Учитель. Назад в СССР 3

Глава 1

Что случилось, дядь Вась? — крикнул я, соскочил с кровати и помчался открывать.

— Там это… беда, Ляксандрыч.

— Какая? Где? Что-то с Марией Федоровной?

— Сплюнь, — Митрич тут же сплюнул через левое плечо и постучал по двери три раза. — Все с ней хорошо, на поправку пошла. На работу рвется. Не пущают покудова, — тут же поведал семейные дела дядь Вася.

— Тогда что? — останавливая поток мыслей Митрича, бросил я.

— Так это… беда в школе, Ляксандрыча.

— Да что за беда, говори толком, дядь Вася? Пожар?

— Ну что за человек а? Кабы пожар, бежал бы я до тебя… Ужо село бы поднял, да воду таскали…

— Митрич, говори конкретно: что за беда и где? Или пойду досыпать, — я широко и смачно зевнул, передернул плечами от утренней прохлады и от души потянулся.

Спать я, конечно, уже не пойду, но и терпеть долгие словесные заигрывания Митрича не было никакого желания. Лучше уж в душ и с кружкой чая по саду пройтись, насладиться тишиной, последними ее моментами, и вчерашним пирожком с капустой, которые принесла Степанида Михайловна. Учебный год впереди, покой мне будет только сниться.

— Так эта… Так ктой-то флажки посрывал, гирлянд… тогой… — выдал Митрич.

— Чегой тогой? — я не сразу сообразил, что лопочет дядь Вася.

— Тогой… содрал и прямо там во дворе и кинул… потоптал… — жалостливо вздохнул Митрич. — Красивая была…

— Стоп, Василий Дмитриевич, ты хочешь сказать, кто-то залез на школьный двор и попортил все украшения?

— Ну, так а я тебе за что талдычу битый час? Проснись, Ляксандрыч, беда у нас, говорю тебе. Чего делать-то будем?

— А ты чего так рано в школе делал? — сообразил я.

— Дык эта… Цветочков нарезал, хотело украсить… — смутился Митрич.

— Каких цветочков? — опешил я.

— Так эта… своих жеж… с палисадника… домашних… Манюня добро дала, ты не думай… — торопливо уточнил дядь Вася. — Ты не боись, моя сама предложила. Я и решил эта… сюприз устроить… два ведра приволок, поставил аккурат на пороге, чтобы, значитца, всем видать… — горделиво объяснил Митрич. — Хорошо же? — тут же забеспокоился пытливо заглядывая в мое лицо.

— Хорошо, — машинально ответило я, прикидывая, как спасать положение.

Если Митрич не врет, а ему вроде как и незачем этого делать, значит, кто-то очень сильно постарался напакостить. Кто и зачем — это я обязательно выясню позже. Сейчас нужно срочно в школу и приводить все в порядок, пока никто не пришел.

— Ты вот что, Василь Дмитриевич… Можешь дойти до Ниночки… Нины Валентиновны? Разбудить и рассказать, что случилось. Я пока в школу приводить все в порядок.

— Дык могу, отчего ж не мочь. — согласился Митрич. — Я и лисапед прихватил, оно и ведра сподручней везти было… А то может я с тобой, вдвоем управимся? — предложил дядь Вася.

— Тогда гони, дорогой мой человек, к пионервожатой. Пускай трубит общий сбор, — я задумался. — Пусть моих поднимает, они старше, быстрее сообразят и быстрее дело сделаем.

— А ты?

— А я школу, оценить масштаб бедствия и посмотреть, что можно сделать вот прямо сейчас.

— Ну, добро.

Митрич мелко-мелко закивал, подхватился с крыльца и торополиво зашагал к калитке.

Я нырнул в дом, влез в треники и рабочую рубашку, прихватил в сумку парадные штаны и белую рубаху для линейки, прикинул, бросил туда же молоток и гвозди с плоскогубцами и почти бегом помчался в школу.

— Твою мышь, — выругался громко вслух, обнаружив погром в школьном дворе.

Гирлянда, которую с такой любовью выпиливали мальчишки седьмого класса, валялась на крыльце, разорванная пополам. По цифрам кто-то смачно потоптался, здесь же на крыльце блестели осколки лампочек.

— Какого черта здесь происходило? — выругался я, прикидывая масштаб работы.

Ключей от школы у меня не было, метлу и прочее не раздобыть, молотком с гвоздями исправлю только веревку с флажками. В том смысле, что натянуть смогу заново, а вот лампочки плоскогубцами не исправишь…

Эх, как не хватает этим утром мобильного телефона. Сейчас бы звякнул завхозу, он бы прибыл с рабочими инструментами. Ну, нет так нет. Буду справляться тем, что есть.

Первым дело проверил гирлянду. Оказалось, часть фонариков растоптали буквально в пыль, но по краям обнаружились целые. Решил оперативно снять все уцелевшие и пересобрать ленту. Перенесу оставшиеся по центру, будет сверкать частично. А потом уже с пацанами починим.

Врать ребятам не буду, скажу правду. Так мол и так, вандалы постарались. Я знал, что мальчишки с радостным нетерпением ждут, что гирлянда загорится в тот самый момент, когда зазвенит первый звонок нового учебного гола. Поэтому обязательно сделаю так, чтобы пацаны получили свою маленькую мечту, хотя бы частично. Жаль, завхоза нет, помочь некому.

— Егор, что тут? — раздался голос от ворот, когда я уже практически перебрал гирлянду, снял осколочные фрагменты, и прикидывал, как мне ее без инструментов довести до ума.

— Степна Григорьевич? — удивился я. — Вы как здесь? Рановато для первого урока, — пошутил вслух.

— Митрич на хвосте принес, — буркнул Борода старший. — Это чего тут? А? Кто посмел?

— Да вот, кто-то дурью маялся, — пожал я плечами, поднимаясь с крыльца и протягивая завхозу руку — Доброе утро.

— Да какое ж оно доброе, — проворчал Степан Григорьевич. — Это как же, а? Это кто же?

— Кто — не знаю, но обязательно узнаю, — пообещал я. — Степан Григорьевич, у вас лампочки есть? — ну не мог я оставить пацанов без радости. — И паяльник?

— Найдем, — уклончиво произнес завхоз и уточнил. — Тебе зачем?

Я показал Бороде остатки растоптанной гирлянды.

— Пацаны делали… И вот… Хочу починить по-быстрому.

— Пошли, — кивнул завхоз и заковылял в сторону мастерских.

— А метла найдётся? — поинтересовался в спину.

— Найдем.

— Степан Григорьевич, который час? — уточнил у завхоза, прикидывая, чем заняться прямо сейчас: чинить гирлянду, вещать флажки или подмести крыльцо, чтобы убрать осколки.

— Половина седьмого, — буркнул завхоз, отпирая мастерскую.

— Мне для начала метлу и совок, — определился я.

— В том шкафу. Давай сюда гирлянду, починю покуда… — буркнул Борода, распахивая дверцы того самого шкафчика, который всегда держал на замке.

— Егор Александрович, здрасте. Что случилось? — от порога мастерской раздались юношеские голоса.

Я оглянулся и обнаружил своих десятиклассников в полном составе. Уж не знаю, как Ниночке удалось так быстро собрать школьников. Но то, что никто не отказался и примчался на помощь, радовало.

— Хулиганье постаралось, вот что случилось, — рявкнул Степан Григорьевич. — Узнаю кто, самолично уши надеру и лопатой отхожу, — пригрозил завхоз, поочередно оглядывая моих десятиклассников.

— Да вы чего, Степан Григорьевич, это не мы, — заволновались парни.

— Знаю, что не вы, — проворчал Борода. — Так, ну-ка, держи ведро, метлу и лопату. Ты и ты крыльцо заметаете. Вы двое берете лестницу и наново натягиваете флажки. Остальные обошли школу, посмотрели, чего и как. А мы с Егором Александровичем покудова гирлянду починим. Задача ясна?

— Ясна, да, — вразнобой загомонили пацаны.

— Ребята, спасибо, — негромко поблагодарил. — И вот еще… Там цветы Василий Дмитриевич принес…в ведрах… воды налейте. Володя, вот, держи, — я протянул Свирюгину газетный сверток, в который завернул молоток с гвоздями.

— Верёвки если не получится связать…

— Моток у меня тут…На-ко, держи, — встрял в разговор Борода.

Я подхватил моток верёвки, передал Свирюгину. Парни уже вынесли лестницу и потащили её к школьному крыльцу.

— Заново перевязать? — уточнил Володя Свирюгин.

— На месте оцените. Если все порвано, вяжите заново, цепляйте на новую веревку. Только постарайтесь красиво сделать, чтобы никто не догадался. Надо успеть до прихода директора. Ни к чему расстраивать Юрия Ильича. Договорились?

— Сделаем, — коротко кивнул Володя, парни поддержали согласным гомоном.

— Все, по коням, — кивнул я. — Если что, я здесь.

— Не переживайте, справимся, — заверил меня Свирюгин и парни исчезли.

Через минуту во дворе раздались уверенные голоса, завжикала метла, застучал молоток. Парни принялись наводить порядок.

— Егор… Ой, здрасте, Степан Григорьевич, — в мастерскую влетела Ниночка.

В белой блузке, раклешеной юбке в крупную складку, отчего-то с пионерским галстуком и комсомольским значком на груди, раскрасневшаяся девушка выглядела чудо как хорошо. Больше походила на выпускницу, чем на комсорга и учительницу. Гневно хмуря брови, Нина воскликнула:

— Егор Александрович! Это что? Это как же так? — в голосе пионервожатой звучали слезы.

— Нин, ну чего ты, ну поправим все, — позади Кудрявцевой топтался расстроенный Иван. — Здорово, Егор. Чего тут?

— Да кто-то злобно пошутил, — прокомментировал я.

— Чего делать? — деловито отодвинув Ниночку в сторону, Иван шагнул в мастерскую.

— Слушай, ты давай к моим, флажки вешать, а я тут попробую гирлянду починить.

— Вот, держи, — Степна Григорович поставил на стол передо мной картонную коробку с небольшими лампочками. — Справишься? — прищурился завхоз.

— Спасибо, справлюсь, — обрадовался я, увидев, что в небольшой корзинке Борода притащил и необходимый инструмент. — Нин, вы с Иванов командуйте во дворе, а я тут быстро починю и к вам.

— Хорошо, а…

— Нин, время, — Иван подхватил девушку за локоть и потащил прочь из мастерской. Я благодарно кивнул и принялся за починку.

9.39 Работа закипела со всех сторон. Я практически собрал-спаял заново всю гирлянду, когда в мастерскую влетела совершенно растерянная Нина Валентиновна о слезами на глазах и рухнула на табуретку возле входа.

— Осторожно, — крякнул Степан Григорьевич, когда колченогое сооружение покачнулось под легким девичьим весом. Но Ниночка даже не заметила, потому что тут же вскочила, подбежала ко мне, стукнула ладошкой по столу и потребовала:

— Егор! Сделай что-нибудь!

— Нина, что случилось? — наплевав на церемонии, поинтересовался я.

— Там! — Ниночка ткнула пальцев сторону выхода. — ТАМ! — повторила девушка, буквально заглавными буквами. — Там пришла Зоя Аркадьевна! — закончила трагическим шепотом.

— И что? — терпеливо уточнил я.

— И то! Егор! Она требует все снять и немедленно! А еще завуч уверена, что твои десятиклассники устроили этот погром, и ты их наказал, заставил заниматься приборкой. Зоя Аркадьевна угрожает испортить ребятам характеристики!

— Да твою ж…

Я подорвался из-за стола и рванул к школе. На ходу крикнул завхозу, что скоро вернусь и все доделаю.

— Немедленно все снять! — вещала Зоя Аркадьевна, стоя перед строем парней. — Школа — это не цирк! Это серьезное учреждение!

Пацаны угрюмо смотрели на шипящую Шпынько и даже не пытались огрызаться. Судя по всему, их аргументы завуч отмела как несущественные. И теперь изгалялась, читая мораль на тему дисциплины поведения, недостойного высокого звания советского школьника и комсомольца.

— Зоя Аркадьевна, доброе утро. С праздником вас!

— Здравствуйте, Егор Александрович, — ядовито прошипела Шпынько. — Вы-то мне и нужны. Как классный руководитель, вы просто обязаны контролировать действия своих учеников. Здесь же произошло вопиющее нарушение школьного порядка. И я требую…

Я не стал дожидаться требованию школьной шантажистки и объявил:

— С террористами не договариваюсь, — тут же улыбнулся своей самой искренней улыбкой. — Зоя Аркадьевна, — не давая растерянному завучу вставить хотя бы слово, продолжил с места в карьер. — Вверенные мне ученики приводят в порядок школьную территорию, над которой ночью потрудился какой-то вандал.

— Что? — завуч моргнула, растерянно окинула взглядом моих архаровцев и тут же с подозрением уставилась на меня.

— Сегодня утром Василий Дмитриевич разбудил меня и рассказал, что на школьном дворе кто-то устроило беспорядок. И это не мой десятый класс. Ребят я позвал на помощь, когда пришёл в школу и обнаружил сорванные флажки и растоптанную гирлянду. Именно по моей просьбе выпускники пришли на час раньше, и теперь наводят красоту.

— Но… ЧТО это? — Зоя Аркадьевна ткнула пальцем на окна, украшенные красивыми тематическими вырезанками.

— Это для поднятия настроения и придания праздничной атмосферы. У нас в Москве давно так делают, — тут же пояснил я, нарочно впихнув фразу про столицу.

Я уже понял, для Зои Аркадьевны, все что исходит от местных или школьного коллектива — это глупости, недостойные внимания. Но стоит заявить, что так делают в столице, или что какой-то мелкий начальник от образования одобрил то или иное действие, как Шпынько, скривившись, соглашалась и разрешала то, что в любом другом случае не одобрила бы ни при каких условиях. Ну, или только через разговор с директором.

— Допустим. Но тогда кто натворил беспорядки? Вы вызвали участкового? — сдавая позиции, процедила завуч.

— Нет, Зоя Аркадьевна. Я рассудил, что необходимо срочно привести в порядок школьную территорию, потому что скоро начнут приходить дети и родители. Если же вызвать участкового, то линейка окажется под угрозой. А к нам, насколько я помню, на праздник прибудет гость из роно… — я вопросительно уставился на завуча, состроив серьезное лицо.

— Д-да… Вы правы, Егор Александрович.

Стоило Шпынько напомнить про высокого гостя, как у завуча пропал весь запал. Зоя Аркадьевна задергалась, окинула оценивающим взглядом школьное крыльцо, моих пацанов.

— Так, что стоим? Взяли веники и немедленно все подмели! — начала командовать завуч. — Так, Барыкин, не испачкайся. Не помнись! Тебе выступать. Я освобождаю тебя от уборки.

Пашка скривился, кинул на меня короткий взгляд, я кивнул, мол, соглашайся. Барыкин хмуро согласился. Мы продолжили слушать распоряжения.

— Остальные немедленно повесили флажки, убрали лестницу и подмели.

— Зоя Аркадьевна, -мягко окликнул я. — Мы поняли, разрешите приступить?

Зоя Аркадьевна прищурилась, задержала на мне взгляд, но я смотрел самым честным взглядом, и завуч сдалась.

— Поторопитесь! — приказала Шпынько и зашагала в школу.

— Парни, много еще? — уточнил у своих.

— Почти все. Больше убили на разговоры с нашей Мымрой.

— Егор! — сурово остановил я, с трудом подавляя смех, отчеканил я.

— Понял, больше не буду, -покладисто согласился Волков. — Егор Александрович, мы пойдем?

— Давайте, — кивнул я. — Паш, пошли со мной, поможешь в мастерской. Нина… Валентиновна, — окликнул я, заприметив Ниночку, которая маячила возле торца школы, но не подходила. То ли завуча опасалась, то ли еще по какой причине.

— Да, Егор Александрович, — пионервожатая подскочила ко мне, нервно сжимая и разжимая ладошки. — Ну как тут? — шепотом поинтересовалась Ниночка, косясь на завучевские окна.

— Все в порядке.

— Сильно ругалась? — Нина задрала голову, глядя на флажки и кивая в сторону окон.

— Ни слова не сказала.

— Ох… Жди беды после линейки, — покачала головой Ниночка.

— Нина, у меня к тебе серьезное дело, требующее женской руки и фантазии, — серьезно объявил я.

— Да? Какое? Что делать? — заволновалась косморг.

— Там Митрич… Василий Дмитриевич притащил два ведра цветов. Мне тут в голову пришла идея… Сделай букеты на всех наших преподавательниц… И расставь по классам. Им приятно будет.

— Ой, Егор! Это замечательная идея! — воскликнула Ниночка.

— А лучше вручить самолично!- раздалось из-за спины.

— О, дядь Вась… Вы не ушли? — удивился я, оборачиваясь.

— Дык куда я пойду, а руководить твоими хулиганами кто будет? — приосанился Митрич.

— Не хулиганы они! — возмутился я.

— Дык я ж это… шуткую я… — смутился Митрич. — Я говорю, ты, Нинок, букетиков-то наверти, а ребятишки пущай на входе встречают…или там на крыльце… вот… и вручают учителькам… Оно и правильней так-то и красивше… И женщинам, опять жеж, приятственней!

— Ну, Василь Дмитрич, голова, — восхитился я.

— Опыт, Егор Ляксандрыч… оно того… не пропьешь! — с хитро й улыбкой заметил Митрич и подмигнул залихватски Ниночке.

Комсорг смутилась, покраснела, махнула рукой, пискнула:

— Да ну вас, — и умчалась, взметнув юбкой.

— Сережка, а ну-тка, помоги учителке, — велел Митрич окликнув внука. — Ведра оттащи, куда след, — пояснил тут же.

— Да я сама, дядь Вась, — звонко крикнула Ниночка.

— Сама ты дома у себя командовать будешь, — сурово отчеканил Митрич. — А тута вон здоровые лбы. Им пользительно будет! Сказано, тащи ведра, чего встал! — прикрикнул Василь Дмитриевич на Сережку.

— Да тащу я, тащу, дед, — возмутился Сергей, подхватил ведра с цветами и понес в пионерскую.

— Сережа, как хорошо, что ты здесь! — раздалось из открытого окна. — Бери ножницы, сейчас нитки нарезать будем.

— Хех… встрял внучок-то, — хмыкнул Митрич.

— Ну, так попал, — философски заметил я. — Припахала помогать.

— Ниче, ему полезно! — ухмыльнулся дядь Вася. — Ну что, пошли что ли?

— Куда? — не понял я.

— Дык к Григорьичу, лампочки починят, — хитро улыбаясь,заявил Митрич.

— Ох ты… —

У меня из головы вылетело, что гирлянда осталась непочиненной.

Я заторопился в мастерскую, краем глаза отмечая, что на школьном дворе прибавилось народа. Пока в основном ребятишки младших классов, но скоро начнут появляться и коллеги.

— Здравствуйте, товарищи! — раздался веселый голос директора и тут же Юрий Ильич запнулся и уточнил. — Что у нас тут происходит? Егора Александрович, задеритесь.

«Да что ж такое!» — чертыхнулся я.

— Доброе утро, Юрий Ильич, — развернувшись на триста шестьдесят градусов, поздоровался со Свиридовым. — Все в порялке, ситуация под контролем, последствия хулиганства практически ликвидированы, — отчитался, не дожидаясь множества вопросов.

— Хулиганства? — нахмурился директор.

— Дядь Вась, выручай, — шепнул я Митричу, понимая, что очередная задержка сводит на нет возможность починить гирлянду. Мне очень хотелось вернуть ее на место, чтобы порадовать пацанов, с которыми мы ее пилили и собирали.

— Ильич, ты не волнуйся. Все путем, — Митрич кивнул мне и важно зашагал к Свиридову.- Тут, понимаешь, какое дело… — дядь Вася подошел к директору, задрал голову, почесал затылок и принялся рассказывать с самого начала.

— Проснулся я, значитца, утречком и подумал… — услышал я, улыбнулся и заторопился в мастерскую.

Собственно, школьный двор уже практически привели в порядок. Из открытого окна раздавался звонкий голос Нины Валентиновны, которая учила бедного Серегу Беспалого красиво вязать букеты. Пацаны натягивали последнюю веревку с флажками под руководством Ивана. Осколки и мусор замели, оставалось только проверить гирлянду и вернуть ее на место.

Глава 2

Успел я, можно сказать, в последний момент. В дверях мастерской вскоре замаячили взволнованные пацаны семиклассники. Похоже, старшаки рассказали, что приключилось с их гирляндой. Внутрь мальчишки не заходили. По всей видимости, трудовик, он же завхоз, приучил пацанву без дела и без разрешения в учебный класс не заходить.

Я допаивал соединения, не отвлекаясь на громкий шепот и взволнованные реплики:

— Ну, что там, Федька? А?

— Паяет, — солидно отвечал крупный высокий Федька Морозов. Вытянув шею, мальчишка, прищурившись, приглядывал за починкой гирлянды.

— Готово, — громко объявил я. — Сейчас проверю и пойдем вешать.

— Готово! Слыхал, готово! — загомонили пацаны, кидая умоляющие взгляды на Степана Григорьевича.

— Ну заходите, по одному. Куда ты прешь! Не толпиться! Тихо, я сказал. А ну, кыш от стола! Не мешать! Выгоню к лешему! — ворчал нетерпеливый завхоз, когда мальчишки гурьбой кинулись ко мне и облепили рабочий стол, за которым я работал.

— Так, ребята, спокойно, сейчас подключимся, проверим. Ну-ка, скрестили пальцы на удачу, — шутливо велел я.

Пацаны затаили дыхание и старательно скрестилиуказательные и средние пальцы на своих руках.

— Да будет свет, — хмыкнул я, воткнул штепсель в розетку и щелкнул включателем.

Гирлянда мигнула и засияла ровным светом.

— Ура-а-а-а! — раздалось громогласное.

— Тихо вы, крикуны, — добродушно прикрикнул Борода. — Молодец, Егор Александрович! — похвалил меня.

— Ну что, вешаем?

— Вешаем? — радостно загомонили мальчишки. — Егор Александрович, а можно мы? — спросил Федька, и все сорванцы затаили дыхание.

— Пойдёмте вместе, — ответил я. — Будете вешать, а я помогу, подскажу, куда и как.

— Ура-а-а-! — снова завопили пацаны. — А кто понесет? — тут же уточнил любопытный Федор.

— Понесу я. Она длинная, аккуратно сверну кольцами и понесу. А вы пока бегите к десятому классу, пусть лестницу к порожку поставят. Что там, народ прибывает? — уточнил я у мальчишек.

— Ага… идет, — солидно ответил вихрастый Васька Чирков. — Все село придет, точно вам говорю!

— Это с чего нам такая радость? — изумился я. — Неужто у всего села дети в первый класс идут?

— Нее-е-е, — пробасил Василий. — Слух прошёл, концерт у нас будет. Вот народ и хотит одним глазком глянуть, чего это новый учитель с пионервожатой начудили. Вы, стало быть, новый учитель который, — подумав, уточнил пацан.

— Хочет, — поправил я. — Народ хочет хлеба и зрелищ, понятно.

— Не-е-е… — замотал головой Васька. — Хлеба не хотят. Хлеба дома поедят. Они поглядеть хотят, чего вы с Ниной Валентиновной удумали. А правда, что русичка сце-на-рий писала? — поинтересовался Васька, шагающий рядом со мной. Непривычное слово «сценарий» он старательно выговорил по слогам.

— Не русичка, а Тамара Игнатьевна, — машинально исправил я. — Сценарий сочиняли мы с Ниной Валентининой. А Тамара Игнатьевна помогала нам с репетициями, чтобы текст выразительно звучал, чтобы как на большой сцене, все красиво и артистично.

— А на большой сцене — это как? — рот у Василя не закрывался, любопытен пацан был сверх всякой меры.

Он и во дворе у меня обошел все места по два раза, а потом, вырезая и выпиливая, дотошно уточнял, зачем и почему у меня душ устроен на два крана, и как из бочки горячая вода бежит. Вот ежели днем, оно понятно, солнце нагревает, а утром почему? Ну, и остальное по мелочи, которое засек из того, что я успел сделать, облегчая потихоньку свое житье-бытье.

— На большой сцене — это в настоящем театре. Вот закончите хорошо первую четверть всем классом, победите в соцсоревновании, поедем в Новосибирск на детский спектакль.

— Это как кино. Да? — загорелся Васька.

— Почти, только на сцене живые люди играют, артисты, в настоящем времени. А не на экране в записи.

— Ух ты… — восхитился Васька. — А…

— Да чего ты пристал к Егору Александровичу как репей! — встрял Димка Маховой. Он уже три раза успел сгонять к школьному крыльцу и вернуться к нам. — Балабол.

— Сам ты балабол! — возмутился Васька. — Я любознательный! — гордо заявил пацан. — Так мамка говорит!

— Мама твоя правильно говорит, — улыбнулся я. — Ну что, готовы?

— Готовы! Всегда готовы! — крикнули в разнобой пацаны.

— Так, Федор, ты самый высокий, давай-ка на лестницу, — велел я. — Вон, смотри, крючок наш остался, аккуратно накидывай на него петлю и затягивай. Задача ясна?

— Ясна! — довольным тоном откликнулся Федор. — Ну чего встали, держите лестницу.

— А ты не командуй тут! — ревниво огрызнулись пацаны, но в лестницу мигом вцепились четыре пары рук. — Давай, залазь. Егор Александрович, ну что? Хорошо? Не кривит?

Я подал мальчишке хвост гирлянды и отошел на пару шагов назад, осторожно разматывая провод.

— Прицепил? — уточнил у Федора.

— Готово! — солидно пробасил мальчишка.

— Отлично, спускайся, будем лестницу передвигать.

За нашими телодвижениями во все глаза следили нарядные первоклашки с новенькими ранцами за спинами, с пышными букетами в руках. Видно было, малышне жуть как хотелось подбежать к нам и знакомым пацанам, чтобы принять деятельное участие в нашей работе. Но родители, дедушки и бабушки, те взрослые, что привели их на линейку, крепко держали мелкую шпану за руки, прекрасно понимая, что от нарядных белых рубашек и чистых штанов через пять минут ничего не останется. Дай только волю сорванцам, понесутся по всему школьному двору в поисках приключений.

— Федор, не натягивай сильно, — велел я, наблюдая, как Морозов пристраивает на очередной крючок следующую часть гирлянды.

— Ага, понял, — ответил Федька и ослабил натяжение. — Держите крепко, безрукие! — тут же рявкнул вниз, когда лестница под ним ощутимо дрогнула.

— Подумаешь, чуток задели! Зассал! — захохотали пацаны, не забывая поглядывать в мою сторону.

— Ничего я не застал! — возмутился Федор. — Уроню лампы, и все! — пояснил свою позицию.

Я старательно прятал улыбку, прекрасно понимая все их шалости. Кто-то из тех, что держал лестницу, специально слегка тряханул стремянку. Понятное дело, никто Федьку ронять не собирался, но подшутить и нагнать страху — это святое пацанячье дело.

— Что тут у вас происходит?

За моей спиной раздался громкий начальственный женский голос, я бы даже сказал, женский бас. Не знаю, существует ли такая тональность в природе, но вот конкретно здесь я его отчетливо услышал. Развернулся и обнаружил в паре шагов от себя невысокую коренастую пышногрудую даму в возрасте. Женщина в темно-бардовом костюме в тонкую полоску с высокой халой на голове смотрела на нас с пацанами поверх очков в толстой роговой оправе, выпятив вперед подбородок, сурово поджав губы,.

— Здравствуйте, Аделаида Артуровна! — послышался знакомый скрипучий голос и снова позади меня.

Теперь верещала наша завуч, с радостной улыбкой на лице спускаясь по ступенькам.

— Как добрались? Как дорога? — щебетала завуч.

— Здравствуйте, товарищ Шпынько, — недовольно ответила новоприбывшая.

Имя и отчество басовитой дамы я не успел запомнить, точнее, в голове-то оно отложилось, а вот выговорить прямо сейчас не смогу, буквы перепутаю, как пить дать.

— Дорога дрянь, вам ли не знать, товарищ Шпынько. Что у вас тут происходит? Почему дети ползают по лестнице? Почему не соблюдается техника безопасности? А если кто разобьётся? Кто будет отвечать? — вопросы срывались с губ солидной дамы тяжелыми снарядами.

— Егор Александрович контролирует и руководит процессом украшения, — тут же заверила строгую гостью завуч. — Товарищ Зверев, что вы молчите? — сделав страшные глаза, отчеканила Зоя Аркадиевна.

— Так точно, товарищ завуч, — отрапортовал я. — Учет и контроль. И техника безопасности. Не беспокойтесь. Все в порядке.

— А это кто? — брезгливо скривив губы, поинтересовалась женщина, глядя на меня поверх очков. — Новый учитель?

— Да, Аделаида Артуровна. Товарищ Зверев. Вас должны были… Вы же отметились в отделе образования, товарищ Зверев? — строго уточнила Зоя Аркадьевна.

Вот ведь… зануда. А то наша дорогая Зоя свет Аркадьевна не в курсе, что первым делом меня отправили регистрироваться в роно, заполнять бумажки и представляться всем и каждому, получать инструкции, подъемные, предъявлять документы и выслушивать наказы о том, как должен вести себя молодой специалист, которому партия доверила столь важное дело. Кого слушать и перед кем отчитываться.

— А как же, Зоя Аркадьевна. Федор, молодец, спускайся, только аккуратно. Ребята, держите крепче, — скомандовал я, отворачиваясь от дам.

Обе женщины, совершенно разные внешне, походили друг на друга как однояйцевые близнецы. Наверное, у всех номенклатурных теток есть что-то общее в манере поведения. Из-за чего они думают и говорят одинаково.

— Что мальчик делает? — поинтересовалась прибывшая.

— С лестницы спускается, — вежливо уточнил я.

«Интересно, какой у нее минус, если она с двух шагов не может разглядеть, чем занят Федор?» — подумал я.

— Молодой человек! Не смейте мне хамить! — процедила женщина.

— Егор Александрович, — вежливо представился я. — Хамить женщикам не приучен. Вы спросили, я ответил, — прокомментировал, со всей серьёзностью, на которую был способен.

Внутри словно кто-тио подзуживал иронизировать и шутить, но я сдерживался, чтобы сильно не язвить.

— Молодой человек… — возмущенно начала дама.

— Егор Александрович Зверев, уважаемая Аделаида Артуровна. Меня зовут Зверев Егор Александрович, можно товарищ Зверев, можно по имени отчеству, — улыбнулся я.

— Федор, Василий, Дима, лестницу отнесите Бороде, приведите себя в порядок и ступайте к своему классу.

— Товарищ Зверев, — прошипели за моей спиной. — Чему вы учите учеников? Клички…

— Уважаемая Аделаида Артуровна, — перебил я, окончательно убедившись, что тетка очень сильно хочет ко мне докопаться, еще бы понять по какой причине. — Борода — это фамилия нашего уважаемого учителя трудов, по совместительству завхоза. Но уверен, вы об этом и без меня прекрасно знаете.

— Егор Александрович! — возмутилась товарищ Шпынько. — Как вам не стыдно! Аделаида Артуровна Григорян — проверяющая из роно! Что подумают, но нашей школе! Извините, Аделаида Артуровна! Молодой специалист, из столичного института, из самой Москвы. У него родители…

Шпынько склонилась к уху гостьи и что-то зашептала. Интересно, у Егора родители какие-то шишки? Ни в одном из писем и в записях дневника Зверев не написал, кем работаю его отец с матерью. Оно и неудивительно, зачем парню об этом писать, он и так знает. А вот мне теперь стало жутко любопытно: кем трудятся его предки.

Что уж там шептала обо мне Зоя Аркадьевне, не ведаю, но брови дамы из образования приподнялись на лоб, да там и застыли.

Я же развернулся и пошел к крыльцу. Меня окружили пацаны и наперебой начали упрашивать проверить работу гирлянды. Мол, вдруг в процессе Федька ее повредил, и на линейке они все опозорятся, если лампочки не загорятся. Федор возмущенно бубнил, доказывая, что ничего не поломал.

Но я понимал, как это важно для пацанов, согласился с разумными доводами, и мы дружною гурьбою принялись налаживать систему подключения. Минут через пять наше изделие засияло ровным светом. Лампочки мы с пацанами выкрасили в красный, потому что Димка авторитетно заявил: отметки учительница ставит красным, значит и лампочки должны быть в цвет. С чем мы все дружно согласились.

— Ура-а-а-а! — грянул дружный хор.

— Седьмой класс! Не кричать! Вы в школе, а не на речке! — тут же раздался властный голос завуча. — Ведите себя прилично. Расходитесь по местам. Товарищ классные руководители, немедленно постройте детей по классам.

— Все хорошо, ребята, — подмигнул я мальчишкам. — Ступайте по своим классам, скоро линейка начнется.

— Егор Александрович, можно вас на минутку, — снова раздался нудный голос Шпынько.

— Конечно, Зоя Аркадьевна.

— Товарищ Григорян интересуется, кто вас надоумил украсить окна детским творчеством, — ехидн поинтересовалась Зоя Аркадьевна и торжествующе уставилась на меня, ожидая праведного гнева в мой адрес со стороны проверяющей.

Но у меня не было ни времени, ни желания общаться с дамой за пять минут до линейки, я вежливо улыбнулась и сухо произнес:

— Уважаемые товарищи женщины, через пять минут начнется мероприятие. Прощу вас занять свои места. Зоя Аркадьевна, проводите нашу гостью на точку, будьте так добры, а я позову товарища директора и будем начинать.

— Что? — возмутилась Шпынько.

Но я развернулся и стремительно исчез в школе.

— Прибыла? — уточнил Юрий Ильич, не поднимая головы от каких-то бумаг.

— Что? — не сообразил я в первый момент. — А, прибыла, общаются с завучем.

— Вот и прекрасно, — улыбнулся Свиридов. — Ох, Егор Александрович, знал бы ты, где у меня сидят все эти… дамы от образования, — вздохнул директор, поднимаясь из-за стола. — Ну что, готовы начинать?

— Так точно! — подтвердил я. — Только вас ждём.

— Ну и замечательно. Вперед, товарищ Зверев. Не подведите!

Свиридов дружески похлопал меня по плечу и покинул кабинет. Вскоре во дворе раздался его зычный голос.

