя полноценный хит.

Холодная вода, ватные палочки и алкоголь обычно выправляли положение.

Дверь в ванную комнату была распахнута. Первое, что Джон увидел, — блестящий от света кафель в кровавых разводах под ногами. Потом взгляд его переместился на ворох красных полотенец и смятых салфеток под раковиной. Разбитое зеркало. Сорванная наполовину занавеска. Он подошел к ванне и заглянул внутрь. Резкий позыв рвоты болезненно сжал желудок, и Джон едва удержался, чтобы не блевануть прямо сейчас. Голова закружилась, ноги сделались ватными. Джон тяжело оперся о скользкий от крови край ванны.

— Парни! — крикнул он так громко, что вопль прорвался сквозь тишину в голове. — Парни, мать вашу! Живее сюда!

На дне ванны среди окровавленных салфеток лежал новорожденный младенец. Его крохотное тельце было опутано пуповиной, череп покрыт красными пятнышками, а крохотный рот искажен в беззвучном крике. Младенец шевелил ручками и ножками, похожий на заводную куклу, а черные глаза, казавшиеся слишком большими для такой маленькой головы, вращались в глазницах.

Первым заглянул Джордж, и его сразу же вырвало под ноги, на красивые лакированные ботинки.

Слух постепенно возвращался, голова наполнилась звуками. Джон вывалился из ванной в комнату, жадно вдыхая свежий воздух. Захотелось прочистить ноздри, откашляться. Он сел на край кровати и молча наблюдал за реакцией Ринго и Пола, которые тоже зашли в ванную комнату. Младенец не плакал, но издавал какие-то кряхтящие, попискивающие звуки, их было слышно даже из комнаты.

— Что там у нас с директивами по такому случаю? — спросил Пол, вытирая кровь на губах рукавом рубашки. Ехидно так спросил, не сдерживая улыбки.

Джон, не ответив, достал сигарету, прикурил, глубоко затянулся. Директив по такому случаю не было. Вернее, он о них не знал. Хотелось позвонить Войцеху прямо сейчас, но здесь был не его район: Обводный курировали аранжировщики Саши Крюкова, сидящие неподалеку от автовокзала.

Было невыносимо душно. Вдобавок комнату наполнил едкий запах блевотины и крови.

Докурив, Джон набрал Крюкова.

— Не смогли чисто? — поинтересовался Крюков вместо приветствия. Он, конечно, был в курсе операции в своем районе.

— Ага. Много крови, дверь немного попортили, и мальчик на ресепшене явно охренеет от происходящего… — Джон помолчал. — Ты, случайно, не в курсе, что делать с новорожденными младенцами?

— С чем? Он тоже заражен?

— А как это понять? — Джон нехотя зашел в ванную, обогнул лужу рвоты и склонился над младенцем. — Он весь в крови. Пуповина, какие-то куски плаценты или чего там. Ага. Глаза черные полностью. Заражен.

— Ну вот ты сам и ответил на свой вопрос, — сказал Крюков. — Валите оттуда, я через семь минут буду.

— Босс, мы не понимать, что делать! — Пол хихикнул из-за спины. — Телка скоро очухается.

— Несите ее к машине, — велел Джон, не сводя взгляда с младенца. — Этого я сам прихвачу.

— Его тоже? Серьезно?

— А что ты собираешься с ним делать? Тут оставить? Чтобы его отвезли в больницу, выходили, а он потом стал заражать других?

— Зачем его выхаживать? Одним больше, одним меньше. Твари божии в ванных хостелов не рождаются…

— Занимайтесь женщиной. А этих двоих — в Студию. Там разберутся.

— Как скажете, босс. — Пол снова хихикнул. — Вы знать, что делать.

Младенец повернул крохотную голову и уставился на Джона черными глазами, выпирающими из-под синюшных век. В его покряхтывании и постанывании Джон вдруг уловил гармонию звуков, сформировавшуюся красивую мелодию, протянувшую ростки к его ушам. Джон встряхнул головой, отгоняя наваждение, схватил несколько полотенец и завернул в них младенца с головой, как щенка. Младенец набрал побольше воздуха и заревел уже по-настоящему, не стесняясь.

— Живее! — рявкнул Джон, проходя мимо остальных участников группы в коридор.

Джордж, как самый рослый, как раз переваливал женщину через плечо.

5

Как-то Войцех говорил:

— Звук — это волна. Представь, что ты стоишь на берегу безбрежного океана, расставив руки, загоревший, в плавках. Ты счастлив, потому что твое лицо греют лучи солнца, ноги по щиколотку в теплой воде. Океан же ленив и нетороплив. Одна волна накатывает на другую, шуршат песок и ребристые ракушки. И вот откуда-то с горизонта приходит большая волна. Ты видишь ее, готовишься к ней, но все равно оказываешься бессилен перед ее натиском. Она окатывает тебя с головой, сбивает с ног, кружит в пене, наполненной водорослями и песком, тащит за собой в глубину. Страшно? Еще как. Нравится? Безусловно. Едва ты оказываешься на ногах, следующая волна, больше предыдущей, снова хватает тебя и тащит, тащит в океан. Ты больше не владеешь своим телом, отныне оно подчинено бесконечным волнам звука в этом океане мелодий.

Войцех любил выпить крепкого крафтового пива. Имперский стаут, чтобы с густым шоколадным или ореховым вкусом. Одной банки было достаточно, чтобы Войцех начал болтать втрое больше обычного.

— Каждый из нас может попасть под влияние музыки, которая сбивает с ног. Битломания шестидесятых, например. Юра Шатунов в девяностые. Много случаев разных. Навязчивые мелодии для рекламы не просто так придумали. Но не все и не всегда могут выбраться. Проблема блуждающего трека как раз и состоит в том, что он сжигает предохранители. Человека кружит в волне раз за разом, без остановки, утаскивает на глубину. Ему не справиться без сторонней помощи.

Они сидели на Жуковского, в одном из тех тесных и темных баров, где названия коктейлей были созвучны с именами киногероев, а настойки подавали сразу по три штуки на человека. Войцех, впрочем, предпочел стаут, а Джон цедил «Джанго», крепость которого освобождала разум от рабства.

— Блуждающий трек. Мне всегда было интересно: есть ли у него какое-то научное объяснение?

Войцех пожал плечами:

— Возможно, но мне оно неизвестно. Зато я знаю про десяток ненаучных.

— Это мы все знаем. Из разряда слухов и догадок.

— Нет, Пал Васильевич. Я про настоящие ненаучные объяснения, которые на полном серьезе записывают в отчетах, анализируют и проверяют. Раньше было две сотни теорий. Потом их число сократилось до пятидесяти. В последние десять лет серьезно рассматривают двенадцать.

— Двенадцать догадок, — уточнил Джон.

Сидели они недолго, поэтому Войцех еще был недостаточно пьян, чтобы нести откровенную чепуху.

— Милый друг, если у теории нет научного фундамента, это еще не значит, что ее нужно опровергать, — ответил Войцех. — Знаешь, какое объяснение является ключевым на данном этапе проверок? Бесы.

— Бесы, ага.

Войцех чуть склонился над столом и заговорил шепотом, хотя в баре никого больше не было, кроме одинокого бармена вдалеке за стойкой.

— Бесы, бесы. Прямиком из Средневековья. Много столетий назад по Европе прошлась эпидемия танцевальной болезни. Так называемые пляски святого Витта. Люди выходили из домов и начинали танцевать безо всяких причин. Они бесновались до истощения, не могли остановиться. Многие умирали от обезвоживания или усталости, не выдерживало сердце. Бывали случаи, когда болезнь одолевала целые деревни. Эпидемии случались в Германии, в Голландии, была даже знаменитая детская эпидемия в городе Штейгервельд. Круто звучит?

— Я изучал, — ответил Джон.

Лысина Войцеха блестела в тусклом свете ламп, встроенных в стены.

— Конечно, все изучали. Люди средневековой Европы верили, что в людей вселились бесы, и именно поэтому тут же сообразили святого Витта, покровителя эпилепсии и разных похожих болезней. Считалось, что можно потанцевать у облика Витта, чтобы бес покинул тело несчастного. Современные ученные решили, что всему виной либо грибок, прораставший во ржи, либо психосоматика. А наши друзья из Оркестра уверены, что бесы есть на самом деле.

— Это очень смелое заявление. Если допустить, что существуют бесы, то нужно признать наличие потустороннего мира, рая, ада, Бога, в конце концов.

— Почему же? — Войцех шевельнул плечом. — Бесы — это необязательно что-то религиозное. Я тебе даже больше скажу: в Оркестре считают бесов паразитами вроде глубоководных червей или пиявок. Если мы по аналогии с океаном пойдем… Образно говоря, блуждающий трек, попадая в уши человека, ведет себя паразитирующим образом, захватывает органы управления и начинает пожирать свою жертву изнутри, заставляя ту танцевать. При танце выделяются адреналин, дофамин, серотонин и много чего еще. Изучая жертвы после их излечения, ученые обнаружили, что больше всего пострадали участки мозга, ответственные за выработку «гормонов счастья». Многие нейромедиаторы были уничтожены. Лобные доли нарушены. Я не медик… но, если интересно, запроси уровень доступа «13 Бэ» — возможно, тебя допустят к записям.

— То есть бесы — это что-то типа ленточных червей в желудке или спорыньи?

— Ага. Нейминг — наше все.

— Но тогда получается, что это и есть болезнь, а не потусторонняя штука?

Войцех снова шевельнул плечом.

— У нас есть двенадцать вариантов, откуда берутся бесы. И все они до сих пор не доказаны. Среди вариантов есть и потусторонние. Например, что блуждающий трек — это некая волна, проникающая из другого мира. Нормальное объяснение?

— Так можно притянуть за уши что угодно. Например, что это музыка мертвых.

— Такой вариант тоже рассматривается. Между прочим, есть целая работа. Один ученый из Праги попытался раскопать сходство между меломанами и зомби. До сих пор копает, и там много интересного, знаешь ли. Музыка делает людей мертвыми? Да. Высушивает мозги, в прямом смысле. — Щеки Войцеха раскраснелись от выпитого. — Бесы, проникающие из ада в наш мир при помощи музыки. Каково? Мне нравится именно эта теория… Как твое продвижение по службе, милый друг? Откровенно говоря, мне нравилось заглядывать к тебе в кабинет. Запах бумаги, пыль, тишина… Своя атмосфера этакая. Теперь будем встречаться значительно реже.

— Хорошей дружбе карьера не мешает, — заметил Джон.

…Продюсеры положили перед ним отчет Войцеха, где многие строки были выделены желтым маркером. Один из продюсеров, с черными набриолиненными волосами, зализанными назад, предложил сократить беседу, убрав из нее отмазки, увиливания и отрицания. Им было известно, что Павел Васильевич Игнатов отредактировал рапорт таким образом, чтобы происшествие с четырьмя трупами и мачете походило на самооборону. Другой продюсер, похожий на мышь из-за серого цвета кожи и вытянутого лица, задал ряд коротких уточняющих вопросов касательно рапорта. В первую очередь, продюсеров интересовало, знает ли Джон что-нибудь о стилистике, гармонии слов и звуков, улавливает ли ритм текстов и, главное, видит ли в построении предложений и абзацев некую внутреннюю гармонию. Кто-то невидимый положил перед Джоном папку с анкетой и перьевую ручку. Ему предложили ответить на три десятка вопросов, которые касались в основном взаимосвязи текста и музыки, структуры слов и нот, чтения вслух и про себя, пения и стихосложения. Пока Джон трудился, заполняя, продюсеры терпеливо ждали и время от времени задавали вопросы. Потом ему дали в руки планшет с открытым музыкальным редактором и попросили создать пару сэмплов, быстро, не думая. Джон собрал мелодии: одну грустную, вторую ритмичную, в стиле диско. Продюсеры слушали по очереди, передавая наушники. В их огромном кабинете без окон, стены которого были увешаны плакатами всемирно известных исполнителей, стояла гробовая тишина. Но созданные мелодии уже блуждали в голове у Джона, и он видел по реакции продюсеров, что им понравилось.

После этого продюсеры сделали Джону предложение. Его переводили в отдел по поиску и отлову меломанов. Считалось, что туда берут только подготовленных и опытных сотрудников, но у Джона был дар. Он чувствовал музыку, а музыка чувствовала его.

Ему пожали руки, вручили пухлую папку с контрактом и пожелали дальнейшего продвижения по службе…

— Продюсерами поцелованный! — засмеялся Войцех, дослушав историю до конца. — Тебя ждут великие свершения. Ты уже собрал группу? Помочь? У меня есть хорошие кандидаты на присмотре. За двенадцать лет работы накопилось. Кто-то ловил меломанов, когда ты еще не родился, серьезно говорю, а тебе нужен будет наставник, опытный в группе, кто выстроит линию поведения и поможет на первых порах.

— За группу! — Джон поднял стакан с коктейлем. Кубики льда глухо стукнулись друг о друга.

— За изгнание бесов! — ответил Войцех и залпом допил бокал имперского стаута.

Примерно в этот же момент Войцех опьянел окончательно.

Слово «бесы» вдруг прозвучало внутри салона автомобиля. Джон вздрогнул.

— Ты что-то задумался, дружище, — сказал Пол, сидящий за рулем. — Я говорю, бесеныша этого мелкого зачем взяли?

Они выехали на Лиговский и медленно двигались в потоке к Московскому вокзалу. Оттуда по Суворовскому проспекту нужно было свернуть в Советские улочки, к Студии звукозаписи. В Студии меломанов выхаживали и вылечивали, хотя Джон не мог говорить наверняка. Это была не его забота.

— А что с ним было делать? Бросить там?

— Аранжировщики бы разобрались. Вызвали бы органы опеки, я не знаю, утопили бы в мешке в Фонтанке. Нам какое дело?

— Это человек, и он меломан. А мы те, кто забирает меломанов и отвозит в Студию. Не вижу противоречий.

Кто-то просигналил сзади, и Пол в ответ тоже несколько раз нажал на гудок. У него был разбит нос, в ноздрях торчали кусочки окровавленной ваты.

— Парни, он не видит противоречий! — громко сказал Пол, глядя в зеркало заднего вида. — Слыхали? А вы не хотите что-нибудь сказать? Пока счет один — один!

— Мы тут не за демократию, — вяло произнес Джон. Он уже понял, куда Пол клонит. Ему чуть не сломали челюсть, вот и злится, вымещая злость как может. — Есть директива…

— Ты можешь без директив? Можешь просто по-человечески? Нас вот тут четверо, мы группа, полгода играем квартетом, отлавливаем меломанов, а я ни разу не видел, чтобы ты принял решение без директив, указов, законов и так далее. Ты сам как меломан, Джон, только твой вечный танец — это бюрократия.

— Лозунг для чиновников, — хмыкнул Джордж. — Нужно запустить в продажу брошюру с лозунгами для государственных деятелей. Госконтракты самые жирные обычно.

Джон помолчал, разглядывая улицу, которая в такую жару была плотно забита народом. Один раз он отступил от директив — и теперь здесь.

— Так и что ты хочешь-то? — спросил он. — Чтобы я тебя поддержал? В чем? Выбросить младенца в мусорку?

— Надо было оставить его.

— Уже поздно, в хостеле прибираются Крюков и его аранжировщики. Я не вижу проблемы. Отвезем младенца вместе с Йоко в Студию, и можно заказывать пиво и пиццу сколько пожелаешь.

— Я хочу признания, что ты был неправ, — сказал Пол и снова несколько раз протяжно посигналил кому-то.

— Неправ в чем?

— Мы об одном и том же! Неправ в том, что прихватил бесеныша! Ну признай же. Не послушал нас… Да куда вы все прете-то?!

Последний крик был адресован группе людей, неожиданно выскочивших на зебре на красный свет. Пол едва успел затормозить, Джона швырнуло вперед. Раздался глухой удар, молодой пацан в белой майке и наушниках распластался по капоту, стукнувшись головой. Наушники, заметил Джон, были марки «Murshall», тот самый дешевый «левак».

В этот же момент кто-то с силой ударил по стеклу со стороны пассажирской двери. Джон рефлекторно дернулся, вжав голову в плечи. В окне стояла женщина лет шестидесяти, тоже в черных дешевых наушниках. На ее морщинистой тонкой шее болталось ожерелье из крупных оранжевых шариков. Женщина пританцовывала на месте, закрыв глаза, и била кулаками по стеклу. Раз, другой, третий. Дряблая кожа на костяшках содралась, стекло тут же покрылось красными каплями.

— Это что такое?.. — вырвалось у Ринго.

Пацан в белой майке поднялся, запрыгнул на капот и стал танцевать, вминая металл потрепанными, грязными кроссовками “Nike”.

Сзади тоже раздались удары. Две девушки в наушниках заколотили руками по багажнику, не забывая при этом извиваться в танце. Глаза их были закрыты.

— Езжай! — заорал Джордж испуганно. — Езжай быстрее! Это же меломаны!

Пол переключил передачу, вжал сцепление, но не рванул, а мягко тронулся, уходя вправо под гудки других автомобилей. Пацан потерял равновесие и упал, взмахнув руками. Женщина у окна продолжала стучать, двигаясь следом. Била она все сильнее и сильнее. Джон хорошо видел ее сухие, тонкие губы, желтоватые круги вокруг глаз, сеточки вен на щеках и на лбу. Кровавые разводы от ударов становились сильнее.

— Езжай! — вновь закричал Джордж.

— Отставить панику! — Пол холодно зыркнул назад. — Ты хочешь, чтобы мы раздавили пару человек и встали в лютую пробку в центре Лиговского? Тебе никто за это спасибо не скажет. Сейчас вырулим на соседнюю улицу, там пусто, и рванем…

Он перестроился, прибавил скорости, едва оказавшись у поворота, и резко ушел вправо. Женщина замахнулась, но ударить по стеклу уже не успела и осталась позади. Девушки тоже отстали. Автомобиль прошмыгнул на мигающий желтый в узкий проулок. Проехали с полкилометра на параллельную Лиговскому улицу, и Пол притормозил. Джон выскочил сразу, обошел автомобиль, оценивая повреждения: погнутый капот, сбитое боковое зеркало, кровь на стеклах, сломанный задний дворник.

Остальные из квартета тоже выбрались из машины.

— Что это было? — выдохнул Ринго. — На нас напали меломаны? Я на такое не подписывался.

— Вы видели, видели? — Джордж едва не подпрыгивал от страха. — Они хотели разбить машину, хотели вытащить нас! И что бы мы с ними делали? Дудки каждому в уши совали?

— Надо связаться с продюсерами. — Пол подошел к Джону и заговорил негромко, склонив голову: — Какие там у тебя директивы в голове на этот случай? Я считаю, что это чрезвычайка. Меломаны никогда не нападают первыми, тем более посреди города, на машины. Максимально нетипичное поведение. Угроза обычным людям, да?

Сложно было поспорить. Меломаны действительно никогда не нападали на людей первыми. Они танцевали до изнеможения, иногда пели, бродили по городу, нарушая правила дорожного движения и общественный порядок, но нападали только в том случае, если кто-то пытался стащить с них наушники. Сейчас же нападение было целенаправленным, на машину группы. И еще…

— Они себя вели как марионетки, ты видел? Будто кто-то дергал их руки, заставляя бить по стеклу. Танцевали и били, жуть.

— Мы в любом случае едем в Студию, — ответил Джон. — Оттуда свяжемся с продюсерами. Ты же знаешь, у меня нет номеров. Они всегда звонят сами.

— Херня творится.

— Успокой Джорджа лучше. Он привлекает внимание.

Джордж ходил кругами по тротуару, не замечая людей: нервный, дерганый, с выпученными глазами, руки в карманах брюк. Пол шагнул к нему и что-то зашептал на ухо.

Джон посмотрел на Ринго. Тот стоял у багажника и разглядывал размазанные красноватые подтеки на пыльном стекле. Ринго был самым молодым из их квартета, он пришел всего два месяца назад по распределению откуда-то с юга.

Заметив, что на него смотрят, Ринго сказал:

— Это еще не все. Тут много их бродит.

— Меломанов? И что они хотят?

— Думаю, они ищут Йоко и новорожденного.

— Прям так?.. — Джон нервно усмехнулся. — Тогда давайте шустрее домчим до Студии, и дальше это уже будет не наша проблема.

Из салона донесся плач младенца, который будто разорвал будничный шум улицы. Прохожие стали поворачиваться в сторону автомобиля, и Пол, стоящий ближе всего, исчез внутри, вытащил окровавленный сверток и протянул Джону.

— На, это твоя игрушка, вот и развлекайся.

— Нам надо ехать, а не болтаться тут. Верни обратно в салон.

Пол ухмыльнулся:

— Возьми его на ручки и покачай. А то привлекает ненужное внимание.

— Глупо и неуместно сейчас…

Джон не договорил, потому что в этот момент что-то пролетело мимо его лица и с грохотом ударилось о заднее стекло автомобиля. Мужской кроссовок белого цвета. Джон развернулся и успел увидеть парня в худи, с капюшоном на голове, поверх которого были надеты наушники. Болтающийся провод между ног походил на змею. Парень ударил Джона кулаком в челюсть, и что-то яркое брызнуло в глаза, а рот наполнился жгучей горечью.

Пол закричал:

— Беруши! Надеваем беруши!

Джона от удара занесло влево, он ударился бедром о бампер и едва удержался на ногах. Сбоку прыгнули: еще один парень в черном худи обхватил его руками и повалил своим весом на тротуар. Наушники слетели, капюшон тоже, расплескав волны длинных рыжих волос. Лицо парня было покрыто ковром веснушек, на котором блестели две черные кляксы глаз. Из ушей потянулась мелодия, Джон видел ее физически — зеленые ростки с мясистыми стеблями, усеянными мелкими колючими наростами. Эти наросты проделывали в ушах людей дорожки разной глубины, позволяя мелодии просочиться к барабанным перепонкам, как по красивой виниловой пластинке, и уничтожить мозг.

А ведь у Джона не было берушей.

За спиной парня появился Ринго, схватил того за плечи и оттащил. Протянул Джону руку. По улице к ним с двух сторон бежали еще меломаны. Всего семь или восемь. Еще одного, без кроссовки, пинал Пол. Безумно пинал, с азартом. Меломан елозил по земле, продолжая танцевать, и кашлял кровью. Было в этом кашле что-то музыкальное. Крохотные ростки переливов тональностей.

— Бежим отсюда! — завопил Джордж. У него в руках оказался сверток с младенцем. — Это какое-то безумие!

— Я без берушей! — Джон мотнул головой в сторону автомобиля. — Девку достаем и мчим в Салон!

— К черту девку! — Пол прицелился и с силой засадил парню ботинком по голове. — Надо просто валить, а потом разберемся, что вообще происходит.

Меломаны были уже близко. Если бы они не корчились в танцах, то добежали бы гораздо быстрее. Обычные люди испарились, из-за витрин магазинов и кафе выглядывали удивленные лица и телефоны. Через пару минут весь интернет заполонят видео о нападении чуваков в наушниках на людей в центре Питера. Аранжировщикам придется долго все это разгребать…

Тонкая мелодия возникла и задрожала в воздухе. Джон замер на мгновение, прислушиваясь. Приближающиеся меломаны не разлепляли губ, но как будто издавали звуки, которые складывались в красивое музыкальное полотно.

Он тряхнул головой. Не помогло.

— Девка нужна. — Джон не был уверен, что поступает правильно, но шагнул к автомобилю и открыл багажник.

Йоко лежала, скрючившись. Ее большие черные глаза смотрели прямо на Джона, сощурившись на ярком солнце. Джон увидел, что руки у Йоко развязаны, хотя он лично сматывал их скотчем. В правой руке был зажат еще один обрывок скотча, которым раньше был заклеен рот.

— Твою…

Он не договорил. Йоко резко выпрямилась, впилась Джону в затылок тонкими пальцами и начала выплевывать из себя бурные ростки мелодии.

Джон успел только договорить:

— …мать.

А потом большой кусок настоящего напрочь выветрился из его памяти.

6

Он проснулся от боли в левом плече, когда попытался повернуться на бок. Кровать тяжело скрипнула, нарушив тишину, какая обычно бывает глубокой ночью. Джон не хотел открывать глаза: под веками еще мелькали бледнеющие картинки уходящего сна, нужно было нырнуть обратно, досмотреть. В этом сне Джон играл на гитаре в известной группе перед тысячами поклонников и поклонниц, но стоял не на сцене, а прямо среди них. Люди тянули к нему руки, хватали за ворот пиджака, за брюки, карманы, за рукава рубашки. Люди тащили Джона в разные стороны, и его костюм трещал, разрываясь. Болели левое плечо и изрезанные струнами пальцы, боль поднималась к вискам и переходила на затылок, как ленивая и жгучая змея. Джон играл и играл, пока всем, что нужно, была любовь.

Потом проснулся.

Мелодия в ушах тоже еще не до конца растворилась. Что-то бойкое, из шестидесятых.

Он полежал пару минут, но сон ускользнул окончательно. Голова раскалывалась, хотелось обтереть виски и затылок кусками льда, и Джон даже вспомнил, что в морозилке есть несколько замороженных брикетов. Было бы неплохо засунуть внутрь голову целиком. Лишь бы быстрее ушла боль.

Он сел, растирая лоб ладонью, открыл глаза и понял, что находится не в своей комнате и даже не в комнате кого-нибудь из членов группы. Это была чужая, незнакомая квартира.

Комнатка была узкая, старая, с драными однотонными обоями, которые пузырились под потолком и расходились на стыках. Ноги едва не упирались в стену. Окно было занавешено бархатными шторами, безобразно грязными из-за пыли и высохших пятен то ли блевотины, то ли какой-то еды.

Вскочить не хватало сил, поэтому Джон осторожно поднялся. Одноместная кровать с высокими металлическими дужками выглядела так, будто готова была развалиться прямо сейчас.

Он был одет в джинсы и футболку, но разут и без носков. Кеды стояли тут же, у изголовья. Носки черт знает где. Джон вспомнил мимолетом, как разувался, ругаясь, стряхивал кровь с рук. Он тут же осмотрел ноги и увидел, что на левом большом пальце нет ногтя, а рана покрылась подсохшей коркой, под которой пульсировала боль.

Снова заболело плечо, и боль распространилась вглубь и вниз. Джон оттянул футболку правой рукой и смог разглядеть на плече черно-синий синяк, уходящий под мышку, к ребрам.

— Теперь главный вопрос, — пробормотал он, еще раз оглядываясь. — Что произошло?

Он подошел к окну и выглянул. Ночь. Незнакомый район, вдалеке видны полосатые красно-белые трубы, вокруг зелень и проступающие крыши гаражей и пятиэтажек. Сам он, судя по всему, этаже на девятом или даже повыше. Внизу размытые пятна уличных фонарей, детская площадка, ряд велосипедов вдоль тротуара. Вдалеке, если приглядеться, различимо сияние большого города. То есть Ленобласть, километров сорок от города, а то и больше.

Занесло. Но как?

Мысли ворочались неторопливо и тоже как-то болезненно. Джон заковылял к двери, стараясь не нагружать левую ногу и плечо. Вспомнил снова, мимолетом, как ударил кого-то и содрал в кровь костяшки пальцев. Helter Shelter. Проверил: точно, на костяшках содрана кожа.

Джон остановился у двери, и только сейчас в голову пришла шальная мысль: а что, если это все ловушка? Вдруг те самые меломаны, которые бежали со всех сторон к машине в проулке возле Лиговского, затащили его сюда и ждут, чтобы он открыл дверь и вышел к ним — не надев беруши, без «дуделки», без носков и какого бы то ни было оружия?

Нонсенс. Но ведь один раз Джон уже терял память. Бывало.

Полгода назад он пришел к Войцеху в его небольшой запыленный кабинет на сорок втором этаже «кукурузы» у Охты. Войцех, как всякий уважающий себя аранжировщик, развел в кабинете пошлую рабочую среду: забил шкафы со стеклянными дверцами разными книгами и папками, поставил три монитора с изогнутыми экранами, гудящий разноцветный системный блок и ноутбук в придачу. На стенах развесил дипломы и медальки — награды от продюсеров, обзавелся миниатюрным холодильником для алкоголя. За дверцей с голубой подсветкой лежали бутылки вина, коньяка, виски… и обязательно несколько баночек «Жигулевского».

Джон принес Войцеху ворох папок. В каждой лежали личные дела участников Оркестра, которых продюсеры рекомендовали в команду. Джону предстояло набрать группу — квартет способных ловцов меломанов. Он мучился уже вторую неделю, погружаясь в пучину историй, карьерных вершин и личных крахов, перипетий судеб и неожиданных поворотов. Лица с фотографий превратились в неразборчивые штрихи, буквы сливались, имена и фамилии стирались из памяти мгновенно. Джон не знал критериев, градаций. Он боялся ошибиться в выборе, поэтому, испытав на досуге острый приступ синдрома самозванца, отправился к Войцеху за советом.

Войцех сидел среди мониторов, как король. Жевал губами сигарету. Гладил седую бороду. Улыбался.

— Милый друг, — сказал он, даже не взглянув на стопку папок, которую Джон положил у него перед носом. — Это ни к чему. Ты заблудился в четырех соснах, вот что я тебе скажу. Перегрузился. Так бывает с новичками на любой должности. Вот ты профессионал своего дела, а вот уже ноль без палочки. И все приходится начинать заново.

— Очень ценю твою заботу, но ты можешь помочь? — спросил Джон. Он знал, что Войцех поможет. Но Войцех любил болтать, и не в его правилах было упускать подвернувшуюся возможность.

— Как вас теперь величать, Павел Васильевич?

— Джон.

— Андерсон? Бон Джови? Элтон?

— Просто Джон. У нас нет фамилий.

— Отныне и вовеки веков. — Войцех продолжал улыбаться. — Так вот, новоиспеченный Джон, скажи: что ты знаешь о меломанах?

— О, это уже перебор. Я пришел за помощью, а не сдавать экзамен. Давай к делу.

— К делу, к делу. Я и так перешел к делу. Запоминай, мой друг. Меломаны совершенно неагрессивны, если на них надеты наушники, да? Значит, тебе в группу не подойдут бывшие полицейские, военные и господа из разных адреналиновых профессий. Они любят выпендриваться, это лишнее. Идем дальше. Статистика показывает, что блуждающий трек попадает к молодым людям от двадцати до двадцати семи лет. Почему такой срез? Это те, кто покупают себе дешевые наушники, любят постоянно слушать музыку и делают татуировки. Они еще не зарабатывают столько, чтобы купить оригиналы, и не вкалывают в офисах, поэтому у них много свободного времени на то, чтобы гонять треки в плейлисте бесконечно долго. А, и еще почти всегда наши меломаны — люди с тонкой душевной организацией. Считается, что бесы легко проникают в душу к тем, кто влюблен. Особенно если влюблен трагически и безответно. Поэтому нет смысла брать качков, чересчур спортивных людей и тех, кому больше, ну, скажем, сорока трех.

— А кто остается?

— Умные, уравновешенные люди от двадцати семи до тридцати пяти, увлекающиеся ранее музыкой, но в меру. Возможно, бывшие музыканты: они более эмпатичны к меломанам. Твоя задача в том, чтобы члены группы не конфликтовали между собой, понимали общую цель и, главное, доставляли меломанов в Студии звукозаписи в целости и сохранности. Мы ведь заботимся об одержимых.

Сейчас Джон смотрел на закрытую дверь и раз за разом прокручивал в голове разговор с Войцехом.

Меломаны неагрессивны, зачастую истощены длительными танцами, не проявляют интереса к окружающему миру. Возможно, в этой квартире их вообще нет.

Но с другой стороны, меломаны швыряли кроссовки, кидались на Джона и остальных, преследовали машину, и все это в разгар дня в центре города. Не считая того, что Джон не запомнил. Пальцы в крови, ноги в порезах. Болит голова. Синяки. Что-то случилось.

Он решился, осторожно подошел к двери и открыл ее. Узкий коридор с грязным ламинатом и следами от содранных обоев. Слева — входная дверь с выбитым глазком. Ровный пучок света разрезал темноту надвое. Справа — дверная рама с торчащими щербатыми осколками. За рамой Джон разглядел кухню: край стола, небольшой холодильник, микроволновку на нем, столешницу и батарею под подоконником. Возле батареи, поджав ноги, сидела обнаженная Йоко.

Мимолетное воспоминание всколыхнулось в голове.

Он тащил Йоко за волосы от лифта, по серому кафелю, по этому вот коридору. Обматывал ей руки кусками разорванной футболки, туго затягивал на запястьях и вокруг батареи. Йоко не сопротивлялась, только болтала головой из стороны в сторону и поглядывала на Джона глазами, наполненными дымом.

Зачем он ее приволок сюда? И что это все же за место?

Руки потянулись к ушам. Мизинцами Джон нащупал в ушных раковинах мелкие рыхлые бороздки. Боль от прикосновения резко стрельнула в голову и породила новые воспоминания.

Джордж. Болтливый Джордж с миллионом бизнес-идей в голове. В тот момент, когда Джон разглядывал Йоко в багажнике, на Джорджа прыгнул меломан с молотком наперевес и сильным ударом сломал ему челюсть. Джон видел, как челюсть сместилась вниз и вправо, лопнула кожа и в стороны брызнула кровь. Пол крикнул что-то, а меломан ударил еще раз, вышиб левый глаз Джорджа, погрузив конец молотка глубоко в глазницу.

Потом: Пол забирался на крышу автомобиля.

Потом: Джон бежал по улице с Йоко на плече. Крепко прижимал ее красивые ноги левой рукой. Кричал на кого-то зло, расталкивал толпу.

Потом такси. Нерусский водитель, совершенно не удивившийся обнаженной, окровавленной девушке и мужику, у которого из ушей тоже текла кровь. За наличку домчал куда надо.

В горле пересохло. Плечо болело от удара. Что было до этого? Что произошло потом?

Джон зашел в кухню, осторожно открыв дверь и стараясь не наступать на осколки стекла. В кухне затхлый воздух пропитался запахами пота, крови, рвоты. Ушей коснулась слабая, едва уловимая мелодия. Будто невидимые пальцы неторопливо перебирали гитарные струны.

Йоко не шевелилась. На табуретке у стола лежал рюкзак, Джон сразу направился к нему, вытряхнул содержимое, с надеждой выискивая телефон. Две сигаретные пачки, стики, коробка спичек, водительские права, пачка мармеладок, зарядка, несколько шнуров, пауэрбанк и планшет.

И никакого телефона, конечно.

Он закурил и, пока втягивал дым короткими нервными затяжками, обшарил полки в тумбочках, осмотрел холодильник, раковину — и под раковиной тоже проверил, — выглянул из окна. Ничего не нашел, кроме старой пыльной посуды, обрывков газет и кусочков фольги. Еще был рулон скомкавшейся ваты желтого цвета. Джон отщипнул несколько кусочков и запихнул в уши. Боль немного поутихла и сместилась в область лба, прямо над глазами и потяжелевшими веками.

— Итак.

Не хотелось, но иного выхода не было. Джон присел перед Йоко на корточки, взял за подбородок и поднял голову. Ее лицо оказалось на уровне его лица. Рот приоткрылся. Йоко была красива для своих тридцати пяти. Сейчас ее портили только кровавые подтеки и густые татуировки, расползшиеся от тонкой шеи, между грудей, вокруг пупка, перекинувшиеся на бедра, на спину, спустившиеся к выбритому лобку и по ногам до стоп. Татуировки не значили ничего, это были просто черно-серые узоры, как кровеносные сосуды или нервная система из краски под кожей. А что еще вернее — вырезанные на коже музыкальные дорожки для невидимой иглы, высекающей из людей заразную музыку.

— Очнись, давай. — Джон звонко похлопал Йоко по щекам. Хотелось говорить. Чтобы не было тихо. — Приходи в себя, ну. Может, что полезное скажешь.

Согласно отчетам, меломаны не умели разговаривать. Но они раньше и не вели себя как зомби из фильмов ужасов.

Йоко внезапно пришла в себя и уставилась на Джона. Дым плескался в ее глазах. Руки дернулись, напряглись, натягивая куски ткани на запястьях.

— Тише, тише. — Джон все еще держал Йоко за подбородок. — Скажешь что-нибудь? Понимаешь меня? А?

За полгода работы в группе ему ни разу не приходилось вот так налаживать контакт с меломанами. Задачи были другие, тривиальные. Поймать — обезвредить — довезти до Студии — сдать.

Йоко не ответила, но ее веки закрылись наполовину, шея расслабилась. Йоко как будто впала в транс и стала медленно двигаться в такт музыке, которую слышала только она. Недаром меломанов сравнивали с одержимыми. Музыкальный бес лишил ее человечности. Она была в той стадии одержимости, когда не требовались даже наушники.

— И что мне с тобой делать?

Оставить. Пусть сидит здесь, привязанная, а он сгоняет на улицу, выяснит, где находится, доберется до телефона или сразу до Питера, а оттуда — к ближайшей Студии или прямиком в штаб Оркестра.

Он вдруг вспомнил кое-что еще: как ударил Ринго ногой в колено, потому что тот ухватил его за бок, хотел повалить, — так вот откуда синяки! — но Джон вывернулся, пнул Ринго, потом достал свистульку и полоснул плоским концом по его шее.

Что потом?

Воспоминание было зыбким, нереалистичным. Джон как будто смотрел на себя со стороны. И — слышал мелодию, ритм которой регулировал его движения.

Раз-два, I’m the eggman, три-четыре, they are the eggmen, пять-шесть, I’m the walrus…

И так далее, goo goo goo joob, goo goo goo joob…

Он вскочил и лихорадочно закружил по кухне, не заметив, что от сигареты в уголке губ давно остался только тлеющий фильтр.

Где-то зазвонил телефон. Джон застыл. Звук глухо доносился сквозь вату в ушах — какое-то резкое дребезжание, не похожее на стандартные переливы.

Звон настойчиво продолжался. Джон вышел в коридор и увидел возле входной двери на полочке старый дисковый телефон красного цвета. Звук исходил от него. Джон подбежал, не обращая внимания на осколки стекла, впивающиеся в ноги, выдернул вату, схватил трубку на закрученном шнуре, спросил:

— Алло?

На том конце провода раздалось шипение и потрескивание, неуловимо вернувшее в детство, когда маленький Паша звонил маме на работу, чтобы отпроситься гулять. Мама всегда действовала по одному шаблону: сначала тщательно выспрашивала, сделал ли Паша уроки, потом ругала за то, что он ее отвлекает от важных дел, потом вздыхала и ждала обещаний, что он придет до ужина и не будет хулиганить. Вот и сейчас Джон внутренне напрягся, ожидая услышать вдруг прорвавшийся сквозь время мамин голос: «Что у тебя там по урокам?»

Вместо этого он услышал одного из продюсеров:

— Вы добрались до места? Похвально.

— Что? — не сообразил Джон. Ему пришлось опереться плечом о стену, чтобы не упасть.

— Конспиративная квартира. Сестрорецк. Адрес вам пока знать рановато. Хорошо, что добрались. Давно вы там?

— Не знаю. Я только проснулся, получается. Конспиративная квартира? Это что означает?

— То, что вы слышите. Квартира, куда едут на случай непредвиденных ситуаций. По области их несколько, еще со времен Хрущева.

— Но как я здесь мог оказаться? Я был не в курсе, что такие квартиры вообще существуют.

— Все верно. Опять же, Джон. Конспиративная. В этом суть. Вы и не должны были о ней знать до поры до времени. Но у каждого члена группы есть вшитая на подсознательном уровне информация. Некая, скажем так, инструкция, что делать и куда ехать, если случилось что-то экстраординарное. Помните, вы проходили полное медицинское обследование перед переходом на новую должность? У вас же есть кольцо с изображением скрипичного ключа?

Джон покосился на левую руку. Кольцо было на безымянном пальце, как у всех членов группы.

— Скрипичный ключ — это начало мелодии. Он активирует песню, которая вас ведет. Вы, должно быть, до сих пор слышите ее отголоски… — Продюсер замолчал, будто давая Джону возможность усвоить информацию. В трубке шипело и свистело. Он продолжил: — В общем, что-то произошло, и теперь вы на квартире. Мне нужны подробности: с чего все началось, почему у вас активировался скрипичный ключ, есть ли кто-то с вами. Все подробности, пожалуйста.

На этот раз в трубке замолчали, пытливо вслушиваясь. Джон представил, как на том конце провода сидят продюсеры или их секретари, готовые записывать каждое его слово. Он нахмурился, собираясь с мыслями. Грязные обои на уровне глаз были исписаны: кто-то оставил тут номера телефонов, имена, адреса, заметки, просто дурацкие рисунки вроде женской фигурки, подвешенной за шею к виселице. Где-то паста почти выцвела, где-то разодрала обои и впилась в штукатурку.

— Я не знаю, с чего начать, — пробормотал Джон, растирая лоб. — Мы поехали на объект, чтобы забрать меломанку. Пришел сигнал… И там мы наткнулись на новорожденного младенца. То есть зараженная меломанка буквально только что родила, а тут мы…

— Младенца. Так. Он с вами?

— Я не знаю, где он. Возможно, с другими участниками группы.

— То есть вы в квартире один?

— С меломанкой. Которая мать младенца. Она заражена, но обезврежена.

— Младенец тоже заражен?

— У него черный дым в глазах, но других признаков заражения нет. А какие они могут быть? Наушники и татушки?..

— Так. Хорошо. Что произошло после того, как вы пришли в квартиру? Подробнее, пожалуйста.

Джон вздохнул и рассказал все, что знал, остановившись на моменте, когда он наблюдал за меломаном, проламывающим голову Джорджу.

— Иван Родионович мертв? Какая жалость.

— Джордж? Погоди, он, может, еще не мертв. Я не видел, чем все закончилось. Вернее, отключился. Так бывало. Потом я проснулся здесь и больше ничего не помню. Существует ли какой-нибудь еще скрипичный ключ, чтобы активировать воспоминания?

Один из продюсеров неопределенно хмыкнул.

— Если бы… Так. Дайте подумать. Сотового у вас нет? Тогда на данный момент инструкции такие: купите себе что-нибудь поесть, попить, ожидайте звонка на этот телефон. Все под контролем. Нам надо разобраться, что произошло.

— Вы, получается, не в курсе, что с остальными членами моего квартета? — спросил Джон.

В трубке снова неопределенно хмыкнули:

— Скажем так, сейчас наши аранжировщики занимаются не только наведением информационного порядка из-за инцидента на Лиговском, но и собирают в одно место все видео, фотофиксации с места происшествия, допрашивают свидетелей и заодно выясняют, где ваши коллеги. Все их телефоны отключены. Но это вопрос времени. Один-два часа, и мы разберемся.

— Хочется верить.

— Надежда, мой компас земной, — ответил продюсер. — Отдыхайте. И купите что-нибудь от головной боли, чтобы выветрить мелодию.

Трубку повесили. Джон пару секунд вслушивался в частые далекие гудки. Тоже как будто из прошлого. На полочке рядом с телефоном лежали ключи от входной двери.

Он вернулся на кухню, взял из груды своих вещей кошелек, не глядя на Йоко, и отправился за покупками. Распухшие ноги с трудом влезли в кроссовки, но это было еще полбеды. Голова гудела так, что пришлось несколько раз останавливаться и пережидать боль. Джон чувствовал, что балансирует на грани и в любой момент может провалиться в зыбкое бессознательное. Вдобавок мелодия не унималась, пульсировала в такт головной боли, будто червячок забирался в мозг глубже и глубже. Может, именно так чувствуют себя меломаны на одной из стадий заражения? Надо было не болтать с Войцехом, а изучать материалы по меломанам.

Аптека, слава богу, находилась на углу. Джон купил обезболивающее, бутылку воды и тут же разом принял две таблетки.

— У вас все в порядке? — осторожно поинтересовалась продавщица.

— Да, отлично. Можно мне еще пластырь и бинт?

Уже в мелком, тесном магазине, который занимал первый этаж дома через дорогу, стало полегче. Мелодия стихла, и Джон повеселел. Жить можно.

Вернувшись, он первым делом, не разуваясь, смел с пола осколки. Потом решил не разуваться вовсе, на казенной-то квартире. Йоко наблюдала за Джоном из-под полуприкрытых век, время от времени подергиваясь, как от разрядов тока, либо плавно двигая плечами, шеей, ногами, продолжая исполнять неслышный танец.

Йоко выглядела хоть и красиво, но неприятно. Кровь на бедрах и внизу живота высохла и стянула кожу, вспухшие груди покрылись сеточкой вен, губы потрескались, тушь расплылась на глазах и щеках. Куда Йоко дотянулась ногтями — там вспухли кровавые бороздки царапин.

— Надо бы тебя помыть и одеть, — сказал Джон. — Чтоб на человека стала похожа. Сопротивляться будешь?

Она не ответила.

— Конечно будешь. Вам только дай возможность. Ладно, пожру немного и займусь тобой.

Разогретые в микроволновке макароны с котлетой попахивали пластиком, но даже от этого запаха у Джона заурчало в животе. Он явно ничего не ел с самого завтрака. Усевшись за стол, спиной к Йоко, чтобы не отвлекала, Джон взял планшет и попробовал подключиться к какой-нибудь сети. Еще лет десять назад в любой квартире спокойно можно было найти незащищенный соседский вайфай, но с тех пор люди стали умнее или жаднее и перекрыли все доступы паролями.

Без интернета же пользы от планшета было как от кирпича. Хотя… Джон открыл программку для создания музыки. На дашборде застыл на паузе блуждающий трек. Неизвестный хозяин планшета разложил его на несколько дорожек и наложил поверх сэмплы.

Опасная штука. Термоядерная. Включишь трек на полную громкость — и соседи за стенкой начнут танцевать. Они, может, и не заразятся, но почувствуют на себе силу безумия. Как там говорил Войцех? Ненадолго в них поселится бес.

Джон осознал, что его указательный палец замер над кнопкой воспроизведения. Одно движение, и начнется веселье.

Надо признаться, что любой член группы хотел бы хоть раз услышать музыку, от которой сходят с ума. Джон тоже хотел. Он искал безопасные способы, расспрашивал коллег. Войцех ответил, что если навязчивая идея не пройдет, то нужно обратиться к штатному психологу. Желать сойти с ума — ненормально.

Но ведь это как на войне: рано или поздно каждый солдат захочет спустить курок и убить противника. Увидеть своими глазами, как это происходит. Если ты долгое время ловишь меломанов, то и сам в какой-то степени становишься меломаном.

Джон долго жевал котлету, разглядывая музыкальную дорожку. Он попробовал представить, что же скрывается под взлетами и падениями зеленой кривой линии на экране. Ничего не представил, но убрал-таки руку.

В этот момент негромко запела Йоко. Он услышал ее пение даже сквозь вату, вздрогнул, но не обернулся. Не хотел встречаться глазами с меломаном. Однако взгляд все еще был прикован к звуковой дорожке, и она как будто поплыла в такт пению Йоко. Это был трек, сидящий у нее в голове и вырывающийся наружу. Трек без слов.

— Ты вспомнишь, — пропела Йоко. — Твоя двойная фантазия подчинится тебе!

Джон завороженно смотрел на плывущую дорожку, на изгибы волн, то опускающиеся, то поднимающиеся, то переходящие в пики и резко обрывающиеся. Мелодия просачивалась внутрь его головы. Он с ужасом подумал, что не может сопротивляться. Еще чуть-чуть, и его разум покроется музыкальными отростками, и он будет танцевать, танцевать без перерыва, пока смерть или появившаяся группа не остановит его.

Что происходит с меломанами в Студии? Их лечат: сводят татуировки, отправляют на реабилитацию, а после, вернув разум, отправляют жить обычной жизнью. Джон ни разу не сталкивался с вылеченными меломанами. Интересно, какие они? Слушают ли музыку? Надевают ли наушники? Или навсегда лишают себя этого удовольствия? Каково это — жить без беса в душе?

Тихое пение опутывало. Он вспомнил, как Йоко пела в багажнике. Вспомнил резкую вспышку боли под кольцом на пальце. Боль выжигала мелодию, как огонь выжигает сухую траву в поле.

Джон вскочил и бросился прочь из кухни в комнату, захлопнул дверь, замер у окна. Пальцы подрагивали, неуправляемые. Левая нога отбивала такт. Разумом овладело нестерпимое желание танцевать. Как угодно, как получится. Танцевать.

Интермедия

В Оркестр не попадают просто так.

Джон вспомнил тусклый зимний вечер, заглядывающий в окно пятнами фонарного света, бликами фар и рекламных вывесок. С обратной стороны стекла на раме налип снег. Сквозь форточку в квартиру врывался холодный воздух, и он, Павел Васильевич Баданов, жадно глотал его ртом, двигая губами, как выброшенная на берег рыба.

По радио играл Моренко с симфоническим оркестром. Что-то из новой классики.

В эти минуты Баданов фактически ушел от жены.

С женой было тяжело: девять лет они цапались по любому поводу, по каждой залежавшейся мелочи вроде отстриженных ногтей, оставленных на столешнице, или незашитой дырки на носке. Жена, которая в начале отношений казалась Баданову ангелом во плоти (ах, эти милые большие глаза и смешные стразы на джинсовке!), стремительно превратилась в ведьму, высасывающую из него деньги и эмоции.

Первые несколько лет Баданов терпел, надеясь, что вот-вот у них появится ребенок и всю свою неуемную агрессию жена перенаправит в другое русло. Ребенок не появлялся; и то ли из-за этого тоже, то ли просто так совпало, но жена оскотинилась совершенно. Терпеть ее Баданов не мог. Он стал огрызаться, ввязываться в скандалы, хотя понимал, что никогда не выиграет в споре, и в конце концов принял ее правила игры и втянулся окончательно.

— Ну твою ж мать, Паша, — причитала, например, жена, едва он переступал порог дома. — Я ж, сука, просила красный лук, красный! А ты припер репчатый!

— А чем репчатый хуже? — ворчал Баданов, втягивая голову в плечи, готовясь отразить атаку. — Всю жизнь ели же…

— Хер с солью ели, Паша. Думаешь, лук просто так разный?.. Лимон-то хоть нормальный взял или снова лайм идиотский этот, мелкий?

— Не нравится — сходи сама. Чего я поперся-то?

— А и схожу. Только зачем мне тогда муж? Может, мне на рынке и мужика нормального найти, который головой соображает, когда за покупками идет, а?..

В общем, ссоры были стандартные, как под копирку, но при этом изматывающие. Году на пятом супружеской жизни Баданов начал ловить себя на мысли, что не хочет возвращаться домой. Он надевал наушники, включал плеер и ходил кругами вокруг бизнес-центра, где работал, около остановки трамвая, через овощной и вещевой рынки. Загруженные треки выветривали из головы дурные мысли. Особенно полюбились песни группы «Сплин», которые полностью совпадали с настроением Баданова.

Жена звонила, ругалась, и он приходил домой, втягивал голову в плечи и ругался в ответ. В этом замкнутом круге как будто не было ни единой лазейки. Иногда Баданов думал, что заслужил все это за какие-то грехи молодости, но песни давали понять, что все не так просто. Он засыпал в наушниках и работал в них же, погружаясь в мелодии, разбирая песни на отдельные инструменты, аккорды и ноты. Жизнь стала казаться ему грустной композицией, натуральным ля минором.

Баданов стал размышлять, когда же у этой композиции случится финал. Неизменно трагический, как и подобает. Ждал его, постепенно накапливая в области груди нужные ноты, инструменты. Как будто в один прекрасный день мелодия должна была исторгнуться из него и разорвать тягостные отношения раз и навсегда.

Ему назначили командировку в Великий Новгород, и в ночь перед отъездом Баданов долго лежал без сна, выстраивая ноты в гармоничную печальную композицию. В темноте полоски света от уличного фонаря казались особенно густыми и осязаемыми, будто лезвия ножей, рассекающие линолеум и край кровати. Жена повернулась, подперев голову ладонью. Тоже не спала.

— Я все знаю, — спокойно сказала она.

В животе у Баданова что-то оборвалось.

— Сколько их у тебя было? — спросила жена. — Только честно. Я раскопала в интернете четверых этих твоих девиц. Блондинка тощая, еще одна в очках, двоих не видела. А всего сколько, Паш?

— Что? Маш… серьезно?..

— Я уже полгода все знаю. Тощая твоя пришла ко мне в гости, как только вы ее уволили. Она решила, что это ты повлиял. Надоело трахать, вот и уговорил начальство. Рассказала все. Сколько, где, как часто.

— И ты все это время молчала?

— Так сколько?

Он обескураженно мотнул головой. Заморгал.

— Ну, семь или восемь. Маш, ты реально знала и молчала?

— А что мне оставалось делать? — Она встала, зажгла свет, и Баданов увидел в углу около штор два чемодана.

Жена быстро переоделась, запихнула ночнушку, какие-то трусики, лифчики в пакет и убрала в один из чемоданов. Баданов лежал, туго соображая. В голове тревожно запиликала скрипка.

— Послушай…

— Иди к черту, — холодно сказала жена. — Я съезжаю.

— Я ведь сам хотел развестись, а ты…

— Дура была. Теперь поумнела. А главное, как быстро, да?

Баданов внезапно разозлился и тоже вскочил с кровати.

— Нет! — рявкнул он. — Так не пойдет! Это я хотел уйти, а не ты! Это я планировал раз и навсегда.

— Иди к черту, — повторила жена. — Будешь мне мешать, я про твоих шмар всем расскажу. От шефа до соседей наших. Чтоб в глаза было стыдно смотреть.

Вот тут он уже не сдержался. Яростная какофония вырвалась наружу…

…и Баданов обнаружил себя через двадцать минут в ванной комнате, подставляющим голову под бешеную струю ледяной воды. Нижняя губа была разорвана, с нее капало в раковину. В левом ухе торчал наушник, проводок тянулся к кассетному плееру в заднем кармане, а в голове красиво пел Кобзон. Пальцы тоже болели, на них отпечатались глубокие вертикальные ссадины.

Баданов вышел в коридор. Всюду были следы крови: отпечатки ступней и ладоней, размазанные пятна, капли на стенах.

Не думай о минутах свысока…

Он медленно двинулся в сторону кухни, ощупывая взглядом пространство квартиры.

Наступит время, сам поймешь, наверное…

Интересно, слышали ли шум соседи? Были ли крики? Едет ли сейчас сюда полиция?

Свистят они, как пули у виска…

Жена лежала на полу, между обеденным столом и плитой, на животе, вытянув руки вдоль тела, будто готовилась к массажу. Только пятки были безвольно раздвинуты в стороны, а голова повернута набок так, что Баданов сразу разглядел разбитый нос, опухшее веко и посиневшие губы.

Мгновения, мгновения, мгновения…

Чуть позже он увидел орудие убийства. Концы гитарной струны торчали из волос жены, едва покачиваясь.

Баданов разглядывал труп жены несколько минут, потом обошел тело, достал из пачки на подоконнике сигарету и закурил в приоткрытую форточку. Первая сигарета ушла незаметно. На второй Баданов закашлялся и вытащил наушник. В наступившей тишине лучше думалось.

На третьей сигарете в дверь постучали.

Он не раздумывая пошел открывать, с некоей смиренной обреченностью. Соседи вызвали наряд, тут не отвертеться. Нацепил тапочки, открыл дверь. У двери стояли три человека. Один из них, которого позже Баданов будет знать как Войцеха, спросил:

— Можно ваш плеер? — и протянул руку.

— Зачем? — не понял Баданов.

— Хотим послушать, что за красивую мелодию вы слушали, когда убивали жену. И да, можно нам войти?..

7

С того момента, как Джон устроился в Оркестр, он нечасто вспоминал ту ночь. Вся его прошлая жизнь оказалась вырезана из жизни нынешней, как аппендикс, и если что-то и всплывало в снах или мимолетных мыслях, то смутно и неразборчиво.

Но он хорошо помнил эмоции, которые испытал, когда Войцех много месяцев спустя принес тот самый кассетный плеер и дал послушать мелодию, под которую Баданов душил свою жену.

Музыка была грустной и злой, с рваным ритмом. За гулкими барабанами и синтезатором слышались скрипка и виолончель. И еще глубже — крики мучеников, прорывающиеся сквозь реальность. Прав, прав был Войцех насчет бесов.

Сейчас мелодия в голове у Джона была другой, приятной. Под нее хотелось танцевать бесконечно долго, пока не откажут ноги или не остановится сердце. Джон извивался, прикрыв глаза, и впитывал каждую ноту сквозь поры на теле. Интересно, есть ли в Питере статуи святого Витта?..

Наверное, этот трек придумали в преисподней, а потом запустили в цифровое пространство. Пусть блуждает и заражает. Пусть позволит танцевать и плакать. Пусть…

Джона вывел из транса настойчивый треск телефона. Он резонировал с мелодией, разрушал ее. Джон отвлекся и понял, что стоит в наушниках Йоко на открытом балконе. Руки замерли в воздухе, левая стопа погрузилась в лужу с ржавчиной. Несколько человек на тротуаре внизу смотрели на Джона, задрав головы. Вот так и появляются в интернете видео о солевых наркоманах… Он снял наушники, прерывая мелодию, вернулся в квартиру. Тут было душно, пахло кровью, испражнениями.

Телефон продолжал трещать. Джон попытался вспомнить, кто звонил ему в прошлый раз и для чего. В голове было пусто, только музыка раздражала нейроны затухающими отголосками.

Но раз звонят — значит это кому-нибудь нужно.

Он поднял трубку:

— Да? Слушаю.

— Вы живы, — не спросил, а констатировал мужской голос одного из продюсеров. Услышав его, Джон все сразу вспомнил и испугался. Не голоса, конечно, а блуждающего трека у себя в голове. Перед какой же тонкой гранью он оказался, нацепив наушники и выбравшись на балкон? Сколько еще минут потребовалось бы, чтобы он окончательно порвал связь с реальностью и больше никогда ни о чем не думал, кроме танца?

— Жив, жив… — Джон прокашлялся. — Не так-то просто, знаете ли.

— Ага, знаем. Слушайте, на месте инцидента нашли ваш сотовый. Курьер уже едет. Как получите телефон, постарайтесь выйти на связь с членами группы. Нам это пока, увы, не удалось. Ситуация несколько более серьезная, чем мы думали.

— Из-за младенца?

— Да. Но лучше не углубляться. Скажем так: вам пока очень повезло оказаться подальше от него. Это ваше преимущество.

Джон снова прокашлялся. Во рту пересохло так, что больно было сглатывать слюну.

— То есть остальным членам группы не повезло?

— Мы пока не знаем. Ваша задача — выйти с ними на контакт, договориться о встрече. Потом вам нужно будет вызвать хард-рокеров, они разберутся.

— Разберутся с чем? Хард-рокеры — это же мясники, штурмовики. Они не разбираются, а зачищают крупные скопления меломанов.

— Вот именно. Их нечасто привлекают, но, боюсь, нам понадобится именно их помощь.

— Хорошо. А что мне делать с Йоко? Оставить ее здесь или таскать за собой?

— Как получите телефон, найдите ближайший адрес Студии по геолокации и отправляйте. Это уже точно не ваша проблема.

— Как-то незаметно все вышло из-под контроля.

— Что, простите?

Джон закашлял вновь. На той стороне терпеливо ждали сквозь шум помех.

— Ничего особенного. Говорю, странно это все. Новорожденный — и уже меломан. Он же не успел послушать блуждающий трек. Как заразился? Разве эту дрянь можно передавать половым путем? Тогда где его отец?

— Слишком много вопросов. Не нужно, Джон. Просто выполните две задачи, а потом вам нужно будет отдохнуть. Проветрить мозги, так сказать. Ждите курьера. Хорошего дня.

Трубку положили.

— Проветрить мозги, — повторил Джон, разглядывая заляпанные обои вокруг кругляша дверного звонка.

На случай заражения было предусмотрено несколько инструкций. Если перевести на человеческий язык: участники групп иногда становились меломанами, и в Оркестре знали, что с этим делать.

Заражение первого уровня — самого безопасного — происходило, когда любопытные члены групп брали наушники и слушали музыку, в надежде понять, что же там такое звучит. Многие не до конца верили в блуждающие треки, и их сложно было за это винить. Едва мелодия прорезала в их ушных раковинах первые звуковые дорожки, люди сбрасывали наушники и бежали лечиться — проветривать мозги. Для них были предусмотрены различные процедуры вроде расслабляющего массажа, замещающих мелодий, ушной гигиены и так далее.

Второй уровень заражения наступал, если участник группы по какой-нибудь причине слушал блуждающий трек несколько раз. Тогда ростки мелодии не просто проникали в уши, но и достигали мозга, внедряясь так глубоко, что простыми процедурами не обойтись. В этом случае зараженного отправляли в творческий отпуск, в санатории на юг, где человек проходил тщательные обследования и выправлял психику при помощи квалифицированных врачей.

На третьем уровне человек превращался в меломана. Его глаза наполнялись черным дымом, он устраивал пляски святого Витта, делал татуировки на все тело и становился агрессивным, если снять наушники. Тут инструкция была проста: с участником группы обращались так же, как с обычным меломаном, то есть отправляли в Студию, где подвергали хирургическому очищению.

Джон стоял в коридоре, не танцевал, а значит, до третьего уровня пока было далековато. Но пальцы неосознанно выстукивали мелодию. Нотки блуждающего трека вспыхивали в голове, то и дело напоминая о себе, заставляя думать о наушниках, оставленных на балконе.

Чтобы отвлечься, Джон прошел на кухню, поставил чайник, не глядя на Йоко. Потом вернулся на балкон, положил наушники на бетон и растоптал их, долго и усердно разламывая подошвами податливый пластик. Для верности собрал осколки, шелуху и провод в пакет, замотал и выбросил в мусоропровод на лестничном пролете.

Тишина давила. В тишине возвращался трек.

Поэтому Джон стал напевать что-то из навязчивой попсы, которую слышал в детстве, чтобы заместить мелодию. Из всех текстов он знал только припевы.

Белые розы, белые розы…

Два кусочека колбаски у тебя лежали на столе…

Есаул, есаул, что ж ты бросил коня…

Пока заваривал чай, Джон бросил взгляд на Йоко и понял, что она прислушивается к его дурацким песенкам. Йоко была младше, вряд ли ей доводилось смотреть какую-нибудь «Песню-93» или бывать на концертах группы «Руки Вверх».

— Знаешь, о чем я? — спросил Джон и спел пару строк о розовом вечере, который беспечно смотрит в окна.

Йоко сделала движение, похожее на кивок.

Интересно. Меломаны на третьем уровне заражения обычно не реагировали ни на что, кроме блуждающего трека.

— А вот это? — Он пробубнил что-то из репертуара группы «Дюна».

На этот раз Йоко попыталась подпевать, — совершенно точно! — но зашлась в сухом кашле. Ее ноги заелозили по линолеуму с пятнами высохшей крови. Руки напряглись, натягивая лоскуты разорванной веревки. Джон налил в кружку воды, присел перед Йоко на корточки и дал ей сделать несколько глотков. Вода пролилась на подбородок, потекла между грудей, по животу.

— Как же это ты умудрилась заразиться, — пробормотал Джон.

Риторический вопрос. Есть счастливчики и те, кому не повезло. Конечно, если тебе за пятьдесят, ты почти перестал слушать музыку, никогда не покупал наушники и не в курсе, что такое нейросети, стриминги и облачные хранилища, то заразиться почти невозможно, но все же… Нет точной статистики, как и нет градации. Меломанами становятся мужчины и женщины, старики и молодые. Вот, получается, и младенцы тоже.

Йоко допила, отстранилась. Она снова начала напевать, но уже не знакомую Джону попсу, а что-то другое, болезненно отдающее в ушах.

— Заткнись! — рявкнул он, внезапно разозлившись. — Мне хватило, спасибо!

Курьера он дождался в коридоре. В голове все еще шумело, мелодия пыталась пробиться, но Джон задавливал ее попсой, бормоча, как безумец, строчки из разных песенок. Должно быть, со стороны смотрелось весело.

Молодой курьер передал пакет, с любопытством заглядывая за плечо Джона, в коридор. На курьере тоже были наушники, но совсем дешевые, и даже было слышно, что играет какая-то национальная песня на неизвестном Джону языке.

Телефон разрядился, и еще пару минут Джон возился со шнурами, искал нормальную розетку в квартире, а потом уселся возле балкона на табурет. Руки дрожали то ли от усталости, то ли от напряжения. На улице уже рассвело, чувствовалась ускользающая прохлада.

Едва телефон включился, стали сыпаться сообщения. В основном от Пола, из банков и от неизвестных номеров. Предлагали услуги, рекламировали товары, ну и: «Ты совсем охренел?», «Мы тебя найдем, урод!», «Джон, сука, ты куда пропал?», «Джон, беру слова обратно. Давай, подключайся уже!», «Ты живой, Джон? Ты где?», «Надо созвониться! Джон!» и так далее.

Сразу же — он не успел дочитать — на экране высветился входящий от Пола. Джон принял вызов, прислонил телефон к уху. В трубке дышали и молчали несколько секунд. Тоже, видимо, вслушивались. Потом Пол спросил:

— Ты здесь?

— Допустим, — ответил Джон негромко. — Расскажи, что случилось.

— Ты свихнулся и утащил девку. Мне разбил губы, у Ринго сломан нос. Джорджа убили и утащили с собой.

— И что в итоге?

— Ты прикалываешься? — спросил Пол. — От тебя сутки нет вестей, а теперь допрос по телефону?

— Ага. Именно так. Потому что вы моя группа, и прежде, чем что-то предпринять, мне нужно знать, что в итоге. Ты где? Где остальные?

— В квартире, где, мать твою, еще? Мы хотели рвануть за тобой, но меломаны перекрыли всю дорогу, нельзя было привлекать внимание. Поэтому мы прыгнули в метро и поехали в «Чистое небо». Сидим вот.

— Ага, — повторил Джон. — А что с младенцем?

На той стороне послышался неопределенный смешок. Джону показалось, что он услышал еще что-то. Детский всхлип. Вскрик.

— Спит как сурок, — ответил Пол. — Что с ним будет? Это же мелкотня непонятная. Зря не пристрелили на месте. Ты это… в себя пришел? Припадок закончился? Таблеток бы тебе. Пройти обследование, может, выпишут чего.

— Таблетки есть. Это все меломанка долбаная, зацепила меня немного, но я уже в порядке. Готов к труду и обороне.

— Ну и отлично. Тогда хватай девку — и бегом к нам. На месте сориентируемся, что делать. Позвонишь там своим, обкашляешь вопросики.

— Скоро буду, — ответил Джон и сбросил вызов.

На улице стало совсем светло. Геолокация показывала окраину Сестрорецка. До микрорайона «Чистое небо» — чуть больше часа на такси. Но туда ехать не было смысла, потому что Пол упустил одну важную деталь: его не могли найти всю ночь, а значит, он намеренно прятался и не выходил на связь с продюсерами.

Ему нужен был только Джон. Вернее, Йоко, тут к гадалке не ходи. Джон был уверен, что если сейчас перезвонит, то телефон Пола будет выключен.

Покрутив в руке сотовый, Джон решился и набрал номер хард-рок команды из внутренней системы контактов. Ему ответил вежливый женский голос, интонациями напоминающий модных ныне секретарей на базе искусственного интеллекта. Голос попросил полные позывные, код аутентификации, после чего предложил оставить внятное сообщение, не более шести предложений. Хватило четырех: Джон назвал адрес в «Чистом небе», имена людей группы, код зачистки и упомянул новорожденного младенца.

Женский голос поблагодарил за предоставленную информацию, после чего связь оборвалась.

Что бы там ни случилось, теперь это не касается Джона. Нужно отвезти Йоко в Студию, которая находится на въезде в город, и забыть о происшествии, как о страшном сне. Всю эту историю с удовольствием послушает Войцех, и они посмеются вместе.

Определенно посмеются.

8

Первым делом Джон воткнул беруши. Тишина, в которой было слышно только биение собственного сердца, давно стала привычной. В этой тишине хорошо соображалось, мысли выстраивались в ровную цепочку действий, как на тренировках.