— Здравствуйте, здравствуйте, дорогая Аделаида Артуровна! Вижу, Зоя Аркадьевна уже доложила вам наши школьные новости. Что? Гирлянду делали наши ученики под руководством нового учителя. Талантливый молодой человек, я вам скажу. Что? Что вы, очень вежливый, ответственный и серьезный! В глупостях не замечен. Прошу… вот сюда… У нас нынче все по-новому. Лично контролировал, конечно. Не хочу испортить вам сюрприз. Уверен, вам понравится.

Директор разливался соловьем, реплики Аделаиды Артуровны я не слышал, но примерно представлял, чем интересовалась дотошная проверяющая дама.

— Егор Александрович, волнуетесь?

Тамара Игнатьевна буквально налетела на меня, обмахиваясь листами сценария.

— А я вот волнуюсь! Как девочка, честное партийное! — растеряно улыбнулась Звягинцева.

— Все будет хорошо! — заверил я русичку.

— Хотелось бы! Благодарю за цветы, Егор Александрович. Чудесная идея! Мы с коллегами оценили ваш благородный жест!

— Это не я, это Митрич… Василий Дмитриевич придумал, Беспалов, — сдал я дядь Васю.

— Митрич? — изумилась Тамара Игнатьевна. — Ох, Митрич… Горбатого только могила исправит, это точно, — с улыбкой покачала головой русичка.

— Почему?

— Как был дамский угодник, так и остался, и как Машенька с ним столько лет душа в душу…

— Любовь, — пожал я плечами.

— Вы верите в любовь? — Звягинцева приподняла бровь.

— Тамара Игнатьевна, а давайте начинать? — я прижал ладони к груди. — Время.

— Время, — согласилась Звягинцева и неожиданно мне подмигнула. — Камера, моторс. Командуйте, Егор Александрович!

— Так точно, товарищ Звягинцева, — улыбнулся я,

— Егор, начинаем? — воскликнула Ниночка, вылетая из-за угла.

— Начинаем! — подтвердил я, вышел на порог, отыскал глазами Петю Васильева и кивнул.

Мальчишка вышел из своего класса и чеканным шагом пересек школьный двор. Поднялся на верхнюю ступеньку крыльца и замер.

Перекрывая людской гомон, раздался громкий и четкий голос учителя физкультуры Григория Степановича:

— Школа! Равняйсь! Смирно!

Не ожидавшие такого приказа школьники завертели головами, но уже на слове «смирно» выровнялись и застыли.

Через секунду стихли все голоса, все внимание сосредоточилось на Петре. Мальчишка вскинул руку, поднес к губам горн, выдохнул и самозабвенно заиграл Гимн Советского Союза. Мощная яркостная мелодия полилась над утренним селом, над полями и лесом. Отразилась от речной глади и вернулась обратно, опустилась на плечи людей, вызывая желание гордо выпрямиться. Одна за другой появлялись на лицах улыбки, по-другому начинали светиться глаза. Кто-то даже принялся негромко напевать слова, у кого-то блеснули слезы.

— Равнение на середину! — скомандовал физрук.

Чеканя шаг, из школьного коридора во двор с красным знаменем вышли трое парней девятого класса. Спустились по ступенькам, сделали круг почета и замерли лицом к ученикам и гостям, справа от администрации и гостьи.

Горн стих, горнист развернулся кругом и исчез в здании. Через несколько минут, оставив трубу в пионерской комнате, Петька через черный ход обойдет школу и нырнет в ряды одноклассников.

— Вольно! — отчеканил Борода младший и школьники выдохнули, а вместе с ними и все, кто пришел посмотреть на наш праздник.

— Здравствуйте, товарищи! — раздался звонкий голос Лены Верещагиной.

— Доброе утро, уважаемые ученики и гости нашей школы, — следом зазвучал солидный тенор Пашки Барыкина.

— Разрешите поздравить вас с праздником!

— Первого сентября наша великая и необъятная Родина отмечает День Знаний.

— В этот день мальчишки и девчонки, нарядные и повзрослевшие за лето, с радостью приходят в школу, чтобы снова сесть за парты.

— А что это вы тут делаете? — внезапно ведущих перебил звонкий мальчишеский голос, и со ступенек запрыгал Мишка Севастьянов, наряженный в костюм Буратино.

Длинный нос из папье-маше задорно подпрыгивал, желтые кудри, накрученные из раскрашенной бумаги, смешно топорщились из-под полосатой конусообразной шапочки.

Краем глаза я отметил изумленное выражение на дородном холеном лице Аделаиды Артуровны. И сердитое у Зои Аркадьевны. Сценарий пошёл не по тому плану, который завуч лицезрела на генеральной репетиции. В последний момент мы все переиграли, оставив скучные тождественные речи напоследок.

Шпынько раскрыла рот, но тут же захлопнула, сообразив, что не время и не место выяснять отношения. Аделаида Артуровна повернулась к директору и что-то спросила. Свиридов наклонился и зашептал ей на ухо. Дама прищурилась, кивнула пару раз и застыла каменным

изваянием, внимательно наблюдая за нашей веселой театральщиной.

Глава 3

Я незаметно подмигнул Лене и Пашке и показал два больших пальца Тамаре Игнатьевне.

— Ага! Вот вы где! Вот я вам сейчас устрою кузькину мать! Вы пошто с театра сбежали? — грозно взревел новый герой с густой длинной черной бородой, в картонном цилиндре и с огромным пузом, нависающим над ремнем.

Пузо мы соорудили из подушки, бороду из пакли.

— Негодяи! Как вам не стыдно кукол моих воровать! — наступал на ведущих Ваня-Карабас. — Я вот сейчас ка-а-ак вызову милицию! Да как сдам вас всех в тюрьму!

Я едва не расхохотался, точнее, чуть не заржал громко вслух, когда увидел вытянувшееся лицо Тамары Игнатьевны. Ваня в образе Карабаса шпарил не по тексту, но очень близко по смыслу.

Побледневшая Звягинцева растеряно глянула на меня, я успокаивающе улыбнулся и снова показал ей два больших пальца, мол, все отлично, не переживайте. Русичка кивнула, тут же умудрилась поймать взгляд Коленкова и, нахмурив брови, что-то сказала одними губами.

Теперь уже вздрогнул Барабас, запнулся на секундочку, но тут же снова вернулся в образ, и дальше сценка потекла как по маслу, пусть и с небольшими шероховатостями, но складно и ладно.

Детвора пищала от восторга, блестя глазами, подбадривала героев сказки, хлопала и подсказывала Буратино ответы на загадки. Взрослые улыбались сначала чуть смущенно, но затем, наплевав на возраст и статус, хохотали в голос и негромко комментировали то, что происходило на школьном дворе.

— Ты поглянь, а, борода до пуза! Чисто поп! А пузо-то, пузо Ванька за ночь отрастил!

— Иван! Верни детям ключик!

— А ключик-то золотой! Не отдаст его Карабас!

— Ниче-о-о! Наши справятся, отберут у буржуя, дитям нужнее!

— А нос-то у Буратины какой! Во все дырки пролезет! Коли в пузо буржуя! Лопнет, и все дела!

Ведущие умело вели зрителей по сценарию, где нужно, просили поддержки у школьников и гостей.

Учителя сдержанно улыбались, но аплодировали артистам от души, точно так же как и директор, и парторг Валентина Ивановна. Товарищ Дедешко стояла рядом со Свиридовым, который довольно оглядывал школьный двор, кивал в такт словам песенки, от души хлопал артистам и другим выступающим.

Праздник шел своим чередом, набирая обороты. Выход Ивана Коленкова в образе Карабаса Барабаса впечатлил не только малышню, впервые попавшую в школу, но и взрослых односельчан. Народ весело реагировал на реплики, мужское население подбадривало нашего злодея, в то время как женская часть переживала за Мальвину и Буратино. Пользуясь случаем, женщины фыркали на своих вторых половинок, призывая их к порядку.

Школьники стояли по классам вместе с классными руководителями. Учителям приходилось то и дело сдерживать порывы ребятишек, которые жаждали помочь славным героям раздобыть заветный ключик и открыть двери в страну Знаний.

— Па-а-адайте бедному котику на пропитание! Не ходите, дети в школу! Бедный котик Базилио ослеп от книжек! Лучше дайте мне монетку, я ее посажу на колхозном поле, выращу денежное дерево, и мы с вами будем есть мороженое, пить лимонад и кушать пирожные! Ученье — тьма, а не ученье — спи, сколько хочешь и ничего не делай! — запричитал кот Базилио, появляясь на сцене.

Играл котяру мальчишка из восьмого класса, и до того складно изображал кошачьи повадки, что Кольку Северова так и хотелось погладить по мохнатой шапке и потрепать за мохнатые ушки. Зимнюю шапку притащил из дома кто-то из ребят, кто-то из девочек пожертвовал нам ободок, а ушки и хвост мы сделали из куска старой потрепанной шкурки, которую я отыскал у себя в сарае. Сарай мой действительно оказался кладезем нужных вещей, особенно для нашего импровизированного театра.

— Алиса! Где мои монетки? Я буду дерево выращивать!

— Какие монетки? Нет у меня никаких монеток! — пропела лиса.

А это уже Вася, Василиса, Лиса Рыжикова из седьмого класса. Ее тоже пригласила Звягинцева. Собственно, как мы и договаривались, Тамара Игнатьевна подобрала практически весь актёрский состав. Репетировали ребята, что называется, от зари до зари. Зато сейчас любо-дорого было смотреть на жесты, артистизм, слушать интонации! Честное слово, я гордился маленькими артистами и восхищался огромной работой, которую Звягинцева проделала совершенно одна.

Я и Ниночка занимались всем остальным. Мы со старшими ребятами и с пионервожатой готовили реквизиты, придумывали из ничего костюмы, украшали школу к празднику. И только на генеральной репетиции вместе с администрацией школы впервые увидели все выступление от и до.

— Да что ты заладил! Как я тебе поделю пять на два? Не делится! Это все знают!

— Отдавай мою половину, хитрая лиса! Пять на два… это…это…

— Один! — торжественно заявила лиса Алиса. — Держи свою монетку!

Лиса вытащила из громоздкого ридикюля картонный нарисованный рубль.

— Врешь!

— Обман!

— И ничего не обман! Пять поделить на пять получается один! Держи, говорю!

— Помогите! Грабят! — завопил-замяукал кот Базилио и кинулся на лису.

Завязалась шуточная драка.

Зрители не подкачали, включились в действие: взрослые болели за кота, требовали оторвать лисе хвост. Школьники смеялись, считали дроби, поддерживали кота. Кто-то из младших крикнул: «В школу иди, котик!»

Выкрик мы не планировали, хотя надеялись, что кто-то подскажет Базилио правильный путь.

— В школу-у? — драка между героями тут же прекратилась. — А меня примут? Я читать не умею, и книжек у меня нет!

— В первый класс! Там научат!

— Букварь дадут!

Ребята наперебой рассказывали коту Базилио, чему учат в школе. И тут кто-то из толпы выкрикнул:

— Так он же слепой! Как читать будет?

— Обман! Все обман! — тут же заверещала лиса Алиса, отступая от сценария.

Кот Базили не растерялся, поглядел на умника поверх очков и промурлыкал-продекламировал, немного перепрыгнув по тексту:

— Покуда есть на свете дураки,

Обманом жить нам, стало быть, с руки.

Какое небо голубое,

Мы не сторонники разбоя:

На дурака не нужен нож, —

Ему с три короба наврёшь —

И делай с ним, что хошь!

Признаюсь, текст песенки подсказал я. Нина Валентиновна и детвора тут же решили, что я сам все сочинил. Я пытался объяснить, что стихи придумал другой человек, но поскольку не помнил имени автора, мне, похоже, так и не поверили, Я подумал, прикинул и припомнил еще пару реплик из любимого своетского фильма «Приключения Буратино». Думаю, получилось очень даже в тему и забавно.

Звягинцева делала страшные глаза и незаметно грозила артистам пальцем. Но после небольшого отступления ребята снова вошли в колею и продолжили по написанному.

«А молодцы, однако, хорошо их Тамара Игнатьевна подготовила. Не испугались. Не растерялись, сымпровизировали, — довольно подумал я. — Надо потом всех артистов собрать в пионерской комнате и чаепитие устроить с тортом. Сказать спасибо каждому!» — решил про себя.

Праздник шел своим чередом, весело и задорно. Улыбались, смеялись и реагировали на происходящее на импровизированной сцене абсолютно все, кроме одного человека.

Аделаида Артуровна с суровым непроницаемым лицом наблюдала за театральным представлением, поджав губы и высоко приподняв брови-ниточки. Никаких эмоций, ни плохих, ни хороших, чистый сфинкс в засаде. Даже наша Зоя Аркадьевна, несмотря на попытку держать строгое лицо, и та эмоционировала. Время от времени выдавала нечто среднее между нервным тиком и удовлетворением, периодически со скрытым страхом поглядывая то на артистов, то на гостью из роно. С губ завуча не сходила кривоватая застывшая улыбка, похоже, товарищ Шпынько пыталась, но так и не сумела понять, что же думает начальство.

Я отвлекся от наблюдения за строгим начальством. Лично мне страшно не было, за свои поступки я привык отвечать сам. А то, что праздник удался, это и слепому коту Базилио видно. Поэтому я надеялся, что Юрий Ильич выступит на нашей стороне, и мы с командой продолжим работать в этом направление. Впереди День учителя, праздник Октября, Новый год и прочие красные дни календаря. Я намеревался каждый праздник проводить в таком формате, с шутками, с представлением, весело, без официоза и прочих строгостей.

Единственное, чего не мог вспомнить: когда в нашей стране официально стали отмечать День учителя. Нужно будет осторожно поспрашивать у коллег, существует нынче такой день или нет? Хоть убей, не помню, когда его стали праздновать.

'Почему сегодня Петя

Просыпался десять раз?

Потому что он сегодня

Поступает в первый класс.

Он теперь не просто мальчик,

А теперь он новичок,

У него на новой куртке

Отложной воротничок.

Он проснулся ночью тёмной,

Было только три часа.

Он ужасно испугался,

Что урок уж начался'.

Я отвлекся от своих мыслей, услышав стихи, с которыми выступали ученики четвертого класса. Ага, значит, линейка потихоньку подходит к торжественному финалу. Карабас Барабас уже отдал Золотой Ключик героям, кота Базилио вместе с лисой Алисой приняли в первый класс, и добрая учительница Мальвина повела Буратино, кота и лису на экскурсию в школу.

Сейчас первоклашки выступят со своими четверостишьями, и мои выпускники вручат им подарки впервые в истории жеребцовской школы. Насчет подарков я договорился с председателем. Несмотря на мое интуитивное недоверие к Семену Семеновичу, я все-таки переговорил со Свиридовым, мы обсудили мою идею, и Юрий Ильич посоветовал обратиться к председателю колхоза предложением организовать для первоклассников небольшие подарки.

Товарищ Лиходед внимательно выслушал и, долго не рассусоливая, согласился. К моему удивлению, Семен Семенович даже не выдвинул встречных условий, из серии я пойду навстречу школе, а вы мне то-то и то-то. Собственно, чем мы могли оказаться полезными председателю, я не знал. Разве что отпускать с уроков по первому требованию Володю Свирюгина, но на это я точно не соглашусь. Так что будем делать поглядеть, и решать вопросы по мере их поступления.

Вместе с шофером Виталиком, которого Лиходед выделил мне в помощь, мы съездили в Новосибирск, закупили на весь первый класс цветных карандашей и бумаги, альбомов для рисования и красивые ручки. Ну как красивые, обычные шариковые ручки. А вот красивыми их сделали мои выпускницы. Я припомнил уроки технологии, которые посещал в том своем далеком нынче будущем. Там у Оксаны Владиленовны девчонки на уроках труда, то бишь, на технологии, чего только не делали. Самое простое, что мне припомнилось, это набалдашники на ручки или карандаши в виде цыплят-помпончиков. Нитки для вязания я купил за свои деньги.

Девчонки пришли в восторг от моей идеи, и мы навертели этих помпонов, а глазки и клювики сделали из бумаги и приклеили. Понятное дело, что долго эти цыплятки у первоклашек не проживут, но знак внимания и необычность надолго запомнятся. Одним словом, и моим девчонкам было внове и в удовольствие, и малышне в радость. Это потом, когда уже навертели птичек, я сообразил, что можно было придумать разных героев, тогда получился бы пальчиковый театр. Хорошая мысля, как говорится, приходит опосля. Теперь уже в другой раз.

На импровизированную сцену вышли мои отличницы Даша Светлова и Нина Новикова.

— Дорогие наши первоклассники, — немного волнуясь, звонко и четко заговорила Дарья. — Мы хотим, чтобы наша жеребцовская школа стала для вас вторым домом, а ваша классная учительница — второй мамой. Школа — это место, где все дружат и помогают друг другу. Активно участвуют в школьной жизни, слушают учителей, делают домашние задания, дружно работают на субботниках и участвуют в школьных мероприятиях. Старайтесь учиться на пять, чтобы ваши родные вами гордились. Участвуйте во всех школьных… мероприятиях, — Даша запнулась, слегка покраснела, когда поняла, что сбилась с мысли и начала повторяться.

Я одобряюще кивнул, девушка глубоко вздохнула и передала слово своей напарнице.

— Дорогие первоклассники! — продолжила Нина Новикова. — Мы — будущие выпускники, через год покинем нашу школу, поступим в институты, станем студентами, получим профессию, но не забудем наши школьные годы. Мы долго думали, как сделать так, чтобы и вы, первоклашки, на всю жизнь запомнили самый торжественный день в вашей жизни. И придумали. Надеюсь, это станет доброй школьной традицией с этого года.

Нина повернула голову и кивнула десятому классу. Ребята дружною гурьбою подошли к одноклассницам и стали рядом, к ним присоединились ведущие Лена и Паша.

Зоя Аркадьевна кинула недовольный взгляд в мою сторону. Ну да, в том, самом первом сценарии, который внимательно вычитывала завуч, про подарки ничего не было. Эта идея возникла позже, и мы ее включили буквально перед генеральной репетицией, согласовав с директором. А вот насчет традиции — это Нина уже от себя добавила. Как по мне, вышло замечательно! Надеюсь, колхоз поддержит наше начинание, и первоклашки каждый год будут подучать небольшие презенты.

Светлова тем временем продолжила вещать:

— Мы с ребятами десятого класса, с помощью товарища председателя колхоза Семена Семёновича Лиходеда, подготовили вам подарки! Школьные принадлежности! От всей души желаем, чтобы вы, ребята, все учились только на пять, получили профессию и стали хорошими честными людьми! Эти открытки мы сделали своими руками! И сейчас мы хотим зачитать слова поздравления от десятого класса и нашего классного руководителя Егора Александровича Зверева. И всего школьного коллектива.

А вот этого в сценарии не было. Я не про открытки, а про свою фамилию. «Вот ведь… инициаторы», — хмыкнул про себя, старательно удерживая на лице сдержанную улыбку. Не нужно было даже по сторонам смотреть, чтобы понять: все внимание сейчас приковано именно ко мне. Даже дорогая гостья внимательно и пристально разглядывала меня, все с тем же каменным выражением.

Голос Даши чуть подрагивал от волнения, когда девушка начала читать первые поздравительные строки:

— Дорогие первоклассники!

А дальше ребята продолжили по цепочке, каждый сказал свою фразу. И этого тоже не было в сценарии, собственно, об этом не знал даже я. Молодцы, что сказать! Горжусь своим десятым классом.

— Ребята, от лица коллектива учителей и учеников мы поздравляем вас с началом первого в вашей жизни учебного года. Примите наши поздравления. Береги школьные традиции, учитесь хорошо. В этом году наша великая страна празднует своё пятидесятилетие. Будьте достойными гражданами нашей Родины, Союза Советских Социалистических Республик! Помните славные завоевания Великого Октября. Будьте честными, смелыми, справедливыми, гордо несите звание советского гражданина и ученика школы номер двадцать семь села Жеребцово.

Немного пафосно, как по мне, но главное от души. Ребята действительно постарались. Едва закончилась торжественная речь, мои выпускники, держа в руках свертки, красиво перевязанные коричневыми ленточками для косичек (ну не придумал я, из чего еще сделать бантики), волнуясь, но стараясь выглядеть солидно и по-взрослому, двинулись к первоклассникам.

Неожиданно стих привычный уже гомон. Гости, дети и родители внимательно и с некоторым удивлением наблюдали за вручение подарков. Малышня довольно пищала, прижимала к себе подарки, некоторые пытались тут же развязать ленточки и посмотреть, что внутри. Учительнице пришлось утихомиривать своих сорванцов и пообещать, что обязательно выделит время, чтобы дети посмотрели свои презенты. Но только когда зайдут в класс.

Мои выпускники, взволнованные и счастливые, вернулись на свое место, и ведущие передали слово директору и завучу.

Я очень надеялся, что товарищи административные работники не будут рассусоливать, коротко поздравят всех собравшихся, и можно будет завершать линейку.

По сценарию оставался наш акробатический этюд и последний звонок.

Выступил директор, Зоя Аркадьевна представила гостью и дала ей слово. Аделаида Артуровна к моему удивлению, поздравила коротко и по существу. Упомянув и юбилей Октября и славные традиции школы, и даже назвала несколько имен выпускников, которые погибли, защищая страну во время Великой Отечественной войны. Призвала быть похожими на лучших из лучших и не подводить партию и страну. И все это с почти искренней улыбкой на невозмутимом лице без единой эмоции. Суровая женщина.

Последней выступила Зоя Аркадьевна, коротко поздравила и зачитала итого прошлого года: сколько отличников, куда поступили ученики и прочее Как я не настаивал, но завуч не поддержала мое предложение опустить этот официоз. Директор тоже поддержал Шпынько. Административные традиции, что поделать.

Приближался самый ответственный момент, через несколько минут ведущие начнут подводку к акробатическому этюду. Я расслабленно стоял, вполуха слушая завуча, когда заметил в окне кабинета Шпынько перепуганную Нину Валентиновну. Кудрявцева отчаянно махала мне рукой, призывая к себе.

Глава 4

Я быстренько огляделся по сторонам и заметил, что Аделаида Артуровна не отводит от меня взгляд. Похоже, дама из роно заметила и Ниночку, торчащую в окне, несмотря на то, что пионервожатая пряталась за занавеской. Вежливо улыбнувшись важной гостье, я скрылся за спинами своих десятиклассников и рванул на выручку к Кудрявцевой, на ходу пытаясь сообразить, что такого страшного могло случиться? Не пришла девочка, которая должна давать первый звонок? Или кто-то из спортсменов внезапно заболел и пропустил первый школьный день? Да вроде утром все были на местах, а больше мне ничего в голову не приходило.

Все оказалось куда прозаичней. Малышка, которую выбрали первопроходцем линейки, так распереживалась, что умудрилась оторвать язычок колокольчика. Ниночка пыталась его приделать самостоятельно, но звонок после ее действий не звонил, а кашлял. Другого колокольчика у нас не имелось. Мы и этот то раздобыли с трудом. Пришлось напрягать Степна Григорьевича, чтобы он нам сваял металлическое изделие.

Наш завхоз оказался не только на все руки мастером. У него, к тому же, во всех колхозных мастерских имелись свои люди. Вот Борода старший и напросился в кузню, чтобы сварганить для нас персональный звонок, а позже даже украсил его чеканкой.

И вот теперь колокольчик остался без язычка. До выхода на сцену оставались считанные минуты, я быстро соображал, как выкрутиться и достойно выступить, завершить линейку.

— Так, Нина Валентиновна, сейчас оперативно выходишь и… черт…

— Не ругайся, — машинально поправила меня пионервожатая. — Ой, извини, — раздался судорожный вздох и следом уверенное. — Не реви, Егор Александрович все починит! — строго велела девчонке, которая хлюпала носом и теребила косичку.

— Не дергай волосы, иди сюда, я тебе поправлю, — вздохнула Ниночка, переключаясь на школьницу. — Так что делать-то? — Нина умело и быстро начала переплетать косы Леночке Жигловой, при этом с надеждой смотрела на меня.

— Так… Мне надо в мастерскую, тут без щипцов не обойтись… Нам надо затянуть выход наших акробатов… Что делать, говоришь? Что делать… Нина, есть идея! Так, кто у нас из парней выступает, все мои?

— Почти что да, — подтвердила Кудрявцева.

— Значит так, берешь мальчишек из девятого класса, бегом по кабинетам, собираете букеты из ваз…

— Какие букеты, Егор? — не сообразила Ниночка.

— Ну, те самые, которые мы уже вручали учителям с утра пораньше.

— Ой, неудобно же, — засомневалась девушка.

— Неудобно, Нина, спать на потолке, и провалить линейку по глупости. Потом объяснимся с директором, учителя, думаю, тоже нас поймут. Короче, берешь парней, букеты, я в мастерскую, а ты сейчас, не дожидаясь отмашки на выход спортсменов, выходишь красивая и с улыбкой на лице к ведущим, и говоришь, что школьники подготовили сюрприз для учителей. И прямо сейчас этот сюрприз будет доставлен адресатам. Ясно?

— Ясно, но…

Я не дал Нине договорить.

— Все, Нина, не обсуждается, никаких «но». Это единственное, что можно сделать здесь и сейчас. Или у тебя другие идеи?

— Нет, — расстроенно вздохнула Кудрявцева и обратилась к первоклашке. — Стоишь здесь, никуда не лезешь, косички не дёргаешь. Ждешь меня. Лена, ты поняла?

— Да, Нина Валентиновна, — пропищала малышка.

— Смотри у меня! Сдвинешься с места, больше не разрешу звонить в колокольчик на празднике, — сурово сдвинув брови, отчеканила пионервожатая.

— Я больше не буду! — голос девчушки задрожал, глаза наполнились слезами.

— Нина Валентиновна, не пугай ребенка. Давай, за пацанами. Я в мастерскую. Мне надо буквально пять минут. Справишься?

— Справлюсь. Стой здесь и никуда! — еще раз приказала первоклашке Нина и рванула к девятому классу.

Благо ученики стояли буквально с краю сразу возле мох десятиклассников. Я не знал, сколько мальчишек в классе, но очень надеялся, что их хватит на всех учителей. На крайний случай, надеюсь, Нина догадается и кто-то возьмёт по паре букетов, чтобы за один раз подарить всем педагогам. Хорошо бы дарили медленно и печально, а не с наскоку и побыстрее.

Сам я же рванул через черный ход в мастерскую. И почему-то даже не удивился, когда обнаружил, что вместе со мной к трудовому кабинету подходит завхоз.

— Ну что у тебя? — на ходу поинтересовался Борода.

— Язычок оторвали, — показал колокольчик.

— Это у кого ж такая силища, — изумился Степан Григорьевич.

— Не поверите, у девчушки из первого класса, — усмехнулся я.

— Ого, — покачал головой Борода, открывая мастерскую.

Однако, как хорошо, что завхоз у нас такой деятельный и все любит держать под контролем. Мне даже в голову не пришло, что мастерская может оказаться закрытой. Я еще не до конца изучил местные правила, традиции и обычаи. Пришлось бы время терять на поиски трудовика, бежать за ним, ждать, пока он дойдет.

Степан Григорьевич хоть и управлялся ловко со своим протезом, и если не знать то в жизни не догадаешься, что у Бороды нет одной ноги, но все-таки ходил он медленней, чем полностью здоровые люди, да и прихрамывал иногда. На погоду культяпка у него сильно болела, но завхоз никогда и никому не жаловался на проблемы со здоровьем. Это мне птичка по имени Степанида Михайловна донесла, когда рассказывала за односельчан.

— Давай сюда, — велел мне Борода.

— Да я сам справлюсь, мне бы щипчики, тут дел на минуту.

— Ишь ты, какие все самостоятельные стали, — хмыкнул завхоз. — Сказано, давай. Сам точал, сам и починю. Тут секрет надобно знать, как соединить чтобы колокольчик песней зазвучал.

— Секрет? — удивился я.

— Секрет, — подтвердил Борода, отобрал у меня звонок, уселся за стол, нацепил очки, с синей изолентой на дужках. Затем достал какие-то инструменты из ящика, что-то похожее на крючочки и щипчики, склонился над колокольчиком и принялся колдовать.

— Я гляну,… — бросил Степану Григорьевичу и, не дожидаясь ответа, вышел из мастерской, прислушался.

Над школьным двором раздавался звонкий и громкий голос Ниночки Кудрявцевой. Пионервожатая радостно и с огоньком вещала о том, как хорошо учиться в школе, какие молодцы ребята. И вот. Наконец, подошла к главному моменту, объявила, что школьники придумали и подготовили для учителей небольшой сюрприз.

При этом Ниночка так вошла в роль, что неожиданно для меня начала вовлекать в игру педагогов. Перед этим комсорг кинула взгляд в сторону мастерской, заметила меня вопросительно приподняла бровь. Я жестами показал, что нужно еще немного потянуть время. И Нина Валентиновна нашла самый простой выход.

— Как вы думаете, дорогие наши учителя, что приготовили для вас ученики? — поинтересовалась задорно Ниночка и принялась по очереди приставать у каждому преподавателю, внимательно выслушивала ответы и задорно комментировала каждый.

— Вот теперь мы с ребятами знаем все тайные мысли и мечты наших дорогих учителей. И это нам пригодится в будущем. А сейчас настало время сюрприза! — Нина кинула очередной взгляд в мою сторону, кивнула и радостно продолжила. — Ребята, но сначала давайте все дружно поздравим наших педагогов с началом учебного года. Итак, три-четыре. Позд-рав-ля-ем! Позд-рав-ля-ем! — начала скандировать Нина Валентиновна, азартно хлопая в ладоши.

Через секунду к ней присоединилась вся школа. Мальчишки и девчонки, а так же их родители и прочие родственники радостно вопили кричалку-поздравлялку.

— Готово! — хлопнул меня по плечу завхоз, вручая колокольчик.

— Звенит? — зачем-то уточнил я, прекрасно понимая, что все работает, как надо.

— Не звенит — ухмыльнутся Степан Григорьевич, и не дав мне опомниться, добавил. — Поет!

— Спасибо! — от души поблагодарил я и рванул в школу.

Возле Леночки Жигловой, которая стояла на том же самом месте и дожидалась строгую пионервожатую, я оказался буквально в считанные секунды.

— Ты как? Готова? Не боишься? — подмигнул малышке.

— Всегда готова! — неожиданно ответила будущая первоклассница и задрала руку в пионерском приветствии.

Я присел на корточки рядом с девчушкой, улыбнулся и серьезно пояснил:

— Ты молодец, что знаешь, как пионеры приветствуют друг друга и отвечают. Только без пионерского галстука так делать нельзя.

— А когда галстук можно? — серьезно глядя на меня, уточнила первоклашка.

— А когда галстук на шее, можно. Но сначала тебе нужно стать октябренком.

— А что для этого нужно? — тут же спросила Леночка.

— Хорошо учиться и активно участвовать в школьной жизни, — ответил я. — А еще быть честной, дружелюбной и смелой.

— И тогда я стану пионером? — теребя кончик косы, застенчиво поинтересовалась девчушка.

— Сначала октябренком, потом пионером, а потом и комсомольцем.

— А сразу нельзя? — малышка хитро сверкнула глазками.

— Сразу нельзя, все должно идти своим чередом. Вдруг тебе не понравится быть октябренком или пионером. И ты не захочешь вступить в комсомол, — озвучил я вслух крамольную вещь, и только договорив, сообразил, что ляпнул. Но первоклашка возмущенно фыркнула и заявила:

— Еще чего! Как это не понравится? Очень даже понравится! — возмутилась девчушка. — Вы меня проверяете, да, дяденька? — тут же задала странный вопрос.

— Проверяю? — удивился я.

— Ну да, — серьезно заявила Леночка. — Мне старшая сестра рассказывала, что пионеров проверяют, что в них только смелых и честных берут, которые… — ребенок запнулся, нахмурился, но уже через секунду выдал медленно, но отчетливо. — Которые преданы делу партии! Вот! — торжествующе объявила девочка. — Я честно-пречестно буду следовать!

Продолжить увлекательную беседу мы не смогли, в коридор влетела Ниночка, увидела меня, обрадовалась.

— Ну что? — выдохнула пионервожатая.

— Готово! — я показал колокольчик. — Поет.

— Хорошо! Тогда что? Финал?

— Финал, — кивнул я.

Кудрявцева метнулась к ведущим, шепнула им что-то, затем махнула рукой девятому классу. Последний букет нашел свою героиню, парни вернулись к своему классу, а Лена с Павлом продолжили вести линейку по сценарию.

Праздник дальше пошел по плану. Я выдохнул, но выходить во двор к своему классу уже не стал, остался дожидаться финального аккорда в школьном коридоре.

И снова на порожках школьного крыльца появился сосредоточенный и серьёзный Петя Васильев с горном в руках. И снова взметнулась торжественная музыка в синие небеса. И замерли школьники и родители, гости и администрация.

По-прежнему каменным изваянием наблюдала за всем происходящим Аделаида Артуровна. Но лично мне было все равно. Несмотря ни на что, линейка удалась. Да, нервы мы себе знатно потрепали неожиданностями, но в целом все шло замечательно.

Над школьным двором летела славная советская песня:

'Взвейтесь кострами, синие ночи!

Мы пионеры — дети рабочих.

Близится эра светлых годов,

Клич пионеров: 'Всегда будь готов!

Старшеклассники под руководством учителя физкультуры Григория Бороды творили и вытворяли гимнастические и акробатические кульбиты. Пирамида то собиралась, то распадалась. Ребята сходились и расходились. Поддержка, прыжки, кувырки, развороты… Четко, красиво, синхронно.

Я стол в коридоре и любовался сквозь открытые двери четкими и отлаженными движениями спортсменов. И вот, наконец, прозвучали финальные аккорды.

'…Мы поднимаем красное знамя,

Дети рабочих, смело за нами!

Близится эра светлых годов,

Клич пионеров: «Всегда будь готов!»

И замерла живая звезда, и взметнулся красный флаг в руках мальчишки из седьмого класса, который гордо стоял на плечах своих старших товарищей и держал знамя Победы. Миг, и зазвучал взволнованный голосок Лены Верещагиной.

— Почетное право дать самый первый звонок нового учебного года предоставляется ученику десятого класса, комсомольцу, отличнику, спортсмену Павлу Барыкину и ученице первого класса Елене Жигловой, внучке нашего прославленного земляка, Владлена Ивановича Жиглова, ветерана Великой Отечественной войны, награжденного орденом Отечественной войны Первой степени, Героя Труда.

Пашка, который исчез со школьного двора, едва Лена Верещагина начала говорить заготовленные слова, появился возле малышки, подхватил девчушку на плечо. Мы с Ниной расправили девчушке подол платья, поправили банты в косичках, и я торжественно вручил Леночке колокольчик.

— А теперь звони! Со всей силы звони! — улыбнулся я. — Паша, вперед.

Пашка кивнул и шагнул за порог, крепко придерживая девочку на своем плече. Звенел колокольчик, знаменуя начало нового учебного года, звенел голос Лены, которая взволнованно читала стихи:

— Звонок, звени! Звени, звонок!

Взвивайся громкой трелью!

В мир знаний дружно мы идем,

Раскрой нам в школу двери!

Четверостишье мы сочинили сами. Может, слегка коряво, зато от всего сердца.

Павел сделал круг почета школьному двору, вокруг застывшей живой пирамиды. По этому поводу мы тоже долго спорили с завучем. Зоя Аркадьевна считала, что ребята сразу должны уйти. Старшеклассники настаивали натом, чтобы уйти после поданного звонка, потому что звезда и флаг — главный символ, и никак нельзя, чтобы фигура сразу взяла и рассыпалась.

Я вслушивался в тишину, которая опускалась на школьный двор с каждым Пашкиным шагом, с каждой трелью колокольчика. И задавался вопросом: что не так? Ведь радоваться должны, хлопать. Но школьники и гости молчали.

Стих колокольчик, Пашка уже зашел в школу, спустил девчушку с плеча и теперь с тревогой смотрел то на меня, то на побледневшую Ниночку Кудрявцева. Комсорг закусила губу, в девичьих глазах блестели слезы.

— Не поняли нашу идею, Егор, — прошептала Ниночка.

Ответить я не успел. Во дворе раздались четкие резкие хлопки. Мы даже сперва не поняли, что происходит и кто-то начал аплодировать. Через полсекунды школьный двор буквально взорвался аплодисментами, Пашка же повернулся ко мне и с круглыми удивленными глазами выдал почему-то шепотом:

— Сама хлопала! Первая!

— Кто сама? — не врубился я.

— Ну, эта… из города! Первой хлопать начала, — пояснил Павел.

Тут я уже сам удивился. Неужто пробрало нашу суровую гостью? Ладно, поглядим, что скажет на разборе полетов. В том, что после линейки нам предстоит серьезный разговор не только с завучем, но и с дамой из роно, я почему-то не сомневался. Ну и ладно, я уверен в правильности в своих действий и поступков.

Как и в том, что парторг с директором будут на нашей стороне. Но даже если вдруг Свиридов не встанет на нашу сторону, мне есть что сказать строгой даме, и молчать я не стану.

Кудрявцева и Звягинцева, и Борода младший, завхоз и Митрич, и все ребята, кто принимал участие в организации нашего праздника, заслуживают похвалы. И уж точно не заслуживают, чтобы их ругали. Так что все претензии возьму на себя, но и молчать не стану, если Аделаида Артуровна просто из прихоти решит все охаять.

— Егор Александрович, все! Отработали! — Пашка тронул меня за плечо. — Лена объявляет очередность выхода с линейки.

— Что? Извини, задумался, Хорошо, спасибо, Павел, — со всей серьёзностью поблагодарил я десятиклассника и протянул парнишке руку.

Пашка удивился, неуверенно принял мою ладонь, но крепко пожал, а затем улыбнулся и взволнованно произнёс:

— Вам спасибо, Егор Александрович! Вышло здоровски! Я первый раз на линейке не скучал! И чувство такое… такое… — выдал Барыкин, махнул рукой и смутился.

— Все путем, Паша. Вы молодцы! — улыбнулся я в ответ.

Классы расходились по кабинетам на первый урок. Я кивнул Павлу и через черный выход вышел во двор. Стоял, наблюдал за тем, как школьники заходят в школу, как довольные родители весело обсуждают праздник. Как переговариваются директор и парторг. Валентина Ивановна, не отрываясь от разговора, вдруг поймала мой взгляд и подмигнула.

Я смотрел, как тревожно молчит завуч, поглядывая на Аделаиду Артуровну. Как все еще не улыбается дама из роно. «Ну и черт с ней», — подумал я, запрокинул голову и улыбнулся, радуясь прекрасному утру, звонкому детскому смеху и началу своей новой жизни.

«Мы наш, мы новый мир построим! Где будет место всем мечтам!» — пропел про себя переделанную строчку известной советской песни.

Глава 5

Первый урок мне провести не дали. Завуч быстренько организовала замену, отправила в мой десятый класс Нину Валентиновну, чему я очень удивился. Меня же попросили задержаться. Предполагал, что пороть нас с Ниночкой… в смысле, воспитывать, будут коллективно как самых молодых и ранних.

Кудрявцева растеряно на меня глянула, я подмигнул и кивнул, молю все нормально, иди, замещай. Нечего девчонке слушать гадости от товарищей из образования. Эти люди в булочную и сами на такси не ездят, и другим не дают. В том смысле что любой начальничек даже в идеальной сделанной работе всегда при желании найдет косяк. А Нина девушка трепетная, несмотря на весь свой боевой характер.

Завучу я тоже кивнул, занял позицию возле окна в коридоре напротив кабинета директора и приготовился долго ждать. Эх, жаль, нет у меня нынче мобильника, скоротал бы времечко за чтением книг с любимого мужского сайта. Интересно, третий том про футбол автор уже выложил? Теперь вот никогда развязку истории не узнаю. Разве что снова доживу до своего будущего…

От собственных мыслей настроение поднялось, я принялся наблюдать за выездом царя-батюшки, в смысле, за выходом товарища Григорян из директорского кабинета на экскурсию по школе в сопровождении завуча и директора. Проходя мимо, Свиридов мне подмигнул. Хороший мужик Ильич, и парторг Дедешко ему под стать.

Валентина Ивановна, кстати, высокую коллегию не сопровождала, чему я тоже удивился. Все-таки в интересное место я попал, никак оно у меня до конца не бьется с прошлым, которое я помню. все в жеребцовское школе какое-то человечное, что ли, не совсем зашоренное. Хороший коллектив подобрал директор.

Мимо меня, подпирающего подоконник, неторопливо продефилировала высокая компания: Аделаида Артуровна с непроницаемым лицом слушала нашего директора. Юрий Ильич что-то негромко рассказывал, то и дело указывая рукой на стенды. Рядом с директором вышагивала как караульный на плацу честь и совесть нашей школы, заодно и и орган воспитания и контроля Шпынько Зоя Аркадьевна. Судя по всему, администрация отчитывалась перед товарищем Григорян о проделанной работе. Попутно демонстрируя ремонт и прочие новшества.

Я задумчиво смотрел на важную троицу, которая по прихоти Аделаиды Артуровны задержалась возле стенда, на котором висел поздравительный плакат. Ниночка с девочками успели соорудить прекрасную стенгазету со стихами, поздравлениями, фотографиями из школьной жизни. Не знаю, где Кудрявцева умудрилась распечатать фотокарточки, но получилось очень здорово.

Внезапно ощутил, что на меня кто-то смотрит. Вынырнул из собственных мыслей и встретился взглядом с товарищем Григорян. Вежливо улыбнулся и вопросительно приподнял бровь. Суровая дама поджала губы, повернулась к своему сопровождению, что-то буркнула, и компания двинулась дальше, на второй этаж.

Вот, спрашивается, какого лешего приспичило снимать меня с урока? Прекрасно мог провести урок и зайти к директору на перемене. «Ну да Ленин с ними, — ухмыльнулся про себя. — Нам-то какое дело, что там в головах у начальников?»

— Минуй нас больше всех печалей… — пробормотал я негромко вслух.

— И барский гнев, и барская любовь, — закончил вместо меня женский голос. — Цитата неточная, поэтому только «хорошо», никак не «отлично». Но есть шанс повысить отметку, назвав имя автора бессмертных строк.

Я обернулся и увидел Тамару Игнатьевну.

— Так Грибоедов, Тамара Григорьевна, «Горе от ума», — поддержал я игру. — И снова здравствуйте, а вы почему не на уроке? — вырвалось у меня без перехода. — Прошу прощения, — извинился за резкость вопроса.

Прозвучало грубовато, словно я пытаюсь контролировать русичку, или вовсе с претензией.

— Да вот… вызвали, — улыбнулась Звягинцева.

— Куда?

— К директору. А вы что же не на уроке, Егор Александрович?

— Так вот… оставили после линейки… за плохое поведение, наверное, — пошутил я, и полюбопытствовал. — А вас-то за что? Сценарий мы сочиняли, нам и получать на орехи.

— Кто его знает, Егор Александрович. Может, режиссура не понравилась, или за артистичность поругают, — усмехнулась Звягинцева.

— А знаете, что, Тамара Игнатьевна! — таинственным шепотом начал я.

— Что? — русичка невольно понизила голос.

— А плюньте вы на этих проверяющих и прочих-разных с силосной башни. Если бы не вы, линейка не получилась бы так замечательной. Не знаю, как Ниночка… Нина Валентиновна, я бы точно не сумел так подобрать актеров, да еще и отрепетировать настолько качественно. Многократное повторение — не мой конек. Без вас мы бы точно провалились! Поэтому позвольте пожать вашу руку, и от лица коллектива и себя лично сказать огромное спасибо!

— Ну что вы, Егор Александрович, — я с удивлением наблюдал, как щеки русички окрасились легким румянцем смущения — Когда сценарий хорош, тут и репетировать в радость. Где вы научились так сочинять? Вам на сценарном самое место. Почему педагогика? — Звягинцева крепко пожала мою ладонь. — Неужто сценарному искусству учат нынче в столичных институтах.

— Нет, не учат, — улыбнулся я, пропустив мимо ушей вопрос о выборе профессии. — Самородок, наверное. Но это не точно, — пошутил над собой.

— А знаете что, Егор Александрович? — лукаво улыбнувшись в ответ, заявила Звягинцева.

— Что? — я чуть напрягся, но подвоха не ожидал.

— Нравитесь вы мне, товарищ Зверев, — русичка неожиданно мне подмигнула.

Честно, я растерялся и не знал. Как реагировать на такое заявление.

За время работы бок о бок успел немного узнать русичку. Женщиной она оказалась строгой, но справедливой. И поругать, и похвалить, и шутку пошутить. А ведь при первом знакомстве на педсовете мне показалось, что царица Тамара станет ярым противником всех моих идей.

Самое главное, несмотря на кажущуюся суровость и неприступность, детвора Тамара Игнатьевну едва ли не боготворила. Мои десятиклассницы с тихим восторгом в поведали мне о том, как проходят уроки литературы у Тамары Игнатьевны. Честно, до сих пор пребывал в немом восхищении.

Без технических возможностей, которые в моем времени есть даже в захудалых сельских школах самых отдалённых районов. Звягинцева умудрялась из каждого урока устраивать практически мини-спектакли. Ученики не просто читали вслух по очереди. Ребята готовили сценки, разыгрывали в лицах отрывки, читали по ролям, придумывали и разгадывали шарады.

Звягинцева умудрялась из ничего прививать ученикам безоглядную любовь к чтению в целом, к классике и слову в общем. Нет, не так, к Слову. Учительница литературы учила ребят тому, как важно думать, иметь свое мнение, уметь его донести до собеседника с достоинством.

К тому же, Тамара Игнатьевна выписывала многочисленные литературные журналы, устраивала о школьниками совместные чтения и обсуждения. Раз в четверть проводила что-то вроде виртуальных экскурсий без привычного мне, доступного в прошлом интернета.

Русичка… черт… у меня теперь и язык-то не поворачивается называть Звягинцеву этим слегка пошловатым, пренебрежительным словечком. Так вот, учитель русского языка и литературы — большая любительница музеев и выставок — привозила из своих путешествий в отпуске многочисленные наборы открыток, репродукции, сувениры.

Затем своими руками с помощью подопечных оформляла своеобразные стенды-лектории, и устраивала для ребят экскурсии, не выходя из школы в далеком селе Жеребцово Новосибирской области.

Экскурсоводом выступала сама Звягинцева или подготовленные ученики. Школьники гуляли по залам по московских и питерских музеев, слушали увлекательные истории, участвовали в занимательных викторинах. Увлеченная литературой и историей, великолепная рассказчица Тамара Игнатьевна увлекала детвору, показывая в ярких красках понятным способом всю глубину не только литературного наследия, но и в целом богатейшей истории великой страны.

При этом Звягинцева умело балансировала на тонкой грани между прошлым и настоящим, погружала ребят в царскую эпоху, старательно обходила острые исторические углы, опираясь на известные факты, придерживаясь линии партии, но без фанатизма. При этом педагог виртуозно не заступала за линию. За ту самую невидимую черту, за которой маячило суровое око большого брата, которое всегда и за всеми наблюдает, как известно.

— Вот тут не понял, Тамара Игнатьевна, — осторожно заметил я.

— Что же не понятного в моей симпатии к вам, Егор Александрович? — с лёгкой иронией в голосе уточнила царица Тамара. — Нравитесь вы мне, дорогой товарищ Зверев. Вырастет из вас крепкий хороший профессионал, — усмехнулась Тамара Игнатьевна. — Безусловно, мы с вами сработаемся, — Звягинцева открыто улыбнулась и повернулась в сторону лестницы, откуда послышались голоса.

Но я-таки успел заметить в глазах Тамары Игнатьевны веселых чертенят, и выдохнул. Роман с дамой бальзаковского возраста точно не входил в мои планы. Вот ведь… русичка, почти напугала.

— Знаете что, Тамара Игнатьевна, — начал я точно с такой же интонацией.

— Что? — Звягинцева вновь переключила внимание на меня.

— Мы не просто сработаемся, — уверенным тоном объявил я. — Мы с вами организуем театральный кружок в школе. По обоюдному согласию и любви. Как вам такая идея?

Взрослая солидная женщина пыталась удержать серьезное лицо, но молодая задорная внутренняя девочка не выдержала и рассмеялась, легко и звонко.

— Сработаемся, Тамара Игнатьевна, — с улыбкой кивнул я.

Ответить учительница не успела, в этот в коридоре показались завуч с директором и гостьей. Вскоре торица поравнялась с нами. Шпынько одарила нас сердитым взглядом, но промолчала.

— Прошу, — Свиридов пригласил всех в свой кабинет.

Не успели мы рассесться по предложенным местам, раздался робкий стук в дверь Через секунду в проеме появилась голова Ниночки. Девушка, стараясь не выглядеть испуганно, робко поинтересовалась:

— Можно, Юрий Ильич?

— Входите, товарищ Кудрявцева, — вместо директора ответила Шпынько. — Только вас и ждем.

— Присаживайтесь Нина Валентиновна, — мягко добавил Свиридов.

Ниночка вздрогнула, торопливо просочилась в кабинет, прикрыла двери и как-то бочком уселась на последний свободный стул.

— Думаю представлять Аделаиду Артуровну не нужно.

Все дружно заверили директора, что совершенно нет никакой необходимости заново озвучивать регалии дамы из роно. — Тогда передаю вам слово, уважаемая Аделаида Артуровна, — с вежливой улыбкой произнёс Свиридов.

Гостья важно кивнула, обвела нас всех строгим невозмутимым взглядом и начала разбор полетов.

— Товарищи, — товарищ Григорян сделала паузу, посмотрела на каждого, задержалась на мне, нахмурилась и продолжила. — Товарищи! Как вы знаете, в этом году наша страна будет отмечать знаменательную дату. Наиважнейшую дату, не побоюсь этого слова. Юбилей Великой Октябрьской Социалистической революции. Пятьдесят лет. Полувековой юбилей!

Зачем-то уточнила дама, будто мы с первого раза не поняли.

— Все силы нынче брошены на то, чтобы достойно отметить такую важную дату. В том числе пришла директива с указаниями и для образовательных учреждений. Напоминаю, каждая школа в обязательном порядке принимает участие в праздничных демонстрациях. И у каждой, у каждой школы должна быть своя эмблема, отражающая суть и значимость великого праздника Октября, — Аделаида Артуровна опять замолчала и обвела нас строгим взглядом. — Именно поэтому я сегодня здесь.

Дама выделила голосом слово «здесь».

— Сегодня во все школы нашей области высадился десант методических работников, чтобы оценить потенциал каждой школы. Увидеть, чем живет и дышит образовательное заведение. Возможно… — загадочное молчание и товарищ Григорян торжественно продолжила. — Вполне возможно, лучшие из лучших будут представлять нашу область в самой Москве, — с придыханием закончила дама. — Пройдут по Красной площади в составе делегации. Сами понимаете, нам нельзя ударить в грязь лицом.

Зоя Аркадьевна с озабоченным лицом закивала и что-то принялась строчить в своей тетрадке.

— Так вот, наша задача, задача методических работников, изучить изнутри работу учреждения, школьную жизнь. Выявить положительные и отрицательные моменты, внести в рейтинг. И уже потом, на основе полученных баллов, мы будем отбирать самых достойных. Партия… — и снова пауза и суровый, пронзительный осмотр каждого из присутствующих.

«Дешевая театральщина, честное слово. Утомляет. Не возьмем ее к себе в кружок даже роль без слов, — хмыкнул я про себя. — Ну да черт с ней, выслушаем, покиваем, примем к сведению и разойдемся по своим классам. Пускай себе изучают. В этом случае от нас мало что зависят. Решать будут на самом верху, а уж какие аргументы и соображения в головах у начальства, простым учителям лучше не знать. Если партия скажет: „Надо“, комсомол ответит: „Есть!“. Главное, чтобы работать дальше не мешала. И девчат моих не обидела из-за выдуманных косяков».

То, что косяки товарищ Григорян нашла и озвучит их в конце, и еду было понятно.

— Партия… — с чувством повторила гостья. — Партия доверила нам с вами самое ценное, чем обладает наша страна, — Аделаида Артуровна назидательно подняла вверх указательный палец, мы все дружно на него уставились. — Что же это, спросите вы меня? —

Пауза и с пафосом:

— Дети! Советские дети, наши с вами дети, — это не просто наше с вами будущее, товарищи! Это те зерна, из которых нам с вами, товарищи, предстоит вырастить прекрасный сад. Плодоносящий сад, — уточнила дама из роно. — Не просто плодоносящий.

И опять эта пауза. Честное слово, будь я Станиславским, уже заорал: «Ну не верю я! Не верю! Переигрываете, сударыня!». Но я не он, потому, нацепив маску вежливости, стараясь случайно не зевнуть, сидел и слушал о том, что нам доверила партия, и какой урожай спелых, идеологически подкованных яблочек, мы должны собрать, тщательно культивируя сад неокрепших детских умов.

— Урожая побед, достижений, не только в учебе, товарищи! В спорте, в трудовых делах. Везде! Мы обязаны воспитывать будущее Советского Союза в верном ключе! Растить советских граждан с достоинством, с осознанием важности решений партии…

В этот момент дорогая и любимая наша Зоя Аркадьевна бросила в мою сторону короткий торжествующий взгляд. Я было удивился, к чему такое внимание, но быстро сообразил: официальная часть выступления товарища Григорян подходит к логическому завершению. Значит, сейчас начнётся самая главная стадия: вынос тела и вскрытие черепной коробки одного чересчур энергичного молодого специалиста.

Я весь подобрался выпрямился, решил для себя в конфликт без необходимости вступать не буду, но и молчать, если претензии будут необоснованными, меня никто не заставит. Главное, не допустить, чтобы суровый обрнадзор в лице Аделаиды Артуровны перешел на личности и обидел моих девчонок: Ниночку и Тамару Игнатьевну. У меня на них далеко идущие планы, и я не позволю, чтобы воинствующая номенклатура потушила тот задор, который появился в сердцах моих компаньонок, ледяной водой критики.

«Эк меня растащило, — крякнул про себя. — Скоро заговорю как завзятый бюрократ, штампами».

— Товарищи! Это архисложная и архиважная работа! Нельзя позволить… Кха-кха… — товарищ Григорян закашлялась, завуч тут же засуетилась, собралась бежать за водой.

Но Свиридов, не поднимаясь со своего места, открыл подстольный шкаф, достал бутылку лимонада, стакан, налил и подал женщине.

— Благодарю, — величественно кивнула товарищ Григорня, придя в себя. — На чем я остановилась?

— Нельзя позволить… — с готовностью ответила Шпынько.

Еще один кивок и следом суровое:

— И что же я вижу в вашей школе?

— Позвольте, я в

се объясню, — подала голос Зоя Аркадьевна, предано заглядывая в глаза Аделаиде Артуровне.

Глава 6

«Ну все, сейчас начнется», — подумал я и кинул взгляд на Ниночку и Тамару Игнатьевну. Последняя сидела с невозмутимым лицом и явно готовилась противостоять атаке со стороны завуча и товарища Григорян. А вот пионервожатая поплыла. Нина втянула голову в плечи, склонилась над столом, ожидая показательной порки. А вот это мы еще посмотрим!

— Товарищ Григорян… — повторила Шпынько, косясь на Свиридова, который не сказал ни слова. Не скрою, я ожидал от директора поддержки. Но где-то в самом дальнем уголке души понимал, почему он молчит.

— Позже, товарищ Шпынько, — отрезала гостья ледяным тоном.

От этих слов на лице завуча застыло выражение вселенской скорби, круто замешанное на озабоченности. Шпынько вполоборота развернулась в сторону директора. Вся ее поза выражала одну-единственную мысль: «А я говорила, не стоит превращать линейку в цирк!».

Очередная пауза повисла в кабинете ножом гильотины над моей головой.

— И что же я вижу, спрашиваю я вас, товарищи? — Аделаида Артуровна окинула нас торжествующим взглядом.

— Замечательную линейку, которая понравилась и взрослым, и детям? — негромко, но отчетливо произнес я, разрушая затянувшуюся паузу.

— Что? — Аделаида Артуровна растерялась, обернулась в мою сторону, изумленно выгнув бровь. Словно заговорил не виновник торжества, в смысле, наказания, а письменный стол внезапно выдал цитату из знаменитого «Капитала» Карла Маркса сотоварищи.

— Егор Александрович, — прошипела Зоя Аркадьевна. — Помолчите. Извините, Аделаида Артуровна. Выпускник столичного института, сами понимаете… — с извиняющей улыбкой процедила завуч, сверля меня сердитым взглядом.

— Не стоит извиняться, Зоя Аркадьевна, — с достоинством выдала гостья. — Егор Александрович совершенно прав в оценке того, что я увидела в вашей школе.

Товарищ Григорян улыбнулась и, наверное, в сотый раз посмотрела на каждого из нас.

— Прошу прощения, вы не могли бы пояснить свою мыслью, уважаемая Аделаида Артуровна? — слегка растерянно попросил Юрий Ильич.

Судя по всему, Свиридов явно не ожидал такой реплики и готовился к словесной битве. Юрий Ильич снял очки и старательно их протирал, ожидая реплик гостьи, и готовился их отбивать. Шпынько так и вовсе зависла, пытаясь переварить услышанную информацию.

— Товарищи! — торжественно продолжали Аделаида Артуровна. — Вот перед нами яркий пример того, как необходимо работать в новых советских реалиях! Да, не могу не отметить, что подготовка оставляет желать лучшего. Но здесь, думаю, видна недоработка воспитательного органа.

Завуч сначала побледнела, затем покраснела, после посерела и осталась в этой цветовой гамме.

— Не скрою, приятно удивлена участием опытных коллег в мероприятии. Как верно подметил Юрий Ильич в нашей с ним беседе, налицо связь поколений. Но саму подачу необходимо доработать, отшлифовать, я бы сказала. Провисания и заминки недопустимы. Но в целом, — дама улыбнулась, благосклонно на меня посмотрела и закончила. — В целом, отмечу, все превосходно.

Улыбка у товарища Григорян оказалась вполне приятной, но отчего-то наша Зоя Аркадьевна вздрогнула и поджала губы при виде такой ласки от начальства.

— Юрий Ильич, я правильно поняла из нашего разговора, что идея принадлежит нашему молодому специалисту? Именно Егор Александрович выступал идейным вдохновителем и сам разрабатывал сценарий, — Аделаида Артуровна посмотрела на директора.

— Да-да, Егор Александрович, — машинально ответил Свиридов, пытаясь вернуть очки на место. Но окуляры не хотели цепляться за нос, поскольку Юрий Ильич, не ожидавшей похвалы в адрес мероприятия, перевернул вверх ногами.

— Сценарий мы писали вместе с Ниной Валентиновной, — я счел нужным подать голос. — Нина Валентиновна принимала деятельное участие в написание текста. Зоя Аркадьевна редактировала. Мы учли все замечания, которые сделала завуч.

Ну а что, своих не бросаем, а Шпынько, хоть и вредная тетка, но тетка своя. Нам с ней еще работать и работать, потому не стоит упускать повод привлечь ее на свою сторону. Вряд ли получится с первого раза. Но хотя бы мешать не будет, и спорить долго не придется по разным вопросам. Если товарищ Григорян так благосклонно оценила нашу работу, значит, продолжим в том же духе. И завучу некуда будет деваться.

— Тамара Игнатьевна не просто связь поколений. Товарищ Звягинцева прекрасный режиссер-постановщик, — продолжил я тем временем. — Подбирка ребят на главные роли, репетиции, постановка на сцене… Без ее помощи мы бы с товарищем Кудрявцевой не справились настолько хорошо.

— Да-да, — директорские очки, наконец, сели как надо и Юрий Ильич включился в диалог. — Да-да, работали командой. Так сказать связь поколений в действии… — сориентировался Свиридов.

— Хорошая работа! — сдержанно похвалила Аделаида Артуровна.

В этот момент, совсем как недавно в школьном дворе, раздались громкие четкие три хлопка. Через секунду мы все сообразили: строгая дама из роно снова, как и на линейке, выразила свое отношение к празднику аплодисментами.

«Ну и слава школе, можно выдохнуть и спокойной жить и работать дальше», — довольно подумал я, незаметно подмигнул Ниночке и улыбнулся Тамаре Игнатьевне. Напарницы мои сидели с растерянными выражениями на лицах и явно не понимали, что происходит: хвалят, или ругают, или и то и другое одновременно.

— Так вот, Юрий Ильич. Как вы знаете, через две недели в Новосибирске пройдет плановое заседание директоров всех учебных заведений области. Я настоятельно рекомендую подготовить товарища Зверева к выступлению.

— К какому выступлению? — вырвалось у меня.

Свиридов кинул на меня укоризненный взгляд, но повторил вслед за мной:

— Про совещание, безусловно, помню. Но каким боком оно касается учителя географии? О каком выступлении идет речь, Аделаида Артуровна? Тематика? Выступление согласовано?

— Согласую, за это можете не переживать, — заверила товарищ Григорян, чем еще больше всполошила не только директора, но и завуча. Честно говоря, даже я пребывал в недоумение: какое совещание? Где я и где директора? О чем нам с ними разговаривать? Мне, без году неделя, учителю.

— Егор Александрович у нас человек новый, — издалека начал Юрий Ильич. — Может, стоит на время оставить его в покое? Пусть молодой специалист освоиться, вольется в коллектив, в учебный процесс, так сказать, почувствует, что такое работать учителем… Привыкнет.

— Позвольте, я не понимаю, какое выступление? — внезапно в разговор включилась завуч. — У меня нет этого в планах! — нервно перебирая свои бумаги, просипела Зоя Аркадьевна.

— Товарищ Шпынько, не волнуйтесь, — успокоила Григорян. — Свои рекомендации я озвучу в докладной… — Аделаида Артуровна оборвала себя на полуслове и переключила внимание на директора. — Юрий Ильич, я вас понимаю, — мягка начала гостья. — Но категорически не согласна, — в голосе появилась жесткость. — нельзя зарывать такой талант! Я буду рекомендовать товарища Зверева к переводу в городскую школу.

— Категорически не согласен, — негромко, но четко выдал я. — У нас учителей не хватает, нельзя вот так с бухты-барахты решать…

— Товарищ Зверев, — Григорян окинула меня снисходительным взглядом. — Об этом поговорим позже. Что касается выступления, Юрий Ильич, я настаиваю. И буду настаивать там.

Аделаида Артуровна многозначительно приподняла брови. Свиридов кивнул, признавая поражение.

— Уточните, будьте любезны, тематику выступления, чтобы мы смогли организовать Егору Александровичу необходимую методическую помощь, — поспросил директор, пододвигая к себе блокнот.

— Тему вам пришлют после согласования, — деловито начал распоряжаться товарищ Григорян. — Но могу обозначить общие черты.

— Пожалуйста, — согласился Свиридов.

— Необходимо подготовить презентацию вашего мероприятия, поделиться опытом с коллегами. Может быть даже показать фрагменты… — задумчиво протянула важная гостья. — Это мы обсудим. В своей докладной записке начальству я буду настоятельно рекомендовать внедрить новый, не побоюсь этого слова, передовой опыт, наглядно и успешно продемонстрированный в отдельной школе, во все учебные заведения Новосибирской области! И товарищ Зверев просто обязан подготовить методичку, наглядный материал!

Товарищ Григорян снова вспомнила обо мне, развернулась с доброй улыбкой на лице. Теперь я в полной мере осознал реакцию Шпынько на ласковое обращение высокого начальства.

— Егор Александрович, дорогой вы мой товарищ… — проворковала Григорян.

От этого воркования у меня волосы на руках стали дыбом, а Ниночка еще сильнее втянула голову в плечи, стараясь стать как можно незаметней. Зато Тамара Григорьевна с довольной улыбкой что-то уверенно строчила с своем блокноте.

— Егор Александрович, необходимо в короткие сроки помочь коллегам уяснить суть мероприятия. С целями и задачами, с обоснованием и прочим, думаю, вам с удовольствием поможет Зоя Аркадьевна.

— Конечно, Аделаида Артуровна, — закивала Шпынько, делая пометку в бумагах.

У меня в голове зазвучала переделанная строчка из некогда популярной песенки из будущего «Круто ты попал в передряг, ты звезда, ну держись…» События набирали оборот и я никак не мог остановить снежный ком, брошенный тяжелой рукой товарища Григорян.

— Товарищи! — Аделаида строго на нас посмотрела. — Седьмое ноября отнюдь не з горами, кто бы что там себе не думал по этому поводу.

Отчего-то Григорян при этом посмотрела на Нину Валентиновну. Девушка вздрогнула, но головы не подняла.

— Готовиться нужно уже сейчас! Торжественные линейки, посвященные Великому Октябрю, пройдут во всех школах. И во всех школах, я подчеркиваю, во всех! Мероприятия необходимо вывести на принципиально новый уровень. Качественный! Коммунистический! Высокий!

— Жаркие, зимние, твои, — проворчал я себе под нос.

— Вы что-то желаете добавить, товарищ Зверев? — обратилась ко мне Григорян.

— Ничего, — заверил я даму.

— Хорошо. Так вот для того, чтобы в школах празднование Октября прошло достойно с высоким образовательно-познавательным эффектом, в правильном русле, товарищ Зверев обязан поделиться с коллегами новыми тенденциям в образовательных мероприятиях.

Я посмотрел на директора, Юрий Ильич одобряюще мне кивнул и произнес:

— Надо, значит, сделаем. На какое число назначено совещание?

— Об этом вам сообщат, товарищ Свиридов, — довольно произнесла Григорян. — Вы уже начали готовиться? — поинтересовалась Аделаида Артуровна, почему-то при этом посмотрела ни на завуча, ни на директора, а именно на меня. Благосклонно.

От ее благодушной улыбки у меня свело челюсти. Кажется, я не просто попал. Я попал в любимчики к номенклатурной акуле. Вот уж правда, никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

— Я? — переспросил у Григорян. — К чему?

Брови Аделаиды Артуровны стремительно поползли на лоб. Зоя Аркадьевна едва не зашипела как змея. Положение спас директор.

— Конечно, товарищ Григорян, — уверенно начал Свиридов. — Наш макет уже утвердили в роно. На этой недели приступим к созданию полномасштабной модели. Собственно, этим займется товарищ Зверев вместе со своим десятым классом поскольку идея и реализация принадлежат Егору Александровичу.

Я сумел удержать на лице непроницаемое выражение, про себя же подумал, за каким чертом Свиридов продолжает меня нахваливать? Мало ему головной боли в виде презентации и выступления на всю область, так сейчас товарищ Григорян попросит продемонстрировать одобренную игрушку для праздничного выезда. А потом захочет такую же для себя лично. Вот оно мне надо? Ну, точно, как в воду глядел.

— Что вы говорите? — Аделаида Артуровна воскликнула. — Юрий Ильич, могу ли я… Окажите любезность, покажите, что вы придумали?

— Егор Александрович, вам и карты в руки, — Свиридов кивнул в мою сторону. — Вот пусть создатель и идейный вдохновитель сам покажет и расскажет.

— Хорошо, — согласился я, поднимаясь со своего места. — Схожу к Степану Григорьевичу, принесу.

— Ни к чему беспокоить завхоза, лампочка Ильича давно у меня, надёжно заперта в шкафу, — остановил меня директор.

— Лампочка Ильича? Чудесное название! — одобрила товарищ Григорян. — Кто придумал? Чувствуется не просто связь поколений, но — связь времен! Полное погружение в историю нашей страны, в эпоху потрясений и революционных достижений!

— Идея нашего молодого специалиста, точно как и полная реализация проекта, — повторил Юрий Ильич, отпирая дверцу шкафа рядом со мной. — Ну что же, Егор Александрович, доставайте, демонстрируйте.

Я скрипнул зубами, но не стал перечить Свиридову. Вытащил светильник, поставил на стол, оглянулся в поисках розетки.

— Вы на на мое место проходите, Егор Александрович, розетка под моим столом, — подсказал директор и уселся на мой стул.

— Понял, — буркнул я и полез под директорский стол.

Штепсель плавно вошел в отверстия, я вылез из-под стола, занес руку над выключателем и едва машинально не перекрестился по давней своей привычке. С тех пор как соседки из моей прошлой будущей жизни уговорили меня сопровождать из на праздничные службы, появилась у меня такая традиция. Перед каждым новым делом осеняю себя крестом, бормочу «С Богом». Не скажу, что сильно стал верующим, но вот прижилась привычка.

Вовремя опомнился. Хотя мелькнула идея, как откреститься от выступления в прямом смысле слова и наглядно, но решил не подводить школу и директора. Выступать мне не в первой, прорвемся. Главное, понять чего от меня конкретно хотят и подготовиться.

— Да будет свет, — озвучил я свои действия и нажал на кнопку.