Он обмотал голову Йоко тряпками, чтобы не было видно глаз и рта, после чего развязал, быстро одел, связал снова, но уже не к батарее, а только запястья и щиколотки. Йоко не сопротивлялась, была вялой и податливой. Может, она умирала от потери крови, или от обезвоживания, или от голода — Джону стало все равно. Он хотел покончить с этой поганой историей как можно быстрее.

Напевая под нос припев песенки про чашку кофею, Джон вызвал такси эконом-класса, чтоб не задавали вопросов, после чего усадил Йоко на табурет, снял тряпки и развязал ее. Йоко пошатывало. Она пробовала напевать что-то, но сухие губы едва раскрывались. От Йоко пахло блевотиной, захотелось ее обмыть, привести в человеческий вид. Но это, опять же, уже не его забота. В Студии лечат, моют и все такое прочее.

— Пойдем. — Он взял Йоко под локоть и повел к дверям, на ходу забрасывая лямку рюкзака на плечо.

На улице было ярко и душно. Лето если и приходило в Петербург и область, то безжалостно и неотвратимо. Джон вспотел почти сразу, пока они ждали такси у парадного. Йоко щурилась, разглядывая солнце сквозь березы, растущие вдоль тротуара. В свете дня она выглядела слишком бледной, беззащитной и хрупкой. Как будто из недр многоквартирного дома вытащили наркоманку, остановившуюся в шаге от смерти. Впрочем, с меломанами так и было. Небольшая разница.

Подъехало такси, нерусский шофер в солнцезащитных очках сделал вид, что не разглядывает Йоко, пока Джон усаживал ее на заднем сиденье. Он просто сделал погромче радио.

В этот момент на Джона накатила невероятная усталость. Захотелось закрыть глаза, развалиться в кресле, не двигаться как можно дольше. Болели ступни, сердце стучало в берушах.

За время его работы в Оркестре бывало всякое. Как-то раз они выехали на фестиваль у Ладожского озера, где среди толпы пьяных хиппи и малолеток нужно было отыскать меломана. Искали одного — нашли десятерых. Они выплыли на лодках на озеро и танцевали в отражении лунного света. Пришлось вызывать подкрепление и отлавливать меломанов по одному, чтобы не привлекать лишнего внимания. Провозились всю ночь, Джон промок и вымотался. Едва он добрался до квартиры, тут же упал лицом в подушку и спал почти сутки. Едва не подхватил воспаление легких.

Сейчас усталость была из-за танца. Остатки мелодии все еще всплывали в голове, но основная часть уже забылась. Подрагивали кончики пальцев. Джон поймал себя на том, что ищет в мыслях музыкальные зацепки, которые позволили бы ему снова начать танцевать…

На днях непременно нужно сунуться к врачам, чтобы отправили на обследование. А там, может, помчит на юг за счет Оркестра. Воздух черноморского побережья отлично помогает.

Навигатор показывал сорок минут пути. Где-то на выезде из Сестрорецка, на узкой улице между хрущевками, такси встало в пробку. Водитель пару раз робко посигналил, но видно было, что придется ждать: метрах в десяти впереди серебристая иномарка въехала в бок мусоровозу, перекрыв проезд. Сзади уже тоже скопились машины.

Усталость нарастала, а вместе с ней и внутренняя тревожность. Джону показалось, что он упускает что-то важное вокруг. Поэтому, когда завибрировал телефон, Джон с облегчением выковырнул из левого уха беруши. Звонил Пол.

— Ну, привет еще раз, мудак, — сказал он в трубку. Голос у Пола был запыхавшийся, словно после долгого бега.

Джон откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Мир за пределами салона застыл.

— Ты как думал, Джон? Мы тут, значит, сидим, прохлаждаемся, потом к нам приедут хард-рокеры и вынесут вперед ногами к чертям?

— Что? — В правом, закупоренном, ухе застучало сердце. — Пол, подожди…

— Какого хера тут происходит? — рявкнул Пол. — Ты за нас или за них, я не пойму? Мы ведь договорились: приезжай сюда с телкой, и мы их двоих везем куда следует. А ты что? Ссышь сам приезжать, да? Натравил штурмовиков на своих же людей из группы? Не, Джон, так музыку не играют. Молчаливого чувачка носатого грохнули к чертям, он дверь открывал. Ринго, да? Нет больше твоего Ринго. Мозги на линолеуме, х-ха!

— Ты кто такой? — спросил Джон. — Пол, ты кто сейчас такой? Ответь мне. Обычный человек или зараженный? Что ребенок сделал с вами?

— Ты бредишь? Стал бы я тебе звонить зараженным? Я бы танцульки выписывал, х-ха!

— Тогда почему тебя не могут найти в Оркестре со вчерашнего дня? Ты позвонил только мне. А всю группу искали почти сутки. От кого ты прячешься? И почему?

Пол затих, протяжно сопя носом. Джону послышался младенческий плач, быстро оборвавшийся.

— Младенец обратил вас, да? — спросил Джон. — Ты уже не человек. В тебе бес.

— Не твоего ума дела! — гаркнул Пол. — Ты должен привезти к нам девку! Без матери плохо! Нам нужно молоко! Нам нужна новая мелодия! Та самая, от которой мы спим! Колыбелька! Вкусная, успокаивающая колыбелька! Если еще раз приедут хард-рокеры, мы их тоже завалим, понял? Кто бы ни приехал, кроме тебя и телки, убьем всех. Тут уже четыре трупа, сложили их в твою комнату, дожидаются. Не считая Ринго.

— Вы хотите…

— Привези нам ее! — крикнул Пол. — Живее! Иначе оно будет жрать нас! Вместо молока и музыки! Вытащит из наших мозгов все мелодии, до которых сможет дотянуться! Запустит корни в нос, горло и глаза! Мы сдохнем тут, понимаешь? Понимаешь?..

Связь оборвалась, и Джон несколько секунд пялился на телефон, дрожащий в ладони.

Его прошиб холодный пот. Он не смог с ходу припомнить ни одной инструкции или директивы, применимой в подобной ситуации.

Четыре трупа хард-рокеров. Младенец, обративший трех взрослых человек в монстров. И Йоко — которая так нужна. Она медленно танцевала, пристегнутая ремнем к креслу, ловя лицом лучи света. Что-то неслышно бормотала себе под нос.

Джон набрал Войцеха. Несколько секунд были слышны только гудки, потом сработал автоответчик. Подавляя внутреннее нежелание наговаривать что-то в пустоту, Джон все же произнес:

— Я в беде, дружище. Перезвони, как сможешь.

Автомобиль не двигался: мертвая пробка закупорила единственный выезд.

Джон не стерпел, вывел Йоко из салона, крепко взял за руку, как самого любимого человека на свете, и нырнул в зеленые дворы. Можно или обойти пробку, или добраться до железнодорожного вокзала. Тут недалеко, судя по навигатору. Главное — не стоять на месте. Двигаться.

Краем глаза Джон заметил движение справа, повернулся — и в этот момент его оглушил сильнейший удар. Мир раздвоился, наполнился слезами. Боль вспыхнула во рту, метнулась в голову и шею. Джон понял, что теряет равновесие, и выставил перед собой руки. Но его подхватили, не дали упасть. Потом потащили куда-то. Ноги волочились по земле. Сквозь беруши Джон услышал женские крики. Сработала автосигнализация. Сил не было сопротивляться, потому что знакомая предательская усталость окутала внезапно все тело. Будто поджидала подходящего момента.

Его запихнули в салон машины, где жаркий воздух был наполнен запахами одеколона, кофе, чипсов. Чьи-то пальцы полезли в уши, выковыряли беруши. В голову водопадом хлынули звуки. Действительно, кто-то кричал: «Я сейчас полицию вызову!» Плакал ребенок. Возле Джона села Йоко, стала падать набок, но мужские руки взяли ее за плечи, выровняли. Третьим сзади сел мужчина в потертых джинсах. Хлопнули дверцы, автомобиль завелся и тронулся с места.

— Что происходит? — Джон попытался сесть, несмотря на головокружение и подступающую тошноту.

— Тише, тише, — ответил мужчина и надел на Джона дешевые пластиковые «муршалы».

Музыка была в его жизни всегда. Лет с шести точно.

Паша хорошо помнил момент, когда папа внес в его детскую комнату граммофон и ворох пластинок в разноцветных конвертах. Там были озвучки мультиков, детские песенки и целые аудиоспектакли вроде «Происшествий в стране Мульти-Пульти» или «Бременских музыкантов».

Паша, свесившись с кровати вниз головой, наблюдал, как папа подключает чудо-машину к розетке, проверяет подушечкой пальца иголку, ставит динамик, который использовался как верхняя крышка. И наконец в его руках появляется черная пластинка, разгоняющая солнечных зайчиков по комнате.

Первую секунду из динамика доносился только ровный, тихий скрип, потом вдруг заиграла песня, и Паша от неожиданности так испугался, что свалился с кровати и едва не свернул шею. Затылок потом болел неделю, и мама водила его на различные процедуры в поликлинику. Но это было неважно. Паша ни капли не жалел, что свалился, потому что в тот момент понял: он не может перестать слушать музыку.

Песня была из «Ну, погоди!», про Деда Мороза. А за ней шла еще одна, из другой серии. И потом третья. Потом папа перевернул пластинку. Оказывается, у нее была вторая сторона. И потом, потом, потом… Паша не расставался с музыкой много-много лет.

Граммофон и детские аудиоспектакли сменились кассетным магнитофоном и русским роком. Появился двухкассетник, и друзья в школе давали на запись альбомы зарубежных исполнителей. «Битлы» и Дэвид Боуи громыхали в стерео, их было прикольно слушать на полуторной скорости. Чуть позже кассеты отправились в коробку и на верхнюю полку шкафа, сменившись CD-дисками.

Как только появился первый плеер, куда можно было заливать мегабайты музыки, Паша почти перестал снимать наушники. Он как раз закончил университет и устроился на первую работу в магазине, консультантом. Болтать с покупателями можно было и под музыку — идеальное место.

Постепенно музыка перетекла из плеера в телефон, а потом и вовсе в облачные хранилища, в стриминг. Нескончаемая библиотека. У Паши были подборки на все случаи жизни. «В дорогу», «Любимое», «Для сна», «На работу», «Всратое», «Смеяться», «Танцевать», «Орать, когда никто не видит» и так далее. Он набивал лайками приложение, рыскал в поисках новых композиций, обожал классику (середина двадцатого века) и ждал очередной революции в мире музыки.

Революция свершилась, но не так, как Паша хотел. На пороге квартиры возник Войцех и перевернул жизнь с ног на голову.

Первые недели в Оркестре были тяжелыми. Ему вбивали в голову информацию: история появления треков, бесовские танцы Средневековья, пляски святого Витта, «дуделки», опасность прослушивания потоковой музыки и все остальное — несколько огромных лекций, которые требовалось выучить.

Без музыки наступала ломка, Паша мучился от тишины, не спал, искал возможность дотянуться до любимых треков: напевал сам или наигрывал пальцами на любой удобной поверхности. Когда показалось, что он сорвется, что не сможет находиться в Оркестре, Войцех принес кассетный плеер и коробку с кассетами.

— Пленка безвредна, — сказал он. — Пользуйся на здоровье.

И Паша стал пользоваться. Как человек, перешедший на безалкогольное пиво. Как наркоман, пьющий микстуру от кашля. Как курильщик со стажем, потягивающий безникотиновую электронную сигаретку. Но он знал, что это не навсегда.

Чего-то не хватало все эти годы.

И вот сейчас, кажется, да-да, именно в тот момент, когда из наушников заиграла музыка, Джон понял: все вернулось!

Нотки блуждающей мелодии просочились по бороздкам в ушных раковинах, глубже, за барабанные перепонки, в сознание. Угасшая ранее музыка возродилась вновь, и Джон задергался в танце, заелозил, взвивая руки над головой, притопывая, подпевая.

Трек состоял из всех любимых песен разом.

Моцарт, Шатунов, «Дип Перпл», «Нирвана» и много-много всего другого. Божественные, прекрасные, давно забытые. Пленочным кассетам было бесконечно далеко до цифрового качества. Будто Джон всю жизнь плескался на мелководье, а тут вдруг заплыл на глубину и нырнул. И оказалось, что глубина идеально ему подходит.

Он танцевал, не замечая никого и ничего. Наслаждался каждой нотой. Уходил в самую толщу музыкальной волны. Мир был прост, совсем прост. Только жизнь, музыка и танец.

Меломаны ведь не дураки. Они умели получать удовольствие.

В салоне автомобиля танцевали все, даже водитель. У каждого были дешевые наушники с болтающимися проводами. Йоко извивалась, гладя ладонями собственное лицо. Мужчина справа сцепил пальцы в замо́к и выделывал руками волну. Джону хотелось распахнуть дверь, выйти и танцевать на дороге, отправиться вместе с танцем туда, куда зовет мелодия.

Автомобиль притормозил, и Джон таки выскочил вместе с Йоко. Он приобнял ее за талию и закружил по пыльной дороге, забыв про духоту и палящее солнце. Мелодия проникла в его мышцы и суставы, пустила ростки через поры, заскользила по венам и артериям. Йоко положила голову ему на плечо, позволила вести танец шаг за шагом. Джон не мог остановиться. Его дыхание сделалось сбивчивым, в горле пересохло. Но он продолжал кружиться, не замечая ничего вокруг, подчиняясь песне.

Так и умирают люди. Умирают счастливыми.

Мужчина, сидевший рядом с Джоном в машине, подошел, пританцовывая, взял Йоко за локоть, подтянул к себе. Йоко не сопротивлялась, она была податливой и безвольной. В глубине души Джона вспыхнула ревность, похожая на резкое гитарное соло, но он не успел ничего сделать. Мужчина сорвал с него наушники и небрежно отбросил в сторону.

Разрушившаяся мелодия впилась в затылок и уши. Джон в ярости закричал, бросился на обидчика с кулаками, но мужчина оказался сильнее и ловчее. Шагнув в сторону, он заломил Джону руку, сделал подсечку, обхватил за шею сзади.

— Тише, тише. Тебе еще рано танцевать до смерти. Приходи в себя.

Дернувшись несколько раз, Джон понял, что держат его крепко, и затих. Мелодия в голове тоже затихала, возвращая трезвость мысли. Через пару минут Джона отпустили.

Мир, до этого сузившийся до внутреннего ощущения музыки, сейчас расширился вновь, и Джон впервые разглядел мужчину как следует. Тот походил на алкаша-сантехника из старых советских фильмов: невысокого роста, с седоватыми усами, красным лицом и носом-картошкой. Одет в джинсы и футболку, которая обтягивала большой пивной живот. Но главное — на безымянном пальце у мужчины было кольцо со скрипичным ключом. Признак участника Оркестра.

— Что тут происходит? — Слова выдавливались с трудом, как застывшая зубная паста из тюбика.

Мужчина улыбнулся. Он продолжал неторопливо пританцовывать, держа Йоко за талию.

— Происходит радость, — сказал он. — Мы ее нашли, нашу девочку. А ты поможешь нам найти ее младенца. Ты ведь знаешь, где он.

Джон потер виски. Вернулась боль, прогуливающаяся под черепной коробкой.

— Допустим. Но кто вы такие? И где мы?

Он огляделся и обнаружил, что автомобиль остановился на бездорожье. Слева тянулись заросшее поле и столбы электропередач, вдалеке были видны эстакада, промзона, трубы и многоэтажки. Справа — заборы и новенькие коттеджные дома за ними.

— Нам сюда, — сказал мужчина, показывая на ближайший коттедж.

Его словно услышали: в заборе распахнулась неприметная калитка, и на улицу вышла тучная женщина в халате бордового цвета. Она тоже пританцовывала, но как-то дергано, искусственно, будто пыталась справиться с нервным тиком.

— Идем, идем, — продолжал улыбаться мужчина. Губы его дрожали от напряжения. Джон понял, что за вежливостью скрывается едва сдерживаемая агрессия. Та самая, наполняющая глаза меломанов. Плохо контролируемая, инстинктивная.

Эта агрессия сидела и внутри него, Джон теперь знал. И от этого стало не по себе.

Он пошел к калитке. Пальцы рефлекторно шевелились, подчиняясь обрывкам блуждающего внутри головы трека.

— Проходи, — сказала женщина, дергая головой вверх и вниз. — Не вздумай выкаблучиваться, будет хуже.

— Ты, типа, у нас в заложниках, — сказал мужчина.

Только Йоко промолчала: она все еще танцевала, погруженная в себя. Ей не требовались даже наушники.

— Заложники нужны, чтобы их на кого-нибудь обменивать. А кому я нужен, интересно?

— Никому. Но ты ведь хочешь остаться в живых? Тогда заходи, и поговорим.

Джон пожал плечами. Выбора особо не было, да и не хотел он сейчас что-либо выбирать.

— Если у вас есть таблетки от головной боли, я готов на что угодно.

9

Это был типичный трехэтажный коттедж, обшитый белым сайдингом, с черепичной крышей. За забором — мангальная зона, открытый бассейн, газон с дорожками из белого камня, детская площадка. Такие коттеджи вокруг Петербурга вырастали как грибы для любителей отдохнуть вроде бы на природе, но чтобы и недалеко от города. За заборами со всех сторон стояли такие же коттеджи, по выходным наполняющиеся офисными сотрудниками всевозможных фирм. Караоке, шашлыки, секс — все, что может пожелать уставшая офисная душа.

С балконов и из окон на Джона смотрели люди. Все они танцевали или подергивались, но ни у кого не было черных глаз, да и татуировок Джон почти ни на ком не заметил. На газоне возле дома тоже танцевали. Их здесь было человек двадцать или даже больше.

Калитка закрылась, мужчина указал на крытую веранду, где стояли длинный стол и несколько лавочек, забитых людьми разных полов и возрастов. Они двигались асинхронно, отчего у Джона возникло ощущение, что он угодил в сумасшедший дом, где каждый пациент слышит собственные голоса и подчиняется только им.

Он прошел к веранде. Люди расступились, освобождая место. Лавочка была горячая от прямых лучей солнца. Джон сел, несколько женщин тут же встали за его спиной. Трое мужчин, каждому было до сорока, продолжили сидеть справа, едва отодвинувшись. Они дергали головами, выстукивали пальцами по столу всякие ритмы.

Йоко куда-то пропала, и Джон на мгновение встревожился. Мужчина, что ехал с ним в машине, сел напротив, сцепил пальцы в замо́к и представился:

— Антон Иванович Лопахин. Тридцать девять лет. В прошлой жизни курировал экскурсии по рекам и каналам Петербурга. Поймал блуждающий трек четыре года назад…

— Четыре года? — перебил Джон. — Невозможно. Как ты до сих пор жив в таком состоянии?

— Жив, разговариваю с тобой, не ношу наушники и почти без татуировок, — ответил Антон. — Впрочем, как видишь, я все еще не совсем здоров.

Уголки его губ дрожали, пальцы, даже крепко сцепленные между собой, двигались, как червячки в клубке, и то и дело оттопыривались. Антону явно требовались усилия, чтобы не пуститься в пляс прямо сейчас.

— Ты угодил в Оркестр. — Джон кивнул на перстень со скрипичным ключом. — Тебя очистили в Студии или что?

Антон посмотрел куда-то за спину Джона и сказал:

— Принесите человеку чая… Да, я угодил в Оркестр. Нет, меня не очистили. Ты почти наверняка не в курсе, чем занимаются в Студии и что делает Оркестр. Уверен, ни один продюсер не посвящал тебя в таинство создания настоящей музыки.

— Я слышал сотни теорий, — ответил Джон. — Расскажешь мне еще одну?

— Охотно. Ты видел меломанов после излечивания? Или, может, выздоровевших людей, которые работали в Оркестре? Ты общался с сотрудниками Студий? Собирал статистику по тем меломанам, которые не выжили?

— А они не выживают?

— Еще бы.

— И у тебя есть доказательная база? — ухмыльнулся Джон.

Антон тоже ухмыльнулся и поднял правую руку:

— Этот перстень я снял с участника Оркестра. Не знаю его имени. В Студиях есть такие здоровые штуки, похожие на барокамеры. В них укладывают меломанов, предварительно связав, закрывают крышку и выжимают из несчастных ростки мелодии, как сок из апельсина. На выходе у Оркестра появляется классная мелодия, хит, а от меломана остаются лишь кожа и немного костей. Так вот, участник Оркестра, который занимался выжимкой, схалтурил и не стал меня связывать. Он решил, что я, как все меломаны, достаточно истощен и не могу контролировать свое тело. Четыре года назад Оркестр еще не знал, что меломаны иногда — не просто овощи в наушниках. А я не был истощен, потому что за несколько дней до этого оказался здесь, в доме Целителя. Я соображал, что происходит, мог разговаривать, действовать. В общем, когда безымянный участник Оркестра хотел положить меня в барокамеру, я его обезвредил. Мы поменялись местами. В барокамере лежал он, и эта адская соковыжималка превратила его в груду костей. Мелодии никакой не получилось, само собой. Обычные люди не наполнены музыкой, хиты они не пишут. Но зато мне достались перстень и некоторая… гхм… доказательная база.

Он взмахнул рукой, не давая Джону вставить слово, и продолжил:

— Ты можешь не верить моим словам. И не обязан. Но после нашего разговора я свожу тебя к Целителю, и у тебя не останется вопросов. Ты сейчас в его доме. Все меломаны, танцующие перед ним, излечиваются. Ростки блуждающего трека высыхают, мы очищаемся от заразы и возвращаемся к жизни. Это долгий процесс. Видишь, люди вокруг находятся на разных стадиях очищения. Кто-то почти вылечился, кто-то пока еще продолжает танцевать, кому-то нужны наушники. Но главное — здесь мы снова живые, к нам вернулся разум.

— Целитель, ага. Ты хочешь сказать, Оркестр плохой, а какой-то Целитель — хороший. Я, типа, сотрудник Оркестра, до этого жил в незнании, а тут вдруг должен прозреть и перейти на вашу сторону?

— Ты уже на нашей стороне. Ты заражен. И если тебя не вылечить, обратишься в меломана и рано или поздно угодишь в Студию, а оттуда — прямиком в соковыжималку. Хорошая новость в том, что ты вряд ли будешь соображать к тому моменту. Плохая новость: твои останки соберут в пакет и утилизируют, а твои бывшие друзья-аранжировщики зачистят о тебе всю информацию. Пшик — и все. От безымянного меломана останется хитовая песенка, выжимка его соков, которую будет исполнять очередная грудастая девица из телевизора.

Джон посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали. Мелодия, словно почуяв, выпорхнула и забилась под черепной коробкой, как воробей.

— Допустим, — сказал он. — Но зачем ты мне все это рассказываешь? Я обладаю способностями или что-то в таком духе? Типа, спасу вас всех, как в кино? Избранный и все такое?

— Нет, конечно. Так получилось, что у тебя оказалась Йоко, жена нашего Целителя. Мы пришли за ней и ее ребенком. Совпадение. Или судьба, как угодно.

Антон сделал паузу, давая Джону переварить услышанное. Тот кивнул:

— Жена, ага. Круто.

— Целитель для нас — как святой Витт, знаешь легенду? В Средние века танцевальная болезнь овладевала целыми поселениями, и люди, чтобы излечиться, шли к статуе святого Витта и танцевали вокруг нее до изнеможения. Считалось, что статуя обладает удивительными свойствами, изгоняет бесов. Целитель делает то же самое. Меломану достаточно потанцевать возле него, чтобы почувствовать облегчение. Больше танцев — эффективнее лечение. Танцевальная терапия рассчитана на несколько недель, после чего к меломану возвращается разум. Долгое время Целитель был один, но потом появилась Йоко, и у нее тоже обнаружился дар. Она из меломанок, жила в Комарово, работала то ли кассиршей в «Пятерочке», то ли каким-то сотрудником склада. Не суть. Йоко занесло к Целителю, она излечилась и сама стала лечить людей. Мало того, она придала Целителю больше сил, и меломаны стали излечиваться быстрее и эффективнее. Ты бы видел это зрелище. Удивительно. Йоко и Целитель сидят на стульях в центре круга, а у их ног извиваются меломаны. Дайте миру шанс и все такое. Сначала они танцуют, как безумные, извиваются, ползают. Потом черный дым выходит из их глаз, танцы приобретают смысл. А потом — ты реально видишь, как эти люди прозревают. К ним возвращается сознание.

— А как меломаны оказываются у Целителя?

— Мы их привозим, — ответил Антон. — Ищем по городу, везем сюда и лечим. Если успеваем раньше ваших групп. Четыре года назад было легче. Оркестр еще не знал о Целителе, мы спокойно забирали десятки людей из клубов и дискотек. Теперь гораздо сложнее.

— Я работаю в Оркестре почти три года и ни разу о вас не слышал.

— Потому что у тебя, вестимо, нет доступа к секретной информации. Ты рядовой исполнитель. Кто же тебе сообщит о нас?

— А если бы мы встретились в одном месте? Пришли бы за одними и теми же меломанами?

— Вы бы приняли нас за зараженных и обезвредили. Так уже бывало. Ваши аранжировщики зачищают нашего брата без сожаления. Мачете, револьверы, дробовики, все что угодно.

Джон подумал о том, что если выберется из всего этого живым, то обязательно расспросит Войцеха. Тот знал многое, наверняка и про Целителя наслышан.

— И почему же вас до сих пор не поймали всех? Вы для нас как крысы, получается. Воруете и портите продукты.

— Продукты! — рассмеялся Антон. Его смех подхватили люди вокруг. Шелест голосов устремился от стола вглубь коттеджа, пронесся по поляне. — Речь о живых людях, уважаемый! Мы их лечим, а не воруем. Воруете и убиваете как раз вы!

— И все же? Почему?

— Мы постоянно перемещаемся. Конспирация, разные точки поселения, никогда не живем в Питере, только в области. Оркестр не всегда дотягивается до районов за пределами города. Бюрократия, коррупция, взятки. Иногда нас ловят. Но надо понимать, что Оркестру нет дела до вылечившихся, потому что из них нечего выжимать. Чистый коммерческий расчет. Только меломаны в самом соку. Мы нужны Оркестру для допросов. Они хотят поймать Целителя.

— И поймают.

— Возможно. Когда-нибудь. Оркестр — это крупная, хорошо организованная компания, спонсируемая государствами. Целитель — это крыса, как ты верно подметил. Крыс ловят, выкуривают, убивают. Именно поэтому нам так важна Йоко. Благодаря ей появилась надежда, что целителей может быть много.

— Хорошо, про Йоко я уяснил. Но что она делала в городе, если у вас тут такие шоколадные условия?

— Сбежала. К сожалению, даже Целитель не в силах был предугадать, как действует на меломанов беременность. Йоко была почти здоровой, когда узнала о том, что носит ребенка. Потом ее состояние резко ухудшилось, болезнь стала прогрессировать. В какой-то момент блуждающий трек подчинил ее себе, и Йоко сбежала. Оркестр нашел ее раньше нас, вызвал твою группу. Когда я приехал в квартиру, вас уже не было. Пришлось действовать второпях, раскрываться. Мы думали поймать вас на Лиговском, но все пошло наперекосяк. Ты сбежал с Йоко. Твоя группа воспользовалась неразберихой и тоже куда-то сбежала. Тебя мы нашли, а вот их…

— Как вы меня нашли? — резко спросил Джон.

— По зову Йоко. Ты позволил ей петь и, мало того, заразился сам. Каждый меломан улавливает звуковую волну, видит, как она дрожит, и может отследить путь до источника звука.

— Мелкий ваш, получается, не поет? Я тут слышал, что он обратил моих выживших парней в меломанов. И что? Вы не можете вычислить?

— А вот это и есть проблема… — нахмурился Антон. — Никто не знает, какой силой обладает новорожденный. Что он взял от Целителя, а что — от Йоко. Мы не слышим его пения и даже примерно не понимаем, что он может сделать.

— Поэтому ты мне все и рассказываешь. Я нужен, чтобы сказать тебе адрес, где укрывается моя группа.

Антон кивнул. Люди, обступившие стол, тоже единовременно кивнули. Наступила тишина, от которой по затылку Джона поползли мурашки. Меломанам вокруг ничего не стоило выпытать из него нужную информацию. Он точно не агент национальной безопасности, чтобы молчать под пытками.

— Тебе никто не сделает ничего плохого, — сказал Антон. — Пойдем. Отведу к Целителю, и ты сам примешь решение.

Джон поднялся на нетвердых ногах. В голове шумело то ли от подступающей болезни, то ли от обилия информации. Танцующие расступились, как дрожащие волны человеческого океана. Антон пошел куда-то за дом, мимо крыльца, и Джон последовал за ним. Из окон смотрели люди. Кто-то был в наушниках, кто-то без.

На заднем дворе посреди изумрудного газона был выложен круг из камней. В центре стояло два стула. На одном сидел старик, седой, но гладко выбритый. Лицо его покрылось темными пятнами, кожа на скулах и на лбу выглядела бледно-желтой. Глаза словно утопали в морщинах. На втором стуле сидела Йоко. Голову она положила старику на плечо, задрала лицо к солнцу и улыбалась, закрыв глаза. Одна нога была закинута на другую, вытянутые пальцы подрагивали в такт неслышимой музыке.

Вернее, музыка не была неслышимой. Джон уловил ее нотки внутри головы. Мелодия пустила корни в его мозгу и стремительно распространилась по всему телу. Руки поднялись над головой, изображая волну. Ноги стали выстукивать ритм на траве. Джон стал танцевать, не в силах сопротивляться.

Старик, увидев его, улыбнулся, поманил к себе. Джон ступил внутрь круга, упал на колени, потом на живот, лицом в траву, и принялся извиваться в танце, подчиняясь удивительной мелодии.

Музыка переворачивала его лицом к небу, швыряла вдоль границы круга. Музыка дрожала, кружила. Джон закрыл глаза. Он снова оказался в своей старой квартире, которая теперь почему-то пахла свежескошенной травой. Люстра болталась, задетая неосторожным движением. Джон по фамилии Баданов сидел сверху на жене и бил ее, бил кулаками, не глядя, не замечая, как она расцарапывает ему лицо в тщетной попытке сопротивления.

В ушах метался Игги Поп, призывая стать пассажиром. Баданов бил, пока костяшки не заболели. Жена обмякла, ее руки упали на пол. Всюду была кровь, и на губах тоже. Он потянулся за гитарной струной, которую давно припрятал внутри раскладного дивана.

Запах травы освежал. Хотелось вскочить и закружиться в танце по поляне.

Баданов обмотал шею жены струной и натянул, резко и сильно, вверх и в сторону. Он видел, как струна грубо рассекла кожу и утонула в струйках крови. Жена открыла глаза, наполненные яростью и страхом. Баданов улыбнулся, разглядывая ее изувеченное лицо.

Он всего лишь пассажир в этой песне законченной любви.

Запах травы.

Изо рта жены полезла свежая зеленая трава. Ростки поднимались вместе с кровью, выходившей толчками и растекающейся по щекам. Трава тянулась к желтому ламповому свету и начинала стремительно увядать. Она чернела, стебли съеживались и рассыпались в пепел.

Он всего лишь пассажир, соскочивший на безымянной станции.

— Ты любил ее? — спросил Игги Поп, расцарапывая голосом ушные раковины.

— Сильнее жизни.

— Тогда почему она лежит перед тобой, избитая и умирающая?

— Мы не могли быть вместе.

— Ты пробовал изменить что-то в своей жизни?

— Мы не могли быть вместе.

— Смерть — это не выход. Смерть — это переход. Ты променял одних бесов на других. Ад, который можно изменить, на ад, из которого нет выхода.

Игги Поп рассмеялся и снова запел, играя на окровавленной гитарной струне, глубоко впившейся в шею жены Баданова.

Запах травы.

Джон открыл глаза и понял, что плачет. Слезы текли по щекам, попадали на губы.

Он сидел у ног старика, обняв его колени, прислонившись лицом к потрепанным вельветовым штанам. Песня затихала, мелодия высыхала внутри головы. Джон физически ощущал, как рассыпаются безжизненные ростки заразы. Рассыпаются — и растворяются.

Сразу стало легче дышать и соображать.

Он плакал, вытряхивая из себя накопившуюся за много лет боль. Тело больше не танцевало, судороги не охватывали. И еще он понял, в чем сила Целителя. Тот возвращал к жизни. Не просто лечил, а именно возвращал. Навсегда.

Слезы иссякли, Джон нашел в себе силы подняться. Он осмотрелся и увидел, что за каменным кругом стоят люди. Кто-то танцевал, кто-то не двигался. Антон был тут, рядом. Йоко улыбалась. Целитель протягивал сухую желтоватую ладонь с длинными пальцами.

— Ты очистился, Баданов, — сказал он. — Теперь ты с нами.

10

Павел сел за руль сам. Старенький «шевроле» — один из десятка автомобилей, стоящих в гаражах коттеджных домов, — пропах сигаретным дымом и пластиком. Кондиционер не работал, поэтому Павел открыл все четыре окна.

— В моем родном городе перед поездкой говорили «бисимлях», то есть — на удачу! — сказал он, повернувшись к Антону, сидящему на пассажирском. — Не знаю, что это значит, но прикольно звучит.

Антон повторил, будто попробовал на вкус новое слово. Сидящие на заднем сиденье двое мужчин и Йоко тоже повторили.

Йоко. После общения с Целителем Павел ее не видел, но вот она пришла вместе с остальными, молча села на заднее сиденье, подобрав ноги, и уставилась в окно. В ее глазах больше не было черного дыма, губы не шевелились, разве что руки то и дело извивались вокруг головы, касались плеч и лица, будто жили своей жизнью и танцевали свой собственный танец. Ей явно стало лучше, но Павел до сих пор не услышал от Йоко ни единого слова.

Он завел мотор, и автомобиль тронулся с места.

Мысли в голове были радостные, свободные. Впервые за три года Павел вдруг понял, как надо жить. Невероятное чувство. Будто легкость во всем теле, которой раньше не было. Хотелось танцевать, петь, взлететь к небесам.

Он уже решил, что будет делать дальше, когда поможет Целителю. Изгонит из себя бесов, это в первую очередь. Потом снимет со счетов все накопления, купит машину и умчит куда-нибудь во Владивосток, кочевником-одиночкой, чтобы никто никогда не командовал и не управлял им, не засорял его голову ненужными мыслями. Он хотел как можно дольше продержаться в этом новом состоянии, не нарушить его. Пока не знал как — но очень хотел.

Павел включил радио, нашел любимую волну и бо́льшую часть дороги подпевал знакомым исполнителям. По радио блуждающие треки не передавались.

— А наш Целитель знает, что такое блуждающий трек? — спросил Павел, когда они въехали в город со стороны бывшего завода «Ниссан». — Откуда это все взялось?

— Ничего нового. Бесы всегда старались проникнуть в человеческую душу, придумывая грехи и соблазны. Музыка — это ведь тоже соблазн. Она меняет реальность внутри человека, подменяет образы и мысли. Музыка отлично цепляет душу крючками и сквозь шрамы легко проникает внутрь. Вот бесы и пользовались. Все эти танцы одержимых на самом деле и есть бесовские пляски. И тогда, и сейчас. Наивно думать, что бесам недоступны новейшие технологии. Они тоже прекрасно умеют пользоваться стриминговыми сервисами, потоковыми видео и так далее. Блуждающий трек — это только один из инструментов.

— А какие еще?

— Электронные сигареты, — ухмыльнулся Антон. — Я шучу. Но в целом любой наркотик — от беса. Не нужно забывать.

Павел решил, что точно теперь ничего не забудет. Мозги работали как заведенные.

Через Парашютную они доехали до нужного микрорайона за двадцать минут. Павел припарковался у парадного, показал на плотно зашторенные окна на восьмом этаже.

— Они там, если никуда не ушли. Но я сомневаюсь. Пол наверняка ждет или меня, или кого-нибудь еще из Оркестра. Не знаю, что с ним сотворил ваш малец.

— Мы тоже не знаем, — ответил Антон, поглаживая бороду. — Пойдешь с нами?

— Безусловно.

— Хорошо. Йоко держим на расстоянии, она не должна подвергаться опасности. То же самое с ребенком: главное, чтобы с ним все было в порядке.

На улице началась жара. Павел расстегнул рубашку на груди. Пока шли к парадному, он проверил телефон, который до этого держал на беззвучном. Много пропущенных от Войцеха и Пола, несколько сообщений с неизвестных номеров. От Павла требовали «доложить обстановку», «сообщить, что происходит», «не выключать телефон», «явиться в ближайшую Студию», «немедленно перезвонить» и много чего еще в этаком командно-приказном тоне. Пару дней назад на Павла бы это подействовало, он бы обеспокоился и сразу же перезвонил, но сейчас — нет. Телефон полетел в мусорный бак возле крыльца. Павел нырнул в прохладу парадного и пропустил остальных, придержав дверь.

Антон и двое мужчин были безоружны, и Павел мимолетом подумал, что это может быть небезопасно. Мало ли кто может поджидать в квартире, помимо Пола. Да и сам Пол — далеко не образец дружелюбия.

— Парни, первым зайду я, — предложил Павел, когда они поднялись и остановились перед дверью. — Возможно, удастся договориться. Пол меня знает, а вас нет.

Страха не было. Как и других эмоций, кроме радости от исцеления.

Павел провернул ключ, распахнул дверь и шагнул в полутемный коридор. Он сразу же увидел россыпь осколков на полу, разбросанную одежду. Из кухни играла музыка, что-то из нового, молодежного. В коридоре пахло застоялой водой, будто в квартире недавно прорвало трубу.

— Пол! — позвал Павел, шагнув внутрь. Жестом показал остальным оставаться на лестничном пролете. — Пол, я приехал за тобой и ребенком! Ты здесь? Ты в порядке?

Он сделал еще один шаг и увидел справа, на пороге в гостиную, лежащего человека. Наверняка это был один из хард-рокеров. Он скрючился на боку, прижав руки к голове и поджав ноги. Под человеком расплылось и успело подсохнуть кровавое пятно. Лица Павел не видел, но догадывался, что Пол не зря тренировался в тире.

— Пол, это я!

Дверь в кухню была закрыта, но сквозь матовое стекло Павел увидел темный силуэт, двигающийся в такт мелодии.

Павел заглянул через порог в гостиную. Еще три трупа были раскиданы как кегли. Один на кровати, второй в кресле, третий у двери на балкон. Плоский телевизор, висящий до этого на стене, теперь упал левой стороной, уткнувшись углом в пол. Книжные полки тоже были сорваны и опрокинуты.

Скрипнула кухонная дверь, и Павел резко повернулся. На пороге стоял Пол в одних трусах и носках, вспотевший, взъерошенный, окровавленный. В левой руке он держал револьвер. Пританцовывал на месте. Улыбался.

— Ты привез маму? — спросил Пол. — Очень хочется кушать. И отдохнуть. Знаешь, это ужасное состояние, когда беспомощен, не можешь сам передвигаться, находить еду, воду, разговаривать. Отвратительно!

Голос Пола ломался, как у подростка.

— Мама здесь, — ответил Павел. — У лифта ждет. Я могу отнести тебя к ней, ты где?

— Я перед тобой, дурак, — хихикнул Пол, танцуя на одной ноге. — Мы единое целое теперь. Мне же нужно было как-то питаться, чтобы не сдохнуть!

— Такой маленький, а уже грубишь! Что скажет мама?

Подергивающимися движениями, будто кто-то управлял им невидимыми нитями, Пол направил револьвер на Павла.

— А мы ей не будем рассказывать. Это я сейчас очень капризный, потому что пришлось выкручиваться, выживать. А как только поем, высплюсь, получу родительской любви и заботы, сразу стану добрым.

— Кто ты такой?

— Я настоящий святой, — ответил Пол, не двигая губами. — Тот, которого забыли. Потеряли в пространствах, среди сирен, бесов, пустых коридоров. Но я нашел способ вернуться. Теперь меня нужно выходить, вырастить, поклоняться мне и излечиваться. Понял?

— Не очень, — признался Павел. — Но мне нужно отнести младенца к его матери. Дашь мне его?

Несколько секунд Пол держал Павла на мушке, потом опустил револьвер и как будто слегка расслабился. Танцевальные движения стали плавными, неторопливыми.

— Ты ведь очистился, да? — спросил Пол. — Вернул себе настоящее имя? Как тебя зовут на самом деле?

— Павел, Паша.

— А меня Женя. — Пол пожал потными плечами. — Оркестр удачно устроился: они набирают группы из маргиналов, убийц, насильников. Из тех, кто хочет забыть свое прошлое, сменить имя и раствориться в обществе. Мы верные солдаты новой музыки. Потому что нам некуда отступать. У меня за спиной шесть смертей, все — мои кореша из охотничьего клуба. Неплохие парни, но каждого из них мне хотелось завалить по правилам охоты. Я уезжал с ними в Карелию, там обезоруживал, раздевал и отправлял в лес. А сам охотился за ними. Все по-честному, как в старом фильме с Ван Даммом. Если бы они успели добраться до людей, позвать на помощь, я бы их отпустил. Но они не успевали. Завалил каждого… — Пол улыбнулся. — Ни о чем не жалею. Я бы с удовольствием остался в Оркестре и дальше. Но я теперь тоже очищен силой и волею святого. Дыра в душе размером с бездну… Вот куда ты пойдешь, когда все закончится?

— Уеду подальше от Питера.

— Оркестр тебя все равно найдет, даже очищенного.

— Пусть попробует. Тоже своего рода охота.

— Верно говоришь.

Пол посторонился, и Павел зашел в кухню, кроша подошвами многочисленные осколки стекла. На столешнице, между микроволновой печью и чайником, лежал младенец, завернутый в простыню. Наружу торчали только лысая головка и ручки. Младенец повернул к Павлу сморщенное розовое личико. Глаза его были подернуты дымкой. Младенец сказал, тоже не раскрывая рта:

— Отнеси к маме. Отнеси к маме. Очень хочу есть. Отнеси.

Павел взял его на руки, почувствовав резкий запах дерьма, пота, грязи. Посмотрел на Пола, застывшего в проходе.

— Ты пойдешь с нами?

— Мне не нужно, — ответил Пол. — Я как будто заново родился.

— Это люди умеют прятаться от Оркестра. С ними ты почти в безопасности.

— Ага. Но я знаю более надежное место. — Пол приподнял револьвер и стал пританцовывать под Инстасамку, поющую из колонки на столе. Как мог. — Крутая бизнес-идея, Паша. Джордж рассказал как-то. Дарю на прощание. Комнаты для суицида. Там должно быть стерильно, а стены обиваются материалом, который легко чистится. Есть набор суицидника: пистолет, таблетки, что-нибудь еще в этом духе. Мягкая музыка, хорошее теплое освещение. Можно записаться через портал, прийти в назначенное место и самоубиться. Все на контроле, есть учет, не грязно, не позорно. Тебя хоронят, комнатку быстро отмывают. А? Это же лучше, чем отмывать кровь с тротуара перед домом или в такой вот квартире.

— Лучше, когда ты живой, — ответил Павел. Младенец недовольно заворочался на руках, и он заторопился. — Как знаешь, в общем. Был рад узнать твое имя.

Что-то еще он хотел сказать напоследок, но не придумал и вышел из кухни, потом из квартиры по бесконечно длинному коридору. Антон и остальные ждали его возле лифта. Павел отдал младенца Йоко. Она схватила его, прижала к себе, склонила голову и принялась ворковать что-то неразборчивое, мелодичное.

— Едем обратно, — сказал Павел. — Тут больше ловить нечего. Из Оркестра могут нагрянуть.

Он вдавил кнопку лифта и ждал, пока откроются двери. Неосознанно, напряженно прислушивался к звукам из квартиры за спиной, дверь в которую не закрыл. Выстрела не прозвучало. Попсовая музыка заполняла лестничный пролет.

Все вошли в лифт, который спускался так долго, что Павел невольно решил, будто они просто зависли в воздухе. Йоко гладила младенца, который возился в пеленках и тоже гладил ладошками ее лицо.

Потом лифт резко остановился. Передумал застывать в воздухе. Дверцы распахнулись, и Павел увидел в мутном, пыльном свете лампы Войцеха. Тот стоял возле почтовых ящиков, поглаживая аккуратную седую бородку. Одет, как всегда, безупречно. Павел так одеваться не умел. Перстень со скрипичным ключом на безымянном пальце поблескивал в такт движениям.

Павел почувствовал, как ясность ума стремительно рассасывается, словно таблетка аспирина в воде. Мозг мгновенно наполнился воспоминаниями: бумажная пыль в кабинете, скрипучая деревянная форточка, бесконечные чашки с чаем за разговорами, а потом — просторный кабинет, где в темноте сидели продюсеры, лиц которых он не видел. И всюду Войцех, старый сварщик из Ярославля, работающий в Оркестре пару десятков лет. Болтливый, участливый, помогающий. С мачете за поясом.

— Не надо, не надо, — взмахнул рукой Войцех, стоило Антону и двум мужчинам шагнуть в его сторону. — Вы мне пока безразличны. Идите, будьте любезны. Не нужно устраивать кровавую вакханалию, людей напугаем. Мне нужен только Пал Васильевич. Только он.

— Позволь нам самим решать, — сказала вдруг Йоко, не двигая губами. Голос был старческий, глухой.

Войцех вздрогнул и натянуто улыбнулся, с осторожностью. Павел увидел, как его левая рука мягко ушла за спину.

— Тут у нас глас пророка нарисовался? Истинный Композитор пришел в наш мир, чтобы выдавать себя за святого? — спросил Войцех. — Поверь, святоша, я опытная канцелярская крыса. Мне ведомо, что ты еще мал и слаб, и я могу запросто проверить, хватит ли у меня сил, чтобы лишить тебя ручек и ножек.

Кровавая вакханалия могла наступить в следующую минуту. Павел не сомневался, что Войцех ее устроит. И что тогда? Несколько нелепых и ненужных смертей.

— Я пойду с ним, — сказал он. — А вы уезжайте как можно быстрее, не ждите. Войцех… как старого друга прошу, не нужно преследовать сейчас. Вы их потом найдете, если захотите.

— Вы… — Войцех ухмыльнулся, но руку из-за спины не убрал. — Быстро ты сломал идеалы, Пал Васильевич. А я тебе доверял. Ты так круто прошел все тесты… Пусть идут, к черту. Мне не интересно. Пока святоша вырастет и заголосит на весь мир, я сдохну от старости. Этим уже другие будут заниматься. А с тобой у меня личное.

Павел посмотрел на Йоко и остальных, коротко кивнул.

— Идите. У нас, как видите, личное.

Войцех посторонился, пропуская выходящих на улицу. Антон открыл входную дверь, и темные фигурки людей утонули в летнем свете Петербурга. Потом дверь захлопнулась, и снова стало привычно, сумрачно.

— Что же ты натворил, друг, — пробормотал Войцех, помолчав несколько минут. — Такие планы на тебя были.

— Не понимаю, о чем ты. Я выполнял приказ продюсеров, пытался доставить девушку и ее ребенка в одну из Студий. Разве есть моя вина в том, что она запустила мне в голову блуждающий трек, младенец оказался каким-то новым святым, а чувак, называющий себя Целителем, очистил меня от заразы и вправил мозги?

— Пал Васильевич, ты крутой исполнитель, спору нет. Отлично знаешь инструкции, придерживаешься директив. Но теперь ты убежден, что мы в Оркестре творим зло. — Войцех все еще держал руку за спиной. — А это не так. Тебе не вправили мозги, а запихнули вместо блуждающего трека другую песенку. Про хороших оппозиционеров и плохих капиталистов. Знакомая. Я немало таких переслушал за свою жизнь.

Павел развел руками:

— Ну тогда у тебя есть шанс вылечить меня и от этой заразы, да? Показать, как работают Студии, показать меломанов, которых вы очистили и отпустили. Ничего сложного. Переубедишь меня, и я вернусь к работе, соберу новую команду. А то моя немного поредела.

Они стояли друг напротив друга в темном подъезде, и Павел подумал, что вся его жизнь — такой вот подъезд, душный, полутемный, тесный, сквозь который проходят за день десятки людей, давно не замечающих ни почтовых ящиков, ни обрывков газет и рекламных листов на полу, ни облупившейся краски на батареях, ни вздувшейся штукатурки. Не жизнь, а буферная зона для других людей.

Потом Войцех как будто расслабился, убрал руку из-за спины и вытащил из кармана брюк кассетный плеер с проводными каплями-наушниками.

— Держи. Классный альбом одного нового рэпера. Я рэп не очень люблю, но тут мелодии хорошие, за душу берут, черти. И сходим в Студию, все тебе покажу. Тут метров пятьсот через сквер.

Павел взял плеер, кажущийся слишком легким, игрушечным, но наушники не вставил, убрал все в задний карман.

— На досуге послушаю.

Они выходили из парадного, когда раздался выстрел. Звук этот пронзил многоэтажку сверху вниз, задрожали стекла, захлопали двери. Войцех не обернулся, торопливо спускаясь по ступенькам. Павел тоже.

Студия находилась сразу за сквером, на первом этаже кирпичного пятиэтажного дома. Вывеска над стеклянной дверью гласила: «Клиника репродуктивного и ментального здоровья». Этих клиник по городу было штук двадцать, в каждом районе, особенно на севере. Конечно, никто там никого не лечил и здоровьем не занимался. На фейковом сайте нельзя было оставить предварительную запись в связи с плотным графиком и постоянным «наплывом клиентов», прийти просто так на прием тоже не получилось бы: в фойе встречала вежливая женщина в белом халате, обязательно ярко напомаженная и с желтоватыми волосами, которая с грустью сообщала, что два врача в отпуске, а у третьего записи по горлышко на два месяца вперед.

Впрочем, подумал Павел, название у сети клиник было такое, что обычный человек не сразу и сообразит, зачем туда идти.

Завидев вошедших, женщина в белом халате приподнялась со своего стула, но потом тут же села обратно, мило улыбаясь.

— У нас резерв на шестой операционный, — сказал Войцех, поглаживая бородку привычным жестом. — Все готово?

— Да-да, конечно. Бахилки надевайте и проходите.

В фойе гудел кондиционер. На стойке регистрации стояла прозрачная миска с карамельками, и Павел рефлекторно прихватил горсть.

— Откуда берется хорошая музыка? — спросил Войцех, когда они надели бахилы и пошли по пустому и светлому коридору мимо однотипных дверей без табличек.

— Из головы. Из эмоций. Из пережитого опыта. — Павел пожал плечами. — Или просто физика.

— Музыка — это звук, извлекаемый струнами души. Поэтому бесы вселяются в людей, чтобы играть ими, наслаждаться. Каждый бесеныш — это музыкант, выбравший идеальный инструмент. Мы для беса — как гитара. Он бренчит струнами души, а мы реагируем, резонируем, танцуем, не в силах сдерживаться. Некоторые, назовем их композиторами, умеют ладить со своими бесами, они переносят звук из души наружу, передают другим инструментам. Так рождается музыка, которую можно записать и послушать. Все наши Бахи, Моцарты, Боно, Маккартни и так далее — одержимые бесами, но сильные душой. Кто-то не справляется и стреляет себе в голову или закидывается наркотиками. Кто-то просто танцует. Кто-то заглушает в себе музыку и навсегда остается в тишине.

Мужчины остановились возле лакированной двери серого цвета. Войцех открыл ее, пригласил Павла внутрь. Они оказались в небольшом кабинете, похожем на операционную комнату: в центре стояла больничная койка, укрытая белой простыней, по бокам — широкие круглые лампы, за столом у стены сидели два человека в белых халатах, медицинских масках и перчатках. Войцех поприветствовал их коротким кивком.

— А есть еще такие люди, — сказал он, обращаясь к Павлу, — которые ловят блуждающий трек, заражаются и начинают генерировать музыку души. Настоящую, пронзительную музыку. Хиты, как сейчас их называют. Но они не делятся этой музыкой, потому что не могут с ней совладать. Бесовский дар слишком силен. Эти люди надевают наушники и танцуют под собственную музыку дни и ночи, пока не умрут.

— Меломаны.

— Совершенно верно. Одержимые бесами. В темные времена их сжигали пачками или просто изолировали. Иногда бесов пытались изгнать при помощи молитв и экзорцистов, но это не самый действенный способ. Обычно люди умирали от того, что бес рвал струны души под воздействием молитв и раскаленных щипцов. Знаешь, что худшее в этой истории?

Войцех закрыл за Павлом дверь и провернул замок. Вытащил из-за пояса мачете. Двое в масках поднялись со стульев. Один держал в руках смирительную рубашку с непропорционально длинными рукавами, второй — рулон строительного скотча.

— Худшее то, что наши религиозные предки понятия не имели, что таким образом уничтожают мелодии. Умер человек — умерла музыка. Изгнали беса — лишили человечество очередного гениального произведения. Величайшее открытие современности — это Оркестр. Продюсеры научились извлекать музыку, понимаешь? Извлекать, обрабатывать, записывать и распространять. Именно благодаря Оркестру человечество знает огромное количество шикарных музыкальных композиций.

— То есть вы все же убиваете меломанов, — сказал Павел. — А я уже на краткий миг подумал, что ты меня переубедишь.

— Мы забираем у них мелодии, — ответил Войцех, поигрывая мачете. — Выжимаем досуха, до последней ноты. Да, технология не совершенна, люди часто умирают. Но мы и не можем их отпускать, пойми. Если в мире станет слишком много людей, рассказывающих про Оркестр, то люди начнут в него верить. В интернете и так полно конспирологических теорий, а страничку на «Вики» нам приходится чистить чуть ли не раз в квартал.

— Я тоже умру? — прямо спросил Павел.

— Нет. Мне бы не хотелось. Ты отличный мужик, Пал Васильевич. Просто тебе не повезло, получается. Я сначала разозлился, когда узнал, что ты раскидал людей на Лиговском и сбежал с той девчушкой. Потом мне стало грустно, потому что ты исполнительный, интересный, мог продвинуться еще выше. Потом я разочаровался, потому что ты слишком быстро поверил в Целителя. Многие из наших, из групп, не верят и сопротивляются. А ты как-то…

— Он меня очистил. Знаешь, я много лет жил с чувством вины из-за смерти жены. Ты ведь помнишь, ты пришел за мной. Ты за каждым приходишь, кто готов стереть прошлое. Давишь на вину, заставляешь человека ломать себя, чтобы поверить в великую идею Оркестра и опасность меломанов. Но Целитель дал мне понять, что, даже если я виновен, даже если на моих руках кровь, я еще могу все исправить. Это как с верой, понимаешь? Не нужно заталкивать вину в глубь души, а нужно покаяться.

Войцех слушал, едва улыбаясь. Когда Павел замолчал, он сказал:

— Что ж, вот теперь у тебя и будет много времени, чтобы покаяться. Считай, твоя жизнь — это мой подарок. Ну или наказание. Как обернется.

Павел бросился на Войцеха, целясь кулаком в челюсть. Музыка внутри его головы вспыхнула ярким переливом струнных. Войцех увернулся, ударил рукоятью мачете слева, в скулу, и Павел почувствовал резкую боль, от которой вспыхнуло в глазах.

Подоспели санитары, повалили на пол, заломили руки.

— Пустите, суки! — захрипел Павел. — Оставьте меня! Я вам ничего не сделал! Я тебе ничего не сделал!

— И это самое грустное, — ответил Войцех. — Блин, мне действительно жаль тебя терять.

11

В новостных пабликах эту новость мусолили почти неделю.

Три года назад на юге Петербурга было совершено жестокое убийство: молодую женщину задушили гитарной струной, после чего усадили на балконе, поставили рядом колонку и включили «волну» — подбор случайной музыки из интернета. Мертвая женщина сидела таким образом несколько часов. На громкую музыку жаловались соседи, а прохожие снимали видео и рассылали друзьям. Потом кто-то заметил два конца струны, торчащие из женских волос, и вызвал МЧС.

В убийстве подозревали мужа, Павла Баданова, который в ту же ночь бесследно исчез.

И вот через три года его нашли в микрорайоне на севере города. Баданов спал на лавочке на детской площадке, в наушниках и с кассетным плеером в руке. Сначала вызвали охрану двора, которая не смогла разбудить спящего. Потом приехал наряд полиции, Баданова растолкали и отвезли в отделение, чтобы установить личность. Там-то все и раскрылось.

Почти сразу всплыли десятки видео мертвой женщины, множество обрывков новостей, где якобы видели Баданова, передвигающегося по городу. Нашлись свидетели, которые опознали его в связи с громким самоубийством неподалеку: мужчина вышиб себе мозги из револьвера, предварительно выйдя на лестничный пролет. Соседка, в это время открывшая дверь квартиры, мгновенно умерла от сердечного приступа.

В общем, завертелось.

В памяти у Павла появился черный провал. Как и в душе.

Две бездонные дыры.

Первая: Павел не помнил, что делал три года. Воспоминания обрывались на моменте, когда он бросился на жену с кулаками.

Вторая: странная пустота внутри, будто раньше там что-то было, чуть ниже сердца, а теперь нет. Павел постоянно прислушивался к себе, ощупывал, искал и не находил. Спасала только музыка из кассетного плеера. Какой-то рэпер читал о пустоте улиц, о жажде творчества и лиминальных пространствах, в которые убегают обычные люди, спасаясь от бытовых проблем.

Каждую свободную минуту Павел надевал наушники и крутил девяностоминутную кассету по кругу. Потом плеер и наушники забрали, и Павел стал беспокойным и нервным. Он мало спал, мало ел, молчал и погружался в тревожное самокопание, разыскивая в темноте души звуки, которые там должны были быть, но пропали.

Судебный процесс Павел запомнил смутно. Все время хотел нацепить наушники, вдавить кнопку плеера. То и дело дотрагивался до ушей кончиками пальцев, пытался нащупать в ушных раковинах звуковые дорожки для невидимой иглы, но не находил, грыз ногти, нервничал.

Одолела бессонница. Стоило закрыть глаза, как из темноты тут же выходила мертвая жена с петлей на шее. На ней были надеты дурацкие наушники с серебристой надписью «Murshall». Жена танцевала, поглаживая живот и касаясь пальцами струны.

Уже в суде Павел узнал, что жена была беременна, на третьем месяце.

Его определили в колонию, в камеру на восьмерых заключенных. Бо́льшую часть дня Павел безучастно ходил кругами, щупая уши, пританцовывая не в такт и невпопад. Музыки в душе не было, не удавалось ничего обнаружить. Он почти не спал, а когда проваливался в тревожную дрему, видел яркие сны, в которых охотился на танцующих людей, ломал наушники, гитары, другие инструменты. Ему как будто ненавистны были музыка и все, что с ней связано.

Павлу вернули кассетный плеер и наушники. Он закрутил кассету с рэпом до дыр, вслушиваясь в каждую ноту, в надежде услышать что-то, что тронет его душу. Соседи по камере подсовывали другие кассеты — то ли из любопытства, то ли из жалости. Он слушал их все с таким же отчаянным вниманием.

Павел по-прежнему не помнил, что делал и чем занимался три года, но что-то возвращалось, что-то выплывало из глубин подсознания.

Например, поедая пресный завтрак, он увидел себя, сидящего на какой-то кухне с чашкой кофе, пялящегося в окно. За окном росли сверкающие многоэтажки, гуляли люди, парковались автомобили. На столе лежал планшет, а на нем замер бегунок трека в музыкальной программе. Образ рассыпался, не оставив деталей.

В другой раз Павел вспомнил пыльный кабинет и множество папок и бумаг, которые лежали на столах и многочисленных навесных полках. Он как будто находился в центре пыли и бумаги. Вокруг неслышные тени щелкали пишущими машинками, скрипели ручками, переставляли скоросшиватели с одного места на другое. Должно быть, Павел где-то подрабатывал.

На седьмой год заключения он проснулся вдруг среди ночи с четкой и прозрачной, как стекло, мыслью: все дело в блуждающих треках. Но что это такое — Павел не знал. За хорошее поведение ему разрешали заходить в интернет четыре раза в месяц, и все отведенное время он потратил на поиск информации. Нашлись куцые истории в пабликах с мистическими рассказами или теориями заговоров различной степени бредовости. Больше ничего.

Тогда Павел стал искать блуждающий трек среди аудиокассет, которые появлялись у него регулярно. Он переслушал десятки, сотни песен. Разобрал мелодии, голоса, интонации, тексты. Слушал, слушал и понимал, что наполняется музыкой, как воздушный шарик — воздухом.

В какой-то момент он стал вспоминать прошлое, с той секунды, когда раздался звонок в дверь и на пороге объявился Войцех, приятный старик с бархатным голосом. Воспоминания были облачены в музыку. Как будто Павел смотрел документальный мюзикл, где без мелодии за кадром, без танцев и песен невозможно было двигать сюжет. Он танцевал и сам, с закрытыми глазами, восстанавливая по минутам забытую жизнь.

К моменту освобождения, то есть через тринадцать лет, Павел вспомнил все. У него было достаточно времени, чтобы сомневаться, поверить, отвергнуть, поверить вновь. Он ни с кем не делился знаниями, держал при себе, чтобы не сойти за сумасшедшего. Даже если он и был безумцем, то только для себя, а не для окружающих.

Потом его вызвали, дали подписать тонну бумаг, вернули старые вещи: пластиковый телефон, помятую рубашку, от которой пахло влагой, стоптанные коричневые ботинки. Дежурный протянул две аудиокассеты.

— Это тебе просили передать перед освобождением, — сказал он.

— Кто просил?

— Женщина. Она эти кассеты для тебя таскала раз в квартал. Милая такая, с большими наушниками и вся в татуировках. Одна из поклонниц.

— Поклонниц?

— Ага. У тебя много поклонниц появилось после процесса. Психов почему-то любят.

Павел взял кассеты, понимая, кто их передал и зачем. Это Йоко. Все тринадцать лет она и Целитель поддерживали Павла, не давая ему провалиться в пустоту.

Он вышел на улицу. Была осень, деревья по сторонам дороги набухли от пожелтевших листьев. Мелкий дождь непривычно коснулся лица. Павел вставил одну из кассет в плеер, включил.

Вместо музыки он услышал голос Йоко. Впервые. Удивился тому, что голос был ему знаком. Будто пришедший из снов и мыслей. Сотканный из мелодий. Йоко говорила неторопливо. У Целителей все в порядке, они скрываются и лечат меломанов. Ребенок растет и набирается сил. Совсем скоро они смогут не прятаться, потому что Оркестру нечего противопоставить новому святому. Миром станет править хорошая музыка, а все бесы и их прислужники — к которым, безусловно, относились члены Оркестра — отправятся туда, куда им и положено.

Павел слушал ее голос, бредя по тротуару неизвестно куда. Он не знал города, в котором находился, и пока даже не понимал, как добраться до Петербурга.

Он хотел увидеть Йоко и Целителя. Хотел к ним. Но голос из плеера сказал, что Павел не сможет их найти, потому что Войцех вытащил из него все струны. Душа Павла пуста буквально, в ней никогда больше не будет музыки. Только иллюзия, которая и поддерживает жизнь.

Возможно, Павел и сам догадывался.

В городке был автовокзал. Павел купил билет до Москвы и проспал, сидя у окна, семь недолгих часов. Пошел ливень, и Павел промок, пока добрался до Ленинградского вокзала. Он сидел в зале ожидания, раз за разом слушая голос Йоко, и все чаще возвращался мыслями к Войцеху.

Знал ли Войцех, что Павел все вспомнил? Наблюдал ли за ним все эти годы? Жив ли он вообще?

Он думал о Войцехе, пока ехал в ночном плацкарте в Петербург.

Думал, когда вышел на Московском вокзале и отправился в торговый центр за одеждой и едой.

Думал, когда вернулся в старую квартиру, проверил ключи и понял, что дверь открылась и из темноты коридора на него смотрят воспоминания пятнадцатилетней давности.

Павел знал любимые места Войцеха. Они часто встречались после работы, пили пиво или настойки. Еще Войцех любил посещать Мариинку и небольшие полулюбительские театры, разбросанные по центру. В конце концов Павел вспомнил даже канцелярию Оркестра, в которой работал, — здание возле Елагина парка со стороны Крестовского. Найти Войцеха будет несложно.

Вот только что он с ним сделает, когда найдет? Выбьет правду? Отвезет к Целителю? Убьет?

И что это в итоге ему даст? Заполнится ли пустота в душе? Появится ли дым в глазах? Скорее всего, нет. А что еще хуже, Павел до сих пор не был уверен, что вообще найдет Войцеха, что этот человек существует. Потому что реальность была здесь, в квартире, оставленной им пятнадцать лет назад. А Оркестр, Пол, Войцех, Йоко и все остальные — только воспоминания в его голове, и ничего больше.

Надо бы проверить, но потом. Когда-нибудь. Возможно.

Он прошел по комнатам, заглянул в кухню, остановился в центре гостиной, разглядывая распахнутую дверь на балкон. Там все еще стоял старый лакированный стул, покрывшийся зеленой пленкой мха. Павел вспомнил, как кружился в танце с мертвой женой, — это было нелегко, но он справился. Тогда музыка играла в его душе так ярко, что хотелось летать. Теперь было смертельно пусто, хоть удавись гитарной струной.

Павел снял наушники, разделся и попробовал станцевать вновь. Вышло глупо и нелепо.

Он расплакался и больше не танцевал никогда.

В бронзе. Интерлюдия

Церковь, темный кирпич, ангелы, ставшие родными за эти месяцы. Небожитель, парящий слева от фронтона, был самым грозным, он немо отчитывал прохожих и тщился выковырять свое атлетическое тело из стены, покарать за праздность, нести божий гнев расслабленному предвечернему городу.

Часы на ратуше пробили пять. Слава вертел головой, он был сегодня слишком подвижен для скульптуры, высматривал странного католического священника, читающего по-русски странные и страшные истории. Интересно, как зовут автора? Или авторы разные? Славу очаровывала мысль, что священник читает для него одного, скрашивает время скучающей статуе. Туристы не обращали на декламирующего прозу падре никакого внимания.

Когда-то Слава играл в студенческом театре. Был даже не третьестепенным героем, а логическим продолжением декораций. Подружка говорила: ты добьешься, ты терпеливый. Эта подружка морила его во френдзоне. Однажды, осмелев, он заявился в женскую общагу. Ждал, хотел устроить сюрприз. Услышав голоса, хрипловатый смех, испугался, юркнул за шкаф. И простоял там, пока скрипел диван, пока подружка охала под любовником и шептала непристойности.

Как кретин, как истукан.

Слава распахнул глаза, морщась от неприятных воспоминаний. Он увидел священника, устроившегося на лавочке с книгой, и на душе посветлело. Священник, как обычно не глядя на слушателя, полистал книгу и стал читать.

Максим Кабир

Владимир Чубуков

Демономания в Лудене

Часть 1. Еретики Хертогенбоса

Ханс Урс фон Бальтазар, монах доминиканского ордена в сане пресвитера и в должности инквизитора, трясся в повозке, глядя из окна на унылую серую слякоть, на чахлые деревца, на туман, скрадывающий перспективы. На душе было неспокойно. Задание, которое он получил, его не обрадовало. Хотя что его вообще радовало в последнее время? Ничего. Его выдающиеся способности были отмечены наверху, но их не оценили как должно. Он ведь чувствовал себя вполне достойным к продвижению в структуре “Sanctum Officium” и мог бы принять епископскую ординацию, но до сих пор оставался пресвитером и со своей рядовой должностью был, в сущности, мальчиком на побегушках. Сейчас его направили из Базеля в Хертогенбос, куда ему не положено и носа казать, но он все-таки получил это странное предписание и вынужден переться в такую чертову даль, прости Господи!

«Я стал часто чертыхаться последнее время в мыслях», — с сожалением подумал он.

Тот факт, что его отправили так далеко, говорил, что его способности признаны исключительными и он выставлен образцом для других инквизиторов, но настоящее признание способностей должно выражаться в вертикальном продвижении по иерархической лестнице, с низших ступеней на высшие, а не в расширении сферы горизонтального движения на уровне прежней ступени.

В каком-то смысле, кроме прочих факторов, еще и его ученость сыграла с ним дурную шутку. Он неплохо знал основные языки Восточной и Западной Европы, в том числе язык голландской лютеранской Библии, а также сносно понимал брабантские диалекты, поэтому кого ж еще было послать в Хертогенбос, как не его?

Впрочем, ему и самому было любопытно: что ж там случилось такого исключительного, в этом альфройдистском монастыре, ради чего он должен консультировать местных инквизиторов? Собственно, было известно, что при монастыре произошло убийство, но из-за этого базельского инквизитора не послали бы в такую даль, да и вообще, не надлежит инквизиции заниматься простыми убийствами. Несомненно, дело было в чем-то еще, более темном, нежели обыкновенное преступление.

Ордену альфройдистов, не так давно учрежденному, принадлежали два монастыря, во Фрайберге и в Хертогенбосе, но фрайбергский монастырь перешел в латентное положение, так что действовал, по сути, лишь один монастырь, хертогенбосский.

Альфройд Фрайбергский выдвинул новую доктрину аскетического смирения. В своем трактате о смирении он написал следующее:

«Обратим внимание на этимологию термина “смирение” по-латыни — humilitas. Термин происходит от humus — земля, почва, глина. Humo значит погребать, хоронить. Humilito — понижать. Следовательно, смирение состоит в стремлении к земле, а самое высшее и совершенное смирение стремится еще ниже, под землю, именно там обитает оно, и там должны обитать взыскатели его».

Альфройд учредил психиатрическую лечебницу и подземный монастырь под ней. «Один уровень смирения — обитать просто под землей, — говорил он, — и другой уровень смирения — обитать под землей, которую попирают ноги безумцев, отверженных обществом. Обитать под ними, сознавая свою униженность не только относительно поверхности мира, но и относительно тех, кого мир считает ниже себя, — это есть сугубое смирение».

Как рудокопы добывают под землей полезные ископаемые, так монахи-альфройдисты добывали под землей драгоценное смирение, за которое Господь обещал ниспослать в награду небесную благодать, обозначив приоритеты устами апостола: «Бог гордым противится, а смиренным дает благодать».

Все кандидаты, желающие вступить в альфройдистский монастырь, конверсы и послушники, до принесения торжественных обетов должны трудиться в лечебнице, в монастырь же они спускаются лишь для участия в мессе и еженедельном обвинительном капитуле. После торжественных обетов они уходят под землю, живут и трудятся там.

Единственный вход в монастырь и выход из него располагается внутри лечебницы, в специальной комнате, дальней от входа в лечебницу, поэтому, чтобы войти в монастырь или выйти из него, следует пройти через всю лечебницу, словно бы через все круги земного ада.

Альфройд называл вход в лечебницу «устами безумия», дальнюю комнату в ней — «глоткой безумия», а спуск в монастырь — «гортанью безумия». Лечебницу он считал как бы головой зарытого в землю тела, телом же был подземный монастырь, а сообщались «голова» и «тело» посредством «глотки» и «гортани». Альфройд имел блестящее медицинское образование, и ему нравилась эта антропологическая и анатомическая аналогия. По его словам, как человек проглатывает пищу и та поступает через глотку и гортань в пищевод, так и монахи, проходя через лечебницу, спускаются в монастырь, тогда как пациенты лечебницы, пребывающие наверху, задерживаются там наподобие того, как частицы пищи застревают в ротовой полости меж зубов.

«Помните, братья, — говорил Альфройд, — заповедь апостола Павла: “Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым”. Мир сей пронизан гордостью, словно каменная кладка — скрепляющим раствором, и гордые чада мира сего считают безумием добродетель смирения. Поэтому, стремясь к идеалу святого смирения, мы выглядим безумцами в глазах мира, но не должны этим смущаться. Хуже, когда наш собственный разум подбрасывает нам мысль, что наш идеал — сплошное безумие, что лучше нам искать чего-то другого, более, так сказать, здорового и нормального. Поэтому нам следует настолько свыкнуться с мыслью о безумии, чтобы она ничуть не смущала нас и не отводила от цели. Посему я и решил положить наш монастырь под ноги безумцев и устроить его под лечебницей для душевнобольных. Погрузимся же в недра безумия, братья! Войдем в его уста, скользнем в его глотку, провалимся в его гортань и пищевод, а оттуда — в самый желудок. Пусть безумие переварит нас и сделает наши души частью себя. Тогда-то, став безумными в веке сем, мы обретем истинную мудрость во Христе, которую мир не познал, ибо вменяет ее в ничто».

Фрайбергский монастырь, основанный лично Альфройдом, постигла горькая участь. Лечебница, под которой он находился, сделалась чрезвычайно популярна. Многим хотелось устроить своих душевнобольных родственников под покров и благословение столь почтенного подвижника и святого мужа Альфройда, тем более что за это не следовало платить: альфройдистская лечебница была бесплатной. Из-за обилия пациентов лечебницу пришлось расширять, надстроив три новых этажа над одним изначальным; поток пожертвований, пролившихся на лечебницу и монастырь, позволил сделать все преобразования быстро. Но достроенная лечебница начала проседать и проваливаться, и первые три этажа оказались под землей. Монастырь же, соответственно, ушел еще ниже. Дальняя комната в лечебнице была разрушена, и единственный вход в монастырь наглухо заложило. Монахи оказались в подземной ловушке. Все это произошло на седьмой год, как преставился Альфройд.

Его ученик, аббат Карл-Густав Аульт, настоятель второго альфройдистского монастыря в Хертогенбосе и генеральный аббат ордена, молился о своих погребенных под землей собратьях и во время молитвы получил откровение о том, что братья провалившегося монастыря продолжают свое служение в недрах подземного мрака, что их смирение углубляется, и вместе с тем умножается благодать, изливаемая Богом на монахов.

Настоятель погребенного монастыря аббат Отто Ранк, явившись в сонном видении аббату Карлу-Густаву, сказал, что лечебница провалилась под землю после того, как все братья монастыря усиленно молились в строгом посте об умножении благодати, и аббат Отто услышал божественный глас, изрекший: «Умножу на вас благодать, но прежде надлежит вам углубиться в смирении». Тогда-то и началось проваливание лечебницы под землю — этаж за этажом. Однако Господь позаботился о замурованных под землей братьях и даровал им подземный источник воды, а также съедобную плесень, растущую на пещерных сводах, чрезвычайно питательную и полезную для здоровья, так что братья, имевшие недуги, вкусив той плесени, полностью выздоровели, здоровые же еще больше укрепились в силах.

После того как аббат Карл-Густав поведал о своем видении, фрайбергский монастырь стали считать перешедшим в латентное положение. Кое-кто высказывал и такое мнение, что аббат Отто с братьями погибли, а видение аббата Карла-Густава было фантазией либо наваждением. Как бы там ни было, формулировка о латентном положении монастыря устроила всех. Монастырь как бы был, и одновременно его как бы не было, он парадоксальным образом существовал и не существовал одновременно. Аббат Карл-Густав, возражая пессимистам, считавшим погребенных монахов погибшими, назвал положение их монастыря «суперпозицией».

Второй монастырь ордена благополучно действовал под управлением аббата Карла-Густава, который осмотрительно отказывался от любых предложений донаторов по расширению лечебницы, как вдруг в лечебнице над монастырем случилось преступление — убийство. Его совершил монастырский послушник, помощник инфирмария. Необычным и жестоким способом он убил пациентку лечебницы. Убийца, застигнутый с поличным, во всем признался и ожидал суда в заключении, но инквизиция, которая сунула свой нос в это дело, учуяла подозрительный запашок и решила, что дело не такое простое, как выглядит. Местные инквизиторы оказались достаточно подозрительны, но недостаточно опытны и проницательны, поэтому и решили подтянуть эксперта Ханса Урса фон Бальтазара, уже успевшего блестяще зарекомендовать себя в нескольких запутанных процессах.

Когда он прибудет в Хертогенбос, то получит все разъяснения от местных инквизиторов, и тогда-то перед ним полностью обрисуется та загадка, ради которой он вызван.

В сумерках Бальтазар въехал в город, вселился в монастырскую гостиницу, где для него уже была приготовлена комната, и там ожидал визита кого-нибудь из местных инквизиторов.

Вскоре к нему пожаловал отец Желле Бинхаувер — маленький, лоснистый, аппетитный, словно кондитерское изделие, с масляной сладкой улыбочкой, но с колючим взглядом быстрых глаз, вонзавших ледяные иглы во всякий предмет, попадавший в сферу внимания этого человечка, одновременно потешного и опасного.

— Отец Ханс! Как я рад наконец познакомиться с вами лично! — замедоточил Желле. — Заочно-то я давно знаком. Ваш трактат о взаимосвязях принципов магического мышления с еретической теологией просто восхитителен. То же самое могу сказать и про ваш трактат о свойствах адского пламени. Я редко испытываю такое удовольствие, читая сочинения современников. Глубина и ясность вашей мысли мне очень по душе, очень!

— Не вы ли, случаем, оказались инициатором моего вызова? — спросил Бальтазар.

— Инициатива принадлежала нашему кардиналу, — осклабился Желле, — я лишь подал скромный совет его преосвященству.

— Так в чем, собственно, проблема, ради которой меня вызвали? Насколько я знаю, произошло убийство, которое нет нужды раскрывать, ибо убийца признался во всем. Что именно нуждается здесь в экспертизе?

— Способ убийства представляется крайне подозрительным. Жертва, безумная женщина, была нанизана на кол. Затем ее сунули головой в костер. А после опаления в костре ее частично съели, а именно были высосаны глаза и объедены губы. Убийцу застали рядом с жертвой. Да, он признался в преступлении. Но на вопрос, зачем он это сделал, отвечал, что у него временно померк разум. Выполняя свои обязанности в лечебнице, он слишком впечатлился наблюдением за безумцами и заразился от них помрачением рассудка, вот и сделал то, что сделал, не отдавая себе отчета. Для магистрата этого признания оказалось достаточно, чтобы поставить точку в деле, но мне видится здесь намек на что-то, чего я понять не могу, однако же слишком явственный намек. Способ убийства похож на ритуал жертвоприношения или инициации какого-то культа, однако я не смог этот культ определить. И никто, с кем я консультировался, не смог. Тогда-то я и подумал о вас. Вы специалист по еретическим сектам восточных схизматиков. Мне из этой области знакомо только движение богомилов, или фундагиагитов, зародившееся в Болгарии, оттуда проникшее в Сербию, Боснию и Византию, а затем в Италию и Францию и повлиявшее на движение катаров. Быть может, и здесь мы натолкнулись на след некой ереси, проникшей откуда-нибудь из Восточной Европы или Азии? А если так, то приверженец еретического культа не может быть одиночкой, у него должны быть сообщники. Признавшись в преступлении, он, однако, скрывает цели, которые преследовал. Поэтому, кстати, посылая письмо к вашему кардиналу, мы решили не раскрывать в нем никаких подробностей, ведь если здесь, в Хертогенбосе, окопались тайные еретики, то им может стать известно содержимое письма, и тогда они могут принять меры к тому, чтобы укрыться как можно надежней. Вот почему в запросе об отправке к нам консультанта мы не сообщили истинную причину.

«А у него хорошее чутье и здравая предусмотрительность, надо отдать ему должное», — подумал Бальтазар, вслух же сказал:

— Возможность еретического фактора исключать нельзя. Убийство и впрямь не похоже на спонтанный акт в результате припадка душевного помрачения. Да, очень вероятно, что вы правы и убийство ритуальное.

Желле, довольный тем, что сумел произвести на Бальтазара благоприятное впечатление, обещал навестить его завтра, тогда же подробно поговорить о деле, а пока пожелал ему приятного отдыха в гостинице и, ввиду позднего времени, удалился, оставив кувшин изысканного розового кларета, который преподнес Бальтазару в подарок.

Вино и вправду оказалось прекрасным, как заверял Желле.

Поужинав и прочитав вечерние молитвы, Бальтазар начал готовиться ко сну.

Прежде чем затушить свечи, он внимательно осмотрел комнату, запоминая каждую деталь.

Когда-то в детстве ему снились обыкновенные сны. Так, по крайней мере, казалось ему в воспоминаниях, однако он допускал, что светлые воспоминания детства могут быть и ложными. Впрочем, в дебри собственного прошлого Бальтазар углубляться не желал, поэтому ограничивался обобщенной картиной памяти без конкретных деталей. В юности время обыкновенных снов прошло, и сны его стали однообразным мучительным кошмаром.

Каждую ночь Бальтазару снилось, что он наблюдает за собой спящим со стороны. Он видел во сне ту же самую комнату, в которой ложился спать, те же предметы, что и наяву. Сон в точности воспроизводил обстановку яви. Несмотря на темноту, во сне он все видел отчетливо. По воздуху растекались черные кляксы, словно чернила просачивались сквозь ткань. Эти кляксы текли в пространстве, и вскоре из них формировались фигуры, подобные человеческим, разве что рук у них было больше, чем положено человеку: четыре, шесть, семь. Эти многорукие существа начинали колдовать над спящим телом Бальтазара. Убирали покрывало, разрезали сорочку, в которой Бальтазар спал, вскрывали его тело от горла до паха, что-то вынимали изнутри — какие-то странные, нечеловеческие органы. Прочищали их, удаляли что-то, обрезали некие отростки, затем вставляли обратно в тело, копошились внутри.

Пробудившийся Бальтазар снимал свою сорочку, осматривал тело в поисках шрамов, порезов и швов, но ничего не находил. Осматривал он и грубую ткань сорочки там, где ее резали, но и тут не было следов.

А пока черные фигуры делали свое дело, голое «я» Бальтазара, зависшее в воздухе в стороне от тела, наблюдало за всеми манипуляциями, чувствуя тошнотный ужас. Творилось что-то запретное, аномальное и беззаконное.

Много лет наблюдая это в снах, из ночи в ночь, Бальтазар все не мог привыкнуть к зрелищу, не мог смириться с противоестественностью происходящего. Точность обстановки, соответствие всех мельчайших деталей тому, что он видел наяву, — это только добавляло ужаса.

Всякий раз Бальтазар внимательно осматривал комнату перед сном, стараясь запомнить каждый предмет и его положение, чтобы потом уличить сон в несоответствии, в расхождении с явью, но не находил ни одной улики против сна. Сон скрупулезно воспроизводил действительность, словно вовсе и не был сном.

Бальтазара мучила мысль, что снами ему представляется явь, которую его душа наблюдает, покидая плоть и витая в воздухе в то время, пока неведомые существа производят над его телом некие операции. Кто они, эти существа, и что делают с ним каждую ночь — он не понимал. Понимал только одно: правда может оказаться настолько жуткой, что лучше уж считать все это причудливой грезой и не докапываться до смысла.

Однажды Бальтазар — он еще был тогда мирянином и жил в Люцерне — рассказал о своих странных снах на исповеди отцу Магинольду, духовнику храма святого Леодегарда, и отец Магинольд, добрейшей души человек, вдруг сказал, что знает способ, как доказать, что ночные видения Бальтазара — это именно сны, а не истинные созерцания души, покинувшей тело.

С энтузиазмом ученого-исследователя отец Магинольд предложил следующий опыт: он будет бодрствовать целую ночь в спальне Бальтазара, и если тот действительно выходит из тела, то увидит отца Магинольда и сможет сказать, чем он был занят в то время, когда тело Бальтазара лежало спящим.

Бальтазар согласился на этот опыт, смущаясь при этом, что добрейший отец Магинольд ради него лишается сна, но тот настолько загорелся идеей опыта, что и слышать не хотел о возражениях.

В условленный вечер он явился с визитом к Бальтазару, жившему тогда с родителями, рассказал за ужином его отцу и матери, что их сына мучают ночные кошмары и он, как его духовник, решил провести ночь в спальне юноши, молясь о нем, дабы проверить — окажет ли молитва воздействие на страшные сны. Это была почти чистая правда, разве что немного «причесанная» в нужную сторону. Бальтазар просил священника не рассказывать родителям про его сны ничего конкретного, и тот, конечно, сохранил его тайну.

В ту ночь, когда Бальтазар уснул и увидел себя со стороны, и явились черные фигуры, и принялись привычно препарировать его тело, он посмотрел на отца Магинольда, сидящего в кресле, и ужаснулся. Священник скинул с себя одежду, сидел нагишом, задрав ноги на сиденье кресла и бесстыдно разведя их в стороны. Лицо его уродливо исказилось, рот расширился, глаза выпучились, белки глаз покраснели, кожа позеленела, каждая черта и складка на лице сочилась пороком. Тело стало студенисто-дряблым, а ноги и руки — слишком длинными и тонкими, словно принадлежали огромной лягушке, а не человеку. Детородный орган неимоверно вытянулся, наподобие длинного крысиного хвоста. Этот тонкий и гибкий отросток отец Магинольд накинул себе на шею петлей и, сжимая его обеими руками, душил сам себя, словно веревкой, передавливая шею. Лицо выражало при этом похабное блаженство, и вязкая струйка слюны стекала с подбородка на грудь.

Бальтазар пытался отвести глаза от мерзкого зрелища, закрыть их или отвернуться в сторону, но у него не было тела, не было век, не было формы, не было возможности отвести взгляд, посему он принужден был смотреть на сладострастные корчи противоестественной фигуры, в которую обратился священник.

Утром, когда он проснулся, отец Магинольд приветствовал его и стал расспрашивать о том, что же видел он во сне. Бальтазар смущенно солгал, сказав, что видел священника стоявшим на коленях и молившимся с воздетыми руками, на что Магинольд добродушно рассмеялся и, радуясь, как ребенок, отвечал: «А вот и нет! Я, конечно, молился, но не стоял на коленях и руки не воздевал. Молился же я, сидя в кресле, перебирая четки. Чтобы не уснуть, я накинул себе четки на шею и слегка придушивал себя ими. Этот прием помогает мне побороть сонливость». И добрый пастырь тут же продемонстрировал, как именно он придушивает себя четками, накинув их себе на шею, а Бальтазара чуть не стошнило от этого зрелища, при котором вспыхнуло воспоминание об отвратительном ночном видении.

«Видишь, — заключил отец Магинольд, — твои ночные видения — это просто сны, фантазии, и не более того».

После той ночи Бальтазар никому больше не рассказывал о своих кошмарах и никаких опытов по выяснению их природы не ставил. Он и думать не хотел о сущности проклятых видений, стараясь просто выбросить их из своих мыслей, лишь бы не ворошить это осиное гнездо тайной мерзости, лишь бы не докапываться до зарытого смысла, не извлекать на свет спрятанное во мраке.

В эту ночь, первую из проведенных в Хертогенбосе, он увидел привычное: тот же ритуал вскрытия неподвижного тела, те же манипуляции черных многоруких тварей. И та же тошнота, смешанная с ужасом, ползала по нему, будто кишащее полчище червей, мух, вшей, пауков, тараканов, слизней. Сквозь пелену мерзости, облепившую его, он отмечал, что гостиничная комната, ставшая его приютом, — та же самая, вплоть до мельчайших деталей, каковой она запомнилась ему наяву.

Наутро, после завтрака, явился отец Желле, чтобы проводить Бальтазара в лечебницу.

Выросший в семье архитектора, Бальтазар удивился тому, как необычно спроектировано здание, которое накануне вечером он не разглядел из-за темноты и забора, отделявшего лечебницу от гостиницы. Лечебница была построена в форме строгого прямоугольного параллелепипеда с квадратными окнами. Прежде чем войти, он обошел все здание по периметру, пока Желле ожидал у входа.

— Необыкновенная конструкция, — произнес Бальтазар. — Она предельно проста и самобытна в своей простоте.

— Идея этого здания принадлежала самому Альфройду, — сообщил Желле. — Он считал, что именно такие формы — простые строгие квадраты и прямоугольники — наилучшим образом будут влиять на сознание душевнобольных и способствовать излечению.

— Но почему?

— Видите ли, отец Ханс, Альфройд был знатоком греческой теологии первого тысячелетия. Он прекрасно владел греческим и читал трактаты греческих отцов Церкви, которые до сих пор не переведены на латынь. Кое-что и сам переводил. Так вот, он рассуждал над идеями греческого святого Максима Конфессора о том, что Бог создал все существа и предметы по логосам, которые извечно существовали в Его уме. Логос предмета — это божественный замысел о нем. Человеческие творения тоже имеют в своей основе логосы, но уже не божественные, а человеческие, богообразные. Альфройд утверждал, что каждому зданию присущ свой логос, и этот логос вступает в сообщение со всякой душой, обитающей в здании. Человек может ничего не понимать рассудком, но душой своей чувствует логос, присущий архитектурной конструкции. Зданию, в основе которого лежат исключительно квадраты и прямоугольники, присущ логос четкой соразмерности и уравновешенности, а значит, такое здание будет благотворно влиять на расстроенный рассудок, умиротворяя его своей простой и строгой гармонией, взаимной устойчивостью всех элементов. Здания готической архитектуры, считал он, напротив, неблаготворно влияют на расстроенный рассудок, излишне возбуждая его, особенно постройки так называемых высокого и пламенеющего готических стилей. В то же время некоторые постройки ранней готики анжуйского стиля — например, аббатство Фонтевро — он считал влияющими более благотворно.

— Но почему же высокая и пламенеющая готика плохо влияет на душевнобольных? — удивился Бальтазар.

— Так считал Альфройд. Он говорил, что в готике, начиная уже с двенадцатого столетия, вместе с развитием стиля постепенно терялось умиротворение, усиливалось ощущение порыва к небесам и к Богу, а следовательно, ощущение дистанции между Богом и человеком. У душевнобольных это вызывает истерический восторг либо меланхолическую подавленность. Если желаете, я могу принести вам книгу Альфройда, где он рассуждает на эту тему.

— Да, конечно. Вы окажете мне большую любезность, если принесете книгу.

Когда они входили в здание, Желле осенил себя крестом и тихо произнес:

— Мы входим в уста безумия.

Внутри у Бальтазара возникло поразительное чувство контраста двух противоположностей. Строгие параллели и перпендикуляры линий и плоскостей здания контрастировали с мрачным и каким-то муторно кишащим духом безумия, заключенным в ловушку этих линий и плоскостей.

Желле вел Бальтазара через анфиладу комнат. В здании не было коридоров и помещений, соединенных с коридором дверными проемами, друг от друга же отделенных, но все помещения соединялись проходами — как прямыми, так и боковыми. Это устройство давало ощущение некоей органичности, словно бы посетители попадали внутрь живого организма: вошли в уста и приближаются к глотке и гортани.

В помещениях стояли кровати. Одни из них пустовали, на других лежали пациенты — видимо, буйные, — привязанные к своим ложам ремнями. Другие пациенты, более спокойные, свободно ходили по помещениям, иные сидели либо лежали без привязи.

В некоторых помещениях вместо рядов кроватей располагались ванны и бочки с водой — холодной, в ней плавал лед, и горячей, над ней поднимался пар, — а в бочках больные сидели под надзором послушников. А также там стояли странные приспособления из дерева и металла — причудливые конструкции, внутри которых больные, привязанные ремнями, были зафиксированы в различных позах: то в позе «Витрувианского человека» с известного рисунка Леонардо да Винчи, то в позе эмбриона, то в позе покойника со скрещенными на груди руками, то в позе молящегося на коленях с руками воздетыми. Некоторые конструкции вращались вокруг вертикальной или горизонтальной оси, вращая вместе с собой больных.

Осматривая пациентов, Бальтазар ловил их взгляды, обращенные к нему, и сумма тех взглядов тяжестью ложилась на его сердце. В каждом взгляде выражалась катастрофа живого существа, разумной личности, пораженной безумием, подрезанной под самый корень своей человечности, треснувшей, будто стеклянный сосуд, уже не годный ни на что. Каждый из этих несчастных погрузился в свой персональный ад и выглядывал из его темницы на свет, посылая вместе со взглядом частицу ада — инфернальный отблеск.

В одном из помещений сквозь пелену пара, поднимавшегося над горячими ваннами, Бальтазар вдруг увидел размытые туманом страшные фигуры — те самые, что являлись ему в снах: черные, почти человеческие, за исключением паучьего множества длинных конечностей. Он остановился, пошатываясь, ему стало дурно. Желле подхватил его под локоть и шепнул на ухо:

— Вы тоже их видите, да? Черные многорукие твари. Не все, но некоторые начинают видеть их здесь. Я тоже вижу. Это местные миражи. Атмосфера безумия здесь настолько сгущенная, что порождает эти видения. Эманации бреда. Пойдемте, дорогой отец Ханс, не задерживайтесь и старайтесь не фиксироваться на созерцании этих образов.

И Желле, начертав рукой в воздухе крест, произнес по-латыни:

— In nomine Domini Patris et Filii et Spiritus Sancti. Amen.

«Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь».

Жуткие видения тут же дрогнули, словно отражения на поверхности воды, по которой пробежала рябь, исказились, потекли и пропали.

— Вот видите, — произнес Желле вкрадчиво, словно успокаивал испуганного ребенка, — ничего нет! Да, в принципе, и не было ничего.

Побледневший Бальтазар, тяжело дыша, уставился на Желле — на его добрую, ласковую улыбку и полные ледяного спокойствия глаза над ней. Что-то мягкое ткнулось в руку Бальтазару: это Желле предлагал ему платок.

— Оботрите лицо от пота, оботрите.

Бальтазар взял платок и механически подчинился.

— Тут чем дольше идешь, тем сильней воздействие на сознание, — пояснил Желле.

— Мне кажется, здание внутри более протяженное, чем представляется снаружи, — пробормотал Бальтазар.

— Да, это местный эффект. Это, знаете, как с книгами бывает. Иная книга толще, страниц в ней больше, а читается легко и быстро, тогда как другая — и тоньше, и размером поменьше, но читаешь ее дольше, потому что мысль в ней так и вязнет. Вот и здесь вязнет мысль, а с ней и чувство расстояния.

Наконец, пройдя всю анфиладу, они добрались до двери в ту самую дальнюю комнату, в которой начинался спуск в подземелье, названный Альфройдом «глоткой безумия». Дверь была заперта, причем ни ручки, ни замка у нее не имелось.

Желле постучал в дверь костяшками пальцев и произнес:

— Во имя Иисуса Христа, Господа нашего, и верного служителя его Альфройда Фрайбергского — откройте!

С той стороны двери лязгнул засов, и она отворилась. Монах-привратник, отворивший дверь, был высок, худ и мертвенно бледен. Череп его имел столь резко выдающиеся заостренные грани, что, казалось, они вот-вот прорежут тонкую кожу головы и проступят наружу. Орлиный нос торчал хищным клювом. Глубоко запавшие глаза болезненно белели из своих углублений, окруженные потемневшей кожей. Синяя жилка пульсировала на виске. Сухие бледные губы раздвинулись в подобие улыбки, похожей на смертельный оскал.

— Ваше преподобие, отец Желле! — прошелестел он.

— Приветствую, брат Хубертус, — произнес Желле. — Позволь представить тебе дорогого собрата и моего коллегу отца Ханса Урса фон Бальтазара, инквизитора и теолога, прибывшего к нам из Базеля.

Хубертус молча поклонился Бальтазару, отступая в нишу рядом с дверным проемом и освобождая проход.

Желле и Бальтазар шагнули внутрь. В небольшом помещении, освещенном масляным светильником, чернел лестничный спуск вниз — пресловутая «глотка», из которой сквозило стылой сыростью.

Вместе со сквозняком из проема поднималось дыхание жути, словно бы лестница вела не в святую обитель, а в некое обиталище кошмара. И Бальтазару пришло на ум, что лечебница, через которую они только что прошли, это образ Чистилища, ниже которого расположен ад, и в этот образ ада им сейчас предстоит низойти.

Хубертус вручил им зажженные свечи, и они начали спуск. Желле шел первым, Бальтазар вторым.

Винтовая лестница закручивалась спиралью вокруг черного провала в центре колодца, чьи стены опоясывались лентой ступеней. Никаких перил лестница не имела; правым плечом идущий по ней почти касался стены колодца, а по левую руку его зиял черный провал.

Осторожно ступая вслед за Желле, Бальтазар старался прижиматься правым плечом к стене. Желле, будто чувствуя затылком опасения своего спутника, не поворачивая к нему лица, говорил:

— Спуск устроен таким образом, чтобы можно было не только спускаться по лестнице, но и опускать на веревках грузы в центр колодца, чего нельзя было бы делать при другом устройстве лестницы. Практическое удобство сочетается здесь с мудрым символизмом. Когда мы спускаемся, то справа от нас безопасная стена, словно бы сила Божия, на которую можно смело опереться, тогда как слева опасный провал — как бы дьявольский соблазн. Вот так и вся жизнь наша проходит узкой тропой между силой Божией, которая хранит и спасает нас, и силой дьявольской, намеренной нас погубить.

— А если кто-то потеряет равновесие и упадет с этой лестницы? — спросил Бальтазар.

— Что ж, — спокойно отозвался Желле, — значит, так тому и быть. Падает лишь тот, кто имеет предрасположенность к падению и кого оставляет помощь Божия, а она оставляет лишь тех, кто сами предварительно решили оставить Бога. Бог же, со своей стороны, никогда не оставит тех, чья воля сама не уклоняется от Бога.

— Вы не учли случай праведного Иова, — возразил Бальтазар. — Тот никогда не оставлял Бога ни в делах своих, ни даже в мыслях, однако Бог решил временно оставить его и предать праведника в руки сатане для жестокого испытания.

— Вы правы, — задумчиво произнес Желле. — Случай Иова… Да…

— А это говорит о том, — продолжал Бальтазар, — что Бог подвергает человека тяжким карам не только по принципу «виновность — наказание», но и по принципу «невинность — испытание — награда». Невиновность — это ступень к более высокому состоянию, а тяжелое испытание — способ перехода со ступени на ступень. Когда Бог хочет возвести чистую человеческую душу в более высокое состояние, Он делает это посредством тяжелого испытания, которое внешне ничем не отличается от кары за грехи, но это не кара, которой предшествовала вина. Праведник страдает, оставленный божественной помощью и преданный в руки дьявола-мучителя, но страдает невинно — не за прошлую вину, но ради будущей награды в виде просветления ума и высших дарований, нисходящих на него от Бога. Тайна людских страданий, творящихся в мире сем, в том, что только часть из них суть кары за грехи, другая часть суть невинные жертвы, которыми чистые души приобретают высшие дарования. Именно поэтому должны страдать и праведники, и невинные младенцы. Всегда кто-нибудь должен быть невинной жертвой, это особая честь, знак высшего человеческого достоинства.

— Должен признать свою ошибку, — сказал Желле. — Но признаю ее с удовольствием, наглядно убеждаясь в вашей рассудительности, а стало быть, и в верности решения призвать именно вас на помощь в нашей проблеме.

Бальтазара между тем постепенно отпускал ужас, что сковал его сердце льдом на верхних витках лестницы.

«Интересно, — думал Бальтазар, — ужас тут поднимается со дна колодца, но чем ниже спускаешься навстречу ужасу, тем легче на сердце. И дышать проще, и омраченные мысли просветляются. Кто же это говорил, что все, доведенное до ужаса, превозмогает ужас со дна? Платон? Нет, кто-то другой. Но кто?»

— Отец Желле, — произнес он в затылок своему спутнику, — вы, случаем, не припомните, кому принадлежит это высказывание: «Все, что доводится до ужаса, превозмогает ужас со дна»?

Желле прошел молча несколько ступеней, затем остановился, и Бальтазар тоже застыл за ним. Желле стоял неподвижно, словно окаменел. Наконец он полуобернулся, и Бальтазар увидел искаженное гримасой лицо, по которому бежали тени мучительных судорог.

— Не надо говорить этого, — с трудом выдавил Желле.

— Почему? — удивленно шепнул Бальтазар.

— Не знаю, — тоже шепнул Желле. — Не знаю почему, но есть… запретные фразы. Иногда слышишь их или читаешь — и словно обжигает зверским холодом. Тайна таких слов жжет. В чем она заключается, не знаю и знать не хочу, тут какая-то чудовищная глубина чего-то противоестественного и недопустимого. Хотя фразы сами по себе могут быть совершенно безобидны. Но не их смысл, а нечто другое в тех фразах… непонятно что… оно действует как пламя, как соляная кислота. Впрочем, не на всех.

— И много таких фраз вам встречалось? — спросил Бальтазар.

— Эта — уже четырнадцатая, — быстро и с некоторой брезгливостью произнес Желле. — Предполагаю, что число таких фраз что-то значит. В смысле, когда человек услышит за свою жизнь определенное число запретных фраз, с ним должно что-то произойти. Каждая фраза — как поворот ключа в замке. После определенного числа поворотов замок откроется, и тогда… Боюсь и думать — что тогда. Впрочем, не берите в голову, дорогой отец Ханс, это все мои инсинуации, рожденные из смутных ощущений. Не берите в голову.

Желле был не первым, от кого Бальтазар слышал про так называемые запретные фразы, однако он первый, на ком Бальтазар увидел, как фразы воздействуют на душу. Взгляд Желле, наполненный безмерным отчаянием и страхом, убеждал Бальтазара в том, что запретные фразы действительно существуют, что это не плод суеверных измышлений.

Внезапно Желле пропал. Бальтазар отвлекся на пару секунд, ладонью убирая с лица легкую паутинку, которая, возможно, только померещилась, — как вдруг обнаружил, что лестница перед ним пуста. Желле, шедший впереди, словно растаял в воздухе. Быть может, он упал с лестницы в черноту колодца?

Но Желле скрылся в проходе, сделанном в стене. Когда Бальтазар поравнялся с проходом, не заметив его, потому что вглядывался во тьму колодца, Желле окликнул его изнутри:

— Отец Ханс, пожалуйте сюда, тут вход в монастырь.

Бальтазар свернул в проход и, озираясь, спросил:

— Но лестница идет ниже… Что там?

— Монастырь имеет несколько подземных этажей. Лестница и колодец соединяют их все. Здесь вход на первый этаж. Ниже по лестнице расположен вход на второй этаж, на третий и так далее.

— Так сколько всего этажей? — спросил Бальтазар.

— Пять. Или шесть. Или… трудно сказать. Ниже третьего этажа все очень неустроенное. Там не столько этажи, сколько шахты и норы. На глубине обитают особо строгие и суровые из братьев: отшельники, анахореты, юродивые.

— Юродивые? — удивился Бальтазар.

— Альфройд учредил в своем монастыре разряд юродивых, который он позаимствовал из опыта Восточной Церкви, где оный разряд подвижничества нечасто, но встречается. Кроме того, Альфройд учредил разряд антистолпников.

— А это кто такие? — спросил Бальтазар. — Первым столпником, насколько я знаю, был святой Симеон в Сирии, он первый придумал стоять и молиться на столпе. Но что есть антистолпник?

— А вы подумайте, — улыбнулся Желле. — Какая, по-вашему, фигура настолько противоположна столпу, что может быть справедливо названа антистолпом?

— Антистолп… Хм! — Бальтазар задумался. И его осенило: — Неужели это колодец, в который спускается человек?

— Точно! Колодец — это и есть антистолп. Настолько узкий колодец, что в нем можно только стоять. Такие колодцы бывают разной глубины. Сперва антистолпник стоит в неглубоком колодце, и его голова торчит наружу. Проведя там достаточное время, он перебирается в другой колодец, поглубже, в котором до верха достает только макушка. Затем — в колодец еще более углубленный, глубиной в десяток рейнских футов[3].

— И много здесь таких антистолпников? — спросил Бальтазар.

— Это ведает только аббат. Кстати, рассказывают, что юродивые аскеты иногда имитируют подвиг антистолпников, но переворачивают его с ног на голову, как юродивые обычно и делают со всем, за что только ни возьмутся. Они накрывают колодцы специальными досками-колодками для фиксации ног и висят вниз головой. Со стороны это выглядит так: колодец закрыт деревянной крышкой, в центре которой две прорези для ног, а из тех прорезей торчат ступни юродивого пятками вверх, сам же он висит под крышкой, будто спящая летучая мышь. Но если антистолпники годами стоят в своих колодцах, подвизаясь с терпеливым упорством, то юродивые постоянством не отличаются: они часто переходят от одного вида аскезы к другому, ведь главные принципы юродства во Христе — это нестабильность, непредсказуемость и неожиданность.

Беседуя, Желле с Бальтазаром вышли из прохода в обширное помещение и оказались на первом монастырском этаже. Там Желле представил Бальтазара аббату Карлу-Густаву, чья келья была ближайшей к лестнице. Собственно, Желле, только затем и повел Бальтазара в монастырь. Чтобы познакомить его с аббатом.

Карл-Густав встретил Бальтазара с неподдельным радушием. Рассказал, что он родился в деревушке Кесвиль, но образование получал в Базельском университете, где Бальтазар одно время преподавал на кафедре теологии, а также был капелланом студенческой общины. Воспоминания об университете согрели сердца обоих и заставили пожилого аббата пустить просветленную слезу.

Бальтазар отметил, что у аббата весьма приличная библиотека, он увидел в ней в том числе тома на греческом и с удивлением обнаружил весьма редкую книгу — трактат Григория Паламы, архиепископа Фессалоникийского, «Антирретики против Акиндина».

— И вы это читали? — спросил он аббата.

Тот утвердительно кивнул.

— Невероятно! — восторженно воскликнул Бальтазар. — Я еще не встречал никого, кто прочел бы этот труд. Позвольте же спросить вас: каково ваше мнение по поводу доктрины Паламы о соотношении божественной субстанции с манифестациями божественных энергий?

— Честно говоря, я был немного в замешательстве, когда прочел сей трактат, — отвечал аббат. — Во-первых, я отметил, что Палама в вопросе о субстанции, ее силах и свойствах явным образом противоречит святым Августину и Фоме, но не это привело меня в замешательство. В конце концов, от восточных схизматиков и не следует ждать согласия с нашими западными святыми учителями Церкви. Но, во-вторых, то, как Палама описывает божественную субстанцию, странным образом тронуло меня за душу. От этих описаний на меня повеяло некоторым… я бы сказал, ужасом. И я против воли проникся этими веяниями. У наших западных теологов, от Илария Пиктавийского, или даже еще раньше, от Тертуллиана и до Фомы Аквината, Бог представлен как величественное, но рационально понятное существо — понятное даже в своей бесконечности и непостижимости. Но то, что Палама пишет о Боге, выбивает почву из-под ног. Ты начинаешь ощущать Бога как некую умопомрачительную бездну, перед которой немеет язык, да что там язык — немеет сам разум, парализованный какой-то запредельной жутью. Признаюсь, на меня это произвело неизгладимое впечатление. Этот грек, может быть, и схизматик, однако он проник в такие тайны, куда наши теологи даже и не пытались заглянуть. Он различает в Боге манифестации божественности и некую сверхбожественность, запредельную по отношению даже к самой божественности, — сверхсущностную сущность, которую даже в принципе невозможно наименовать, она совершенно неуловима для мысли, для логического определения и не только непостижима, но даже сверхнепостижима. Когда я читал это, а я читаю внимательно, разжевывая и высасывая каждое слово, то вдруг ощутил себя зависшим над такой пропастью, в которую не то что заглянуть страшно, но жутко даже просто задуматься о ее абсолютно непостижимом бытии.

— Интересно, — пробормотал Бальтазар задумчиво и, вспомнив о цели своего визита, спросил: — Да, кстати, ваше высокопреподобие, хотел спросить вас об этом злосчастном послушнике, совершившем убийство. Что это за человек? Меня интересуют любые подробности о нем, о его характере, о его интересах.

— Боюсь, не смогу вам рассказать никаких подробностей о нем, но вам сможет помочь в этом наш приор, отец Эверхардус.

Аббат подергал шнурок, висевший на стене, и где-то за стеной раздался приглушенный звон колокольчика, после чего в настоятельские покои вошел монах, которого аббат тут же отослал за приором.

Приор Эверхардус, ненадолго заглянувший к аббату и спрошенный про послушника-убийцу, ответил, что больше всех сможет рассказать про него наставник новициев отец Рейнард, который беседует со всеми послушниками, отвечает на их вопросы, разъясняет им все — от вещей простейших и элементарных вроде правил правописания до самых сложных и возвышенных, каковы вопросы экзегетики и теологии.

Рейнард, призванный к аббату, вошел вкрадчиво, с какой-то двусмысленной полуулыбкой. Его появление напоминало вхождение острейшего ножа в податливую, мягкую плоть. Бальтазар внимательно всмотрелся в этого пожилого, но довольного крепкого и статного монаха с осанкой аристократа, чтобы понять, что именно в его облике вызвало эту ассоциацию с ножом, рассекающим плоть, и понял наконец: это были водянисто-блеклые серые глаза, в глубине которых притаился отточенный разум.

От Рейнарда Бальтазар впервые услышал имя послушника-убийцы — Дидерик. Рейнард описал его как молодого человека, которому присущи одновременно пытливое любопытство и некоторая отрешенность. Глаза Дидерика, рассказывал Рейнард, часто блуждали — знак того, что юноша был погружен в свои мысли и так пристально следил за их движением, что двигались и глаза его, как бы следя за некими объектами, перемещавшимися в поле зрения. Рейнард не раз замечал беззвучное шевеление его губ во время разговора с ним, когда Дидерик слушал Рейнарда; в эти моменты глаза послушника светились внимательным интересом, а губы меж тем шевелились, как будто он молился в уме или вел мысленный диалог.

Главным предметом любопытства Дидерика в разговорах с Рейнардом были вопросы, связанные с грехопадением прародителей Адама и Евы. Его интересовала не столько догматическая сторона грехопадения, сколько обстоятельства, которые сопутствовали акту грехопадения. Дидерик расспрашивал о подробностях процесса соблазнения Евы дьяволом через змия. Каким образом дьявол разговаривал посредством змия? Он был внутри змия или овладел им дистанционно? То есть проник ли дьявол в Рай, в Эдемский сад, сидя внутри змия, как в оболочке или в сосуде, либо пребывал за границей Рая и управлял змием оттуда? Интересовало его также воздействие плода древа познания на душу и тело: какие изменения вызывал плод в человеке? И что ощутила Ева внутри себя, как только вкусила плод? Ведь если Ева, вкусив, пошла соблазнять Адама и убедительно уговаривала мужа тоже вкусить, значит она чувствовала сильнейший восторг, не так ли? А если плод познания производит состояние восторга, то как же потом восторг переходит в чувство стыда и неприязни друг ко другу? Ведь именно эти чувства овладели прародителями, согласно Книге Бытия.

Интересовала Дидерика реакция Бога на согрешение прародителей. Зачем Он, как написано, сделал Адаму и Еве одежды кожаные, в которые их облачил? Почему, изгоняя согрешивших из Рая, Господь изрек: «Вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно»?

Почему первым ребенком Адама и Евы, зачатым и рожденным после изгнания, стал убийца Каин, а вторым — праведник Авель? Нет ли в этом какого-то символического, аллегорического смысла?

— Дидерик высказал довольно странное предположение, — рассказывал Рейнард. — Быть может, говорил он, у Адама и Евы вовсе не было детей, но первая же попытка супружеского совокупления убила их? Похоть и сладострастие совокупления, испытанные ими впервые, оказались настолько сильными и глубокими переживаниями, что это стало для них отравой, и они умерли в тот самый момент, когда сей низший вид наслаждения дошел до своего пика, вызвал у них любовные судороги, паралич, сумасшествие и смерть. Собственная похоть убила их, а Моисей, описывая потом историю Адама и Евы в Книге Бытия, аллегорически изобразил их гибель в образе Каина, якобы родившегося у них. В сущности, Каин есть символ убийственного плода похоти, ведь, как пишет святой апостол Иаков в своем соборном послании: «Похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть». Кроме того, в Книге Бытия про совокупление прародителей сказано: «Адам познал Еву, жену свою»; но что значит познать Еву? Это означает познать грех во всей его глубине, на дне которой притаилась смерть. Бог ведь обещал Адаму, что тот умрет в день, когда попробует запретный плод. А ведь все это совершилось в течение одного дня: грехопадение, изгнание из Рая и совокупление. Наверняка грехопадение произошло на заре, а совокупление изгнанников — после заката, во тьме наступившей ночи, под самый конец того рокового дня. Вот и вышло, что в день, когда вкусили запретный плод, они и умерли, заканчивая день пляской похоти, которая стала для них пляской смерти. Это было очень странное предположение, и я, — говорил Рейнард, — заметил на это Дидерику, что если Адам и Ева умерли во время своего первого совокупления, то как же произошел весь род людской? Срежь растение на корню — и оно не сможет дать плодов. Если Каин — это аллегория смерти, постигшей Адама и Еву, если их убила собственная похоть, убила бездетными, то откуда же взялись все мы? Дидерик ответил, что, значит, у рода людского были другие прародители. Но кто они, возразил я, если не было иных людей, кроме Адама и Евы? На это Дидерик отвечал мне, что вторая пара прародителей, заместившая погибших Адама и Еву, могла вовсе и не быть людьми. Но если наши прародители — не люди, возразил я, то мы, их потомки, почему же суть люди? И Дидерик с усмешкой произнес: «А разве мы — люди? Мы зверообразные живые мертвецы, а не люди. Мы твари, которые не имеют образа Божия в себе, ибо дьявол произвел нас из скотов, смрадными устами своими вдохнувши разум в их жалкий звериный мозг. Мы — дьявольский флюид, вошедший в звериное естество». Когда Дидерик говорил это, глаза его светились гнилым, холодным полусветом. Улыбка проступила на устах, будто разрез смертельной раны. Юноша явно был глубоко убежден в том, что говорил, и все мои возражения стекали с него, как с гуся вода.

Воспоминания о Дидерике омрачили благородный лик наставника новициев.

— Благодарю вас, отец Рейнард, за столь ценные сведения, — задумчиво произнес Бальтазар и обратился к Желле: — Нам нужно поговорить с врачом и с инфирмарием, расспросить их о Дидерике и женщине, убитой им. Возможно, и кто-то из больных, знавших Дидерика, может быть нам полезен.

— А с самим Дидериком вы будете говорить? — спросил Желле. — Он сейчас в тюрьме при магистрате.

— С Дидериком поговорим в последнюю очередь, — отвечал Бальтазар.

* * *

Он открыл книгу с трактатами Альфройда, которую Желле принес ему почитать. Меж страниц покоилась шелковая закладка: в том месте начиналось пресловутое рассуждение о готической архитектуре, на которое прежде ссылался Желле. С этого места и начал читать Бальтазар.

Едва он прочел первое предложение, как ощутил, что написанное завораживает, обволакивает его сознание, будто текучая древесная смола. И он погружался в текст, скользил и плыл по нему, не в силах вырваться из липкой сладости слов:

«Человек вытягивается к Богу, устремляется к Нему как к некоему объекту над собой. В устремлении этом есть голод и томление. Сие вытягивание, прежде всего, ощутимо в архитектурном стиле готики. Каждый элемент этого стиля тянется ввысь и вместе с собой увлекает души людей, собравшихся в храме для молитв. Душа невольно принимает в себя отпечатки смыслов, заложенных в архитектурных формах, и вместе с ними тянется ввысь — с истомой и некоторым исступлением. В нашей католической мистике есть воспаленность и в то же время холод, есть страсть и в то же время дисциплина, странно сочетается экстатическое опьянение с суровой дисциплинированностью. В храме чувствуется холод и томление, в нем много человеческого, но есть и уход всего человеческого ввысь, к Богу. Никогда нет чувства, что мы останемся в храме с Богом, сошедшим к нам, и что нам от этого тепло. Бог не сходит к нам, мы должны тянуться к Нему, как тянутся готические храмы. Готика есть и во всей католической мистике, во всем складе религиозного опыта нашего западного христианства. Из готического религиозного опыта рождается вся католическая культура. Все великие достижения и пленительные красоты ее творятся страстным устремлением человека ввысь, готическим вытягиванием.

Но сие экстатическое вытягивание за пределы всего человеческого, воплотившись и застыв в каменных архитектурных формах, вредно и даже пагубно действует на больные души, которые так нуждаются в покое и устойчивости, тогда как все, что окружает их — стены и своды, — все побуждает к порыву, к устремлению, к полету. Готика кружит голову и выбивает почву из-под ног у тех, кого душевная болезнь расшатала настолько, что подуй на них — и они полетят в пропасть, которую носят в самих себе, в бездонной глубине собственных сердец».

Пальцы, державшие книгу, дрожали, холодная испарина выступила на лбу. Бальтазар поднял руку, чтобы вытереть влагу с лица, но почувствовал вдруг, что ладонь прилипла ко лбу — кожа приморозилась к коже. Пар поднимался от дыхания. Холод пронизывал до костей, и сами кости, ощутил он, стали хрупкими ледышками. Черные буквы трактата на белом, чуть сероватом, с едва заметной прожелтью, листе казались зубами, что клацают друг о друга — то ли от хлада, то ли от людоедского нетерпения. Аккуратные рукописные строки, выведенные уверенной рукой опытного переписчика, подрагивали, примериваясь к человеку, склонившемуся над ними, готовые наброситься на его разум, раскромсать его и сожрать.

Бальтазар понял, что происходит с ним. Запретные фразы! Он впервые ощутил силу их воздействия на душу. Состояние затравленного отчаяния и ужаса, которое он видел на лице Желле — тогда, на лестнице, — теперь оно овладело им самим. Эта тень принесла с собой понимание, что фразы суть знаки какой-то чудовищной истины, скрытой за плотно сжатыми устами тайны; но уста иногда приоткрываются для еле слышного шепота, и этот неразборчивый шепот приносит ужас, которым души избранных отзываются на запретные фразы, обмирая от легкого дуновения невыносимой истины, неподвластной осмыслению.

Желле, принесший книгу Бальтазару, наверняка не почувствовал запретных фраз в этом пассаже про готическую архитектуру, как и сам Бальтазар не понял, что произнес запретную фразу, когда процитировал для Желле анонимное высказывание про ужас, превозмогаемый со дна. Одна и та же запретная фраза скрывает свою силу от одного и открывает ее другому, находя себе избранника, способного ощутить страшное веяние непостижимой истины. Если бы фразы одинаково действовали на всех, то их манифестации давно бы уже были признаны всеми и началась каталогизация запретных фраз, они стали бы объектом философских и теологических исследований. Но фразы пожелали остаться неуловимыми для разума и науки…

Бальтазар поймал себя на том, что размышляет о запретных фразах как о живых разумных существах — субъектах, а не объектах, — и непроизвольно улыбнулся. Он только что был инициирован, получил посвящение в мистерию запретных фраз, которые перестали быть для него чем-то сомнительным и отвлеченным, но стали живой реальностью, хотя и продолжали оставаться загадкой.

«Интересно, сколько вообще человек посвящено в эту мистерию так же, как посвящен и я? — подумалось ему. — Сколько нас, таких избранников? Или мы не избраны, а прокляты?»

Внезапно ему пришла на ум зловещая метафора:

«Весь мир, весь универсум — это труп, один гигантский труп, сшитый из множества расчлененных мертвецов, а запретные фразы суть швы, которыми прошито чудовищное мертвое тело».

Он даже потряс головой, словно хотел вытряхнуть из сознания эту мысль, но в ней была своя противоестественная притягательность, мысль завораживала своей мрачной красотой и внутренней правдой, которую он в ней ощутил.

Бальтазар продолжил чтение книги, однако больше не встречал в ней фраз, что отозвались бы непроизвольным ужасом в его душе.

* * *

Из всех, с кем Бальтазар беседовал в монастыре и в лечебнице, собирая сведения о Дидерике и его жертве, наибольшее впечатление произвели на него двое: во-первых, наставник Рейнард, а во-вторых, душевнобольной Филиберт, который дружил с Дидериком — насколько вообще возможна дружба меж помощником инфирмария и тем, кого инфирмарий с помощниками лечат по указаниям врача.

Филиберт рассказал Бальтазару, что женщина, которую убил Дидерик — звали ее Клементина, — была любовницей Дидерика. Клементина была уродлива, жирна и безобразно неопрятна. Она считала, что ее превратили в свинью с помощью колдовских чар, и лишь временами к ней возвращался человеческий облик вместе с человеческим сознанием, словно краткие проблески солнца среди грозовых туч. Когда она поступила в лечебницу и Дидерик узнал от инфирмария про наваждение, которое затмило ее разум, то сразу воспылал к ней страстью. Клементина, колыхаясь жировыми складками бесформенного тела, ползала на четвереньках, ртом подбирая с пола еду, хрюкала и взвизгивала, на ходу испражнялась и мочилась, не задумываясь о приличиях, а Дидерик пожирал ее глазами, пламенеющими страстью. Высокий, статный, молодой — настоящий красавец, — он был пленен этой жирной смердящей тушей, в глазах которой лишь изредка вспыхивали проблески разума. Он приносил ей еду, которой Клементине вечно не хватало, кормил ее с рук, подбирал куски, выпадавшие изо рта, и бережно вкладывал обратно в рот. Расчесывал ей волосы гребнем, протирал мокрой ветошью необъятные телеса. Он выглядел заботливым крестьянином, что ухаживает за домашней скотиной, но смотрел на ту «скотину» с таким вожделением, с каким смотрят на прелестных девиц.

Дидерик просил Филиберта быть свидетелем на его свадьбе с Клементиной. Сказал, что молился святому Тарасию, и тот обещал устроить их с Клементиной брак в высших сферах. На вопрос, что за святой такой — Тарасий, отвечал несколько уклончиво, что это, дескать, восточный патриарх.

Филиберт рассказывал внятно и обстоятельно, в его глазах светился здравый смысл, и Бальтазар удивлялся: что делает столь разумный человек здесь, в лечебнице для душевнобольных?

Он поговорил с инфирмарием Йорианом о Филиберте, и тот рассказал, что Филиберт одержим и сам рассказывает об этом, но одержим, по его словам, не демоном, а человеком, явившимся из какой-то другой эпохи и вселившимся в тело Филиберта, точнее сказать, ему в голову.

— Да вы его сами расспросите, — посоветовал Йориан.

— А разве можно расспрашивать душевнобольного про его болезнь? — усомнился Бальтазар.

— Этого — можно, — заверил Йориан. — Расспрашивайте смело, без всяких предосторожностей. Он вам все расскажет. Ибо словоохотлив и красноречив. Врач говорит, что для него такие разговоры, возможно, даже и полезны.

Филиберт был явно польщен вниманием к своей особе и с охотой начал рассказывать о себе:

— Мое внешнее имя Филиберт ван дер Хайде, а внутреннее — Конрад Скотински. Филиберт ван дер Хайде родился недалеко от Эйндховена, здесь, в Северном Брабанте. А Конрад Скотински родился в Лодзе, это в Польше.

— Польша? Вы имеете в виду Речь Посполиту? — уточнил Бальтазар.

— Отнюдь. Конрад Скотински жил именно в Польше — не в Речи Посполитой, которой Польша была некогда, но к тому времени быть уже перестала. Позвольте, я буду говорить о Конраде Скотински как о себе самом, а не о постороннем лице, так мне будет легче. Я, Конрад Скотински, занимался серой магией. В отличие от черной и белой, серая магия не преследует цели добра и зла, она лишь удовлетворяет любопытство. Кроме прочего, серая магия позволяет путешествовать сквозь время. Для этого нужно вызвать демона, но это не страшно, этот демон не из тех, кого следует по-настоящему опасаться, демон мелкого разряда, он даже не имеет права заключать договор о продаже и покупке души, поэтому вынужден оказывать свои услуги бесплатно. Демоны, они ведь подразделяются на категории — по степени зла и опасности, а также по роду деятельности. Так вот, этот демон из самой никчемной категории, в смысле, он беззлобен и безопасен, а род его деятельности не направлен против человека. Это — демон любопытства. А я, должен признаться, с детства был чрезвычайно любопытен — до дрожи, до пузырящейся слюны. Вызвав демона, я спросил его: может ли он отправить меня в будущее — на миллион лет вперед? Это я погорячился, конечно. Надо же такое ляпнуть: миллион лет! Демон рассмеялся, но не злорадно, не инфернально, а вполне по-человечески, и сказал, что миллион — это уж слишком, он же не всемогущий, у него скромные возможности. И потом, путешествовать сквозь время — словно кости кидать: заранее не знаешь, что тебе выпадет. Демон объяснил мне, что путешествовать сквозь время можно только в одну сторону — в будущее, прошлое недоступно никому, ни демонам, ни людям, ни святым ангелам, и даже сам Бог не вмешивается в прошлое и не изменяет его, ибо это противно принципу божественной правды — отменять бывшее и делать его не бывшим. Лишь тот, кто отправился в будущее, возвращается потом в то самое прошлое, из которого начал свое путешествие. Бог наложил запреты на времена, разрешив нам существовать лишь в настоящем, прошлое — только вспоминать, а будущее — предполагать либо, в крайнем случае, прозревать. Но есть лазейка, с помощью которой можно обойти запрет. Демоны нашли ее и проникают в будущее, чтобы составить его карту. Демоны — картографы будущего. Почти все будущие времена исследованы ими. Я спросил демона: зачем они исследуют будущее? Он ответил: «Мы — такие же любопытные, как и ты». Демон сказал, что позволит мне путешествовать в будущее только по одной причине: он увидел во мне сходство с демоном, что выразилось в страсти любопытства. «Мы родственные души, — сказал он, — поэтому я открою для тебя дверь, подарю возможность». Он обнял меня и поцеловал в уста, и необычайная сладость разлилась по мне от его поцелуя — сладость, проникшая в каждую жилку, в каждый кровяной сосудец. А потом сладость сменилась послевкусием до того горьким, что душа во мне обратилась в пепел. Он объяснил мне, что никакое тело из плоти и крови не в силах обойти запрет и проникнуть в другое время, лишь тело из мыслей и вожделений способно проскользнуть в лазейку. Способ путешествий только один, и этот способ достаточно бесчеловечен. Путешественник оставляет собственные плоть и кровь и телом своего разума вселяется в голову человека, обитающего в будущем, водворяется у него под черепом. Только так и можно узреть будущее — изнутри сознания того, кто обитает в будущем на законных правах. При этом обитатель будущего, абориген грядущих времен, в кого вселяется путешественник, сходит с ума. Ведь невозможно выдержать подселение чужого разума и сохранить рассудок. Поэтому путешественнику приходится наблюдать будущее через призму обезумевшего сознания. В этом есть своя опасность, ибо чужое безумие отравляет и подтачивает разум путешественника. Для демонов, которые путешествуют во времени, это не страшно: демоны и без того безумны, — но человеку необходимо очищать свой разум, оскверненный чужим безумием, иначе он сам сойдет с ума. Вот так я начал путешествовать в будущее, и каждый раз, возвращаясь в свое время и тело, я очищался от скверны безумия с помощью молитв и медитаций. Каждый раз я не знал, куда меня забросит, в который год на шкале времен. Много всего интересного повидал я в будущем, но самое удивительное обнаружил здесь.

— Что же здесь такого удивительного? — спросил Бальтазар.

— Вот скажите: какой сейчас год? — спросил путешественник во времени.

— Одна тысяча шестьсот тридцать третий от Рождества Христова, — ответил Бальтазар.

— Вот видите! Это и удивительно. Ведь я отправился к вам из две тысячи одиннадцатого года. Я никак не мог попасть в тысяча шестьсот тридцать третий, потому что прошлое недоступно для путешественников. Не может старик стать младенцем, вернуться в утробу матери и обратиться в семя своего отца; так и мы не можем проскользнуть в прошлое. Божественное правило хронологической последовательности нельзя нарушить: высшая божественная правда не позволит. И как же я, черт возьми, попал сюда, в вашу эпоху Возрождения, которая давно сгнила и разложилась в далеком прошлом? Я, человек будущего, как я попал в это проклятое небытие?

— У меня есть только одно объяснение, — отвечал Бальтазар. — Никакой вы не человек будущего. Вы родились здесь, в этой эпохе, в этом времени, но потеряли почву под ногами, ваш рассудок повредился от фантазий, которые окутали вас, как туман, а вы поверили туману. К тому же вы вошли в связь с демоном, наивно полагая, что он для вас не опасен, поскольку принадлежит к низшему разряду бесовской иерархии. Но это самообман. Демон даже самой низшей категории смертельно опасен для человека, ибо состояние разума любого демона есть абсолютное зло, а сила этого зла умножается на ангельские способности, которые каждый демон сохраняет в себе после низвержения из ангельского чина. Все демоны — бывшие святые ангелы, самый ничтожный из них в прошлом тоже ангел, а способности ангелов очень велики. Всю силу тех способностей демоны сохранили, когда отреклись от Бога и прокляли Его. Разница в том, что ангелы направляют свои способности на то, чтобы помочь человеку спасти свою душу от ада, демоны же направляют те способности на противоположное — чтобы загнать нас в ад. Не следует недооценивать демонов, их злобу, их коварство и жгучую жажду во что бы то ни стало нас погубить, подвести к самому краю адской пропасти и столкнуть в нее.

— Других объяснений я от вас и не ждал, — криво усмехнувшись, промолвил Филиберт. — Конечно, может быть, вы и правы, но только учтите: ваша правота совершенно недоказуема. В нее можно верить или не верить, а вот доказать нельзя.

— Да, но и ваша правота недоказуема ровно в той же степени, — с улыбкой отозвался Бальтазар. — Таким образом, наши мнения находятся в полном равновесии. Выбор любого из двух мнений — дело веры, а не принудительной необходимости.

— Согласен, — не стал спорить Филиберт. — Вы, я смотрю, человек умный. А с умным человеком и поговорить любопытно. Не правда ли?

И Филиберт лукаво подмигнул Бальтазару, которого обожгло ледяным холодом от фразы: «А с умным человеком и поговорить любопытно».

Филиберт приблизил лицо к Бальтазару и еле слышно скороговоркой зашептал:

— Да, это запретная фраза, и ее острие вонзилось вам в сердце, и я знаю, каково вам сейчас. А не хотите ли узнать, откуда эта фраза взялась и кто ее породил?

Но шепот был настолько тих, почти неразличим, что весь его смысл казался наваждением, и Бальтазар, взяв себя в руки, решил не подавать виду, что расслышал этот дьявольский шепот. Проглотив слюну, он как можно спокойней произнес:

— Вернемся к нашей первоначальной теме. Вы рассказывали мне про послушника Дидерика и его возлюбленную Клементину.

— Ах да! На чем я остановился?

— На том, что Дидерик просил вас быть свидетелем на его свадьбе с Клементиной, — подсказал Бальтазар.

— Точно! Так вот, однажды ночью он устроил обряд венчания, и это был странный обряд. Венчал Дидерика с Клементиной кто-то невидимый. Дидерик обращался к нему, как будто видел его. Жутковатое зрелище! Потом Дидерик объяснил мне, что их венчал его покровитель из высших сфер, святой Тарасий, тот самый восточный патриарх. Обряд венчания происходил во дворе лечебницы. У Дидерика был ключ, чтобы отпереть одну из дверей и выбраться наружу. Потом Дидерик сказал мне: «Святой Тарасий хочет с тобой говорить. Приготовь свой разум». И тут я услышал голос. Словно кто-то шептал мне в самое ухо. Страх объял меня, дрожь пробежала по телу. Голос был какой-то подземный, будто из пещеры. «Чадо мое, — произнес он, — знай, что время — как та змея, пожирающая собственный хвост. Поэтому не оставайся в хвосте, чтобы не быть пожранным. А теперь беги и спрячься». После этого мне стало так страшно, что я бросился в здание, под защиту стен, и уже не видел, что там творилось во дворе. А наутро стало известно: Дидерик убил Клементину.

Бальтазар поблагодарил Филиберта за ценные сведения и спросил:

— Если не секрет, что вы видели, когда путешествовали в грядущее сквозь время? Что нас там ожидает?

— А вы любопытны! — осклабился Филиберт. — Доказываете мне, что мои путешествия суть дьявольские фантазии, и сами же хотите сунуть нос в гущу бесовских видений. Получается, что любопытство превыше всего?

— Ну, как вам сказать, — сконфуженно улыбнулся Бальтазар, — мне действительно интересно…

— Ладно, не смущайтесь! Я вам расскажу кое-что о будущем, которое нас ждет. Однажды меня забросило в ту эпоху, где исчезла всякая хронология и уже невозможно было узнать, какой это год от Рождества Христова и от сотворения мира. Наука в ту пору достигла необычайного могущества и сравнялась с магией. Главной же наукой той эпохи стала трансгуманистическая генная инженерия.

— Как вы сказали? — уточнил Бальтазар. — Какая инженерия?

— Трансгуманистическая генная инженерия, — повторил Филиберт. — Наука преобразования человеческой сущности. Эта наука принесла много зла роду людскому, способствовала его разобщению, потому что с ее помощью людей превращали в какие-то нечеловеческие существа. Но потом генную инженерию запретили использовать во зло, и она начала действовать исключительно во благо человечества. С ее помощью решили устранить проклятые барьеры, возникшие внутри общества и самого человеческого естества. Вот вы же разбираетесь в теологии, как я понимаю, так?

— Я преподавал теологию в Базельском университете, — ответил Бальтазар. — Моя основная специализация — инфернология, эсхатология и еретические секты Восточной Европы.

— Значит, вы меня поймете, — произнес Филиберт. — Человечество имеет единую природу, которая разделена, словно зеркало, разбитое на осколки. Каждый такой осколок — отдельный индивидуум. Индивидуализм — проклятие человечества. Индивид узурпирует общую для всех человеческую природу, отрывает от нее кусок, делает своей собственностью то, что является всеобщим достоянием. Все люди всех времен и народов — это, в сущности, одно великое грандиозное тело, которым должны сообща владеть миллиарды человеческих «я», пребывающих в союзе и гармонии друг с другом. В состав великого тела входят все живущие на земле, все некогда жившие и умершие и все еще не жившие и не родившиеся. Когда установится полная гармония всех людей, когда исчезнут перегородки индивидуализма с его эгоистичной обособленностью, тогда единое тело человечества примет в себя Бога. Как говорится в Книге Сияния pабби Шимона бар Йохая, «образ человека заключает в себе формы всего, что есть вверху, на небесах, и внизу, на земле; поэтому Святой Старец, Бог, избрал этот образ для себя самого». Во имя этой цели и начали трудиться генные инженеры, стараясь научными методами преодолеть индивидуализм, обособленность и раздробленность нашей природы. И у них получилось. Преодолели! Я как раз попал в ту эпоху, где человечество жило в полной гармонии всеобщего единства. Это было не просто единство мыслей и чувств, это было органическое, физическое, субстанциональное единство. Все человечество стало одним огромным Человеком. Правда, сохранить человеческую форму при этом не удалось, да в ней уже и не было нужды. Форма приобрела мягкость и пластичность, которые отвечали новым задачам. Человечество превратилось в единый аморфный океан слизи, покрывший всю Землю. В этом океане, словно звезды в ночном небе, сияли человеческие «я», сгустки разума и самосознания, совместно владевшие новой плотью человечества. Животные были поглощены всечеловеческой слизью и стали частью общего организма. Обычно, перемещаясь в будущее, я подселялся в чью-нибудь голову и оказывался, так сказать, под боком у чужого «я». А тут не было на всей Земле ни одной головы. В смысле, отдельной головы. И подселился я сразу ко всем, вступил в связь сразу со всеми людьми.

— Как же вы выдержали такую связь? — спросил Бальтазар.