Судя по напряженным плечам Тамары Игнатьевны, завуча и Ниночки, женская часть коллектива прекрасно помнила, чем закончилась демонстрация в первый раз. Но сегодня обошлось. Зря что ли мы с Бородой корячились, починяли. Лампочка засияла красными огоньками, я дал пару минут полюбоваться и поменял режим.

— Чудесно! Великолепно! — раздался восторженный голос Григорян, следом привычные уже резкие короткие хлопки. — Композиция будет в большом масштабе? А

— Да, — подтвердил Юрий Ильич, довольно щурясь. — Размер метр на полтора. Установим на машину, затемним, чтобы красное пламя сияло при дневном свете, — закончил директор.

— Вот что значит столичное образование! — с гордым видом заявила Аделаида Артуровна. — Передовые технологии, свежий взгляд на, казалось бы, обыденные вещи!

Я едва заметно скривился. Еще одна поклонница всего столичного и заграничного. В будущем такие дамочки самозабвенно примутся расхваливать все импортное. И хаять все советское, а позже русское. Номенклатура очень быстро переобувается в воздухе, едва начинает пахнуть жареным. Уверен, без директивы насчет поиска новых идей и принципиально нового подхода к празднованию ноябрьского праздника, товарищ Григорян разнесла бы нашу линейку в пух и прах.

— Ну, что ж, товарищи, — гостья резко перешла на деловой тон, и вновь стала походить на каменное изваяние. — Зоя Аркадьевна, надеюсь на ваш профессионализм и методическую помощь Егору Александровичу. Презентация вашего подхода должна быть на высоте. Сами понимаете, кто будет присутствовать на совещании. Не подведите! Вы с этого года мои подопечные. Меня назначили куратором вашей школы, — Аделаида Артуровна припечатала завуча суровым взглядом, благосклонно посмотрела на Свиридова, добродушно окинула меня взглядом и принялась собирать свои бумаги.

— Не подведем, товарищ Григорян, все будет в лучшем виде. Я лично проконтролирую, — заверила Шпынько.

— Товарищ Свиридов, в целом я довольна увиденным. Замечания буду готовы через три дня, заберете у меня лично, — велела куратор. — На устранение, пожалуй, десять дней вам хватит.

С этими словами товарищ Григорян поднялась, Свиридов последовал ее примеру, как и все мы. Директор и завуч отправились провожать товарища Григорян к автомобилю. Мы втроем, я, Звягинцева и Кудрявцева, переглянулись и отправились в учительскую дожидаться конца урока.

В коридоре я задержался, сверлил прямую, как палка, директорскую спину и прикидывал, зачем Юрию Ильичу понадобилось так меня расхваливать. Вроде и ничего такого не сказал, но уж больно явно выпячивал мою персону. Согласен, вроде как и повод есть. Но вот зачем?

Не люблю вопросов, на которые не знаю ответ

ы. Значит, разговор с директором лично у меня сегодня не закончен.

Глава 7

— Ниночка, а ты кого с детьми оставила? — озабоченным голосом поинтересовалась Тамара Игнатьевна, едва мы зашли в учительскую.

— Да я Гришу попросила, — рассеянно ответила пионервожатая и кинулась ко мне. — Егор! Ах… как же… все хорошо? Правда? Я так волновалась! Я так перенервничала, что и двух слов связать не могу! — Кудрявцева судорожно вздохнула и внезапно расплакалась.

— Нин, ну ты чего? — растерялся я. Никогда не любил женских слез, потому что не никогда не понимал, что делать в такой ситуации.

— Нина Валентиновна, ну-ка соберись! — добродушно велела Звягинцева, приобняла девушку за плечи и усадила на стул.

Выглядела Нина и вправду неважно. В широко раскрытых глазах плескалась надежда вперемешку с отчаяньем. Я не понимал, что произошло. Неужто так переволновалась, а потом суровая дама из роно добавила нервов? Ниночка нервно теребила кончик пионерского галстука, который так и не сняла после линейки.

— Нина Валентиновна, возьмите себя в руки! — сурово потребовала Звягинцева, протягивая стакан с водой.

Учительская в школе небольшая, но кувшин с водой стоял в кабинете все время, что я здесь. А теперь, когда в школу вернулись все педагоги, появилась даже вазочка с печеньем. Насколько я знал, в шкафчике пряталась заварка и чайник с кипятильником, наверное, чтобы завхоз не видел. Хотя я уверен, что Степан Григорьевич в курсе преступных действий коллектива.

— Нина, ну, в самом деле! — фыркнула Тамара Григорьевна. — Ведешь себя, как пятилетка, которую в угол поставили!

Вот вроде и отругала Нину, но я видел, что наш режиссер улыбается. И это всего лишь попытка привести в чувство растерянную молодую девушку.

— Да-да… я сейчас… переволновалась просто… — закивала Кудрявцева, достала из кармана юбки платок и принялась приводить себя в порядок.

— Нина, все хорошо, — мягко произнес я. — Эх, хорошо бы чаю, а еще лучше кофе. Девушки, а в Новосибирске реально купить кофе? — полюбопытствовал я, желая переставить Ниночку на другие рельсы.

— Кофе? — Кудрявцева резко перестала страдать и уставилась на меня. — Фу-у… он же не вкусный. Чай лучше! Особенно наш, местный, жеребцовский! С ягодами и травами, — безапелляционно заявила Ниночка, а вот Тамара Игнатьевна тонко улыбнулась и ничего не сказала. Впрочем, нет сказала.

— Что за жаргон, молодой человек? — возмутилась Звягинцева.

— Вот тут не понял, — абсолютно искренне удивился я, мысленно повторил свою фразу, пытаясь найти, что не так ляпнул.

— Что за «реально»? Не стоит уродовать красоту русского языка.

— А как тогда? — окончательно запутался я.

— В каком контексте вы использовали слово «реально», Егор Александрович? — уточнила Тамара Игнатьевна, в миг из приятной женщины превращаясь в строгую учительницу.

— Ну… реально купить… поучается, где возможно купить кофе или можно купить кофе… — задумался я. — Как-то так.

— И что вам помешало построить предложение по-человечески? — в глазах учительницы русского языка плясали веселые искры. Похоже, разговор затеялся больше для того, что бы Нина, наконец, успокоилась и отвлеклась. А не для поучений и морализаторства.

— Привычка, Тамара Игнатьевна, — улыбнулся я. — Исправлюсь.

— То-то же! — шутливо пригрозила пальцем русичка, покосившись на пионервожатую, и добавила. «Язык — это история народа. Язык — это путь цивилизации и культуры. Поэтому-то изучение и сбережение русского языка является не праздным занятием от нечего делать, но насущной необходимостью». Помните, чьи это слова?

— Каюсь, — развел я руками. — Что вы хотите с географа.

— Ниночка, просветишь Егора Александровича? — каверзно поинтересовалась Звягинцева у своей бывшей ученицы.

— Так Куприн же, Тамара Игнатьевна, — выпалила Кудрявцева и принялась приводить себя в порядок, неизвестно откуда достав маленькое карманное зеркальце.

— Так что насчет кофе, Тамара Игнатьевна? — вернулся я к волнующей меня теме.

— Вы любите кофе?

— Жить без него не могу, — подтвердил я свой диагноз кофемана.

Похоже, я нашел сокофейника, осталось добиться информации, где купить приличный кофе, желательно получше, чем тот самый с индианками или с пальмами. Если честно, столько воды утекло со времен моей первой молодости, теперь и не помню, когда появился кофе и продавался ли он на советских прилавках до восьмидесятых годов. Лично я впервые попробовал кофе, сваренный в турке, у армейского товарища, когда прибыл к нему в гости в Москву. С тех самых пор этот напиток прочно занял место в моей жизни.

— Кофе, молодой человек… Егор Александрович, — Звягинцева едва заметно поморщилась от собственных слов, извиняюще улыбнулась и продолжила. — Кофе — это целое искусство. Молодым сложно понять этот утренний ритуал. Приятно, что есть ценители среди юношества, — русовед кинула взгляд на Нину, кивнула и расположилась за столом. — К сожалению, достать хороший кофе практически невозможно. Все равно, что надеяться отыскать клад хана Кучума.

— Это еще кто такой? — вырвалось у меня.

Клады, сокровища, пираты… одним словом, приключения я любил с детства. Тамара Игнатьевна приподняла брови, покачала головой и посетовала:

— О, времена, о, нравы. Историю надобно родной страны знать. Хотя вам, Егор Александрович, простительно. Вы-то не из этих мест. Надеюсь, с историей родного города знакомы н понаслышке, — учительница поколола меня взглядом и добавила. — Позвольте нескромный вопрос.

— Конечно, мне скрывать нечего.

— Вы коренной москвич, как я понимаю?

— Коренной, — кивнул я и постарался перевести разговор на другую тему. — Тамара Игнатьевна, дорогой вы мой человек, подскажите, где купить хороший кофе… Да хоть какой-нибудь, буду вашим должником!

— Вот прям-таки должником? Не боитесь? — усмехнулась Звягинцева.

— Уверен, что лучшая учительница Новосибирской области, коммунистка и просто красавица не предложит мне ничего плохого, чтобы отработать долг, — со всей серьезностью заявил, я и мы дружно рассмеялись.

— Вот чего ты смеёшься, Егор! — возмутилась молчавшая до этого момента Ниночка. — Вон смотри, никак не выпроводят, — шепотом добавила она.

Девчонка уже пришла в себя, но все равно немного нервничала, поглядывая в окно и наблюдая за процессом провожания гостьи.

— А чего мне, плакать что ли? — удивился я, подходя к окну, возле которого стояла пионервожатая. — Нин, да все хорошо же, чего ты так психуешь?

— Нина Валентиновна, рекомендую принять двадцать капель валерьянки, -посоветовала Тамара Игнатьевна. — Что-то у тебя, девочка моя, совсем нервы расшалились, ранвовато, — учительница покачала головой. — Непорядок, молодая ты для нервов-то. да и год только начался учебный, что с тобой дальше-то будет?

— Да что вы говорите, Тамара Игнатьевна! Какие нервы! — Кудрявцева стремительно развернулась, всплеснув руками. Я едва успел отпрянуть, чтобы случайно не получить в лицо.

— Ой, Егор! Извини, пожалуйста! — весь боевой задор комсорга тут же пропал, вернулась перепуганная девица.

— Да все в порядке, — отмахнулся я. — Дамы, давайте-ка лучше обсудим грядущие праздники, — предложил я.

— Седьмое ноября? — деловито уточнила Тамара Игнатьевна.

— Нет, — я широко улыбнулся. — Есть у меня одна идейка.

— Егор! — простонала Ниночка, плюхаясь на стул. — Опять ты со своей идеей. Давай последствия линейки хотя бы переживем.

— А что такого? Хорошо же получилось! — не понял я. — Вон и начальство высокое довольно.

— Ага, а теперь придётся доказывать, что наш опыт передовой и полезный. А если что-то пойдет не так, тебе жизнь попортят недовольные, которым товарищ Григорян насолила, — воскликнула Ниночка с выражением на лице: «Ну как же ты не понимаешь элементарного!»,

— Нин, все хорошо. Честно. И вообще, жить по правилам неимоверно скучно, ты не находишь? Какой-то день сурка получается, каждый год одно и то же. Тебе самой не надоело?

Тамара Игнатьевна не встревала в наш разговор, только с любопытством наблюдала за мной и за Кудрявцевой.

— Почему скучно? — возмутилась пионервожатая. — Зарница, день пионерии, седьмое ноября, новый год, в конце концов! А субботники? А походы? Да у нас, знаешь, сколько всего! — кинулась перечислять пионервожатая, загибая пальцы.

— Это прекрасно, а будет еще лучше. И больше. А главное — новое, незнакомое, но жутко интересное. Разве плохо?

— Ну-у… — протянула Ниночка задумчиво. — Хорошо… думаю… Что скажете, Тамара Игнатьевна?

— А не устроить ли нам соревнования на лучшую идею школьного мероприятия, — лукаво улыбнувшись, выдала вдруг русовед.

— Ого, наш человек, это по-нашему, — расхохотался я, одобрительно глядя на Звягинцеву.

И чего она такой букой на педагогическом совещание сидела, ко мне цеплялась, и к моим словечкам? Нормальная же тетка… женщина в смысле. Креативная.

— Соревнования? — нахмурилась Ниночка. — Но у нас же есть социалистическое соревнование по классам. Там много чего, и отметки, и дисциплина, и участие…

— Прекрасно, — перебила Тамара Игнатьевна. — Активное участие — то, что нужно для классов.

— Предлагаю другой вариант. Давайте устроим для учителей в октябре праздник, — предложил я своим дамам.

— Праздник для учителей? А зачем? — изумилась Ниночка.

— Интересная задумка, поделитесь подробностями, Егор Александрович, — прищурившись, выдала Звягинцева.

— Так, отвечаю по порядку. Нина Валентиновна, праздник устраивают для тог, чтобы порадовать хороших людей, которых любишь и уважаешь. По мне наши педагоги вполне подходят под это определение, — со всей серьезность заявил я, стараясь не смотреть на Кудрявцеву. «Надо бы аргументацию надежную продумать, когда буду предлагать идею директору», — мелькнула мысль.

В глазах Тамары Игнатьевны плясали черти. Русовед явно была в ударе, и все происходящие перемены в школе ей явно нравились. Уверен, царица Тамара уже прикидывает идеи по сюжету и организации.

— Это я понимаю, — нахмурилась Ниночка еще больше. — Но ведь такого праздника нет, как же мы будем его отмечать? — Кудрявцева растеряно посмотрела на меня, затем на Звягинцеву.

— А мы его сами придумаем, сами сделаем, что в этом такого? — настойчиво предложил я. — Даешь… ну, к примеру, пятого октября сделаем учительский праздник? Что скажешь, товарищ пионервожатая? — я уставился на Нину.

— Егор… ну я не знаю… надо посоветоваться с Зоей Аркадьевной… — Ниночка скривилась. — Лучше с директором… это же надо согласовывать с начальством… наверное…

— Ниночка, Нина Валентиновна, я не узнаю вас! — вклинилась в разговор Тамара Игнатьевна. — Где твой боевой настрой, Нина? Ты всегда была смелой девочкой. Что случилось? Представляете, Егор Александрович, эта девочка единственная, кто умел настаивать на своем в беседах со мной. Она шла до конца, защищая несправедливо обиженных, по ее мнению. И никогда не сдавалась. Нина, что лучилось? — участливо поинтересовалась русовед.

— Я… скажете тоже, — Кудрявцева покраснела. — Ничего н случилось… у Егора вот теперь проблемы! А если мы что-то свое придумаем, да у нас такие проблемы начнутся! У всей школы! Юрия Ильича жалко, — сникла Нина. — Ему же больше всех достанется. А если его уволят? Что тогда? Зоя Аркадьевна давно метит на его место… — тихим голосом закончила Ниночка, ойкнула и покраснела, испуганно глядя на Звягинцеву.

«Вон оно что, — подумал про себя. — Да тут подковерные интриги и игрища. А я-то надеялся, что хотя бы в этом времени ничего такого в школах нет. Все люди друг другу братья и товарищи. М-да, товарищ Шпынько на месте Свиридова — такое себе удовольствие».

— Поэтому ты выбрала не жить? — приподняв бровь в строго поинтересовалась Звягинцева.

— Что? — тут же вскинулась Нина. — Нет! Конечно же, нет! Но… придумать праздник — это же не в нашей компетенции все же… Давайте мы спросим сначала? — умоляюще глянула на меня пионервожатая.

— И спросим, и продвинем, и продавим, если надо, — ухмыльнулся я. — О, кажется, спровадили нашу гостью, — отметил вслух, кинув взгляд в окно.

— Уехала? — Ниночка выдохнула и даже как-то вернулась в прежнее свое состояние, нормальное. — Ну и хорошо. Как думаете, Тамара Игнатьевна, эти… — Кудрявцева кивнула в сторону окна. — Эти… товарищи теперь на все мероприятия приезжать будут?

— Вполне может быть Нина Валентиновна, — улыбнулась Звягинцева. — Но нас это не должно волновать ни в коей мере.

— А как же…

— А так же, Нина. Наша задача просто: учить и детей, социализировать… тьфу ты… учить их жить дружить, стремиться к победам, падать и пониматься после поражений. Словом, учить одной большой удивительной вещи.

— Это какой же? — с любопытством поинтересовалась Нина.

— Жизни, — со всей серьезностью ответил я.

Пионервожатая хотела еще что-то сказать или спросить, но тут оглушающе зазвенел школьный звонок, оповещая учителей и учеников о том, что первый урок нового учебного года закончился.

Распахнулись двери школьных классов, и в коридор вынеслась ученическая волна с веселым смехом, громкими спорами, рассудительными разговорами, криками, топотом. Часть школяров рванула на улицу, на спортивную площадку. Девушки постарше чинно вставали у окон, чтобы продолжить свои девчачьи беседы. Младшие девчонки, вместе с одноклассниками, бежали во двор играть в догонялки, лазать по турникам. Одним словом, жить своей интересной детской жизнью, полной маленьких приключений, радостей и скоротечных огорчений.

— Дорогие мои, — поднимаясь со своего места, объявила Тамара Игнатьевна. — Все прошло хорошо. Скажу больше: все прошло замечательно. Нина Валентиновна, выкинь из головы свои упаднические мысли. Я требую, чтобы вернулась та боевая девочка с хвостиками, которая не боялась всего нового и горела желанием перевернуть мир. Егор Александрович, тот человек, который одолжит тебе рычаг для этого. Я абсолютно уверена в этом, Нина.

С этими словами Звягинцева подмигнула мне, кивнула ошарашенной Кудрявцевой и пошла к выходу. Возле дверей русовед остановилась, оглянулась на нас и припечатала:

— У меня сейчас такое чувство, словно меня недавно вынули из коробки с нафталином, стряхнули пыль и подарили новую яркую жизнь. И я вам не позволю засунуть меня обратно в ящик, где… как вы сказали, Егор Александрович про день, который повторяется?

— День сурка, — с готовностью подсказал я.

— Вот! И я вам, молодые люли, не позволю засунуть меня обратно в коробку, в бесконечный день сурка! — закончила Звягинцева, погрозила нам пальцем и с этими словами царственно покинула учительскую, кинув через плечо:

— Жду вас после уроков в кабинете, обсудим день учителя.

— А вот и название подъехало, — довольно пробормотал я. — День Учителя, ну круто же, Нин, а?

— Что?

— Замечательное же название, говорю — День учителя!

— Ну да, — задумчиво кивнула Нина. — Егор, послушай, а…

— Егор Александрович, зайдите в мой кабинет, — раздался до боли знакомый голос, не обещающий нечего приятного.

В коридоре появилась Зоя Аркадьевна с сурово поджатыми губами, отчеканила свое распоряжение, развернулась и пошла по школе, на ходу шпыняя детей.

— Не бегай! Поправь галстук! Заправь рубашку. Петров! Сколько можно говорить: по школьным коридорам нельзя носиться! Это школа, а не спортивная площадка!

— Чего это она, а? — шепнула Ниночка.

— А черт ее знает, — пожал я плечами. — Ладно, пойду выяснять, что произошло. Нин, не забудь, после уроков встречаемся у Тамары Игнатьевны.

— Хорошо, — кивнула Кудрявцева. — Ни пуха, ни пера, Егор… — пожелала Ниночка мне вслед.

— Ага, но пасаран, — усмехнулся я и

оправился в клетку к тигру, в смысле в кабинет завуча.

Глава 8

— Как вы не понимаете, Егор Александрович, вы поставили всю школу, все руководство школы в неловкое положение! — отчитывала меня Зоя Аркадьевна Шпынько.

Я молча слушал высоконравственный номенклатурный бред, пытаясь поймать паузу в бесконечном потоке округлых кондовых фраз, чтобы вставить хотя бы одну реплику.

— Товарищу Григорян, конечно, положительно отметила торжественную часть. Но это просто недопустимо! Линейка должна идти по четкому утвержденному сценарию! Самоуправство недопустимо! Откуда взялась нелепая пауза? Почему товарищ Кудрявцева изображала клоуна на сцене? Нина Валентиновна лицо нашей молодежи! Какой пример она подает школьникам своей несобранностью, легкомысленным поведением?

— В конце концов…

— Зоя Аркадьевна, — я плюнул на правила приличия и перебил собеседницу, оборвал так сказать, нить бесконечного монолога. — Многоуважаемая Зоя Аркадьевна, в самом начале нашей беседы вы сказали одну очень замечательную вещь, которая превратила все остальные слова в ненужное пустое сотрясание воздуха.

— Ну, знаете ли, Егор Александрович! — оскорбилась завуч. — Это ни в какие ворота не лезет! Это какую же, позвольте узнать?

Я довольно ухмыльнулся про себя: женское любопытство вещь неистребимая в любом веке любой эпохи.

— Вы, Зоя Аркадьевна, выразили самую главную мысль дня… — я сделал паузу, наслаждаясь мыслительным процессом на лице Шпынько.

Завуч мучительно пыталась вспомнить, что же такого сказала в самом начале нашего разговора, что я так спокоен и уверен в бессмысленности процедуры нынешней словесной экзекуции.

— Вы сказали, что торжественная часть произвела положительное впечатление на товарища Григорян, — выдал я с улыбкой. — А это значит что?

— Ничего это не значит! — воинственно заявила завуч.

— Нет, многоуважаемая наша Зоя Аркадьева, — не согласился я. — Это означает, что весь наш с вами диалог… прощу прощения, весь ваш монолог в мой адрес совершенно бессмысленный. Потому что главная задача выполнена и перевыполнена.

— Какая задача? — нахмурилась Шпынько. — Что вы несете, Егор Александрович? Вы что, пьяны?

— Никак нет, трезв, как стеклышко, а хотелось бы.

— Что-о-о? — тут же вскинулась Шпынько.

— Шучу, дорогая Зоя Аркадьевна. Так вот, задача выполнена — начальница вас похвалила. Ведь похвалила же? — я вдруг взял и подмигнул Зое Аркадьевне. И теперь с удовольствием наблюдал за катастрофически быстрой сменой эмоцией на лице завуча. От моей выходки школьная воспитательница сначала растерялась, потом возмутилась, открыла было рот, чтобы высказать своё завучевское: «Как вам не стыдно, Егор Александрович!», но почему-то передумала, хотя я был готов.

— Подите прочь, — устало выдавила из себя Зоя Аркадьевна и тяжело опустилась на стул.

— С вами все в порядке? — растерялся теперь я. — Может водички?

— Уйдите, товарищ Зверев, — сдавленным голосом произнесла Шпынько, низко склонилась над столом и зашуршала какими-то бумагами в ящике.

— До свидания, Зоя Аркадьевна, — я растерянно топтался на месте.

В голове промелькнул диалог, который раз за разом происходил между мной и внучкой моей соседки, бабы Нюры. Разговор обычно случался после того, как девчонка сильно накуролесит:

— Что, ругается? — каждый раз интересовался я, угощая маленькую Варю летними яблоками из своего сада.

— Молчит, — тяжело вздыхала семилетняя преступница.

— Так это же хорошо? — утешал я юную хулиганку.

— Плохо, дядя Саныч, очень плохо, — еще тяжелее вздыхала мелкая шкода.

— Да почему же?

— Лучше бы орала. Раз молчит, точно накажет, — с детской обреченностью в голосе печально отвечала Варюха. Затем брала очередное яблоко, и торчала у меня до вечерних сумерек, время от времени заглядывая на своей участок через щелку в общем заборе.

— Молчит? — спустя время любопытствовал я.

— Молчит.

— А если кричать будет? — уточнял я.

— Тогда все…- пожимала плечами Варька.

— Что все?

— Отпустило. Не накажет, — уверяла девочка, вгрызаясь в яблоко.

— Варвара! Домой! — раздавалось со двора бабы Нюры. Но Варька не торопилась бежать по первому зову. Сидя в засаде в кустах смородины, девчушка ждала второго окрика, по которому и определяла, накажут или уже «отпустило».

— Варька, бисова дытына! Кому сказано, домой! Ох, лозина по тебе плачет! Ну, гляди у меня, получишь по первое число! Выпорю, как есть, выпорю! Ступай до дому немедля! — в голосе соседки звучала легкое тревога.

— А теперь что? — пряча улыбку, со всей серьезностью интересовался у малолетней хулиганки.

— Теперь все, — Варька деловито вытирала ладошки о свои замызганные штанишки, поднимала на меня довольное личико перемазанное ягодами. — Можно домой. Отпустило!

И маленькая соседка вприпрыжку бежала к калитке, весело крича на ходу:

— Бабуля-а-а! Я уже иду-у-у!

Покидая кабинет завуча, я чувствовал себя как маленькая Варвара в засаде у забора: лучше б кричала, чем молчала. Честно говоря, я так и не понял, отчего накрыло Зою Аркадьевну, но настаивать на разговоре не стал. Не то время, да и возраст, честно говоря, у меня нынче не тот, чтобы взрослые, пожившие жизнь женщины, с трудной семейной ситуацией изливали мне свою душу. Я для них сопляк, мальчишка зеленый.

Пока мы общались с завучем, начался второй урок. Я подошел к расписанию, отыскал свою фамилию и понял, что катастрофически опаздываю на занятие в пятый класс. География, предмет по профилю Егора Зверева. Ну что ж, пойду знакомиться с малышней.

— Здравствуйте, товарищи! — громко поздоровался, переступив порог класса.

На мгновение многоголосый шум в классе стих, а затем захлопали крышки парт, заскрипели отодвигаемые стулья, ученики и ученицы поднимались со своих мест, чтобы поприветствовать учителя.

— Здрав-ствуй-те! — проорали пятиклашки, блестя любопытными глазенками.

— Здравствуйте товарищи, — повторил я уже потише, улыбнулся и предложил. — Присаживайтесь. Ну что, начнем урок? — продолжил я, дождавшись, когда все усядутся.

— Меня зовут Егор Александрович Зверев, я ваш новый учитель географии.

— А мы знаем! Нам Зоя Аркадьевна сказала!

— А вы к нам из самой Москвы, да?

— А правда, что в Москве сама высокая башня со звездами? И часы бьют?

— Правда. Из самой Москвы. А кто мне скажет, что за город такой Москва? — спросил у притихшего класса.

— Я! Можно, я! — закричали несколько человек, подскакивая на местах.

Лишь одна девочка осталась сидеть, сложив руки на парте, и старательно тянула ладошку вверх. Белобрысая пятиклашка с тонкими косичками и очень серьезным лицом.

— Вот ты, девочка на первой парте, как тебя зовут? — спросил я, улыбаясь.

Девочка немедленно поднялась и встала возле стола.

— Мария Сидоренко, — негромко ответила девчушка.

— Приятно познакомиться, Мария Сидоренко. Что ты знаешь о Москве?

— Москва — столица нашей Родины, — тихим, но отчетливым звонким голоском ответила пятиклассница. — Москва — город Герой. В Москве есть Красная площадь. А часы, которые звонят каждый час, висят на Спасской башне.

Мне показалось, что пятиклашка специально вспомнила про часы, о которых спрашивал кто-то из ее одноклассников.

— Ты, наверное, много книжек про нашу столицу прочитала? — похвалил я.

— Нет, мы туда с мамой ездили на летних каникулах! — с гордостью ответила девочка, окидывая весь класс торжествующим взглядом. — А еще мы с мамой ходили в мавзолей!

— И тебе не было страшно? — удивился я.

— А чего там страшного? — изумилась Маша Сидоренко. — Это же Владимир Ильич Ленин! Он же настоящий!

— Врешь ты все! Не была ты ни в какой Москве! Мамка говорит, вы с тетей Нюрой к тетке в глухую деревню ездили! — выпалил вихрастый пацан, самый крупный среди мальчишек пятого класса.

Маша фыркнула, но даже не оглянулась.

— А еще в Москве есть цирк! И мы туда с мамой ходили! Так такие миленькие маленькие собачки! И красивые девочки, они под потолком по канату ходят. Но мне больше всего понравился дрессированный лев. А дрессировщик был очень маленького роста, как карлик, но лев его все равно слушался. Когда я вырасту, обязательно поступлю в цирковую школу и тоже стану дрессировщиком!

На милом, слегка порозовевшем от возмущения личике Маши Сидоренко красной нитью бежала строка: «Вот тогда ты у меня попляшешь!» Кстати, надо познакомиться с вихрастым пареньком. У себя во дворе я его не видел, когда мы с ребятами готовились к первому сентября. Хотя пятиклашек мы не привлекали. Кажется, был Вовка Скворцов и Ксюша Маленькая, вон они сидят на разных рядах. И только потому что их приводили с собой старшие брат и сестра. Лето, родители на работе, а за младшими нужен глаз да глаз.

— И как тебя зовут, парень? — спросил у пацана. — Спасибо, Маша, все верно ты сказала. Присаживайся, — улыбнулся я девочке.

С достоинством маленькой принцессы девчушка уселась за свою парту, аккуратно расправила платье, подтянула на плечо лямку белоснежного фартука с рюшами, снова сложила руки на столешнице, как самая примерная ученица. И внимательно стала смотреть на мня. Обалдеть. Неужто такие дети бывают? Чтоб вот так вот и целый урок? И отвечать только когда спросит учитель? А перед этим обязательно поднять руку?

Или я просто отвык в своем будущем от этих самых простых и привычных школьных правил: здороваться со всеми взрослыми, знакомыми и незнакомыми, кто пришел в школу по делу. Быть вежливым, встречать учителя стоя, отвечать на вопрос, не выкрикивая, а после того, как спросят? Слушать и записывать. Не перебивать старших…

Да, мы были разными, но ведь воспитывали нас практически одинаково в школе и дома. И ремнем перепадало, и в угол ставили. И никто не помер от психологической травмы после драки на улице. Хулиганы, отличники, троечники и хорошисты, робкие и бойкие, все мы верили учителям и родителям, верили в дружбу, честь и в собственное бессмертие.

Взрослые были для нас непререкаемым авторитетом. Но редко когда взрослые становились нашими друзьями. Как по мне, отсюда и растут ноги у многих бед. Однажды полученный отказ или равнодушная фраза падают в детскую психику зернышком и прорастают к выпускному в твердое убеждение: взрослым нельзя говорить правду, нельзя доверять. Не поверят, накажут, не будут разбираться.

Так, что-то меня понесло не в ту степь. Вихрастый мальчик дергал себя за край воротник рубашки. В глазах пацана уже появилось напряжение. Еще бы, учитель спросил имя, и вдруг завис, почти целую минуту таращится на ученика с отсутствующим видом.

— Так как тебе зовут, — доброжелательно улыбнулся я.

— Ну, Митька я…

— Митька он, Кубанский, — авторитетно заявила пухленькая сероглазая пятиклашка.

— Кубанский — это фамилия? — уточнил я.

— Это у него прозвание такое. Они к нам с Кубани сбежали. Вот, у нас прижились, — важно выдала девочка.

— И вовсе мы не сбежали, — оскорбился Митька.

— Митька, стало быть, Дмитрий? — я вопросительно глянул на пацаненка.

— Дмитрий Олегович Бурлаков, — солидно пробасил насупленный Митька, неловко выбираясь из-за парты.

В пятом классе стояли громоздкие школьные столы. Можно сказать, доисторические. С откидными крышками, тяжелыми стульями. Видимо, обновление мебели произошло не во всех кабинетах.

— А ты, Сонька, не знаешь так и молчи! — буркнул Митька в адрес пухленькой малышки, которая за него отвечала.

— Я все знаю! Мне мама сказала! — Соня показала Мите язык, затем торжествующе уставилась на меня.

— Это хорошо, что ты много знаешь, Соня, — доверительно сообщил я. — Значит, учишься на четверки и пятерки, да?

От моего вопроса Соня немного скисла, а по классу прокатились смешки.

— Троечница она! Бабка говори, у них в семье умных нету, одни лодыри! — ляпнул кто-то с задних парт, но я не успел заметить кто это был.

— Сам дурак! — выкрикнула Соня и расплакалась.

Плакала девочка молча, из-за этого мне стало слегка не по себе. Не должен ребенок плакать вот так страшно, тихо, словно боясь произнести лишний звук.

— Соня, не стоит обращать внимание на глупого мальчишку, к тому же трусоватого.

— Почему? — тут же поинтересовалась соседка Сони, веселая хохотушка с толстыми косами. — Меня Таня зовут, у нас в роду все Тани, — с гордостью сообщила пятиклашка.

— Красивое имя, приятно познакомиться. Потому, Танечка, — продолжил я свою мысль, положив ладонь на плечо Сони. — Что сильный и смелый мальчик никогда не обидит девочку, девушку, женщину. А трусливый и глупый будет кидать камни из-за забора, но так, чтобы его никто не увидел.

— Но в классе нету забора! — удивилась Таня и завертела головой.

— Это образное выражение… — вот черт, как же объяснить-то, что я имел в виду.

— Егор Александрыч сказал, что трусы всегда за чужими спинами прячутся, а сами не показываются, а то и в нос получить можно, — выдал вдруг Митька, зыркая куда-то в сторону второго ряда.

— Ребята, как говорил кот Леопольд: «Давайте жить дружно», — чуть повысив голос, чтобы меня услышали в начавшемся гомоне, попросил я.

— А кто такой кот Леопольд? — глядя на меня серьёзным взглядом, поинтересовалась девочка с первого ряда с третьей парты.

Я смотрел на девчушку, девочка доверчиво глядела на меня. Только спустя несколько секунд до меня дошло: в это время мультика про кота и мышей еще не создали. Его придумали гораздо позже.

— Это… кот мой, домашний, — выдал я первое, что пришло в голову.

— Но коты не умеют разговаривать, разве вы не знаете, — все таким же серьёзным тоном заявила девочка. — У меня мама ветеринар, я точно знаю.

— Мой умеет. Он даже «папа» говорит, когда жра… кушать хочет, — заверил я ребенка, надеясь, что на это разговор про кота закончится. Не тут-т было.

Кот у меня действительно был. Крупный, вальяжный, сбитый, гроза всех местных кошек и залетных котов. Когда он требовал жрать, его утробное протяжное «па-ау-ап-ур-р» реально звучало как человеческая речь. Не очень разборчивая, но вполне понятная.

— Коты не могут разговаривать, — упрямо повторила пятиклашка. — Только в мультиках. И в сказках.

— У меня сказочный кот, — попытался выкрутиться я.

— Сказки — это для малышней, — басовито встрял парнишка, что сидел рядом с упрямой пятиклашкой. — А мы уже взрослые.