— Сам не знаю. Это было… как минимум чудовищно. Знаете, когда я вселялся в кого-то, у меня всегда возникала ассоциация с изнасилованием — будто я насильник, растлевающий невинную девицу, простите за сравнение. Но в тот раз мне показалось, будто я сам — девица, которую насилует огромная толпа, целое море людское. Это было настолько запредельно противоестественно, что я даже получил наслаждение. Признаюсь, у меня есть эта черточка в характере: наслаждаться тем, что доходит до крайности и перехлестывает через край. Я едва было не потерял себя и не остался там, в этом необъятном киселе всеобщей слизи. Возвращение к моему телу, оставленному дома, к его человеческой форме — это казалось мне отвратительным, настолько я проникся идеей всеединства, в котором упразднены индивидуальные формы. Но вместе с восторгом и наслаждением, которые я испытал в мире победившей любви и единения, во мне извивалось тонкое, как волосок, червивое чувство тошноты. И как ни тонко было оно, но все-таки вызвало у меня рвотный спазм. И я выблевал самого себя обратно — в мой мир и в мое время. Вернувшись и придя в себя, я продолжал ощущать восторг всечеловеческого единения. Я бегал по улицам Лодзи, набрасывался на людей, чтобы заключить их в объятия, признаться им в любви и бежать дальше — к другим людям, которых я старался озарить своей любовью и заразить восторгом. Меня хлестали по щекам, били под ребра кулаками и ногами, плевали мне в лицо, но я получал лишь наслаждение. Я даже открывал рот, когда мне плевали в лицо, и ловил губами чужую слюну. Но иногда состояние любви к человечеству сменялось у меня исступленно-мрачным желанием всех замучить, задушить, убить, и я прятался в нору, забивался в темный угол, боясь высунуть нос наружу, понимая, что, едва увижу хоть одно человеческое лицо, — не сдержусь и вопьюсь в него зубами. В эти моменты я ненавидел всех за то, что они разделены друг с другом, обособлены, разграничены, и каждый скован проклятием собственной индивидуальной формы. Тогда, от греха подальше, я решил предаться страсти путешествий и вновь сбежал в будущее. Но — странное дело — попал сюда, в семнадцатый век. Из двадцать первого! Чего в принципе быть не может. И мало того, у меня почему-то не получается вернуться обратно. Путешественник в будущее возвращается в свое время с той же легкостью инерции, с какой маятник, качнувшийся влево, летит потом вправо. Но нет, я тут застрял, как в трясине. Что-то здесь нечисто! Какой-то во всем этом подвох: в самой этой эпохе, в людях, которые ее населяют, в Филиберте ван дер Хайде, в которого я вселился. Не знаю, что здесь не так, но что-то не так.

— Вы меня удивляете, — произнес Бальтазар. — Говорите: «Что-то здесь нечисто», — в то время как сами пользуетесь услугами нечистого духа, демона, который перебрасывает вас из эпохи в эпоху. Если только он действительно перебрасывает, а не морочит вам голову ловко состряпанными фантазиями.

— Да не в демоне же дело, как вы не понимаете! — раздраженно процедил Филиберт.

* * *

Бальтазар сильно удивил Желле, ответив на вопрос о том, когда ему угодно будет поговорить с Дидериком.

— Мне уже нет нужды разговаривать с Дидериком. Я имею достаточно сведений, чтобы понять, приверженцем какой еретической секты он является. Сейчас самое главное — выявить других еретиков, которые, возможно, затаились среди монастырских братьев. Если я поговорю с Дидериком и заставлю его сознаться, то это может помешать нам выявить других еретиков. В тюрьме при магистрате есть стены, а у стен, как известно, всегда имеются уши. Что, если еретики окопались и в магистрате? Тогда разоблачение Дидерика станет им ведомо, и что прознали одни еретики, то прознают и другие. Сообщники предупредят сообщников, и злоумышленники, засевшие в монастыре, станут сугубо осторожны, что усложнит их выявление. Посему не будем тревожить Дидерика, пусть сидит себе в камере, он все равно не уйдет от правосудия, а мы займемся ловлей более глубоководных рыб.

— Что вы предполагаете сделать? — спросил Желле, холодно блеснув глазами.

— Для начала я зачитаю вам фрагмент из трактата Альфройда о смирении. — Бальтазар открыл книгу, которую Желле принес ему несколько дней назад, и зачитал оттуда: — Вот что он пишет в разделе о признаках святого смирения, в которых оно проявляется, когда получено в дар от Господа: «Описание признаков божественного дара смирения мы находим в книге “Actus beati Francisci et sociorum eius”, сиречь “Деяния блаженного Франциска и спутников его”. Там, в главе про смирение брата Массео из Мариньяно, мы читаем, как Массео умолял Господа даровать ему смирение, без которого он чувствовал себя достойным ада, и даже выразил желание отдать глаза свои в обмен на дар смирения, а когда наконец получил тот дар, то следующие признаки смирения, как повествуется, проявились у него:

“Брат Массео так исполнился даром смирения, что с того времени постоянно пребывал в радости. И часто, когда молился, он подолгу издавал монотонный ликующий звук, наподобие приглушенного воркования голубя: у! у! у! — и так стоял в созерцании с выражением великой праведности и счастья на лице. И он сделался столь смиренным, что почитал себя малейшим из братьев. Когда блаженной памяти брат Иаков ди Фаллероне тайно подслушал, как тот воркует своим обычным манером, и спросил его, почему же не меняет он звук и тон голоса своего, брат Массео с великой радостью отвечал, что если некто обрящет всю благость в одном способе, то не найдет уже причин сей способ переменять”».

Бальтазар поднял глаза от страницы и внимательно посмотрел на Желле, будто давая тому возможность все прочесть в его взгляде.

— И? — осторожно вопросил Желле.

— Альфройд дважды ссылается на этот пример воркующего Массео в своем трактате о смирении. А значит, монахи-альфройдисты, скорей всего, практикуют данную форму смирения и, по примеру Массео, тоже потихоньку воркуют, словно голуби, во время молитвы. Что скажете, отец Желле, я прав?

Впервые Бальтазар увидел Желле смущенным; тот не знал, что ответить.

— Простите, — наконец вымолвил он, — мне неведомо это обстоятельство. Я не настолько хорошо осведомлен об особенностях молитвенной практики альфройдистов.

— Но вы можете узнать?

— Да, конечно! — с жаром отвечал Желле. — Все выведаю досконально.

— Прекрасно! Во-первых, проясните этот вопрос. А во-вторых, сделайте вот что. Найдите способ узнать, кто из монахов, издавая птичьи звуки во время молитвы — особенно во время вечерних и ночных молитв, — не воркует по-голубиному, но подражает голосам каких-нибудь других птиц. В-третьих, если таковые обрящутся, найдите в городе или в округе хорошего птицелова, который знает голоса птиц, проведите его в монастырь под видом кого угодно, лишь бы никто не знал, что он птицелов, и дайте ему тайком послушать тех монахов, чтобы он определил, голосам каких птиц они подражают. Сделайте все аккуратно и осторожно, чтобы не встревожить братьев и никого не вспугнуть, а потом доложите мне, каким именно птицам кто из монахов подражает. Это очень важно.

Бальтазар говорил строго и властно, словно был начальником Желле, а не приглашенным консультантом. Говорил таким тоном, что Желле не посмел ни ослушаться, ни возразить, ни усомниться в необходимости мер, предписанных Бальтазаром.

— Все будет исполнено, отец Ханс, можете не сомневаться, — подобострастно отвечал Желле, охотно, будто верный пес, подчиняясь воле собрата. — Все сделаю с сугубой тщательностью и осторожностью.

— Поймите меня правильно, — произнес Бальтазар, — я не говорю вам всего только по одной причине — чтобы вы были совершенно непредвзяты. Дело ведь тонкое, а предвзятость может навредить. Поэтому я сам на время устраняюсь, чтобы моя собственная предвзятость не сыграла со мной злую шутку, и все передаю в ваши руки.

— Понимаю, понимаю! — закивал Желле.

— А я буду ожидать вашего доклада, — сказал Бальтазар. — В любое время дня и ночи.

* * *

В ту ночь Бальтазар бодрствовал: он молился об умерших язычниках и еретиках, страдающих в аду. Когда-то в молодости он прочел житие святого Макария Египетского, жившего в четвертом веке, и его глубоко впечатлил в этом житии один эпизод, где описывалось откровение, полученное святым Макарием во время разговора с черепом.

Однажды Макарий, идя по Нитрийской пустыне, нашел человеческий череп. Он прикоснулся к нему пальмовой палкой, и череп, вопреки законам природы, издал жуткий хрип и стон. Макарий понял, что это голос души умершего человека, которому принадлежал череп, и спросил эту душу, глядя в глазницы черепа: «Кто ты?» Из черепа раздался голос, уже не столь жуткий, но человеческий и осмысленный. Голос отвечал: «Я был жрецом, служителем Ра, Горуса, Осириса. Я знаю тебя, Макарий, в тебе обитает Дух Божий. Многие из наших знают тебя. Потому что ты молишься о наших душах, брошенных в адскую пропасть, погруженных в мучение, которому нет конца. Когда ты, по своей доброте, которую мы не понимаем, молишься о нас, мы получаем некоторое облегчение мучений». Макарий спросил: «В чем же это облегчение?» Голос из черепа отвечал: «Сколько отстоит небо от земли, столько огня под нами и над нами. Мы стоим, как безжизненные идолы, посреди огня, и никто из нас не может видеть никого другого, поэтому, кроме ужаса адского пламени, нас мучает ужас одиночества. Ты не можешь представить, что это за мука! Бездна огня и бездна одиночества! Бездна в бездне, и моя одинокая душа в сердце этого бесконечного кошмара, отрезанная от всего и всех: от Вселенной, от родины, от земли, от воздуха, от воды, от солнечного света, от родных и друзей, от Бога Создателя. Но когда ты, движимый желанием сердца своего, молишься о таких, как я, не зная даже наших имен, но поминаешь в молитвах безымянное множество грешников, заключенных в аду, то мы благодаря тебе чувствуем нисхождение милости Божией к нам, в наш ад. Эта милость в том, что мы начинаем видеть лица друг друга, и это великое утешение для нас, ибо отступает ужас одиночества». Макарий заплакал от сострадания к несчастным мертвецам и сказал: «Горе тому дню, в который родился человек, если только таково утешение в этой муке! Но скажи: твоя мука самая страшная или есть еще страшнее?» Голос из черепа ответил: «Ниже нас мука еще страшней. Нам, язычникам, оказано еще какое-никакое снисхождение. А ниже нас мучаются ваши — христиане. Те, кто делами жизни своей отреклись от заповедей Божьих, соблюдать которые поклялись».

Бальтазара, еще юношу, потрясло в этой истории то, что христиане, попавшие после смерти в ад, мучаются сильнее всех других, неуверовавших, но особенно потрясло его то, что святой Макарий молился Богу о милосердии к душам умерших язычников, обреченных на адские муки. И то были не родственники его, не знакомые, но чужие люди, которых он даже не знал по именам, однако все же молился о них.

Бальтазар попробовал представить себе эту молитву.

Ночь. Бескрайнее звездное небо над Нитрийской пустыней. И в темноте, под этим небом, стоит человек и молится Богу… Как же именно он молится? Наверное, так: «Господи, будь милостив к тем умершим, кто не познал Тебя при жизни, но поклонялся идолам и мучается теперь в аду, облегчи их страдания, если есть на то воля Твоя». Пусть не теми же самыми словами, но суть молитв была наверняка такой.

И Бальтазар сам начал молиться о душах, заключенных в ад.

С годами эта привычка превратилась у него в традицию: один раз в месяц он выделял ночь, которую проводил без сна и в молитвах об облегчении мучений язычников и еретиков, находящихся в аду, — не о полном спасении душ из ада, ибо понимал невозможность этого, но хотя бы о некотором ослаблении загробных мучений.

Сначала приходилось принуждать себя к таким молитвам — душа противилась этой практике: молиться о каких-то отвратительных незнакомцах, врагах Бога и Церкви, казалось противоестественным, все равно что копаться в зловонной мертвечине. Хотелось бросить это занятие и отмыться от скверны, которой покрывалась душа во время таких молитв.

Но останавливала мысль о Макарии Египетском: ведь он же это делал, а он был несомненно свят.

Умом Бальтазар понимал, что следует подражать святым и стараться хоть немного делать то, что делали они, но сердце противилось этому пониманию, было мерзко и тошно, молитва скрипела на зубах, как песок. Поэтому и приходилось себя принуждать.

И принуждение дало плод: чувство омерзения ушло, молитва пошла легко, Бальтазар начал находить в ней удовольствие. К мертвым язычникам и еретикам, о которых молился, он стал относиться без ненависти, без ледяного презрения и торжествующего злорадства; теперь они вызывали у него жалость. Пусть ему отвратительны их убеждения, философские и теологические, и он до самой смерти будет бороться с такими, как они, но умерших просто по-человечески жаль. Это ведь люди, сотворенные по образу Божию, как и он, только сбившиеся с пути. В сущности, это заблудшие дети, пропавшие в темном лесу идей.

«Я и сам мог бы стать таким, как они, — думал Бальтазар, — если бы родился в семье каких-нибудь безбожников, еретиков или схизматиков. Мне повезло получить хорошее воспитание и образование, а ведь могло бы и не повезти. Как бы там ни было — противились еретики истине сознательно или по недоразумению и неведению, — но они ведь, в конце концов, братья наши, если не во Христе, так хоть в Адаме. А значит, надо их пожалеть, попавших в такой страшный тупик, из которого уже никогда не выйти».

Перечитывая блестящего ритора, философа и теолога Квинта Септимия Флоренса Тертуллиана, Бальтазар задумался над его известным изречением о том, какую радость доставят ему погибель и мучения грешников на последнем Суде Божьем, с каким восхищением он будет смотреть тогда на объятых пламенем геенны гонителей христианства, и не только на гонителей, но на всех: на языческих философов, на трагических актеров, шутов, циркачей, поэтов, судей, правителей. Прежде эти слова Тертуллиана из финальной главы его сочинения “De spectaculis” действовали на Бальтазара вдохновляюще, но потом, после инфернальных ночей, они стали ему крайне неприятны. Как же отвратителен был Тертуллиан в своем злорадстве святого праведника, которым себя мнил, заранее приписывая себе несомненное оправдание на Божьем Суде и уже торжествуя над всеми, кто этого оправдания получить не должен.

«Какой разительный контраст между Тертуллианом, веселящимся при мысли об адских мучениях язычников, и Макарием Египетским, который о тех же язычниках проливал слезы в своих молитвах, — размышлял Бальтазар. — Возможно, потому Тертуллиан и кончил плохо, ушел к еретикам-монтанистам, недолго пробыв в Церкви после своего крещения, всего-то лет семь или десять. Его жестокий и злорадный характер не выдержал пребывания в Церкви, еще не превратившейся тогда, в начале третьего века, в почтенную традицию и господствующую религию, поэтому он порвал с Церковью и присоединился к еретикам, более ригористичным и близким ему по духу».

Но жалость к умершим еретикам не означала для Бальтазара жалости к еретикам живым. Мертвого потому и жалко, что он уже беспомощен и безвреден для живых; с ним больше нет смысла бороться, ибо сама смерть поборола его. К поверженному врагу можно проявить сострадание, но живой, здоровый и вооруженный враг должен быть уничтожен. У Бальтазара не возникало никакого диссонанса и противоречия между жалостью к мертвым врагам веры и ненавистью к врагам живым. Каждому чувству свое место и время.

Молясь ночами о милости Божией к язычникам и еретикам, Бальтазар иногда будто сам переносился в ад. Комната, где он молился, исчезала, и он оказывался в пещерном мраке. Там, словно в черной смоле, увязли призрачные человеческие фигуры — души мертвецов. Бальтазар обнимал их, как родных братьев, прижимал к груди, чтобы передать им биение своего живого сердца и этим хоть немного развеять ужас их страшного одиночества.

Но иногда его любовь, жалость и милосердие истощались, как будто вытекала вода из треснувшего сосуда, и Бальтазар начинал ощущать страх адского пространства. Цепенящий страх, наползающий, засасывающий, от которого воля костенела и рассыпалась в пыль.

«А что, если мертвые вцепятся в меня и не отпустят? — приходила трусливая мысль; Бальтазар гнал ее прочь, но она металась, словно муха перед лицом. — Если они обхватят меня своими призрачными руками, вцепятся в мою душу, присосутся жадными губами, заключат в капкан объятий? И я не вырвусь… Тело мое останется как пустая оболочка там, наверху, а душа навеки застрянет здесь, внизу… Что мне тогда делать, как вырваться из ловушки?»

Бальтазар осматривался в кромешной тьме и не знал, куда идти, чтобы вернуться в привычный мир. А во тьме двигались тени, еще более черные, чем сама тьма. Какие-то чудовищные создания силуэтами сверхтьмы проплывали мимо. Многоногие зловещие сгустки тьмы вроде огромных пауков шевелились поодаль. Бальтазар затравленно озирался. Адская тьма полна опасностей. Кроме человеческих душ, в ней обитало что-то еще — чудовищное, невообразимое. И если Бог оставит Бальтазара без своей защиты, эти кошмарные тени-твари набросятся на него и сотворят с ним что-то запредельно жуткое, чего он и представить не может.

Дверь в свою комнату Бальтазар не запирал на замок — специально, чтобы Желле, если явится ночью с докладом, не стучал под дверью, а сразу входил внутрь и будил спящего.

Когда Желле явился к нему среди ночи, то нашел Бальтазара погруженным в молитву: застывшим на полу, сидя на коленях по-сарацински, с лицом, впечатанным в созерцательное забытье.

Желле окликнул Бальтазара, но тот не отозвался. Тогда он осторожно прикоснулся к Бальтазару. Тот остался неподвижен.

Пока Желле тряс Бальтазара, тот в своем инфернальном сне наяву видел, как из темноты к нему приближается бледное пятно человеческой фигуры. Тьма была полна непонятных предметов, за которыми фигура то и дело пряталась, подбираясь все ближе. Он рассмотрел ее бледную синюшно-серую кожу, поймал ледяное свечение глаз над приоткрытым, как у голодной рептилии, ртом.

«Он охотится на меня, для него я добыча», — в панике подумал Бальтазар, лихорадочно пытаясь сообразить, как защититься от хищника. Ему почудилось, что его череп опустел изнутри, и там, в удушливой пустоте, мечется и бьется о стенки костяной коробки мотылек отчаянного страха.

В хаотичном роении ужаса, затмевающего сознание, всплыли из памяти слова восемьдесят восьмого псалма, и сакральная латынь сама зазвучала в голове:

“Domine, Deus salutis meae, in die clamavi et nocte coram te. Intret in conspectu tuo oratio mea; inclina aurem tuam ad precem meam. Quia repleta est malis anima mea, et vita mea inferno appropinquavit. Aestimatus sum cum descendentibus in lacum, factus sum sicut homo sine adiutorio. Inter mortuos liber, sicut vulnerati dormientes in sepulcris; quorum non es memor amplius, et ipsi de manu tua abscissi sunt. Posuisti me in lacu inferiori, in tenebrosis et in umbra mortis”.

Бальтазар даже не сразу понял все это. Знаток латыни, он от парализующего ужаса позабыл вдруг язык и с запозданием осознал смысл священных слов:

«Господи, Боже спасения моего, во дни я взывал и в ночи пред Тобою. Позволь же молитве моей достигнуть Тебя, приклони ухо Твое к молению моему. Ибо исполнилась зол душа моя, и жизнь моя к аду приблизилась. Я причислен к нисходящим в ров, я уподобился человеку беспомощному. К мертвым причтенный, как сраженные, спящие в могилах, о коих более не вспомнят, об отринутых от руки Твоей. Бросили меня в ров преисподний, в обморок смертной тени».

В голове прояснилось, затмение ужаса начало отступать, страх уже не был таким цепенящим, и Бальтазар прошептал на родном немецком обрывок пятьдесят четвертого псалма:

— Боже! Именем Твоим спаси меня и силою Твоею суди меня. Боже, услышь молитву мою, внемли словам уст моих! Ибо чужие восстали на меня и сильные искали души моей и не представили Бога пред собою. Но вот Бог помогает мне и Господь — защитник души моей. Обратит Он зло на врагов моих. По истине Твоей истреби их.

Слова псалма, по-видимому, вызвали незримую божественную молнию, которая поразила хищника, что подкрадывался к Бальтазару; тот вздрогнул, упал и начал корчиться в сильнейших судорогах.

В тот же миг Бальтазар пришел в себя и обнаружил, что сидит на полу в гостиничной комнате, а рядом лежит, схватившись рукой за сердце, Желле. По-жабьи выпучились глаза на его смертельно побледневшем лице.

Приступ вскоре миновал, Желле тяжело поднялся, сел в кресло и произнес:

— Сердце вдруг заболело. Позвал вас, но вы меня не слышали. Прикоснулся — вы и не почувствовали. А потом словно раскаленная игла вонзилась в сердце, и вот… Впрочем, пустяки! Отец Ханс, у меня интереснейшие новости. Прошлой и сегодняшней ночью мы с птицеловом подслушивали наших монахов — кто какие звуки издает…

— И что же? — Глаза Бальтазара обжигающе вспыхнули.

— Тринадцать! Тринадцать братьев издают совсем не голубиные звуки при молитве. Знаете, даже странно было все это слышать. Один посвистывает, в точности как синица. Еще один каркнет, как ворон, потом хрюкнет, как боров, а потом издаст и вовсе непристойный звук, словно пускает смрадные ветры. Но сей брат из разряда юродивых, для таких это в порядке вещей. А вот одиннадцать издавали очень странные звуки, какие-то потусторонние, от них у меня мурашки бежали по коже. Я понять не мог, что за звуки такие, хотя теплилось какое-то воспоминание, будто в детстве мне вроде приходилось подобное слышать. Птицелов же заверил меня, что это голоса козодоев.

— Козодоев? — переспросил Бальтазар. — Это точно? Именно козодои?

— Точно, точно! Птицелов не сомневался. И, скажу я вам, просто удивительно, как нашим монахам удалось извлечь из себя столь чудны́е звуки! Я бы ни за что не сумел такое изобразить губами и языком.

Бальтазар возбужденно зашагал по комнате из стороны в сторону.

— Одиннадцать человек разом, одной сетью! — произнес он. — Неплохой улов! Не зря я притащился сюда, не зря! Слушайте, отец Желле, дорогой мой Желле, вы нашли именно то, что нужно, и теперь должны сделать следующее. Этих монахов с голосами козодоев немедленно взять под стражу. Держать всех в разных помещениях, отдельно друг от друга. Их кельи обыскать. Изъять все книги и записи и внимательно проверить. Искать в них тексты, где встречаются два слова: имя «Тарасий» или «Тарас» и прозвище «Козодой». Тарасий Козодой. Слово «козодой» искать на всех языках: на латыни, на голландском, на каком угодно. Оно может быть написано по-польски или даже по-русски латинскими буквами. Смотрите, как это пишется.

И Бальтазар, достав из ящика с письменными принадлежностями небольшой листик для записок, чернилами начертал на нем два варианта слова: “Kozodoj” и “Kozodoi”. Затем приписал рядом латинское “Caprimulgus”, а также два варианта имени: “Tarasius” и “Taras”. Вручил листок Желле и продолжил:

— Учтите, даже если книга, найденная при обыске, надписана известным именем кого-то из святых отцов и учителей Церкви, все равно надо ее внимательно проштудировать, потому что в тексте могут быть интерполяции. Для этой секты характерно прятать свои еретические писания, вставляя их внутрь святых текстов. Прошу вас, сделайте все без промедления!

Но Желле не нуждался в подстегиваниях. Его глаза уже загорелись, как у гончей, напавшей на след.

* * *

У трех из одиннадцати взятых под стражу монахов при обыске были найдены еретические рукописи. В одном случае еретический текст был помещен внутрь сочинения Игнатия Лойолы “Exercitia spiritualia”, в другом случае — внутрь сочинения Августина Аврелия “De Anima et eius Origine”, в третьем случае — внутрь сочинения Гуго Сен-Викторского “De sacramentis christianae fidei”. В первых двух случаях еретический текст оказался сплошной вставкой, в третьем же случае он был разбит на фрагменты, которые помещались в конце различных глав сочинения магистра Гуго. Во всех трех случаях содержание еретических вставок было одинаковым.

Желле принес Бальтазару рукописный том в кожаном переплете с сочинением святого Августина “De Anima et eius Origine contra Vincentium Victorem libri quatuor” и открыл на странице, где между второй и третьей книгами трактата был вставлен еретический текст, написанный по-латыни и озаглавленный: “Tarasius Caprimulgus”. Бальтазар взял у Желле книгу и почувствовал, как нервно подрагивают его пальцы, прикоснувшиеся к бумаге. С первых же прочитанных слов заболела голова, начало подташнивать. Он приступил к чтению, чувствуя, как тело наполняется слабостью, как ломота пиявкой присасывается к мышцам и костям, как душит липкий страх. Бальтазар знал содержание этого проклятого опуса, некогда читал его краткий пересказ, но ему еще не попадался полный текст оригинала, а теперь он увидел его и понял, что весь текст еретического сочинения состоит из запретных фраз. Читать это — словно тонуть в болоте, захлебываясь жидкой грязью, словно подставить обнаженное тело целому рою комаров, ос и слепней, словно провалиться в кошмарный сон. Однако и оторваться от чтения было невозможно. Проклятый и богохульный текст завораживал.

Тарасий Козодой

Земля отрыгнула мертвецов. Они выбрались из братской могилы. Равнодушно взглянули один на другого. Узы, которыми связывала их прежняя жизнь, распались вместе с нею. Незнакомцами, посторонними друг другу, эти бывшие сподвижники и сотоварищи двинулись к перевалу. Поначалу, казалось, они шли группой, но вскоре их пути разошлись. Каждого влекла своя цель.

I

Великое Кубанское Княжество, выполняя союзнические обязательства перед Объединенным Княжеством Мефодиевки и Шесхариса, послало на юг казачий полк в помощь мефодиевцам-шесхаритянам, когда те отбивались от менизвенов.

Липкие алчные твари — менеджеры-низшего-звена, вкратце прозванные менизвенами, — их вывели ученые в проклятую Научно-Техническую Пору для совершения утраченных ныне ритуалов Маркетинга, этой темной магии, что довела-таки Старый Свет до Крушения.

Менизвены пришли с востока, из-за перевала, и обрушились на Шесхарис, однако с помощью кубанцев были разбиты не только в предгорьях, но и в самом гнезде своем за перевалом, на Афонке.

Обликом менизвены подобны человеку, однако черты лица у них смазаны, как бы окутаны туманом, в котором сверкают голубоватыми искрами людоедские глаза. На месте рта — хоботок, способный вытягиваться метра на полтора, утончаться либо расширяться на конце. Кончиком своего хоботка менизвены могут пролезть в узкую щель, также могут, расширив раструб его, присосаться к голове человека, раструбом охватив лицо. В последнем случае, когда они оставляют свою жертву, втягивая обратно хоботок, лица несчастных выглядят месивом — безликим, слепым и кровоточивым.

Казаков, павших в битве с менизвенами на Афонке, по обычаю, там же и похоронили, согласно сказанному в Казачьей Каббале: «Мертвому воину земля смерти его любезнее земли его рождения».

Только что-то не так было с той Афонкой, менизвены все там отравили, пропитали землю какой-то скверной, и мертвецы, в нее зарытые, ожили, выбрались из братской могилы, перевалили через хребет и спустились с горы.

С радостью приняли их на Шесхарисе и на Мефодиевке, ведь были среди них местные, чьи жены остались вдовами, а дети — сиротами.

Но выяснилось вскоре, что мертвецы восстали не на добро. Натуры их извратились, и восставшие принялись убивать тех, кого при жизни любили от всего сердца.

Знатоки раскопали в книгах сведения об этом феномене, который мудрецы древности назвали эмпатическим некрореверсом. Его свойства заключались в том, что полюса любви и ненависти разворачивались в психической структуре личности на сто восемьдесят градусов вокруг оси равнодушия, и тогда горячая любовь превращалась в ледяную ненависть, ненависть же — в любовь. Лишь нейтральное равнодушие оставалось константой.

Мертвец с синдромом эмпатического некрореверса опасен для самых близких и любимых людей, для врагов же он отныне — сердечный друг, и лишь к тем, к кому при жизни был равнодушен, таковым и оставался.

Пока волнения, вызванные мертвецами, будоражили Объединенное Княжество Мефодиевки и Шесхариса, мертвецы из числа казаков Великого Кубанского Княжества продвигались в сторону реки Кубань. Там, за лентою вод — их родина, их дома, их родные и близкие.

В Научно-Техническую Пору, когда еще действовала магия бензина и электричества, добраться от северной окраины Мефодиевки до реки Кубань можно было за три — три с половиной часа езды на колесном транспорте. Ныне же требовалось три-четыре дня пешего пути, по кратчайшей дороге и с остановками на ночлег.

Мертвецы прямых путей не держались, но петляли змеистыми траекториями в ночной темноте. На рассвете зарывались в землю и, скорчившись в эмбриональной позе, до вечерней зари молились своему собственному «я», сокровенному и непостижимому. После заката выползали из-под земли, чтобы продолжить медлительный вояж.

Вести о мертвецах, посланные с голубиной почтой, достигли Великого Кубанского Княжества прежде, чем те прошли половину пути к своей цели.

Казачьим патрулям были вручены ориентировки, родственники мертвецов получили предупреждение об опасности. Тревога, будто судорога, пробежала по городам и станицам княжества.

II

Первая трагедия происходит в станице Северской. Мертвый казак Михайло Потапов пробирается ночью в свой дом, закрывается в подполе вместе с женой и двумя детьми, пьет их кровь и высасывает им глаза. Затем скрывается, оставляя родных своих живыми, почти обескровленными и слепыми, обещая, что будет навещать впредь, найдет, где бы те ни находились, дабы взимать с них дань крови.

Следующий случай — в станице Динской. Еще один выходец с того света, Антон Гребенюк, душит в постели своих престарелых отца и мать, сажает на кол жену и топором рубит голову сыну.

В станице Васюринской: Петр Омелько своим жене и детям, трем девочкам и мальчику, связанным и беспомощным, выливает на головы расплавленный свинец.

Казачья охрана не смогла помочь семьям воинов, погибших на Афонке.

Мертвецы в своих подземных молитвах приобрели гипнотическую власть над людьми. Пользуясь ею, они наводят морок на охранников. Те не замечают мертвецов, проходящих меж ними, словно вода меж пальцев. А то еще и помогают им, как в случае с семьей Омелько. Подчиненные мертвецу, плененные силой его мысли, охранники сами связали несчастную женщину и ее детей, кляпами заткнули им рты, удерживали жертв, пока спокойный, как сама смерть, отец семейства плавил над огнем свинец, некогда заготовленный им для отливки пуль, а ныне предназначенный к чудовищному ритуалу.

Светлейший князь Кубанский, Григорий Николаевич, отправил в отставку атамана Кубанского казачьего войска «за бессилие в противодействии античеловеческим элементам» (такова была официальная формулировка).

Старший среди охранников семьи Омелько в станице Динской, подъесаул Павел Екименко, отрезвившись после гипноза и не вынеся позора, покончил с собой.

По княжеству распространились списки казаков, погибших на Афонке. Теперь все с любопытством и нетерпеньем ждут известий об участи родственников погибших.

А во граде Тимашевске семья павшего на Афонке казака Тараса Козодоя с ужасом ждет, когда тень его наползет на них.

III

Жена Тараса, Надежда, измаявшись в муторном ожидании, решила отправиться к колдуну Блудомиру, что поселился в заброшенном Тимашевском Свято-Духовом монастыре.

О Блудомире рассказывают невероятное: будто бы он в силах наслать порчу на давно минувшие дни.

Способность редчайшая, другим колдунам недоступная. Сам Блудомир говорил о себе, что явился из далекого будущего, в котором колдуны научились повелевать прошлым. Для того явился, чтобы, сидя здесь, как в яме окопавшись, подгрызать и подтачивать корни грядущего, формируя для него новые векторы, выгодные той организации, которая заслала его в прошлое для подрывной работы. В эти россказни мало кто верит, но силу колдуна все признают, насмехаться же над ним никто не рискует.

Заплатила Надежда Козодой колдуну за то, чтобы спас ее от мужа-мертвеца, — последними деньгами заплатила и левой грудью, которую колдун отрезал у нее и спрятал в ледяной ящик.

После зловещих манипуляций уничтожил колдун прошлое мужа ее, сделал так, чтобы Тарас и вовсе не явился на свет, чтобы загублен был на корню, не сумев родиться от матери.

Вместе с тем уничтожились и дети, прижитые Надеждой от Тараса: только что были, а вот их уже и нет, будто стер их с доски бытия некий вселенский ластик. Впрочем, в компенсацию, тут же возникли у нее новые дети, от иного мужа, да и сам новый муж нарисовался подле, бравый казак, тоже на Афонке воевавший, однако вернувшийся живым.

Всплакнула Надежда об отрезанной груди и о прежних детках своих, из бытия вычеркнутых, но в то же время и тяжкий камень свалился у нее с души.

Заверил Надежду колдун, что Тарас теперь на корню уничтожен, что самый акт его рождения теперь отменен. И ехидно-торжествующий смех сорвался с его губ. Ничто так не радовало проклятого кудесника, как издевательство и насилие над прошлым, так называемая хронокоррекция.

IV

Однако не все учел Блудомир.

Тарас-то Козодой погиб однажды и, стало быть, не только вошел в жизнь посредством рождения, но и вышел из нее посредством смерти, вернувшись затем посредством воскрешения к мертвенной псевдожизни. А значит, невозможно было его уничтожить, удалив из истории первую точку — факт его рождения. Даже и по удалении ее он все еще был привязан к бытию второй и третьей точками — фактами своей смерти и воскрешения.

Наша реальность, эта насквозь рациональная и хитрая тварь, не терпела ни парадоксов времени, ни парадоксов жизни и смерти. И посему парадоксально существующего мертвеца Тараса Козодоя, отмененного в начальной точке своего существования, но не отмененного в других ключевых точках, постаралась вытеснить в такой сегмент бытия, где существование столь неуместной фигуры не имело бы против себя достаточно веских рациональных аргументов.

Вот так и оказался Тарас Козодой в далеком прошлом, в той эпохе, когда на Земле не возникло еще рода людского.

V

Слонялся он по безлюдной планете, не понимая, где очутился, и почти с удивлением наблюдал первозданную прелесть земную. Вообще-то, мертвецов ничем не удивишь, но можно их привести в состояние, близкое к удивлению. Именно это как раз и случилось с Козодоем.

Дни напролет он молился, зарывшись, по мертвецкому обычаю, в землю, а ночами бродил по девственному миру.

Развивши в подземных молениях силы своего сознания, получил он власть над животными, зачаточным и беззащитным разумом которых овладевал с легкостью.

Мертвенная жизнь его текла лениво и однообразно, и долго ли так продолжалось, трудно сказать, ведь мертвецы не имеют привычки вести учет времени.

VI

И увидел однажды Тарас Козодой нечто поистине странное.

Увидел, как Бог создает человека.

Не потому видел он акт творения, что находился вблизи, а потому, что умел смотреть на мир глазами насекомых, птиц и прочих тварей земных, которых принудил стать своими соглядатаями, передававшими в мозг ему зрительные образы. Даже во время дневных возлежаний своих под землей не терял он связи с бессловесными тварями надземными, наблюдая их глазами все, что делалось под солнцем.

Творение человека, которое узрел из-под земли Козодой, происходило так, как описано в библейской Книге Бытия, иначе глаголемой Брейшит, которую в детстве читал Тарасу его дед, упрямый религиозный фанатик.

Тарас даже недоумевал: отчего ж это все прямо по Книге идет? Подозрительно как-то. Уж не галлюцинация ли это, основанная на истории, слышанной в детстве и тогда же обросшей полипами воображения?

А впрочем, решил Тарас, даже если галлюцинация, что с того? Жизнь ведь, даже мертвая, настолько скучна, что поневоле возрадуешься и фальшивым видениям.

Тарас устроил слежку за свежесозданными людьми, мужчиной и женщиной. Они жили в заповедной зоне, куда сам Тарас проникнуть не мог: не пускало незримое силовое поле, то ли колдовское, то ли ангельское. Но животные, птицы и насекомые проникали сквозь это поле беспрепятственно.

До страшного зуда в мертвом сердце хотелось Тарасу как-то компенсировать неудачу с собственной семьей, которую он так и не смог убить. Добраться бы теперь хоть до этих двоих, собственноручно оборвать жизненные нити. А для этого надо выманить их за границу зоны.

Разрабатывать план не было нужды. Слышанная в детстве история из Книги Бытия дала Тарасу проверенную схему.

Он овладел разумом первой подвернувшейся гадюки, заставил ее заползти в зону (гадюка, в отличие от Тараса, легко пересекла незримый барьер), приблизиться к женщине, одиноко бродившей по заповеднику, пока мужчина спал, и запустить классическую ментальную занозу в неопытное женское сознание.

Козодой знал, что Бог дал первым людям единственную заповедь: не вкушать плодов гностического дерева. Заповедь услышал от Бога мужчина, когда женщины еще не существовало, и пересказал ей заповедь после того, как она была сотворена.

Козодой взял женщину в обработку, как самое слабое звено: зная заповедь лишь в пересказе, она с большой вероятностью могла ее нарушить. Везде, где возникают звенья традиции, второе звено, как правило, слабее первого.

Гадюка, управляемая Тарасом, служила ретранслятором, передающим женщине мысли мертвеца.

Поприветствовав женщину, мертвец произнес:

— Скажи, а это правда, что Бог запретил вам питаться плодами всех деревьев? До меня дошли такие слухи, но я сомневаюсь в их справедливости. Ты ведь знаешь… Ах да, ты еще молода, чтобы знать такое. Но так знай, что твари Божьи иногда произносят слова, которые не совпадают с действительностью. Поэтому я всегда подвергаю сомнению все, что слышу не из первых уст, и, прежде чем верить слухам, всегда проверяю их и стараюсь докопаться до первоисточника. Вот и сейчас меня одолевают сомнения: правду ли говорят о том запрете, который установил для вас Господь?

— Не знаю, кто распространяет эти слухи, — отвечала женщина, — но Бог сказал нам… точнее, сказал Адаму, а он потом пересказал мне, что нам запрещается вкушать плоды только одного дерева, гностического, вовсе не плоды всех деревьев, как сказал тебе кто-то. Наоборот, плоды остальных деревьев разрешены. А к гностическому дереву даже прикасаться нельзя, иначе мы умрем.

Тарас отметил про себя, что женщина, пересказывая заповедь, добавила кое-что сверх запрета, данного Богом: сказала, что Бог запретил не только вкушать плоды гностического дерева, но и просто прикасаться к нему, хотя Бог не говорил о прикосновении. Тарас хорошо помнил написанное в Книге Бытия и слышал посредством птиц-соглядатаев, как мужчина пересказывал заповедь женщине. То самое, что женщина слегка расширила божественный запрет, говорило о ее недовольстве заповедью, которая в женском воображении начала преувеличиваться.

«Прекрасно, — решил Козодой, — прекрасно! Она уже приписала Богу то, чего он не говорил. Значит, еще немного — и переступит черту».

Козодой направил гадюку к запретному дереву, к смоковнице, женщина пошла следом. Подползши к дереву, гадюка взобралась на него и устроилась на ветке.

— Видишь, — сказал через гадюку мертвец, — меня прикосновение не убило. Вот и вы не умрете, если прикоснетесь и попробуете плоды. Просто Бог знает, что вкушение гностических плодов даст вам иное зрение, поэтому запретил вам вкушать, чтобы ваше зрение не изменилось. Он понимает, что покров неведения спадет с ваших глаз и вы станете как боги, знающие все от и до. Понимает и боится этого.

По взгляду, каким смотрела женщина на дерево и на спелые смоквы, понял Козодой, что в ней уже пульсирует желание, что сокровенная жилка выделяет яд, который вскоре сделает женщину свободной, убив ее рабский страх.

Она сорвала плод и съела, сорвала другой и вслед за первым отправила в рот.

Ей было жутко, и в то же время у нее за спиной словно бы расправились крылья, которые вот-вот унесут ее в бездну.

Разум женщины, прежде закрытый для Козодоя, распахнулся, словно разум животного, и мертвец тут же запустил в него ментальный хоботок, впрыснув женщине каплю того состояния, которое в его сознании образовалось во время подземных молитв.

Необыкновенные чувства захлестнули женщину. Она ощутила слияние своего «я» с окружающим миром, который почудился ей продолжением ее собственного существа, потерявшего всякие границы.

По телу пробежала сладостная судорога. Глаза закатились, рот приоткрылся, и язык медленным круговым движением облизал губы, словно слизывая с них нектар. Томный вздох сорвался с этих прекрасных губ. Ладонь женщины, будто змея, извилисто проползла по коже, от горла до лобка. Запрокинув лицо к небу, женщина блаженно застонала.

Смотрел на нее Козодой и криво улыбался.

Только что она была, в сущности, еще девочкой, невинным созданием в теле зрелой красотки совершенных пропорций. Невинность сквозила в каждом движении, жесте, взгляде, и какая-то прозрачная целомудренная пелена окутывала ее. Все женские прелести под этой пеленой странным образом не возбуждали, а лишь радовали глаз чистой своей красотой.

Но теперь пелена растаяла, и вместо невинной девочки Козодой увидел настоящую женщину, настолько привлекательную, что ее сексуальность, казалось, течет по воздуху прозрачными струями. Тут даже омертвелое мужское естество Козодоя беспокойно зашевелилось.

Женщина сорвала несколько смокв и с ними отправилась к мужчине, которого следовало приобщить к восторгу и блаженству, переполнявшим ее.

Мужчина поначалу отказывался от предложенных запретных плодов, но по его глазам она видела, что ему в итоге не устоять, что червь уже точит душу, и пульс желания учащается, и алчная блесточка мерцает на дне зрачков.

Она уговаривала его, обволакивая своим женским обаянием, вдруг проснувшимся в ней, как прежде неведомая сила, которой она с наслаждением училась теперь управлять.

Мертвец наблюдал за парочкой со стороны. Он уже не вмешивался, а просто смотрел, любуясь тем, как прекрасна женщина в своей интеллектуально-эмоциональной борьбе с мужчиной.

Тот после долгих уговоров сдался и принял смокву с женской ладони.

Все шло по плану.

VII

Из заповедника нарушителей выгнали на закате, а ночью, когда эти двое неловко извивались в траве, зачиная первенца своего, Каина, Козодой прервал их неумелую брачную игру, выпустил им кишки и заставил мучительно умирать под жужжание мух, слетевшихся на запах крови.

Так человеческий род погиб на корню, не успев дать ни ростка, ни ветви.

А это создало новый парадокс, нежелательный для нашей реальности, которая тут же нашла, как выкрутиться из неудобной ситуации: вместо погибших людей, созданных Богом по его образу и подобию, реальность, обходя стороной ловушку парадокса, произвела человеческий род из второсортного материала, бывшего под рукой, — из обезьян.

И поскольку не было у обезьян возможности развиться во что-либо высшее и более достойное их самих, то реальность придумала, как стимулировать хоть какое-то развитие этих бесперспективных тварей, и скрестила их с трупом Тараса Козодоя, загробное семя которого, слитое в обезьяну, породило ту самую генерацию существ, к которой мы, так называемые люди, человеки, имеем честь принадлежать.

Козодой манипулировал тварями Божьими, а им самим втихомолку манипулировала хитрейшая из всех тварей — реальность.

Обезьяне, которую первой обрюхатил Козодой, он дал имя — Надежда, в честь прежней своей жены, с которой жил в Тимашевске.

И когда отпрыски его подросли и перестали нуждаться в материнской опеке, он содрал шкуру с Надежды, а ее посадил на кол, потом зажарил на этом колу, как на вертеле, и материнское мясо скормил детям.

Хоть символически, хоть так смог компенсировать он свою неудачу с женой, которую не сумел убить, и так немного утолил душевную боль упущенной возможности.

Первенцам своим, рожденным обезьяной Надеждой, двум мальчикам, дал он библейские имена: Каин и Авель.

Вторую обезьяну, взятую в жены, Козодой назвал Лилит.

Убивать ее, как Надежду, он не стал, поэтому Лилит прожила долгую жизнь, рожая Козодою детей — наполовину обезьян, наполовину человекотрупов, расплодившихся на просторах планеты, изначально предназначенной для разумных существ иного рода и порядка, созданных по Божьему образу и подобию.

Внешне похожие на тех блаженных и сгинувших, но чуждые им по внутренней сути, порождения противоестественной и сладострастной связи мертвеца с обезьянами, мы обживали эту планету, ставшую нашей добычей.

«Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею». Эту заповедь, которую Бог вручил своим разумным созданиям, перехватили мы, подняли ее, как знамя, выпавшее из рук погибшего знаменосца, и пронесли сквозь века.

Наш отец, Тарас Козодой, не умер, ибо смерть — его неотъемлемое качество, да и не может умереть тот, кто уже мертв. Жил он, живет и будет жить вечно. Мертво жил, мертво живет и мертво жить будет.

Зачав нас, он канул в тень. Там обитель его, там его наблюдательный пост. Перед рассветом уходит он под землю, чтобы молиться себе самому и во время молитв созерцать нашу жизнь глазами тварей земных, которые нас окружают, пронырливых и неотвязных. После заката выходит наружу и бродит по миру, благословляя и проклиная своих детей. Целуя спящих в чело, холодом уст пронзая разум и, как бусы на нить, нанизывая наши души на вектор стремлений своих.

Отец наш! Безмолвный Тарас! Помяни нас в молитвах своих перед собственным «я», зияющим черной дырой в твоей сердцевине! Помяни нас не как безымянно-абстрактное скопище, но наши имена обглодай устами ума своего, будто кости, ведь тогда твоя темная мысль на сердце падет нам, пролив твой отеческий яд в глубину наших душ.

Научи нас любить твою смерть в проявлениях темных энергий ее, насыщаться ею одной и жаждать ее лишь одну. Да сумеем мы в живой нашей плоти выразить твою смерть, словно природу мира поэт выражает в кратких строках; как в зеркале, отобразить ее, как в утробе, зачать ее и родить. Дай нам вдохнуть черный дым твоей вечной гибели, жадно впитав порами кожи змеистые струи.

Приди к нам во тьме. Прикоснись к нам своим ледяным бытием. Поцелуй нас не только в чело, но и в каждую клеточку тела, в каждую искру души.

VIII

Смешно и постыдно, но многие из нас молятся тому Богу, который не нам, а другим своим тварям хотел отдать в обладание Землю, тем, кого умертвил отец наш Тарас.

Жалкие богомольцы мнят, будто их сотворил Бог по образу и подобию своему. Отрицают истину, что весь наш род — порождение Козодоя, чьи характерные черты мы носим, как родовые метки, в глубинах души, в могильно-трупных ее доминантах.

За этими еретиками у Козодоя особый присмотр. Когда они впадают в молитвенный экстаз, он является им в образе светлого ангела и укрепляет их ложную веру, доводя ее до абсурда, мало-помалу оплетая рассудок нечестивых нитями безумия. Так он смеется над ними, так играет с отступниками, подталкивая их к пропасти.

Нас же да не покинет истинная вера, и наш рассудок да не затмится, но да светит нам свет Козодоя, пролившего мертвецкое семя свое в обезьянью утробу и зачавшего род людской, чья подлинная суть слагается из трех первоэлементов: из нежной и дикой обезьяньей женственности двух наших праматерей, Надежды и Лилит, а также из яростной трупной мужественности единого нашего Праотца, Владыки и Господа Козодоя.

А все неверующие в божественного Козодоя да будут прокляты, отныне и вовеки!

* * *

Оторвавшись от рукописи, Бальтазар обратил к Желле влажное, в холодной испарине, лицо.

— Вам нездоровится, дорогой отец Ханс? — с искренним участием спросил Желле.

— Это не болезнь, — с трудом выговорил Бальтазар, — а отравление запретными фразами. Тарасианский опус весь соткан из запретных фраз.

— Господи! — воскликнул Желле. — Но я ничего не почувствовал.

— Вы же знаете, что восприятие запретных фраз выборочное.

— Да-да, конечно.

— Это сочинение, — начал объяснять Бальтазар, — переведено со славянского языка. Написали его русские еретики, сюда оно попало через поляков. Казаки, которые там упоминаются, это что-то вроде ландскнехтов, викингов или пиратов. Станицы — поселения казаков, их деревни. Но географические и политические имена в тексте — река Кубань, город Тимашевск, Великое Кубанское Княжество и так далее — не существуют ни в русских землях, ни у других славянских народов. И никогда не существовали прежде. Также не существует упомянутая там Казачья Каббала. Каббала есть лишь одна — иудейская, казаки же к иудеям настроены враждебно. Совершенно непонятно, на что рассчитывал автор сего опуса, когда наполнял текст такими неправдоподобными элементами. Но как бы там ни было, содержание опуса объясняет поведение Дидерика. Он говорил, что его с Клементиной венчал святой Тарасий, восточный патриарх, и можно было бы подумать, что речь про Тарасия, патриарха Константинопольского, который занимал кафедру в конце восьмого и в начале девятого века. Но, как вы понимаете, Тарасий Константинопольский был только прикрытием, на самом же деле Дидерик имел в виду этого чудовищного Тарасия Козодоя, которого называл патриархом в том смысле, что он прародитель рода людского, а восточным патриархом — потому что он из восточных славян, из русов. Клементина была принесена в жертву Тарасию Козодою по типу того, как Тарасий убил обезьяну, которой дал имя Надежда. Он содрал с нее кожу, посадил на кол, зажарил на нем и скормил своим детям. Дидерик в своем ритуале воспроизвел эти действия частично. Кожу не сдирал, потому что это была слишком сложная для него процедура. Не зажарил ее полностью, потому что, опять-таки, это было слишком сложно в его условиях. Но от ритуала и не требуется точного воспроизведения действий, на которые ритуал символически указывает, — достаточно подобия в некоторых ключевых пунктах. Потом, как вы помните из рассказа Рейнарда, Дидерик интересовался у него только теми экзегетическими вопросами, которые пересекаются с историей Тарасия Козодоя. Его не интересовали догматы о сотворении мира, об Искуплении, о Суде Божьем, об ангелах и демонах, а только обстоятельства, связанные с грехопадением Адама и Евы, и даже не догматическая сторона вопроса, а лишь сопутствующие внешние подробности. Также его идея о том, что Адам и Ева не имели потомства, но умерли во время совокупления, — это опять же отголосок истории Тарасия Козодоя. Из всего этого я и сделал вывод, что Дидерик исповедует тарасианскую ересь. Но поскольку он слишком молод, то следовало искать где-то поблизости более старших членов секты, от которых юноша мог заразиться ересью. Тарасианство не имеет собственной организации, собственной иерархии, оно паразитирует на Церкви, зарождаясь внутри нее и обитая в тени ее структур, словно ржавчина, которая поражает изделия из железа, самостоятельного же существования лишена. Есть ереси, которые стремятся к отделению от Святой Церкви, к созданию собственных церковных структур со своими ритуалами, канонами, иерархией, но некоторые ереси, наоборот, липнут к Церкви так, что не отдерешь. Такова была, к примеру, возникшая в четвертом веке ересь мессалиан, которых иначе называли евхитами и энтузиастами. Эта ересь изначально зародилась внутри ортодоксального монашества, и очень трудно было выявить ее и исторгнуть из церковной среды. В итоге возникла такая путаница, что сочинения некоторых строго ортодоксальных церковных писателей объявляли мессалианскими, тогда как еретические мессалианские сочинения свободно распространялись среди монахов под видом ортодоксальных. Посему будьте осторожны, дорогой отец Желле, когда будете допрашивать наших тарасиан. Эти еретики отличаются особенной лживостью и изворотливостью, они могут оклеветать неповинных братьев, дав показания, что те принадлежат к их ереси. Не принимайте свидетельств из уст еретиков, если нет альтернативных свидетельств, подтверждающих их слова. Наш разум легко попадает под власть ложных идей, которые искажают его познавательную способность. Когда я просил вас вместе с птицеловом подслушать, какие звуки издают монахи во время молитвы, почему, как вы думаете, я не сказал вам сразу, что необходимо найти монахов, подражающих голосам козодоев? Потому что, если б сказал, вы начали бы слышать голоса козодоев даже там, где их нет. И сам я не стал принимать участие в подслушивании как раз поэтому — ибо знал, что именно надо искать, а это знание повлияло бы на мой разум, исказило бы восприятие и привело к ошибке.

— Вы поступили весьма рассудительно и осмотрительно, — произнес Желле с глубоким уважением.

— К этому же и вас призываю. Всех, взятых под стражу, подвергните пыткам, но вопросы задавайте им осторожно — так, чтобы не попасть под влияние ложных идей и не стать марионеткой еретического коварства.

* * *

Брат Иероним Дейкграаф был низок ростом, но крепок сложением, широкоплеч и рукаст. Мускулистые, жилистые руки его с продолговатыми цепкими пальцами были столь длинны, что доставали ему чуть ли не до колен, когда висели свободно вдоль тела. Ноги кривились колесом, поэтому ходил Иероним вперевалку. Уродливо выпуклый лоб нависал над глубоко запавшими глазами. Угольно-черная борода торчала неопрятными клочьями разной длины. В брезгливо искривленном приоткрытом рту виднелись гнилые зубы.

Это был именно тот монах, который, юродствуя, издавал непристойные звуки во время молитвы. Бальтазар за день до отъезда из Хертогенбоса попросил Желле сопроводить его в монастырь для аудиенции с юродивым.

Желле думал, что Бальтазар будет спрашивать Иеронима про еретиков, оказавшихся в числе монастырских братьев, но разговор зашел совсем о другом.

— Вы недовольны теми формами смирения, которые практикуются здесь, согласно доктрине святого Альфройда? — спрашивал Бальтазар.

— Альфройд, может, и святой, — отвечал Иероним, — но уж больно доверчивый. За образец смирения взял Массео из Мариньяно, дружка Франциска из Ассизи, а этот брат Массео, если разобраться, никакого дара смирения от Бога вовсе и не получил. Он был страшный гордец, одержимый худшим видом гордыни. Альфройд же преподносит это как образец святого смирения, и все, будто полоумные, кинулись подражать. Воркуют, вишь ты, как голуби!

— Странно слышать такие утверждения, — произнес Бальтазар. — Духовный опыт Франциска и Массео считается безупречным, поэтому Альфройд и взял Массео за образец. Неужели вы видите в этом опыте что-то неправильное и недолжное?

— Еще бы не видеть! — Иероним усмехнулся. — Там же грех на виду лежит! Да ты сам рассуди. Что этот Массео говорил, когда вымаливал у Бога дар смирения? Он сказал, что без добродетели смирения чувствовал себя достойным ада. А это значит, что когда получил наконец дар смирения, то перестал чувствовать себя достойным ада. Ему смирение для того было нужно, чтобы избавиться от мысли, что он после смерти отправится в ад. Ты подвоха тут не видишь?

— Какой же здесь подвох? — удивился Бальтазар. — Все логично. Отсутствие смирения означает наличие гордости, а гордость — смертный грех, низводящий в ад. Следовательно, наличие смирения производит действие, противоположное гордости, и сохраняет душу от ада. Поэтому закономерно будет чувствовать себя достойным ада без добродетели смирения, а с нею — наоборот — чувствовать себя достойным Царствия Небесного.

Иероним схватился обеими руками за голову и простонал:

— Ой, люди-человеки! Как ни брось сей троерожник, все один рог станет вверх. Смирение, конечно, сохраняет душу от ада, но ощущать избавление от ада оно душе не позволяет. Смирение не позволяет видеть в себе никаких добродетелей, смиренный человек и самого смирения в себе не видит, но искренне считает себя исполненным гордости и прочих грехов. Смирение обостряет внутреннее зрение так, что видишь в его свете малейшие пятна и оттенки греха, замечаешь все свои недостатки, а добродетелей, напротив, не видишь. Недостоинство свое видишь, а достоинств в себе не замечаешь. Смирение не дает наслаждаться ощущением своей праведности, не дает чувствовать себя спасенным. Смиренный не может сказать: «Я имею дар смирения, поэтому я свят и спасен от ада», — потому что только гордыня может внушить такие мысли. Худший вид гордости — считать себя получившим дар святого смирения и по этой причине мнить себя избавленным от ада и достойным почестей в Царствии Божием. Вот что ваш Массео натворил, вот к чему он стремился. Поэтому и ворковал во время молитвы. Не стонал и плакал, как грешник, достойный адских мучений, а весело ворковал, как беспечное дитя, которому и в голову не приходит спасать свою душу, которое хочет только развлекаться. Он, вишь ты, голубком воркует! А почему не каркает? Я скажу вам почему. Потому что голубь — символ Святого Духа, ведь Дух Святой в виде голубя сошел на Христа, когда Он крестился в Иордане. И Массео, якобы исполненный добродетели смирения, считал себя вместе с тем исполненным Духа Святого, вот и ворковал по-голубиному в знак того, что чувствует собственную святость. Как же вам не понятно, что это дьявольская гордыня, чудовищное самомнение, упоение своей якобы святостью, своим якобы великим духовным достоинством! Что вы на меня глаза свои выпучили?! — Иероним уже орал во весь голос, переводя негодующий взгляд с Бальтазара на Желле и обратно, при этом его собственные глаза дико вылезали из орбит. — Массео по лестнице гордости забрался на верхнюю ступень, до небес вознесся в своем самомнении. Сказано: бойтесь волков, приходящих к вам в шкурах овечьих. А он свою волчью гордость прикрыл шкурой смирения. И теперь толпы глупцов подражают этому шуту и кривляются, выдавливают из себя голубиное воркование. Спектакль разыгрывают перед Богом и собственной совестью! А потом среди них, будто черви в смердящем трупе, заводятся еретики, которые уже не как голуби воркуют, а свистят и клекочут, как черти. Господи, — Иероним возвел глаза к потолку кельи, — когда же Ты сокрушишь нашу гордыню и низведешь ее в ад, из которого она вышла?! Накажи нас, Господи, пролей на нас гнев Свой и ярость Свою, повели земле расступиться под ногами обезумевших от гордости, чтобы она пожрала нас и мы провалились со всей нашей гордыней в пропасть земную и в сокровенную бездну ада под ней, чтобы гордое приложилось к гордому, мертвое — к мертвому, дьявольское — к дьявольскому, проклятое — к проклятому! Прах к праху, грех ко греху, а грешник к дьяволу! Господи, Господь мой, услышь меня, недостойного, и порази нас всех за грехи наши и за великое безумие наше, которым мы, слепцы и бестолочи, заменили здравый разум! Низойди к нам, как низошел некогда в Содом, чтобы испытать и воздать по правде, низойди и покарай нас!

Желле и Бальтазар покидали Иеронима с тяжелым чувством, слыша, как за спиной раздаются вопли юродивого, переставшего замечать своих гостей, полностью ушедшего в истеричную молитву о ниспослании кары и возмездия на монастырь.

По лестнице, ведущей на земную поверхность из глубин монастырских, они поднимались в гробовом молчании.

Часть 2. Демоны Лудена

Минуло почти два года, и после благополучного расследования в Хертогенбосе Ханс Урс фон Бальтазар получил новое предписание — отправиться наблюдателем во Францию, в город Луден, где происходили события насколько трагичные и страшные, настолько же нелепые и мерзкие.

Но предписание он получил в начале сентября 1635 года, а четырьмя месяцами ранее, в мае, из Лудена ему пришло письмо. Написанное по-латыни, оно гласило:

«Ваше преподобие, отец Ханс Урс фон Бальтазар, приезжайте к нам в Луден, ибо вас-то здесь и не хватает. С нетерпением вас ждем.

Ваш покорный слуга,

Урбанус Грандериус».

Письмо озадачило Бальтазара. Никакого Урбануса Грандериуса из Лудена он не знал, да и в Лудене не был никогда. О скандальном процессе, который там прошел годом ранее, Бальтазар, конечно, слышал, но лишь в общих чертах, без подробностей: несколько луденских монахинь-урсулинок дружно начали бесноваться, и какого-то священника даже сожгли на костре как виновника беснования — вот и все, что ему было известно. Никакие еретики в луденском процессе замешаны не были, поэтому дело и не вызвало у Бальтазара интерес; ведьмы, колдуны и одержимые дьяволом — не его специализация.

Письмо из Лудена он счел недоразумением, положил его в ящик для писем и забыл о нем, но когда ему было предписано отправиться в Луден, то Бальтазар обеспокоился: недоразумение, кажется, зашло слишком далеко.

Он пытался возражать своему начальству, говорил, что его теологической специализацией являются восточноевропейские ереси, инфернология и эсхатология, а вовсе не демонология, но кардинал Бернард с улыбкой отклонил все возражения, сказав, что инфернология все-таки родственна демонологии. Поэтому Бальтазар поедет куда указано, тем более что посылают его не в качестве экзорциста, а в качестве наблюдателя от Инквизиции.

— В Луден был направлен один священник-иезуит, Жан-Жозеф Сюрен, — произнес кардинал. — До этого в луденском процессе участвовали из монахов только кармелиты и капуцины — те, кто не славятся образованностью и ученостью. Поэтому организаторам процесса так важно было заручиться поддержкой и авторитетом Общества Иисуса, где священники имеют как минимум десятилетнее образование, вот они и выпросили себе иезуита в качестве экзорциста. Но Сюрен, занявшись экзорцизмом, сам сделался одержим.

— Как?! — удивился Бальтазар.

— Вот вы и разберетесь, как это случилось. Я понимаю, что вы не экзорцист и не демонолог, но вы человек рассудительный и проницательный, а это главное. Оно даже к лучшему, что вы не экзорцист, ибо с экзорцистами в Лудене творится что-то неподобающее. Французские инквизиторы не стали вмешиваться в луденский процесс, чтобы не войти в конфликт с кардиналом Ришелье, который стал одним из инициаторов процесса, но обратились к нам и попросили послать нашего представителя без официальных полномочий, в качестве наблюдателя, но такого наблюдателя, который уже зарекомендовал себя особой проницательностью. То есть они захотели именно вас. Вы будете там как бы просто почетным гостем. Ваша задача — прежде всего установить, что произошло с экзорцистом Сюреном. До его появления в Лудене французские инквизиторы считали, что процесс полностью фальсифицирован, но случай с Сюреном заставил их усомниться в этом. Они, конечно, негласно послали в Луден своих представителей, но им хотелось бы иметь еще и заключение человека со стороны — чтобы сопоставить разные точки зрения. Вы осмо́тритесь там, оце́ните обстановку, а потом напишете свое заключение и отдадите его ассистенту инквизитора Клеману Гарнье-Пажесу, он сам найдет вас в Лудене. Ваша роль вам понятна?

— Да, вполне, — мрачно ответил Бальтазар.

Собираясь в поездку, он зашел к своему доброму приятелю Абеларду фон Шпайру, преподавателю демонологии, ангелологии и антропологии в Базельском Университете. Летом прошлого года Абелард ездил в Луден — интересовался процессом, и Бальтазар хотел услышать от него подробности скандальной луденской истории, которую тот знал лучше всех в Базеле.

Абелард принял его радушно и с охотой начал рассказывать:

— Решениям суда в Лудене ни в коем случае не верь, — предварил он свой рассказ предупреждением. — Там нет и не было никакой одержимости демонами. Все, что там было, — это эротическая истерия, ловкая манипуляция и обман. В городе имеется урсулинский монастырь, открылся он совсем недавно, в нем семнадцать монахинь, все дочери знатных, но небогатых родителей, которые решили избавиться от дочерей, загнав их в монашество, потому что не хватило средств на приличное приданое, а престиж, как ты понимаешь, требует одно из двух: либо дочь выдают замуж с богатым приданым, подобающим статусу семьи, либо она становится монахиней. Все остальные варианты — фамильный позор. Поэтому семьи, у которых не хватает средств для поддержания престижа, предпочитают распределять детей по ролям: наиболее любимых из числа своих дочерей выдают замуж, а наименее любимых — ссылают в монастыри. Все монахини в Луденской обители сосланы туда в возрасте невест, ни одна не ушла в монастырь по своей воле. Скажем, Жанна де Анж, в миру Жанна де Бельсиэль, ставшая аббатисой обители, наделена от природы ангельским лицом, но — увы — горбата; что делать родителям, барону и баронессе, с такой дочерью? Отправить с глаз долой в монастырь, учитывая, что с родителями остаются ее негорбатые сестры и братья. Впрочем, с Жанной родители немного промахнулись: после того как ее сослали в обитель, все ее братья и сестры умерли, так что родители остались в полном одиночестве и попытались вернуть дочь обратно домой, да только она уже сама не хотела, почувствовав, что в монастыре ей проще будет восходить к вершинам, нежели в миру. Сам посуди: эта девица стала послушницей в девятнадцать лет и всего-то через шесть лет, когда ей исполнилось двадцать пять, получила должность аббатисы, потому что сумела подольститься к своей предшественнице, пожилой аббатисе, а та перед смертью завещала ей настоятельскую должность. Головокружительный взлет, согласись. А что горбунью ждало бы в миру? И нетрудно себе представить, во что может превратиться женский монастырь, в котором все монахини молоды, кровь с молоком, и ни одна из них не приняла монашество с охотой, но каждая мечтала о том, о чем обычно мечтают девицы их возраста. Каждая из них — как факел, готовый вспыхнуть пламенем похоти. При этом в городе служит необычайно привлекательный священник Урбен Грандье — статный, образованный, красноречивый, обворожительный, дерзкий и, главное, охочий до женского пола. Грандье даже пишет сочинение, в котором доказывает, что целибат для духовенства необязателен. В него влюбляются жена королевского адвоката и дочь королевского прокурора, у последней даже рождается ребенок от Грандье. Монахини засматриваются на Грандье и начинают мечтать о нем. А тут как раз умирает канонник Муссо, монастырский духовник, и молодая аббатиса Жанна де Анж отправляет Грандье письмо, предлагая ему должность монастырского духовника. Представь только, как она надеялась на то, что вот-вот заполучит этого красавца-жеребца к себе в монастырь и будет исповедовать ему свои грехи, вплоть до самых постыдных. Но вот незадача: Грандье возьми да откажись. Разочарование, постигшее аббатису, тут же вылилось в ненависть, смешанную с похотью, поскольку она так и не перестала вожделеть его, своего мучителя. С тех пор образ Грандье обрел в ее сладострастных фантазиях демонические черты. Ей, к примеру, виделось во сне, что приходит умерший духовник Муссо, восставший из чистилища, и она молится вместе с ним, а затем Муссо превращается в Грандье и начинает ее домогаться. Болтливая аббатиса рассказывала сестрам свои сны, после чего этим дурочкам тоже начал сниться Грандье. При этом надо заметить вот какое обстоятельство. Монастырь занимает здание, где прежде располагалась протестантская школа, и здание пользовалось среди местных католиков дурной славой. Говорили, что там водятся призраки. Монахини же зарабатывали себе на жизнь тем, что давали уроки детям луденской знати, создав при монастыре школу-интернат; так вот, кое-кто из монахинь устраивал розыгрыши девочкам-ученицам, пугая их якобы призраком умершего духовника Муссо. Новым духовником обители после смерти Муссо стал канонник Миньон. Исповедуя монахинь, он знал, конечно, и о тех розыгрышах с призраком, которые они устраивали, знал и о ночных явлениях демонического любовника в образе Грандье. На этом основании ему и пришло на ум состряпать такой изощренный розыгрыш, чтобы все вздрогнули. Грандье был врагом этому Миньону по разным причинам, но главная была в том, что Миньон — племянник прокурора, а Грандье обесчестил прокурорскую дочь. Так что у Миньона веская причина ненавидеть Грандье. Там вообще целое сообщество знатных горожан, затаивших на Грандье смертельную обиду. И тут у Миньона возник гениальный план — как уничтожить Грандье. Монахиням, которые исповедовались ему в мистических розыгрышах, Миньон велел молчать о своих шуточках и начал раздувать слухи о том, что в монастыре орудует нечистая сила, которая связана с Грандье, ведь именно его образ является монахиням в непристойных видениях. Так и возникло обвинение против Грандье в том, что он колдун, заключил договор с дьяволом и насылает бесов на монастырь. Молодые монахини, у которых в жизни так мало развлечений, поощряемые своим духовником, начали фантазировать о дьявольских явлениях с участием Грандье и выдавать свои фантазии за дьявольское наваждение. А ведь грань между фантазиями и наваждением очень тонкая. Эти страсти подогрели и три экзорциста, которых Миньон специально выпросил в мужском кармелитском монастыре. Вскоре почти все монахини начали видеть в своих снах демонический образ Грандье. Миньон постепенно подтягивал новых экзорцистов, уже из других городов. Один из них, отец Барре из Шинона, явился в Луден с целой процессией своих клириков и ревностных духовных чад. Этот любитель пышных церемоний предложил сделать сеансы экзорцизма публичными. Тогда ворота обители открылись для всех, а экзорцизмы в монастырском храме начали проводиться перед толпой народа. Монахини притворялись одержимыми и, сходя с ума от вседозволенности, ломали жуткую комедию перед публикой: кривлялись, корчились, оголялись, сквернословили, богохульствовали…

— Какой ужас! — пробормотал Бальтазар, потрясенный рассказом Абеларда.

— И ужас, и стыд, и позор, и безумие, — подхватил Абелард. — Пастыри, утратившие здравый рассудок, превратили овец в коварных лисиц и бешеных псин. И тут уже не знаешь, кто был безумнее: пастыри или овцы? Доходило вот до чего. Барре проводил экзорцизмы с аббатисой Жанной де Анж и услышал во время сеанса, как демон Асмодей говорит устами Жанны, что он гнездится у нее в нижней части живота. Тогда Барре начинает усиленно изгонять Асмодея молитвами и заклинаниями, но ничего не получается. Барре посылает за аптекарем, чтобы тот принес медный клистир, с помощью которого ставят клизмы. Распоряжается залить в клистир святую воду, и, толпой навалившись на брыкающуюся аббатису, помощники Барре усмиряют ее, оголяют срамные части, и аптекарь делает ей клизму из святой воды. Тогда-то демон Асмодей, которого не могли изгнать заклинательные молитвы, наконец выходит из тела. Хорошо хоть, что клизму вставляли ей не в храме, не перед народом, а в келье.

— Это чудовищно! — произнес Бальтазар.

— Конечно, не все верили в этот спектакль и в причастность Грандье к мнимой одержимости урсулинок, — продолжал Абелард. — Скажем, из двух архиепископов, ближайших к Лудену, архиепископ Бордосский — не поверил, зато архиепископ Пуатьевинский — поверил. Герцог-кардинал Ришелье — колебался и то верил, то не верил. Впрочем, на чашу весов лег значительный для него довод — памфлет, якобы написанный Грандье и содержащий дерзкие нападки на самого кардинала Ришелье. И кардинал решил поддержать тех, кто жаждал утопить Грандье, — в чем бы те ни намеревались его топить, хотя бы и в потоках лжи. В какой-то момент Грандье чуть было не выскользнул из рук своих врагов, когда в дело вмешался архиепископ Бордосский, к которому апеллировали Грандье и луденский судебный пристав. Архиепископ послал в Луден своего личного врача, тот осмотрел урсулинок и никаких признаков беснования не обнаружил. Тогда в декабре тридцать второго года архиепископ издал указ, запретивший Миньону заниматься экзорцизмом. После этого бо́льшую часть тридцать третьего года в Лудене было спокойно. Грандье вполне мог уехать из города и тем себя спасти, но, увы, он не воспользовался счастливой возможностью. Окрыленный успехом, он был настолько самоуверен, что пренебрег советом архиепископа Бордосского — уезжать из Лудена от греха подальше. Напротив, он сам решил начать процесс против своих врагов, чтобы взыскать с них возмещение ущерба. Забота о собственной репутации и желание праведной мести сыграли с ним злую шутку. Осенью тридцать третьего года процесс против Грандье возобновили, когда в Луден прибыл принц Генрих де Конде, который поверил в спектакль, разыгранный перед ним монахинями-притворщицами, и порекомендовал зачинщикам процесса писать кардиналу Ришелье. Учитывая, что обвиняемый едва не выскользнул из рук обвинителей, они на этот раз решили усилить хватку и ускорить дело. Вот тут-то и всплыло обвинение в авторстве пресловутого памфлета. Вопрос о Грандье и одержимости луденских урсулинок с подачи Ришелье был рассмотрен на заседании Государственного совета, и тут уже сам король Людовик Тринадцатый постановил незамедлительно принять меры. Колеса завертелись с удвоенной силой. Учти заодно и политическую подоплеку. После всех гражданских войн между католиками и гугенотами во Франции кардинал Ришелье занялся уничтожением замков и крепостных стен, чтобы города не могли стать очагами мятежа, защищенными прочными стенами от королевских солдат. Эта участь должна была постигнуть и Луден, окруженный двойным кольцом стен, тем более что в Лудене живет множество протестантов-гугенотов, пусть и не бунтовавших еще, но заведомо опасных для короны. Какие-то семь лет назад Англия, вновь воевавшая с Францией, поддержала мятеж французских гугенотов в Ла-Рошели, осадой которого командовал Ришелье. Вот он и хотел, наученный опытом, на всякий случай снести стены вокруг Лудена. Но это не нравилось луденскому губернатору д’Арманьяку и его другу Грандье, который часто замещал губернатора, когда тот ездил в Париж, ко двору. А все враги Грандье, напротив, поддерживали Ришелье в намерении снести луденские стены. Так что причин для устранения Грандье было предостаточно — причин самого разнообразного свойства. В итоге он был признан виновным в колдовстве против монахинь и в августе тридцать четвертого года после пыток сожжен на костре. А вскоре монах-францисканец Габриэль Лактанс, один из экзорцистов, обвинителей и мучителей Грандье, впал в болезнь, во время которой ему слышался голос Грандье: как он кричит под пыткой, как молится, объятый пламенем, о том, чтобы Бог простил его врагов и дал им раскаяться в своих грехах. Надо сказать, Грандье умер с необычайным достоинством, это впечатлило всех очевидцев. И меня в том числе. Я ведь присутствовал при казни. На Лактанса, при всей его ненависти к Грандье, судя по всему, тоже произвела впечатление последняя молитва приговоренного, и он потом вспомнил ее в состоянии лихорадки и бреда. Его бред усилился, и Лактанс начал видеть сонмища демонов, а потом впал в беснование: метался, дергался, сквернословил, рвал зубами подушки. Грандье был сожжен восемнадцатого августа, а ровно через месяц, восемнадцатого сентября, скончался Лактанс. Перед смертью он в дьявольской ярости выбил распятие из рук священника, который приблизился к нему, чтобы причастить больного.

Абелард прервал свой рассказ и начал рыться в ящике для бумаг.

— Сейчас я тебе покажу запись молитвы Грандье перед казнью. Она потрясает. Эту молитву записал прямо на месте капитан гвардейцев Ле Гранж. Я видел, как он записывает в тетрадь, и потом попросил у него переписать. Ага, вот она! — Абелард нашел бумагу с записью и зачитал: — «Господи, Вседержитель и единственный Судья, защищающий беззащитных, дай мне силы выдержать мучения, к которым приговорили раба Твоего. Прими душу мою, даруй ей причастие Твоих вечных благ, прости мои прегрешения и помилуй меня, столь ничтожного и презренного из Твоих рабов. Ты ведаешь, Сердцеведец, что я невиновен в преступлениях, которые мне вменяют, и знаешь, что пламя, к которому меня приговорили, будет наказанием только лишь за мою похоть. Спаситель рода людского, прости моих врагов и обвинителей, даруй им узреть свою неправоту и раскаяться в своих грехах. Пречистая Дева, защитница несчастных, прими бедную матушку мою под Твой покров, утешь ее в потере сына, который страшится лишь одной боли — той, что пронзит сердце его матери, оставляемой им».

Абелард замолк, и Бальтазар перекрестился в наступившей тишине. Его тоже тронули эти полные веры и смертельной горечи слова.

— Так вот, — продолжил Абелард, — после Лактанса наступила очередь хирурга Маннори, который искал на теле Грандье метки дьявола — места, нечувствительные к боли. Маннори тыкал в разные части тела иглой и жульничал при этом — незаметно обращал иглу тупым концом к телу, чтобы окружающие, увидев, что кровь из-под иглы не течет и Грандье спокойно переносит мнимый укол, поверили, будто безболезненная дьявольская метка найдена. А это, в свою очередь, доказало бы, что Грандье заключил договор с Сатаной. Жульничество Маннори было замечено аптекарем, прибывшим из Тура для участия в комиссии, он поднял шум по этому поводу, но комиссия просто проигнорировала его. И вот прошло немного времени со смерти Лактанса, как Маннори шел в темноте по Лудену вместе со слугой; тот нес светильник, они возвращались от больного. На улице Гранд-Паве Маннори вдруг замер. Слуга, шедший впереди, оглянулся и увидел, как хозяин потрясенно уставился в темноту и кого-то спрашивает: «Что тебе нужно?» — хотя улица пуста. Ответа не было. Маннори дрожал, как в лихорадке. Повалился наземь. Лежал, содрогаясь и умоляя темноту о прощении. Скончался он через неделю, успев перед смертью поведать о своем видении. Сказал, что увидел мертвого Грандье, который стоял перед ним обнаженным, как и в тот раз, когда Маннори отыскивал на нем дьявольские метки. Другие виновники смерти Грандье до сих пор живы, но времени прошло не так уж много, поэтому неизвестно, что ждет их впереди.

Бальтазар поблагодарил Абеларда за сведения, выложил перед ним письмо, которое получил из Лудена, и спросил: что он может сказать про это? Как трактовать столь странное послание?

— Сначала я не мог понять, что это за Урбанус Грандериус, подписавший письмо, кто это еще такой, но, слушая тебя, сообразил, что это латинское написание имени Урбена Грандье. Но если он сожжен в августе прошлого года, а письмо я получил в этом году, в мае, то что же получается? Грандье написал мне письмо после смерти? Или кто-то другой написал от его имени? Но зачем? И я-то тут при чем?

Абелард с недоумением рассматривал письмо, многократно перечитывал его и вдруг начал нюхать листок бумаги, глубоко втягивая воздух и прикрывая глаза.

— Запах трупа, серы и крови, — наконец определил он.

— Дай-ка, — попросил Бальтазар письмо и тоже понюхал его. — Нет, ничего не чувствую! Впрочем, я всегда имел плохое обоняние. Но если ты ощутил… Так это запах бумаги или чернил?

— Это запах чернил. Письмо написано особыми чернилами.

— Но зачем в чернила добавлять серу, кровь… И что там еще — трупный яд?

— Такой запах имеют чернила одного-единственного рода, — ответил Абелард. — Чернила из лютеровой чернильницы.

— Из лютеровой чернильницы? — удивился Бальтазар. — Что это еще такое?

— Чернильница Мартина Лютера, которую тот швырнул в дьявола, — пояснил Абелард. — Слышал эту историю?

— А! Россказни лютеран о том, что дьявол явился Лютеру и тот запустил в него чернильницей…

— Именно.

— Но это же вздорная история. Бросать в дьявола чернильницу — просто глупость и ребячество.

— Глупость часто имеет страшные последствия, — произнес Абелард. — Если бы ты изучал демонологию, то знал бы, чем стала та чернильница после того, как пролетела сквозь дьявольский призрак. Рассказывают, что дело было в крепости Вартбург, в Тюрингии, где Лютер скрывался в пятьсот двадцать первом году. Живя в Вартбурге под чужим именем, он занимался переводом Нового Завета на немецкий язык, дьявол же, зримым образом явившись, мешал ему работать, и Лютер пришел в ярость. Он оказался достаточно глуп, чтобы, разгневавшись, швырнуть в бесплотного демона медной чернильницей, и та, пролетев сквозь призрак, ударилась в стену. А теперь задумайся: что в этом случае должно произойти?

— И что же? — спросил Бальтазар.

— Я тебе напомню близкий по аналогии случай из жития одного греческого святого. В шестом веке, при императоре Юстиниане, в Африканской епархии Византийской империи был сборщик податей, который вошел в историю под именем святого Петра Мытаря, или Петра Африканского. Этот Петр был человек жестокий и практически не верующий в Бога, хотя номинально принадлежал к православному вероисповеданию. Но, оказавшись при смерти во время тяжкой болезни, он искренне уверовал, раскаялся в грехах, раздал имущество нищим и продался в рабство, деньги же от продажи себя отдал своему бывшему рабу, которому даровал свободу с условием, что тот раздаст нищим средства, вырученные от продажи в рабство своего бывшего господина. Сделать все это Петра побудило видение, которое он пережил во время своей болезни. Ему привиделось, будто демоны и ангелы судят его душу: демоны кладут на весы все его грехи, ангелы же, пытаясь оправдать его, ищут хоть какую-то добродетель, им совершенную. Ангелов было двое, и один сказал другому: «Нам нечего положить на весы, вот разве что единственный хлеб, который он подал ради Христа два дня назад, да и то поневоле». А с этим хлебом вышло так. Один нищий настолько достал Петра просьбами о милостыне, что тот со злости швырнул ему хлебом в лицо — дескать, на, подавись! И этот самый хлеб ангелы положили на свою чашу весов. И чаша с хлебом начал перетягивать чашу с грехами. Тут, правда, некоторая неясность: в одной версии жития сказано, что хлеб полностью перетянул все грехи, в другой версии сказано, что начал перетягивать, но не до конца. Впрочем, это не так важно. Ангелы сказали Петру: «Иди и прибавь к этому хлебу еще, чтобы бесы не взяли тебя и не ввергли в адскую муку». После видения Петр и раскаялся. А ты заметь логику: хлеб, брошенный в нищего с гневом и злобой, несмотря на эти чувства, все равно был принят Богом как жертва Ему Самому, ибо всякий нищий есть символический образ Христа. И сопоставь эту логику с тем, что Лютер швырнул в дьявола чернильницей, тоже с гневом и злобой.

— Ты хочешь сказать, что чернильница Лютера была принята дьяволом в качестве жертвоприношения, в точности как хлеб, брошенный Петром в нищего, был принят Христом? — произнес Бальтазар.

— Именно! — осклабился Абелард. — Принцип дьявольской аналогии, когда божественные действия переворачиваются, как в зеркальном отражении. Чернильница пролетела сквозь призрачное тело злого духа и подверглась нечистому освящению. Так Лютер невольно создал новую колдовскую традицию. Колдуны, которые вызывают бесов для бесовского освящения предметов, не понимают одной простой вещи. Бесы — это духи злобы, ненависти и гнева, поэтому предметы, которые приносятся им в дар с ненавистью, с гневом и злобой, освящаются бесами сильнее, чем те предметы, которые приносятся в дар с подобострастием и благоговением. Лютерова чернильница — это самая сильная сатанинская реликвия. Ни один колдун не способен получить подобный по дьявольской силе предмет, потому что не способен испытать чувство ненависти к дьяволу. А Лютер — получил. Он думал, что с гневом швырять предметы в дьявола — это праведно, но то самое Священное Писание, над переводом которого он работал, когда явился дьявол, говорит: «Всякий человек да будет медлен на гнев, ибо гнев человека не творит правды Божией».

Абелард произнес эту цитату не по-латыни, а в немецком переводе Лютера, и Бальтазар улыбнулся, оценив иронию. Абелард продолжал:

— Бог гневается бесстрастно, не подвергаясь волнениям. И если человек хочет гневаться праведно, он должен подражать в этом Богу и гневаться в полном спокойствии чувств.

— Подожди, — сказал Бальтазар. — Пусть гнев — это неправедное чувство, не спорю, но есть же еще святая ненависть. Разве святые, прогоняя бесов, не испытывают к ним чувства ненависти?

— Нет, конечно, — отвечал Абелард. — Святые прогоняют бесов силою Божией, а Бог дает силу только тому, кто любит Его и смиряется пред Ним, а вовсе не тому, кто ненавидит дьявола. Ненависть к дьяволу не означает любви к Богу, ведь и бесы ненавидят друг друга, да и среди людей часто бывает, что один преступник ненавидит другого преступника, но это ж вовсе не значит, что он любит закон и законную власть. В святом гневе нет возмущения, а в святой ненависти нет желания зла. Не надо путать их с обычным гневом и обычной ненавистью, они схожи только названиями, но не сутью.

— Ты, как всегда, ловко выкручиваешься в любой дискуссии. Но скажи мне: откуда лютерова чернильница взялась в Лудене? И что у нее за свойства?

— Не знаю, откуда она в Лудене. А что касается ее свойств, то известно о них немного, ведь эта чернильница — редкий предмет. Неизвестно даже, сколько таких чернильниц на свете — всего одна или, быть может, две, три? У лютеран противоречивые предания: одни говорят, что Лютер бросил чернильницу в тюрингенской крепости Вартбург, другие утверждают, что он сделал это в баварской крепости Фесте Кобург, а третьи — что все случилось в Виттенберге. Возможно, Лютер несколько раз швырял чернильницу в дьявола, и таких чернильниц, «освященных» дьяволом, у него было три. Возможно, кто-то из его учеников и последователей тоже практиковался в швырянии чернильницами по бесовским призракам и число сатанинских чернильниц гораздо больше, чем можно подумать. Про свойства чернильницы могу вот что сказать. Она бездонна, и чернила в ней никогда не переводятся. У тех чернил темные, мистические свойства. Например, с их помощью мертвецы могут писать письма живым. И с помощью этих чернил можно переписать душу человека. Говорят еще кое-что, чему я сам, впрочем, не верю, ибо это звучит уж слишком фантастично: силою тех чернил якобы можно погасить солнце.

— Погасить солнце? — с удивлением отозвался Бальтазар.

— Как слышал, так и передаю. Я же демонолог, а значит, должен знать, что говорят и пишут про сатанинские реликвии, хотя бы то были сущие бредни. Демонология каталогизирует все, что касается дьявола, — и подлинные сведения, и суеверные. Иногда истина скрывается под личиной суеверия.

— Хочу вот еще что спросить, — произнес Бальтазар. — Ты говоришь, что в Лудене нет беснования, только притворство и, возможно, безумие. Но ты же знаешь, что там случилось с экзорцистом Сюреном?

— Знаю, — закивал Абелард. — Когда я был в Лудене, Сюрен туда еще не прибыл. Но от доверенных лиц, с которыми я веду переписку, мне известны некоторые подробности. В заговоре против Грандье этот Сюрен не участвовал…

— Говорят, его вызвали специально, чтобы заручиться поддержкой ордена иезуитов.

— Может быть. Ему назначили изгонять бесов из аббатисы Жанны де Анж. В отличие от предыдущих экзорцистов, Сюрен делал это приватно, не на публике. Он искренний человек и от всего сердца желал аббатисе добра, но что-то пошло не так, случилось странное, и Сюрен сам начал бесноваться.

— Но как это могло произойти, если, по твоим словам, там сплошное притворство?

— Честно тебе скажу: не знаю, — признался Абелард. — Что было притворство, это мне очевидно из собственных наблюдений, из бесед с теми, кто больше моего видели своими глазами, да и врач, которого прислал архиепископ из Бордо, тоже увидел сплошное притворство. А что случилось с Сюреном, мне решительно непонятно. Уж прости, не знаю!

Абелард развел руками.

— Ладно. Не будем больше об этом, — произнес Бальтазар. — Скажи лучше: как чувствует себя Адриенн?

Адриенн — одна из дочерей Абеларда, уже взрослая, годами была прикована к постели тяжелой болезнью. В свое время она вышла замуж, но супруг ее скончался через несколько лет бездетного брака, и Адриенн вернулась под родительский кров. Она и в замужестве не отличалась здоровьем, а после смерти супруга ее недуги усилились. Сама она говорила про свои болезни так: «На меня словно набросилась свора собак, обступили отовсюду, и каждая тварь вонзает зубы со своей стороны».

— Адриенн, как всегда, чувствует себя плохо, — помрачнев, вздохнул Абелард. — Но плохо только с ее телом, а душой она просветлена. Словно яркая свеча в темной комнате.

— Передай ей низкий поклон от меня, — попросил Бальтазар. — Она продолжает тебе диктовать?

— Да!

Адриенн надолго погружалась в молитвы, а когда выныривала из своих созерцаний, словно из подводных глубин, то выносила оттуда откровения высшей мудрости. Неспособная писать самостоятельно, она рассказывала отцу свои озарения, и тот записывал за ней, редактировал записи и составлял целые книги.

Некоторые записи он показывал друзьям, в том числе и Бальтазару, и сейчас Бальтазар попросил его дать ему почитать что-нибудь из откровений Адриенн.

— Не знаю, сколько дней придется провести в поездке, — сказал он, — но знаю точно, что в пути у меня будет время на чтение.

Абелард вручил Бальтазару тетрадь с записями, сказав:

— Это как раз по твоей части.

— По моей части?

— Ты же преподавал инфернологию. А здесь записаны прозрения и рассуждения про ад.

* * *

Проделав путь до половины расстояния между Базелем и Луденом, Бальтазар со своим кучером Леберечтом заблудился на проселочной дороге в тумане, необычайно густом и плотном.

Леберечт Цапф, способный, но несколько вздорный малый, склонный к неожиданным фантазиям и натужному велеречию, сказал, озираясь по сторонам и вращая своим вытянутым, как у лошади, лицом, на котором пузырились его любопытные, навыкате, глаза:

— Знаете, господин великий инквизитор, на что это похоже…

— Леберечт, голубчик, — мягко перебил Бальтазар, — я же не раз просил тебя: не называй ты меня великим инквизитором! Я просто инквизитор. Просто. Никакой не великий.

— Ну, это вы так сами себе разумеете, ибо вы скромны, оно и понятно, а мне уж позвольте разуметь, как оно есть, господин великий инквизитор фон Бальтазар. Так вот что я вам хочу сказать, на что это похоже — на мысли великана…

— Что? Мысли великана?

— О да, самые что ни на есть мысли великана! Мы словно въехали великану в его огромную голову. Вот знаете, как муха залетает человеку в ноздрю и проползает в самые мозги, так и мы очутились у великана в голове, внутри его мыслей, и они отовсюду объяли нас, как вот этот самый туман.

— Любопытно, — пробормотал Бальтазар.

Леберечт вдохновенно продолжал:

— Туман везде одинаков, будто невозмутимая сытая мысль в послеобеденный сон. И хорошо, если так, если великан сыт и покоен и снится ему блаженная пустота. Но если он съел за обедом что-то ядовитое, например нераскаянного грешника, то яд греха отравит его мысли и войдет в его сон, и горе тому, кто окажется в этом сне, как в ловушке для птиц. Мы с вами — птицы в ловушке великанских мыслей.

— В тебе пропадает поэт, голубчик. Ты это знаешь? — улыбнулся Бальтазар.

— Быть может, кто-нибудь и пропадает во мне, да только мы-то с вами пропадаем в мозгах великана, в туманном его сне.

Леберечт был в ударе, и Бальтазару вдруг подумалось, что этот густой туман, который они вдыхают, пьянит Леберечта, будто ведьмовской отвар ядовитых грибов и трав. Бальтазар вдохнул туман поглубже, ноздрями и ртом, дегустируя его, как вино, и стараясь понять, есть ли запах и вкус у этой текучей жижи.

Странен был запах и странен вкус. Запах людоедской жестокости и мучительной смерти, вкус потусторонней горечи, вечных сумерек и вечной печали.

«Кажется, и меня туман отравляет», — подумал Бальтазар.

Они долго блуждали в белесом мороке, придерживаясь дороги, которая вовсе не шла прямо, но вилась змеей, хотя при ограниченной видимости трудно было сказать, пряма дорога или крива. Бальтазару казалось, что крива, и он сказал Леберечту:

— Ты не находишь, что дорога как-то слишком уж изгибается, даже извивается?

— Что вы, господин великий инквизитор! — уверенно возразил Леберечт. — Дорога прямая, как струна. Дернешь ее — и зазвенит. — И Леберечт продекламировал: — Усталыми пальцами струны дорог, как струны арфы, я перебирал, созидая мелодию странствий моих.

Леберечт многозначительно замолк, и Бальтазар спросил:

— Что за поэт сочинил эти строки? Не могу припомнить такого.

— Осмелюсь предположить, господин фон Бальтазар, что оные строки сочинил я, — самодовольно изрек Леберечт.

— Ты?

Леберечт, исполненный гордости, торжественно молчал.

— Вот как! Ты сильно удивил меня, голубчик, — признался Бальтазар.

Леберечт, удовлетворившись эффектом, произведенным на господина инквизитора, далее хранил упоенное молчание. И часами они ехали молча, каждый погружен в свои мысли.

Бальтазар дремал, просыпался, видел все тот же непроглядный туман и вновь нырял в дрему. В отличие от ночного сна, дневная дрема не ввергала его в эти омерзительные видения, где он наблюдал со стороны, как его препарируют непостижимые черные фигуры. Задремав днем, он начинал видеть со стороны не собственное тело, но течение своих мыслей, наблюдая за их потоками, разветвлениями и слияниями, как за неким текучим, дымчато-жидким веществом, полным смыслов и знаков.

На этот раз в его сне всплыли строки из откровений Адриенн фон Шпайр, которые он вычитал в тетради Абеларда, и разум Бальтазара начал спорить с мыслями Адриенн. Этот спор в пучине дремы облекся в зримые метафоры, и Бальтазар увидел себя в образе человекомухи, что влипла в паутину. Адриенн же, в образе человекопаука, опутывала его нитями своих рассуждений, создавая вокруг него непроницаемый кокон потусторонней истины.

«Ад есть живое существо, — вещал паук, — но это единственное существо, которое не было создано Богом. Все существа — от неживых до живых и разумных — создал Творец, все, кроме ада. Ибо ад не создан, а порожден, он есть эманация и флюид общего сознания Сатаны и его демонов. Когда ангелы отпали от Бога и были извержены из ангельского сонма, то, сброшенные с Неба Небес, летели вниз, в непроглядную пропасть, разверзшуюся под ними, летели, объятые расцветающим страхом и ужасом. Они не знали, куда летят, во что летят, что ждет их внизу. И что оно такое — это “внизу”? Насколько низок низ? Насколько углублена глубина? Этот ужас падения в неведомый провал тьмы заставил их сознания в трепете прильнуть друг к другу, влипнуть одно в другое, проникнуть друг в друга, как бывает в глубочайшей истинной любви, когда две персоны сливаются в одну, все же оставаясь двумя. И это слияние в экстазе ужаса породило из себя общий образ, общую форму, общий логос, общую энергию, обретшую самостоятельное бытие. Летящие в пропасть падшие ангелы породили из себя ад как некую субвселенскую мистическую пасть, как глотку и чрево, чтобы пожрало их это чрево и тем самым спасло от нарастающего ужаса, раздирающего структуры сознания. Ад стал для падших ангелов бездной спасительной погибели. “Спасительной” — ибо эта бездна укрывала их от другой, еще более страшной бездны, что разверзалась под ними. “Погибели” — ибо извращенный ангельский разум теперь излучал из себя лишь погибельные флюиды.

Теологи ставили вопрос: ад — это место или состояние? Но никто, кроме избранных, не разглядел в нем существо или, лучше сказать, антисущество, наделенное антиразумом, антиличностью, антидушой, антиплотью и антиформой.

Ад возник раньше звезд небесных и мира земного, раньше первых гор и морей, растений и животных. Когда первые птицы пением своим прославили Творца, ад уже собрал свою жатву падших небесных умов, уже переваривал их в своем чудовищном чреве, в ядовитом желудочном соке тьмы растворяя их надмирную светлость.

Ад — существо, разумное и внимательное, оно пристально наблюдает за нами, за каждым человеком мира сего. Ибо ад любит нас и вожделеет, ожидает часа, когда всосет нас в себя жадным лобзанием своей любви. А мы, ходя по земле, как по тонкой пленке, ощущаем дыхание адской любви у себя под ногами, чувствуем притяжение влюбленной тьмы, эрос мертвящего мрака».

Так говорил человекопаук с лицом Адриенн фон Шпайр, и человекомуха с лицом Ханса Урса фон Бальтазара трепетала в коконе кошмарных мыслей, стараясь освободиться от догматического морока, что одурманивал ее.

«Ад — не существо и не сущность, — возражала муха пауку. — Он лишь место зла, вместилище энергии. Он лишен разума, сознания, индивидуальности, персоны, ипостаси. Он лишь принцип воздаяния, безликий и механический. Он даже не предмет, а тень предмета, фантомное подобие реальности».

«Ад кажется не существом, — отвечал паук, — ибо он существо затаившееся. Словно козодой, сидя на сухом дереве, похож на продолжение древесного ствола, так и ад похож на продолжение мироздания. Он затаился и хочет, чтобы его принимали за нечто простое и понятное, пусть даже мистическое, но и в мистике своей доступное разумению. Это самая хитрая тварь во всем бытии. Однажды ад выползет на поверхность земную и начнет пожирать все, что сможет пожрать. А сможет пожрать он все, от альфы до омеги».

Выброшенный из дремы на берег яви, Бальтазар понял, что повозка стоит, а Леберечт разговаривает с кем-то.

Выглянув наружу, Бальтазар увидел высокого, худощавого монаха, стоявшего перед повозкой. Судя по темно-коричневому облачению, подпоясанному белой веревкой с тремя узлами на одном из концов, что свисал с пояса вдоль правой ноги, это был францисканец. В его капюшоне, накинутом на голову, было так темно, что лица не разглядеть.

— Кто вы? — спросил Бальтазар по-латыни.

— Брат Биаджио из Турина, — по-латыни ответил тот.

Его слова вырвались из-под капюшона, словно ветер и шелест сухих листьев, и Бальтазару почудилось, что в глубине капюшона блеснуло: так кошка сверкает в темноте своими глазами.

— Господин великий инквизитор фон Бальтазар, — вмешался Леберечт, — господин монах как раз сопровождает процессию в Луден и может указать нам путь, если мы приноровимся к ходу процессии и последуем за ней.

— Процессия? — спросил Бальтазар и тут же увидел пресловутую процессию, застывшую поодаль, полускрытую туманом.

Четыре фигуры в черных облачениях держали на руках гроб. Небольшой размерами, этот гроб, похоже, был детским.

— Позвольте спросить, — обратился Бальтазар к Биаджио, — что это за процессия?

— Похоронная процессия, как вы правильно поняли, — прошелестел Биаджио. — Во гробе лежит юный Винченцо Санторо, несут же гроб его матери и невесты.

«Матери и невесты… Интересно, — подумал тут же Бальтазар; уточнить он постеснялся, но логика подсказала ему: — Видимо, одна мать родная, другая приемная, а невесты — те, с кем он был обручен. Наверное, мальчика обручили сначала с одной невестой, а потом по какой-то причине — с другой. Вот и выходит четверо, две женщины и две девы, которые несут гроб».

— А я сопровождаю их в пути, — продолжил Биаджио. — Путь наш неблизкий, ибо вышли мы из Турина, направляемся же в Луден.

— Но почему вы идете в такую даль? — спросил Бальтазар.

— Потому что сейчас лучше всего хоронить именно в Лудене, — ответил Биаджио. — В настоящий момент еще можно успеть получить место на кладбище Лудена, но вскоре мест там не останется.

«Странно», — подумал Бальтазар, но расспрашивать, чтобы узнать больше подробностей, не стал: от шелеста, выползавшего из-под монашеского капюшона, ему становилось не по себе, мысли путались, начинало подташнивать, даже испарина выступала на лбу.

«Как бы там ни было, процессия поможет нам выбраться из этого проклятого тумана. Они, похоже, знают путь», — подумал он.

Вскоре процессия тронулась с места, и повозка Бальтазара двинулась следом; Леберечт сдерживал лошадей, чтобы они шли медленно, приноравливаясь к ходу процессии.

Четыре женские фигуры в черных одеждах, лица закрыты вуалью; гроб, затянутый черной тканью с красной каймой по краю крышки; высокая, чуть сгорбленная фигура монаха в островерхом капюшоне. Леберечт смотрел на процессию во все глаза, видя перед собой только ее и совсем не замечая дорогу.

— Господин фон Бальтазар, — произнес Леберечт, не оборачиваясь, — мне почему-то представилось вдруг, что гроб — это живое существо. И не четверо несут его, но гроб движется сам, используя их как свои ноги. И зовется это существо «четырехпалая гробоножка».

Бальтазар мрачно промолчал. Он думал в этот момент, что был неправ, когда рассуждал, в каком смысле четыре фигуры, несущие гроб, являются матерями и невестами покойного.

Монах впереди негромко напевал или, скорее, нашептывал что-то, может быть, погребальные песнопения, но Бальтазар ничего не мог разобрать: это явно была не латынь, какой-то неизвестный ему язык. Вслушиваясь в голос Биаджио, стараясь уловить знакомые слова, Бальтазар чувствовал, как мутная пелена обволакивает его разум; голос францисканца одурманивал.

Не сразу Бальтазар сообразил, что уже долгое время слышит еще что-то, словно назойливый зуд на периферии слуха. Он перенес внимание на странный звук и понял, что это кричит и плачет ребенок. Ребенок с испорченным характером, судя по интонациям голоса.

Детский плач доносился из гроба.

Процессия шла невозмутимо. Монах, за спиной которого раздавался плач, не оборачивался и шептаний-песнопений не прерывал. Леберечт, ни жив ни мертв, застыл на ко́злах, едва сдерживая свой страх, готовый разразиться паникой.

Роща, сквозь которую они ехали, казалось, впала в цепенящий траурный экстаз. Туман был уже не туман, но дым из кадильницы, что ползет по храму во время погребальной мессы.

«Избавь меня, Господь, от смерти вечной в тот страшный день, когда земля и небо содрогнутся, ведь Ты придешь нас осудить на огненные муки. Трепещущий, готовлюсь я, страшась грядущего суда и гнева, лавиной ниспадающего свыше». — Бальтазару казалось, что так шептали деревья, в молитвенном ужасе воздевая костлявые пальцы ветвей к небесам, неразличимым сквозь туман.

Дрема и обморочное бессилие словно пеленали Бальтазара. Вдыхая воздух, он вдыхал пустоту. Пустота наполняла тело и поглощала душу.

Но в какой-то момент Бальтазар вырвался из мертвящего оцепенения, выбрался из повозки и пошел пешком, разгоняя по жилам кровь и мыслям возвращая ясность.

Он твердо решил потребовать объяснений от Биаджио и не отступать, пока не получит их.

Францисканец не стал уходить от ответа. С невозмутимым спокойствием он отвечал на расспросы Бальтазара:

— Матери и невесты Винченцо Санторо — совсем не то, что вы подумали. Этого чудесного ребенка родили четыре матери, и теперь все они суть его невесты.

С запозданием Бальтазар сообразил, что начал расспрашивать Биаджио уже не по-латыни, а по-немецки, и тот по-немецки же отвечал.

— Как его могли родить четыре матери? — спросил Бальтазар. — Я бы мог допустить, что у ребенка четыре отца, хоть это и отвратительно, однако вероятно. Но четыре матери!.. И все родные!.. Как же четыре женщины смогли родить одного ребенка?

— Каждая родила свою часть, — прошелестело в ответ из темноты под капюшоном. — Иммаколета родила голову. Каприсия родила обе руки и грудь между ними. Летиция родила две ноги и то, что их венчает. Нереза родила желудок, кишечник, печень и почки. Четыре сестры, они пребывали в молитвах, общались с ангелами и пожелали себе детей от небесных вестников, согласно сказанному в Книге Еноха: «И ангелы, сыны неба, увидели дочерей человеческих, и возжелали их, и сказали друг другу: “Давайте выберем для себя жен в среде сынов человеческих и родим себе детей”». Сестры приворожили ангелов и склонили их. Это была величайшая победа в истории рода людского, ведь ангелы разделились на две категории в глубокой древности, когда еще не было самого времени. В небесной сфере произошла война между ангелами, и в этой войне обе части ангелов бесповоротно утвердились: одни — во зле, другие — в святости. Падшие ангелы были изгнаны с неба, стали отверженными демонами, неспособными к раскаянию, а те, что остались на небе, сделались неспособны грешить, их святость приобрела свойство абсолютной непоколебимости. Ничто не могло святых ангелов соблазнить и подтолкнуть ко греху. Сам Люцифер пытался склонить их на грех — и не преуспел. А у сестер Санторо получилось. В Книге Еноха под видом ангелов, берущих в жены дочерей человеческих, были описаны демоны, а сестры Санторо сумели овладеть святыми ангелами с небес, которые, казалось, неспособны к похоти и никаким другим грехам. От четырех соблазненных ангелов сестры родили четыре части тела, которые воссоединились в одного чудесного ребенка.

— Но что с ребенком случилось? — спросил Бальтазар. — Почему он лежит в гробу? Он умер или был убит?

— Он никогда не жил, — ответил Биаджио. — Ребенок родился мертвым, в его плоти кишели трупные черви, и это было первое чудо, явленное им, ибо черви пожирали его плоть, но та умножалась и росла при этом. Червивый труп возрос от младенца до отрока, что было знаком избранности свыше. Он не только кишит червями, он порождает их из себя, умножает и преумножает. Он как переполненная чаша, изливающая через край игристое вино.

— Зачем вы хотите похоронить его в Лудене? — спросил Бальтазар.

— Это воля ангелов, его отцов. Мы купим склеп, в котором поставим гроб с юным Винченцо. До времени своего явления миру он будет скрываться в могильном склепе. С ним вместе в склепе останутся его матери и невесты. Когда придет срок и ребенок возмужает, они станут его женами, родят ему детей, а потом, по прошествии предопределенного числа лет, он явится миру вместе со всей своей семьей. До тех пор он должен быть скрыт в гробовой тени.

— Господа мои, позвольте и мне задать вопрос! — воскликнул Леберечт, который со своего места на ко́злах напряженно вслушивался в разговор идущих впереди. — Ежели эти сестры будут заперты в склепе на целые годы, то как они там выживут? Что будут есть и пить?

— Не беспокойся об этом, — отвечал Биаджио. — Они уже привыкли питаться червями своего чудесного сына, пить его гной и трупный яд. Их желудки уже не принимают другой пищи.

Леберечта передернуло от ужаса, когда он услышал это. Дрогнувшей рукой он осенил себя знаком креста.

— Но объясните мне, — произнес Бальтазар, — чем для сестер и мальчика так хорош Луден? Почему ангелы направили их именно туда?

— А вы разве не знаете? — Бальтазару показалось, что Биаджио криво ухмыльнулся, но в темноте под капюшоном никакой улыбки, конечно, не разглядеть. — Вы ведь сами спешите в Луден. Казалось, должны бы знать…

— Знать — что?! — не сдержался и с раздражением воскликнул Бальтазар.

Из-под капюшона вылетел смешок.

Биаджио не пожелал больше разговаривать, а Бальтазар почувствовал себя слишком усталым для настойчивых расспросов.

«Черви из этого ребенка переползли мне в голову и кишат в моем мозгу, — внезапно пришла тошнотворная мысль. — Мне надо отдохнуть. Хорошо выспаться. Прийти в себя».

Он забрался в повозку и вскоре задремал.

* * *

Проснулся Бальтазар, оттого что Леберечт сильно тряс его, приговаривая: «Господин великий инквизитор, проснитесь же, наконец!»

— Мы что, приехали? — спросил Бальтазар, разлепив веки.

— Приехали, да! Мы в Лудене.

— А где эти… сестры с гробом? И монах?

— Не знаю и знать не хочу. Когда приближались к городу, я уж не выдержал, обогнал их, чтоб больше не видеть. Глаза б мои на них не глядели! Ангелов они, видишь ли, соблазнили! Вертихвостки мистические! И еще монах этот брехливый! До города нас довели, на том и спасибо, но дальше — врозь. Да и вели каким-то подозрительно коротким путем, что-то тут нечисто. Нет, пусть теперь они в свою сторону, а мы в свою. Вот только…

Леберечт замялся, и Бальтазар спросил:

— Что «только»?

— Город как будто вымер. Не у кого даже спросить, как проехать к монастырю. Попадалась мне пара человек, но оба неразговорчивые, слова не обронили.

— Ищи улицу Паквен, — сказал Бальтазар. — На ней монастырь стоит.

— А может, лучше найти сначала постоялый двор, устроиться, а там уж и про монастырь разузнать? — предложил Леберечт.

— Или так, — согласился Бальтазар.

* * *

Первая ночь в Лудене, в комнате постоялого двора, принесла Бальтазару потрясение. Впервые за долгие годы он не увидел во сне жуткие черные фигуры, что препарировали его из ночи в ночь.

Сознание, как обычно, отделилось от тела, он увидел себя, спящего, со стороны — и больше никого. Он один в комнате! Такое непривычное странное чувство — свободы? избавления? очищения? — охватило его. Вспенившийся восторг опьянял. Хотелось кружить по комнате в танце, летать по ней мотыльком, перышком, невесомой паутинкой. Для этого Бальтазару не доставало одного — формы. Он висел в пространстве голой абстракцией, этакой персоной без субстанции, и не мог совершить ни одного движения, способный лишь пассивно наблюдать.

Присмотревшись к своему спящему телу, Бальтазар заметил нечто необычное. Тревога разлилась по комнате. Что-то странное творилось с телом. По нему пробегали судороги. Мышцы деревенели под кожей, рельефно вспухали вены, как вывернутые наизнанку трещины, там и тут кожу натягивали кости, тело становилось бугристым и угловатым, лицо искажалось, губы кривились в хищном оскале, по-звериному вытягивались челюсти, в приоткрытом рту — если это еще можно назвать ртом, а не пастью — светлели страшные свиные зубы. Точно такие же зубы он видел в детстве у свиньи, сильно испугавшей его, и образ свиной пасти, полной страшных кривых зубов, на всю жизнь врезался в память. Бальтазар оцепенело смотрел на то, как его тело превращается в уродливую звероподобную тварь. Своими когтистыми лапами она разодрала на себе шерстяную сорочку, в которой Бальтазар отошел ко сну, и сбросила на пол покрывало. А потом началась новая стадия трансформации, еще более отвратительная: человекозверь, которым он стал, постепенно превратился в невообразимое чудовище, которое не с чем и сравнить. Оно было настолько безобразно, что даже по-своему прекрасно — в инфернальной красоте сверхъестественного уродства.

Остатки разодранной в клочья ночной сорочки вспыхнули на теле чудовища и превратились в пепел.

В окне уже серел предрассветный полумрак, и Бальтазара потянуло к своему телу — своему и в то же время совершенно чужому. Он почувствовал, что близок миг пробуждения, и поэтому его сознание притягивается к плоти, чтобы влиться обратно, воссоединиться со своей вещественной частью. Но тело между тем так и не вернулось в человеческий вид, и Бальтазар в панике подумал, что еще немного — и он пробудится чудовищем и навсегда утратит свою истинную форму.

«Впрочем, — мелькнул червячок мысли, — возможно, человеческая форма была ложной, фальшивой, а истинная форма — эта и есть…»

Душный ужас охватил Бальтазара, а тело, до сих пор лежавшее без сознания, вдруг открыло свои нечеловеческие — какие-то змеиные — глаза и посмотрело на него. Оно явно видело его, бестелесного, бесформенного. Похотливо-потусторонний ледяной взгляд поймал его, словно накинул сеть, и начал притягивать к себе. «Я» Бальтазара потекло по воздуху к змеиным зрачкам, в то время как из пасти кошмарной твари выполз длинный, гибкий язык. Тварь плотоядно облизнулась. Она готовилась пожрать последние остатки своего человеческого самосознания, переварить их и полностью уничтожить в себе.

Холодом вечной смерти повеяло на Бальтазара. Он понял, что сейчас не просто умрет, но погибнет навеки наихудшей погибелью, когда сама индивидуальность будет утрачена и превращена в нечто дьявольское.

Он пытался вырваться из притяжения страшного взгляда, но не мог: не было никакого тела, даже призрачного, чтобы сопротивляться враждебной воле. А змеиные зрачки все приближались, за ними — он чувствовал — зияла безвозвратная пропасть.

И Бальтазар, не зная, что ему делать — как удержаться на краю, как спастись, — выплеснул свою полную страха, беспомощную мысль к последней надежде всех погибающих — к Богу.

И вновь, как было уже с ним однажды, в его сознании зазвучала священная латынь, которую он сначала и сам не понял:

«Venenum illis in similitudinem serpentis, sicut aspidis surdae et obturantis aures suas, quae non exaudiet vocem incantantium et venefici incantantis sapienter. Deus, contere dentes eorum in ore ipsorum; molas leonum confringe, Domine. Diffluant tamquam aqua decurrens, sicut fenum conculcatum arescant. Sicut limax, quae tabescens transit, sicut abortivum mulieris, quod non vidit solem. Priusquam sentiant ollae vestrae rhamnum, sicut viventes, sicut ardor irae absorbet eos. Laetabitur iustus, cum viderit vindictam, pedes suos lavabit in sanguine peccatoris. Et dicet homo: Utique est fructus iusto, utique est Deus iudicans eos in terra».

Лишь с запозданием Бальтазар осознал, что это прозвучал пятьдесят восьмой псалом Давида:

«Ярость их подобна змеиной, как у аспида глухого и затыкающего уши свои, который не слышит звуков заклинаний, заклинаемый заклинателем премудрым. Бог сокрушит зубы их в устах их: челюсти львов сокрушил Господь. Исчезнут, как вода мимотекущая: Он натянет лук Свой, доколе не изнемогут. Как растаявший воск, они пропадут: пал огонь на них, и они не увидели солнца. Прежде, нежели вырастут наши терны в терновник, как бы пламенем гнева поглотит их. Возвеселится праведник, когда увидит отмщение: руки свои омоет в крови грешника. И скажет человек: итак, есть плод для праведника; итак, есть Бог, творящий суд для них на земле!»

Псалом прозвучал быстро, подобно раскату грома, и в глазах чудовищной твари вспыхнул звериный ужас. В этот момент сознание Бальтазара соединилось с его телом, к которому, будто свежий воздух после удушья, вернулась человеческая форма.

Он лежал на кровати полностью обнаженный, весь в холодном поту, изможденно смотрел в потолок. В воздухе висела тошнотворная смесь запахов гниющей рыбы, скотобойни и гари.

«Неужели этот кошмар повторится на следующую ночь? — подумал Бальтазар. — Надо быстрей делать свое дело и убираться из Лудена. Этот город плохо действует на меня».

Скрипнула, отворяясь, дверь, и в комнату молча вошла молодая монахиня в облачении ордена урсулинок.

Бальтазара ошпарило стыдом.

«Черт возьми! — с досадой подумал он. — Неужели я забыл запереть дверь? Да нет, запирал же, запирал на засов!»

Монахиня меж тем молча и бесшумно двигалась по комнате, ощупывая предметы на своем пути, по-птичьи вращая головой и принюхиваясь. Бальтазар понял: ее глаза с расширенными зрачками были незрячи.

Приблизившись к нему, монахиня остановилась, глубоко втягивая воздух ноздрями, и прошептала:

— Ваше преподобие, отец Ханс Урс фон Бальтазар, это ведь вы?

— Это я, сестра, — ответил Бальтазар, продолжая лежать. — Можете говорить громко, не надо шептать.

— Не могу громко, — прошептала монахиня и добавила непонятное: — Я не в том состоянии.

— Кто вы и почему вошли ко мне? — спросил Бальтазар. — Впрочем, кто вы — понятно. Вы посланы за мной из монастыря. Но почему вошли ко мне так бесцеремонно?

— Неважно почему. Поменьше церемоний, ваше преподобие, пусть шелуха спадет.

Ее шепот все больше походил на змеиное шипение. Бальтазар различил в нем оттенки высокомерной иронии и сдержанной злости. Это встревожило его. Монахиня продолжала:

— Прикрывайте свой срам, одевайтесь, и пойдемте.

Странное чувство посетило Бальтазара: эта слепая монахиня опасна, поэтому ее надо слушаться и повиноваться ей во всем.

Он встал, оделся и строго произнес:

— Мне нужно совершить утренние молитвы. Выйдите и подождите за дверью.

— Не надо молитв, — прошипела монахиня. — Нет времени, нам пора.

И он подчинился, досадуя на себя за то, что не настоял на своем.

«Ее руки — словно ветви дерева, что качаются на ветру», — подумал Бальтазар, идя следом за монахиней, скользящей впереди. Он заметил, что она на самом деле не ощупывает предметы, к которым протягивает руки, но пальцы ее всегда немного не достают до каждого предмета, будто чувствуя его на близком расстоянии.

Бальтазар хотел найти Леберечта и велеть ему запрягать лошадей, но монахиня не позволила:

— Никаких лошадей, господин инквизитор. Идти недалеко. Мы больше потеряем времени, если будем ждать, пока ваш кучер все подготовит. Он с вечера напился как свинья, и сейчас его так просто не заставишь встать и заняться делом.

Как завороженный, Бальтазар шел по улицам Лудена за слепой монахиней. По всякому прямому пути она двигалась не прямо, но словно огибая невидимые препятствия. Скользила над землей легко, и в то же время в ее движениях проступало что-то насекомоподобное, будто это была гигантская самка богомола, наряженная монахиней, спрятавшая насекомий лик под маской человеческой.

На пустынных улицах им попался навстречу единственный прохожий. Необычайно высокий, одетый в бесформенные лохмотья, он с трудом перемещался, неловко двигая ногами-палками. Его голову полностью покрывал мешок. Втянув ноздрями воздух, монахиня замерла на месте, затем попятилась, прижавшись к стене ближайшего дома и жестом велев Бальтазару тоже прильнуть к стене.

Долговязое чучело тем временем проковыляло по улице мимо них, и Бальтазар ясно услышал, как сквозь мешковину, закрывавшую лицо, донеслось свиное хрюканье.

Больше никто не встретился им по пути, но у Бальтазара меж лопаток все ползало поганое ощущение, что кто-то смотрит ему в спину.

Вскоре они подошли к монастырю.

— Сначала пожалуйте в храм, — прошептала монахиня, — там начинаются экзорцизмы, а после я сопровожу вас в малую трапезную, она служит у нас приемной, там вас примет мать настоятельница.

Бальтазар вошел в храм и здесь наконец увидел горожан, собравшихся на зрелище. Но, как ни странно, множество народа, рассевшегося на скамьях, производило впечатление того же безлюдья, что царило на пустых улицах города. Люди сидели безмолвно и неподвижно, как неживые.

Бальтазар сел на свободное место, на одну из скамей последнего ряда. Человек, сидящий рядом — крупный, грузный, брюхастый, — казалось, спал, приоткрыв рот и оттопырив нижнюю губу, нависшую над жирным подбородком.

В пресвитерии появился священник в полном богослужебном облачении, встал лицом к публике, но вместо того, чтобы начать молиться, провозгласил:

— Мать настоятельница Жанна де Анж и экзорцист отец Жан-Жозеф из Марена!

«Он словно на театральной сцене объявляет выход актеров, — с недовольством отметил Бальтазар. — Что здесь вообще творится? И почему, черт возьми, Сюрену позволяют заниматься экзорцизмом, если он сам начал бесноваться?»

После громкого возгласа тишина в храме показалась и вовсе гробовой. В этой тишине легкой воздушной змейкой метнулся по храму ветерок, лизнув Бальтазара в лицо. И тут же представился ему странный образ: все пространство храма — как бы огромная пасть, а ветерок в той пасти — невидимый язык, облизывающий тех, кого она собралась проглотить.

Священник отступил в сторону, и тут появились двое: одержимая настоятельница и экзорцист. Похоже, они вошли в храм через портал в северной части трансепта. Жанна де Анж перемещалась на четвереньках, на манер рептилии. Следом за нею шел Жан-Жозеф Сюрен. Он выглядел моложе своих тридцати пяти лет: утонченные черты, мечтательный, немного детский взгляд — не иначе как лицо влюбленного юноши перед свадьбой. В правой руке он держал флагеллантскую плетку для самобичеваний, которую наверняка использовал во время ночных молитв, когда гасил пламя желаний плоти, полосуя себя по спине и бокам ее тремя хвостами, усеянными наростами узлов. Но сейчас этой плеткой Сюрен хлестал одержимую; на каждый удар та отзывалась шипением дикой кошки, но по огоньку восторга в ее глазах видно было, что боль доставляет ей удовольствие.

Сюрен указал настоятельнице на место в нефе, перед алтарем и пресвитерием, здесь ее хорошо было видно всем, сидящим в храме. Сам встал рядом и громко, чтобы слышала публика, произнес:

— Дочь моя, Жанна, ты с нами сейчас? Ты здесь, в этом святом храме, или демоны отлучили тебя от собственного тела?

Отеческая ласка в его голосе сплеталась с торжественным пафосом.

— Никакой Жанны здесь нет, она сейчас в облаке тьмы, — ответила настоятельница неожиданно низким мужским голосом.

— Как твое имя, демон? Назови себя, — повелел Сюрен властно и твердо.

— Мое имя Левиафан, — ответил мужской голос, и тут же настоятельница сменила тон и заговорила детским голоском с развратной хрипотцой: — А мое имя — Буффетизон.

— Отвечай, Левиафан: где ты гнездишься в теле этой рабы Божьей?

— Мое место — самый центр лба, — ответил Левиафан устами настоятельницы, и тут же встрял Буффетизон: — А где мое место, ты не хочешь узнать?

— Тебя я не спрашивал, — холодно отозвался Сюрен, — поэтому помалкивай.

И он хлестнул настоятельницу плеткой по губам. Она вздрогнула, взгляд ее потерял зверино-лукавый блеск, стал растерянным, кровь выступила на губе, и настоятельница облизала ее. Только сейчас Бальтазар заметил, какие у Жанны де Анж удивительно красивые глаза.

Но демон Буффетизон не унялся, он злорадно произнес своим тонким, как крысиный хвост, голоском:

— Ты не туда ударил, ведь лицо — не моя епархия. Чтобы ты знал, я нахожусь в пупке. Врежь в это место носком своего сапога, да побольнее, вот тогда и попадешь в меня. Доставь мне такое удовольствие, а я за это расскажу тебе, куда нужно ударить, чтобы попасть в Асмодея. Он угнездился в одном весьма укромном и нежном местечке.

— Молчи, скотина! — холодно процедил Сюрен. — У тебя нет права голоса. Левиафан, ответь мне: эта презренная тварь Буффетизон говорит правду?

— Буффетизон всегда говорит правду, — пробасил Левиафан. — Он самый ничтожный и самый извращенный из нас, поэтому он единственный демон, который находит особое гнусное удовольствие в том, чтобы всегда говорить правду. — Буффетизон тут же подтвердил: — Да, я такой, такой! — И скверно захихикал. — Правда — это мой самый сладкий грех. Правду говорить всегда так легко и приятно, что аж слюнки текут…

— Молчать! — оборвал его Сюрен. — Ты слишком болтливое ничтожество.

— Действительно, сидел бы и помалкивал, — укоризненно пробасил из настоятельницы Левиафан, обращаясь к Буффетизону. — Бери пример с Асмодея: сидит себе в теплом местечке и молчит. — И тут же настоятельница сменила голос на буффетизонов: — Хорошо, хорошо! Сижу, молчу, никого не трогаю и ковыряюсь в пупке у этой девицы. Если никто не желает со мной говорить — что ж, я отныне нем и даже просто не существую.

— Не тебе решать — существовать или нет, — холодно произнес Сюрен. — Бог дал вам существование, и этот дар непреложен. Даже если вы, по извращенности своего ума, возжелаете небытия, то не сможете вырваться из существования. Когда Бог отправит вас в огонь геенны, вы захотите исчезнуть и раствориться в небытии, но вынуждены будете существовать вечно — существовать и мучиться бесплодными, невыносимыми мучениями, которым не будет конца.

— Левиафан! — обратился Буффетизон к своему собрату-демону. — Пастырь Жан-Жозеф запретил мне говорить с ним, поэтому прошу тебя, передай ему, чтобы он велел нашей дражайшей Жанне де Анж обнажить пупок, мое местопребывание, пусть Жан-Жозеф посмотрит на тот сюрприз, который я приготовил. — На это Левиафан ответил: — Хорошо, я передам. — И сразу же обратился к Сюрену: — Ваше преподобие отец Жан-Жозеф, ничтожный Буффетизон осмелился просить передать вам, чтобы вы повелели матери Жанне де Анж оголить свой пупок. Буффетизон утверждает, что приготовил там какой-то сюрприз. Но что касается меня, то я не советую вам его слушать. Он вечно выдумывает всякий вздор.

— А ты-то кто такой, чтоб давать мне советы, кого слушать, а кого нет? — презрительно бросил Сюрен Левиафану и обратился к настоятельнице: — Дочь моя, покажи нам твой пупок.

— Повинуюсь, отец мой, — отозвалась та обыкновенным женским голосом, скромным и покорным.

Она крутанулась на месте, одновременно распрямляясь и поднимаясь на ноги. Полы ее рясы взметнулись. А потом она быстро и ловко выкрутилась из своих одежд и осталась полностью обнаженной. Тонкая, худенькая, угловатая, как подросток, перекошенная из-за своего горба, она стояла, стыдливо потупив взор, левой рукой прикрывая промежность, правой полуприкрыв свои маленькие груди, — в точности копируя позу Венеры на картине Сандро Боттичелли. В животе у нее чернела дыра на том месте, где должен быть пупок. Дыра размером с кулак дюжего мужчины.

Сюрен отшатнулся и отступил на пару шагов. Удивленный, он смотрел на дыру в теле монахини.

Кожа ее живота не была разорвана — она втягивалась внутрь, словно что-то всосало ее изнутри, но это было не углубление плоти, а настоящая дыра, провал в темноту.

Из дыры раздался голос Буффетизона, полный самодовольной наглости:

— Ну и как вам такое нравится? Я старался, искривляя структуры пространства и вещества.

На этот раз голос звучал не из уст настоятельницы, запечатанных молчанием, а прямо из дыры в ее теле, будто из пещеры, где всякий звук усиливают отголоски.

Сюрен осторожно приблизился, нагнулся и заглянул в дыру. Оттуда вырвался сквозняк, и шевельнулись жидкие волосы у Сюрена на голове.

— Буффетизон, ты здесь? — спросил Сюрен, вглядываясь во тьму.

— Ага, ты все-таки снизошел до разговора со мной! — раздалось из дыры. — Низко же ты пал со своего пьедестала! Такое падение заслуживает награды. Так слушай же…

И голос заговорил на неизвестном языке. Бальтазар, при всех его языковых познаниях, как ни вслушивался, не разобрал ни слова. Неведомая речь выползала из дыры, как дым, как черный туман. Она оплела Сюрена и начала оплетать публику на скамьях. Бальтазар испытал странное чувство: эти неведомые слова не только втекали ему в уши, но и ползали по лицу, по затылку, по шее, по тонзуре на макушке.

Над этим черным словесным туманом настоятельница заговорила утробным, низким голосом Левиафана:

— Пустите детей приходить ко мне!

Медленно повторяла она эту фразу, каждое слово вбивая, будто гвоздь — тяжелым ударом.

— Пустите детей приходить ко мне! Пустите детей приходить ко мне!

Мальчик лет четырех вышел в проход между рядами скамей и побежал к настоятельнице.

— Анри! — взвился ему вслед женский голос.

Но мальчик уже пробежал мимо оцепеневшего Сюрена и остановился перед Жанной де Анж, а та возложила ладони ему на голову. Мальчик что-то спросил Жанну звонким голоском — Бальтазар не разобрал слов, — и голос Буффетизона донесся из дыры, до омерзения приторный:

— Дитя мое! Иди же ко мне! Сюда! Смелей!

Мальчик начал просовывать голову в дыру в теле бесноватой монахини.

Отверстие было слишком узкое, но его края легко расширялись, когда ребенок прилагал усилия, и вот уж голова полностью исчезла в дыре. А он вместе с головой просунул одну руку и теперь с силой протискивался вперед, извиваясь всем телом. Настоятельница задрожала от сладостных спазмов, томно застонала, запрокинула от наслаждения лицо и руками помогала мальчику.

— Вот так! Вот так! — страстно шептала она, закусывая нижнюю губу, раскачиваясь, приседая на корточки, вновь вставая на прямые ноги, поднимаясь на носках и опять приседая.

Струйки крови текли по внутренней стороне ее ног.

Мать ребенка подбежала к ней, когда из дыры торчали уже только ноги по щиколотку. Она вцепилась руками в правую ступню сына и попробовала вытянуть его, но Жанна де Анж, злобно сверкнув глазами, влепила ей хлесткую пощечину, и женщина от неожиданности выпустила детскую ногу, отшатнулась, упала на пол. Пока она поднималась, ребенок полностью исчез в дыре, которая тут же сузилась до изначального размера.

В теле Жанны де Анж таился слишком большой объем пространства; ребенок сгинул внутри, но Жанна оставалась все такой же тщедушной, кожа да кости.

— Анри! Где мой Анри?! — вся в слезах, причитала мать, заглядывала в дыру, боязливо просовывала в нее пальцы, шептала что-то неразборчивое.

— Уведите! Уведите ее! — раздался чей-то голос.

Вскоре несколько мужчин повели женщину прочь из храма. Лучше сказать — потащили. Она упиралась, рыдала и восклицала, порывалась обратно, но силы были не равны.

Когда ее уже подвели к западному порталу, из дыры в теле настоятельницы раздался детский крик пополам с плачем. Мать закричала в ответ, рванулась изо всех сил, но ее повалили на пол и волоком вытащили наружу. Меж тем детский крик превратился в надрывный, истошный визг, резко усилился и разом оборвался. Тишину после этого крика нарушил гадкий, довольный смешок Буффетизона.

А потом из дыры полетели наружу брызги крови и мелкие влажные ошметки с осколками костей.

Дыра выхаркивала останки ребенка.

Многие вскочили с мест и бросились наблюдать зрелище вблизи. Бальтазар пробился сквозь толпу и увидел средь кровавых ошметков два детских глаза: они лежали на полу и смотрели ввысь — единственные глаза в этом храме, воздетые горé. Сюрен, потрясенный и отупевший от ужаса, стоял, весь забрызганный кровью, стоял и смотрел в эти невыносимые глаза.

Где-то снаружи, за стенами храма, дико выло в смертельной тоске раненое животное: это теряла в истерике разум несчастная мать погибшего мальчика.

«Черт! Черт! Черт!» — думал Бальтазар.

И где-то в глубине, ниже разума, прозвучало эхо этого тройственного восклицания, но эхо искаженное, в котором послышалось: «Свят! Свят! Свят!»

— Господи! — тихо пробормотал Бальтазар и опять услышал в глубине себя эхо, в котором «господи» исказилось в «черт возьми».

«Меня уже начало пожирать безумие? Или это демоны пробрались в мою душу? Или то и другое вместе?» — подумал он.

Сюрен вдруг мелко затряс головой из стороны в сторону, опустился на колени и стоял так, продолжая трясти головой. Тряска внезапно прекратилась, лицо окаменело, взгляд чадил безумием, ужасом и удивлением, которое проваливалось само в себя, словно он удивлялся не тому, что увидел в храме, а тому, что узрел внутри собственного «я».

И тогда Сюрен опустился на четвереньки. Как зверь, он начал пожирать кровавую кашу из останков мальчика.

Толпа отпрянула от него. Сюрен громко чавкал и урчал, хрустел костями и злобно косился на окружающих, будто опасался, что те попытаются забрать у него еду. Детские глаза, однако, Сюрен глотать не стал, но поднял их с пола, зажал в кулаке, потом сунул в карман своей рясы.

Когда Бальтазар вышел из храма и, ошарашенный, бродил по монастырскому двору, к нему подошла давешняя монахиня, та, что привела его в монастырь. Уже не слепая, она внимательно посмотрела на него долгим пристальным взглядом и, улыбнувшись, произнесла:

— Мать настоятельница просит у вас прощения за то, что не сможет принять вас в ближайшее время. Слишком тяжелый экзорцизм пришлось ей пережить. Да вы сами видели…

— И это вы называете экзорцизмом? — перебил Бальтазар. — Экзорцизм означает изгнание демонов. Но то, что тут творилось, никаким изгнанием назвать нельзя. Это скорее демономания. Или даже демонолатрия. Да, кстати, сестра, как ваше имя? Вы мне не представились, и я почему-то сразу не спросил.

— Агнеса де ла Мотт-Барасе мое имя. А вы, преподобный отец, не будьте к нам слишком строги. Демоны, которые владеют телом и душой матери настоятельницы, чрезвычайно сильны. Уже несколько лет их изгоняют — часто безуспешно, иногда успешно, хотя итог все равно один: демоны возвращаются. Сама я прекрасно понимаю, каково это, ибо собственных демонов имею, и мне тоже несладко.

— Сестра Агнеса, когда вы сопровождали меня в монастырь, мне показалось, вы были слепы, но сейчас я вижу, что вы зрячая, — произнес Бальтазар.

— Конечно же я зрячая, но, если меня посылают в город, за монастырскую ограду, предпочитаю ходить туда слепой. Чтобы не видеть мирских соблазнов.

И сестра Агнеса многозначительно улыбнулась, раздев Бальтазара пронзительным взглядом, пристрастно смерив его с головы до ног.

— Но… как это вам удается — быть слепой, а потом снова зрячей? — удивился Бальтазар.

— Уж коли экзорцисты не могут изгнать моих демонов, то я извлекаю хоть какую-то пользу из их присутствия. Я прошу демонов делать меня слепой, когда выхожу из монастыря, а потом — возвращать мне зрение, когда послушание исполнено и я вновь в обители. Во время слепоты демоны обостряют другие мои чувства, чтобы я не потерялась в городе.

— Вы знаете имена ваших демонов? — спросил Бальтазар.

— Конечно знаю. Их всего двое, Берехит и Асмодей, но мне хватает. Берехит — здесь, — и сестра Агнеса положила ладонь на диафрагму, — а здесь Асмодей, — и она переместила ладонь под сердце. — Но Берехит может перемещаться и сюда. — Она приложила ладонь ко лбу.

— У вас под сердцем Асмодей? — уточнил Бальтазар.

— Именно так, — подтвердила она.

— Но я сегодня слышал, как демон Буффетизон говорил, что Асмодей находится в настоятельнице, где-то в укромном месте.

Сестра Агнеса прыснула со смеху и зажала рот ладонью.

— Асмодей сидит у матери настоятельницы… — Она жеманно замялась, потупила глаза, потом лукаво стрельнула взглядом в Бальтазара и договорила: — Он сидит у нее прямо меж тех самых уст, которыми она за всю свою жизнь не сказала ни слова. Однажды Асмодея изгнали оттуда с помощью клистира, в который…

— Я знаю про эту кощунственную процедуру, не продолжайте, — строго оборвал ее Бальтазар.

— Да? — разочарованно промолвила сестра Агнеса. — А вы знаете, что Асмодей потом вернулся в мать настоятельницу?

— Не сомневаюсь.

Тон Бальтазара был сух и неприязнен.

— Ой, я же чуть не забыла сказать вам! — спохватилась сестра Агнеса. — Мать настоятельница вместе с извинениями просила передать, что лучшее время, когда она сможет вас принять, — ночь, около полуночи или сразу после нее. Весь день проходит в хлопотах. По утрам — экзорцизмы, после которых иногда так тяжело прийти в себя, потом дела монастыря, заботы по хозяйству. Ей очень тяжело. К ночи она наконец свободна, поэтому самое подходящее время для серьезного разговора — ночь. Приходите. Ворота будут не заперты, только прикрыты. Мы уже ничего не боимся и на ночь ворот не запираем. Никакой злодей не отважится проникнуть к нам после захода солнца. Все боятся наших демонов.

— Сестра Агнеса, скажите: вас не смущает, что один и тот же демон Асмодей обосновался и внутри вас, и внутри настоятельницы? И в обоих случаях его никак не могут изгнать с насиженного места. Вам это не кажется несколько противоречивым?

— Нет, — простодушно ответила сестра Агнеса. — А что?

— Ничего. Передайте настоятельнице, что я приду сегодня ночью. Покажите мне только сейчас, при свете дня, куда именно идти. Где эта ваша малая трапезная?

* * *

Бальтазар был только рад провести ночь без сна. Погрузиться в новый кошмар, подобный кошмару прошлой ночи, ему хотелось меньше всего.

Время от заката солнца до полуночи он посвятил молитве. А около полуночи покинул свою комнату и отправился в монастырь.

Как ни странно, ночной Луден оказался многолюдней дневного. Прохожих на улицах было много, но никто не нес с собой ни одного светильника, как обычно делается в поздних сумерках и в темноте.

«Может быть, здесь так принято и никто не ходит со светильниками даже в самый темный час?» — предположил Бальтазар, но тут же вспомнил рассказ Абеларда про хирурга Маннори, который на темной улице Лудена увидел призрак покойного Грандье: по словам Абеларда, Маннори шел в сопровождении слуги со светильником. Выходит, все-таки не было в Лудене обычая ходить по темноте без светильников.

«Может быть, люди здесь изменились за последний год?»