— Что и в Деда Мороза не верите? — удивился я, в надежде соскочить со скользкой темы про говорящих котов.

Ребятишки заволновались, начали переглядываться. По лицам пронеслась целая гамма эмоций. Вроде и взрослые, значит, не должны верить. А вроде и не такие уж взрослые, подарки-то откуда-то берутся.

— Враки это все, — солидно заявил мальчишка с последней парты третьего ряда. — Это дядька Семен в клубе переодевается в халате с бородой, хороводы водит. Я знаю. Я видел.

— Так-то в клубе! А так он есть! Настоящий!

— Чем докажешь?

— Мне мама рассказывала! — авторитетно заявила рыжая девчонка с конопушками на носу.

Перед маминым авторитетом спасовал не только парнишка, но и все остальные.

— И все равно, — упрямо заявила девчонка с серьезным взглядом на жизнь. — Коты не разговаривают!

— Но иногда они так мяукают, что можно понять, о чем они говорят. Если попугаю долго-долго повторять одно слово, он его выучит и начнет говорить. Так и с котами, — постарался объяснить свою точку зрения.

— Ничего ты не понимаешь, Катька! Коты разговаривают! Мой Васька всегда меня зовет. Просто ты их не любишь! Вот и не понимаешь котячий язык! — неожиданно поддержала меня маленькая черноглазка. — Правде ведь, Егор Александрович.

— И как же он тебя зовет? — язвительно бросила спорщица, разворачиваясь к однокласснице.

— А вот так!

Черноглазка вскочила, вытянула перед собой ручки, поджала пальчики, изображая кошачьи когти, и громко замяукала:

— Мя-а-а-ню-у-у-у ня-а-а-мау! Мы-р-р-мыр-р-р-р!

Вопль потряс не только мое воображение, но и души ребятишек. Пятиклашки с уважением смотрели на черноглазку, потрясенный ее голосовыми способностями. А затем наперебой кинулись изображать кошачий хор.

— Егор Александрович, что тут у вас происходит? — раздался голос от двери. — У вас в порядке?

Глава 9

— Все замечательно, — заверил я коллегу, пытаясь вспомнить, как зовут учительницу химии.

На педсовете она точно была, но ни слова не сказала. Видимо поэтому женское имя вылетело из моей головы, ил просто не зацепилось.

— Изучаем флору и фауну. Местную, — зачем-то уточнил я.

— Ну-ну, — учительница обвела притихший класс строгим взглядом. — Двери я к вам прикрою. Ваши… хм… практические задания будоражат весь этаж.

— Конечно, прошу прощения, если помешали уроку.

— В следующий раз, когда будете изучать флору и фауну, закрывайте класс, пожалуйста. А то мои девятиклассники тут же превратились в эту самую флору с фауной, — попросила коллега.

— Обязательно, — заверил я.

Дама в темном платье, с идеальным пучком на голове и камее на отложном белом воротничке еще раз окинула детвору строгим взглядом, улыбнулась уголками губ и покинула кабинет, аккуратно прикрыв за собой двери.

Учительница еда успела нас покинуть, как мисс Серьезность снова вернулась к теме говорящих котов.

— И что это за имя такое? Мянюня мау? Мау — это что, твоя фамилия, Машка?

— Машка на базаре семечками торгует, — строго произнес я. Фразочка из детства вылетела моего рта скорее машинально, чем осознанно. Так говорила Светлана Федоровна, техничка в детдоме, одергивая нас, сорванцов, когда мы чересчур агрессивно начинали разговаривать друг с другом.

— Имя девочки Маша, Мария. Очень красивое. Незачем его портить грубостью.

— Фы-ф, — фыркнула спорщица. — И все равно, нет такого имени, Мянюня! Я точно знаю. У нас дома книжка есть, там много-много имен! Все имена! Нет такого имени! — торжествующе глядя на соперницу, припечатала девочка.

— Есть такое имя. Маша, тебя, наверное, так мама называет, да? — обратился я к черноглазке.

— Меня все так зовут… дома… И мама… и еще бабушка… и папа, когда веселый… — подтвердила черноглазка. — Манюня, вот! Значит маленькая и любименькая! Или Манюнечка… — пятиклашка чуть-чуть покраснела, но смотрела на свою противницу с легким вызовом в глаза, не собиралась отступать от своих слов.

— Все верно. Маша, Мария, Машенька, Манюня — это все производные от имени Мария. Манюня самое ласковое. Каждый человек или вещь, или даже страна могут иметь несколько имен и названий. Вот, к примеру, как называется наше государство, кто скажет?

— Я! Я! Можно, я! — раздалось со всех сторон, и только послушная Глаша Сидоренко терпеливо и молчаливо тянула руку.

— Дмитрий Олегович, давай ты, — попросил я вихрастого.

Митька покраснел сначала от смущения, затем от удовольствия, поднялся и отрапортовал.

— ЭСЭСЭСЭР, — по буквам выговорил пацан. — Союз Советских Социалистических Республик.

— Хорошо, а какое еще имя есть у нашей Родины?

— Родина, — немного подумав, выдал Митька.

— А имя у Родины какое? — настаивал я.

— Россия! — догадался Митя

— Все верно, садись, Дмитрий Олегович. — Вот так и у человека есть несколько имен. Когда вы маленькие, вас называют полным именем или сокращенным, ласково. Манюня, Сонечка, Митя. Вырастаете и к имени добавляется отчество. Вот как тебя дома зовут? — обратился я к девочке, которая спорила с Машей про говорящих котов.

— Картинка-Катеринка, — смутившись, пробормотала девочка. — Это папа так называет. А еще он говорит, что я на артистку похода! Вот! На эту… ну как ее… я забыла! — пятиклашка расстроенно на меня посмотрела.

— Это не страшно, — заверил я. — На следующем уроке обязательно нам скажешь, на какую артистку ты похожа по мнению твоего папы. А еще лучше, расскажешь нам про эту артистку.

— Я про нее ничего не знаю, — растерялась Катя.

— Поговори с папой, уверен, он тебе поможет, Катя. Нам будет интересно послушать. И даже посмотреть на фотографию и сравнить. Правда, ребята? — поинтересовался я у притихшего класса.

— Да-а-а! — наперебой загалдели пятиклассники.

* * *

Вот так и прошёл мой первый полноценный рабочий день в новом месте в роли учителя в далеком шестьдесят седьмом году. Познакомиться успел только с двумя классами. В честь начала учебного года по расписанию стояло всего пять уроков. Два из которых я провел у своих десятиклассников. Точнее, два по расписанию, а по факту побывал только на одном, потому как с первого меня забрали к директору. На второй уже попал лично.

— Спасибо, ребята, — искренне поблагодарил я свой десятый класс после того, как мы поздоровались. — Вы отлично справились! Без вашей помощи праздник не состоялся бы.

— Скажете тоже.

— Все путем.

— Завуч провела бы.

— Егор Александрович, — Лена Верещагина поднялась из-за парты.

— Да, Лена, что-то случилось?

— Нет. Мы с ребятами тоже хотим сказать вам «спасибо» за возможность стать частью чего-то большего, нового. Без вас первое сентября… ну не знаю… прошло бы скучно, как всегда.

— Правильно ленка говорит, — поддержал девушку Федька Швец.

— Спасибо, Егор Александрович!

— Дело верное!

— А Карабаса, видали? — ребята тут же переключились на обсуждение линейки. — А все наш классный придумал!

— Придумали мы с Ниной Валентиновной, да только вдвоем такое сделать невозможно. А вот всем вместе вполне по плечу, — снова повторил я.

— Егор Александрович, — нетерпеливо обратилась ко мне Лена. — Скажите, а еще такие мероприятья будут?

— Обязательно, Лена, почему спрашиваешь? Тебе понравилось?

— Ленке перед родителями выпендриваться понравилось, — со смехом ляпнул кто-то из моих парней.

— Лена не выделывалась, как ты изволил заметить, — сурово отметил я. — Лена и Паша — ведущие. Их задача развлекать зрителя, управлять зрителем и настроением зала.

— У нас и зала-то нет, — хмыкнул Петр Савельев.

— Совершенно неважно, как выглядят подмостки, на которые выходит артист. Главное, он должен чувствовать своего зрителя, вести его туда, куда необходимо. Играть на струнах его души, как на пианино.

— Так у пианино нет струн, — пробасил Горка Волков.

— Ошибаешься! — торжествующе выдала Верещагина. — Есть! Только они внутри!

— Па-а-думаешь! — буркнул Горка. — Один раз выступила и уже все, нос задрала!

— Все верно, Лена. У человека, Егор, тоже нет струн в прямом понимании этого слова. Но у каждого из нас есть сердце, и оно реагирует на боль и страх, на радость и счастье, когда что-то или кто-то задевают струны нашей души и нашего сердца.

Ребята притихли, слушая мои слова. Лена порозовела от удовольствия, глаза девушки блестели, ученица не отводила от меня взгляд.

Я вглядывался в лица своих выпускников, видел искреннюю радость, отголоски сомнений, недоверие, смех в глазах, толику зависти, которая исчезала под натиском задумчивости. Никто из ребят не остался равнодушным. Меня это порадовало.

Хотелось бы сказать, что с этого момента жизнь нашего класс покатилась по ровной гладкой широкой дороге к самому последнему звонку. Без ссор и эксцессов. Но я прекрасно понимал: не бывает так, чтобы раз и сразу в дамки, чтобы новый учитель с первых дней заработал столько авторитета, когда любое его слово становится законом.

Уверен, нам еще предстоят и споры, и ссоры, и много непонимания. Но одно знаю точно: десятый класс вовсе не хулиганы, как о них отзывалась завуч. Нормальные хорошие ребята, отзывчивые, в меру колючие, со своими страхами и переживаниями. Осталось найти к каждому ключик, чтобы заглянуть в души, и можно строить новый мир.

— Егор Александрович, а…

Договорить Сережа, внук Митрича не успел, раздался звонок. Ребята засобирались, вопрос Беспалова так и не прозвучал.

— До свидания, ребята. До завтра, — попрощался я.

Класс в разнобой ответил: «До свидания!». Парни и девочки похватали свои сумки и неспешно, как взрослые, покинули кабинет. На пороге Лена Верещагина обернулась, хотела что-то сказать, но в последний момент передумала. Ну и ладно, будет еще время, поговорим.

Я с удовольствием уселся за учительский стол перевести дух. Все три урока, общаясь с учениками, я стоял, или ходил по классу. Привычка у меня такая, двигаться в процессе урока.

Откинувшись на спинку стула, я уже представлял, как вернусь домой, приму душ, нажарю картошечки с луком, настрогаю салат из остатков овощей, запью все это дело литром молока и закушу вкусным домашним хлебом. Добрые соседки продолжали подкармливать меня домашними вкусностями.

Пирожки… Точно, у меня остались пирожки! Я зажмурился от предвкушения, в животе заурчало, с утра не успел позавтракать, а дальше все завертелось с такой скоростью, что стало не до еды.

А еще дома остался хлебушек, который испекла Степанида Михайловна. Краюхой так вкусно вымакивать юшку из салата… Живот заурчал с новой силой, требуя немедленно закинуться едой. И холодное молоко на десерт.

«Красота! Живём, Егор!» — подумал с удовольствием, поднялся, закрыл распахнутые настежь окна, поправил стулья, окинул взглядом класс, еще раз довольно улыбнулся прожитому первому школьному дню, закрыл кабинет и спустился на первый этаж.

— Вот вы-то мне и нужны, Егор Александрович! — воскликнул Свиридов, — зайдите ко мне, прошу.

Директор развернулся и нырнул в приёмную, я пошел следом. Надеюсь, очередные высокие гости не нагрянули? Все оказалось намного проще.

— Егор Александрович, сегодня в клубе танцы. Надеюсь, вы понимаете? — Юрий Ильич посмотрел на меня с надеждой.

— Если честно, то не очень, — ответил искренне.

— Сегодня вы дежурный учитель. Обычно в клубе танцы по пятницам и субботам. Сегодня как раз пятница, к тому же первое сентября, — директор выделил голосом слово «пятница», видя, что я не понимаю, пояснил. — Мы с Зоей Аркадьевной посоветовались… и решили, надобно подежурить в клубе, как бы чего не вышло. В такой день туда и наши с вами школьники пойдут. Пятница… кое-кто в селе не воздержан на… — директор замялся. — И ваш десятый тоже, я в этом уверен.

— Мой десятый не воздержан на алкоголь? — удивился я.

— Что вы, что вы! — Юрий Ильич буквально замахал руками. — Не замечены. И все-таки я попрошу вас присоединиться к нам с завучем. Вас и Нину Валентиновну. Григорий Степанович тоже дежурит, — добавил Свиридов после короткой паузы.

— Понял, принял. Можно встречный вопрос?

— Слушаю вас, — директор чуть напрягся.

— Можно тогда мне домой? Очень кушать хочется, да и отдохнуть не помешает перед вечерним дежурством.

— Конечно, конечно, — засуетился Юрий Ильич. — Ступайте. Егор Александрович.

— Спасибо, — поблагодарил я и развернулся на выход.

— Егор Александрович, как вам первый день в школе? — остановил меня вопрос директора.

— Все отлично, Юрий Ильич. Ребята замечательные, впрочем, как и сама школа и школьный коллектив. Лично мне все нравится.

— Вот и замечательно, — обрадовался Свиридов. — Тогда я вас отпускаю, сегодня дежурите вы и Нина Валентиновна. Повязки дежурных у пионервожатой. У Кудрявцевой. Танцы в семь часов. Не опаздывайте.

— Не опоздаю, — заверил я директора и с легким сердцем отправился домой.

Вечер предстоял не напряжный, с музыкой и в приятной компании…

* * *

— Егор Александрович, пойдемте скорее! — Лена Верещагина ухватила меня за рукав пиджака, едва не выбила сигарету из пальцев.

— Что случилось, Лена? — чертыхнувшись про себя, поинтересовался у взволнованной девушки.

— Там Володю Свирюгина бьют! Сейчас еще нашу мальчишки прибегут, и такое начнется. Ой, что будет!

Лена нервничала, постоянно оглядывалась назад и тянула меня за руку. Я отцепил пальцы от своего рукава, хотел потушить и выбросить сигарету, но у меня ее ловко выхватили из рук с вопросом:

— Не хочешь? Докурю! — и мой новый знакомец с удовольствием затянулся оставшейся половиной.

— Лена, успокойся. Кто кого и зачем будет бить?

— Да Вовку нашего! Ну идёте же скорее! — воскликнула девушка.

— Идем, — согласился я, и мы быстрым шагом двинулись за угол клуба.

Клуб, надо сказать, меня приятно впечатал. Ожидал увидеть маленький неказистый домишко. Оказалось, место культуры и отдыха — двухэтажное сооружением без лишних изысков. Побеленный, отштукатуренный, с цветами на подоконниках и занавесками, с двумя залами приличных размеров. В одном стояли ряды кресел, как в театре, находилась сцена. Другой видимо предназначался для танцев.

Наверху, как мгн рассказала Ниночка, библиотека и кабинеты, в которых дети занимаются в кружках. На небольшом возвышении стоял стул, на нем восседал гармонист, рядом с ним на столе располагался бобинный магнитофон. Песни пели гармошку всем залом, чередовали вокал с танцами под запись.

— Где?

— Сюда, сюда! — Лена буквально тащила меня за руку.

Мы завернули за угол, и я увидел интересную картину. Вокруг Володи Свирюгина полукругом стояли человек шесть парней, намного старше моего десятиклассника. Заправлял всем Рыжий, макушка которого возвышалась над головами дружков.

— Вот! Девчонки за нашими ребятами побежали! А я за вами, понизив голос, прокомментировала Верещагина.

— Че ты, а? Че, ты? Че, ты? Не борзей, не борзей, сказано, когда старшие говорят! Кому говорю! — пьяным голосом требовал Рыжий у Володи Свирюгина.

«Ну понятно, куда ж без него? выругался про себя. — Заклинило его что ли?» -мелькнула мысль.

— Грабли убери, -процедил Володя.

— А ты не дерзи, не дерзи мне! — процедил Петро и сплюнул под ноги. — Ты, может, вовсе сын мне.

— Что ты сказал? — Вова побледнел, желваки заиграли, пальцы сжались в кулаки. — А ну, повтори! — изо всех сил сдерживаясь, с трудом проговорил Свирюгин.

— И повторю! — пьяно загоготал Рыжий. — Мамка твоя по молодости огонь! Думаешь чего папка твой пьет? Во-от! Мамка тебя нагуляла от меня! — гнусаво протянул Петро. — Сыно-о-ок! Мы с твоей мамкой на сеновале… Сладкая деваха была! Аха-ха-ар-р-р…

Вмешаться я не успел. Володя молча и страшно ударил Рыжего кулаком по наглой пьяной роже.

— Ш-шука-а! — взвыл любитель женщин и горячительных напитков. — Да я тебя щаш по штенке рашмашу! — согнувшись пополам ругался Петро. Кажется, Свирюгин проредил пьяньчужке зубы.

— Шалава твоя мамаша, ага! — продолжал глумиться Рыжий, утирая кровь. — А ты этот…

— Ублюдок! — подсказал кто-то из дружков.

— Ублюдок! — выплюнул Петр, утирая лицо.

— Владимир! — успел рявкнуть я, но кулак пацана снова впечатался в разбитое лицо Рыжего.

— Володя! — вскрикнула Лена и кинулась к парню. Остановить я не успел.

— А-а-а… защитничка позвал! Ублюдок!

Похоже, пьяному уроду доставляет удовольствие издеваться над пацаном.

— Рот закрой, — рявкнул я. — Владимир! Хватит! — жестко перехватил руку парня. — Что тут происходит?

— Ты кто такой? А-а-а-а… учи-и-тель! — вскинулся было Петр, но увидел меня и отступил на шаг. — Че надо, то и происходит, — покачиваясь, заявил Рыжий с наглой улыбкой. — Шел бы ты отседова… учитель… Мало ты на речке получил?

— Уйдите, Его Александрович, — каким-т странным тоном отчеканил Свирюгин, не глядя на меня.

— Это кто еще получил! Кто получил! — возмутилась Лена Верещагин! Сам иди отсюда!

— Лена!

— Ш-ша-алава малолетняя! С-сука! Урою! — завопил Рыжий и кинулся на Лену.

Я оперативно задвинул девушку за спину, в то время как Володин кулак в очередной раз встретился с лицом Петра. В этот раз Рыжий не удержался на ногах и отлетел на пару шагов, свалился бы на землю, если бы не дружки, которые приняли пьяное тело на себя.

— Шу-у-ки-и! Я вам! Мало я вам… надо было школу поджечь! — вякнул Рыжий.

— Что? Так это ты натворил? — уточнил я.

— Наших бьют! — загомонили пьяные дружки Петра, ставя лидера на ноги, перешептываясь и переглядываясь. Петро выпрямился, злобно зыркнул сначала в мою сторону, потом глянул на Свирюгина. Вовка стоял ровно, сжав кулаки, чуть склонив голову, прямо глядя на противника.

— Лена, быстро ко мне! –приказал я негромко, оценив ситуацию.

— Но… — начала было Верещагина.

— А ну отвалили от Егора! — рявкнули позади меня.

«Не понял, от какого Егора? Вроде на Владимира наезд» — удивился я. А дальше началась вакханалия.

Глава 10

Подвыпившие взрослые парни под предводительством Рыжего огласили скверик за клубом добротными матами. Я уже сообразил, какого Егора мой десятый класс велел не трогать. Только драки мне не хватало для полного комплекта!

— Стоять! — рявкнул своим пацанам, которые выдвинулись из-за моей спины навстречу шестерке придурков. — Владимир! Что здесь происходит? — спросил у Свирюгина.

Парень угрюмо молчал, тяжелым взглядом смотрел на Петра из-под нахмуренных бровей, и никак н реагировал на мои вопросы.

— Егор Александрович! Вовка не виноват! Этот… -тонкий девичий пальчик указал в сторону Рыжего. — Этот его маму оскорбил! — Лена Верещагина снова вцепилась в мой рукав. — Понимаете? — заглядывая в мое лицо, запричитала девчонка.

— Понимаю! — я мягко отцепил девичьи пальцы от своего пиджака. — Лена, успокойся. Володя, что произошло?

— Да он пьян! — охнула Нина Новикова. — Вовка, ты ведь не пьешь? Как же так? — испуганно заверещала вслед за Леной девушка.

— Что, ублюдок, защитничков позвал? Зассал? — Рыжий сплюнул, кровь попала на обувь, пьяный выругался, наклонился, чтобы стереть, покачнулся и завалился вперед. Дружбаны Рыжего кинулись ему помогать.

— Убью! — коротко бросил Свирюгин и шагнул к Петру.

— Стоять! — приказал я, стремительно перекрыл подход к пьянице, который все-таки умудрился встать на ноги с помощью таких же нетрезвых товарищей.

В результате слабоосвещенный пятачок, на котором разместилась наша живописная группа, походил на боксерский ринг, на котором я находился в роли рефери, стоя между Свирюгиным и Рыжим. С одной стороны площадку окружали взрослые выпившие парни, с другой десятиклассники. В роли болельщиц выступали Лена и Нина.

Я до последнего надеялся разрешить конфликт мирным путем, но дальнейшие события стремительно вышли из-под относительного контроля.

— Слышь, учитель шел бы ты отсюда, пацаны сами разберутся, — вякнул кто-то из компании Рыжего.

— Да че с ним разговаривать! — возмутился другой пьяный голос. — Гаси городского!

Все-таки телом Егора я завладел не до конца, реакции до сих пор не те. В любом другом случае, в той своей жизни, я успел бы развернуться и дать отпор тому уроду, который ударил меня в спину. Здесь и сейчас получилось только смазать удар. Но все равно от сильного тычка меня кинуло вперед. По замыслу нападавшего, от удара я должен был завалиться на Свирюгина, который стоял рядом со мной, ну а дальше дело техники: толпа наваливается и избивает лежащих на земле. Отчего-то мне казалось, что у этой гоп-компании честная драка не в почете.

— Наших бьют! — и мои десятиклассники схлестнулись с компанией подвыпивших мужиков. Завизжали девчонки, раздался вопль:

— Мочи, козлов! — кажется, это орал Федька Швец.

Но меня уже понесло. Инстинкты требовали загасить всех, кто поднял руку на моих пацанов. Разумом я понимал, что драку нужно остановить в короткие сроки. Чтобы не привлечь внимание завуча и директора, которые находились в клубе. Благо, окна танцевального зала выходили на дорогу. С нашей стороны черны вход, окна второго этажа и глухая стена первого, за которой театральный зал.

К моей радости, Нина и Лена перестали орать, я очень надеялся, что девочки не полезут в драку со своей чисто женской помощью. Из серии лицо расцарапать, руку схватить и прочие глупости. Не хотелось бы завтра в школе объясняться перед Свиридовым и Шпынько, откуда у десятиклассниц синяки на пол-лица. Но девушки стояли, держались за руки, стиснув зубы, изредка дергались и вскрикивали., но в драку не лезли.

Собственно, раскидать такой толпой шестерых подвыпивших человек большого ума не надо, тем более с такими помощниками. Если бы не одно небольшое «но». Тело Егора поначалу плохо слушалось. Там, где нужна быстрота и четкость движений и реакций, руки, ноги и прочее малость подтормаживали. Так что драка затянулась.

Дрались молча, время от времени обмениваясь матами в особо болезненных случаях. Я старался уберечь физиономию от прямых попаданий в лицо. Если десятый класс второго сентября заявится в школу в синяках и ссадинах — это одно дело. А вот если список разбитых носов возглавит классный руководитель — разборок не миновать. И не факт, что не дойдет до роно.

В конце концов мне удалось более-менее совладать с чужим телом, которое стало моим. Включились глубинные инстинкты, которые не пропить и не потерять при переносе сознания. Да и пацаны мои молодцы. Дерутся хоть и не профессионально, но зло и с огоньком. Минут через десять компания подвыпивших придурков месте с Рыжим лежала в пыли, постанывая, покряхтывая, матерясь и утирая кровь. Подниматься никто из наших противников не торопился.

— Лена Нина! Ушли отсюда! Быстро! — рявкнул я, заметив что наши девочки ожили и теперь помогают одноклассникам привести сея в порядок.

— Нет, — упрямо поджав губы, заявила Лена, подбегая к Свирюгину. — Ты как? Вов?

Владимир тяжело дышал, чуть покачивался и по-прежнему не отводил взгляд от Рыжего. Петро сидел на коленях, утирал разодранным рукавом юшку, что бежала из разбитого носа, время от времени сплевывал, матерился себе под нос. Пертлдически поглядывал на Володю, при этом лицо его искажала лютая злоба, а количество ругани увеличивалось вдвое.

«Похоже, здесь что-то глубоко личное…»

— Вова! Стой ты на месте! Обопрись на меня! — воскликнула Лена, я оглянулся. Верещагина поддерживала парня за пояс, пытаясь подставить свое плечо. Свирюгин никак не реагировал на телодвижения девушки.

«С чего они решили что он пьян? Выглядит заторможенным, но трезвым» — мелькнула мысль.

— Парни, вы как?

— Не волнуйтесь, Егор Александрович, все путем, — Горка попытался улыбнуться, но скривился, потрогал ладонью челюсть, заметив, что я продолжал на него смотреть, виновато улыбнулся.

— А вы молодец, Егор Александрович, здорово деретесь. Где научились? — спросил Пашка Барыкин.

Отличник и гордость школы стоял в двух шагах от меня, отряхивался, бросал короткие взгляды на Свирюгина, контролируя процесс. Возле Вовки по-прежнему суетились Лена и Нина. Больше, конечно, Лена. Новикова помогала без энтузиазма, все время косясь в сторону Барыкина. Похоже и здесь все не так прозрачно и однозначно, как может показаться на первый взгляд.

— Научите приемчикам? — весело поинтересовался Пашка, отряхивая со штанов пыль и травинки.

— Обязательно, — кивнул я, оглядывая живописную картину.

Подвыпившие драчуны пришли в себя и делали попытки подняться.

— Паш, — негромко позвал я.

— Что, Егор Александрович? — Барыкин подошел ко мне поближе.

— Полиц… Милиция не появится? — уточнил я, прикидывая, как разруливать ситуацию, если сейчас нагрянут органы правопорядка.

— Не-е, — покачал головой парень. — ТриД не придет. Он в самом начале на танцы заглянул и свалил. Тут же завуч и директор, да и вы тоже…

— Кто? ТриД? — я с подозрением глянул на Павла, откуда пацан из шестьдесят седьмого года может знать про три д технологии?

— А, вы ж не знаете, — рассмеялся Пашка. — Дим Димыч, участковый наш, Дмитрий Дмитриевич Дмитров, мы его ТрД между собой зовем.

— Понял, — кивнул я.

В этот момент Рыжий, который успел подняться на ноги, но и слегка протрезветь, решил проявить чудеса глупости, по другому я это назвать не могу. Петро стоял, прищурившись, косо поглядывая то на меня, то на Володю Свирюгина. На его отрихтованном чьими-тио кулаками лице отражалась мучительная работа мысли. В конце концов, любитель женского пола и крепких напитков сделал свой выбор, как показали дальнейшие события, выбор оказался неправильным.

Рыжий резко оглянулся, отвлекая внимание, а затем в два прыжка оказался рядом со мной. Раздался щелчок, в правой руке что-то блеснуло. Не раздумывая, я одним четким выверенным ударом отправил придурка в нокаут.

Петро крякнул, завалился на спину. Из правой руки выкатилась ножик. Еще двумя ударами уложил на землю одного агрессора, который кинулся помогать заводиле. Остальные засуетились, торопливо отползли в сторонку и начали возмущаться.

— Ты че мужик? Ты кто такой? Мы тебя найдем!

— Молчать! — негромко, но отчетливо приказал я. — Стоять! — велел своим десятиклассникам, дернувшимся было к сидящим на земле. — Хватит, мужики. Подурили и хватит. Расходитесь по домам, — вежливо предложил побитым противникам.

Но, похоже, мой вежливый то подействовал строго наоборот. Подвыпившие товарищи решили… Черт его знает, чего они там нарешали в своих пьяных головах, но трындеть — не мешки ворочать, угрожать не значит действовать.

— А если нет, то что? — процедил один из недовольных раскладом. Парень уже стоял на ногах, набычившись, кривил губы, косился на Рыжего, который, скорчившись, лежал на земле. Вот только помогать товарищу болтун не торопился.

— Уложу отдыхать прямо здесь, — ласковым тоном нарисовал я ближайшую перспективу.

— Ты кто такой, а? — вякнул еще один, кряхтя, поднимаясь с земли.

— Учитель я, новый. Егор Александрович Зверев, — представился по всей форме.- И сейчас вы напали на моих учеников. Несовершеннолетних. Избили, покалечили, девочек вон напугали. Похоже, придется в милицию заявление писать? — я подмигнул Леночке, которая хотела что-то сказать, но вовремя сориентировалась и подыграла мне.

— Егор Александрович, я сейчас участкового позову! — звонко выкрикнула Верещагина. — Они же Володю чуть не убили!

— Да ты чего, мужик… э-э-э. учитель! Ты чего? Мы же так. ну пошутили, с кем не бывает… Подурковали малость… Пацаны, ну скажите… че вы? А? Какие танцы и без драки? А? Это ж как свадьба, только танцы! Ну подрались, помирились делов-то! — отчего-то не на шутку перепугался самый разговорчивый, который поднялся первым.

— Забирайте Рыжего и валите отсюда, — приказал гоп-компании. — Обойдемся без милиции, если прямо сейчас разойдетесь по домам.

— Валите отсюда, шпана! — ехидным тоном поддержал Горка.

— Че ты вякнул сопля зеленая? — завелся с полоборота агрессор, только что распинавшийся что драка- обычное дело на танцах.

— Егор! — одернул я.

— Понял, Егор Александрович, — виновато буркнул Волков.

— Иди к ребятам, — велел я.

— А вы? — шепотом уточнил Егор.

— Все нормально. Иди к ребятам, — кинул короткий взгляд в сторону своих бойцов и боевых подруг.

Нина и Лена помогли одноклассникам привести в порядок одежду и теперь поддерживали с двух сторон Свирюгина. Лена пыталась вытереть парню лицо, но Владимир все время отдергивал голову, кривил разбитые губы и сверлил глазами Рыжего. Петра уже подняли и держали под руки два его товарища.

— Пусть Рыжий извинится, — неожиданно просипел Свирюгин, дернув плечом.

— Чиво-о? — Рыжий поднял голову, обвел всех мутным взглядом. — Да пошел ты… щенок… — Петро сплюнул.

— Пусть извинится, — упрямо повторил Володя. — За мать пусть извинится и проваливает, — повторил десятиклассник и шагнул вперед.

Девчонки взвизгнули, повисли на его руках.

— Извинись, — коротко приказал Рыжему, прекрасно понимая: извиняться герой-любовник не станет. Значит, через несколько минут начнется вторая часть Марлезонского балета. Этого я никак допустить не мог.

Я как дежурный учитель, должен находиться внутри клуба. Перед началом Свиридов обрисовал мои задачи: время от времени выходить на улицу, обходить здание, приглядывать за поведением наших школьников и за общим порядком. Затем возвращаться обратно в зал.

Меня слишком долго не видели в танцевальном зале, как и часть моих пацанов. Не удивлюсь, если товарищ Шпынько уже забила тревогу, начала допросы и в скором времени отправится на наши поиски. Завуч нам здесь точно не нужен. Моя задача: спровадить как можно скорей всех по домам, и моих, и чужих.

Рыжий молчал.

— Петро, извинись, и будем считать инцидент исчерпанным, — повторил я, добавив стали в голос.

— Да пошел ты… — процедил Петр.

— Ты мать мою оскорбил. Извинись, — упрямства Свирюгину не занимать. — Пусть извиняется. Пусть перед всеми скажет, что все наврал!

— Петро, — негромко обратился я к Рыжему.- Извинись перед пацаном и свободен.

— А если нет то что? — оскалился Петр.

— Будет как на речке, — я растянул губы в холодной улыбке.

Рыжей скривился, зыркнул по сторонам, убедился, сто сотоварищи не желают продолжения банкета, в смысле драки, цыкнул, окатил Свирюгина и девочек презрительным взглядом и процедил сквозь зубы:

— Нормальная у тебя мамка… Нечета некоторым… — бросил на меня хмурый взгляд и нехотя добавил. — Извини, пацан… перебрал.

Было непонятно, за что Рыжий извинялся, то ли за то, что нанес оскорбление матери Свирюгина, то ли за то, что перебрал.

Я глянул на Володю. Мальчишка молчал, затем кивнул, развернулся и попытался уйти.

— Свободны, — кинул Рыжему и его гоп-компании.

— Да пошел ты… — буркнул в ответ Петро. — Пошли отсюда…

— Дык куда?

— К Зинке…

Мужички засуетились, засобирались. Компания нетрезвой походкой покинула приклубную территорию. Вскоре на пятачке для разборок остался только я и мой десятый класс. «Чую, эта шайка местных не угомонится. Еще схлестнёмся», — мелькнула мысль, когда я провожал взглядом избитых дебоширов.

— Ребята, вы как? — поинтересовался у школьников, подходя к своим архаровцам.

— Нормально.

— Егор Александрович, как вы их!

— Все путем!

— Володя! Володь! Ну, ты чего? — причитала Лена Верещагина, дергая Свирюгина за рукав.

— Да пьян он! — авторитетно заявила Даша Светлова, внезапно выныривая из темноты.

Я оценивающе на нее глянул, девчонка с вызовом встретила мой взгляд.

— Наши в клубе. Никто ничего, — сказала Светлова всем.

«Похоже, у моего десятого класса четко налажена система слежения и поддержки друг друга, — отметил про себя. — Ну-ну».

— Его домой надо!

— Егор Александрович, мы пойдем? — обратился ко мне Федька Швец.

Парни и девочки выжидательно на меня уставились.

— Нет! — неожиданно громко и четко заявил Свирюгин. — Домой не пойду.

— Вов, ну ты чего? — заговорила Лена, взволнованно заглядывая в Вовкино лицо. — Ну, хочешь вместе пойдем, я тебя провожу.

— Тили-тили-тесто. — начал кто-то из наших, раздался звук звонкой затрещины, короткое возмущение, голос затих.

— Вов, ну Вов! Володичка! — в голосе Верещагиной послышались слезы.

— Так, домой ты не хочешь, верно? — подключился я.

— Не пойду, — кивнул Свирюгин и его снов повело.

Вот теперь я видел, парень действительно пьян. Видимо, пошел откат после ссоры и драки, десятиклассник стремительно выходил из строя. Хотя по голосу и поведению не сказал бы, Владимир надрался в слюни.

— Где ж ты так нажрался, любезный? — пробормотал я себе под нос. — Вот что, пойдем-ка со мной.

— Домой не пойду!

Свирюгин попытался вырвать руку из женского захвата, но не тут-т было. Нина и Лена надежно зафиксировали нетрезвого одноклассника и не собирались ослаблять хватку.

— Пусти! — недовольно заворчал Свирюгин.

— Вот еще! — фыркнула Лена, покрепче перехватила парня за руку.

— Так, ребята, так дело не пойдет. Надо расходиться по домам. Завтра всем в школу, спать пора, — я оглянулся на своих пацанов. — Да и завуч в любой момент может нагрянуть.

— А Вовка? — угрюмо поинтересовался Пашка Барыкин.

— Володю беру на себя. Переночует у меня, проспится. Утром отправлю домой, переоденется и в школу, — объяснил десятому классу свой план.

— Мы поможем довести, Егор Александрович, — заявил Барыкин после короткого молчания.

Я заметил как пацан переглянулся с Федором Швецом и с Егором Волковым.

— От помощи не откажусь. Парни, надо девочек домой проводить.

— Вот еще, — фыркнула Нина. — Сами дойдем. Да, девочки?

— Дойдем, — согласилась Даша.

— Егор Александрович, можно я с вами! — взмолилась Лена.

— Домой. Лена, Нина, Даша, вы по ломам. Завтра в школу и без опозданий. Сергей, Саша, отвечаете за доставку девочек. Остальные со мной.

— Все сделаем, Егор Александрович! Не переживайте, — ответили Савельев и Беспалов. — Девчонки, айда домой!

Началась деловая суета, ребята как-то легко и оперативно оттеснили Лену Верещагину от Свирюгина. Федор и Егор приняли парня в кольцо.

— Федор, ключи от дома, — я вручил удивленному Швецу связку. — Дождитесь меня, скоро буду. Где живу, в курсе? — поинтересовался я.

— Да!

— Остальные по домам. Быстро. Кто из наших остался на танцах?

— Поля и Люда, Зина и Тоня, — старательно перечислила Даша Светлова.

— Девочки, об этом инциденте никто не должен знать. — Это понятно?

— Кончено, Егор Александрович, — закивала Лена.

— Никто ничего не узнает, — заверила Нина. — Даша, ты чего молчишь?

— Все равно Аркаша узнает, — вздохнула Светлова. — Драка, Вовка пьяный. Узнает, Аркаша всегда все знает.

«Аркаша, это, стало быть, Зоя Аркадьевна», — отметил про себя.

— Не узнает! Если будем молчать! — вспыхнула Лена. — Ты что, собралась Аркаше докладывать?

— Тихо! — осадил я девушку. — Никто ничего не узнает, если все будем молчать. С Володей я сам поговорю. Что у него случилось, кто-нибудь знает?

— У него проблемы… дома… — смутилась Верещагина.

— Его учиться не пускают, вот! — выпалили Нина. — И нечего так на меня смотреть, Ленка! Ты сама знаешь, что батя у Вовки зверь! Ну… пьет у него батя… А кто сейчас не пьет? И мать бьет… и Вовку иногда… — торопливо заговорила Нина, виновато глядя на подругу. — Ну, Лен, ну ты чего⁈ Ну не плачь!

Верещагина торопливо отвернулась, утирая слезы ладошками. Парни угрюмо стояли рядом, молчали.

— Его и вправду учиться не пускают, Егор Александрович, — через минуту подтвердила Лена.

— Вот еще, глупость какая, — фыркнула отличница Светлова. — У него своя голова на плечах! Кто его может не пустить? И общежитие дадут! Мы В наше время нельзя запретить учиться! А Вовка сам виноват! Рассусоливает! Слушается всех. Чего тут думать? В институт поступать и бежать отсюда! — пояснила свою позицию Дарья.

— Разберемся, — остановил я начинающийся спор. — Чего стоим? Кого ждем? Девочек домой. И спать! — повторил я. — Девочек до калиток довести. Мало ли что этим в голову взбредет, — пояснил свою мысль.

— Сделаем, Егор Александрович, — деловито ответили молчаливые десятиклассники. — Нина Лена, Даша, расходимся.

Любопытно, почему парни ничего не сказали по поводу семейных проблем Свирюгина? Не подтвердили и не опровергнули? Из солидарности? Или по другой причине?

— Все, по домам. Завтра в школу без опозданий.

— А Володя? — несмело поинтересовалась Верещагина. — Может, все-таки я с вами?

— Не дури, Ленка! — Нина решительно схватила подругу за руку. — Домой!

— У меня переночует, — повторил специально для девушки. — Вес будет хорошо.

— Спасибо, Егор Александрович, — смутилась Верещагина, сообразив, как со стороны выглядит ее просьба. Но никто из одноклассников не засмеялся и не стал грязно шутить.

Нина просунула руку под локоть Лены с одной стороны, с другой подхватила Даша, и девчонки торопливо пошли в ту же сторону, куда до этого нырнула гоп-компания. Следом двинулись парни.

— До свидания, Егор Александрович, — попрощались девушки, прежде чем раствориться в темноте

— До свидания, девочки, — ответил я и двинулся в клуб.

Дежурство в разгаре, надо найти Ниночку Кудрявцеву, уточнить, когда закончатся танцы. Заодно провентилировать обстановку.

Глава 11

С Ниночкой я договорился, но пришлось клятвенно пообещать рассказать завтра, что произошло. Помаячил перед Шпынько и Свиридовым, перекинулись парой слов о празднике и танцах, и я слинял во двор клуба, якобы на очередной обход. Предварительно уточнил у Юрия Ильича, нужно ли в конце вечеринки отчитываться, или расписываться где-нибудь. Оказалось, ничего такого не делается, подходить прощаться тоже необязательно. Собственно, сами танцы закончатся через полчаса, и дежурство учителей вместе с ними тоже.

Директор заверил, как только отключат музыку, можно сразу отправляться по домам. «Завтра в школу» этот незамысловатый девиз становился девизом моей новой жизни. «Кто бы мог подумать, что спустя столько лет я снова стану учителем», — размышлял, шагая к своему дому. — Надеюсь, парни там не переругались, или не уснули всем скопом. Дождались меня без приключений, не пьют за закрытыми дверями, пока никто не увидит'.

Калитка оказалась закрытой, щенок во дворе не встретил, впрочем, последнему я удивился: скорей всего, Штырька просто воспользовался случаем и заскочил в дом вместе со школьниками. Ну а пацаны не стали его выпроваживать обратно на улицу.

В единственной комнате горел свет, за занавесками смутно маячили тени, через широко открытую форточку слышались негромкие голоса.

— А Егор наш ничего так, нормальный мужик оказался, — раздался знакомый голос. Кажется, это Федя Швец.

— Ага, не ожидал от городского, да еще и столичного. Узнать бы, где он так драться научился… Чисто зверь кидался, — включился в разговор Волков Егор.

— Ага, и фамилия у него подходящая — Зверев, — поддержал Швец. Парни ненадолго замолчали.

Кажется, прямо сейчас рождается мой новый позывной в школьной среде. В будущем я был Дедом. Так в старой школе между собой меня пацаны называли. Ну оно и понятно, в школу-то я пенсионером пришел. А в этом времени какой из меня дед? По возрасту не подхожу.

— Вроде Борода говорил, Егор в армии служил. Интересно, в каких войсках? — первым прервал молчание Горка.

— Ага, махается знатно… Хочу попросить пару приёмчиков показать. Как думаешь, откажет?

— А кто его знает, — задумчиво протянул Горка. — Может и откажет. А тебе зачем? — тут же уточнил у товарища.

— Да надоели упыри эти… Нажрутся и лезут, и лезут… — недовольным тоном цыкнул Федька. — Сегодня мы им наваляли…. Так ведь в следующий раз Егора рядом не окажется, эти толпой навалятся… нам накостыляют… вот бы выучиться драться по-настоящему… тогда посмотрим, кто кого… — зло выдал Федор.

— Это да… Ты спроси, не откажет… — посоветовал Волков. — Он вроде мужжик правильный… — в голосе Горки послышалось сомнение.

— Чего ты?

— Мыслю я, если Аркаша узнает, что Егор нас драться учит, скандал нарисуется.

— Это почему еще?

— Да запретит она… Говорю тебе… Учителю разве позволят научить хулиганов кулаками махать? — расстроенно заявил Волков.

— Угу…

Ребята замолчали. Разговор я слушал прижавшись к стене возле окна. Да, некрасиво, но зато действенно. Кто владеет информацией, тот управляет ситуацией. Я решил еще немного послушать, о чем говорят мои нынешние школьные дети. Молчание длилось где-то с минуту, а затем снова заговорил Федор.

— Слушай, а здорово он нас вычислил… — хмыкнул Швец.

— Кто и когда? — не сообразил Горка.

— Ну… Егор… с трупаком под окнами…

— А-а-а… ты про это… ну да… Как догадался… — заржал Волков.

— Тихо ты. Разбудишь, бурагозить начнет, — шикнул Швец.

Любопытно, непьющий Свирюгин, спокойный и уравновешенный в трезвом виде, под алкогольными парами бузотер? Запомню.

— А чего он напился сегодня? Не пьет же?

— Девчонки говорят, с отцом поругался…- ответил Швец.

— Первый раз, что ли? — удивился Волков.

— Не первый… — согласился Федор. — Там история такая… некрасивая в общем история… Вроде дядь Вася снова на мать Вовкину кинулся, избивать ее начал… ну прям совсем уж жестко…

— Ну? — поторопил Горка друга.

— Не нукай, не запрягал, — беззлобно огрызнулся Федька. — Ну и вот… а тут Вовка чего-то домой приперся раньше времени… Дядька Василий на больничном вроде…

— Ага, знаем мы его больничный… Опять небось старший прикрывает… забухал, стало быть… — буркнул Волков.

— Угу… — парни угрюмо замолчали.

— Ну, и чего дальше-то? Чего его накрыло?

— Говорю же, дядь Вася мать дубасит, а тут Вовка… Ну и полез на отца с кулаками… мать защищать…

— И чего? — не понял Горка.

— Чего, чего… навалял бате… настучал по кумполу… озверел… Лена говорит, тетя Фима перепугалась знатно, думала, убьет Вовка батяню-то…

— А он? — полюбопытствовал Горка.

— Не убил… Но отметелил знатно… — повторил Швец.

«Вот тебе и раз», — опешил я. М-да, дела… Похоже, у Вовки кризис вины что ли, или как там это у психологов называется? Впервые в жизни поднял руку на родного отца, тут любой забухает, но это не точно. Вот вроде правильный поступок — остановил садиста, который мать родную избивал. С другой стороны, садист этот — отец родной. По всем законам человеческим ни отца, ни мать бить нельзя. Есть от чего разуму закипеть.

— И чего, из-за этого, что ли, напился?

И снова первым заговорил Горка.

— Ну-у… Ленка сказала, батя его из дома вроде выгнал… проклинал всяко… обзывал… орал, что Вовка ему больше не сын.

— Да иди ты! — присвистнул Волков. — Дела-а-а…

— Дела, — подтвердил Швец. — Только накрыло его не поэтому, думаю, — задумчиво пробормотал Федька.

— А чего тогда? Сам же сказал — проклял дядь Вася сына, отказался… Тут любой в бутылку заглянет…

— Это да, это так и есть… Мне тут кое-кто по секрету сказал, Вовка спецом Рыжего искал, хотел морду ему набить…

— Иди ты? — изумился Горка. — Да за что?

— Так за Ленку жеж, — авторитетно заявил Швец.

— Чего? Брехня! Ленка и этот? Алкаш? — фыркнул недоверчиво Волков.

— Брехня… — подтвердил Федор. — Да только Рыжий к Ленке на речке подкатывал…

— А Ленка?

— А Ленка убежала, и по морде ему вмазала… Ну, сначала морду ему раскровила, потом убежала… Рыжий сказал, встретит, убьет курву малолетнюю.

— Вот тварина… — процедил Горка.

— Угу… урод он… Морду бы нему начистить хорошенько…

— Угу… Сегодня вон начистили уже… только надолго не хватит…

— Это точно, — согласился Швец. — Что-то Зверя долго нет… не отпустили, что ли?

— Наверное… — Волков кинул взгляд в окно.

Хорошо в комнате горел свет, и меня из дома невидно. Но я все равно отступил подальше в тень, прижался к стене.

— Слушай, так это чего… Вовка из-за Ленки что ли так? — нарушил молчание Волков.

— Допетрил наконец… — лениво хохотнул Федька. — Ну, ты жираф, Горка…

— Почему жираф-то? — обиделся Егор.

— Да доходит до тебя долго! Как до жирафа.

— А жирафа тут причем? — все равно не понял Горка.

— Так шея у него длинная… — пояснил Швец.

— И что? Слова жеж в ухи попадают жирафьи…

— Ну, так шея-то длинная, — снова повторил Федька. — Пока до ухов дойдет… вот и до тебя так же…

— Да ну тебя… — отмахнулся Горка. — Долго он что-то.

— Кто?

— Да Зверь наш Горыныч…

— Кто? — опешил Швец.

— Ну, классрук наш. А чего, зачетное прозвище — Зверь Горыныч!

— А с чего Горыныч-то? — потребовал объяснений Федька.

— Ну, Егор же… Горка… Горыныч…

«М-да, логика… Хотя чему я удивляюсь, бывший преподаватель при встрече тоже назвал Егора Зверева Горынычем. Зверем Горынычем. Похоже, это судьба, — хмыкнул я. — Ладно, пора и честь знать. Что хотел, услышал, потом с Вовкой переговорю, выясню подробности».

Я бесшумно отошел от окна, нарочито громко затопал по протоптанной дорожке. Потоптался на крыльце, стукнул дверью громче обычного.

— Здорово, ребята, — поздоровался с парнями, входя в комнату.

— Здрасте, Егор Александрович.

— Здрасте. А мы ждем, ждем, а вы вот…

Раздалось двойное приветствие.

— Ну как вы тут? — я кинул взгляд на Свирюгина. Парнишка лежал на моей кровати без обуви, поверх покрывала.

— Мы это… уложили…- смущенно забормотал Федька Швец. — Вы извините, что на кровать… на пол как-то некрасиво, а больше некуда…

— Все правильно сделали, спасибо, ребята. Как он? — оглядываясь в поисках еще одной табуретки, которую сколотил своими руками, поинтересовался я.

— Так спит, Егор Александрович. Как привели, уложили, так и спит, — пояснил Волков.

— Ругался? — поинтересовался я.

— Зачем? — не понял Горка.

— Незачем, — согласился с парнем. — Только пьяные через раз все борзые, то ругаются, кто плачут… — уточнил свою мысль.

— А, нет, Вовка он тихий, — улыбнулся Горка. — Он вообще не пьет.

— Ага, не пьет, честное комсомольское, Егор Александрович, — вступил в беседу Швец. — Вы не подумайте, это он первый раз так… Где только взял, — сокрушенно покачал головой Федька.

— Чаю хотите? — спросил у пацанов.

— Чаю? — Швец сбился с мысли и растеряно глянул сначала на меня, затем на товарища.

— Хотим, — решительно согласился Волков.

— Берите вон то покрывало, на порожек кинем, и за мной на кухню, — велел я. — Егор, держи керосинку, зажигай и на крыльцо. Там посидим, чтоб не разбудить товарища. Федор, вон на той полке кружки, доставай. Рядом коробка с сахаром и ложки, — распоряжался я, поджигая плиту, ставя на нее чайник.

— А ложки зачем? — не удивился Федор.

— Так сахар разболтать, — пояснил я.

— А-а-а— … — смутился пацан и загремел посудой.

— Готово, Егор Александрович, — негромко произнес Горка, тенью нарисовавшись на пороге.

— Хорошо, а вот и чайник закипел.

Я щедро сыпанул заварки в чашки, ливанул кипятка, снял с печки миску, завернутую в полотенце.

— А это чего? — шумно сглотнув слюну, поинтересовался Федор.

— Пирожки от тети Степы, фирма́, — улыбнулся я. — Проголодались?

— Ну… не так чтобы… — смутился Горка.

— Но от угощенья не откажемся, — заверил Федор.

— Тогда пошли на крыльцо чай пить с пирогами, — велел я.

— А чего на крыльце-то, Егор Александрович? — полюбопытствовал Горка после молчания, во время которого мы дружно лопали пирожки и прихлебывали горячий чай.

— Так красиво же, — пожал я плечами, задрал голову, посмотрел на небе. — И не разбудим.

— Красиво… — согласился Федор. — Интересно, а там кто-нибудь живет?

— Там — это на звездах? — уточнил у парня.

— Ага…

— Людям это пока неизвестно.

— Не может быть, чтобы никого… Звездей-то много… Неужто мы одни такие в целом мире… — протянул Швец.

— Не звездей, а звездов, — исправил товарища Горка. — Радуйся, что тебя Тамара Игнатьевна н слышит, а то писал бы уже диктант словарных слов и склонял бы каждое.

Пацаны негромко рассмеялись.

— Тогда уж звезд, так правильней.

Мы снова рассмеялись.

— Ребят, что у Володи случилось? — выждав, когда пацаны закончат смеяться, поинтересовался я.

Парни замолчали, насторожились. Несколько раз я ловил на себе задумчивые взгляды, видел, как Швец и Волков переглядываются. «Скажут или нет?» — вот в чем вопрос, думал про себя. Все-таки решились. Сказали.

Рассказывать начал Федор. При этом старался на меня не смотреть, но изредка все равно косился, как будто проверял мою реакцию на свои слова. Когда говорил про отца Володи, дела все время едва заметную паузу, словно стеснялся того, что батя у Свирюгина пьющий.

— У вас там в Москве, небось, так не живут… — вздохнул Швец, закончив рассказ.

— Так — это как? — не понял я.

— Ну… Жизнь другая, театры там всякие, культура… не пьют жеж… все в чистеньком… институты там… музеи… — пояснил свою мысль Федор.

— Ошибаешься, Федор. Страна большая, люди все разные, а проблемы у всех одинаковые. И пьют и бьют, и любят, и книжки читают, и в театры ходят, — ответил парню.

Мы замолчали, думая каждый о своем.

— Почему девочки говорили, что Володю учиться не пускают? — полюбопытствовал я.

— Так это… Семен Семеныч… ну председатель колхоза, — пояснил Горка. — Он давно Вовку обрабатывает. На кой-черт, говорит, тебе та учеба? Сидишь в институте пять лет, ни черта не делаешь… только ум сушат… а потом еще в чужом колхозе работать… отрабатывать значит… — охотно принялся рассказывать Волков. — А тут на всем готовом. Ну, в колхозе нашем, значит «Путь коммунизма», — уточнил Волков.

— На всем готовом — это как? — не сообразил я.

— Так Лиходед его, Вовку в смысле. Он его с руками и ногами сразу после последнего экзамена к себе заберет, оформит. И премии у него и зарплата хорошие будут… у Вовки-то, — с легкой ноткой зависти объяснил мне Горка. — А Вовка, он инженером хочет… А ему Семен Семеныч говорит: зачем? И отцу внушает…

— Какому отцу? — не сообразил я.

— Так Вовкиному, — встрял в разговор Федька. — Он дядь Васе все уши просверлил: мол, не вздумай в город отпускать, испортят только пацана в институтах всяких. Заочно в училище и все дела. Опять жеж, дорого выходит… Да и помогать некому.

— Почему дорого? — удивился я. — Образование в нашей стране бесплатное. Да и Володе, как иногороднему, общежитие должны выделить.

— Ну да… так все одно, помочь продуктами там… еще чего… одежду городскую справить… — пробормотал Федька. — Вот его и не пускают…

— А Вовка что?

— А Вовка… — Горка тяжело вздохнул — Вовка хочет… Я, говорить, хочу изобретателем стать… Вот вы мне скажите, Егор Александрович, что это за профессия такая — изобретатель? Ну, токарь там, ну сварщик, ну пускай даже на инженера… А вот изобретатель — не понимаю, — расстроенно закрутил головой Горка.

— Изобретателем любой может стать, Егор, хоть токарь, хоть слесарь. Но тут талант, чуйка мастеровая нужны, ну и знания конечно. Базовый и профессиональные.

— Это как? — не понял Федор.

— Как в школе. Сначала ты учишься читать и писать, потом дроби всякие, книги посложнее, задачки позаковыристей, затем и вовсе формулы и чертежи. Так и в институте. Сначала база, теория, а затем уже сложные конструкции.

— А, понятно… — отчего-то разочарованно протянул Федька. — Я думал, на изобретателя учат, диплом дают.

— Диплом дают по специальности. Вот, к примеру, у меня диплом учителя. Придумаю новую программу образовательную и стану педагогическим новатором, ну или изобретателем гуманитарным.

— А гуманитарным — это как? — влез Горка.

— Хм… — черт его знает, как оно попроще объяснить. — Гуманитарный — это человечный, бескорыстный, духовный, нравственный. Как-то так.

— Ага… — пробормотал Волков.

— И все-таки не пойму никак… — вернулся я к волнующей теме Володиного образования. — Василий Васильевич…

— Кто? — изумился Волков.

— Свирюгин старший, Василий Васильевич, — терпеливо уточнил я.

— А-а-а, дядь Вася… и что он?

— Неужели отец Володи не понимает, что высшее образование открывает перед его талантливым сыном огромные возможности? В конце концов, карьеру. Володя может стать гениальным ученом в области технологий.

— Не, оно ему не надо, — замотал головой Федька.

— Что конкретно не надо и кому? — не понял я.

— Так бате Вовкиному. Он же скоро того… А на выпивку денег надо. Вовка в город, с ним и вовсе дела престанут иметь. У него уже руки потряхивает. Ну, а карьера эта… и гениальность ученая… Когда еще будет… Тут же все просто, Егор Александрович, — Федька посмотрел на меня, как на несмышлёное дитя. — Тут же деньги живые, почет и уважение, заработок хорошие, план выполнил премию дали. А там что?

— Где? — я потерял нить рассуждения Федора.

— В городе жеж вашем, в институте.

— И что там?

— А там пять лет учись, потом распределение. Ну, может Семен Семеныч и устроит так, что Вовка к нам в колхоз на отработку… Только долго это… А председателю сейчас надобно. Техника-то каждый день ломается… А дядь Вася пьет… запойные он… Его только из-за Вовки может и держат в колхозе. Чтобы, значит… — Федька смутился, но я сообразил, о чем парнишка умолчал.

Чтобы, значит, показать, какой заботливый товарищ Лиходед, ежели что, не оставит семью Свирюгиных в беде, всегда прикроет.

— Ну и Глашка еще… — хмыкнул Горка.

— Какая Глашка? Опешил я.

— Ну, Глафира… дочка нашего председателя… — снова хмыкнул Волков.

— А она здесь причем? — продолжил я допытываться.

— Так председатель хочет дочку свою за Вовку замуж отдать. ну, чтобы, значит, Вовку привязать и в семье оставить. Ну и в колхозе… — припечатал Горка.

— Санта Барбара какая-то… — вырвалось у мня.

— Что за Барбара? — тут же встрял любопытный непосредственный Федор. — Невеста ваша?

— Город такой американский, — ответил парню. — М-да… дела… Стоп, а Вовка что? —

— А что Вовка? — переспросил Горка.

— Володя хочет жениться на этой Глафире? — уточнил я. — В каком хоть классе девочка учиться?

— Девочка, аха-ха… — в два голоса заржали парни. — Девочка… Ну вы скажете тоже, Егор Александрович! Она ж агроном целый… будет…

— Председатель Глашке уж и место приготовил. Как закончит свой сельскохозяйственный, так и все… вернется… Летом сватов зашлют, а там обженят Вовку и все дела, — подхватил Федька.

— Так Глаша, она старше Володи, получается? — удивился я.

— Ну да… Годков на пять… — подтвердил Горка.

— М-да… дела… — повторил я. — А Лена?

— А с Ленкой у Вовки любовь, — просто заметил Швец. — Они с пятого класса вместе.

— И председателя это не смущает? — уточнил у ребят.

— Неа… А чего ему смущаться? Ему Вовку надо в колхозе оставить и на дочке своей женить. Он что хошь сделает, чтобы планы свои… эти… как их…

— Наполеоновские… — подсказал Горка.

— Ага, вот эти самые планы сделать. Председатель у нас мужик, пробивной, прет, что твой танк, — заявил Федька.

— И все-таки, что Володя думает насчет планов на его жизнь? — вернулся к теме разговора.

— Так Вовка не хочет, — простодушно объявил Швец. — Он на Ленке жениться собирается. Дружба у них, давняя.

— Только председатель не позволит. Додавит он Вовку, прижмет к ногтю… — авторитетно заявил Волков. — Ладно, Егор Александрович, пойдем мы, поздно уже. Да и вам отдыхать пора, завтра в школу, — поднимаясь с крыльца, заметил Волков. — Вовку будить?

— Нет. Пусть проспится. Утром разбужу, домой отправлю, и в школу… — рассеянно отмахнулся я.

— А где же вы спать будете? — растерялся Федор.

— На полу. Матрас кину, не привыкать.

Я встал, пожал ребятам руки, проводил их до калитки, накинул петлю. Постоял, покурил, и пошел спать.

Утро вечера мудренее. Поговорю с Вол

одей, выясню, что и как, тогда и будем решать, как действовать.

Глава 12

Утром поговорить не удалось. Пока я плескался в уличном душе, чистил зубы и умывался, Свирюгин оперативно собрался и слинял из моего дома. Сделал это ак, что даже Штырька не залаял, не подал знак. Ну, так, значит, так. В школе поговорим.

Но и в школе поговорить не удалось. Как-то вдруг резко началась кутерьма нового учебного года, от которой я успел отвыкнуть за последние годы. Сегодня у меня по расписанию все уроки подряд. К третьему я желал только одного: выпить кофе и посидеть пять минут где-нибудь в тишине.

Знакомые пятиклашки с утра, а дальше по нарастающей: шестой, седьмой, восьмой и девятый классы. Вполне ожидаемые попытки саботировать и сорвать уроки. Как не проверить нового учителя на вшивость? Радовался знакомым лицам, с удовольствием узнавал остальных ребят, которые не принимали участия в нашей подготовке к первому сентября.

День катился штатно без каких-то эксцессов и прочих необычностей. К обеду я несколько раз сталкивался с Ниночкой Валентиновной, но поговорить нам с пионервожатой нам тоже не удалось. Собственно, как и с Володей Свирюгиным.

В моем десятом классе уроков сегодня я не вел. Поэтому парнишке удавалось меня избегать. Герой вчерашнего вечера, если вдруг видел меня в конце коридора, резко разворачивался и терялся в толпе, исчезал в противоположную сторону.

Бегать за парнем я не собирался. да и честно говоря некогда было. Думал поймать его на большой перемене, но меня отловил завхоз, увел к себе в мастерскую, где долго и выяснял, какого размера стеклянное полотно необходимо мне для масштабной лампочки Ильича, которую планировали сделать для школы на ноябрьскую демонстрацию.

В конце концов, когда я освободился, оказалось, что Свирюгина уже нет в школе. Причем уроки у моего десятого класса еще шли.

Даша Светлова с удовольствием доложила, что Володя сбежал с последних двух уроков, а вот куда — неизвестно.

Парни нехотя поведали, что Вовка с отцом не помирился. Причем только тогда признались, когда я на них надавил, задав прямой вопрос в надежде получить такой же прямой ответ.

У Лены Верещагиной тоже не оказалось никакой информации, только заплаканные глаза. Из коротких реплик, нечаянно высказанных, догадался, что девушка поссорилась со Свирюгиным и теперь сильно переживет из-за этого.

Своих архаровцев я собрал после уроков, успел поймать до звонка. Недовольно ворча, десятый класс расселся по своим местам. Впрочем, девочки и парни несильно удивились тому, что новый учитель, мало знакомый с сельскими жителями, утром оказался в курсе семейных проблем Свирюгина.

— Куда он мог пойти? — настойчиво допытывался я.

Десятый класс мялся, прятал глаза, отшучивался. Я прекрасно видел, что ребята знают, куда Володя отправился досыпать, но пацаны молчали, как партизаны на допросе.

В конце концов, я воззвал к совести парней.

— Ребята, вы поймите, Володе нужно помочь и кроме нас с вами, насколько я понимаю, ему больше некому помочь.

— Да что с ним станется, — проворчал Федька Швец. — За него председатель впишется. Все путем будет. Не суетитесь, Егор Александрович.

— Федька, ну ты совсем ку-ку, — возмутилась Даша Светлова. — Думай, с кем говоришь!

— Извините, Егор Александрович, — буркнул Швец, сердито зыркнув в сторону Дарьи.

— Федор, у тебя есть мечта? — пряча улыбку, серьезным тоном неожиданно поинтересовался я у парня.

— Чего? — опешил парень.

— Мечта у тебя есть? О чем ты мечтаешь? — повторил я.

— Космонавтом стать, — пошутил кто-то из парней, я не разобрал кто, еще не до конца опознавал по голосам.

Класс дружно рассмеялся.

— Таких не берут в космонавты, — поддел друга Горка Волков.

— Таких — это каких таких? — тут же полез в бутылку Швец.

— А вот таких, которые Пушкина наизусть выучит не могут! — заржал Горка.

— Это кто не может? Это я не могу? — взъярился Федор. — А сам-то! Девять на девять помножить не можешь! Неуч! Егор, вы за лето растеряли остатки знаний, как не стыдно, — пропищал Швец, очень удачно изобразив учительницу математики.

— Че это не могу! — слегка покраснел Волков. — Ну, забыл малость! Подумаешь! Кому она нужна, эта математика!

— Да ты…

— Так, стоп! — остановил я разгорающуюся склоку. — О пользе математике поговорим на следующем классном часе. На повестке дня Володя Свирюгин. Вопрос один: как помочь парню? И я повторяю свой вопрос, Федор: у тебя есть мечта? — я вернулся к разговору, который начал до того, как сцепились между собой Егор волков и Федя Швец.

— Ну… есть… — пробурчал Федор, продолжая зыркать в сторону дорубана. Но взоры эти горящие не носили агрессивные характер. Становилось понятно, что парни постоянно цепляют друг друга, подначивают. Вот такой вот вид мужской дружбы.

— И какая?

— Тихо, ребята, — попросил я, останавливая желающих снова ответить за Федора.

— Машину хочу… — недовольно проворчал Федька. — Москвич, новую модель! Я в одном журнале видел. Знаете, Егор Александрович, кокой у него двигатель! А салон! — Швец мечтательно закатил глаза.

— Тоже мне, мечта! — фыркнула Даша Светлова. — Мечтать о машине! Что может быть хуже? Федор, это мещанство! — припечатала Дарья.

— Ну и пусть, — упрямо пробубнил Федька. — Это — моя мечтаю, и ты, Дашка, в нее не лезь. Имей ввиду, куплю машину, не проси, тебя ни за что не покатаю! Я во Тоньку прокачу с ветерком. Тоня, поедешь со мной кататься? Во, Тонька поедет. Потому что Тонька — человек. А ты, Дашка, ты эта… вредная ты, Дашка. Вот!

Даша презрительно скривила губы, окатила Федора ледяным взглядом.

— Конечно, не поеду. И Тоне не позволю. Вот еще! Ты же правила по русскому выучить не в состоянии, а хочешь машину водить! — фыркнула Даша. — А Свирюгин ваш найдется, Егор Александрович, никуда не денется. Носитесь с ним, как с торбой писанной. — снова фыркнула девушка. — Тоже мне! Гений семейства Свирюгиных! Противно слышать!

— Ну, Дашка, дождешься ты у меня, — угрожающе начал Федор, разворачиваясь к Новиковой. — Много ты понимаешь!

— Да уж побольше некоторых! Прям боюсь уже, даже поджилки затряслись.

Светлова демонстративно закатила глаза прижала ладони к щекам, изображая испуг.

Я наблюдал за этой странной ценой с чувством глубокого удовлетворения. Ссоры и разборки в подростковой среде очень хорошо показывают, кто есть кто, чем живет и чем дышит ребенок. Хотя моих десятиклассников трудно назвать детьми, больно рослые и высокие. Но по факту, даже не смотря на раннее взросление, дети и есть.

Взять хотя бы Дашу. Что я о ней знаю? Девочка-противоречие. Классу не противостоит, умет хранить тайны, при этом по любому вопросу имеет свое личное мнение, отличное от мнения большинства. И не стесняется его высказывать.

Или вот Володя Свирюгин. Любопытно выяснить, чем Володя так не угодил Дарье Новиковой? Весь класс, как один, защищает парня, старается прикрыть. И только Даша Светлова злится и не желает признавать, что Свирюгин нуждается в помощи. Почему?

— Даша, почему ты решила, что Володя скоро объявится, — поинтересовался я, не сводя с девушки глаз.

Новикова кинула в мою сторону короткий взгляд, переглянулась с Ниной, покосилась на Лену Верещагину. Девушка слушала всю перепалку, тревожно поглядывая на Светлову. Нина Новикову сидела рядом с Леной, и девочки время от времени о чем-то шептались. Дарья вздохнула демонстративно и выдала:

— Да потому что если он мужчина, то сам решит свои проблемы. А если тряпка, то и поделом ему! Значит, ему нравится, что его как бычка на веревочке по жизни поведут. И тебе, Лена, точно такой не нужен. Он же тебя не уважает! — выдала вердикт Светлова.

— Да что ты понимаешь! — тут же взвилась Лена Верещагина. — У Володи! У него обстоятельства! Семейные! — выкрикнула девушка и как-то разом сникла, упала на стул, уткнулась лицом в ладошки, и тихо заплакала.

— Дашка! Ну, ты совсем того! — сердито прошипела Ниночка Новикова. — Ты бы свои теория придержала при себе! Сами разберутся, без тебя! Лен, ну не плачь, никуда он не денется, твой Свирюгин! Ну чего ты?

Нина обняла подругу за плечи, прижала голову к своему плечу и что-то тихонько зашептала плачущей Верещагиной.

— Вот! Что я говорила! Егор Александрович, вот вам наглядный пример! Все за него переживают, а Свирюгину совершенно наплевать на наши переживания! Не по-товарищески поступает! Думает только о себе и…

Новикова не договорила. Верещагина резко подскочила на своем месте. выкрикнула:

— Дура! — и выбежала из кабинета со слезами на глазах, не спросив разрешения.