Он вспомнил, как неподвижно и безмолвно сидели в храме горожане во время экзорцизма. Лишь когда мальчик погиб, они вскочили с мест, но и тогда не устроили гвалт, а сохраняли неестественное молчание. И эту несчастную мать не принялся утешать ни один человек, ее просто выволокли из храма, как досадную помеху.

«Что-то не так с этими людьми», — думал Бальтазар, идя по мрачной улице мимо темных фигур, плывущих в ночном сумраке, в который луна проливала мертвецкий свет.

Один из прохожих, идущий навстречу Бальтазару, когда поравнялся с ним, проходя совсем близ, едва не коснувшись своим плечом его плеча, вдруг сделал нечто неожиданное: не меняя позы, он начал пятиться назад и шел спиной вперед рядом с Бальтазаром, чуть впереди его, внимательно вглядываясь на ходу ему в лицо. Бальтазар взглянул вниз, на его ноги: они выделывали какие-то немыслимые движения, казалось бы шагая вперед, тогда как несли своего хозяина назад.

«Какая-то бесовская походка!» — подумалось Бальтазару.

Человек меж тем шел перед Бальтазаром спиной вперед, осклабившись в перекошенной улыбке, и липкий взгляд его из внимательного и заинтересованного постепенно превращался в безумный.

Бальтазар хотел спросить прохожего, что ему надо, но понял вдруг, что не в силах вымолвить ни слова. Уста онемели от страха. Он словно бы съел что-то ядовитое, и теперь яд, парализовав челюсти, язык и горло, растекался тонкими струями по телу, захватывая часть за частью. Чернильные потоки страха вместе с кровью бежали в теле Бальтазара, и тело выходило из-под власти разума, им овладевал ужас, древний, как ночное небо и пещерная тьма.

Внезапно спутник Бальтазара дико захохотал, широко распахнув рот, и показалось, что во рту мечется, бьет крылышками бледный мотылек. Отсмеявшись, он произнес:

— Я подумал было, что ты уже жив, но присмотрелся и понял: нет! Ты еще совершенно не жив.

Зловеще сверкнув глазами, поймавшими лунные блики, он послал Бальтазару воздушный поцелуй, крутанулся на месте волчком, сделав полный оборот, и пошел прочь, вновь двигаясь лицом вперед, как всякий обычный человек.

Бальтазар, не в силах совладать с собой, приблизился к ближайшему дому и застыл на месте, опираясь рукой о стену, тяжело дыша, слушая гулкие удары сердца и пытаясь понять, что значат эти слова: «Ты еще совершенно не жив».

Придя в себя, он двинулся дальше, чувствуя, как подлая дрожь, волнами пробегавшая по телу, мало-помалу слабеет, а сердце уже не бьется в груди с таким отчаянием.

В малую трапезную монастыря Бальтазар вошел уже полностью спокойным и хладнокровным.

Настоятельница, сестра Жанна, сидела за столом и что-то писала пером в большой тетради. На столе перед ней лежало несколько книг, три из них были открыты.

— Как хорошо, что вы пришли! — обрадованно произнесла она, поднимаясь навстречу Бальтазару и подходя к нему под благословение.

Он благословил ее привычным священническим жестом, и сестра Жанна с чувством поцеловала его десницу.

— Присаживайтесь, пожалуйста, отец Ханс, вот сюда и рассказывайте, рассказывайте!

— Что же мне вам рассказывать? — с легким удивлением спросил Бальтазар, усевшись на стул.

— Как что?! Вы же прибыли сюда, чтобы установить, притворяемся мы бесноватыми или нет? Ну, и как вы находите наших бесов? Обладают ли они всамделишным существованием или это все бабские нервы да лживые языки? Отец Жан-Жозеф, к примеру, настолько убежден в реальности наших бесов, что даже сам стал бесноватым. А знаете, как он стал? Он заключил с моими бесами сделку и договорился, что позволит им войти в него в обмен на то, чтобы они оставили в покое меня. Такая самоотверженность! Настоящая христианская любовь, когда душу свою готов положить за ближних своих. Вот он и положил душу за меня — положил ее прямо под бесовские копыта, дескать, топчите меня, попирайте, душу мне испоганьте, только ее, бедную голубку — меня в смысле, — оставьте! Видите как! Далеко не всякий на такое отважится, согласитесь. Вот вы бы не стали за меня душу свою отдавать на растерзание. — Бальтазар с ледяным спокойствием медленно помотал головой в отрицающем жесте, подтверждая, что нет, не стал бы он отдавать за нее свою душу. — Да, у вас характер другой. Короче, положил свою душу отец Жан-Жозеф, и что бы вы думали? Бесы в него вошли, а из меня-то не вышли! Хе-хе-хе! Вся его такая святая и возвышенная любовь пошла коту под хвост. И правильно, туда ей и дорога. Ибо не надо забывать сказанное в Святом Писании: «Не давайте святыню псам и не мечите бисер перед свиньями». А еще есть такая старинная поговорка: «Увидишь утопающего — протяни ему конец жезла своего, но руки ему не подавай».

— Позвольте мне задать вопрос, — произнес Бальтазар.

— Да-да, конечно! Отвечу на все что угодно! — возбужденно воскликнула сестра Жанна. — Не исключая и самых нескромных вопросов.

— Что вы сейчас писали в тетрадь, когда я вошел?

Она замялась. Не такого вопроса ожидала.

— Ну… пишу сочинение о себе самой. Как, знаете, изрек один менестрель: «А мы все поем о себе. О чем же нам петь еще».

Бальтазар скрипнул зубами от просверлившей голову внезапной боли и с трудом сдержал рвотный позыв. Слова безымянного менестреля, которые сестра Жанна воспроизвела, были запретной фразой.

«Давненько же мне не встречалось нигде этих запретных фраз. И как было хорошо!» — подумал Бальтазар, вытирая испарину, проступившую на лбу.

— Позвольте-ка взглянуть на ваши записи, — попросил он.

— Зачем вам? — Сестра Жанна засмущалась.

— Да не бойтесь же! Просто дайте посмотреть.

Она, волнуясь, протянула ему свою тетрадь.

Бальтазар достал письмо, которое в мае получил из Лудена, и начал сравнивать почерк с записями сестры Жанны, даже понюхал чернила в тетради.

«Так и знал! — подумал он удовлетворенно. — Она это письмо написала. И даже, кажется, теми же чернилами, которыми пишет сейчас».

Бальтазару показалось, что он наконец уловил тот самый запах, о котором говорил Абелард: кровь, сера и трупный яд.

— Что вы делаете? — спросила сестра Жанна, нервно наблюдая за ним.

Он поднял на нее глаза и криво ухмыльнулся. Протянул ей тетрадь вместе с письмом и сказал:

— Это письмо я получил четыре месяца назад. Оно подписано именем Урбена Грандье, словно бы письмо написал покойник. Но писали его вы. Это ваш характерный почерк, в чем я сейчас убедился, сравнив буквы письма с буквами в тетради. Отвечайте: что это значит? Зачем вы послали мне такое письмо?

Сестра Жанна с ужасом смотрела на листок письма в своих руках. Затем перевела взгляд на Бальтазара, и он увидел, что в ее глазах смешиваются с тем ужасом смятение и недоумение.

— Я… не знаю… не помню… — бормотала она.

— Вы хотите сказать, что это все ваши демоны натворили? Что вы сами ни при чем, но кто-то из демонов вашими руками это письмо написал и отослал, так? И кто же? Левиафан? Асмодей? Буффетизон? Или кто еще у вас там сидит?

— Бегемот. Изакарон. Бехерит. Балаам. И тот, восьмой, — тихой скороговоркой забормотала сестра Жанна.

— Что? — не понял Бальтазар.

— Я перечислила своих бесов, господин великий инквизитор.

— Как вы меня назвали? Великий инквизитор?

— Простите меня, преподобный отец, я немного преувеличила. Я знаю, что вы обычный инквизитор, никакой не великий. Просто я хотела немного польстить и таким образом втереться к вам в доверие. Признаю, это была не очень удачная идея. Вы не тот человек, которого можно подкупить грубой лестью, вас можно привлечь только утонченными приемами. Левиафан это мне сейчас объяснил, нашептал прямо в мозг.

— Сестра Жанна, — произнес Бальтазар, внимательно глядя на нее, — ответьте мне честно еще на один вопрос. Вот эта чернильница у вас на столе, она из какого материала?

— Из меди.

— А откуда она у вас?

Бальтазар говорил вкрадчиво, тем особым тоном, который, как знал по опыту, безотказно действует во время допросов.

Сестра Жанна начала отвечать, и ее тон тоже был особый, хорошо знакомый Бальтазару. Так говорили те допрашиваемые, которые из кожи вон лезли, чтобы своей искренностью заслужить расположение инквизитора, проводящего расследование.

— В прошлом году, вскоре после сожжения Грандье, я сделалась брюхата… беременна. У меня начал расти живот после того, как Изакарон меня… надругался надо мной и нашептал мне, что теперь я ношу под сердцем его дитя. Это был ужас! У меня прекратились месячные, молоко выделялось из сосцов, меня все время тошнило, живот изрядно вырос. Я думала, что вот-вот рожу дьявольского ребенка. Перед Рождеством я раздобыла снадобья для избавления от беременности: полынь, кирказон и колоцинт. Но так и не решилась их использовать, ведь дитя в таком случае умерло бы некрещеным, и я выбросила снадобья. На второй день января, уже в этом году, взяла кухонный нож и корыто с водой, чтобы вырезать ребенка из утробы, тут же его окрестить — и умереть, если Господу будет угодна моя смерть. Уже встала с ножом в руке перед Распятием, висевшим на стене, как вдруг услышала божественный голос: «Отступись!» — и увидела, как Спаситель протягивает мне руку с Распятия. Тогда я отказалась от своего намерения. Вскоре из Ле-Мана приехал специально вызванный знаменитый врач дю Шон. Он осмотрел меня и сказал, что беременность отнюдь не ложная. Преподобные отцы-экзорцисты были в большой тревоге, чуть ли не в панике. Они ведь втайне думали, что никаких бесов на самом деле тут нет, и вдруг такой сюрприз: живот раздуло от дьявольского члена, пролезшего у меня между ног, чтобы впрыснуть адское семя свое. Хе-хе-хе! Как они всполошились! А глазки как забегали! И пот, липкий пот оросил их высокие лбы. Впрочем, не такие уж и высокие, пониже вашего. А потом — пшик! И живот сдулся. Во время очередного экзорцизма демон Изакарон заставил меня исторгнуть кровь, которая скопилась в теле и вызвала вздутие живота. Беременность оказалась ложной, вопреки заключению самого дю Шона. Никакого бесенка я так и не родила, даже жаль. Зато как повеселели их лица, экзорцистов наших! Как просветлели взоры! Еще бы, такая гора свалилась с плеч! Но я никому не сказала, скрыла от всех, что все-таки родила, да только не дьявола и не человека — такое родила, что и помыслить невозможно, чтобы кто-нибудь еще такое родил. Я родила чернильницу. Вот эту самую чернильницу. И мне стало страшно, как только я взглянула на нее. Ведь как же это? Как могла чернильница зародиться в женском лоне? Да еще полная чернил! И ведь ни капельки не пролилось во время родов. Я думала, с ума сойду. Сидела и смотрела на эту чернильницу, как полоумная. А потом демоны мне все объяснили. Это они подкинули мне чернильницу. Всунули ее в меня во время сна, чтобы я думала, будто она во мне зачалась. Шутники, ну что тут скажешь! Милые мои шутники! Эту чернильницу, сказали они, век тому назад сам доктор Мартин Лютер подарил дьяволу, когда в бешенстве швырнул ею в него. Впрочем, какой там дьявол! Он не удостаивает своим визитом столь мелкие персоны. Чтобы Люцифер, верховный князь демонов, явился какому-то Лютеру!.. Нет, ему являлся один из мелких бесов, тот, кому князья мрака и вовсе никогда не поручают серьезных дел. Бесы этого разряда даже не искушают людей. Их посылают искушать животных: свиней, собак да кошек. Но в свободное от основной работы время они смеху ради искушают каких-нибудь жалких людишек. Вот так наш мелкий бес, Серая Недотыкомка, и устроил несколько пакостей Мартину Лютеру. А тот возьми да и швырни в него чернильницей. Она пролетела сквозь тело беса, как сквозь мираж. А бес начал потом рассказывать всем своим, что так ловко сумел искусить Лютера, что довел его до принесения жертвы дьяволу. Бес доказывал с пеной у рта, что чернильница была священным приношением, а бешенство, с которым Лютер ее кидал, было священным дьявольским состоянием, ведь дьявол, как известно, сумел дойти до крайней степени бешенства. Но самая изюминка вот в чем: твареныш доказывал, что это было приношение именно самому дьяволу, поскольку Недотыкомка хоть и мелкий бес, но все же представитель дьявола, и Лютер, по своему тщеславию, думал, будто к нему сам дьявол заявился, и с этой мыслью швырял чернильницу. Стало быть, по интенции, швыряние чернильницей в мелкого беса должно быть вменено как приношение ее в дар персонально Люциферу. В общем, сумел этот паразит так все вывернуть в своей интерпретации, что ему позавидовали демоны из более высоких разрядов. А сам Верховный Князь, сам Люцифер, которому донесли на Недотыкомку, желая подставить наглеца под дьявольский гнев, не только не разгневался, но и благоволил бесу. Он объявил, что принимает оную чернильницу в качестве приношения персонально ему и освящает ее своей мистической силой. Вот так чернильница Лютера стала самой страшной дьявольской реликвией. И демоны, милые мои демоны, любезно подарили ее мне. Ни одна живая душа об этом не знает. Кроме вас. А вы понимаете почему? Почему вам я все открыла? Еще не поняли? Эх, отец Ханс! Бедный вы мой, бедный! То ли прикидываетесь непонимающим, то ли действительно не можете понять. Да просто нравитесь вы мне!

Сестра Жанна вспорхнула со своего места, обогнув стол, подскочила к Бальтазару и ловко запрыгнула ему на колени, прижавшись щекой к его груди.

Он вскочил как ошпаренный и с брезгливой ненавистью оттолкнул от себя эту вертлявую тварь.

— Ты что позволяешь себе?! Сука ты, лярва чертова! — закричал он так грубо и с такой злостью, что самого покоробило.

Сестра Жанна ничуть не смутилась. Спокойно вернулась на место, уселась за стол, взяла перо, обмакнула его в чернила и начала водить им по листу письма, подписанного именем Грандье.

Ледяным взглядом наблюдал за ней Бальтазар. Его молчание сочилось ядом.

— Вот что я написала, мой милый отец Ханс. — И она громко и внятно зачитала с листа: — «Ханс Урс фон Бальтазар ослеп».

И наступила тьма.

Челюсти мрака сомкнулись на нем, темные губы присосались к сердцу, щупальца тьмы обвили сознание.

В этой тьме Бальтазар услышал восторженно-звонкий голосок Жанны де Анж:

— А теперь, милый отец Ханс, я написала вот что. Внимай! «Срамный уд моего дорогого Ханса вырос и стал вдвое длиннее и толще, чем у самого кюре Урбена Грандье, этого жеребца».

Тьма, объявшая Бальтазара, зашевелилась, набухла кровью, изогнулась змеей, натянулась канатом.

«Господи, что со мной?!» — в панике подумал Бальтазар, а может, и простонал это вслух.

— Все с тобой в порядке, милый, — проворковала тьма голосом проклятой Жанны де Анж. — Ты просто приобретаешь новые акциденции. Но слушай дальше, что я еще пишу: «Мой милый Ханс воспылал ко мне страстью, набросился на меня и яростно овладел мною».

И тьма воспламенилась, и вихрь пламени ее превратился в смерч, который изогнулся, словно гигантская кобра, и набросился на жертву — на дрожащую от страха девочку, — накрыв ее огненным раструбом.

Сознание Бальтазара отделилось от тела, как делало это в ночных кошмарах, и тьма со своей слепотой была уже не властна над ним. Бальтазар увидел себя со стороны. Тело стало звероподобным, одежда сгорела на нем и осыпалась пеплом. Чудовище, оскалив кабанью пасть, набросилось на Жанну де Анж, завизжавшую от ужаса и восторга.

Ее одежды были сорваны, и под чудовищем извивалась, суча ногами, не женщина и не девушка даже, а угловатая хрупкая девочка с безобразно искривленными грудной клеткой и позвоночником. Ее уродство лишь добавляло похоти кошмарному любовнику.

Сознание Бальтазара, висевшее в воздухе над извивавшимися телами, над воронкой их текучего сладострастия, хотело бы закрыть глаза, да только не имело век, как и самих глаз; нетелесное зрение не пресекается с помощью вещества. Бальтазар принужден был смотреть на то, как его трансформированное тело овладевает монахиней, как плоть впивается в плоть, как один похотливый, безумный взгляд сливается с другим, не менее безумным и похотливым.

— Вот так, вот так! — с полоумной нежностью стонала сестра Жанна и по-звериному взвизгивала на болезненно-сладких пиках удовольствия.

«Интересно, — начал рассуждать Бальтазар, — если я есть сознание, рассудок, мыслящая субстанция, то самое, что греки называют логосом и прочими близкими по значению терминами вроде “нус”, “диакрисис”, “дианиа”, — короче, если я это я, то что сейчас оживотворяет мое тело, из которого я вышел? Что дает его движениям осмысленность? Что наполняет разумом его взгляд?»

Немного заскучав от однообразия оргии, Бальтазар пустился философствовать. Неистовое удовлетворение плоти — что может быть тоскливей для развитого и пытливого ума?! И это он еще не так долго наблюдал за любовными пароксизмами внизу, а что будет дальше, когда зрелище по-настоящему затянется? Все это станет сперва просто смешно, затем начнет раздражать, а после придет тошнота, от которой никуда уже не деться.

«Итак, — продолжал он выстраивать логическую конструкцию, — если тело, отделенное от интеллекта, продолжает жить, чувствовать и мыслить, то за эти действия отвечает некая структура, входящая в его состав. Скорей всего, это головной мозг, сей генеральный орган разума. Если в бочке выдерживали вино, то, когда все вино вылито, бочка в своей древесине продолжает сохранять небольшой остаток вина, пропитавшего древесину несколько вглубь ее волокон. И вкус этих остатков вина бочка даже может передавать другим напиткам, которые будут влиты в нее после вина. Вот так и мозг, послужив бочкой для сознания, пропитавшись им, способен имитировать сознательную жизнь даже после всякого удаления души от тела. В принципе, людям вовсе не нужна душа, чтобы жить в этом мире, чтобы спариваться, и размножаться, и черпать наслаждения мира сего. Все это могут совершать и пустые тела, лишенные разума, рассудка, совести и глубоко внутренней подлинной индивидуальности. А следовательно…»

Довести рассуждения до конца не удалось. Бальтазар ощутил притяжение своего тела, и «я» полетело в объятия плоти, как подбитая птица к земле. И вот он уже лежал на полу в малой трапезной, рядом с Жанной де Анж. Оба обнаженные, скользкие от пота, изнемогшие в сладкой истоме, только глаза настоятельницы были полны небесного восторга, тогда как глаза Бальтазара наполняла тревога и смертная тоска.

— Милый мой, милый! — шептала она. — Асмодей сейчас сказал мне, что было восхитительно, фантастически восхитительно, он все чувствовал, сидя там, испытал всю негу, всю сладчайшую боль.

Сестра Жанна с трудом поднялась, села за стол и, обмакнув перо в чернила, начала что-то писать.

— Послушай, — сказала она, — что я придумала. Придумала и написала, и это станет законом для тебя. — Она зачитала написанное: — «Инквизитор Ханс Урс фон Бальтазар становится рабом и домашним животным аббатисы Жанны де Анж. Он будет жить в монастырском подвале, преображаться по ночам в прекрасного зверя и удовлетворять все прихоти своей госпожи. А обратно в Базель отправится вместо него двойник, состоящий из смеси трех капель: капли мужского семени отца Ханса, капли его крови и капли чернил из чернильницы доктора Лютера».

Бальтазара пронзил холодный ужас, когда он услышал, что придумала и записала дьявольскими чернилами эта горбатая ведьма.

— Капля твоего семени у меня уже есть. — И сестра Жанна сплюнула себе на ладонь сгусток вязкой жижи, вытерла ладонь листом бумаги, скомкала его и положила на стол. — Кровь я сейчас добуду…

Бальтазар не успел и вдоха сделать, как чертова монахиня метнулась к нему, присосалась к его шее, вонзила острые мелкие зубы, прокусила кожу и принялась высасывать кровь. Оторвавшись от него, взяла со стола бумажный комок, испачканный семенем, плюнула в него кровью, затем капнула на него чернилами и, держа комок на ладони, низким голосом Левиафана прошептала какое-то заклинание, подула, округлив губы, на комок, и тот вспыхнул, разбросав искры и обратясь в пепел за секунды.

Сестра Жанна стряхнула пепел с ладони, и, когда черные пылинки и хлопья коснулись пола, здание вздрогнуло, словно от землетрясения, по выбеленной стене пробежала трещина от пола до потолка. И пока Бальтазар взглядом провожал трещину, ползущую ввысь, что-то темное шевельнулось внизу. Он вздрогнул и увидел призрак самого себя, поднимавшийся с пола, дымчато-прозрачный еще, но постепенно густеющий, овеществляющийся, плотянеющий.

В новеньком, как с иголочки, облачении доминиканского ордена, второй Ханс Урс фон Бальтазар стоял рядом с настоятельницей, а она с материнской нежностью отряхивала с его одежд соринки, которые, возможно, лишь воображались ей.

Второй Бальтазар склонился к ней, страстно поцеловал в губы, прошел мимо первого Бальтазара, голого, растерянно сидящего на полу, на ходу потрепал его по макушке, словно какого-то пса, и вышел из трапезной.

Призрак уже обрел окончательную плотность, и даже прикосновение пальцев его — выбритой тонзурой на макушке ощутил Бальтазар — невозможно было отличить от человеческого.

«Проклятый двойник заменит меня, — оцепенело думал он. — Заменит… Предоставит отчет для местных инквизиторов… Уедет в Базель… Может быть, еще и повышение получит, которого я получить не сумел. А я… я…»

Тьма сгущалась перед глазами. После того как сознание Бальтазара вернулось в тело, он мог видеть некоторое время, но зрение постепенно ухудшалось, и теперь, глядя вслед двойнику, выходящему из трапезной, он погружался в слепоту.

Написанное дьявольскими чернилами стало новым законом его существования, таким же непреложным, как и Закон Божий. Возможно, даже более непреложным, ведь Бог — существо безмерно доброе и деликатное, поэтому позволяет всем кому не лень нарушать Его священный Закон, тогда как дьявол, эта злобная тварь, так просто свои законы нарушить не даст.

* * *

Жил Бальтазар в потайной комнатке монастырского подвала. Выйти оттуда без благословения настоятельницы он не мог: тело отказывалось сделать даже шаг наружу, цепенело в болезненных судорогах, едва он пытался выскользнуть из своего убежища, своей тюрьмы.

Да и слепота делала его беспомощным. Видеть он мог, только отделившись от тела — и некоторое время после воссоединения с ним, — а потом снова погружался во тьму.

По ночам Бальтазару больше не снились прежние сны, не являлись черные жуткие фигуры, не препарировали его, но тело трансформировалось в звероподобную мерзость, тогда как сознание отлетало прочь и над плотью теряло власть.

Мать настоятельница приходила к нему в подвал по ночам и заставляла его бездушную плоть удовлетворять ее прихоти. Эта женщина была тщеславна и болтлива, поэтому не удержалась и похвасталась перед сестрами, все рассказала им про своего пленника. И вот уже всем похотливым стадом эти козочки являлись к нему и, с благословления своей настоятельницы, остервенело и упоенно пользовались его услугами.

Взирая с высоты своего бесплотного отстранения на сладострастные корчи этих нарушительниц не только монашеских обетов, но и Божьих заповедей, Бальтазар сперва желал им всем мучительной смерти, но потом успокоился и смирился, осознав, что эти девицы, в сущности, глубоко несчастны. Отвергнутые собственными родителями, которые престиж семьи и рода поставили выше счастья дочерей, насильно загнанные в монастырь, не чувствуя ни малейшей тяги к монашеской жизни, не имея к тому никакого призвания, эти девушки, вошедшие в брачный возраст, желавшие любить, рожать и воспитывать детей, вынуждены были заниматься — чем?.. Черт знает чем! Имитацией глубоко чуждого и отвратительного для них образа жизни. Загнанные в безвыходный темный угол, они рады были отдаться любому развлечению, пусть даже и гадкому. Вот и кишели они, будто мерзкие насекомые, извивались и захлебывались ядовитым восторгом под незримо висящим над ними сознанием Бальтазара.

Наблюдая за ними, он уразумел всю логику их падения. Облаченные в монашеские одежды, навечно скованные обетами, которые отменить невозможно, девушки копили в себе злобу на Бога, сцеживая ее в темных гнойниках души. И когда отцы-экзорцисты, движимые своими расчетами, подтолкнули их к имитации беснования, эти актрисы, уже привыкшие имитировать благочестие, с радостью отдались игре в новую имитацию — нечестия и одержимости. От них ожидали безумств — и они безумствовали, ожидали мерзостей — и они творили мерзости, ожидали богохульств — и они богохульствовали с упоением, с поганым восторгом высвобождая из глубин души всю свою сокровенную ненависть к Богу.

«Любопытная закономерность! — помышлял Бальтазар. — Если имитировать святость и праведность, то Бог отвращается от лицемерного имитатора; но если имитировать грех и одержимость дьяволом, то дьявол вовсе не отвращается от актеров со всем их обманом, но принимает таковых в свои объятия, а кое-кого удостаивает и подлинной бесноватости. И то, что начиналось как игра, заканчивается истиной — страшной и жуткой истиной, что выходит из адской пропасти на свет».

Трансформация, которую переживала плоть Бальтазара, имела две стадии. На первой стадии он становился звероподобен. До второй стадии дело доходило редко, но, когда она начиналась, исчезала звероподобность, уступая место немыслимой инфернальности. Тогда сознание Бальтазара, словно рыба, пойманная в сеть, втягивалось в тело, сливалось с ним в единое существо, настолько запредельно злое, что даже бесстрастное и милостивое от чрезмерного избытка той злобы. Это существо было выше желаний похоти, выше низменных восторгов, и оно уже не подчинялось колдовской воле сестры Жанны де Анж, сила сатанинских чернил ни к чему не принуждала этого монстра, любые запреты и ограничения были для него ничем. Он свободно покидал свою клеть, проходил сквозь запертые двери и стены, мгновенно переносился через любые расстояния, путешествовал всюду, где только пожелает, а к утру возвращался в свое убежище, чтобы вновь стать обычным человеком, — возвращался не потому, что его заставляла необходимость, а потому, что он сам так хотел.

Размышляя над свойствами своего трансформированного тела, Бальтазар пришел к выводам. С точки зрения теологии, тело человека имеет три ключевых состояния или три стадии бытия. Первое состояние было даровано телу первозданного Адама в Раю. Это тело было настолько утонченным, что пребывало в полной гармонии со святой душой Адама, еще не познавшей греха и не провалившейся в яму грехопадения. Тело было почти бессмертным, почти не нуждалось в пище, не подвергалось болезням и воздействиям стихий, не боялось даже огня.

Когда Адам согрешил и Бог отнял у него энергию святой благодати, тело изменилось, перейдя в другое состояние, стало грубовещественным и скотским, подобным плоти животных. Такое тело начинало постепенно умирать сразу же после рождения, медленно тлело и разлагалось, пока жизненные силы не иссякали и не наступала окончательная смерть. В такие тела, будто в персональные темницы и пыточные машины, надетые поверх души, заключены люди на срок от грехопадения Адама и до второго пришествия Христа.

Потом, воскреснув из мертвых на Божий Суд, люди получат плоть в новом состоянии, неведомом ни для кого, даже для праотца Адама, когда он, еще безгрешный, обитал в Эдеме. Про это третье состояние тела сказано в Евангелии, что воскресшие будут равны ангелам. Человеческая плоть сравняется по свойствам с ангельской субстанцией, станет такой же неуязвимой, нетленной, идеально подчиненной сознанию — мыслям и самым утонченным духовным чувствам.

И это будет всеобщий ужас.

Неожиданно страшный сюрприз для рода людского.

Ведь материя плоти, став предельно пластичной, придя в гармонию с интеллектом, отразит в себе, как в чистейшем зеркале, состояние человеческого духа. Со всеми его безднами, грехами и мерзостями. Плоть не скроет дух под собой, как под завесой, но обнаружит и выявит его. Плоть станет немыслимым чудовищем, в ней выразится вся сокровенная мерзость души, духа и мысли, все патологии сознания и подсознания.

В такой-то живой кошмар и превращалась плоть Бальтазара на второй стадии трансформации. Становилась ангельской плотью, демоническим, дьявольским телом, воплощением всей его греховности, явной и тайной.

Но, как ни была чудовищна трансформированная плоть, ее достоинство заключалось в том, что в этом теле разум необычайно обострялся, становился более проницательным. Беда же в том, что, пока длилась вторая стадия трансформации, Бальтазар не желал мыслить по-человечески, его сознание становилось запредельным всему нормальному, логичному, рациональному, и необычайные способности ума не приводили ни к какому разумному познанию и постижению. Вместо законов логики Бальтазаром овладевали законы непостижимого транса. Он становился наблюдателем и созерцателем, переносился из одного места в другое благодаря своим новым способностям и занимался наблюдением и созерцанием без всяких мыслей.

Потом, придя в себя и вернувшись к человеческой форме, он вспоминал свои ночные созерцания и лишь тогда мог сопоставлять факты и делать выводы.

Так, например, Бальтазар отыскал в своих ночных путешествиях сестер Санторо: Иммаколету, Каприсию, Летицию и Нерезу, — этих матерей и невест юного Винченцо. Они заказали для себя величественный склеп в готическом стиле на кладбище Лудена, затворились в нем вместе со своим Винченцо, которого переложили в новый гроб взрослого размера, на вырост. Вся их жизнь теперь заключалась в том, чтобы погружаться в транс, уставясь на гроб и мысленно посылая в него клейкие потоки своей любви — материнской и супружеской. Иногда сестры Санторо стряхивали с себя оцепенение, вскакивали и кружились в танце, который чем дальше, тем становился все более диким и неистовым. После бешеных плясок эти вакханки без сил валились на пол склепа и лежали, едва дыша и сотрясаясь от спазмов. Затем поднимались, шатаясь, и приступали к трапезе: снимали крышку с гроба Винченцо, собирали с его тела трупных червей и поедали их, запивая гноем, что сочился из трупа и наполнял гроб. Червей и гной они собирали в глиняные плошки, которые принесли с собой из Турина. Эти плошки были памятью об их отце, гончарных дел мастере Микеле Санторо — несмотря на незнатное происхождение, человеке грамотном, начитанном и вольнодумном.

Обнаружив сестер в склепе, Бальтазар прильнул к стене, незримый — его трансформированное тело могло становиться невидимкой, — и неподвижно стоял, наблюдая за ними, созерцая их, получая странное наслаждение, словно процесс наблюдения был формой насыщения плоти и духа.

Иногда в склепе появлялся монах Биаджио, сопровождавший сестер Санторо из Турина в Луден. Он, как и Бальтазар, стоял у стены и молча наблюдал. В отличие от Бальтазара, Биаджио не скрывал себя завесой невидимости от сестер и сам прекрасно видел стоящего неподалеку невидимку — как равный равного.

Наконец Бальтазар сумел рассмотреть лицо Биаджио в непроглядном мраке капюшона и прочел в его мертвецких глазах всю правду о нем.

Тот, кто представлялся монахом-францисканцем Биаджио, в действительности носил имя Тарасиус Капримулгус.

Днем, когда Бальтазар вспоминал увиденное ночью, он удивлялся: неужели Тарасиус Капримулгус, иначе говоря Тарас Козодой, существует, неужели это не безумный нечестивый миф секты тарасиан? Но кто он? Истинный праотец рода людского, кем считают его тарасиане? Нет, такого не может быть! Это слишком фантастично. По крайней мере, Бальтазар понял одно: это существо носит одинаковую с ним плоть. Бальтазар лишь на несколько часов во второй половине ночи, да и то не каждую ночь, получал плоть второй стадии трансформации, а Тарас Козодой носил такую плоть постоянно.

Заглянув в глаза Козодоя, Бальтазар узнал, что Козодой не просто наблюдает и созерцает — в этом лишь одна сторона его деятельности. Вторая сторона в том, что Козодой воздействует на объекты наблюдения. Его личная философия гласит: молчаливое и бездеятельное наблюдение влияет на того, за кем наблюдают, влияет и меняет его. Человек, подвергшийся длительному скрытному наблюдению, постепенно утрачивает самого себя и становится другим. Взгляд наблюдателя, протянутый к объекту, воздействует на его структуры, прежде всего — на строй мыслей и нравственных принципов, воздействует и меняет эти структуры, перестраивая их по образцу структур скрытого наблюдателя.

Главное дело жизни Тараса Козодоя (если только позволительно называть жизнью его мертвенное существование) заключалось в наблюдении. Он крайне редко деятельно вмешивался в жизнь других людей, предпочитал больше именно наблюдать. Такое наблюдение сводило людей с ума, доводило их до безумных идей и поступков, извращало нравственность, растлевало разум и совесть.

Кроме сестер Санторо, трансформированный Бальтазар посещал монахов-альфройдистов в их подземных монастырях Хертогенбоса и Фрайберга.

Он слушал, как хертогенбосские братья, застывшие изваяниями в своих ночных молитвах, держа руки скрещенными на груди и склонив главы, блаженно воркуют, словно голуби, погружаясь душой в пучину мистического смирения. У некоторых от сладости священных чувств рот наполнялся слюной, и струйка слюны, просочившись меж губ, поблескивала на подбородке.

Не все из них издавали звуки голубиного воркования, некоторые подражали козодоям — это были тайные еретики-тарасиане, которых так и не смогла выявить инквизиция, несмотря на все усилия отца Желле к искоренению ереси.

Христа ради юродивый брат Иероним Дейкграаф так и стоял на своем, понося воркующих братьев последними словами и утверждая, что вовсе не в святое смирение погрузились они, а в наихудший вид гордыни.

— Червивые души! — кричал брат Иероним разъяренно. — Воркованье ваше — мерзость пред Богом! Гадким своим воркованьем вы дьявола воспеваете, как же вы не поймете, скоты вы полоумные, гадючье отродье!

Бальтазар переносился в другой альфройдистский монастырь во Фрайберге, замурованный под землей, утративший связь с поверхностью, канувший в безвестность. Ни один человек с поверхности не мог проникнуть туда — монастырь посещали лишь ангелы, бесы да Ханс Урс фон Бальтазар, легко проходящий сквозь стены и толщу земную.

Похоже, этот монастырь посещал и Тарас Козодой, которого Бальтазар там, впрочем, не видел, но следы его посещений обнаружил. Во фрайбергском монастыре тоже имелись еретики-тарасиане, но, в отличие от своих хертогенбосских собратьев, фрайбергские тарасиане не занимались имитацией практики смирения — они занимались каннибализмом: вылавливали в подземных туннелях монахов, сохранивших верность католической вере, сажали их на колья, жарили на кострах и пожирали после ритуальных танцев в честь своего праотца Тараса Козодоя.

Монахи, не принявшие тарасианскую ересь, строили баррикады, загромождали туннели бревнами и камнями, чтобы не пустить людоедов в свой сектор монастыря, который они обороняли как священный бастион. Некоторые не довольствовались обороной, но устраивали карательные экспедиции в тыл противника, уничтожая тарасиан в глубине их сектора.

Аббат фрайбергского монастыря Отто Ранк, сам бывший гвардеец, прекрасно орудующий и шпагой, и пикой, и топором, считал недопустимым для своих священного сана и настоятельской должности заниматься военным искусством, ибо это несовместимо с церковными канонами, запрещающими священнослужителю брать оружие в руки для убийства врагов, пусть даже и в справедливой борьбе. Однако этот крепкий старец нашел для себя выход. Посредством медитации, которую сам разработал, он вгонял себя в глубокий сон, в котором способен был ходить, говорить, слышать, видеть и заниматься всякого рода деятельностью. Снилось аббату, будто он молодой гвардеец, еще не ушел в монахи и не получил пресвитерскую ординацию, поэтому совесть его оставалась чиста, когда с топором в руках и с мужеством льва он, спящий и активный, бросался на этих проклятых людоедов тарасиан и рубил их в капусту.

Посещал Бальтазар и послушника Дидерика, все еще сидящего в тюрьме при хертогенбосском магистрате, поскольку процесс по делу Дидерика перерос в массовый процесс по делу секты тарасиан и сильно затянулся.

На этом юноше Бальтазар опробовал метод Биаджио — Козодоя и внимательно наблюдал за ним, спящим, чтобы воздействовать на структуры его души посредством наблюдения.

Метод оказался действенным.

Под конец одиннадцатого сеанса тайного наблюдения Дидерик проснулся в предрассветной мгле, дико озираясь, шаря взглядом по своей камере и не замечая незримо стоящего у стены Бальтазара. Глаза юноши чадили безумием. Он начал ощупывать стены, словно искал в них потайную дверь. Бальтазар тем временем отошел от стены и встал в центре камеры, следя за Дидериком, сверля его спину пристальным взглядом. На одной из стен Дидерик, кажется, нашел, что искал. Он долго ощупывал эту стену, будто выявляя на ней некий едва ощутимый рельеф, а потом начал изо всех сил биться о стену головой.

Когда его умирающее тело бессильно сползло по окровавленной стене и скорчилось на полу, Бальтазар покинул Дидерика и вернулся в свою подвальную келью в луденском монастыре.

Посещал он и Адриенн фон Шпайр, дочь своего базельского приятеля Абеларда. Та обитала затворницей в своей комнате, почти не спала и постоянно молилась. Бальтазар наблюдал, как она молится, сидя на кровати, опираясь спиной о стену; стоять, по своей болезненности, бедняжка не могла. Полные слез глаза ее устремлены были к Распятию на стене, слова молитвы Адриенн произносила вслух с такой нежной страстью, как будто умоляла любовника, отвергшего ее, вернуться в ее объятия. В этом было столько искренней веры и неподдельного чувства, что невозможно было не растрогаться, хотя в трансформированном виде Бальтазар и оставался ко всему равнодушен.

Но днем, когда вспоминал виденное ночью, он проникался глубоким почтением к затворнице Адриенн.

Однажды, наблюдая за ней, Бальтазар увидел, как крылатая сияющая фигура возникла в комнате, озарив Адриенн своим светом. Это был юноша в диаконском облачении, на правой ладони он держал, словно сокровище, плод смоковницы.

— Адриенн, — произнес юноша, — Господь наш послал меня передать тебе плод райского древа. Возьми и вкуси!

Адриенн бережно взяла плод из его руки и благоговейно съела. Глаза ее при этом засверкали, как драгоценные камни, лицо просветлело, и выражение возвышенной праведности отпечатлелось на нем.

— Кто ты, господин мой? Как твое имя? — вопросила Адриенн.

Юноша ответил:

— Я архангел Габриэль, смотритель рая. Будь благословенна, возлюбленная сестра.

После сих слов он исчез, оставив в комнате благоухание цветов.

Вспоминая днем это явление, Бальтазар подумал, что он ведь никогда прежде не видел и не слышал святых ангелов, поскольку не был достоин такой высокой чести, а эта немощная женщина, не имевшая теологического образования, оказалась гораздо достойней него.

«Значит, ее душа чище моей», — подумал он с легкой завистью.

Но кое-что немного смутило его — не в самом явлении, а в том, что случилось позже.

Когда Габриэль исчез, Адриенн, заливаясь сладкими слезами, легла на кровать и томно ворочалась на ней, словно не могла совладать с нежностью, переполнявшей ее. Руки то раскидывались крестом, то начинали блуждать по телу, сминая сорочку. В какой-то момент пальцы правой руки скользнули к промежности, и Адриенн начала мастурбировать сквозь ткань сорочки, но тут же опомнилась и отдернула руку. Длилась мастурбация всего несколько секунд, но Бальтазару этот момент врезался в память. И теперь он размышлял.

Если Адриенн удостоилась явления святого ангела, ее душа должна была освятиться божественными энергиями, которые от него излучались. А это значит, что всякая плотская похоть должна была в ней угаснуть, по крайней мере на ближайшее время, и даже машинально она не смогла бы сделать то, что сделала, — заняться мастурбацией. Такое поведение совершенно несовместимо с излиянием благодати, производящей в душе святое бесстрастие, но никак не эротическую чувственность в любых ее проявлениях — от томительной нежности до жгучего вожделения.

Когда-то они с Абелардом — инфернологом и демонологом — обсуждали вопрос: как отличить подлинные божественные явления от явлений поддельных, когда демоны имитируют святых ангелов и самого Бога? Проанализировав множество текстов, описывающих различные мистические явления, они пришли к выводу, что нет никаких внешних признаков, по которым настоящего святого ангела можно отличить от демона, если тот явится под личиной святости. Здесь человеческий разум бессилен и подвержен обольщениям и заблуждениям. Но есть один психологический критерий, по которому можно понять суть мистических явлений. Ведь святые божественные явления вызывают в душе человека святые чувства, тогда как демонические явления, даже прикрытые иллюзией святости, никаких святых чувств вызвать не могут. Каждое явление оставляет после себя определенную гамму чувств, как бы послевкусие, и по этому «послевкусию» в душе можно понять, кто на самом деле тебе явился — святой ангел или демон в ангельском образе.

То, что случилось с Адриенн после явления потустороннего юноши, назвавшегося архангелом Габриэлем, как раз доказывало, что к ней пришел демон в ангельском обличье. Об этом свидетельствовало чувство плотской похоти, возбудившееся у нее пусть даже всего на несколько секунд. Да и все эти ее томные движения показывали ту же самую плотскую похоть, которую сама Адриенн, похоже, считала проявлением святой любви к Богу.

«Бедняжка! — думал Бальтазар. — Она так любит Бога, так горячо молится Ему, но не понимает, что во всех ее якобы святых чувствах есть какой-то изъян, какая-то червоточина. В итоге к ней приходит из потустороннего мира некто светлый и прекрасный, она принимает его за ангела, берет мистический плод у него из рук и с восторгом поедает приношение, не подозревая, что съела какую-то ядовитую мерзость из рук демона, как Ева в свое время съела плод с древа познания. А потом, когда Адриенн умрет, ее, чего доброго, причислят к лику святых, выставят образцом для подражания и будут обращаться к ней в молитвах, чтобы она ходатайствовала о своих почитателях пред престолом Божьим на Небесах, в то время как ее несчастная душа окажется после смерти вместе с демонами, которые запудрили ей мозги при жизни. Не приведи Господь!»

По инерции разум Бальтазара отчасти сохранял ночную обостренность, поэтому дневное мышление у него работало лучше, чем обычно, познавательные способности расширились. Если он начинал думать над каким-то темным вопросом, то обязательно находил ответ. И многие из найденных ответов удивляли его своей неожиданностью.

Тот раздел теологии, который он несколько лет назад преподавал в Базельском университете — инфернологию, науку ада, — Бальтазар стал понимать куда лучше прежнего. Он неожиданно уразумел, в чем фундаментальное различие понятий «ад» и «геенна огненная», которые прежде считал тождественными и взаимозаменяемыми. Теперь же Бальтазар увидел разницу между ними, и от этого понимания душа его наполнилась священным страхом: теология, оказалось, таила в себе более мрачные и жуткие глубины, чем ему представлялось раньше.

Но были такие загадки, которые все никак не поддавались его разумению.

Во-первых, Бальтазар хотел понять: что такое запретные фразы, откуда они взялись, от чего зависит их действие и в чем их суть?

Во-вторых, Бальтазара мучила загадка черных фигур, препарировавших его по ночам долгие годы. Кем были эти черные создания? Демонами? Но что они делали с ним? И почему в Лудене перестали к нему приходить, зато его тело начало без них так жутко трансформироваться?

И наконец, третья загадка разжигала его любопытство: как зовут восьмого демона, поселившегося в Жанне де Анж? Семерых своих демонов она называла по именам, про восьмого же всегда говорила «тот восьмой», ни разу не назвав по имени.

Удовлетворяя прихоти этой ненасытной ведьмы, Бальтазар явственно ощущал в ней семерых демонов, поселившихся в разных частях тела, а с ними ощущал и восьмого — или, лучше сказать, нечто восьмое, неведомое и недоступное для познания. Этот демон был столь необычен, так не вписывался в демонический ряд, что невольно думалось о нем как о некоем явлении среднего рода — «нечто восьмое», по-другому и не скажешь.

Эти три загадки не поддавались ему, их скрывала завеса надежнее той, что скрывает тайны теологии.

Обострившаяся у Бальтазара проницательность внушила ему подозрение, что все три загадки неким образом взаимосвязаны, что все они — компоненты одной недоступной истины.

* * *

Во время очередной случки сестры Жанны де Анж с ее «милым, прекрасным зверем», когда освобожденное от плоти сознание Бальтазара скучало вверху, над банальной низменной возней, он увидел нечто такое, чего прежде не случалось во время оргий. Жанна запрокинула потное лицо к потолку, прикрыв от наслаждения глаза и прикусив нижнюю губу, и тут из ноздри у нее выползла золотая мушка и взвилась ввысь. Мушка подлетела к незримому «я» Бальтазара и начала виться перед ним, как делают назойливые мухи, когда атакуют лица человеческие. Но у Бальтазара не было никакого лица, висящего в воздухе, однако мушка как будто видела лицо. Он заключил из этого, что мушка имеет демоническую природу.

«Ты правильно понял, — раздался голос чужой мысли. — У нас для тебя предложение, выгодное для обеих сторон».

«Скажи сначала свое имя», — мысленно потребовал Бальтазар.

«Нет уж, давай обойдемся без имен. Вообще, меня удивляет назойливое желание экзорцистов знать наши имена. Постоянно об этом спрашивают. А когда мы называем имена, у них даже сомнения не закрадывается, что им назвали истинное имя. Но мы никогда не называем своих истинных имен. Не потому, что боимся чего-то, просто это ниже нашего достоинства. Все имена, которые вам известны: Люцифер, Левиафан, Бегемот, Забулон и прочие, — это ваши жалкие фантазии, а не наши подлинные имена. Египтяне, помню, были помешаны на именах, считали, что знание имени человека дает магическую власть над ним. И вы туда же! Думаете, что имя демона — это ключ к управлению им. Но у египтян было хоть какое-то оправдание их глупости, а у вас его нет. Поэтому давай обойдемся без имен, оставим эти игрушки для ваших экзорцистов. Умный человек в экзорцисты никогда не пойдет, вот ты и не пошел, стал инквизитором, а значит, с тобой, в отличие от этих шутов, можно поговорить о серьезных вещах. Так ты согласен продолжать разговор без имени или мне удалиться?»

«Согласен», — отвечал Бальтазар, испытывая непонятное, муторное, сосущее чувство, как будто шагнул в ловушку.

«Я говорю сейчас как представитель семерых повелителей Жанны де Анж. Мы хотим заключить с тобой сделку. Не волнуйся, мы не выторговываем твою душу. Речь о другом. Мы принесли Жанне де Анж чернильницу Лютера, но эта глупая девка не может воспользоваться чернильницей по-настоящему. У нее одно скотство на уме. А между тем чернильница таит в себе такие силы, о которых даже мы мало что знаем. Ты же слышал, что с помощью этой чернильницы можно погасить солнце?»

«Слышал от Абеларда фон Шпайра», — ответил Бальтазар.

«И мы слышали. И еще более удивительное слышали — что этой чернильницей можно погасить все солнца во Вселенной. И можно познать все истины. Получить ответы на все вопросы. У тебя же наверняка есть вопросы, которые мучают, на которые ты никак не найдешь ответа? И у нас такие вопросы есть. Один из них — вопрос о восьмом. Кто-то восьмой или что-то восьмое сидит вместе с нами внутри Жанны де Анж. И мы не можем понять, что это такое. Мы — и не можем понять! Тебе, наверное, и самому любопытно узнать про восьмого, разве нет?»

«Любопытно», — согласился Бальтазар.

«Вот мы и предлагаем тебе сделку, выгодную для всех: для нас и для тебя. Ты получишь чернильницу и раскроешь силы, заключенные в ней. Тогда каждый из нас сорвет свой плод. Согласен?»

«Согласен», — эхом отозвался Бальтазар, предвкушая нечто невероятное, страшное и вожделенное.

На рассвете, после той ночи, демоны исполнили свое обещание. Они подняли с постели спящую Жанну де Анж, заставили ее двигаться во сне: она взяла в руки чернильницу, словно лампаду, и сомнамбулически отправилась в подвал.

Бальтазар в это время вернулся в свою форму, овладел своим телом, и слепота еще не успела пожрать его зрение.

Сестра Жанна в исподней сорочке, босая, с широко распахнутыми незрячими глазами, появилась в его каморке с чернильницей в руке.

«Слушай внимательно, — шепнул голос над ухом у Бальтазара. — Чернильницу нельзя так просто забрать у ее хранителя. Чтобы получить чернильницу, хранителя надо убить. Только из рук мертвеца возможна передача чернильницы. Но у нас нет власти над жизнью Жанны де Анж. Мы не можем ее убить. А ты — можешь. Убей эту тварь и забери чернильницу».

— Но… — прошептал Бальтазар и запнулся.

«Что “но”?! Никаких но! — яростно прошипело над ухом. — Подумай о том, что она с тобой сделала. Ты хочешь до конца своей жизни остаться под ее властью? Прикончи эту мерзавку, давай! В конце концов, ты служитель Церкви, и подумай, сколько вреда эта гадина принесла Церкви и еще принесет. Она дала против Грандье клеветнические показания, тем самым отправив его на костер, и теперь уже не остановится, будет сеять зло вокруг себя, а если захочет остановиться, мы ей не позволим, но заставим ее творить зло до конца дней. Ты можешь это пресечь здесь и сейчас. Понимаешь? Не теряй времени! Убей гадину так, чтоб ее кровь попала в чернильницу».

— Господи! — прошептал Бальтазар, перекрестился и…

Пелена ядовитого тумана пала на душу, и в том тумане два тела сплясали танец гибели, танец боли, крови и безумия.

Когда все закончилось, сестра Жанна лежала с разорванным горлом, а Бальтазар удивленно облизывал губы и вытирал кровь с подбородка, чувствуя невыносимую горечь от проглоченной крови. Правой рукой он сжимал чернильницу.

Голос над ухом шептал:

«Мы все уже вышли из нее. Все семеро. А восьмое еще в ней. Сейчас мы узнаем, что оно такое, что это за птица».

Мертвое тело вздрогнуло, согнулось, прижав колени к груди, разогнулось, перевернулось и поползло к Бальтазару. Он оцепенел, не в силах сдвинуться с места, и тупо смотрел, как мертвые руки хватают его за ноги.

«Вот тебе и восьмое!» — раздалось над ухом.

Очнувшись наконец, Бальтазар выдернул ноги из неловких мертвых рук, попятился и уперся спиной в стену своей каморки. Мертвая сестра Жанна была сейчас похожа на саранчу: ее тело перекрутилось посередине, согнутые в коленях ноги торчали вверх, в то время как грудью она терлась об пол, подтягиваясь к Бальтазару на руках; скрюченные пальцы впивались в пол, голова откинулась назад и вбок, на плечо, рваная рана на горле казалась отверстой пастью, застывшие глаза не смотрели ни на что. Из разодранного горла вылетал невнятный присвист, в котором Бальтазар сумел разобрать одно повторявшееся слово: «Милый… Милый… Милый», — и пришел в содрогание.

В панике, не понимая, что делает, он швырнул в ползущее к нему существо чернильницей.

Увесистая медная чернильница ударила Жанну в горб, чернила выплеснулись, чернильница упала на пол, покатилась, продолжая выплескивать чернила в таком количестве, словно огромная бочка дала течь.

Несколько мгновений — и комнату затопило чернилами. Бальтазар с головой ушел в черную жидкость. В легких не осталось воздуха, он глотнул и вдохнул чернильную тьму, а с нею вместе — истину, вмещавшую в себя тайны.

Он не видел, как погасло солнце, восходившее над землей. Не видел, как в почерневшем небе гасли звезды одна за другой. Но знал все это. Чернильно-черное познание наполняло легкие, кровеносные сосуды, обымало мозг, пронизывало душу.

Когда в подвальную комнату вошли помощники экзорцистов, они обнаружили едва шевелящиеся тела, но, как ни странно, не увидели там ни капли чернил.

* * *

Мать настоятельница Жанна де Анж отныне всегда носила на шее платок, прикрывавший уродливую рану, зашитую нитками. Ее глаза, которым завидовали женщины и которыми восторгались мужчины, даже те, что испытывали к увечной монашке брезгливую жалость, уже не выражали ни хитрости, ни лукавства, ни похоти — лишь ледяную, спокойную проницательность. Она освободилась от своих демонов; усилия экзорцистов, видимо, не прошли даром. Впрочем, ни в чем точно нельзя быть уверенным касательно Жанны де Анж. Она сама заявила об избавлении от всех демонов — и ей поверили на слово. Такой, как она, лучше верить и не противоречить, иначе тебя, чего доброго, постигнет участь Грандье, Сюрена или Бальтазара. Первый был сожжен в результате ее показаний; второй потерял рассудок и стал одержим, после того как пытался ей помочь; третий угодил в лечебницу для умалишенных, после того как тоже потерял рассудок и пытался ее убить во время страшного солнечного затмения.

Надо сказать, такого солнечного затмения не видели прежде не только в Лудене, но и нигде. Солнце было поглощено на рассвете, и не Луна закрыла его своим диском, но некая жуткая сила разлила по небу густую тьму: она ползла по небосводу, как поток чернил по скатерти, когда опрокинешь чернильницу на стол, и захлебнулось солнце в этой черноте, и свет его померк, и наступила тьма, и тьма царила над миром долгие двадцать четыре часа, которые многим показались вечностью. Лишь звезды сияли в небе, но и те гасли одна за другой, словно бы все мироздание издыхало, испуская дух. Судачили, будто это ведьмы крадут с неба звезды, ибо сияние звезд содержит в себе свет сокровенных знаний и число звезд в точности соответствует числу истин, что светят в умозрительных сферах, недоступные жалким смертным. Ужас объял всех в тот черный день. Люди сходили с ума, набрасывались друг на друга, и сильный убивал слабого, вот и на аббатису Жанну напал некий безумец. Лишь чудом ей удалось выжить.

Безумец, разорвав ей горло, принялся пить ее кровь, но отравился и в корчах упал подле Жанны, захлебываясь пеной, что хлынула у него изо рта. Демоны, сидевшие в теле аббатисы, потом открыли ей, что это они отравили ее кровь, поэтому полоумный, вкусив крови, чуть не погиб.

С тех пор за спиной у Жанны де Анж всегда шептались, и в этом шепоте роился страх.

Она сумела выжить после такой раны, от которой бы скончался любой. Поговаривали, что она и не выжила, но воскресла из мертвых, и теперь вместо души у нее живая тьма. Всякое поговаривали. Даже то, что ее оживили дьявольские чернила из чернильницы еретика Мартина Лютера.

Те, кто знал Жанну с самого поступления в монастырь, говорили, что аббатиса сильно изменилась, что теперь это другой человек: слишком вдумчива она и проницательна, слишком спокойна и уравновешенна, слишком молчалива и холодна.

Безумец, пытавшийся убить Жанну де Анж и зубами разорвавший ей горло, был схвачен, осмотрен врачами и признан лишенным рассудка. Он проник в монастырь, напал, как зверь, на его настоятельницу; на вопрос об имени называл себя Хансом Урсом фон Бальтазаром, инквизитором из Базеля. Но почтенный отец-инквизитор, выполнив свою работу в Лудене и отчитавшись перед французской инквизицией, вернулся в Базель, где вскоре по возвращении получил епископскую ординацию и должность Великого инквизитора.

Когда его преосвященству Хансу Урсу фон Бальтазару сообщили о безумце, взятом под стражу в Лудене и называвшем себя Бальтазаром, то его преосвященство проявил отеческую заботу о несчастном и выхлопотал ему место в одной из лучших лечебниц для умалишенных, в той, что находится в Хертогенбосе и принадлежит ордену альфройдистов. Туда беднягу и отправили в повозке, оплаченной его преосвященством и аббатисой Жанной де Анж, которая не только простила его за нападение, но и сердечно молилась о спасении его души.

Самозванец не переставал утверждать, что именно он и есть инквизитор Ханс Урс фон Бальтазар, а в Базеле занял его место двойник, который вовсе и не человек, но дьявольская тень.

В больнице мнимый Бальтазар потребовал себе письменные принадлежности, которые были ему предоставлены, и с головой ушел в работу. Свой труд, написанный латынью, свою исповедь он вручил хертогенбосскому инквизитору отцу Желле Бинхауверу, которого называл своим старым приятелем, хотя сам отец Желле с недоверием отнесся к самозванцу. Впрочем, ворох бумаг с его записками все-таки взял и внимательно прочел.

В этих записках вместе с автобиографическими сведениями он обнаружил изложение любопытнейшего еретического учения, о котором прежде ничего не слышал. Отец Желле велел своему ассистенту переписать эти записки и послал список в Базель Хансу Урсу фон Бальтазару с просьбой определить, какой еретической секте принадлежит столь причудливая доктрина.

Из рукописи мнимого Бальтазара

Мир не то, чем он кажется нам. Нашедший мир нашел червивый труп лисицы, которая и после смерти продолжает обманывать всех, видящих ее. И лишь тот, чья голова много страдала, в чьих глазах пустыня, лишь тот и сможет усмотреть обман, который всех нас привел в западню.

Не верьте календарям, они врут нам, что мы живем в семнадцатом столетии от Рождества Христова. На самом деле мы живем черт знает в каких грядущих временах, удаленных от Рождества Христова на тысячелетия, может быть, на два или три, а может быть, на все четыре.

Я познал тайны, скрытые мраком, и поделюсь с теми, кто способен слышать, покажу их ослепительный проблеск тем, кто способен видеть.

Род людской отверг своего Творца, и люди уподобились демонам, в телах своих сохраняя форму, данную Богом при сотворении, но в душе став чудовищами, которых никто не творил, ибо каждое подлинное чудовище творит само себя.

Вслед за осатанением души началось и осатанение плоти. Люди вырвали из недр природы тайные знания, которые позволили им трансформировать собственную плоть по образу зверей земных, гадов морских и птиц небесных. Тогда мир разделился на два Царства, которые пронизывали друг друга, словно разнородные нити, сплетенные в одну ткань. Эти два Царства, казалось, пребывали в прочном единстве, но ткань расторглась, нити расплелись. И, как предсказано в Писании, восстали народ на народ и Царство на Царство. Люди образа бесовского восстали на людей образа Божия и человеческого. Таких страшных войн еще не знала история. Погибли сотни миллионов, ибо оружие, которым люди убивали друг друга, в одно мгновение обращало в пепел города.

А после маятник качнулся в другую сторону, и безумие вражды сменилось безумием мира и взаимной любви. И стали этот мир и эта любовь проклятием, худшим, нежели война.

Люди так влюбились друг в друга, что захотели стать подлинно единой плотью, которая уже не сможет разделиться, даже если захочет. Ученые и маги влезли своими руками в основу основ человеческой сущности и сделали нечто чудовищное: всякая плоть соединилась со всякой другой плотью, слилась, смешалась, и род людской превратился в единый гигантский организм, покрывший всю Землю океаном слизи, в которую влипли все человеческие души и сознания, все индивидуумы и персоны.

Подобно тому, как Бог суть Святая Триада божественных персон Отца, Сына и Святого Духа, соединенных в едином существе, в единой субстанции, так и род людской стал одним-единственным существом, в котором соединились все персоны, — уже не Триада, но Полиада. Произошло слияние и взаимопроникновение плоти, которая стала настолько текучей, что всю Землю покрыла своим студнем. Притяжение взаимной любви внутри этого студня было так велико, что люди уже не понимали, где кончается одна личность и начинается другая, где «я», а где «ты», все слилось в одно грандиозное Оно.

И это страшное, неодолимое притяжение любви пробудило мертвецов в глубинах ада, вызвало их наружу, чтобы втянуть и засосать в омут всеобщего мирового блаженства.

У обитателей ада всегда была возможность выйти из своей темницы, ибо врата ада взломаны Христом, сошедшим во ад в ночь Великой Субботы, и выход оттуда не труден, если преодолеть собственное безумное стремление зарыться поглубже в замогильный мрак, чтобы там, скорчившись, вечно сосать кровь своего «я». Мертвые души трудно выманить из царства смерти, как трудно или невозможно вовсе сотворить из безумца здорового и счастливого человека.

Но слизнеобразное, студенистое царство всеобщей безумной любви на планете сумело привлечь к себе мертвецов и выманило их из глубоких шахт метафизического кошмара.

Так мертвецы явились в мир.

Чтобы мертвецу ожить, ему нужна плоть, но если она давно разложилась и даже кости рассыпались в прах, то как восстать из бездны? Можно с помощью черной магии привлечь к себе чужую плоть и кровь, которая сформирует вокруг души кокон тела, подобный по форме прежнему телу, коим при жизни мертвец обладал. Но это слишком трудоемкий процесс, и черная магия, без которой его не совершить, чересчур зыбкая и ненадежная вещь. Поэтому если мертвые души и возвращаются из ада, то всегда в фантомном, иллюзорном теле — отнюдь не в настоящей плоти.

Но когда слившийся в экстазе род людской выманил мертвецов из загробной тьмы, их мертвые души окунулись в океан всечеловеческой слизи, которая и предоставила выходцам из загробья материал для новой плоти.

Природа мертвых душ такова, что они, как воронка смерча, все засасывают в себя. И мертвецы начали высасывать всеобщую слизь, присваивать ее себе, лепить из нее тела для себя. Слизь, нарастая на души мертвецов, огрублялась, ибо их души грубы, затвердевала, превращаясь в кости, а где надо, делалась мягче: души хранили в себе образы своих прежних тел и по ним вновь создавали тела.

И вскоре на всей Земле не осталось никого, кроме мертвецов, восставших из ада. Весь род людской был пожран ими, а живые души выблеваны мертвецами в тот самый ад, из которого они явились. Так весь род людской, одержимый безумием любви, оказался в аду, а обитатели бездны заняли опустевшее место под солнцем.

Но оказалось, что мертвецы, даже получив новую плоть, неспособны жить на Земле. Века и эпохи, проведенные в аду, наложили на них несмываемый отпечаток. Их отвращение к жизни было столь велико, что саму жизнь, дарованную им, они превратили в смерть — в океан всеобщей смерти, кишащей, роящейся, вечно разлагающейся и бесплодной. Они уже не могли созидать — только разрушать и разлагаться. Наилучшая форма их бытия оказалась стылым оцепенением.

Новая плоть, что налипла на их мертвые души, заимствовала из душевных энергий формообразующие тропосы, и все воскресшие были уже не люди, но безобразные чудовища.

И тут-то демоны, злорадно наблюдавшие за гибелью рода людского, поняли, что все это крайне невыгодно для них.

Ведь демоны живут за счет людей, как паразиты. Если демону запретить искушать и развращать человека, это станет для него пыткой. Демоны без живых людей — пьяницы без вина, рыбы без воды, клещи и комары без крови, ростовщики без процентов роста, деторастлители без детей, могильные черви без трупа.

Но демоны — существа изворотливые, они и на этот раз сумели извернуться и выйти из тупика.

Демоны решили, что заставят воскресших мертвецов воссоздать человеческую жизнь на Земле, как в театре актеры воссоздают исторические события. А для этого мертвецов нужно особым образом подготовить, обработать их разум, внушить им, что они живые люди, вытеснить из их сознания все мертвецкое и адское, насколько это возможно.

Мертвецы неспособны жить, творить и созидать, поэтому демоны заставляют их воспроизводить события прошлого, повторять человеческую историю.

Так началась новая эпоха.

Мертвецы, одурманенные демонами, подвластные их сокровенным внушениям и наваждениям, начали повторять историю человеческих обществ, начиная с одиннадцатого века от Рождества Христова. Почему именно с одиннадцатого? Потому что это был рассвет христианства в Европе, в Византии и в славянских землях. У многих народов христианство стало государственной религией, а это означало, что христианство чем краше цветет политически, тем сильнее гниет внутри. Все подонки и проходимцы уже не шарахались от христианства как от опасной запрещенной религии, за принадлежность к которой можно лишиться имущества и жизни, но более того — они уже лезли в самое сердце христианства, как черви, прогрызающие ходы в спелом яблоке. Они пролезали в церковную иерархию, становились священниками, епископами, патриархами, настоятелями монастырей. А где подонки и проходимцы, там и демоны, там искушения, соблазны, интриги, подлость, обман — короче, там простор для приложения демонической энергии. И пусть это все повторение пройденного, но для демонов такая игра стала спасением от мучительного бездействия, которое ввергало их в поистине дьявольское отчаяние, страшнее коего трудно что-либо придумать.

Мертвецы в руках демонов — как шахматные фигуры в руках игроков.

Игровая доска — весь мир.

Партия игры длится уже более шести столетий.

Мертвецы искренне думают, что они — живые люди. Эти мертвецы — я и вы, читающие мои откровения, и все вокруг нас. Живых людей здесь нет, они давно сгинули в пропастях ада. Есть только мы — мертвые адские твари, получившие новую жизнь на грандиозной шахматной доске, созданной демонами по образцу давно минувшей истории рода людского. Если демонам не хватает игроков и надо увеличить численность человечества, они вытаскивают из ада новые души и вводят их в игру посредством как бы обыкновенного рождения, которое научились имитировать в совершенстве. Тех, кто умирает по ходу игры, они отделяют от старой плоти и загоняют в новорожденные тела.

Реинкарнация, которой прежде не знала природа, стала главным принципом воспроизводства жизни. Если раньше живая душа рождалась во время зачатия плоти от живых душ родителей — как пламя рождается от пламени на фитиле свечи, — то теперь мы, адские твари, еще способны благодаря помощи демонов зачать и родить новую плоть, но породить новую душу более не в силах. Поэтому демоны, производя из своих пешек новые тела, подселяют в них старые души, вводя их заново в игру.

Столетиями участвуя в игре, реинкарнируя из одной персоны в другую, мы постепенно учимся чему-то, у нас развиваются особые инстинкты, благодаря которым мы можем в игре импровизировать, а не только тупо подчиняться кукловодам. Импровизация, отклонение от изначального плана, придает игре особую прелесть. Наши демоны следят за нами с наслаждением азартных игроков, которых возбуждает элемент непредсказуемой случайности в игре.

Спонтанные отклонения столь великого числа марионеток на протяжении столетий превращают игру из простого подражания былой истории в нечто отчасти самостоятельное, игра уклоняется от предначертанного плана, в ней возникают ситуации, невозможные в реальной истории.

Вот, скажем — возьму ближайший ко мне пример, — католический инквизитор отправляется из Базеля в Хертогенбос в 1633 году от Рождества Христова, чтобы дать консультацию инквизиторам Хертогенбоса, чего в действительной истории быть не могло, ибо не было никакой инквизиции в тех городах в то время.

Базель — уже сотню лет как протестантский город, оплот кальвинизма. Хертогенбос был по преимуществу католическим, в нем распоряжались католики-испанцы, держали там свой гарнизон, но с 1629 года он оказался в руках кальвинистов, которые выбили испанцев из города, и никакая деятельность инквизиции в Хертогенбосе была уже невозможна, город принадлежал протестантской Республике Соединенных Провинций.

Почву для отклонений от плана создавала и сама природа, изменившаяся за века и тысячелетия. Подлинный Хертогенбос в семнадцатом столетии был окружен болотами и пронизан водными каналами. Основать в Хертогенбосе подземный альфройдистский монастырь, уходящий этажами в земные недра, было совершенно невозможно, да и не существовало в истории никакого Альфройда Фрайбергского с его монашеским орденом.

Все это — аберрации игры, ее морок, абсурд и свободное поползновение.