— Нина, будь добра, присмотри за Леной. Помоги ей. И возвращайтесь обратно, когда Лена успокоится, — попросил я.

— Хорошо, Егор Александрович, — кивнула Нина, покрутила у виска пальцем, развернувшись к Световой, демонстративно отвернулась и пошла на выход. Даша выразительно фыркнула и уставилась в окно.

— Егор Александрович, Даша права, сам он разберётся, не первый раз, — негромко произнес Барыкин.

— Паша, ты знаешь, где Володя? — строго спросил я.

— Да в шалаше он, — звонко и отчетливо выдала Тонечка. — Он всегда там отсиживается, когда с отцом ругается. Только нынче уж и не знаю, что будет, — покачала головой девчонка. — Можно теперь домой, Егор Александрович? Мама велела убраться во дворе, а нам еще домашку делать…

— Ну, Тонька… с тобой только в разведку и ходить, враз всю информацию противнику сдашь! — пробурчал кто-то из ребят

— Егор Александрович — не противник! Он наш классный руководитель. И он поможет! — уверенно завила Тоня, блеснув глазами.

Честно говоря, стало приятно. Уж не знаю, когда я успел завоевать такое доверие у Антонины, но разрушать его н хотелось.

— Что за шалаш, парни? — поинтересовался я. — Спасибо Тоня.

Девушка улыбнулась и снова уткнулась мечтательно в окно.

— Егор Александрович, да сам он справится…- повторил Пашка Барыкин.

— Ага, справился уже, вчера, — язвительно припечатала Даша, продолжая разглядывать пейзаж за окном.

— Дашка, да ты…

— Ребята, вы поймите, — оборвал я начало новой ссоры. — С Володей нужно поговорить. Вашему товарищу помощь нужна. Непьющий человек напился — это как минимум странно и страшно.

— Да чего тут страшного? — удивился Швец. — С кем не бывает! Ну, напился, проспался, больше не будет, — пожал плечами Федька.

— А если снова напьётся? Если пить продолжит? Махнет на себя рукой? Что тогда? — предположил я, обрисовывая дальнейшую перспективу. — Вашего товарища ломают, заставляют отказаться от мечты, от своей жизни. И вы… мы… — исправился я. — Будем сидеть слода руки и ждать, когда ситуация рассосется? Авось все само собой наладится? А если не наладится? Если Володя сломается, начнет пить, как его отец?

— Да ну, Егор Александрович… не начнет… Вовка не такой… — забормотал растерянно Федор. — Вовка умный, не будет они пить. Он водку на дух не переносит… Дашка, — угрожающе рыкнул в сторону Светловой, которая на последних словах Швеца снова громко фыркнула.

— Сказано тебя, Вовка не пьет! Значит, пить не будет больше.

— Но поговорить с ним все-таки стоит, как считаешь, Федор? Иногда выговорится — лучший способ понять, чего хочешь от жизни.

— Чего он, баба что ли, — буркнул Горка.

— Вот сейчас не понял? — удивился я. — Поясни свою мысль.

— Ну… это бабы болтать любят, сплетни там… прочая ерунда… поплакать любят… Поплачут, и все обиды забыли враз…

— А мужики?

— А у нас по-другому, — уверенно заявил Горка. — Мужику плакать или там языком трепаться не с руки, на то он и мужик. Ну напился разок, утром проснулся, все, проблема решена.

— Ага, только головная боль осталась, — съязвила неожиданно Тонечка. — Егор Александрович, ну можно уже домой?

— Тонька, ну чего ты, — смутился Горка. — Я ж обещал, мужик сказал…

— Мужик сделал, слыхала, не раз, — закончила Тоня предложение за Волкова.

Любопытно, это у меня в классе еще одна парочка влюбленных? Чую, год у меня намечается не просто веселый. Как бы по весне чего более серьезного не приключилось.

— Где находится шалаш? — я вернулся к интересующей меня теме. — Ребята, непьющий человек напился, это серьезный звонок. Судя по тому, что я услышал, Володе действительно нужна помощь. Парень не справляется с ситуацией. На него со всех сторон давят. Думаю, взрослый, который может выслушать, ему сейчас просто необходим.

Я обвел взглядом свой притихший класс.

— Да у речки он! — выпалила Тонечка. — Хотите, я вас провожу, Егор Александрович! — с вызовом глянув на Горку, предложила девушка.

— Спасибо, Тоня, — от души поблагодарил я. — Думаю, будет лучше, если пойду к Володе один. Сумеешь объяснить, где искать этот шалаш?

Я припомнил берег реки, место где случился конфликт с Рыжим, но никаких сооружений так и не вспомнил. Либо хорош замаскировали либо, что вернее. шалаш спрятан подальше от любопытных глаз односельчан. Судя по всему, та песчаная бухточка местный пляж. Глупо строит тайное убежище на виду у всех.

— Тропинку в лес видели возле пятачка, где вы с Рыжим подрались? — деловито поинтересовалась Антонина.

Я с трудом удержал невозмутимое выражение лица. Успел подзабыть, с какой скоростью на селе разлетаются новости. Отчего-то был уверен, что про наше маленькое недоразумение знают от силы несколько человек. Похоже, очень заблуждался.

— Видел, — подтвердил я.

— По ней не ходите, — заявила Тоня. — Пойдете вдоль берега, дойдете до сломанной березы, возле нее свернете вглубь леса. А там недалеко. Не пропустите, — заверила Тоня. — Теперь можно домой, Егор Александрович?

— Спасибо, Тоня. Можешь идти.

— Ну, Тонька, ну ты… ябеда! — выпалил Федька Швец.

— Сам дурак, — флегматично припечатала Антонина, поднимаясь из-за парты. — Егор Александрович прав! Вовке нужна помощь! Совет! Иначе все, алес капут! Приберет его к рукам дядька Семен, обженит на Глашке.

— А тебе-то что с того, женит, или не женит.

— А вот такое! — с вызовом заявила Тоня. — Вовка с Леной с пятого класс дружат! И что? У них, может, любовь!

Рядом громко фыркнула Даша Светлова.

— Просто Вовка чересчур добрый, боится отказать, — мне показалось, что Тоня произнесла эти слова для Дарьи. — Между прочим, у Глафиры… у нее жених в институте! А дядька Семен и слышать не желает, чтобы Глаша в городе осталась! Ну по распределению уехала… У них, ну, у Глаши с женихом, у них все серьезно! Они собираются… — десятиклассница резко замолчала, осознав, что чуть не выдала тайну подруги.

— Тебе-то откуда знать? — поинтересовался Пашка Барыкин.

— Откуда надо! — буркнула Тоня. — Извините, Егор Александрович, я пойду.

Девушка подхватила портфель, гордо вздёрнула носик и с видом победительницы продефилировала на выход. Возле дверей обернулась, посмотрела на Федьку и ехидно протянула:

— Му-у-у-жи-ик… — и вышла из класса.

«Похоже, Швец не выполнил какое-то обещание, теперь огребает», — усмехнулся про себя.

— Если вопросов нет, все свободны.

Я резко свернул наш внезапный классный час.

— Егор Александрович… — ребята не торопились уходить. Те, которые вчера участвовали в клубном побоище.

— Да, Павел.

— Вы правда пойдете к Вовке?

— Да, Паша, — ответил я.

— Зачем?

— Что зачем? Поясни свою мысль, — попросил Барыкина.

— Зачем вам это надо? — настойчиво повторил Павел.

— Затем, что я ваш классный руководитель. И если в моих силах помочь Володе как-то разобраться в жизни, мой долг это сделать.

— Понято, — Пашка как-то сник, видимо, ожидая от меня каких-то других слов.

Я же мысленно отругал себя: прозвучало казенно и как-то холодно что ли, официально, не по-людски. Мой долг, должен… М-да, Саныч, накосячил ты сейчас знатно. Будем исправлять.

Глава 13

Шалаш я нашел не сразу. Собственно выдвинуться в сторону реки удалось только после уроков, ближе к вечеру. Перед тем, как закончить классное собрание, попросил ребят больше ни во что не влезать, напомнил о том, что впереди последний учебный год, от которого зависит их дальнейшая жизнь.

Когда произносил все эти казенные слова, морщился. В душе мне казалось, что я в этот момент теряю часть доверия, которое успел заработать за эти сумасшедшие дни. Десятиклассники поглядели на меня с легким недоумением, но согласно закивали, лишь бы побыстрее свалить из класса. Напоследок попросил Лену не переживать и пообещал, что все наладится.

Больше чем уверен, едва Верещагина покинула школу, сразу понеслась в тот самый шалаш, где по предположениям Антонины Любочкиной сейчас отсыпался Свирюгин.

После уроков меня вызвала к себе завуч, долго и с удовольствием «пытала», дотошно расспрашивая, как прошел мой первый ученый рабочий день. В достаточно мягкой форме пожурила за то, что первого сентября вместо объяснения новой темы в пятом классе, я устроил «балаган из урока», знакомился как на дне рождения у сверстника.

«Интересно, откуда завуч узнала»?' — мелькнула мысль.

— Поймите, Егор Александрович! Вы — учитель! Мало того, вы учитель с сельской школе, — вещала Зоя Аркадьевна, пристально вглядываясь в мои глаза.

Я старался держаться, не улыбаться и даже мысленно не шутить. Но мыслями все время уносился к истории, которую рассказали мне десятиклассники. Перед глазами стоял Володя Свирюгин со сжатыми кулаками, на том пятачке за клубом, а где-то на заднем плане звучал чей-то голос: «Он же не пьет совсем!»

Поэтому слушал я завуча вполуха, старательно кивал головой и угукал в стратегически ответственных моментах. Сам же пытался выстроить предстоящий разговор с парнем. В шалаш я собирался сразу после того, как товарищ Шпынько закончит поучительно-воспитательную беседу.

— Егор Александрович, да вы меня слышите? — резкий голос Зои Аркадьевны вернул меня из размышлений в завучевский кабинет.

— Конечно, Зоя Аркадьевна, — покладисто кивнул я. — Учитель на селе — лицо уважаемое, поэтому я должен вести себя соответственно, согласно статусу и положению, дабы не опозорит честь мундира и не уронить себя в глазах общественности, — старательно повторил я.

Шпынько посверлила меня взглядом, выискивая признаки насмешки, не нашла ничего подобного и продолжила.

— Все верно, Егор Александрович. Ваше поведение недопустимо. Что это за фамильярность и панибратство с учениками? В институте вы учились прекрасно, насколько могу судить по отметкам в дипломе. В красном дипломе, — подчеркнула Зоя Аркадьевна. — Уверена, вы на «отлично» знаете теорию и методику преподавания. Вы обязаны были провести перекличку, убедиться, что все дети на уроке. Отметить отсутствующих. И это ваше домашнее задание: подготовить доклад про актрису! К чему оно? Вы — учитель географии! Своими стараниями вы превратили урок в какой-то… балаган!

Завуч запнулась, сообразив, что начала повторяться.

— Зоя Аркадьевна, виноват, но не каюсь, — задорно улыбнулся я.

— Что? — моргнула Шпынько растерянно.

— Дело в том, многоуважаемая Зоя Аркадьевна, что у каждого педагога свой стиль общения с учениками, — задушевно начал я. — Как вы верно подметили, в дипломе у меня отличные оценки, в том числе и по теории с методикой.

— И эт дает вам право вести себя как подросток? — ехидно фыркнула завуч.

— Это дает мне право выбрать тот стиль поведения, который наиболее близко походить к типу моего характера, — серьезно заявил я.

— Что же это за стиль такой? — процедила Шпынько.

— Существуют несколько типов педагогов… Точнее, учителя различаются стилем поведения и манерой преподавания, — начал я персональную лекцию. — Не буду углубляться в теорию и более глубокую квалификацию, об этом подробно рассказал товарищ Кан-Калик Виктор Абрамович в своих трудах… Скажу одно, на педагогической практике я понял про себя интересную вещь… Если разбирать типы по взаимодействию с учениками, то я скорее отношусь к смешанному подтипу: учитель увлеченный и учитель-друг.

— Никогда не слышала о таком взаимодействие! — воинственно вздернув подбородок, заявила Шпынько.

— Возможно, — покладисто согласился я. — Это новейшая образовательная теория, — я подумал и на всякий случай добавил. — Экспериментальная. Так вот, уважаемая Зоя Аркадьевна, для учителей подобного склада характерны следующие черты…

У меня свело зубы от собственной речи. Кажется, я начинаю разговаривать как товарищ Шпынько и представительная дама из роно.

— Для учителей такого типа… — я окончательно запутался в формулировках, замолчал, прикидывая, как объяснить завучу человеческим языком то, что хочу донести. — Увлеченный учитель и учитель-друг взаимодействуют с учениками несколько иначе, чем вы привыкли действовать на уроках. Такие учителя, и я в том числе, мы заинтересованы в том, чтобы ребята нам доверяли в любых совместных занятиях, в организации мероприятий. В своей профессии учителя я тоже глубоко заинтересован, — заверил внимательно слушавшего меня завуча. — Так вот… Учитель-друг, иначе учитель реалист, стремится не только наладить дружеский контакт с учениками. Он очень хорошо чувствует настроение ребят, понимает интересы каждого, умеет вместе с ними и переживать, и радоваться, и горевать. Знает все их печали, мысли и чувства. Это как настоящий друг, только достаточно взрослый, понимаете?

Я замолчал, прямо глядя в недоверчивое лицо Шпынько. Отметил скептически поджатые губы, но все-таки закончил свою мысль:

— Так вот, я как раз отношусь к этому типу, уважаемая Зоя Аркадьевна. Возможно, вам показалось, что я, скажем так, могу не заметить, как скачусь в панибратские отношения с учениками, позволю им фамильярности и прочее неуважение. Уверяю вас, Зоя Аркадьевна, подобного поведения не допущу.

Я незаметно выдохнул, надеясь, что товарищ завуч услышала меня и все поняла. Или хотя бы постарается осмыслить услышанное и осознать.

— Немного больше доверия молодым специалистам, Зоя Аркадьевна, и все у нас с вами получится, — улыбнувшись, не удержался я от последней реплики.

Завуч окатила меня непонятным взглядом, честно говоря, захотелось поежиться, словно только что кто-то прошелся по моей могиле в будущем. Я доброжелательно смотрел на Шпынько, ожидая реакции на свой спич. И она не заставила себя долго ждать.

— Позвольте полюбопытствовать, кто такой товарищ Кан-Калик, и какое отношение он имеет к образовательному процессу? — язвительным тоном полюбопытствовала Зоя Аркадьевна.

Я нахмурился, раскрыл было рот, чтобы шутливо попенять завучу насчет отсутствия самообразования, и тут же его закрыл, лихорадочно соображая, что ответить.

Дело в том, что Виктор Абрамович Кан-Калик действительно советский педагог, не только профессор, но и целый доктор педагогических наук. Тут я ни разу не соврал и не присочинял. В свое время, когда пришел работать в школу, меня увлекли его работы, я много о нем читал, в том числе и его труды. Одна только несостыковочка в моих словах: уважаемый Виктор Абрамович защитил свою первую диссертацию в далеком семьдесят первом году. Ту самую, которая нашла практический отклик в моей учительской деятельности.

И вот это уже настоящий прокол.

— Профессор это, Виктор Абрамович Кан-Калик, преподавал в моем институте, — на голубом глазу соврал я, ругая себя почем зря за то, что окончательно расслабился, решил, что влился в настоящую действительность.

На будущее нужно включать мозги и фильтровать все, что говорю. А то так и до беды недалеко. Ляпну что-нибудь не то, а какой-нибудь доброжелатель возьмет да черканет пару строк куда надо. И придут за мной люди в черном, и исчезну я с лица земли. Вот тебе и второй шанс.

— Не слыхала, — Зоя Аркадьевна снова сурово поджала губы, всем своим обликом выражая недоверие к моим словам.

— При всем уважении, Зоя Аркадьевна, но ученых очень много. Невозможно обо всех и обо всем знать, — вежливо улыбнулся я. — К тому же, повторюсь, теория экспериментальная, но уже начинает набирать популярность в столице. Если хотите, мне близок воспитательный метод Макаренко, — я постарался увести разговор со сколькой темы. — Его «Педагогическая поэма» вдохновила меня на выбор профессии, — уверенно закончил свою речь.

М-да, Саныч, до чего ты дошел, врешь и не краснеешь. Эх, тяжела и неказиста жизнь простого попаданца.

— Разрешите идти, Зоя Аркадьевна? — поинтересовался я.

Завуч еще какое-то время посверлила меня взглядом, помолчала выразительно, но все же отпустила с напутственными словами:

— Я надеюсь, вы меня поняли, Егор Александрович. Постарайтесь не уронить честь и достоинство простого советского учителя. На вас смотрят не только дети, но и родители. Общественность, в конце концов! Надеюсь, похвала уважаемой Аделаиды Артуровны не вскружила вам голову. Вы не решили что теперь вам все можно. Слова товарища Григорян ничего не значат…

Я удивлено приподнял брови, и завуч торопливо перефразировала свои слова.

— Похвала товарища Григорян означает только одно: будьте внимательны к мелочам, учитывайте политику партии и не подведите коллектив школы! Станьте достойным высокой оценки товарища Григорян. Вы — комсомолец! Ведите себя по-комсомольски.

— Обещаю постараться, Зоя Аркадьевна, — не удержался я от ответной реплики. — Я пойду? А то дел много.

— Ступайте, — царственным жестом отпустила меня товарищ Шпынько с нервной гримасой. Я с нескрываемым облегчением покинул кабинет завуча.

— Егор Александрович, приветствую, — раздался знакомый голос.

«Да что ты будешь делать! Это закончится сегодня или нет?» — выругался про себя, натянул на лицо улыбку и обернулся.

— Здравствуйте, Валентина Ивановна, — вежливо поздоровался с учительницей физики и школьным парторгом. — Вы что-то хотели?

— Торопитесь? — парторг приподняла бровь.

— Есть немного, — признался я.

«Тоже лекция о недопустимом поведении читать будет, или что-то другое?» — прикидывал я.

— Позвольте полюбопытствовать куда? — принялась допытываться Дедешко.

— А вот не позволю, Валентина Ивановна, при всем к вам уважении, но есть вещи, к которым школа и коллектив не имеют никакого отношения, потому говорить о них не намерен.

— Ох, лукавите, Егор Александрович, — шутливо погрозила пальцем Валентина Ивановна. — Знаю я вашу страшную тайну.

«Черт! Откуда?» — вспыхнуло в голове, усилием воли выражение лица я-таки умудрился сохранить невозмутимым.

— Ничего-то от вас не скроешь, — вежливо улыбнулся в ответ. — Каюсь, виноват, исправлюсь. Но это не точно, — пошутил я.

— Вам уже есть в чем каяться? — уточнила парторг.

— А вы разве не о моем уроке в пятом классе? Я только что от завуча, все осознал, обещал исправиться.

— Ах, вы об этом? — тонко улыбнулась Дедешко. — Выжили?

— Выжил, — кивнул я. — Валентина Ивановна, очень тороплюсь, честное комсомольское. Если у вас что-то важное, озвучьте, пожалуйста, и я пойду.

Вот не люблю я эти словесные игры, хитросплетения намеков и прочей ерунды. Знаешь что-то конкретное — говори. Не знаешь, оставь свои намеки при себе. Сейчас парторг потеряла в моих глазах несколько очков уважения. Никогда бы не подумал, что товарищ Дедешко сильна в словоблудии и прочих подковерных играх. Хотя, о чем это я? Она же парторг, ей сама партия велела стать иезуитом.

— Помощь нужна? — по-деловому заговорила Валентина Ивановна, пытливо вглядываясь в мое лицо.

— Никак нет, — отчеканил я.

— Уверены, Егор Александрович? — допытывалась Дедешко.

— Абсолютно, — заверил я парторга. — Если понадобится, я знаю к кому обратиться.

— Ну, хорошо, нет так нет, — покачала головой товарищ парторг. — До свидания, Егор Александрович.

— До свидания, Валентина Ивановна, — машинально ответил я.

«И что это было?» — глядя вслед учительнице физики, гадал я. Секунду понаблюдал за тем, как физичка общается с учениками, пожал плечами и метнулся в свой кабинет.

Так, собрать вещи, закрыть окна и дверь, и можно отправляться на поиски Свирюгина. Надеюсь, за это время никто из ребят не сбегал к шалашу, не доложил обстановку, не спугнул парня. Особенно Лена. Девушки в принципе склонны к преувеличениям. А при наличии влюблённости и вовсе горазды впадать в панику.

Надежда, что называется, умирает последней, причем всегда, при любых обстоятельствах. Поэтому я почти не удивился, когда на пороге школы встретил Дашу Светлову. Девушка явно поджидала именно меня.

— Егор Александрович, мне нужно с вами поговорить, — с места в карьер начала Дарья.

— Слушаю, внимательно, Даша. Только давай отойдем с крыльца, чтобы никому не мешать.

— Да, конечно, — кивнула десятиклассница и решительно двинулась по ступенькам вниз, затем резко свернула к скамейке, которая находилась под двумя березами.

— Что случилось, Даша? — благожелательно поинтересовался я.

— Ничего, — подала плечами девушка. — Я о Володе хотела поговорить.

— Слушаю тебя, — я выжидательно посмотрел на Светлову.

— Понимаете… Володьке нужна встряска! Ну, я не знаю! Чтобы он, наконец, пришел в себя, перестал быть мямлей! На дворе двадцатый век! Комсомольцы реки вспять поворачивают, мир меняют, а он слушается какого-то…

— Председателя? — подсказал я.

— Ну, пусть будет председателя, — возмущенно фыркнула девушка. — Хотя Семен Семенович больше на барина похож, а ведь он коммунист! — выпалили Светлова. — Только ведет себя как… как… плохо себя ведет, нехорошо! Не по-коммунистически!

— Отчего ты так думаешь? — заинтересованно уточнил у десятиклассницы.

— Потому что барин и есть! Крепостной хозяин… Ой… хозяин крепостных! А вокруг все его холопы, которыми он помыкает! И Вовка его холоп! Он за него все порешал, и теперь жизни не дает! — зло выдохнула Дарья.

— Предположим, — осторожно начал я. — А ты не думаешь, что председатель хочет помочь Володе? В конце концов, это право Володи самому решать, какой будет его жизнь, не так ли?

Даша немного озадачено на меня посмотрела, нахмурилась и выпалила:

— Я думала, вы другой… а вы…

Девушка дёрнулась словно собралась уходить.

— Постой, я хочу услышать ответ на свой вопрос, — остановил борца за чужие интересы.

— На какой? — упрямо поджала губы Светлова.

— Имеет ли право Володя Свирюгин самостоятельно решать, что ему делать со своей жизнью? — повторил я.

— Да что он там решает! — моментально вспыхнула Дарья. — За него все решили давным-давно отец с председателем! Средневековье какое-то, честное слово! И Ленка еще… вместо того, чтобы помочь, только плачет! А ведь женщина — она как факел! Понимаете?

Глаза Дарьи загорелись огнем истинного фанатика.

— Понимаете, Егор Александрович? Вы меня понимаете?

Забывшись Светлова ухватила меня за рука. Я осторожно высвободился из неожиданно сильного захвата девичьих пальчиков, переступил с ноги на ногу, чтобы незаметно отступить назад. Не хватало еще сплетен.

— Даша, успокойся. Причем здесь Лена? И какое отношение к истории с Володей она имеет? Володя и Лена дружат? — уточнил я.

— Не понимаете, — огорченно вздохнула девушка. — Ну, дружат, -буркнула Светлова. — Любовь у них, это вы хоть понимаете? — глаза десятиклассницы снова разгорелись внутренним светом, но теплым, не агрессивным. — А им встречаться не позволяют. Прям Ромео и Джульетта жеребцового разлива какие-то! — всплеснула руками десятиклассница.

«Начитанная — это хорошо, — похвалил про себя девчонку. — А вот кто ты есть на самом деле Дарья Светлова, никак понять не могу. Вроде за друзей переживаешь, с другой стороны, вполне сознательно сдаешь товарищей, когда считаешь нужным. Вот и сейчас, что на самом деле ты от меня хочешь, девочка?» — размышлял я, разглядывая ученицу.

— Егор Александрович, вы к Володьке не ходит сейчас. Спит он, — Даша внезапно сменила тему разговора.

— Почему так думаешь? — насторожился я.

— Да… — Даша махнула рукой, дернула плечом, закусила губу, но через пару секунд решительно сдала одноклассников. — Ребята к нему уже бегали. И… Федька ему пива раздобыл, на опохмел. Спит он, дрыхнет без задних ног в шалаше.

Даша снова дернула плечом и скривила презрительно губы.

— Слабый человек. А ведь талант, — совсем по-взрослому вздохнула девочка.

И я в которой раз подумал: «Кто же ты такая, Даша Светлова?»

— Спасибо, Даша, я тебя услышал, — вежливым нейтральным тоном произнёс я.

Дарья пытливо на меня посмотрела, кивнула каким-то своим мыслям и добавила.

— Вовка хороший, только слабохарактерный. То есть не слабохарактерный… Он за мать боится… Отец ее со свету сживет, если Вовка чего учудит… против него если пойдет… И Ленка тоже… Вот была ведь девчонка с характером! — рассердилась Даша на подругу. — Да и бабка там против.

— Бабушка? Чья? — не понял я скачка в разговоре.

— Так Ленкина. Говорит, нечего с бестолочью необразованной встречаться.

Мол, у Свирюгина одна дорога, в мастеровые. А потом спишут, как пьянчугу и все дела. Тоже все решила за Вовку, получается, — фыркнула Светлова. — Она, впрочем, бабка Ленина, не против, чтобы Ленка на селе осталась. Но только после того, как получит достойную профессию. Доктора, — сообщила Даша. — А она хочет артисткой стать!,

— Кто? Бабка? — я окончательно запутался в потоке девичьих мыслей.

— Так Ленка же, Верещагина!

Я мысленно досчитал до трех, улыбнулся и спокойным нейтральным тоном произнес:

— Даша, я тебя услышал. И про Вову, и про Лену, и про бабушку с отцом. Ты уверена, что Свирюгин все еще в шалаше?

— Да куда он денется, — дернула плечом десятиклассница. — Пока не проспится, домой не пойдет, чтобы мать не расстраивать.

— Так Серафима Юрьевна, наверное, переживает. Володи сутки почти дома нет. Да и не ночевал… — осенило меня.

— Да что вы, Ленка предупредила. У нее с тетей Симой хорошие отношения, — отмахнулась Даша.

— Так это не в первый раз что ли? — осторожно уточнил я.

Вроде говорили, Володя не пьет, тогда с чего бы ему дома не ночевать регулярно.

— Ну… бывает иногда… когда с отцом поругается… — смутилась Светлова. — Ладно, Егор Александрович, мне пора.

Девушка вдруг заторопилась, засуетилась. Я не стал задерживать ученицу, попрощался и задумался. Странный разговор, непонятный, и оставил после себя непонятное послевкусие.

Я подошел к школьным воротам и смотрел вслед десятикласснице. В конце школьного забора Даша Светлова резко обернулась, словно почувствовала, что на нее кто-то смотрит. Девушка заметила меня, в очередной раз нервно дернула плечом, поправила лямку школьного фартука и прибавила шаг.

— И что это было, а? — пробормотал себе под нос. — Разберемся.

Школьные часы, которые кто-то приспособил на стену на входной дверью, показывали конец рабочего дня. Я вернулся к скамье, забрал свой портфель, который оставил в начале разговора, и, не оглядываясь, покинул школьный двор. Еще одна встреча, и Свирюгина я точно не застану в шалаше. Собственно, сомневаюсь, что Володя до сих пор отсыпается в местном подполье. Но сходить, все равно схожу, пого

ворить с парнем надо.

Глава 14

На развилке я задержался. Постоял, прикидывая, как лучше поступить: сразу пойти к речке или все-таки зайти домой, переодеться в более удобную одежду, что попроще, сбросить портфель, прихватить какой-никакой еды. От меня Володя Свирюгин ушел рано утром, домой, скорей всего, не заявлялся. Хотя…

Я задумался, в школе-то парень на первых уроках отсидел, значит, ходил переодеваться. В советское время со школьной формой строго, как и с пионерским галстуком. Помнится, у нас дежурные проверяли наличие пионерского галстука, и отправляли восвояси, если символ пионерии не находился на положенном месте.

Значит, буду исходить из того, что Свирюгин посетил родные пенаты, переоделся, но вряд ли успел позавтракать. По логике, парень заскочил за одеждой и по-быстрому свинтил, пока никто из родственников случайно не вернулся, оповещенный бдительной соседкой.

Даша сказала, Федор Швец после уроков побывал у Свирюгина и даже принес бодрящий напиток. А вот еды вряд ли догадался прихватить. Значит, парень голодный. А на голодный желудок да с перепою, какие разговоры? Верно. Никакие. Решено, сначала домой, затем на речку. С этими мыслями я решительно свернул к дому.

По дороге раскланивался направо и налево, здороваясь со всеми знакомыми и незнакомыми односельчанами. Все-так да, очень ощутимая разница в отношении к педагогу там, в моем будущем, и здесь, в моем настоящем. Я еще помню те времена, когда к учителям в моей стране все относились с огромным уважением и с пиететом. Времена, когда простые слова: «здравствуйте», «до свидания», «извините», «спасибо», «пожалуйста» были не пустым звуком, а манерой общения.

Первое, что меня удивило и покоробило, когда я впервые стал учителем, отсутствие воспитания у большинства современной детворы. Поприветствовать взрослого или учителя? Необязательно. В лучшем случае ответят на твое вежливое: «Доброе утро ребята». А все почему? Потому что дома не приучены, все по первому требованию привыкли получать, без всяких пожалуйста. Что называется, кого воспитали, того получите и распишитесь.

И нечего потом на школу пенять, когда в семье муж жену детородным органом и в хвост и в гриву костерит, а в школу приходит и удивляется: «Мой Николай не может ругаться, это все поклеп! Он в МГИМО поступать собирается!» Как будто маты и поступление напрямую связаны.

Здесь и сейчас, пока добрался домой, устал здороваться и со старым, и с малым. Со всеми подряд.

Так, что-то я по-стариковски разворчался, пора возвращаться в реалии нынешней жизни.

Во дворе меня заливистым лаем встретил Штырька. Я по-быстрому переоделся, закинул портфель в комнату, накормил щенка. Пёсель вмиг погрустнел, едва понял, что с собой я его не беру, плюхнулся на мохнатую попу и завел свою грустную щенячью песню: «По-о-за-а-быт, по-о-забро-о-шен с мо-о-лодых юных лет…». Но я полностью проигнорировал Штырькин скулеж, велел щенку охранять двор и отправился на переговоры, не забыв прихватить несколько пирожков. Село сильно традициями, потому соседки продолжали баловать меня разнообразной выпечкой.

Шел я знакомой дорогой к местному пляжу и прикидывал с чего начать разговор, да как помочь парню. И все как-то не складывалось у меня в голове, не выходило. То ли информации мало было, то ли сама ситуация казалась нереальной настолько, что разум в нее не верил. Ну не моет такого быть, чтобы в советское время вот так молодому парню жизнь сознательно ломали под предлогом лживой заботы и помощи. Ладно, разберемся.

Пляж, на котором столкнулся впервые с Рыжим, я нашел быстро. А вот тропинку, про которую рассказывала Антонина, пришлось поискать. Видимо, у ребят другой ход был, возле реки дорожка несильно бросалась в глаза, словно по ней и не ходили вовсе. Да и начиналась с камышей, сначала по воде пришлось пройтись вдоль берега.

Так, вот и сломанная береза, возле нее, по словам Тони, нужно свернуть в лес, что я и сделал. Здесь тропка уже приличная, но все равно шалаш пришлось тоже поискать. По примятой траве да поломанным веточкам вроде и ясно-понятно, куда двигаться, а вот поди ж ты, чужое тело замедляет привычные реакции, я практически слепым в лесу себя чувствовал. «Надо возвращать навыки, надо», — подумал я.

Все оказалось до банального просто. Шалаш свой ребята спрятали в зарослях кустарника с несъедобными ягодами, и вход хорошенько замаскировали.

— А вот и хижина дяди Тома, — пробормотал себе под нос, прорвавшись, наконец, на заветную поляну.

Скорее даже на пятачок под кряжистым деревом без верхушки. Тяжелая сломанная ветка создавала иллюзия непроходимых зарослей, потому по незнанию любой запросто пройдет мимо, не задумываясь. Удачное месторасположение выбрали.

Возле шалаша никого не наблюдалось. Я постоял, прислушиваясь. Неужто опоздал, Володя проснулся и отправился домой?

Но тут, как по заказу, внутри сибирского вигвама что-то зашуршало, завозилось, из проема показалась помятая физиономия Свирюгина с красным отпечатком пятерни на щеке. Я напрягся было, но быстро сообразил, что парень просто спал, подложив ладони под щеку.

Картина Репина «Не ждали» — именно такое выражение появилось на лице десятиклассника, когда он обнаружил мое присутствие. За моей спиной зашуршали ветки, следом раздалось испуганное:

— Ой, мамочки.

'Кого там еще принесло? — подумал я, оборачиваясь. — Кто бы сомневался, — усмехнулся про себя, обнаружив позади себя Лену Верещагину со свертком в руках.

— Здрасте, Егор Александрович, — отчего-то шепотом произнесла девушка.

— Виделись уже, Верещагина. Просил же, не мешать, — немного грубовато ответил я.

Девчонка покраснела, потупила было глаза, но тут же упрямо вздернула точеный носик и с вызовом на меня посмотрела.

«Влюбленная женщина страшнее голодной акулы», — прозвучал в голове голос, старого прапорщика слыл он знатным ловеласом в части, хотя с виду и не красавец. «С лица, оно, ребята, воду не пить, — твердил нам прапорщик, подкручивая густые усы, чуть желтоватые от табака. — Женщине, опять же, ей внимание надобно, опять же и уважение. Гусарский наскок, оно, конечно, хорошо, но торопиться не надо. Да!»

— Лена, нам с Владимиром нужно поговорить. Наедине, — мягко произнес я.

— Я только пирожки отдам и тут же уйду, — упрямо выпалила Верещагина, но с места не сдвинулась. Да и на меня не смотрела, только на Свирюгина.

— Ты зачем пришла? Здрасте, — выдал нам двоим Владимир, полностью выбравшись из шалаша.