Чтобы мы могли играть свои роли, нас постоянно препарируют и настраивают. Это происходит почти каждый раз во время сна. Никто, как правило, не чувствует этого, кроме редких игровых фигур, способных видеть демонические манипуляции над ними во сне. Я был одним из таких сновидцев. Я видел демонов каждую ночь, видел, как они вскрывали меня и копались в моем нутре. Но я думал, что это просто причудливые сны.

Дело в том, что демоны насильно очеловечивают нас, тогда как наше естество постоянно расчеловечивается и мы превращаемся в адских чудовищ. Чтобы хоть как-то остановить этот процесс, нас надо вскрывать и оперировать, проникая в тайники наших душ, где постоянно вырабатывается сокровенная мерзость. Как загноившаяся рана производит гной, так и наши души производят гнойную мерзость, которую следует вычищать.

Как и во всякой сложной системе, в нашей игре происходят сбои. Прежде всего, они проявляются в виде так называемых запретных фраз. Это явление известно многим, но никто не понимает его подлинную природу. Запретные фразы — это анахронизмы. Они были записаны в определенное время — скажем, в восемнадцатом веке, в девятнадцатом, в двадцатом, в двадцать первом — и по недосмотру попадают в нашей игре в более раннюю эпоху: в тринадцатый век, в пятнадцатый, в семнадцатый, когда этих фраз быть не должно в природе вещей, ибо они еще не родились.

Иногда происходят и более существенные сбои, когда возникают не запретные фразы, а запретные люди, которые попали не на свое место и не в свое время на шахматной доске. Но в такой грандиозной игровой системе сбои просто обязаны быть. Демоны как игроки и организаторы игры не идеальны, да и мы, расчеловеченные мертвецы, далеко не лучшие фигуры для игры в людей. Но у нас нет других игроков, других фигур и другого игрового пространства. Что имеем, тем и будем довольны.

Иногда запретные персоны намеренно вводятся в игру не в то время и не в том месте, чтобы закрыть с их помощью дыры в человеческих взаимосвязях там, где игра уклонилась от первоначального шаблона и необходимы добавочные игроки. Дабы не изобретать такие персоны на пустом месте, ex nihilo, демоны просто копируют готовые персоны из другой эпохи, меняя их статус, некоторые свойства, но оставляя общий характер.

Посему, если внимательно изучить нашу историю, мы встретим в ней одних и тех же людей, действующих в разных столетиях, — одни и те же лица, иногда под разными именами, иногда под теми же самыми. Такие персоны, в силу своего особого положения, имеют и особые способности, как, например, моя способность видеть ночные демонические операции надо мной самим. Особые способности чреваты познанием истины, а познания, как говорил мудрый Соломон, умножают скорбь.

И чашу скорби выпивший до дна на дне находит…

[здесь рукопись оборвалась]

* * *

Прочитав этот еретический опус, его преосвященство Ханс Урс фон Бальтазар, Великий инквизитор, принялся писать ответ в Хертогенбос, почтенному инквизитору Желле Бинхауверу:

«Вы спрашивали меня о том, какой еретической секте принадлежит доктрина, изложенная этим самозванцем, что пытался похитить мое имя. Но я, к сожалению, не знаю такой секты, и это меня тревожит, ведь если секта сумела утаиться под покровом безвестности, то бороться с ней весьма затруднительно. Однако, имея некоторые знания различных еретических течений, могу сказать вам вот что. По своему характеру эта доктрина явно славянского происхождения, как и пресловутая ересь тарасиан. Думаю, не ошибусь, если предположу, что эту гнусную, богохульную и поистине чудовищную доктрину изобрели русские еретики».

В бронзе. Интерлюдия

— «…изобрели русские еретики». — Священник закрыл книгу, встал и ушел к гавани. Слава подумал, что вовсе не шевелился несколько часов и не кланялся туристам, бросающим монетки. Шея затекла. Под впечатлением от услышанного — что это было? повесть?.. — Слава посмотрел на озаренную вечерним солнцем церковь с ее лепниной.

Море волнуется раз…

Мысленно пребывая в мире инквизиторов и демонов, он позабавил кого-то поклоном. Показал язык веснушчатому мальчишке. Солнце скатилось за судоверфь. Поток туристов поредел. Воспользовавшись моментом, Слава спрыгнул на тротуар. Едва не размазал по вспотевшему лбу бронзовый тоник. В полом постаменте хранились бутерброды, вода, недельный проездной билет и лицензия уличного артиста. Он распихал по карманам деньги. Шестьдесят евро — весьма прилично.

Слава нырнул в полумрак за сувенирной лавкой. Прислонился к чугунной решетке. Порой он забывал моргать. Любого легко побеждал в гляделки. Представлял себя огородным пугалом, размышляя, каково это — быть распятым на жерди, словно святой, проповедовавший по еретической книге «Советы огородникам». В дождь, в жару.

Слава вылил в рот остатки минералки и поперхнулся. Слух уловил шелест бумаги за спиной. Он резко обернулся. За решеткой, разделяющей темный сырой проулок, где турист не нашел бы ничего интересного, кроме крыс, мусорных контейнеров, проводов и ржавеющих наружных блоков кондиционеров, стоял священник в черном облачении. Священник ли? В руках, близко поднеся к хоронящемуся в тени лицу, он сжимал книгу со страшными историями и сам напоминал одного из персонажей: призрака, гуля.

Слава собирался заговорить с ним, поздороваться, спросить, что за истории слушает третий день. Священник его опередил.

Максим Кабир

Дмитрий Костюкевич

Остров Восторга

Моему отцу, навстречу которому продолжаю бежать в воспоминаниях.

Глава 1

Ладно, почему бы и нет.

Вот что я подумал, получив ее приглашение.

Виртуальная открытка — излишне вычурная, украшенная миндальной ветвью с розоватыми бутонами, с которых густо, точно снег, сыпались лепестки. Заунывная фоновая мелодия отвлекала от голосового сообщения.

Голос невестки я не узнал, — да и с чего бы спустя столько лет? — так что пришлось поверить подписи: Вероника Рубцова. Я прослушал сообщение раз, другой, третий, плохо понимая, к чему все это. Я не считал невестку частью семьи, кровь-то не родная, но она провела с моим сыном почти десять лет и была рядом, когда его не стало.

Зачем она подписалась фамилией, которую не захотела взять после свадьбы? Психологическая манипуляция?

Я перечитал приглашение в четвертый или пятый раз и только тогда подумал: «Ладно, почему бы и нет».

Последнее путешествие профессора Рубцова. Бессмысленное, но что вообще имеет смысл?

Я ответил (со скрипом разобравшись, как это делается в очередном новомодном мессенджере), что приеду, и занялся билетами.

Остров Восторга — один из островов искусственного архипелага к западу от Ирландии. Земля обетованная для тех, кто верит брошюрованным сказкам о бессмертии.

Я без проблем забронировал рейс в Дублин (границы давно открыли, и все работало как прежде) и билет на поезд в Голуэй. А вот с оформлением заявки на теплоход до Острова Восторга пришлось понервничать. После каждого шага на сайте всплывало предупреждение о том, что без официального приглашения не сойти даже на пристань, я подтверждал, что ознакомился, подтверждал, подтверждал, затем нагрубил диспетчеру, по голосу — простывшей, разочарованной тетке (или простывшему, разочарованному ИИ), которая вклинилась телефонным звонком в заполнение онлайн-формы. Да есть у меня приглашение, есть, и время отхода судна обязательно буду уточнять, и на звонки конторы отвечать, чтобы из списка не вычеркнули, спасибо за заботу, до свидания. Лучше бы цены скостили.

Приглашение, приглашение, приглашение.

Я написал невестке, и она прислала официальный бланк. Атанасиологический[4] научно-клинический центр «Луна». Атанасиологический… с ума сойти. Интересно, сколько клиентов центра знает греческую основу этого слова?

Я скачал и распечатал приглашение, сохранил его в облаке и для верности — отправил сам себе в мессенджере. Никуда теперь не денется.

Через неделю был в Дублине. Прогулялся по набережным, разглядывая Здание четырех судов и реплику корабля-призрака, георгианские особняки и стеклянные высотки, джойсовские причалы, мосты, мосты, мосты, несколько раз пересек мусорные воды Лиффи, выпил, на свою беду и простату, парочку «Гиннессов» и едва не опоздал на поезд, который покатил меня по Ирландии долинами между холмов, которые принадлежали лепреконам, феям и другим эльфам.

В Голуэе гремел фестиваль, до вокзала долетали обрывки музыки и гомон толпы, наверняка шествующей по центральным улицам с огромными картонными устрицами или рыбинами.

Планируя поездку, я собирался посмотреть замок Линча, но сил на экскурсию по городу в себе не чувствовал, поэтому добрался до порта и устроился на ночлег в капсульном отеле. Снилось в «гробу» всякое-разное, путаное, что, впрочем, неудивительно: слишком много впечатлений и телодвижений для старика.

От ирландского берега отчалил ранним утром.

Крылатый теплоход, стилизованный под советский «Метеор» (хоть убейте, не понимаю, откуда вылезла мода на «совок», да и вообще на любое ретро; зачем облекать новое в старые формы? нехватка фантазии? самокопание?), полностью управлялся через спутник. Сердце судна — магнитогидродинамический двигатель, работающий на морской воде, — бесшумно билось под палубой.

Будущее, которое давно наступило.

Когда-то я представлял, как в этом будущем будут жить мой сын и мои внуки, теперь же могу лишь помыслить, как умру сам, не оставив ничего и никого, — и мир тут же обо мне забудет.

Правда, наступившее будущее, погрязшее в конфликтах и замершее на пороге глобальных экологических катастроф, уже не кажется светлым — как раз наоборот: мне видится мрачная, душная, захламленная комната, в которой теснятся отупелые, озлобленные, так и не повзрослевшие дети, которые тычут друг в друга замысловатыми игрушками вроде летающих машинок или биомеханических питомцев.

Я снова подумал, что, возможно, это мое последнее плавание. Кто знает. В семьдесят пять остается мало гарантий — даже на возвращение из страны сновидений. Видит бог (просто выражение: считаю себя агностиком), я согласен на такой исход.

Пассажиров было немного: сгони всех в средний салон — останутся свободные места.

Я прогулялся по судну, пытаясь воскресить в памяти поездку с сыном в Петергоф, но перед глазами вставали только окошки касс с объявлением, что обратный рейс на «Метеор» отменен из-за шторма; кажется, в город мы добирались автобусом.

Перекусил в буфете синтетической овсянкой со стаканом чая. Затем выбрался на крытую палубу, поближе к свежему воздуху и туалету. От порывистого океанского ветра стало зябко, и я вернулся в носовой салон.

Сидя у окна, я некоторое время размышлял о кельтах (мог себе позволить, будучи автором бесчисленных историко-этнографических статей, человеком, три десятка лет заведовавшим кафедрой истории Древнего мира и Средних веков).

Кельты.

Эти ребята любили и умели плавать: бурный Атлантический океан оттачивал талант мореплавателей. В отваге и умениях кельтов убедился сам Цезарь. Жизнь на островах и полуостровах, в окружении воды — это рыбная ловля, торговля, сражения и путешествия. За океаном для кельтов скрывался потусторонний мир, откуда являлись божества и демоны. Куда уходили герои древнеирландских сказаний.

Например, Бран Мак Фебал, отправившийся к чудесному острову за видением таинственной незнакомки.

На мысли об этом мифологическом персонаже из скелы «Плавание Брана» меня натолкнула, прежде всего, цветущая ветвь миндаля из виртуальной открытки невестки. Имелись и другие параллели.

Судите сами.

Бран (в ирландских легендах присутствует некоторый избыток Бранов, от головы великана до пса с глазами дракона, но нас интересует король одного из кельтских племен, сын Фебала) прогуливался вокруг своего дворца, прилег отдохнуть, заснул под колдовскую музыку, проснулся и увидел на траве серебряную ветвь с белоснежными цветами.

Он вернулся во дворец. Вечером, во время пиршества, которое проводилось в опоясывающей дворец галерее, среди гостей и свиты Бран заметил прекрасную женщину в диковинных одеждах, невесть как попавшую в королевский дом. Она спела о далеком острове, Земле Женщин, где нет смерти, старости, болезней, боли и отчаяния, и позвала Брана посетить это райское место. После чего исчезла, и с ней исчезла фруктовая ветвь.

Снарядив судно, Бран покинул родной чертог и вместе с командой пустился в плавание. Спустя несколько недель они достигли острова, в гавани которого толпились женщины. Самая красивая из них, королева острова, бросила Брану клубок волшебной пряжи и вытащила судно на берег.

Путешественников отвели в огромный дом и окружили гостеприимством. Каждому нашлась пара, спутницей Брана стала королева. Неистощимый котел Дагды был всегда полон яств. В кронах деревьев звучали чарующие трели птиц.

В усладе прошел год.

Мужчины затосковали по дому. Королева уговаривала остаться на острове навсегда, предостерегала о коварстве времени, но люди Брана роптали все сильнее, и он решил возвращаться.

(Остров Женщин, где время течет неправильно, упоминается и в других ирландских мифах, например в «Плавании Майль-Дуйна». Когда путники попытались покинуть остров, королева бросила клубок пряжи, который прилип к руке Майль-Дуйна, и вернула корабль в гавань. Шли месяцы, Майль-Дуйн повторял попытки, но волшебный клубок не давал уплыть. Чтобы сбежать, Майль-Дуйн пошел на хитрость: клубок словил один из его людей, которому тут же отрубили руку.)

Вскоре они достигли родной Ирландии. Бран, не сходя на берег, обратился к местным жителям, назвал себя, но его имя помнили только по старинным сказаниям.

Оказалось, что Бран и его люди пробыли на острове несколько сотен лет.

Один из путешественников не выдержал и прыгнул за борт. Коснувшись ногами твердой земли, он рассыпался в прах. Бран с палубы поведал собравшимся на берегу соплеменникам о своих странствиях, простился с Ирландией, Островом Судьбы, и уплыл. Больше его никто не видел.

Ветвь-приглашение, остров, бессмертие — неудивительно, что мне вспомнилось это средневековое предание, в основе которого лежат мифологические воззрения кельтов о посмертном существовании.

Остров.

Земля обетованная.

Земля мертвых.

Смотря с какой стороны посмотреть.

За окнами теплохода, за широкой полосой лазурной воды заскользил зеленый берег. Над плюшевыми с виду холмами парили разноцветные воздушные шары. Ухнул гудок. Пассажиры потянулись к выходу: большинство взяло тур на остров Долина Сидов, полые холмы которого были напичканы таким количеством развлечений, что куда там Диснейленду.

Молодая парочка, сходящая по трапу в хвосте группы, смеялась так громко и одержимо (мужчина запрокидывал голову и хохотал с вытаращенными глазами, разинув рот), что я узрел в этом еще одну отсылку к «Плаванию Брана»: по пути к Земле Женщин судно пристало к Острову Радости, и Бран послал одного из спутников на разведку. Тот сошел на берег и, заразившись безудержным весельем, примкнул к хохочущей толпе; его пришлось бросить.

Я попытался вспомнить, как смеялся мой сын, но не смог.

Кусок льда.

Вот кто он сейчас. Его тело. А веру в бессмертие души оставлю другим.

Я задремал.

Глава 2

Когда открыл глаза, табло сообщало, что до Острова Восторга осталось меньше часа пути. Я проспал две остановки.

Миновал ли теплоход парадоксальную границу, за которой привычная жизнь распадается на части? Как давно я скитаюсь по иным мирам? Что символизирует остров, к которому плыву? Может, мне следовало сойти раньше — и начать смеяться над бессмысленностью любых надежд? Или дождаться подходящей остановки, какого-нибудь Острова Тоски?

Помимо меня, в салоне остался единственный пассажир.

Рослый, щуплый, забавно лопоухий мужчина (издалека я мог бы принять его за сына, если бы Кирилл был жив) сидел напротив и читал бумажную книгу в мягкой обложке, чем сразу меня подкупил.

Захотелось узнать название, поэтому я нацепил очки и подался вперед. Мое намерение было совершенно очевидным — мужчина улыбнулся глазами поверх обложки, опустил раскрытый томик на колени, проложил закладкой-ляссе, закрыл и протянул мне.

Поблагодарив, я взял книгу, хотя уже успел разобрать крупные серебристые буквы названия и фамилии автора. И они привели меня в замешательство.

— «Водолазы», Александр Гук, — прочитал я вслух. — Неожиданно.

И это еще слабо сказано.

Я бережно осмотрел потрепанный томик. Из черной пучины обложечного небытия всплывал водолазный шлем; по треснувшему иллюминатору хищно расползалась гадкая серая плесень. Иллюстрация пробирала до мурашек, и, полагаю, дело было не только в моей осведомленности о легендах, связанных с романом «Водолазы».

Рисованный логотип «ЛЖ», а также цифры номера и года в правом верхнем углу сообщали, что я держу в руках октябрьский номер журнала «Литературная жизнь» за 1959 год.

Книга, которая написала сама себя.

Книга-призрак.

Книга-убийца.

— Почему неожиданно? — спросил мужчина.

— Я был одержим этим романом.

— Вам понравилось?

Я усмехнулся.

— Одержим его поиском. Пока не убедился, что «Водолазов» не существует. По крайней мере, в нашей реальности.

— Тогда… — Он ненадолго задумался. — Это фальшивка. Или книга проникла к нам из альтернативного измерения.

— Кто знает, — ответил я. — Кстати, здесь только половина.

— Как?

— Роман «Водолазы» разбили на два номера, октябрьский и ноябрьский.

— Значит, я не узнаю, чем все закончилось.

— Откуда она у вас?

Он не отводил безжалостный взгляд от моих зрачков, твердо смотрел прямо в глаза. Поначалу это восхитило меня, но быстро стало смущать.

— Нашел на свободной полке, — ответил мужчина, похожий на моего сына. — На остановке или в торговом центре. Я часто беру книги на обмен. Но вы меня озадачили. Не ожидал связаться с чем-то мистическим.

— Свободная полка? — усмехнулся я. — Хотя, если подумать, где еще прятаться книгам-призракам? На виду. Подальше от ненасытных пальцев коллекционеров.

Мой собеседник подхватил игру и поинтересовался, с чего бы это книгам-призракам опасаться коллекционеров, но тут же высказал догадку, что коллекционеры для инфернальных книг — как охотники за привидениями, которые знают, как нейтрализовать их или упрятать подальше.

О «Водолазах» и Александре Гуке я узнал из скачанного в Сети сборника воспоминаний, интервью и публицистики Виктора Раковского, незаслуженно забытого в новом тысячелетии советского писателя, заявившего о себе в пятидесятых.

Короткое время Раковский являлся заметной фигурой советской городской прозы, кумиром интеллигенции. Его полновесным дебютом стал роман «Голос» о молодом амбициозном писателе. Из самотека роман выловил главный редактор «Литературной жизни» Эмиль Таюрин, с гордостью первооткрывателя разбавивший новым именем забронзовевший состав постоянных авторов. «Голос» был горячо встречен читателем и представлен на Сталинскую премию, которую, впрочем, не получил. Раковский сделался всесоюзной знаменитостью, в библиотеках на журналы с его произведениями записывались в очереди. Однако успех быстро выдохся. Дальше был затяжной творческий кризис: заметки на социальные темы, сценарии, работа спортивным корреспондентом, редкие публикации рассказов, выстраданная повесть «Немота», внушительная переделка рукописи, закрытие журнала «Литературная жизнь». Впоследствии Раковский холодно и даже язвительно отзывался о «Голосе», своем знаковом произведении, называл роман конъектурным и бездарным, признавал литературную силу лишь за сборником «Смыслы», опубликованном в римском издательстве Bocca di Leone. В Италии, в восьмидесятых, потерялся и жизненный след Раковского.

После перестройки тексты Раковского практически не переиздавались. Вспыхнул кратковременный интерес в самиздате, наследие автора попало в Сеть. На сборник Раковского я наткнулся случайно, выискивая примеры документального стиля в период оттепели. Из дневниковых записей автора я впервые узнал о гуковских «Водолазах».

Или вовсе и не гуковских, а ничейных. Потому что у «Водолазов» не было автора. Если верить мистической теории Раковского, выдвинутой и развитой в рассказе «Смерть журнала»:

«…я своевольно исказил гуковскую идею о книге без автора. Будни редакции, выход романа неизвестного автора, фурор, слава, и вдруг — разнос в верхах и закрытие журнала. С виду реалистичные события я попробовал объяснить, пускай и про себя, самоубийством журнала, который виделся мне метафизической сущностью, обладающей волей и сознанием. С виду здоровый (сравните описание здания редакции в начале и в конце рассказа) журнал чувствует прогрессирующую хворь или теряет рассудок — и, чтобы ускорить собственную кончину, выпускает книгу несуществующего автора, из-за скандала вокруг которой журнал в итоге закрывают. А вся аномальщина: восстание из небытия вымышленного автора, кошмары наяву и смерть главных героев, — последствия магического воздействия журнала на вещественный мир».

Я кинулся искать «Водолазов» и потерпел фиаско. Моя настойчивость злила библиотекарей. Букинисты разводили руками. Я перерыл интернет вдоль и поперек. Журнал «Литературная жизнь» закрыли в 1960 году; оцифрованные номера были доступны в сетевой библиотеке — все, кроме октябрьского и ноябрьского 1959 года.

Роман считался утраченным. Серьезно? Утратить (ладно, целенаправленно уничтожить) распроданный стотысячный тираж?

Мистификаторы уверяли, что роман опасен, радиоактивен, он искажает привычную реальность, а прочитавшие его закончили скверно: безумием, смертью, загадочным исчезновением. Мария Николаевна Пуща, секретарша главреда Таюрина. Сам Таюрин. Вера Адамовна Душкова, занимающаяся редактурой «Водолазов». Большинство членов редколлегии «Литературной жизни». Александр Гук, якобы автор романа-призрака.

Я не нашел ни одного снимка Гука. Как и достоверной биографии. Какая-то каша, противоречивые домыслы и откровенные фантазии.

Связать другие смерти с «Водолазами», особенно спустя без малого столетие, было невозможно. Да и как? Поднять статистику смертности за 1960-й? Что дальше? Все рано или поздно умирают. Или сходят с ума. Или попадают в списки без вести пропавших. В одно время больше, в другое — меньше. Хрущев читал «Водолазов» (после его разгрома ЦК взялось за журнал), но умер лишь спустя десять лет. Не дочитал? Обманул водолазов? Проклятие выдохлось? А Раковский, главная нить к фантомному Гуку, он-то наверняка прочел «Водолазов» от корки до корки, и не раз! Почему же протянул минимум до восьмидесятых? Спрятался от сверхъестественных ныряльщиков в вечном городе? Раскусил правила игры? Или фамилии и даты — лишь цифры и буквы, которые легко исправить (в одной из легенд водолазы как раз занимались корректировкой реальности)?

Все это я рассказал лопоухому мужчине напротив.

— Хм. Теперь и не знаю, — он улыбнулся уголком рта, — что делать. Попробовать сжечь? Бросить за борт?

— Продать, — сказал я, прижимая журнал к груди.

— Книга ваша. Бесплатно.

— Я не могу…

— А я настаиваю. — Он сказал это таким тоном, что стало ясно: спорить бесполезно. — Не совсем мое чтиво. Слишком мрачно и бермудно.

Мне понравилось слово «бермудно».

Я положил журнал на колени и посмотрел на него новым взглядом. Как на долгожданный клад. Да, без второй части роман неполноценен, но это лучше, чем ничего.

Я опомнился и поблагодарил дарителя. Мы представились друг другу.

Моего нового знакомого звали Стас. Он прямо признался, что едет на Остров Восторга за материалом — чем сенсационней, тем лучше для его блога и канала. Я тут же подумал, что, подарив книгу, Стас, вероятно, хотел расположить меня к себе, сделать помощником в предстоящем расследовании.

— Откуда тогда приглашение? — спросил я, вспомнив, как бронировал билет.

— О, это достойно отдельной статьи. Если бы я рассылал не электронные, а бумажные письма, Почта России сделала бы меня своим почетным клиентом. Больше года забрасывал наугад, пока не клюнуло. Десятки клиник, тысячи пациентов… Легче вычислить и разговорить агента спецслужб. О таком чаще всего не сообщают даже родственникам. Это не афишируют.

— Бессмертие?

— Ага, бессмертие, — фыркнул Стас. — Или то, что за него выдают. Уверен, дальше регенеративных процедур и наноинъекций сомнительной эффективности они не продвинулись.

Я был схожего мнения. Сомневался, что глобальный прорыв в генной инженерии совершился столь тихо, без дыма и шума, без обезумевшей толпы престарелых знаменитостей и акционеров. Сумей ученые победить смерть, сегодняшний мир напоминал бы горящий муравейник. Нет, горящие муравейники, которые бьются друг с другом за эликсир молодости с не виданной ранее жестокостью.

— В общем, уже и не надеялся. И вдруг на почту падает приглашение с подробной легендой. Так что еду к любимому дедушке.

— А зачем это… вашему дедушке?

Стас подернул плечами.

— Сам хотел бы узнать. Дедушка перестал отвечать. Но приглашение настоящее: я проверил через толковых людей. А вы к кому?

Я рассказал об открытке невестки. О сыне не стал, хотя обычно не сдерживаюсь, вываливаю все на человека и прислушиваюсь к себе: полегчало?

Вероятно, моими мыслями владели «Водолазы». Я то и дело проводил пальцами по обложке, ощупывал корешок, открывал на случайной странице, цеплял взглядом фразу («слишком много теней от одной лампы»; «пуповина шланга тянулась в маслянистую воду») и закрывал. Мне не терпелось остаться с журналом наедине.

С потолка, из скрытых динамиков, то и дело раздавался дребезжащий голос, но я не мог разобрать, на каком языке делались объявления. Подводные крылья несли нас по океану, разделяющему бессмертных и смертных.

Глава 3

Лесистый берег протянул длинную костлявую руку пирса с наростом сторожевой вышки.

Остров Восторга.

Как только причалили, на теплоход пожаловали люди в бронежилетах и с автоматами. Самый крепкий и рослый, словно его назначили старшим именно по этому критерию, остановился в проходе, лицом к нам, и молча чего-то ждал.

— Проверка приглашений, — сказал Стас.

Он подошел к охраннику с телефоном в руке. Тот провел над экраном телефона наладонным сканером, равнодушно глянул на Стаса, на сканер, кивнул и посмотрел на меня.

Как назло, не открывался файл приглашения, что-то с форматом (но ведь раньше работало!), и я полез в облако, не сразу сообразив, что нет доступа к Сети. Охранник терял терпение — его глаза тускнели, будто умирающие лампочки. Я занервничал, но вдруг вспомнил, что делал снимок экрана, и ткнул на значок галереи.

Охранник просканировал QR-код, и нам разрешили сойти на причал.

Зарядил моросящий дождь, грязно-серые облака легли на острые верхушки сосен, точно йог на свой коврик из гвоздей. Я покатил чемодан по пластиковому настилу пирса. Мне не нравился звук, который издают раздолбанные колеса, правое постоянно заедало, и чемодан норовил перевернуться, но я готов был тащить его волоком в память о минувших путешествиях, когда бо́льшую часть чемодана занимали вещи Люды, моей жены.

В конце пирса нас встретил другой охранник, с мощным затылком и пистолетом в набедренной кобуре. У охранника были мутные глаза. За опущенным полосатым шлагбаумом начиналась асфальтированная дорога; вдоль обочины выстроились э-мобили, напоминающие двухместные «запорожцы».

— Третий, — сонно сказал охранник и кивком указал на транспорт.

Стас помог уложить мой чемодан (сам он был с вместительным рюкзаком), и мы забрались в тесный салон э-мобиля с номерным знаком «ОВ-3».

— И как ты включаешься? — Стас поводил пальцем по консоли. Руля не было. Консоль не реагировала на прикосновения. — Хм, не хочешь, значит…

Тут э-мобиль дернулся и вырулил влево, на дорогу. Снова дернулся и застыл.

Стас кивнул на зеркало заднего вида. К нам приближался охранник. Стас напряженно ждал, что немудрено, учитывая его липовый статус.

Охранник с мутными глазами наклонился к окошку с его стороны, сунул руку в салон и бросил на колени Стаса какой-то обрывок. Я подумал, что он предлагает нам наркотики.

— Забыл. Ляпните на багаж, когда домчите. Вещички доставят в номер.

Стас поерзал и достал завалившийся между ног кусочек ленты с двумя чип-наклейками. Э-мобиль тронулся.

— Зачем все это? Охрана, вышка? — сказал я, провожая охранника взглядом. — Так сильно боятся блогеров?

Стас вытянул шею и смотрел вперед, на дорогу, уходящую в темно-зеленый лес.

— Чтобы бессмертные не сбежали и не заразили других.

— Версия Брэма Стокера. Но ведь они не живут здесь круглый год?

— Вопрос номер тридцать шесть из моего блокнота.

Признаться, в тот момент я первый раз усомнился в своем скептицизме. Вооруженные люди настраивают на серьезный лад. Вот только что они охраняют? Ложь? Технологию? Покой богатеев?

Я высунулся в окно (стекла не было) и глянул назад, на многоногий пирс, на обтекаемый аэродинамический корпус теплохода, на решетчатую башню с прожектором.

Океан медленно скрылся из виду. Запах соли смешался с горьковатым ароматом хвои. Узкая пустынная дорога тянулась и тянулась в тенистом коридоре деревьев, и я представил, что она бесконечна, как закольцованная лента.

Проехали мимо голографической скульптуры: полная дырчатая луна, парящая перед разверткой куба. Логотип центра. С луной понятно: угасание и возрождение, очевидная связь с бессмертием, — но при чем здесь раскладка из шести квадратов (мы делали такие с Кириллом, когда он был маленьким; я чертил, сын вырезал и густо намазывал припуски клеем)? Я понял, что, как обычно, усложняю: квадраты располагались в виде креста — вероятно, дело было не в геометрии, а в религии.

— Пока без восторга, — усмехнулся Стас.

Я не нашел в Сети фотографий центра, только лес, лес, лес, с разных ракурсов и высоты, поэтому ожидал чего угодно. Да хоть уставших женщин в платках, торгующих свежими ягодами у автобусной остановки рядом с откатными воротами, за которыми высятся серые санаторные корпуса.

По обе стороны дороги сумеречно покачивался «шервудский» лес, шевелился ярусами. В редком подлеске, на фоне крепких дубов, серебрились березы. Сосны поднимались все выше, точно шеренга по росту. Электродвигатель работал совершенно бесшумно, и в салон проникали лесной шепот, ворчание, вскрики.

Лес и океан.

Территории потустороннего.

Дорога расширилась в пустые парковочные карманы. Э-мобиль остановился, почти уткнувшись носом в толстые стволы, мохнатые и смолистые, но при этом какие-то неправильные, не до конца естественные.

— Оптический камуфляж, — первым догадался Стас.

Стволы зарябили и исчезли.

Я вылез и поднял глаза на высокий забор из гладких черных панелей.

Фрагмент стены сместился вверх и в сторону — открылась калитка.

Я переложил «Водолазов» в карман пиджака, прилепил чип-наклейку на чемодан и оставил его в багажнике э-мобиля. Стас забрал рюкзак и накинул на плечо.

Проникнув за ограду, мы двинулись по мощеной дорожке между лужами грязной воды. Я заметил на заборе парочку камер, похожих на трутовики.

Йодистый дух океана окончательно выветрился. Чудесно пахло хвоей, влажной корой, грибами. Усилился дождь, но Стас достал из рюкзака и запустил дрон-зонт, который последовал за нами, защищая от холодных капель.

В глубине леса высились здания центра. Как раз те самые серые неприглядные корпуса, которые я нафантазировал себе в э-мобиле. Если бы не высоченная башня из темного стекла (почему ее не было на сетевых снимках? тоже камуфляж?), отражающая небо над генетически-модифицированными соснами, с трудом верилось, что в этих санаторных декорациях функционирует инновационный научно-клинический центр.

Мы остановились и задрали головы.

— Стеклянный замок фоморов, — вырвалось у меня.

— Кого?

— Фоморов. Духов подземного мира, с которыми бились древние ирландцы.

— А, легенды, — кивнул Стас.

Я хотел сказать, что в мифологиях разных народов постройки из стекла часто символизировали архитектуру преисподней, но не стал. Словил себя на том, что зациклен на потустороннем. (Или во всем виноваты кельты со своими мифами?)

Территория казалась тихой и темной, в окнах приземистых корпусов не горел свет, стеклянная башня непроницаемо вглядывалась внутрь себя. За площадкой с тренажерами я увидел удаляющуюся фигуру в дождевике.

Три корпуса пестрели однотипными балконами, обвитыми сложным растительным орнаментом. Здания соединялись галереями — серыми, многоногими, в узких вертикальных окнах. Мощеная дорожка привела к грузному крыльцу центрального корпуса, и мы поднялись по бетонным ступеням.

Над круглым диваном в центре холла висела летающая тарелка люстры; люстра не светила, горели только встроенные потолочные светильники по периметру помещения. Пустая стойка администратора выглядела так, будто за нее уже никто не вернется.

Справа от стойки просматривался коридор с процедурными кабинетами. Табличка над входом сообщала:

И правда санаторий. Будто перенесенный на остров из периода моей зрелости. Скорее всего, бутафория, стилизация, но меня немного проняло.

— Непохоже, что здесь кто-то работает и живет, — сказал я.

— Постучимся в башню?

Под потолком что-то щелкнуло.

— Станислав Пиколюк, вас ждут в вестибюле второго корпуса, — сообщил невидимый динамик. И без паузы: — Константин Рубцов, вас ждут в вестибюле третьего корпуса.

Объявление повторили три раза.

— Второй корпус, говорите? — Стас осмотрел холл, увидел план-схему центра и направился к ней.

Я проковылял к дивану, но сесть не успел.

— Разобрался! Вам направо, мне налево. — Стас показал на одну лестницу, затем на другую, в противоположном конце помещения. — Нас, кажется, пытаются разделить.

Я так устал, что не нашел сил развить его шутку.

— Ладно, — сказал Стас, глядя мне прямо в глаза. — Тогда увидимся.

— Еще раз спасибо за книгу.

— Не ныряйте глубоко.

Я поднялся на второй этаж. В галерее вновь испытал приступ ностальгии. Мрамор. Бесконечные тюли, похожие на паутину. Потолочная лепнина и тяжелые соцветия стеклянных люстр. Галерея вывела в коридор с информационными стендами, баром, комнатой лифтера и постом медицинской сестры.

Ни души.

Я спустился в холл третьего корпуса.

Навстречу из темноты справа от лестницы шагнул высокий мужчина с короткими зелеными волосами. Белые штаны, светло-серый облегающий халат. На груди — голографический бейджик с логотипом заведения (луна и крест из квадратов) и надпись: «Проф. Гвион».

— Профессор Гвион, — продублировал он с терпимым акцентом. В его правое ухо впилась клипса переводчика в форме птичьей лапки. — Куратор Вероники Рубцовой. Добро пожаловать.

Черты лица его, бледного и гладкого, были едва заметно асимметричны, но при этом красивы. Двигался куратор плавно, заложив левую руку за спину, точно собирался пригласить меня на танец.

— Я провожу вас в номер.

Мы пересекли сумрачный холл и стали подниматься по лестнице.

— Ужин с восьми тридцати до десяти. Обед… Впрочем, вся информация есть в памятке в номере. Вы гость Вероники, значит, пользуетесь всеми благами, так сказать, кроме медицинских. Бассейн, сауна, бильярд, тренажерный зал… — Он окинул меня оценивающим взглядом.

— Сомневаюсь, но спасибо.

Мы вышли в коридор третьего этажа. Куратор остановился у двери с табличкой «33», приложил ключ-карту к замку, распахнул дверь и посторонился.

— Прошу.

Номер был аскетичный, со спальней и крошечной гостиной, точь-в-точь как те, в которых мы обычно отдыхали с маленьким Кириллом (у Люды редко получалось вырваться, особенно летом). Застеленная кровать, тумбочка, шкаф, кресло, журнальный столик, два стула. Душевая. Закуток со столом и холодильником. Дверь на балкон.

Куратор подошел к панели управления и пробежал по экрану длинными пальцами. Левую руку он по-прежнему держал за спиной, и только теперь я понял почему: из рукава халата торчала бионическая кисть. Профессор Гвион стеснялся своего увечья. «Не быть тебе королем», — подумал я, помня об ирландском поверье, согласно которому король не должен обладать физическим недостатком.

Комната погрузилась в сумрак. Куратор чертыхнулся, убрал затенение стекол и включил вентиляцию.

— Сейчас посвежеет.

Я кивнул: в номере пахло пылью, — и плюхнулся в кресло. Едва не выдохнул от облегчения, так болела спина. В такт далекому раскату грома заурчал желудок.

— Если хотите лечь раньше, я попрошу прислать ужин в номер.

— Буду благодарен.

— Без проблем. Отдыхайте.

— Вероника…

— Госпожа Рубцова знает о вашем прибытии. Вы встретитесь на завтрашнем ужине.

Меня это устраивало.

Со скупой улыбкой на бледном лице куратор пожелал приятного отдыха и ушел.

Я обрадовался долгожданному одиночеству. Принял душ, который оказался с характером, позавтракал — стейк из лосося, рис, салат с авокадо, почти ресторанная подача, но сама еда показалась мне не совсем готовой — и вышел на балкон.

Холодное блюдце лесного озера пузырилось от дождя. Я так и не научил Кирилла рыбачить, потому что не имел к этому интереса, но с удовольствием катал его на лодке. Давным-давно. В легендах, интересных только мне одному.

Пока я смотрел на озеро и лес, доставили чемодан. Я разложил его на полу, выудил несессер и отправился в душевую.

Закончив вечерний туалет, понял, что на сегодня достаточно. Почти. Глаза закрывались, но я нацепил очки и устроился в кровати под ночником с журналом «Литературная жизнь» в руках.

«Спускайтесь ко мне, — подумал я, сам не зная, к кому обращаюсь, к сновидениям или демоническим водолазам. — Спускайтесь, я уже на дне».

Глава 4

Разбудил меня грохот, доносящийся из коридора. Я надеялся, что он прекратится, просто уйдет из моей жизни и позволит вновь погрузиться в пустое сновидение, но источник грохота неторопливо прошел мимо дверей, отдалился, стал возвращаться. Я распознал его природу.

Тяжелая поступь металлических сапог.

Помимо этого я услышал шипение стравливаемого воздуха. Звуки сложились в голове в четкую картинку, которая, несмотря на свою абсурдность, крепко меня испугала. Я видел плесень на треснувшем иллюминаторе, видел заиленный воздушный шланг, змеящийся из темноты, видел резиновую рубаху, всю в заплатах и порезах, из которых вырывались серебристые пузыри… пузыри?

Но в коридоре ведь нет воды…

Мертвым незачем дышать…

Я выбрался из кровати (проклятая старость: позвоночник тут же заныл), злой на себя за дурацкие мысли и фантазии, злой на книжку в мягкой обложке, две главы которой прочитал перед сном, и на мрак, в котором потерялся. Вчера я с трудом разобрался, как отключить гудящую вытяжку, но не смог затемнить балконные стекла, тем не менее сейчас не видел даже оконного контура. Темнота казалась слишком плотной, вездесущей, необъяснимой. Пускай беззвездная ночь, пускай лес, пускай…

Водоросли. Роща водорослей за окном. Густые подвижные заросли…

Единственной пространственной подсказкой был грохот. По звуку шагов я прикинул, что входная дверь находится справа от меня. Но как далеко?

Буханье шагов приближалось, порождая гулкое эхо.

Я стоял в кромешной темноте, вздрагивая каждый раз, когда свинцовые подметки громыхали по керамическим плитам пола. Ближе. Ближе. Ближе.

Шаги оборвались.

Я оцепенел. Последний раз бряцнуло совсем рядом. Как если бы жуткий гость был в номере. Готов поклясться, что почувствовал вонь застойной воды.

Я поднял руку — ладонь вспотела — и, облизывая сухие, треснувшие губы, пошарил в темноте, почти готовый к тому, что коснусь холодного металлического лба потустороннего существа, что почувствую под пальцами пористую плесень. И тогда — закричу. Наверняка.

Я опустил руку и неуверенно, слепо двинулся вперед. Ни капли храбрости — лишь желание поскорее покончить с неопределенностью. Так или иначе разрешить навеянное «Водолазами» безумие. Или проснуться, хотя такой исход казался маловероятным.

Делая очередной шажок, я на что-то натолкнулся и отпрянул назад. Услышал, как предмет откатился во мраке. Задребезжало, зазвенело — ударилось об стену.

Стало понятно, что это: тележка для еды с грязной посудой, воспоминание о вчерашнем ужине. Авокадо, лосось… Отсюда болотная вонь? Лосось не пах вчера тиной, к тому же я съел его целиком, съел и облизал косточки, но я ухватился за эту мысль.

Мои глаза немного привыкли к темноте (я всплыл), и теперь я различал контуры предметов. Двухъярусная кухонная тележка. Гардеробный шкаф. Дверь в душевую. Мои ботинки. Пустая прихожая. Я уловил слабое свечение по контуру входной двери.

Громоздкая фигура с большой круглой головой могла таиться за дверью в коридоре, но я больше в это не верил.

Ночь отступила.

Я вернулся в кровать, поставил будильник на восемь утра, до которых оставалось чуть меньше трех часов, закрыл глаза и долго лежал в обманчивой тишине.

«Ну что, дурень старый, — подумал едко, — перекормил подсознание?»

Проснулся за минуту до сигнала будильника.

В столовую спустился в подавленном состоянии.

Ночной кошмар натолкнул на некоторые размышления. Зачем я приперся на остров? Чего жду от разговора? Куда он меня приведет? Сегодняшним утром затея казалась как никогда бессмысленной. А ночной кошмар — аллегоричным. Это не водолаз, а я слонялся шумной развалиной по коридорам корпуса, бродил в растерянности, чтобы потом замереть под случайной дверью: что дальше?

Старые объяснения уже не работали.

Поди туда — незнамо куда, принеси то — незнамо что. Типичное ирландское сказание.

Столовая занимала второй этаж главного корпуса. На входе — раковины, антисептическая рамка. Зал был просторный, чистый, кельтская плетенка на стенах, работал кондиционер. Декоративная штукатурка больше походила на грязевые подтеки; темные вкрапления камешков напоминали мертвых насекомых.

Меня посадили за столик у глухой стены на входе, откуда плохо просматривался весь зал.

— Сейчас вам накроем, — сказала округлая женщина в переднике и покатила тележку вглубь зала.

Бо́льшая часть столиков пустовала, рассадка давала возможность остаться в одиночестве, но вчерашнее чувство покинутости, когда казалось, что мы со Стасом — единственные гости заведения, ушло.

Я положил перед собой телефон. Интернета не было. Интересно, он здесь вообще ловит? В холле? Посреди озера?

«Погоди, — сказал я себе, — все узнаешь, разберешься, к новой реальности надо адаптироваться, как в той повести об отце, который искал сына в аду, которым обернулся отдых на греческом острове Корфу».

Я попробовал представить, как будет проходить встреча с Вероникой. О чем мы будем беседовать? Откроются ли мне ее мотивы? Как она провела эти десять лет? Где взяла деньги на «лечение»? Новый муж? Успешный бизнес?

Я не помнил за Вероникой эмоциональных порывов. За семейным столом она всегда держалась сухо и сдержанно. На ум не приходило ни одного задушевного разговора — какой-то пинг-понг из слов, вопросы-ответы, обязательная программа. Кирилл пытался ее расшевелить, испытывал неловкость перед родителями, мной и Людой, но Вероника была непробиваема. Она явно чувствовала себя не в своей тарелке, откровенно маялась в нашей компании. Обычно все заканчивалось фразой «Я такая как есть!» и хлопотливым воркованием Люды, которая бросалась примирять сына и невестку: «Все хорошо, детки, все хорошо». Чего таить, прямота Вероники мне импонировала. Мы все такие как есть. Банальная правда. И лучше знать, что у человека на уме, чем всматриваться в маски. Я не имел привычки обманываться — пускай и для собственного душевного комфорта в зрелые годы, а уж на старости лет и подавно. На все эти игры уже просто не было времени и сил.

Вероника — в светло-зеленом больничном халате, с кремовым шерстяным шарфом на плечах — отодвинула стул, медленно опустилась на него напротив меня, и я сразу подумал, что нормального разговора не получится.

Ошибся: разговора не вышло вовсе.

Вероника выглядела потерянной. Бледная, болезненная, худая и… очень молодая.

Последний раз я видел ее десять лет назад. На церемонии погребения некоторых вещей Кирилла. Фигура в черном, почти всегда на периферии взгляда… Плохой пример для сравнения: скорбь всегда старит. Отмотаем немного назад, когда Кирилл с Вероникой забежали ко мне на кафедру, чтобы рассказать о предстоящем восхождении. И даже тогда, легкая и предвосхищающая, она не выглядела столь молодо, как сейчас. И дело было не в худобе, граничащей с истощением. И не в моей дряхлеющей памяти.

Ужасно молодая. Именно так.

То, как выглядела Вероника, испугало меня. Потому что это было невозможно.

Невозможно ли?

Я глянул на профессора Гвиона, стоящего за спиной Вероники, точно карикатурный телохранитель: «А что, если…»

— Здравствуй, — сказал я, опустив взгляд на невестку. — Как ты?

В правом уголке ее приоткрытого рта скопился пенный комок слюны. Она скрестила ноги под столом и смотрела сквозь меня.

— Госпожа Вероника еще не отошла от вчерашней процедуры, — ответил вместо нее куратор. — День или два она не сможет говорить.

— Но вчера вы сказали… — Я запнулся, осознав, что мне нечего предъявить. Он сказал, что мы встретимся, — и мы встретились.

— Вам не о чем беспокоиться, — проговорил куратор с непроницаемым лицом. Левая рука за спиной. Правая вытянута вдоль тела и немного приподнята, словно он сдерживается, чтобы не положить ее на плечо пациентки.

Вероника, как мне показалось, хотела что-то сказать: рот приоткрылся шире, кожа на остром лице натянулась.

— Я сам решу, о чем мне беспокоиться, — сказал я резко.

Возможно, излишне резко и недальновидно: я здесь на птичьих, неясных мне правах и не знаю, как мое поведение аукнется Веронике.

— Конечно, — легко согласился куратор.

— Вы не могли бы оставить нас наедине?

— Конечно, — повторил он и отошел к столу администратора. Я отметил, что его живая рука стискивает запястье руки бионической, будто шею зверька, которого лучше держать в узде.

Мне помахал Стас. Он одиноко сидел в дальнем конце зала. Я поднял руку и кивнул. Потом сосредоточился на Веронике.

Что это за процедуры такие, после которых человек похож на выброшенную на берег рыбу? В брошюрах ни слова не говорилось о том, как пациент обретает вечную жизнь (или утерянную молодость).

— Вероника, ты меня слышишь? Узнаешь меня? — Мне трудно давалось «ты», потому что передо мной сидела, по сути, незнакомая женщина, внешне и внутренне.

Она рассеянно кивнула, глядя в пустоту.

— Ты давно здесь живешь?

Кивок.

— Больше года?

Кивок.

— Тебе нужна помощь?

Она покачала головой.

— Ты здесь по своей воле?

Она замычала, как делают немые. Засмеялась?

— Не понимаю… Тебя удерживают силой?

Она завертела головой. Взгляд куратора лип ко мне, словно густая кровь.

— А эти процедуры — после них всегда так? Голос вернется? Зеленоголовый не соврал?

Что-то похожее на неполную улыбку тронуло ее бескровные губы. Улыбка меня немного успокоила.

— Когда ты сможешь говорить?

Вероника наконец посмотрела на меня, но будто из-под воды. Показала сначала один палец, пожала плечами и показала два пальца.

— День или два? Хорошо.

Я успел задать еще несколько вопросов, но не нашел за что зацепиться. Может, ей отвечать письменно? Не успел я подумать об этом, как возле столика появился куратор и увел Веронику. С виду заботливо, но мне не нравилась эта таинственная опека.

Подали завтрак.

Почему Вероника не позавтракала? У пациентов свой график и рацион? Своя столовая в стеклянной башне?

А у меня, похоже, теперь собственное расследование.

Я не чувствовал никакого детективного азарта. Лишь усталость, разбитость и тревогу за Веронику. Это меня удивило: некоторое время я винил Веронику в смерти сына. Думал о ней с ненавистью. Она оставила моего мальчика там, в горах, раненого, замерзающего. Оставила умирать. В горах каждый сам за себя. Рассчитывать не на кого. Свалился в расщелину, потерялся в снежной буре — перестал быть частью группы. Спасать или искать, скорее всего, не будут: на поиски тратятся драгоценный кислород и энергия… Я честно пытался понять (принять) этот закон, но не мог.

Я приступил к завтраку.

Переваренные до сине-зеленого желтка яйца будили жалость. Ломтики сыра подсохли по контуру. Чай горчил, по его поверхности кружила «бензиновая» пленка. К тосту с маслом и ванильному творогу я претензий не имел.

Мимо прогромыхала тележка с грязной посудой. Женщина в фартуке чиркнула по моему плечу локтем, слишком острым и твердым для столь тучного тела. Ее голова болталась из стороны в сторону черной волосяной медузой, увенчанной чепчиком цвета плесени, она раздувалась, раздувалась, раздувалась, и неизвестно, как бы закончилось это, несомненно, наваждение (лопнувшей головой?), наверняка вызванное резкостью движений и выбившимися из прически волосами, если бы официантка не скрылась из виду, буквально протаранив тележкой дверь мойки.

— Разрешите? — Ко мне подсел Стас, облаченный в спортивный костюм. — Как спалось?

Он поставил на стол ополовиненный стакан какао.

— Имел глупость читать перед сном.

— Роман все-таки бесовской?

— Судить рано.

— Ну, рано — не поздно. Разговор с невесткой вышел недолгим?

Я поведал о характере встречи. Стас внимательно выслушал, пристально глядя мне в глаза. Потом достал из поясной сумки электронный блокнот и несколько минут чиркал по экрану стилусом.

— Не проще писать на диктофон? — спросил я.

— Намного. Только не всегда корректно. Но если вы не против, я воспользуюсь этой возможностью в будущем.

— Без проблем. А что ваш бессмертный дедушка?

— Его готовят к процедуре. Или что-то вроде того. Куратор был не слишком многословен. А меня отвлекала его пиратская повязка.

— Одноглазый врач?

— Ага. Это что-то объясняет?

Я задумался на время, достаточное, чтобы выпить стакан чая.

— Вряд ли. Просто забавное совпадение. Куратор моей невестки — однорукий.

Стас вскинул брови. Записал.

— Что случилось с вашим сыном? — неожиданно спросил он, причем так, словно это было нужно исключительно мне.

Впрочем, возможно, я додумал этот вопрос — и все выложил сам.

Глава 5

С мальчишеских лет Кирилла влекло все и сразу, искусства и науки, он бросался то в живопись, то в археологию, поглощал и впитывал новое в бешеной спешке, мог прочитать книгу за ночь, боготворил симфоническую музыку, обожал океанографию, изрисовывал альбомы городами будущего, исписывал общие тетради юмористическими рассказами. Со спортом у него не складывалось — близорукость, субтильность, — но Кирилл настойчиво пробовал себя и там: полгода на секции бокса, футбольная школа, фехтование.

Альпинизмом увлекся после свадьбы. Серьезно готовился к каждой экспедиции.

Мой ледяной мальчик…

Он сорвался в расселину, но умер не сразу. Попрощался из ловушки с Вероникой. Передал мне и Люде слова любви.

Остался умирать.

Я пошел на символические похороны ради Люды. Для меня это выглядело как танцы с бубном, нелепая бессмыслица. Останки моего сына лежали в горной трещине, а я делал вид, что это не так, что кенотаф каким-то образом это отменяет.

Я попрощался с Кириллом правильно (если существует это правильно), стоя на горной тропе, которую не осилил мой сын. Мне не удалось организовать подъем его тела. Все, к кому я обращался, посчитали риски чрезмерными. Может, оно и к лучшему. Не знаю, выдержал бы я эту последнюю ледяную встречу. А Люда? Мою жену сломала смерть сына. Смотреть на нее было невыносимо. Она то начинала бормотать что-то вроде «ему там холодно, очень холодно, он замерзает», то упрашивала со слезами: «Оставь его там, не трогай, они скоро придумают, как его разбудить». Я не переубеждал. Не говорил о кристаллизовавшейся крови, которая вспорола артерии, о растрескавшихся глазных яблоках, о необратимости… Ничего не говорил. Мы переживали потерю каждый по-своему. Каждый сам за себя. Как долбаные альпинисты.

Трагедия в том, что только после смерти сына я полюбил его по-настоящему. Как он того заслуживал. Больше, чем преподавание и книги.

В смерти сына я винил и себя. Если бы я проявлял искренний интерес к его жизни, увлечениям, если бы чаще отвлекался от собственного честолюбия, быть может, ему не понадобилось бы искать что-то неуловимое во враждебных горах.

Люда себя не винила. Она просто не могла с этим жить. Наглоталась таблеток — белых как снег и, наверное, таких же холодных — и ушла к сыну.

На краю расщелины остался я один.

* * *

— Что бы вы отдали, чтобы ваш сын был с вами?

— Ничего. Это невозможно. А «обезьяньи лапки» мне не нужны.

После откровений мне, как обычно, хотелось уйти. Сбежать, если угодно. Но я сдержался.

Стас предложил прогуляться по территории. Я секунду-другую колебался: меня тянуло в номер, к роману «Водолазы», гнетущая атмосфера которого больше подходила настроению и мироощущению. Я хотел узнать, что будет дальше, хотя никакого дальше, как я подозревал, не предвиделось — только абсурдное, пустое, непостижимое, лишенное воздуха сейчас. И громоздкие фигуры в мутной воде подворотен, парков, подъездов. Следящие, медленно приближающиеся. Похожие на бесформенных существ, которых можно увидеть лишь таким искаженным способом. Слепком темноты.

Кто приближался ко мне? Каков смысл моего пребывания в этом месте?

Я оказался в пещере из притчи Платона. Не понимал, на что смотрю. Не мог повернуться и увидеть, что происходит позади меня, вне стены, моего понимания мира. Теневые изображения замерли, выжидая, и оставалось только гадать, кто отбрасывает эти тени. Остров, помолодевшая Вероника, стеклянная башня посреди леса, книга-призрак, лязгающие шаги за дверью… Что стоит за этой мешаниной? Насколько искривленную картинку я вижу, какую ее часть? Имеет ли эта картина целость и смысл? («Водолазы», например, не имели: роман состоял из почти самостоятельных глав-новелл, объединенных единственно кошмарными соглядатаями.)

Мощеная дорожка провела вдоль корпусов, вильнула к озеру, беседка справа, мангал слева, аромат влажного леса. Рядом с пирсом стояла лодочная станция. На воде скучали лодки, среди которых затесался маленький катер с именем «Мананнан» на голубом борту. Окруженное лесом, озеро отливало темным блеском, как вода в колодезной глубине. Полоску серого песка слева от пирса было трудно назвать пляжем, однако на это намекали пластиковые лежаки и сегментированные зонты. Из кирпичного строения торчали пять бетонных труб — массаж падающей водой, держите плавки крепче, — каскад широких ступеней спускался в воду.

Мы вышли на балкончик пирса, я присел на скамью, Стас облокотился на перила с полезной сигаретой во рту.

— Странное место, — сказал он, глядя на противоположный берег. — Как будто смотрю на него не с той стороны. Или мне подсунули обманку.

— Согласен. Правда, даже не знаю, что ожидал увидеть. Эльфийский сад? Нечто футуристическо-утопическое… А вы?

— Вшивую лечебницу с палатами-сотами. Сектантскую общину. Да что угодно, только не это.

— Вся надежда на башню.

— Похоже на то. — Стас докурил и разжевал фильтр. — Как вы сказали вчера? Стеклянный дворец… зооморфов?

— Фоморов.

Мы двинулись через пляж в сторону ракушки летней эстрады. Влажный песок неприятно проваливался, словно я наступал на морды зарывшихся в него существ — и те, почувствовав давление, тут же распахивали беззубые пасти. Раз и два мне казалось, что песок уже не отпустит мой ботинок. Я испытал облегчение, оказавшись на траве, хоть она и умудрялась влажно щекотать лодыжки. Сосновые шишки не хрустели, если на них наступить, а гадко расползались и чавкали. Лишь на камнях дорожки я почувствовал себя в относительной безопасности и оглянулся.

Серые клубы тумана наползали на озеро со стороны леса на другом берегу, будто тент, которым укрывают огромный бассейн. На воде, посреди озера, стоял человек. Или не человек. С такого расстояния трудно было оценить размеры несуразной фигуры. Единственное объяснение, которое пришло в голову, — кто-то установил на плот чучело, сделанное из старого водолазного костюма. Перемазанное чем-то черным, возможно, озерным илом, чучело раскинуло руки, будто распятое на кресте. Но почему я не видел его раньше, с пирса? Откуда оно приплыло?

Я повернул голову к Стасу, чтобы спросить, видит ли он то же, что и я, но, как только потерял чучело из виду, усомнился в его реальности.

Может быть, у меня началась деменция?

Я снова посмотрел на озеро.

Водолаз по-прежнему был там.

Только немного ближе.

Он держал на руках неподвижное тело, чем напоминал скульптуру «Непокоренный человек». Я сразу понял, кого держит великан: в его руках тело казалось детским, но это было не так.

Водолаз протягивал мне тело сына.

Я отвернулся и поспешил за Стасом. И не оборачивался, пока не догнал его у танцевальной площадки.

Видение исчезло. Темное пятнышко на фоне такой же темной, еще не проснувшейся воды могло быть плотом, а могло и не быть.

— Что там? — спросил Стас, заметив, куда я смотрю.

— Ничего.

Оставалось надеяться, что так и есть.

Но что это было такое?

Логичных решений я не находил. То, что я видел, было невозможно — какая, к чертям, логика. Как применить рационализм к тому, что не имеет права на существование?

— Пойдемте, — сказал я.

Башня из темного стекла просто торчала посреди леса, будто заброшка, к которой заросли пути-подходы. Ветви дубов и сосен касались, царапая или оглаживая, зеркальных панелей. Высоко голосил невидимый дрозд.

Мы обошли башню по периметру, и наши зеркальные двойники глазели на нас, перетекая через ребра исполинской многогранной колонны.

— Жаль, не прихватили с собой хоббита, — сказал Стас, когда стало понятно, что мы зашли на второй круг, а дверь так и не нашли.

Я прикинул площадь сечения башни. Упростил многоугольник до окружности, взял радиус на глазок, пи-эр-квадрат… выходило сто пятьдесят — двести квадратных метров.

Стас наугад поводил по гладкой панели ключом-картой от номера, но по выражению его лица было видно, что он ни на что не рассчитывает.

— В гости нас, похоже, не позовут, — сказал я.

— Если только у вас нет лишнего состояния.

— О каких цифрах речь?

— Ничего официального. Только слухи. Но сколько бы вы отдали за вечную жизнь?

Я часто думал об этом в последнее время.

Как воспринимать неизбежность смерти — с ужасом, сожалением, безразличием или облегчением? Я верил, что смерть — конец всему, и не боялся исчезновения. Абсолютное небытие — то, что каждый из нас всецело заслужил. Не вижу в этом трагедии, зла, скорее благо: вечная жизнь привела бы к невыносимой скуке, боли, отсутствию новизны.

В моей жизни было много хорошего: любовь, отцовство, дружба (или ее иллюзия, неважно), книги, беседы, прогулки, путешествия, вкусная еда, фильмы, музыка, архитектура, философия… Смерть жены и сына украла мнимую осмысленность жизни, способность радоваться мелочам, так что моя смерть заберет разве что обыденные потребности. Смерть принесет облегчение. Мир останется без старика, которого я вижу в зеркале по утрам, мир не заметит этого, а когда-нибудь исчезнет и сам мир.

Поэтому страх смерти — это не про меня. Мышиная возня скоро прекратится, а мои скромные достижения — ворох статей и научных работ — канут в Лету. Даже от великих произведений искусства не останется и следа памяти, когда погаснет или взорвется солнце. Голодный вакуум проглотит останки планеты и воспоминания о человеческой истории. Останется лишь космическая пыль. Бессмертия не существует, как ни крути.

Возможно, все, что у меня осталось, — это слабый интерес: что дальше? И обычное для человека желание копаться в прошлом, надежда выковырять из его складок хоть немного крошек былого счастья. Меня кое-что волновало, только и всего. Например, перспектива разговоров с невесткой о погибшем сыне. Или желание понять, что чувствуют люди (даже заблуждаясь), собравшиеся пережить не одно поколение обычных смертных. Такие вот движущие стимулы.

Но сколько бы вы отдали за вечную жизнь?

— Сколько угодно, — ответил я, понимая, что Стас обобщает: умирать не хочет никто. — Все, что у меня есть.

«Я не хочу жить вечно, я просто не хочу умирать». Кто это сказал? Какой-нибудь Вуди Аллен, фильмы которого обожала Люда и который так и не дождался урожая молодильных яблок.

Темные панели были сухие и едва теплые. Мои пальцы нащупали узор из царапин, рука поднялась выше, исследуя. Царапины оказались короткими бороздками, нанизанными на вертикальную прямую канавку, идущую вдоль ребра панели.

Я отнял руку, надел очки и приблизил лицо к дымчатому стеклу.

— Нашли замочную скважину? — спросил Стас. — Отзываем Бильбо Бэггинса?

— Огамическое письмо, — сказал я. — Тайнопись кельтов.

— Уверены?

— Да.

— И что здесь написано?

— Вы меня переоцениваете.

— Жаль. Хотя вряд ли это инструкция «Как попасть внутрь».

— Вряд ли, — согласился я.

Но в голове уже знакомо скрежетало и крутилось. Кельты. Кельты, которые не давали мне покоя весь вчерашний день. Стеклянная «загробная» башня. И наконец, фоморы, темные сиды…

Сверхъестественные существа, колдуны, обитающие одновременно в двух мирах. В нашем и потустороннем. Часть тела здесь, часть — там. Отсюда ущербные одноглазые, однорукие, одноногие формы. Большинство фоморов смотрелись безобразно и омерзительно, но были и вполне красивые по человеческим меркам создания.

Однорукий куратор.

Одноглазый куратор.

Явившиеся из-под холма.

— Выглядите так, будто пора собрать всех в одной комнате и вывести убийцу на чистую воду. — Стас пристально смотрел на меня.

Я пождал губы и покачал головой.

— Ерунда в голову лезет.

Мы недолго покрутились у башни, углубились недалеко в лес, вышли на тропу со стендом «Пешие маршруты», а после вернулись к «санаторным» корпусам. Стас предложил погонять шары на бильярде, я сослался на ноющие колени и поднялся на свой этаж.

Одиночество глубоко въедается в повседневность. Становится привычкой, которая симбиотизирует с другими привычками. Алкоголем. Коллекционированием. Чтением.

Я заперся в номере (судя по влажным улиточным следам на плитке, кто-то был здесь в мое отсутствие) и погрузился в «Водолазов».

Тени сознания пришли в движение, но я не тешил себя надеждой понять этот танец.

Глава 6

Инфернальные водолазы рыскали по наслоению миров в поисках «утопающих» — удушенных кошмаром обыденности героев. Но не для того, чтобы поднять на поверхность, спасти, а чтобы окончательно утащить на потустороннюю глубину.

Роман «Водолазы» работал по схожему принципу: повествование хватало за волосы и тянуло на дно.

Гипнотическая, беспросветная вещь, из которой нельзя всплывать слишком быстро: вспенится кровь, взорвутся кровеносные сосуды. Шикарная вещь. И это несмотря на сумбур в композиции, неряшливость стиля, оборванность разрозненных глав, длинные и путаные диалоги о бессмысленном (критики определили бы это произведение как бульварное чтиво). Или как раз благодаря всему этому.

«— Вы слышали о Павлове?

— О том, который с собаками?

— Нет. О полярнике, маринисте. Адаме Адамовиче.

— Не слышал. А что?

— Его унес красный айсберг…»

Герои «Водолазов» — люди творческих профессий, советский средний класс. Они строили карьеры, но не думали о будущем. Страдали от одиночества, даже те, у кого были отношения или семья. Казались потерянными среди абзацев, страниц, глав. Их угловатые тела плохо стыковались с телами других героев. Разъедаемые сомнениями, они слышали только себя. Не могли объяснить, а уж тем более починить расползающуюся на нитки ткань реальности. Чтобы продлить агонию жизни, совершали разные подлости, меньшее из которых — предательство.

Александр Гук не пугал в лоб. В своей прозе он скорее умалчивал о страшном. Недоговаривал о чудовищном. Отводил взгляд от омерзительного. «Водолазы» анатомировали страх, разбрасывая между строк окровавленные куски, расплескивая телесные жидкости. Гук ходил по грани дозволенного (как чувством меры, так и советской властью), в том числе — в пессимистическом взгляде на советскую действительность.

В некоторых главах-новеллах вроде как намечалась детективная интрига, которая в итоге не работала. Действие вяло текло в никуда, давались «крючки», громоздились загадки, сверху наваливались догадки, и вдруг сюжет переключался на совершенно иное, а куча загадок-догадок оказывалась погребенной под рухнувшей глыбой кошмара.

В какой-то момент необъяснимое, невозможное формировало пространство удушливого смысла, в котором существовали пластиковые младенцы, маскароны на ночных фасадах панельных многоэтажек, телефонные будки, увитые, точно гирляндами, пульсирующей рыбьей требухой. И тогда текст начинал пестреть эмблематическими образами ада, наложенного на мир живых подобно мутной кальке. Но сильнее пугали изначальные мелкие странности, искаженные детали ежедневного бытия, которые складывались в узор безумия и разложения. Разглядывание этого узора лишало всяких надежд, вязко обволакивало ощущением безысходности.

Я не смог убедить себя, что Гук хотел показать тягучую атмосферу советского времени. Нет. Единственной целью автора было обезводить разум читателя, высосать через вампирский хоботок все мысли, кроме мыслей о смерти.

По одной из версий, которую я откопал, разыскивая роман Гука, водолазы были пришельцами, путешествующим в потоках времени. Но сейчас мне пришло в голову, что водолазы могли быть демонами загробного мира, теми самыми фоморами. А сам роман «Водолазы» — адаптацией кельтской «Книги мертвых», существующей до этого лишь в устной форме. Дикая мысль, но вполне в духе книги.

Перед глазами начало плыть, словно на страницы прокрался типографский брак — размытый шрифт, — я не мог разобрать и слова. Я заснул, книга свалилась на пол, и я проснулся.

Сидел в кресле, пытаясь осознать и зафиксировать себя в комнате, этой реальности. Правая рука, которая лежала на широком подлокотнике, затекла, я пошевелил пальцами и ощутил покалывание. Наклонился и поднял журнал.

Из-за онемения показалось, что пальцы утопают в обложке, как в иле. Я размял кисть и открыл книгу, чтобы найти место, на котором остановился.

Книга будто побывала в воде: буквы расползлись, точно акварельные, страницы покрывала черная паутина текста.

Я поправил покосившиеся очки, проморгался, помассировал глаза — и паутина распалась на слова.

«Он сидел перед зеркалом и правил себя осколками пальцев и зубов. Дикие глаза улыбались проступающим изменениям. Никакой маскировки. Никаких сомнений.

Вывернуть наизнанку.

Иногда он говорил сам с собой.

Иногда кричал. Крик отгонял двуногих хищников.

Его путь лежал вдалеке от начального замысла разума, вдоль черного берега, и единственным страхом был страх уснуть. Он боялся закрыть глаза и упасть в разноцветные сны прошлого, кислоту иллюзий, которая растворит его истинную сущность.

Безумие не таило терзаний выбора. Оно просто вело.

В маслянистой воде он видел свое отражение — прекрасное создание без рук и лица, с ядовито-желтым глазом, кровоточащим слезами счастья. На другой стороне пруда змеилось нечто серое и длинное, но теперь он знал, что это.

Его тень».

Я оторвался от книги.

За окнами стемнело, и я включил свет.

Осталась последняя глава — последняя глава первой половины романа, опубликованной в октябрьском выпуске 1959 года «Литературной жизни». Думать о том, что на этом все закончится, что мне никогда не взять в руки ноябрьский номер с окончанием «Водолазов», было невыносимо, и я вернулся к чтению.

Прислушивался к книге, как к скрипящим половицам. За этими звуками могло скрываться что угодно.

«Автобус дребезжал и грелся, точно консервная банка над углями. Консервная банка с колорадскими жуками.

Воздух в салоне сделался тяжелым и спертым. Слева через проход в скупом просвете между телами мелькнуло ошарашенное лицо девушки. По спинке моего кресла шарила жаркая старческая рука, ее хозяйка почти легла на меня своим мягким, изменчивым телом.

— Осторожно, — попросил я, но мой робкий голос потонул в шуме толкотни.

— Да не напирайте! — сама попросила кого-то женщина, чья рука терлась о мою шею. — У меня бедро больное! Ну что вы!

Я скосил глаза и увидел палку-клюку. Женщину бросило потоком на мой чемодан, она пыталась отстраниться, но не могла. Из сморщенного рта вытекла струйка зеленоватой воды. Вокруг кряхтели и жаловались — слабые голоса, раздраженные голоса. Голоса квадратные и шершавые, которые не могли никуда укатиться и потому скапливались в салоне.

— Этого надо было назад посадить. Все равно до санатория едут.

— Кого?

— Да вот молодой человек с чемоданом.

— Ох, доехать бы…

В ушах застревали названия остановок “Дачная”, “Полигон”, “Приозерная”, которые выкрикивала кондуктор: “Кто еще до Приозерной?”, “Полигон скоро! Кто не рассчитался?” Кондуктор пыталась своим широким, коротким телом пробить себе проход в людской массе, но застряла в районе средних дверей.

По гулким тяжелым шагам и шипению воздуха я понял, что в автобус вошел один из тех, кого вижу только я. Круглоголовый.

Не выдержал — обернулся. В дальнем конце автобуса, над головами раздраженных пассажиров, высился металлический шлем, напоминающий часть рыцарского доспеха. Шлем имел три суженных иллюминатора, забранных решетками, и крепился к резиновому нагруднику.

Я отвернулся, не желая смотреть в затхлые глубины иллюминаторов.

Мой план рухнул. От них не сбежать…

Автобус остановился на загородной остановке и наконец выпустил, а не впустил. Я косился в окно. Вышло четыре человека. Негусто, но давление на чемодан исчезло.

На “Полигоне” схлынули некоторые стоячие пассажиры, на “Дачной” — остальные. Салон опустел, но я сидел, словно меня продолжали сжимать в тисках. Боялся взглянуть через плечо. Чем чаще я оборачиваюсь, тем ближе они подбираются.

Автобус останавливался в поселках, но зашло лишь несколько человек. Из разговора двух женщин я узнал, что они работают в санатории. Автобус свернул перед указателем “Мохабинское озеро”. У развилки стоял пост ДПС.

В распахнутые окна проник запах соснового леса.

Когда остановились, я первым выскочил из автобуса и, протиснувшись с чемоданом в зазор откатных ворот, двинулся к главному корпусу. Разболтанные колеса чемодана стучали по тротуарной плитке.

Я задержался у крыльца, задрал голову. Сквозь еловые лапы сияло чистое голубое небо. Знакомо и тяжело тянулась между корпусами галерея — серая, многоногая, вся в окнах. Высился двенадцатиэтажный монумент второго корпуса — тоже серый, правда, с орнаментом на глухом фасаде.

Я поднял чемодан по широким ступеням, увидел отражение в остекленной двери — медузы не плавают в воздухе! — и все-таки оглянулся…»

Дочитал главу — книгу — и почувствовал себя несчастным. Разбитым. Погребенным под слоем грунта. Стал задыхаться и поспешно открыл форзац.

«Раковскому на крепкую память от псевдоавтора романа.

Душевного здоровья и творческой силы!

А. Гук (извечный поклонник вашего “Голоса”)

01.01.1960».

Подпись Гука больше походила на раздавленного жука.

Я начал читать роман сначала, и воздух хлынул в мои скомканные легкие. Перечитывая первую половину «Водолазов», чувствовал облегчение, но, как только перевернул последнюю страницу, оно ушло.

В номере дурно пахло. Я с удивлением и брезгливостью понял, что вонь источает мое немощное тело.

Сколько времени я провел за книгой? Сколько дней?

Я с трудом поднялся из кресла и прошел в прихожую. Грязная посуда на кухонной тележке и на полу — я хотя бы питался, хоть и не помнил этого. Ладно. Хорошо. Но как…

Как мне достать продолжение романа?

Мир «Водолазов» был гораздо реальнее, цельнее, интереснее, чем скучная действительность, окружающая меня последние десять лет. Да, она попыталась встрепенуться: смотри, старик, остров, путешествие, тайны жизни и смерти, — но кто купится на эти древние сказки?

Реален только страх. Страх чужого присутствия. Страх преследования. Страх посмертного бытия, наполненного непостижимыми трансформациями.

Я не смог заставить себя принять душ, лишь бросил в лицо несколько горстей воды и вышел на балкон.

У кромки озера и в воде стояли водолазы. Резиновые тела, медные головы. Скопление фигур.

Я вернулся в комнату и принялся ходить от стены к стене. Думал над тем, что должен уплыть, вернуться на материк, к цивилизации, которая придумала библиотеки, вернуться и продолжить поиски заключительной части «Водолазов».

Библиотеки. Архивы. Частные коллекции. Черные книжные рынки… они еще существуют?

Мой взгляд упал на лист электронной бумаги с распорядком дня и правилами пребывания в центре. Я взял памятку со стола, пробежался глазами по английскому тексту, выбрал русский язык.

Переводчик меня удивил: перевел «prohibitions» не как «запреты», а как «гейсы». В древней Ирландии гейсы — запреты-табу — накладывались потусторонними силами. Нарушение гейса означало позор и, скорее всего, смерть. По одной из легенд, даже сам непобедимый Кухулин погиб после того, как нарушил гейс: не есть собачьего мяса.

Гейсы научно-клинического центра «Луна» запрещали:

• рассказывать о процедурах;

• следовать за тремя кураторами в красном;

• вмешиваться в спор между сотрудниками;

• обращаться к друидам;

• рыть подземные туннели;

• кормить крокодилов;

• покидать номер ночью;

• неподобающе использовать инфраструктуру…

«Инфраструктура, — ухватился я. — В центре должна быть библиотека!»

Смахнул электронную страницу в сторону и подтвердил свою догадку. Для организации досуга имелись кинозал, летний амфитеатр, бильярд, настольный теннис, шахматы, баскетбольная площадка, библиотека…

Я выскочил из номера, едва не прищемив дверью пальцы.

Коридор был словно наполнен тусклым туманом, который опускался с потолка, от грязных вентиляционных решеток. В сером полумраке (моргала лишь лампа у лестницы) по полу змеился толстый кабель или шланг.

Я на секунду оторопел, не понимая, что в этом ужасного. Наклонился, уперев вспотевшие ладони в колени.

Резиновую кишку облепили мелкие ракушки, слизистые комки, крупицы песка, нити водорослей, грибы с похожими на медуз шляпками. Гибкая резиновая трубка, на которую я смотрел, была не чем иным, как водолазным шлангом. Куски шланга соединялись латунными вставками.

Мне послышалось сухое щелканье бильярдных шаров. Потом — бряцанье свинцовых подметок.

Я двинулся к лестнице. Мне пришлось переступать шланг, и каждый раз он напрягался, словно по нему пробегала вода. Или что-то еще, более плотное и вязкое.

Мне хотелось, чтобы лестничная площадка была ближе, чем то расстояние, которое нас разделяло и, казалось, не сокращалось. Я постоянно смотрел под ноги — следил за шлангом.

На пол легла тень.

Я вскинул голову и обомлел. В груди сперло дыхание.

Нечто.

На стене.

Неправильное, чудовищное.

Я смотрел на гигантскую, в человеческий рост, лягушку, распяленную на стене, будто это был лабораторный стол. Мышцы лягушки сокращались и расслаблялись, конечности двигались с угрозой. А потом лягушка стала меняться. Перетекать из одной формы в другую, делиться на части и объединяться, расползаться и собираться. То это был клубок белых змей. То глаз без тела. Секунду назад — раздутая, бесформенная масса. Потом — вросшее в стену щупальце. Осколки драконьего черепа, которые пытались срастись. Кровоточащий срез. Пористая гримаса боли. Лицо девушки, покрытое перьями. Невозможные узлы из посиневших рук и ног. Тонкие пласты красного мяса. Шевелящиеся. Вращающиеся. Перпендикулярные. Параллельные. Любые. Что-то внутри стены. Что-то снаружи. И вдруг — нигде.

Стена опустела.

Была пуста всегда? Мои чувства свидетельствовали о том, что нет. Я видел то, что видел. Собственным чувствам я доверял, возможность видения и галлюцинации исключал. Внушение, самогипноз — ерунда!

И разумеется, я не спал.

Это событие — невероятное, абсурдное — меня очень взволновало. В висках стучала кровь.

Мир больше не поддавался объяснению. На глупые, наивные вопросы не существовало ответов. Мироустройство объяснялось разве что словом «безумие».

«А вдруг, — подумал я, — как раз это и есть истинное, оголенное бытие? А не то, на которое мы смотрим через бесчисленные оборонные фильтры сознания? Что, если сейчас я видел мир без камуфляжа, уродливое сокровенное?»

«Допустим, — легко согласился я. — И что с того? Как долго мое старое сердце выдержит это босхианство?»

Я забыл, куда шел, и поэтому вернулся в номер. Увидел журнал с водолазным шлемом на обложке и вспомнил о библиотеке. Но голова полнилась мыслями, и я забрался в кровать.

Лежал, уставившись в потолок и ощущая смрад собственного тела. Не тот ужасный запах отчаяния, что преследовал меня после гибели сына, и не ту отвратительную вонь беспомощности, что навалилась после смерти жены. Я потерял всех, кого мог. Пик драматизма давно пройден, придется довольствоваться жалкими крохами непонимания, растерянности и страха за свою никчемную жизнь.

Я закрыл глаза и путано объяснил себе все происходящее.

Разумеется, с помощью кельтов.

Глава 7

Стучали долго. Я не сразу открыл дверь: не был уверен, кто за ней. Даже после того, как услышал голос Стаса.

Но он был настойчив, взволнован и, спеша поделиться, говорил сбивчиво и туманно, а я туго соображал, отчего получился диалог под стать героям «Водолазов».

— Я нашел ход.

— Ход?

— На самом деле их три.

— Почему три?

— Уверен, что больше. Там все изрыто.

— Где?

— В лесу. Теперь понятно, почему мы тогда не смогли… Им не нужны двери!

— Погодите, не так быстро. Вы нашли какой-то лаз, так?

— Три!

— Хорошо. Три лаза. Куда они ведут?

— В башню! Куда еще? И мы с вами в этом убедимся!

— Подземные ходы?

— Да!

Мы уже были в коридоре. Я запоздало осмотрелся: ни водолазного шланга, ни распятых лягушек, ни других аномалий и превращений, излюбленного мотива мифологии и воззрений кельтов. Их божества легко меняли облик. Не только свой — могли наказать человека, превратив его в лебедя, вепря, волкодава…

— Хорошо. Значит, вы нашли сразу три подземных хода?

— Там все в кротовьих норах. Они возвращаются в башню через лес. Я следил.

— Погодите… Кто возвращается?

— Кураторы.

Я схватил Стаса за руку и остановился. Глянул ему прямо в глаза.

— Фоморы возвращаются в Сид.

— Что? Снова легенды?

— Я знаю, что здесь происходит…

Стаса не впечатлила моя уверенность. Рассеянно кивая, он потянул меня к лестнице.

— Я вас слушаю, только не будем терять время.

Пришлось рассказывать на ходу.

— Кельтское запределье, потусторонний мир, волшебные холмы — все это называется Сид. Мертвый мир где-то там, за морем. То есть здесь. Обитателей Сида называют сидами или эльфами. Фоморы — одни из них. Древние ирландцы сражались с племенем фоморов и вроде как изгнали его.

Стас оглянулся со скрытой усмешкой на лице. Я продолжил:

— Фоморы обладают сверхъестественными способностями, проще говоря, они колдуны. Они выглядят как чудовища, но могут выглядеть и как люди, только их выдает асимметрия, непропорциональность, не только лица, но и общая: один глаз, одна рука или нога. Потому что отсутствующие рука или глаз находятся в Сиде. Признаком нелюдя может быть цвет. Зеленый, красный… Какого цвета волосы у куратора твоего дедушки?

— Темно-красные.

— Это самые злобные фоморы. Они заманивают людей в свой стеклянный дворец, под холм, в безвременье.

— Для чего?

Я глубоко вздохнул.

— Они убивают пациентов, понимаешь?.. Веронику, остальных… Убивают и кладут в колдовской котел Дагды, котел подземного мира. Этот котел не только может накормить всех желающих, но и воскрешает мертвецов. И, видимо, омолаживает. Какое-то время перерожденный не может говорить, так что все сходится…

— Но зачем убивать?

— Если в котел Дагды сунуть живого, он лопнет. Диссонанс.

— А мы здесь для чего?

— Зависит от того, кто прислал приглашения. Я уже не уверен, что переписывался с Вероникой. Если все-таки с ней, то это зов о помощи. Если нет, то нас заманили на остров. Не знаю зачем. Чтобы принести в жертву. Чтобы убить и кинуть в котел…

— Но ведь, по сути, это работает. Бессмертие. Они будут жить вечно.

— Только кем станут? Как сильно их меняет загробное путешествие? Смерть отправляет душу в Сид, а котел возвращает ее обратно.

— Зачем это демонам? Фоморам?

— Кто знает. Готовят армию. Возрождают собственную расу. Питаются энергией, выделяемой при воскрешении. Банально зарабатывают.

— Вот в это я могу поверить. Остальное… на любителя, уж простите.

— На любителя сказок?

Стас промолчал. Мы спустились в холл.

— Кстати, почему Восторга? — спросил он, когда мы нырнули в предзакатный лес и миновали первые высоченные сосны. Между деревьями плыло мутноватое свечение.

— Что?

— Почему Остров Восторга? Откуда название?

Я честно об этом подумал.

— Фоморы здесь ни при чем. Видимо, маркетинговый ход тех, кому принадлежит архипелаг. Звучное название. Так бывает у писателей: название есть, а повести еще нет. Остров Восторга… А что, вполне, если покрутить. Страна блаженства в кельтских легендах часто являла свою темную сторону, выпускала чудовищ. Ведь что такое восторг? Ядреная смесь ликования и ужаса, восхищения и удивления, упоения и исступления. Эмоциональный взрыв. Вот только волны восторга проходят очень быстро, спросите у Петера Глебски из «Отеля “У погибшего альпиниста”»…

Слушал ли он меня?

Воздух стал холоднее. Стас постоянно отирал лицо, словно к коже липла паутина. Он остановился и присел у огромного дуба. Впереди, в просвете между стволами виднелся черный колосс башни в красных подтеках солнечного света.

— Слишком просто, — шепотом сказал Стас. — Почему я нашел спуски так просто?

— Возможно, вы родились ночью при свете луны. Таким людям открыты двери сидов.

Он вглядывался в переплетение толстых вздыбленных корней, и тут я увидел чернеющий среди корней лаз.

— Какое сегодня число? — спросил я.

— Тридцатое.

— Тридцатое? Сколько же я…

— Не видел вас в столовой три дня.

— Тридцатое! Господи!

— Тише, пожалуйста.

— Но это многое объясняет.

— Правда?

— Близится ночь Самайна, — понизив голос, сказал я. — Врата нижнего мира открываются, и смертные могут найти путь под холмы.

— Ясно. Ночь перед Хеллоуином. — Он постучал по карману куртки. — Я вас записываю, если что. Мы обговаривали. Не уверен, что мифология пригодится для статьи, но может углубить параллелями…

Признаюсь: меня задели тон Стаса и его неверие.

Я поднял голову и увидел высоко в ветвях перевернутого вверх тормашками водолаза. Он медленно опускался на шланге, точно гигантский паук на своей нити, следуя за ярко-белым светом глубоководного фонаря в длинной, очень длинной руке.

О спускающемся вдоль ствола водолазе я промолчал: увидит ли его Стас?

Оставил при себе и мысли о природе этих сущностей. Какими эльфами были водолазы? Светлыми или темными? Они хотели помочь или навредить? Предупреждали или расшатывали рассудок? Я склонялся к тому, что водолазы были видениями, насланными фоморами. Журнал с романом Александра Гука наполнил мой мозг картинками — и демоны извлекли их на свет, оживили кошмары, чтобы заставить меня нарушить гейсы…

— Вы считаете это глупостью? — спросил я.

— Колдовство? Отчего же… Еще вопрос, во что читатель поверит больше — в кельтских магов или четвертое измерение.

— Простите?

— Мне удалось пообщаться с некоторыми постояльцами. Они, конечно, не горели желанием трепаться: неразглашение и прочая шляпа, да и мало смыслят в науке, если это наука, а не абстракция, — но они слышат разговоры персонала… Черт, это и правда похоже на бессмертие! Не такое, как в книгах, но все-таки. Их постоянно откатывают назад, по сути, не дают «портиться». Такое бессмертие считается? Им не запрещено покидать остров между процедурами, но они не хотят рисковать, ведь по-прежнему могут умереть, попав под колеса автобуса или оказавшись в торговом центре во время пожара, и боятся шутить с вечностью. Двум смертям…

— Откатывают куда? — не выдержав, перебил я. — И при чем здесь четвертое измерение?

— Этот орешек я пока не разгрыз, даже на уровне концепции. Но картина следующая. Технологии центра позволяют манипулировать четырехмерной вселенной, которая включает в себя время как четвертое измерение. Они сдвигают пациента по временно́й шкале в прошлое, а потом выдергивают в настоящее.

— Вы говорите о времени или четвертом пространственном измерении?

— А есть разница?

— Наверняка.

— Тогда это вопрос к специалистам. Но, согласитесь, звучит правдоподобнее волшебного котла, в котором варят мертвецов.

— Спокойнее. Я над вами не смеялся.

— Я и не думаю! Но вы же сами сказали, что ваша невестка помолодела на лет двадцать.

— Да, но четырехмерное пространство… Это же абсурд, гиперкуб и прочее, мысленные упражнения, игры в аналогии…

Я запрокинул голову.

Водолаз-паук спустился так низко, что я мог разобрать за треснувшим наискосок иллюминатором забитые тиной глазницы, объеденные губы и нос, неровную дыру в щеке. Фонарь он повесил на пояс, обе руки в грязных трехпалых водолазных рукавицах тянулись к земле. К нашим макушкам.

«Четвертое измерение? — подумал я. — Серьезно?»

Логотип центра… Все-таки развертка куба? Геометрия, пространство…

— Вы готовы? — Стас пялился на лаз среди корней.

Я усмехнулся. Моя готовность распространялась на вещи и похуже ползания в эльфийских норах.

Лицо Стаса выражало нерешительность. Он выглядел так, словно впервые взглянул на себя со стороны и узрел человека, журналиста, блогера, который собирается забраться в нору, чтобы попасть в стеклянную башню. Я сомневался, что он действительно видел, как кураторы выбираются из-под корней, отряхивают халаты и идут к корпусам.

Четвертое измерение плохо стыковалось со сказками о подземном мире.

Или нет?

Стас начал наклоняться к дыре и вдруг выпрямился и застыл, будто его схватили сзади за шею. Я не сразу понял, что так и есть.

Его коснулся водолаз.

Казалось, у Стаса начался припадок. Его лицо затряслось, словно к мышечной маске подали слабый ток, глаза вспыхнули ужасом и болью. Он содрогнулся всем телом, и его вывернуло наизнанку, будто какой-нибудь пакет. Шкура и волосы вовнутрь, внутренности и позвоночник наружу. Наизнанку — и тут же обратно.

Стас вернулся с пустым, ничего не выражающим лицом насекомого.

У меня отказали ноги. Я оперся о ствол, чтобы не упасть. Колени дрожали.

Водолаз парил над человеком, как глубоководный ангел. Рука в перчатке больше не касалась головы несчастного, волос, которые побывали внутри вывернутого черепа, но изменения продолжались.

Некоторое время Стас словно вращался внутри своей кожи. А потом начал разрушаться сверху вниз. Его голова медленно сплющилась, кожа лопнула, оголив наплывы желтого жира и бугры слюнных желез. Тело дробилось со страшным хрустом, отломки костей лезли со всех сторон, словно иглы дикобраза. Я снова увидел его кишки — раздавленные, вытекающие наружу.

Болезненное любопытство заставляло меня смотреть дальше.

Кровоточащая гротескная поделка, в которую превратился Стас, поднялась в воздух — и ее скрутило в невероятный узел искалеченной плоти. Из свернутого набок носа, который еще можно было различить на сплюснутой голове, потянулись тонкие серые нити, двигающиеся, точно водоросли в воде… его волокнистый мозг?

Что бы за этим ни стояло: колдовство, многомерное пространство, проклятая книга, — это было ужасно, отвратительно.

Лес вскрикнул и огласился хлопаньем крыльев — слишком больших для известных мне птиц.

Я развернулся и заковылял прочь. Бежать я не мог.

Кто-то у меня за спиной причмокнул громадными губами. Или громадные губы сами по себе, голодная аномалия. Почудился далекий механический смех, к которому не хотелось прислушиваться.

От меня ускользал аллегорический (да и какой-либо) смысл пережитых кошмаров. Я вертел головой, убежденный, что водолазы появляются там, куда я в этот момент не смотрю. Глаза жгло. Грудь сдавило клещами.

Я выбрался на тропинку, уверенный, что сейчас остановится сердце. Поднял взгляд на серую тушу спального корпуса. В редких окнах желтым ядом плескался электрический свет. Я устремился к нему, как мотылек со сломанными крыльями.

«Они убили Стаса, — дошло до меня, — кошмары убили Стаса».

Литературное безумие стало реальным.

Меня загоняли, как скот.

Водолазы в уже привычных «трехболтовках» и резиновых рубахах. В шлемах-кастрюлях с глазницами и кожаных костюмах. В жестких суставчатых скафандрах, усеянных десятком смотровых окон. В резиновых масках с горловым мешком, наполненным воздухом. В нормобарических скафандрах. В шлемах, похожих на рыло свиньи. В деревянных бочках с отверстиями для рук. Те, кто не мог идти, планировали в воздухе.

Я отчетливо различал преследующих меня чудовищ, двигающихся с гипнотической медлительностью, но все равно приближающихся.

Умеют ли водолазы бегать? У меня не было сил это проверять.

Очутившись у крыльца главного корпуса, я поднялся по ступеням, изучил план и неверными шагами двинулся в сторону библиотеки. Дорогу перегородила парочка водолазов; в разбитых окошках иллюминаторов колыхались сгнившие лица.

Я быстро понял, куда меня направляют. Странно, но это меня успокоило. В номере ждал роман Гука, а значит — я мог сбежать от загонщиков. В мир, где прокаженные призраки в костюмах героической профессии были всего лишь литературными персонажами.

Я запер дверь на замок, подпер ее тумбочкой и прошел в комнату.

Водолаз ждал меня внутри.

Я едва не закричал, хотя видел этот костюм давным-давно. В финляндском музее.

Старик из Раахе, самый старый сохранившийся водолазный костюм, жирно блестел в свете люстры. Швы расползлись и топорщились нитками. Капюшон вздувался и опадал, подрагивали деревянные трубки.

Водолаз не двигался ровно до того момента, как я взял журнал, а затем оттеснил меня на балкон.

Я убедился, что Старик из Раахе не собирается последовать за мной на балкон, после чего уселся на пластиковый стул и раскрыл книгу. Названия глав в содержании ни о чем мне не говорили. Тем лучше. Я выбрал главу «Грот» и начал читать.

Глава 8

Грот

Безрассудство и здравый смысл. Одержимость тайной, которая может тебя убить, и инстинкт жизни. Они всегда рядом, когда ты под водой, в лучшем из миров. Они сражаются в каждом ныряльщике.

На эту двойственность, столь очевидную, если подобрать правильные слова, мое внимание обратил Савар.

Мой друг Савар.

Мы познакомились за три года до начала войны. Я увидел человека, плывущего, точно рыба. С трубкой во рту, с ластами на ногах, он так легко и сноровисто вел себя в море, что я засмотрелся с открытым ртом. Он выбрался из воды и помахал мне, незнакомцу в плавках, забывшему, зачем пришел на побережье.

Это был Савар. Молодой лейтенант флота и бесстрашный ныряльщик.

Он взял меня под свое крыло. Мы охотились на рыб, исследовали физиологию ныряния, испытывали и совершенствовали дыхательные аппараты. Нас обуревали тщеславие и страсть к морю, манили его загадки. Мы были одержимы глубиной, хотели проникнуть в ее тайны, недоступные собирателям губок и ловцам жемчуга.

Во время оккупации я и Савар работали в морской разведке. Свою деятельность маскировали подводными экспериментами. Нас удручала и сковывала зависимость ныряльщика от воздушного насоса на поверхности. Хотелось обрезать пуповину. Стать свободными под водой.

Эту свободу дало автоматическое устройство, изобретенное в Париже. Акваланг открыл нам небывалые возможности, которые заслонили ту безнадегу, что творилась в оккупированной немцами Франции.

Подводный мир тоже таил бездну опасностей, внезапных катастроф — и мы бросали им вызов, ныряя с воздушными баллонами за спиной, изогнутыми над головой трубками и заложенным в рот мундштуком. Были безрассудными и сохраняли здравомыслие, насколько могли.

После окончания оккупации война для нас не закончилась: по приказу штаба мы занялись поиском немецких мин, которые мешали судоходству и подъему затонувших судов. Поиск зловещих штуковин в мутной воде — что это, если не безрассудство, пускай и подкрепленное поставленной командованием задачей? Мы расспрашивали местных рыбаков, изучали карты и выходили в море на минных тральщиках. Малоприятное дело, хотя Савар, любитель острых ощущений, находил в нем свою прелесть. Я же не скрывал облегчения, когда нашу группу направили на юг Франции для изучения карстовой пещеры с природным фонтаном.

На поверхности источник прикидывался небольшим бирюзовым озерцом в скальном углублении. Каждый март зеркало водоема поднималось, грот наполнялся до краев и бурно фонтанировал. Это природное явление давным-давно вдохновляло поэтов и занимало головы гидрологов. Спелеологи же мечтали найти на дне подземной пещеры долину с постройками погибшей цивилизации.

Мы были полны решимости разгадать тайну весеннего разлива: откуда в озеро поступает вода? Савар был возбужден как никогда. «Скоро мы щелкнем этот орешек», — сказал он, когда мы поднялись к источнику от армейских грузовиков, наполненных костюмами, аквалангами и воздушными баллонами. Сельская ребятня окружила грузовики. Наибольший интерес у мальчишек вызвали переносные декомпрессионные камеры. Кто-то из местных назвал грот «страшным».

И вот мы стоим на плавучей пристани посреди скального озера, спокойного в апрельскую фазу своего бытия. Готовые спуститься с аквалангами под землю, чтобы покуситься на топографию пещеры. Что скрывают глубины источника? Огромный внутренний резервуар? Цепочку пустот, соединенных сифонами?

Савар привязал к пристани сигнальный конец — четырехсотфутовый[5] канат с чугунной чушкой на конце, которую мы опустили в подводный проход. Грузило достигло глубины семидесяти футов. Руже, старшина группы, нырнул, чтобы проверить, куда легла чушка, и, обнаружив ее на скальном выступе, протолкнул дальше — на глубину ста футов. Глядя на синие от холода губы вернувшегося Руже, Савар азартно потер ладони.

До войны водолазы изучили лишь часть пещеры, глубоко не продвинулись, потому что воздушный шланг опасно терся об острые выступы. Мы прочитали письменные отчеты и сразу же забыли о них. У Савара созрел план парной разведки.

Публика на известковых скалах одобрительно загудела, когда я и Савар стали облачаться в легкие скафандры. Я чувствовал холод, он исходил из наполненной водой впадины, проникал под шерстяное трико и зябко растекался под кожей. Темнело, на берегу горели бензиновые факелы, но там, куда мы собирались, всегда была ночь. Я помахал толпе и представил, что среди зрителей есть та, которая с неспокойным сердцем будет ждать моего возвращения. Савар усмехнулся, будто знал, о чем я думаю. Его, в отличие от меня, не тяготил свободный полет в амурных делах.

Руже навьючил мне на спину трехбаллонный акваланг. Я проверил пояс, на котором висели груз, нож, водонепроницаемый фонарь, запасной мини-акваланг, футляр с рулеткой, миллиметровкой и карандашом. Переживая, что балласт помешает плавучести, я надел ласты, взял в руку другой фонарь и прошлепал к спускающейся в воду лесенке. Глубиномер был у Савара. Через правое плечо мой друг перебросил кольца запасного трехсотфутового каната, который мы собирались нарастить на канат с грузилом, если понадобится. «Не если, а когда», как сказал бы Савар.

Третий канат, двадцатифутовый, связывал нас друг с другом, как цепь — половинки книппеля.

«Сигналы, — сказал стоящий рядом Руже; обветренными руками он сжимал сигнальный конец, нашу связь с надводным миром. — Повторим». К нам подошел Савар: «Один раз — натягиваешь, два — травишь, три — тащишь наши бренные душонки наверх». Руже кивнул.

Я тяжело присел, поплевал на стекло резиновой маски, сполоснул его в озере, натянул маску и прикусил мундштук. Теперь за каждым моим вдохом и выдохом будет стоять крошечный, размером с тыквенное семечко, клапан.

Савар первым ступил на лестницу и сошел в воду. Я следом. Оглянулся на Руже, мазнул взглядом по толпе, выхватив из нее подрядчика по спасательным работам и пожилого аббата. Силуэт аббата меня немного встревожил, но я заставил себя мысленно улыбнуться: «Идите домой, падре, ваши услуги не понадобятся».

Я погрузился в озеро.

И сразу стал на порядок легче. Вдохнул, прислушиваясь к слабому свисту, выдохнул — регулятор тихо зашепелявил, и стайка пузырей взвилась вверх. Я подождал, обвыкаясь в холодной воде. Выверил балласт, кувыркнулся и нырнул в темную шахту вдогонку Савару.

Перебирая руками, я проплыл мимо скальных выступов. Канат между мной и Саваром натянулся: напарнику не терпелось добраться до грузила. Если мы не справимся — на разведку пойдет следующая двойка ныряльщиков. Уверен, Савар и не допускал подобной мысли. Я ускорился, намереваясь его догнать.

Преодолевая каменистые склоны, Савар двигался вниз. Он оглянулся, увидел меня и кивнул. Мы могли общаться лишь так: кивками и жестами.

Угольное отверстие, в которое мы спускались, в неуверенном свете фонарей сужалось и расширялось, сужалось и расширялось, как при дыхании. Луч моего фонаря бескровно прошивал насквозь прозрачную известковую воду — ни окунька, ни взвешенных частиц, которые обозначили бы световую дорожку, — и расплющивался, упираясь в скалу.

Балласт тащил меня вглубь источника. Целеустремленность Савара передалась и мне — захотелось быстрее достичь дна, найти сифон и проникнуть в тайник. Но мной руководил не только азарт — подспудная тревога. Холодное дыхание грота окутывало с головы до пят, и подчас я хватался за канат, связывающий нас с поверхностью, слишком рьяно и сильно.

Теперь мы мчались вперед плечом к плечу. Замедлялись, чтобы нырнуть под выступы, нащупывали потолок и снова устремлялись вниз. Ровные участки заканчивались очередным выступом. Мы подныривали и плыли. Все дальше и дальше.

Савар неожиданно остановился. Я подплыл и увидел чушку.

Грузило отдыхало на остром уступе и казалось маленьким чугунным божеством. Чем-то неправильным, неуместным здесь. Мои мысли сделались сбивчивыми и зыбкими. Я пытался понять, что делать дальше. Зачем здесь эта чушка? Что она значит? Я глянул на Савара: он выглядел растерянным и как-то изменился. Неуловимо, совсем чуть-чуть… Я напряг всю умственную энергию, и у меня получилось. С плеча Савара исчез запасной канат. Видимо, потерялся по пути. Но почему я, плывущий все время следом, заметил это только сейчас?

Савар тоже медлил. Парил возле уступа с чушкой и мотал головой. Я осмотрелся, повел фонарем из стороны в сторону, вправо-влево, вправо-влево, вправо-влево… Вздрогнул, осознав, что просто верчу головой, а не пытаюсь оценить обстановку. Собрался с рыхлыми, как медуза, мыслями, уперся взглядом в грузило и сосредоточился на нем, как на чем-то безумно важном.

Я должен стукнуть его!

Мысль вспыхнула и погасла, но я успел протянуть руку и толкнуть чугунное божество.

Оно покатилось вниз.

Я заскользил за ним. Я забыл о Саваре. Забыл о Руже. Забыл о мире наверху.

Туннель изогнулся, и я поднырнул под острый выступ. По гладким, отполированным водой стенам скакали световые круги. Моя рука дрожала. Я разогнался, чтобы унять эту дрожь. Я был в неплохой физической форме, работа в море укрепила меня, уши научились сопротивляться давлению воды, но сейчас болели так, будто в них сунули спицы. Я замедлился, чтобы уменьшить давление.

Луч фонаря соскользнул со стены, на время сгинул в прозрачной воде, а потом ткнулся в мрачное плоское дно. Стараясь овладеть мыслями, я медленно наполнил легкие воздухом и осмотрелся.

Дно пещеры покрывали грунт и голые камни. Я покрутил фонарем, но не нашел ни стен, ни потолка. Гигантская подземная пустота… «Страшный грот»…

Черная боль раскалывала голову, но сознание немного прояснилось, и я вспомнил, что должен найти чушку. Пол заметно уходил вниз. Я поплыл, следуя его уклону, высматривая грузило среди камней.

Прислушался к своим ощущениям. Казалось, что вода не просто давит на череп, а топчет меня, как ливень, идущий со всех сторон.

И вдруг стало жутко.

Во рту появился горький привкус, и сквозь внезапный страх или благодаря ему я понял, что со мной происходит.

По всем признакам мной овладело глубинное опьянение. Его не должно быть на такой глубине, да еще столь бурного и гнетущего (обычно погружение ударяет в голову хмельным весельем), — но оно было. Азотный наркоз грозил меня погубить.

Я запаниковал. У меня возникло ощущение, что в гроте нет ничего хорошего, ни капли, это плохое место, злобная громадная пустота. Я зажмурился от головной боли.

«Я должен вернуться. Должен найти… что?.. Свод. Да, свод. Найти свод — и вернуться… Савар, друг мой, что мы здесь делаем? Как здесь оказались? Савар… ты меня слышишь? Савар!»

Только сейчас я вспомнил о Саваре.

Я рванулся вперед, но что-то потянуло меня назад, ласты заскользили по гравию. Я оглянулся. Это был канат, обвязанный вокруг моей талии. Канат, который соединял меня… с чем?

Натянутый струной канат уходил во тьму. Я пошел туда. Канат провис. Я посветил: луч фонаря выхватил какую-то аморфную фигуру, медленно бредущую в противоположную сторону.

«Это божество. Оно выросло, оно… Нет, это Савар! Соберись, ну же! Какой все-таки странный наркоз, раньше такого не было… Хватит! Сосредоточься на Саваре!»

Савар сонно взмахивал руками, словно хотел всплыть. Я подгреб, развернул его и осветил фонарем. За стеклом маски бегали красные выпученные глаза. Губы, сжимавшие мундштук, ужасно распухли и посинели. Савар учащенно дышал. Я тряхнул его за плечи. Ему было намного хуже, чем мне. Он обмяк в моих руках, клюнул головой, но тут же вскинулся, извиваясь, точно червяк. Попытался отступить. Я снова его встряхнул. На меня он не смотрел — беспокойно вращал глазами, но вырываться перестал.

Я глянул на глубиномер Савара: сто шестьдесят футов.

Надо было возвращаться. Или искать сифон? Искать или вернуться… вернуться в детство, где мама держит меня за руку. Мы на огромном шумном базаре… Нет, я один. Рука исчезла, я потерял ее и теперь не найду дорогу домой… Рука… Канат…

Я заметался по наклонному дну.

«Канат с грузилом! Боже, мы его потеряли! Без него нам не выбраться! Где же он?»

Я ухватил Савара за кисть и потянул за собой.

Через несколько шагов мы наткнулись на гладкую отвесную стену. Кажется, Савар пришел в себя. Во всяком случае, не пытался убежать, а луч его фонаря двигался за моим лучом, словно мой друг боялся потеряться.

Во мне нарастала паника. Я был уверен, что нам ни за что не найти канат со спасительной чушкой. Божество грота предало нас, как я совсем недавно предал Савара, забыв о нем.

Я пошарил по стене рукой, нащупал выступ, посветил выше и нашел другой выступ. Смогу ли я вскарабкаться по ним, как это делают альпинисты?

Воздух казался густым. Мое прерывистое дыхание было единственным звуком в мертвой тишине грота. Я брел вдоль стены и шарил фонарем по дну. Савар волочился следом, то и дело натыкаясь на меня и хватая за плечи, голову, акваланг. Я боялся, что он оборвет дыхательные трубки. Но в то же время был рад тому, что он рядом.

«Куда мы идем?» Я почувствовал слабое течение и испугался. Течение могло отнести нас от грузила еще дальше — и тогда мы пропали. «Надо найти чушку! Надо найти чушку!» Чтобы не потерять эту мысль, приходилось напрягать остатки умственных сил.

И тут я увидел что-то. Бросился к нему, панически боясь обмануться. Я бы не выдержал, если бы…

Но я не ошибся! Уставшее божество — ржавый слиток — ждало нас среди камней. Пуповина каната, провиснув у чушки, тянулась вверх. Я вцепился в сигнальный конец. Потом подумал, что этого мало, что надо сделать все возможное, чтобы больше его не терять. Я выкрутил нож, отрезал чушку и привязал веревку к поясу. Если бы я этого не сделал, то не писал бы сейчас эти строки.

Прошла тысяча лет, прежде чем я сообразил, что надо подать сигнал. Но сколько раз дергать, чтобы Руже нас поднял? Три или шесть? На секунду я растерялся, а потом рванул канат. Раз… два… три… Досчитать до трех в моем состоянии было не самой простой задачей. Еще сложнее было ждать: дойдет ли условленный сигнал до Руже? Почувствует ли старшина мой зов, мой крик о помощи? Веревка могла лечь петлей на выступ и…

Канат пошел вверх, и я отдернул от него руку: показалась, что сжимаю гадкую длинную змею. Хорошо, что в руке не было ножа.

Мы поднимались. Савар болтался подо мной. Я стал подтягивать его за веревку. Глубинное опьянение почти доконало Савара. Он отцепил запасной акваланг и швырнул его во мрак. Затем выбросил глубиномер. Принялся лихорадочно размахивать руками.

Внезапно что-то ударило меня в плечо. Сверху сыпались обломки известняка. Сильное течение поволокло меня в сторону, я выставил перед собой согнутые в коленях ноги — и почти сразу врезался ластами в скалу.

Злобный вихрь воды рывком сорвал меня вниз, подхватил и потянул дальше. Свет фонаря бился о бугристые стенки туннеля. Я пытался притормозить ногами и руками. Я смутно понимал, что нас с Саваром засосало в расщелину. Мы нашли сифон. Точнее, он нашел нас.

И собирался уничтожить.

Эта мысль громыхнула в моем отуманенном сознании как угроза. Меня охватил отчаянный страх. Наверное, я закричал, потому что мундштук выскочил изо рта. Я глотнул холодной воды, задохнулся, но бессознательно успел перекрыть горло мускульным усилием. Нащупал мундштук и вставил его в рот. Судорожно задышал.

Течение и Савар тянули меня вглубь расщелины. Вокруг бурлила вода.

Канат давно не тащил нас наверх. Видимо, Руже принял рывки троса за новый сигнал. Или я, оглушенный приступом глубинного опьянения и близостью разгадки, действительно просигналил ему травить?

Я одурел от страха и воздействия глубины. «Савар, ты меня погубишь! Отпусти меня, отпусти! Я не хочу умирать! Зачем ты тащишь меня в смерть? Ты ее друг? Ее посланник?.. Отпусти! Савар, ты мертв, а я еще нет! Я не хочу… не дамся…»

Я положил ладонь на рукоятку ножа и стал вывинчивать его из футляра. «Я избавлюсь от тебя, Савар… Ты не утащишь меня… Я должен спастись… Пойми, должен…»

Я понял, что, будто постороннего, убеждаю себя в неизбежности страшного решения: отрезать канат, которым был связан с Саваром. Застилающий рассудок туман разорвался, и я увидел в своей руке нож. Но все еще не знал, что с ним делать.

«Мы умираем, Савар… Мы все мертвы…»

Безрассудство и здравый смысл, заглушенный глубинным опьянением.

Я примерил нож к тросу. Рядом со мной двигался другой человек — еще один я, он скалился и демонстрировал, как режут веревку. Я зажмурился, и вихрь видений пронесся перед моим внутренним взором.

Это было в конце войны. Группа заканчивала серию опытных погружений на большую глубину, писала детальные отчеты. Мы хотели узнать, как глубоко можем проникнуть в автономном снаряжении.

Я скользил вдоль троса, спущенного в воду с борта разведывательного судна. Через какое-то время почувствовал хмельную беспечность, в ушах загудело. Когда голова уже кружилась так, что перед глазами плыла узорчатая темнота, я сделал отметку на тросе, сбросил балласт и стал возвращаться. Дальше — ничего не помню.

Савар дежурил на поверхности, в полном снаряжении, чутко сжимая в руках сигнальный конец. Он немедленно нырнул, когда от меня перестали поступать сигналы. Столкнулся со мной на отметке двадцати футов, где я должен был сделать первую остановку, чтобы обмануть кессонную болезнь. И поднял наверх. Я был без сознания и не дышал. Савар бился за мою жизнь и победил. Меня тут же поместили в декомпрессионную камеру.

«Мой друг Савар…»

Я открыл глаза. Второй я исчез. Но мой кулак по-прежнему стискивал приставленный к канату нож.

Я поднял нож и полоснул себя по большому пальцу левой руки. Рассек до кости, но почти ничего не почувствовал. Фонарь болтался на кистевом ремне, и я увидел, как течение превратило кровь в красный дымок, унесло прочь.

«Где я?»

Я по-прежнему плохо соображал — как человек низких умственных способностей. Ступни замерзли, и шумно было в голове, и вода просачивалась в порванный скафандр, и стучали о камень баллоны, и не предвиделось конца всем испытаниям и неудачам.

Ноги Савара болтались практически перед моим лицом. Савар двигался слишком безвольно. Как большая тряпичная кукла во власти неугомонной воды. Я молил, чтобы он был в сознании.

Течение ослабло и без прежнего упорства вынесло меня вслед за Саваром к изгибу — дальше сифон поднимался вверх.

Надо было понять, что с Саваром. Снедаемый острой тревогой, я ухватился за его безвольный ласт, рука соскользнула, тогда я ринулся и схватил его за ногу. Мы поднимались по расщелине. Я вскарабкался по бесчувственному телу Савара и обмер.

Колеблющийся луч света отразился от распахнутых, неподвижных, стеклянных глаз. Я с ужасом обнаружил, что во рту Савара нет мундштука. Рот был открыт, будто от удивления.

Я поискал взглядом мундштук. Вырванный глубинным опьянением, он должен был болтаться на груди Савара. Но его не было. Краем сознания я понимал, что все бесполезно: Савар захлебнулся, и мне не заставить его сжать зубы на мундштуке и снова начать дышать.

Мундштук был в правой руке Савара. Он вытащил его сам. Возможно, хотел принести в дар: «О Грот, прими это скромное подношение…» Проклятая пещера и ее наркотические чары!

Я выковырял мундштук из задубевших пальцев, сунул его в открытый рот Савара, подцепил пальцами подбородок и потянул его вверх. Я не знал, что еще сделать. Голова Савара откинулась назад.

Я обхватил Савара ногами, чтобы освободить другую руку. Фонарь болтался на ремешке и светил куда попало, только не на лицо моего друга. Признаться, меня это устраивало. Я вслепую положил руку на затылок Савара и снова потянул его нижнюю челюсть вверх, чтобы она зажала мундштук.

«Ну же, дыши, дыши… Выдохни эти чертовы пузыри…»

Савар не дышал.

Я выронил мундштук, ухватился за канат, намереваясь дать сигнал Руже. Хотя уже сомневался в его существовании, как и в существовании всего надводного мира — он был фантастическим видением, рожденным отравленным глубиной мозгом.

Но тут голова моя стала легкой, а мысли — стройными. Я снова обрел способность ясно соображать: опьянение необъяснимо исчезло. Темнота вокруг наполнилась сумеречным отливом.

Савар не…

Полное осознание того, что мой друг больше не дышит, что я сжимаю его неподвижное тело, хлынуло в мое сердце, в мои легкие. Я прикусил мундштук так сильно, что заломило зубы. Я силился не закричать, когда давление воды неожиданно исчезло: моя голова будто пробила тонкую пленку — и оказалась в пустоте.

По стеклу маски стекала вода. Надо мной больше не было толщи воды. Фонарь осветил глинистый свод пещеры.

Я выбрался на берег и вытащил Савара из воды. Снял свою маску, выплюнул мундштук: в пещере был воздух. Я стянул с Савара маску и акваланг.

Мой друг был мертв. Я знал это еще в туннеле, но час или два пытался его воскресить. Безуспешно. Грот лишил жизни человека, который столько лет делил со мной увлечение морем, учил и помогал, а однажды спас мне жизнь. Я не мог простить себя за то, что не помог Савару.

Я расплакался, сидя на скользком берегу рядом с телом друга.

Я больше ничего не хотел. Не хотел думать о себе. Мечтал, чтобы вернулось глубинное опьянение и выскребло меня до беспамятства.

Воздух горчил и казался затхлым, мертвым, испорченным. Я сунул в рот мундштук: не хотел дышать этой гадостью — в закрытых гротах, где мне довелось побывать до этого, воздух был чистым, природным.

Я поставил два своих фонаря так, чтобы они, перекрещиваясь, освещали грот. Затем перерезал веревку между мной и Саваром. Теперь нас связывало только то, что нельзя было разделить ножом. Я отцепил от пояса Савара его запасной фонарь, посветил в воду, в отверстие сифона, через которое попал в тайник, и пошел вдоль длинного берега.

Стены пещеры были облеплены морскими пауками на тонких ножках — гадко-белесыми, неподвижными. Берег свернул направо и расширился.

У меня болели плечи и колени. Кружилась голова и подташнивало. Но остановился я по другой причине.

Я переложил фонарь в левую руку и выкрутил из футляра нож.

В глубине грота лежал огромный мертвец. Он лежал на боку, одна нога вытянута, другая подогнута — с неестественно вывернутой ступней в громоздком башмаке из тусклого позеленевшего металла. Мертвец был одет в серебристый, с виду эластичный костюм с воротом. Я не видел его рук и лица: он лежал ко мне спиной, на которой крепилась батарея из трех матовых темно-синих шаров, один над одним вдоль позвоночника; из среднего шара торчал огрызок трубки.

Здоровенный мертвец невольно напомнил мне водолаза в рубахе и тяжелых свинцовых сапожищах. Не хватало разве что медного колпака: шлема на лысой бугристой голове не было. И круглые дыхательные баллоны — если темные шары были дыхательными баллонами — плохо вязались с образом водолаза, дыхание которого зависит от работы помпы на берегу или на баркасе.

Я говорю «огромный» и «здоровенный», но здесь нужна ясность. Мертвый «водолаз» был крупнее обычного человека самое меньшее в два раза. Он не мог быть человеком. Выходит, он был пришельцем. Пришельцем в том смысле слова, которое теперь в него вкладывают. Пришельцем с другой планеты. Или из параллельного измерения.

Я обошел мертвого «водолаза» со стороны ног и посветил ему в лицо.

Можно только гадать, каким оно было при жизни «водолаза», до того, как с ним что-то произошло. Не знаю что, но, кажется, подумал тогда о «подводном взрыве». Взрывная волна проникает сквозь костюм в тело ныряльщика, распространяется в тканях с той же скоростью, что и в воде, и поднимается к голове, наиболее уязвимой в шлеме. Внутри шлема взрывная волна не встречает сопротивления, здесь нет контрдавления. Поверьте, я видел подобное во время работы на минном тральщике.

Серебристые осколки вокруг огромной головы с волокнистым, будто раздавленным серым лицом могли быть осколками шлема.

Сколько времени пролежал мертвый «водолаз» в этой изолированной камере? Если долго, очень долго, то почему не разложился, не превратился в скелет?

Я снова зашел мертвецу за спину. Отчасти — чтобы не видеть месива его лица. Но не только: я хотел рассмотреть «баллоны».

Верхний шар перечеркивала трещина. Ее углубленные извивы выглядели неприятно, как и любой дефект на аппарате, от которого зависит жизнь. Пускай даже жизнь пришельца.

Пришелец из другого времени или измерения.

Чем дольше я думал об этом впоследствии, тем чаще разыгравшееся воображение рисовало следующую картину. Огромный «водолаз» погружается сквозь бесчисленные слои параллельных миров, все глубже и глубже, и вдруг — несчастный случай: неисправность оборудования, ошибка самого ныряльщика, «мина»… Или он спешно всплывал, нарушив правила ступенчатой декомпрессии, и его убила «кессонка»?

При виде трещины меня кольнула мысль: «Чем объяснить наше с Саваром помутнение? Только ли глубинным опьянением?»

Мне захотелось убраться отсюда, и как можно быстрее. Я надеялся, что смогу «докричаться» через сигнальный конец до Руже. А если не получится — попробую справиться с течением в сифоне своими силами, перехватывая канат руками.

Постоянно оглядываясь на мертвого «водолаза», я вернулся к месту, где оставил Савара.

И не нашел его на берегу.

Первая мысль: Савар сполз в отверстие. Я зашел в воду по колено, но тут услышал за спиной шорох. Повернулся, ведя фонарем, и увидел Савара.

Кажется, я заскулил.

Он сидел на корточках под сводчатой стеной и смотрел на меня со сверхъестественным светом в глазах. Так блестит вода на большой глубине у самого дна, если до него добираются солнечные лучи. Широко раскрытые глаза Савара горели отраженным от смерти страшным светом.

Он не моргал.

Я не сомневался, что передо мной утопленник. Я не мог ошибиться, когда больше часа пытался запустить сердце захлебнувшегося друга.

Савар умер, но теперь сидел и смотрел на меня светящимися глазами. Он не двигался, будто чего-то ждал. Как ждут старые контактные мины, выпущенные в футляре из подводной лодки. Они ждут, пока не растворится соляная таблетка, и тогда футляр откроется — и мина поднимется вверх на тросике.

Я отшатнулся и едва не упал, когда Савар вздрогнул, опустился на четвереньки и медленно пополз ко мне. Его движения были заторможенными и ломаными. Во мне сплелись ужас и жалость: Савар был похож на краба, который лишился половины лапок. Я не хотел смотреть, как он продвигается в мою сторону, и приказал ему остановиться.

Савар замер. Покрутил головой, снова вперил в меня светящиеся мертвые глаза, через минуту-другую отвел взгляд, развернулся и пополз к стене, как существо, плохо приспособленное для движения.

Я присел, поставил фонарь перед собой и обхватил голову руками. Я не знал, что думать и что делать. Мне было страшно как никогда. От хруста, с которым Савар принялся поедать морских пауков, меня пробрал ледяной озноб. Он ел без рук — елозя лицом по стене.

Я зажал уши ладонями и долго сидел, потупившись во влажную глину. Хотел закрыть глаза, но боялся остаться слепым и глухим.

Савар жевал.

Савар высасывал.

Потом замолчал.

Потом снова захрустел.

Я открыл поясной футляр, достал карандаш и миллиметровку, на которой собирался набросать карту грота, расправил бумагу на ноге, поднял взгляд и увидел Савара.

Извиваясь всем туловищем, словно оно было широким щупальцем, Савар полз по глинистому берегу. Его запрокинутая назад голова мелко тряслась. К распухшему лицу прилипли оторванные лапки морских пауков. Левая щека раздулась, будто от икры.

Савар так разительно изменился за время, проведенное у стены, так мало в его лице осталось человеческого, что я снова заскулил.

Черный рот расползся на пол-лица — превратился в уродливое прожорливое отверстие, окруженное хитиновыми складками. Нос лежал на правой скуле, точно ненужный шматок кожи и хрящей, согнутый по багровой перетяжке. Но хуже всего были глаза. Глаза Савара болтались перед его лицом на конических ножках, поросших острыми шипами. Один глаз смотрел вверх, другой — вперед.

Савар — нелепое чудище, которым он стал, — приближался к телу огромного «водолаза».

Я выронил карандаш, но не стал его поднимать. Медленно встал. Миллиметровка тоже спланировала вниз: я наступил на нее ластом, когда двинулся к воде, оставив влажный лягушачий след.

Один фонарь я оставил на берегу. Савар был моим лучшим другом, и даже крошечная его часть, если она осталась, если она дремала на глубине, не заслуживала темноты.

А чего заслуживала память о нем?

Я пообещал себе и ему, что, если найду путь назад, если смогу вернуться к людям, ни одна живая душа не узнает от меня о гроте. Я скажу, что Савар под азотным наркозом перерезал соединяющий нас канат и я не смог его найти.

Я скажу, что любил его как брата, и буду повторять это каждый день.

В этом потаенном месте Савар найдет надежное убежище, скроется от человеческих глаз. Здесь он умрет, как и огромный «водолаз». Когда-нибудь умрет навсегда.

Что подтолкнуло меня оставить Савара в гроте и сохранить это в тайне — безрассудство или здравый смысл?

Я обернулся в последний раз, надеясь, что Савар смотрит на меня, смотрит тем, во что превратились его глаза, и в этих крабьих глазах отразится мгновение осмысленности, но этого не случилось. Савар глодал лицо огромного мертвого «водолаза».

Мне не давала покоя мысль: «Что оживило Савара, что сделало его… таким? Воздух пещеры? Смесь из баллонов пришельца?»

Я вспомнил, что тоже дышал затхлым воздухом грота, и содрогнулся. Возможно, он действует только на мертвую плоть. Возможно, меня ждет схожая участь, когда закончится мое время на земле и под водой, в лучшем из миров.

Мне девяносто пять, и я боюсь умирать. Как и любой из вас. Но по иной причине.

Я сполоснул маску и натянул ее на лицо. Зашел в воду, три раза дернул за сигнальный конец, подождал и дернул еще три раза, почувствовал слабое натяжение, снова дернул три раза, нырнул в сифон и поплыл против течения.

И над моими ластами, за зеркалом подземного озера, на поверхности которого лопались мои пузыри, в глубине не нанесенной ни на одну карту пещеры, в небытии остался мой друг Савар…

Глава 9

Глава закончилась.

Шелест деревьев так сильно походил на шепот, что я оторвался от книги. Сделать это оказалось трудной задачей: книга была бездонной глубиной, куда опускался мой свинцовый взгляд, утягивая за собой разум и тело. Огромным усилием я поднял этот груз на поверхность, протащил по плиточному полу балкона и бросил в озеро. Мой взгляд несколько раз отскочил от поверхности темной воды, взмыл вверх, к лесу, и я увидел великана, который превышал ростом самую высокую сосну.

Великан был частью неба, выступал из него, подобно потолочной лепнине из зернистого многолетнего льда.

— Почему не гигантский водолаз? — Я хихикнул, даже не пытаясь понять логику безумия.

Ледяной великан смотрел на меня округлым циклопическим глазом и силился что-то сказать. Из его рта вылетали только обрывки звуков. Я терпеливо ждал.

— Ты меня слышишь? — сорвалось с кристаллических губ шириной с облако.

Голос не был человеческим, больше всего он напоминал искаженные звуки леса, скрип сухих стволов, шелест листьев, крики птиц, в которых чудились слова.

— Теперь да.

— Наконец-то.

— Кто ты?

Кажется, он улыбнулся.

— Назови свое имя и имя твоего сына, — сказал ледяной великан.

И тогда я понял, кто передо мной.

Он подправил фразу, подстроил ее под ситуацию, но я почти не сомневался.

«Назови свое имя и имя твоего отца».

Он выловил ее из «Чудесного плавания Брана», книги-притчи, которую я читал ему в детстве. Выловил и сделал нашим паролем.

— Кирилл? — сказал я.

Кристаллические губы дрогнули:

— В какой-то мере, отец. В какой-то мере.

Я не стал размышлять над причинами и глубиной своего сумасшествия. Спросил:

— Откуда ты говоришь? Из четвертого измерения?

— Выше. Четвертое измерение вокруг тебя, ты просто не воспринимаешь его. Ты наверняка сталкивался со следующей цепочкой рассуждений. Одномерные существа, двигающиеся вдоль отрезка, представляют себя точками. Двумерные существа различают линии. Трехмерные видят плоскости. Люди воспринимают трехмерные объекты, следовательно, люди — существа четырехмерные. Люди существуют в четвертом измерении, плавают в нем, как лед в воде, но видят лишь трехмерные проекции. Я нахожусь на порядок выше и вижу больше. То место, откуда я смотрю на ваш мир, откуда управляю проекциями, — я называю его надызмерением.

— Расскажи о нем.

— Надызмерение выходит за пределы логически возможного. С точки зрения человека. Здесь действуют другие законы, иные размерности и построения. В надызмерении вещи возникают наоборот. Позднее предшествует раннему. Процессы идут вспять. В надызмерении сперва существует дитя, а потом — родитель. Старое появляется из нового. Сначала умирают, а потом рождаются. Чтобы хотя бы попытаться его понять, надо мыслить математически, а ты, отец, всегда мыслил как историк.

— Я постараюсь.

— Представь прямоугольную плоскость, двумерный объект, и мысленно его изогни, совмести гранями, чтобы получить цилиндр. Мы клеили с тобой бумажные башни, очень давно, помнишь?

Я помнил. И был рад, что помнил он.

— Образовав из плоскости цилиндр, ты получишь трехмерный объект. Чтобы сделать его четырехмерным — придется изогнуть цилиндр вокруг оси симметрии двух миров, физического и астрального.

— Твое тело…

— Какое из них?

— Там, в горах…

— Оно мертво. Смерть трехмерного тела разрушает симметрию. Представь, что пытаешься совместить правую и левую перчатки. Для этого надо выйти из трехмерного пространства и пройти через четвертое измерение. А теперь представь, что одна из перчаток потерялась. Как поступят с оставшейся?

— Выкинут?

— Оставшись без пары, астральное тело, душа, если угодно, уходит через бесконечность надызмерения и обретает покой. Но не всегда.

— Ты не ушел. Почему?

— Что такое окружность с бесконечным диаметром?

— Прямая?

— Да. Прямая линия, пройдя по которой через бесконечность, можно вернуться с другой стороны. Зациклиться. Я, вернувшийся слева, уже не имел отношения к тому, кто ушел направо, но мы обуславливали друг друга.

— Как противоположности?

— Как противоположности, отец. Противоположностью излучающей свет точки является бесконечно большая сфера, излучающая тьму внутрь во все стороны. Источник света и источник темноты. Излучаемый точкой свет возвращается из бесконечности тьмой. Надызмерение и есть противоположность вашего мира. Все бесконечное пространство, за исключением пространства, занимаемого четырехмерной вселенной. Высшие бытие…

Ледяной великан продолжал говорить, объяснять.

Я подозревал, что ему уже трудно обнаружить во мне — плоской трехмерной проекции, на которую он смотрел из надызмерения, — собственного отца. Но он два раза сказал «отец», и это грело мою душу.

— …я следил за тобой последний год. Слышал тебя, видел тебя, но не знал, как сделать так, чтобы ты увидел и услышал меня. Ты был плоским человечком, который видит одни лишь линии и не может повернуть голову, сместить взгляд за пределы листа. Я смотрел на ваш мир, словно на подвижный рисунок. Но как общаться с героями рисунка? Дорисовать своих героев. Я долго тренировался в создании проекций. Выворачивал части своего истинного тела наизнанку, двигал ими над тремя измерениями — все для того, чтобы показать тень «собачки» на стене вашего мира. Сложнее всего было удерживать образования в одном месте…

— Так, значит, — я повернулся к балконной двери, — водолазы — кучка светотеневых фигурок? Трехмерные тени от четырехмерной руки?

— Именно. Мои марионетки. Правда, сначала они не имели определенной формы и долгое время были бесполезны. У меня ничего не выходило: тени-проекции ложились на рисунок, но оставались невидимыми для героев рисунка. Я сосредоточился на одном герое — на тебе — и стал искать способ развернуть твое представление мира, вывести в параллельную плоскость. И я решил проблему.

— Книга? Роман «Водолазы»?

— Да. Я помнил твою одержимость этой книгой. Я нашел «Водолазов» в одной из параллельных реальностей и забрал с собой. Некоторые вещи можно перемещать между мирами. Я превратил книгу в заклинание. Подбросить тебе «Водолазов» было отличной идеей. Если ты видишь зверя — этот зверь живет в тебе самом, в твоих желаниях. Это излучается из тебя. Ты излучал водолазов во все стороны и смог увидеть мои тени-проекции.

— Книга меняется. Я прочитал рассказ, которого не было раньше…

— Она растет. Движется. Это естественно.

— Вероника. Она тоже марионетка? Поэтому не могла говорить? Ты еще не научился…

— Нет. Вероника реальна. Я лишь подвел ее к решению пригласить тебя на остров.

— Книгой? Сборником поэзии?

— Во время процедур. Когда ее окунали в прорубь четвертого измерения.

— Значит, это работает? Бессмертие достижимо?

— Бессмертие — лишь крошечная часть достижимого. Что оно сделает с вашим миром — другой вопрос.

Я обернулся на шум. В дверь номера колотили.

— Твои проекции?

— Нет. Охрана центра. Они нашли Стаса.

— Ты его убил…

— Да. Чтобы направить тебя. Но не будем о морали: она тоже симметрична.

— Но тень не может… Он даже не видел водолазов.

— Он начал читать роман. Он видел. Водолазы неуязвимы: нельзя победить тень без изменения ее прообраза. Тень же может причинить вред.

— И что теперь?

— Не отвлекайся, — сказал ледяной великан, — я позабочусь об этом.

Старик из Раахе развернулся и заскользил к двери. Я не стал просить ледяного великана остановить его: симметрия миров обессмыслила смерть.

Я медленно поднялся со стула — колени оглушительно щелкнули — и обратил лицо к говорящему небу. В глазном яблоке великана шевелились осколки льда.

— Чего ты хочешь? — спросил я.

— Уйти за пределы бесконечности. Мы должны сойтись в надызмерении во встречных потоках времени. Ты помнишь, как я бежал к тебе через привокзальную площадь, когда ты приезжал забирать меня от бабушки?

— Помню… Что будет, когда мы встретимся наверху?

— Ты поглотишь меня, чтобы стать отцом.

Трехмерная тонкая струйка пота стекла по моему трехмерному лбу.

— Как мне выйти в надызмерение? Сквозь глаз великана?

На этот раз Кирилл улыбнулся по-настоящему:

— Сложнее. Намного сложнее.

— Расскажи как, — попросил я.

И он объяснил.

* * *

Что ж, я поведал вам о своем странствии с самого начала до этой поры. Не знаю, увидят ли эти строки на Земле, повеселят ли мои записи тех, кому случится жить после меня.

Я по-прежнему думаю, что кельты имеют ко всему происходящему некоторое отношение, хотя после выхода в надызмерение моя уверенность угасла. После неожиданной и яркой боли трансформации, когда мой трехмерный организм прекратил существование, а я обрел новую многомерную плоть. После падения вверх сквозь закольцованные ленты темной материи, после абсолютной дезориентации. После распада привычного пространства и стихийного знакомства во вселенной невозможного. После хаоса преломлений, волокнистых скал, растущих на прозрачных деревьях, водопадов, нарушающих законы гравитации, безумных космических форм, пересечения блюдцеобразных миров…

Впрочем, есть вероятность, что все намного проще (или сложнее) и моя история — лишь часть другой книги. Книги-призрака, которой плевать на сюжет и композицию, плевать на героев и декорации, плевать на внутреннюю логику и психологическую достоверность — ей интересен только рассудок читателя.

Впрочем, мне тоже плевать.

Прощайте.

В бронзе. Интерлюдия

— «Прощайте». — Чтец закрыл книгу и посмотрел на Славу. Тень скрывала его лицо надежнее, чем чулок на голове грабителя, но в черноте сверкали глаза.

Вор…

Слава попятился от фигуры за решеткой. Позади, в устье проулка, шагали беспечные туристы. У Славы сперло дыхание. Дышал ли он вообще, пока история вторгалась в мозг? Конечно, иначе бы он умер…

Умер…

Легкие горели огнем, ноги будто вязли в зыбучем песке. Этот человек что-то сделал с ним. Отвлек… Перехитрил…

Слава сделал шаг назад, а священник плавно прильнул к решетке. Свет лампы, свисающей с пушистых от пыли и паутины проводов, озарил насмешливое лицо. Загримированный Слава будто бы отразился в зеркале. Из полутьмы на него взирал человек в одеянии семнадцатого столетия, в парике, с аккуратно подстриженной бородой. Якоб фон Зальм, похититель душ.

Да нет же, просто еще один уличный артист, верно, из России.

Слава не стал заговаривать с усмехающимся двойником. Он повернулся и поковылял к людям. Немеющая рука шарила по груди, массировала, размазывала краску.

Рабочий день закончен. Пора на автобус. Купить в супермаркете «Karstadt» бутылочку пшеничного пива. Смыть грим. Зубрить немецкий. Он усидчивый малый.

Зажглись фонари, лучи осветили храм снизу и сверху. Впереди, в нескольких метрах от Славы прошел полицейский патруль. В глазах двоилось, стены изгибались, проулок пах серой. Взгляд двойника прожигал спину.

Это он, настоящий фон Зальм, бессмертный алхимик. И вместе с ним — демон-полиглот Ронове.

Слава упорно ковылял вперед. Тень поползла по проулку, огромная темная волна, заканчивающаяся пятью пальцами. Эфемерная рука накрыла Славу, и пальцы согнулись. Слава замер, продолжая смотреть на мелькающих в проходе туристов. Его веки затрепетали, хриплое дыхание сорвалось с губ, слеза покатилась по щеке, размывая тоник. Удары сердца отзывались в ушах пустотелым гулом.

Тук. Тук.

Мальчик прошел мимо церкви, вернулся и поглядел в переулок.

Тук.

— Мам, пап, там статуя.

— Тут везде статуи, — ответил мужской голос. — Идем, мороженое само себя не съест.

За решеткой забора гладковыбритый молодой священник сунул книгу под мышку и зашагал прочь, на поиски нового благодарного слушателя. Тень скользнула по замшелой стене и ушла вслед за ним. В переулке осталась лишь статуя. Ужас и мольба запечатлелись на бронзовом лице, мертвые глаза таращились на мальчика.

— Пойдем же, — позвал отец.

Мальчик пожал плечами, перепрыгнул через пустой постамент и побежал за родителями к судоверфи.

Максим Кабир

Примечания

1

Уходи (нем.)

2

Кто это, мама? (нем.)

3

Рейнский фут составляет 0,314 метра.

4

Атанасия (от греч. athanasia) — бессмертие.

5

1 фут равен 30,48 м.

Content

Максим Кабир, Александр Матюхин, Дмитрий Костюкевич, Владимир Чубуков
Кровавые легенды. Европа

В бронзе. Интерлюдия

Максим Кабир Абракадабра

В бронзе. Интерлюдия

Александр Матюхин Блуждающие треки

В бронзе. Интерлюдия

Владимир Чубуков Демономания в Лудене

Часть 1. Еретики Хертогенбоса

Тарасий Козодой

Часть 2. Демоны Лудена

Из рукописи мнимого Бальтазара

В бронзе. Интерлюдия

Дмитрий Костюкевич Остров Восторга

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

В бронзе. Интерлюдия

Примечания