— Егор, я тебе еды принесла… и вот… тетя Сима рубашку свежую передала… и штаны… — залепетала Лена, сразу растеряв свой воинственный пыл.

— Сказал же, нечего не надо, — буркнул Свирюгин, хмуро поглядывая на нас исподлобья.

— Но ты же совсем вчера ничего не кушал! — воскликнула девушка. — Я вот тут оставлю, ладно? Тетя Сима сказала, домой возвращайся. Она с дядей Васей поговорила, успокоила… Домой тебя ждут… — тихо прошептала Лена, заступила вперед меня, осторожно положила на траву внушительный свёрток, развернулась и пошла обратно к речке, понурив голову.

— Девочку жалко, — негромко произнес я.

— Сама виновата, — процедил Свирюгин, зыркнул в сторону Верещагиной, ноне окликнул. Вместо этого вернулся к шалашу, опустился на колени, наполовину залез внутрь, пошарил рукой, вытащил бутылку и жадно припал к горлышку.

Я было раскрыл рот, чтобы возмутиться наглостью десятиклассника, мол, на глазах учителя распивать спиртные напитки, но вовремя сообразил, что в бутылке молоко.

Утолив жажду, заодно сняв похмельный синдром, Свирюгин утерся рукавом, подумал, покосился на меня, но, окончательно плюнув на вежливость и правила приличия, в одни н присест прикончил напиток. После чего вытер губы на этот раз ладонью, сунул пустую тару в шалаш и поднялся.

— Есть будешь? — поинтересовался я.

— Нет, спасибо, — отказался угрюмый пацан, но желудок такого самопожертвования не оценил, предательски громко забурчал.

— Похоже, врешь, — констатировал я. — Держи, пироги от Степаниды Михайловны, вкусные. Кажется, с яйцом и луком.

— Спасибо, не хочу, — по лицо парню прошла судорога.

— А я вот, пожалуй, съем пару штук. С утра не ел, да и с обедом как-то не задалось, ученик с уроков сбежал, — высказался я, оглядываясь в поисках места, куда можно присесть. — А хорошо вы здесь устроились, — одобрительно кивнул, обнаружив в паре шагов от шалаша удобное широкое бревнышко.

Лежало оно аккурат перед старым костровищем.

— И часто вы ту обитаете?

— Когда надо, тогда и обитаем чего вы пришли… Чего вам надо… Егор Александрович? Разговоры умные разговаривать? Хватит, наговорился уже. Не надо мне разговоров. Я уже все решил. Наразговаривался на всю жизнь, во, — Свирюгин рассерженно чиркнул себя большим пальцем по шее.

— Да ты, садись, садись, — проигнорировав выпад мальчишки, настойчиво предложил я. — В ногах правды нет.

— Ага, а в жо… в зад… там ее тоже нет, — спотыкаясь на словах, ответил Владимир.

«Похоже, хотел нагрубить, да не получилось. Жизненные принципы пока не растерял, и то хлеб», — довольно подумал я.

— Присаживайся, поедим, тишину послушаем, а дальше посмотрим. Захочешь –поговорим. Не захочешь — меня послушаешь.

— Учить будете? — буркнул Свирюгин.

— Обязательно, — подтвердил я. — Учить я тебя, Володя, на уроках географии обязательно буду, — добродушно улыбнулся опешившему парню, разворачивая сверток. — М-м-м… точно, с яйцом и луком. Давай, налетай, — снова предложил, пристраивая развёрнутую газетку с пирожками на широкое бревно.

— Спасибо, не хочется, — буркнул Свирюгин, стоя на месте и не понимая, что ему делать дальше.

Вроде бы меня послать хочется, а не пошлешь: учитель, как-никак. А пирожок съесть пацанская гордость не позволяет, вроде как позиции тогда сдаст. А кушать-то хочется, вон как кадык ходит, пустую слюну гоняя по сухой глотке.

— Да, ешь, говорю. На голодный желудок дела не делаются, — жестко приказал я.

Мальчишка дернулся, раскрыл было рот, чтобы огрызнуться, но голод не тетка, позволил покочевряжиться и доломал сопротивление.

— Спасибо, — буркнул Володя, цапнул первый попавшийся пирожок и впился в выпечку зубами.

— Хорошо-то как, — протянул я, запрокинул голову, прикрыл глаза, подставляя лицо последним теплым солнечным лучам, едва пробивающимся сквозь густые заросли листьев. Листва, еще недавно изумрудная, уже успела испачкаться в красках осени. Осень пока робко примеряла свои одежды, но совсем скоро наберется смелости и сменит наряд.

— Ты бери еще, не стесняйся, — не открывая глаз, посоветовал Свирюгину. — Посмотри заодно, что тебе мамка передала. Пропадет ведь, жалко. Мама заботилась, старалась…

Предложение я не закончил, оставил выбор за парнем. Через минуту услышала, как Володя поднялся с бревна, подошел к свертку, оставленному Верещагиной, зашуршал бумагой. Затем, если судить по звукам, десятиклассник стянул рубашку и теперь натягивал чистую одежду. Я ждал, когда Свирюгин вернется на место. И дождался.

— Угощайтесь, Егор Александрович, — бесцветным голосом через силу выдавил из себя Владимир.

Я открыл глаза, глянул на предложенное. На бревне появилась еще одна развернутая газетка с пирожками.

— Это я вареньем, мама пекла… С малиновым. Я его очень люблю, — пояснил Свирюгин и вдруг засмущался.

«Вот тебе и взрослый пацан, вот тебе и гений технической мысли. Мальчишка еще…» — улыбнулся про себя, вслух же поблагодарил и взял угощение.

— Вкусно, — искренне похвалил выпечку.

— Вкусно, — согласился со мной десятиклассник. — Вы угощайтесь, Егор Александрович тут много, — смущенно пробормотал ученик.

В голосе Володи мелькнули вполне узнаваемые эмоции. «Оживает, в себя приходит — это хорошо. Насторожённость, которая никуда не пропала — тоже нормально. Кто его знает, чего от молодого нового учителя ожидать. Приехал из столицы, шороху навел, в драке поучаствовал, у себя ночевать оставил. Непонятно? Еще как непонятно, даи странно, чего уж там», — комментировал я про себя поведение Владимира, считывая эмоции и мысли по тону, движению бровей, легким гримасам на лице парня.

— Как жить собираешься, Володя?

— Нормально, как все, — моментально напрягся Свирюгин, покосился на меня и тут же снова занырнул в норку отчужденности.

— Как все — это, наверное, хорошо. Но скучно, — засомневался я.

— Ничего не скучно. Все вон живут, не жалуются, — буркнул Володя, цапнул очередной пирожок, да так и застыл с ним в руках, постоянно косясь в мою сторону.

— Уверен, что не жалуются? — поинтересовался я, резко повернулся и встретился с парнем глазами.

— Ну… уверен… — скривился Владимир.

— Но это неточно, — улыбнулся я чуть насмешливо.

— Да что вы ко мне пристали со своими вопросами! Живут, не живут, уверен, не уверен! — взорвался Свирюгин, вскочил на ноги, отбросил в кусты пирожок, который так и не попробовал. — Не знаю я! Не-зна-ю! Ничего не знаю и знать не хочу! Все у меня в порядке. Работа, учеба. Отучусь, в колхоз пойду, через год старшим мастером стану! — и замер в ожидании, тяжело дыша, зло на меня зыркая.

— Без образования? — позволил себе усомниться.

Парня передернуло, словно на него кто-то ушат воды ледяной вылил. Но Свирюгин упрямо стиснул зубы, мотнул головой и процедил.

— Председатель обещал, если останусь сразу.

Я смотрел на высокого плечистого десятиклассника снизу вверх, и не делал попытки подняться. Мальчишка, запутавшийся мальчишка. Точнее, мальчишка, которого запутали нечистоплотные взрослые в своих целях. Сейчас, когда Свирюгин выпустил на волю эмоции, очень ярко раскрылся и его юный возраст, и отсутствие жизненного опыта, и сомнения, и отчаянье. Молодой, зеленый, запутавшийся, сомневающийся не только в себе самом, но и во всех, кто его окружает, несмотря на всю его гениальность и сложности в быту.

Свирюгин сердито зыркал на меня из-под бровей, сопел, как разъяренный молодой бычок и топтался на месте, не зная что делать дальше. Спорить? Ругаться? Молчать? Доказывать свою правоту?

— Ты чего сам от жизни-то хочешь? — поинтересовался я, никак не реагирую на гневные выкрики.

— Чтобы в покое все оставили! — выразительно глядя на меня, процедил Володя.

— Это от окружающих, — понимающе кивнул я. — А от жизни чего хочешь? От собственной?

— Работать хочу… учиться… — проворчал неуверенно десятиклассник.

Свирюгин вдруг сдулся, как воздушный шарик, который прокололи. Куда-то ушла агрессия, которую мальчишка сдерживал, стараясь не хамить. Исчезли и злоба, и гнев, насторожённость тоже смыло взрывом эмоций. Зато явственно проступили усталость, обреченность и растерянность.

Я поднялся, подошел к поникшему парню, стал напротив. Володя моментально напрягся, сунул руки в карманы, поднял на меня вмиг окаменевшее лицо.

— Ты вот что… ступай домой, мать волнуется, — мягко, но строго велел я. — Постарайся по возможности не вступать в конфликт с отцом. Приведи себя в порядок. И завтра в школу приходи. На уроки.

Свирюгин насупился еще больше, но глаз не отвел.

— С председателем я поговорю. Работа — это замечательно. И что тебя ценят и бояться потерять, тоже прекрасно. Но школа сейчас для тебя в приоритете, — жестоко произнёс я, твердо глядя в глаза парню. — Захочешь поговорить, где живу, знаешь. Нужна помощь — помогу. Только решение ты должен сам принять, Владимир. Никто за тебя не решит, чего ты хочешь и что тебе нужно на самом деле. Да и помогать человеку, которые не желает помощи, великая глупость. Определишься, поддержу и помогу. Во всем. Приму любое твое решение. Договорились?

Я протянул руку и спокойно ждал, глядя в растерянные мальчишеские глаза. Через минуту Вовка неуверенно пожал мою ладонь, кивнул, тут же упрямо стиснул зубы, дернулся.

Я кивнул, тепло улыбнулся, разжал пальцы, развернулся и зашагал по тропинке к выходу из логова, обратно к речке. Возле скрытого в кустарнике входа остановился и попросил:

— Ты пирожки или съешь, или с собой забери. Здесь не оставляй, мало ли, собаки или звери на запах придут. Бардак останется. До завтра, Володя, — попрощался с парнем и нырнул в кусты.

— До завтра, Егор Александрович, — услышал вслед растерянное.

Довольно улыбаясь, спокойно зашагал же знакомой дорогой к своему двору.

'И в школу придет, и разговор состоитс

я, — мелькнула мысль. — Поживем — увидим'.

Глава 15

Из протокола № 18 заседания районного управления сельского хозяйства «О направлении дополнительной рабочей силы в с. Горбылово для оказания помощи в проведении сельскохозяйственных уборочных работ».

Присутствовали:

— начальник управление тов. Бобров С. И.,

— заместитель начальника управления тов. Воеводин А. К.,

— секретарь управления тов. Зинина С. В.,

— секретарь райкома КПСС Воложаров Х. Т.,

— секретарь райкома ВЛКСМ Птицын С. Ф.,

— председатель колхоза «Слава Октябрю» тов. Тупиков Г. Г.,

— председатель колхоза «Путь коммунизма» тов. Лиходед С. С.,

— председатель колхоза «Заря коммунизма» Семенов П. Ю.,

— председатель колхоза «Заветы Ильича» Мануйлов В. В.

— Товарищ Тупиков, доложите обстановку, — начальник управления сельским хозяйством, Сергей Иванович Бобров, сурово нахмурил брови и, выпятив подбородок, сверлил глазами улыбчивого увальня в серой рубахе с нелепым широким галстуком в желтую полоску. Красный нос и блестящие маленькие глазки выдавали в товарище Тупикове Геннадии Геннадьевиче любителя горячительных напитков.

Председатель колхоза «Слава Октябрю» неимоверно потел, шумно утирался огромным клетчатым платком, и все время поводил шеей слева направо, но ослабить узел галстука то ли не догадывался, то ли стеснялся в присутствии высокого начальства.

Услышав окрик начальника, председатель шумно отодвинул стул, поднялся и принялся нервно перебирать бумаги, сколотые скрепкой.

— Мы ждем, товарищ Тупиков. Вы нас задерживаете, — отчеканил начальник управления товарищ Бобров.

— Да-да товарищи, я сейчас, сейчас, — забормотал красный как вареный рак товарищ Тупиков.

В этот момент скрепка соскочила с уголка стопки бумаги, и листы рассыпались по столу. Часть улетела под ноги собравшимся товарищам. Геннадий Геннадьевич растерянно замер, глядя на дело рук своих и пытаясь решить дилемму: оставить все как есть, или же залезть под стол и собрать разлетевшиеся документы.

— Оставьте товарищ Тупиков, — поморщился начальник управления. — Докладывайте без бумажек.

— Э-э-э… — проблеял председатель колхоза «Слава Октябрю». — Да-да… — шумно утер пот со лба, нервно пожевал губы и принялся торопливо отчитываться. — На текущий момент… -э-э-э… урожай превзошел все наши самые смелые ожидания… э-э-э…

Тупиков пытался подглядеть в часть бумаг, которые остались на столе, но к сожалению, часть доклада с цифрами оказалась на полу. Геннадий Геннадьевич мучительно подбирал слова, пытался вспомнить цифры и факты, но у него это плохо получалось.

— Собрана э-э-э… одна четверть… э-э-э… две трети урожая… — уверенно продолжил председатель колхоза «Слава Октябрю», но тут же сник. — К сожалению, товарищи, нам э-э-э… не хватает рабочих рук. К нашему огорчению… э-э-э, часть машин, которые вывозят зерно. э-э-э… случились серьезные поломки. Я категорически заверяю, что… э-э-э… уверен… мы уверены, товарищи, это диверсия! Это саботаж! И происки завистников!

Геннадий Геннадьевич ни с того, ни с сего приободрился и запел хвалебную оду:

— Такого урожая за последние десять лет наш район не видывал, именно поэтому, я считаю, что выход техники из строя совершен злонамеренно… Но мы отыщем злоумышленников и накажем по всей строгости…

— Достаточно, — недовольно прервал председатель колхоза «Слава Октябрю» начальник управления товарищ Бобров. — По цифрам что?

— Э-э-э… — снова заблеял товарищ Тупиков. — Позвольте собрать доклад, товарищ Бобров? — просительным тоном, заглядывая в глаза начальству, попросил председатель Тупиков. — Цифры невероятны! Я вас уверяю…

— Хватит! — рявкнул товарищ Бобров. — Товарищи! Перед нами вопиющий случай полной безалаберности и халатного отношения к социалистической собственности! — с хорошо отмеренной долей мнимой заботы, тревоги и гнева начал вещать начальник управления. — Да сядьте вы уже на место, товарищ Бобров! Не мельтешите! — приказал председателю колхоза и поморщился, глядя на то, как Геннадий Геннадьевич нервно утирает лицо платком и косится на бумажные отпечатанные листы, сероватыми пятнами украсившие стол.

— Да-да, спасибо, товарищ Бобров, — закивал Тупиков, придвинул стул и уселся на место. При это зацепил сидящего рядом коллегу.

— Аккуратней, — буркнул председатель колхоза «Заветы Ильича» товарищ Мануйлов Валерий Владимирович.

— Там… бумаги… — шепотом заявил товарищ Тупиков, косясь под стол. Нога соседа, обутая в сандалий, топтала несколько листков из доклада отчаянно потеющего толстяка.

Мануйлов недовольно посмотрел вниз, снял стопу с бумаг, наклонился и вытащил из-под стола многострадальный доклад.

— Спасибо, товарищ, — кивнул товарищ Тупиков, и обмахнулся листками.

— Вы наговорились? — отчетливо и грозно произнес начальник управления. — Мы подождем, да, товарищи? Никто из нас никуда не торопится. Жатва подождет.

Товарищ Мануйлов злобно зыркнул в сторону товарища Тупикова, подобострастно улыбнулся и торопливо извинился.

— Да-да, продолжайте, товарищ Бобров, — закивал Геннадий Геннадьевич.

Присутствующие на совещание дружно скривились как от головной боли. Председатель колхоза «Слава Октябрю» давно напрашивался на отставку, но отчего-то раз за разом ему давали очередной последний шанс, не снимали с должности. Поговаривали, у Геннадия Тупикова мохнатая лапа в министерстве сельского хозяйства. Оттого его лишали премий, ругали на всех собраниях, как самое слабое звено и отстающее хозяйство, но не убирали с председательского места.

Товарищ Бобров Сергей Игоревич поморщился как от зубной боли, еще суровей нахмурил брови и надменно произнес:

— Так мы продолжим с вашего разрешения, товарищ Тупиков?

Геннадий Геннадьевич раскрыл было рот, чтобы ответить высокому у начальству, но тут его в бок пихнул локтем председатель колхоза «Заветы Ильича», Тупиков опомнился и замолчал.

— На сегодняшний день, товарищи, мы имеем удручающую картину. Гибнет урожай. Гибнет огромнейший урожай. Товарищ Тупиков, который уверял нас с начала жатвы, что справится своими силами, выйдет в лидеры района и даже области… — начальник сделал выразительную паузу и оглядел собравшихся. — Товарищ Тупиков не справляется у с уборочной.

В голосе Сергея Игоревича послышалось откровенное издевательство. В кабинете товарища Боброва воцарилась тишина. Слышно было как несчастная муха, случайно залетевшая в комнату, перепугано ищет выход, тыкаясь в стекло. Те, кто сидел напротив окна, невольно наблюдали за битвой века, сочувствовали насекомому, которое долбилось в одну точку, тогда как рядом имелась открытая створка.

Секретарь, седовласая дама бальзаковского возраста в костюме темно-синего цвета, в очка в роговой оправе, тяжелым узлом волос на затылке, невозмутимо поднялась со своего места, взяла линейку, подошла к окну и прибила несчастную крылатую тварь.

В гробовом молчании вернулась на свое место, с невозмутимым видом положила линейку на стол, придвинула к себе листы бумаги, взяла ручку и приготовилась дальше протоколировать собрание.

Начальник сурово, но одобрительно проводил секретаря взглядом, и тут же нахмурился еще сильнее, когда в поле его зрения снова оказался страдающий от похмелья потеющий Тупиков.

— А ведь мы говорили товарищу Тупикову, мы предупреждали, увещали. В конце концов, мы настоятельно рекомендовали и предлагали товарищу Тупикову свою помощь. Неоднократно предлагали, попрошу отметить это в протоколе! Не так ли, Геннадий Геннадьевич?

— Да-да, полностью поддерживаю, — забормотал председатель колхоза «Слава Октябрю», жадно глядя на бутылки «Боржоми», но не решаясь протянуть руку и налить себе воды.

— Что вы поддерживаете⁈ — взорвался начальник управления. — Вы поминаете, что вы несете? — Бобров грохнул по столу кулаком. — Или вы над нами издеваетесь? — прищурившись, гневно поинтересовался начальник.

— Прошу простить, не понял, не расслышал! Ни в коем случае! — залепетал Тупиков и попытался встать со своего места.

Председатель-толстячок бодро приподнялся, но неудачно зацепился животом за кромку, и едва не приключился казус. В последний момент Геннадий Геннадьевич умудрился крепко ухватиться за стол толстыми пальцами и не упасть вместе со стулом на зеленую ковровую дорожку, что покрывала пол в кабинете высокого начальства.

— Сядьте, товарищ Тупиков! — рявкнул товарищ Бобров, для убедительности прихлопнув ладонью по столешнице. — Товарищи! Перед нами вопиющее преступление! Урожай гибнет на корню, осыпается зерно! Техника в колхозе «Слава Октябрю» по неизвестно причине вышла из строя почти на пятьдесят процентов. И это в разгар страды! — управленец обвел высокое собрание хмурым взглядом. — Ситуация критическая. Если мы просрем урожай, мало нам всем не покажется!

Раздались странные звуки. Собравшиеся начальники кто закашлялся, кто сделал вид, что поперхнулся. Все давно привыкли к тому, что глава районного управления за словом в карман лез, не привык. В гневе запросто использовал словцо покрепче, так сказать, для большей наглядности.

— Председатель райисполкома лично взял на контроль ситуацию с отстающим колхозом. Ваши предложения? — начальник управления районного сельским хозяйством внезапно переключился и задал вопрос совершенно спокойным и деловым тоном. — Что скажет комсомол? Ваши предложения?

Товарищ Бобров перевел суровый взгляд на щуплого молодого парня в деловом костюме с комсомольским значком на лацкане пиджака. Юноша лет тридцати выглядел так, словно только что вышел из дома. Прилизанная прическа, волосок к волоску, кипенно-белая рубашка, строгий галстук, словно секретарь райкома комсомола сразу из дома переместился в высокий кабинет.

Комсомольский лидер подскочил, резко отодвинув стул, и затараторил.

— Мы предлагаем следующие пути решения проблемы. Оперативно снять с занятий студентов СПТУ района, обратиться к руководству высших учебных заведений Новосибирска. Комсомол с лице студентов всегда оказывал посильную помощь в борьбе за урожай. При необходимости привлечь учащихся средних школ для вспомогательных работ. Отказа не будет. Если партия говорит «Надо», комсомол всегда отвечает «Есть!».

На последних словах казенных начальник управления поморщился.

— Сядь, Савелий. Твои предложения новизной не отличаются. Ну, хорошо, отправишь ты студентов в поле зерна собирать, кого там еще? — устало продолжил товарищ Бобров. — Школьников? Голову включи! В колхозе нехватка механизаторов! Машины простаивают, ремонтников нет. Ты кого собрался за баранку сажать? Студентов или школьников? Кто комбайны поведут? Или, может, дети в карбюраторах разбираются? То-то и оно! Отправить студентов дело нехитрое, — Сергей Игнатьевич помолчал, потом добавил. — И отправим. Помощь колхозу — наиважнейший приоритет на сегодняшний день, — в конце речи начальник поддержал идею комсорга.

Савелий Фёдорович Птицын тонко улыбнулся, коротко склонил голову в знак благодарности и что-то черкнул в толстом блокноте, который лежал у него под рукой, раскрытый на чистой странице.

— Тут думать надо, где брать квалифицированно кадры. Ремонтников где брать? Что скажете, товарищи председатели?

Товарищ Бобров выжидательно посмотрел на председателей колхозов, на молчаливого секретаря райкома КПСС, что-то усердно пишущего в своей тетрадочке. Собравшиеся молчали. Никто не хотел выступать с инициативой первым. Все знали простую истину: по старой доброй русской традиции инициатива всегда в первую очередь сильно отлюбит именно того, кто эту самую инициативу проявит.

— Что? Молчите? Школьников поле пошлем на машины? Может, и чинить технику комсомольцев заставим? — закипая, грозным голосом начал вещать начальник управления. — За гибель урожая, за каждое потерянно зернышко я с вас лично спрошу! Со всех! А потом и с каждого спросят! Серьезно спросят. В первую очередь с вас, товарищ Тупиков.

— А? — отозвался Геннадий Геннадьевич. — Виноват, исправлюсь! Будет сделано! — подобострастно выдал толстячок, не разобравшись в сути вопроса.

Реплику начальства товарищ Тупиков благополучно прослушал, пытаясь сложить листки доклада в той последовательности, в которой они находились, когда председатель колхоза «Слава Октябрю» прибыл на совещание. Геннадий Геннадьевич надеялся отделаться малой кровью, по традиции замазать глаза, а затем, в тихушку, договориться с коллегами по сельхозугодьям о посильной помощи. Мол, вы мне механиков и ремонтников, а я вам ни в чем не откажу, когда нужда придет.

Но не срослось. Начальник оказался полностью в курсе проблемы колхоза. Несмотря на то, что последний месяц товарищ Тупиков усердно отбрехивался и заверял на голубом глазу, что уборка идет полным ходом, урожай небывалый будет убран в срок, а то и раньше срока. Готовьте, мол, похвальные грамоты и премиальный фонд за самоотверженный труд без сна и отдыха.

— Так некого в помощь отправить, Сергей Игнатич. Вы уже не серчайте, — раздался голос самого старого представителя председательского племени.

Колхоз «Заря коммунизма» числился в передовых хозяйствах, занимал верхние строчки передовиц и всегда находился впереди планеты всей.

— Не прибедняйся, Павел Юрьевич, — подначил соседа председатель колхоза «Путь коммунизма» Семен Семенович Лиходед.

Два коллективных хозяйства находились в извечном соперничестве, каждый год сражались за переходящее Красное знамя. В этом году «Путь коммунизма» шел на опережение.

— У тебя да некого? — продолжил товарищ Лиходед. — Со своей стороны, Сергей Игнатьевич, готов выделить механизаторов и ремонтников, — председатель задумчиво пошевелил губами, что-то просчитывая, и закончил. — Человека по два-три точно смогу снять с работ. Справятся мои ребята, и не с такими задачами справляются.

Лиходед горделиво оглядел коллег, не забыв поймать одобрительный взгляд высокого начальства.

— Пять механизаторов, пять ремонтников, — внес свои коррективы начальник управления.

— Помилуйте, Сергей Игнатьевич, без ножа режете! Люди и так без сна и отдыха в несколько смен. Урожай и вправду небывалый для всего района. Только мы готовились загодя, бригада у меня ремонтная выездная. Комбайн если встал, его мигом чинят. Оно ведь как, готовь сани летом, чтобы урожай собрать осенью.

— Учитесь, товарищи! Вот с кого надо брать пример! — товарищ Бобров выразительно ткнул пальцем в сторону председателя Лиходеда.

Такой похвалы в адрес соперника Павел Юрьевич Семенов не стерпел.

— Мы так-то тоже не лыком шиты, Сергей Игнатьевич, машины у нас добротные, хозяйство крепкое. Раз нужда великая, поможем соседям. Выделю лучших своих механизаторов. Двоих, больше не могу, Сергей Игнатьевич, и не проси, — покачал головой председатель «Зари коммунизма».

Почетный возраст, награды и колхоз-передовик позволяли Павлу Юрьевичу некоторое панибратство в общении с более молодым начальником. К тому же председатель с начальством водил давнее знакомство.

— Мало, Павел Юрьевич. Бери пример с соседа. Тот целое звено в помощь коллеге выделяет, — кинув еще один одобрительный взгляд в сторону Лиходеда, отчеканил товарищ Бобров.

Семен Семенович досадливо крякнул, тяжело вздохнул. Умел начальник продавливать свои решения так, что и не возразишь.

— Так чего ж не выделить, когда у него золотая молодежь в поте лица на ремонтных работах трудится, — ухмыльнулся Павел Юрьевич Семенов. — Там один Володька целого ремонтного звена стоит.

— Ты мне Володьку не трожь, — угрожающе заворчал Семен Семенович. — Своих вырасти, выпестуй, а на чужих рот не разевай!

— Товарищи! — начальник повысил голос. — Не на базаре!

В кабинете снова наступила гробовая тишина, в которой два председателя ведущих колхозов устроили зрительную дуэль, сердито сверлили друг друга взглядами из-под нахмуренных бровей. При этом старый председатель ехидно улыбался, а Лиходед устрашающе играл желваками.

— Колхоз «Заветы Ильича» берет на себя повышенные обязательства, обязуется оказать посильную помощь колхозу «Слава Октябрю».

Напряженное молчание разорвал высокий тенор. Подал голос председатель колхоза «Заветыв Ильича». Щуплый небольшого росточка юркий мужчина средних лет с хитрыми глазками, острым носом, длинным подбородком и глубокими залысинами. Товарищ Мануйлов Валерий Владимирович походил на крупного грызуна, которого по недоразумению нарядили в человеческую одежду. Мелкие черты лица, глубоко посаженные глазки-бусины, серый костюм.

За глаза его так и называли «Крыс Крысыч», потому как ничего хорошего от товарища Мануйлова коллеги не ждали. Долгие годы Валерий Владимирович пытался обойти своих коллег и вырваться на первые места всеми правдами и неправдами. Но два старых ветерана сельскохозяйственного труда, соревнуясь между собой за право называться первыми среди лучших, ни во что не ставили колхоз-середнячок «Заветы Ильича» и лично товарища Мануйлова, не принимали его за конкурентам считали малообразованным выскочкой. Несмотря на то, что колхоз числился хоть и не в передовых, то в добротных.

Мануйлова это жутко злило, и председатель всегда норовил, если не подгадить собратьям по мелочи, то вылезти вперед с инициативой, предварительно выслушав соображения товарищей, просчитав все свои выгоды и неудобства.

Вот и сейчас Мануйлов прикинул, какой объем работ остался, подсчитал, трудозатраты, прикинул план действий, если снять с некоторых участков своих механизаторов, и выступил с предложением.

— Колхоз «Заветы Ильича» готов выделить в помощь два звена, — уверенно объявил товарищ Мануйлов, победно глянув на Лиходеда и Семенова.

Опытные соперники скривились, но против сказанных слов не попрешь. Теперь и им придется соответствовать, а это значило оголять участки и пахать в три раза больше, чтобы успеть собрать урожай.

За предложение товарища Мануйлова моментально ухватился начальник управления. Товарищ Бобров своей властью тут же распорядился выделить равное количество людей для помощи соседнему колхозу от каждого.

— Ну, Тупиков, ну, удружил, — буркнул Лиходед, не удержавшись.

— Спасибо, товарищи! — закивал толстячок, прижимая к груди кое-как скреплённый доклад. От Геннадия Геннадьевича ощутимо пахло алкоголем, который мужичок безуспешно пытался скрыть с помощью разжеванной с утра лаврушки.

— Спасибо, товарищи. Все свободны, — объявил начальник районного управления сельского хозяйства. — А вас, товарищ Птицын, я попрошу остаться. Обсудим помощь от комсомольской ячейки.

Высокое собрание задвигало стульями, негромко чертыхаясь и ворча себе под нос нелицеприятные вещи в адрес Тупикова. Спустя несколько минут все председатели покинули кабинет товарища Боброва С. И. Через какое-то время, решив другие дела в управление, главы хозяйств разъехались по своим селам, ломая голову над тем, как выполнить приказ начальства и помочь раздолбаю-сосед

у не в ущерб собственным колхозам.

Глава 16

— Тихо, товарищи, тихо!

Товарищ Лиходед пристукнул ладонью по столу. Да так, что стеклянный кувшин и стакан, стоящие на подносе, задребезжали,. Шло колхозное собрание. На повестке дня стоял один вопрос: помощь соседнему колхозу «Слава Октябрю» на уборочных работах.

Колхозников Семен Семенович собрал в актовом зале сельского Дома культуры на следующий день после того, как вернулся с рабочего совещания в районе. Накануне Семён Семёнович вернулся в родное село злой, как чёрт. Помогать безалаберному весельчаку-соседу, председателю, чьи угодья раскинулись недалеко от Жеребцово, совершенно не хотелось.

У председателя колхоза «Путь коммунизма» у самого в этом году на полях поднялся урожай небывалого объёма. Механизаторы не справлялись, колхозники работали в две смены, чтобы успеть убрать зерновые до обещанных дождей.

Техника буквально горела от перегрева. Но товарищ Лиходед глубоко смотрел в будущее, потому механизмы всегда готовились заранее, в межсезонье. Машины и комбайны после уборочной перебирались едва от не по винтику, каждая деталька смазывалась, чистилась, осматривалась. Негодные списывались, поломанные чинились, годные чистились и возвращались на свои места.

Семен Семенович потому и закрывал глаза на пьяные выходки Свирюгина старшего, поскольку руки у него были золотые, голова работала как часы даже в подпитии, да и техника слушалась Василия Васильевича. Мужики-ремонтники шутили: «Трактор едва голос Васильича заслышит, так сам по себе заводится и в поле бежит, теряя запчасти». На то, что Свирюгин старший распускает в семье руки, Семен Семенович закрывал глаза, считая, что общественное дело важнее личных обстоятельств.

В ремонтной бригаде все знали, что Василь Василич может починить даже самую безнадежную технику, вытащит с того света ржавое железо и заставит его отработать еще лет десять. И сына своего, Вовку, Свирюгин с малых лет приучал к технике. Поговаривали, пацан родился с разводным ключом в одной руке и с монтировкой в другой.

С тех пор, как председатель Лиходед стал привлекать Свирюгина младшего к ремонтным работам, бригада вздохнула с облегчением. Порой доходило до того, что взрослые мужики спихивали на пацана ремонт, а сами занимались своими делами. Подобное товарищ Лиходед пресекал, когда обнаруживал. Но сильно не ругался, втайне надеясь, что парнишка втянется в процесс и окончательно оставит мысли о том, чтобы покинуть родное село.

Последние три года Семен Семёнович сознательно обрабатывал Свирюгина младшего, рисуя ему золотые горы и будущие перспективы. С прошлого лета к разговорам подключился и отец Володи. Как бы ни хотел товарищ председатель иметь в составе ремонтной бригады обоих Свирюгиных, но постоянное пьянство Василия становилось скрывать все труднее. Как и покрывать его пьяные выходки, скандала и даже драки.

Лиходед переключился на Свирюгина младшего и с некоторых пор делал ставку на него. План женить Владимира на собственной дочери возник однажды в шутку за праздничным столом. Но чуть погодя Семен Семенович решил, что шутку стоит перевести в реальную плоскость. К тому же умница-дочка училась на агронома, и председатель планировал всеми правдами и не правдами добиться распределения кровиночки в родной колхоз.

Что у Володи подруга сердечная имеется с пятого класса, а у дочери кавалер появился и дело к свадьбе идет, такие мелочи амбициозного товарища председателя мало волновали. Дочка должна знать свое место и слушать, что старшие говорят. Жениха навязывает? Так у ней же, дурочке, заботится. С карьерой будущему мужу поможет, там, глядишь, Володька Свирюгин с его помощью в люди выбьется, со временем председателем станет. Так и династия появится на селе.

Потому и прессовал товарищ Лиходед младшего Свирюгина при помощи мягкой перчатки, но с железным напором. Оттого и не видел черных дыр в своей идеально выстроенной конструкции. Привык не только убеждать, уговаривать, но и ломать особо упрямых. Даже жена Семена Семёновича не смогла разубедить мужа в глупости затеи и отстоять право дочери на самостоятельную жизнь.

В ремонтных мастерских у председателя царил идеальный порядок. Любая техника моментально чинилась, к посевной и уборочной весь необходимый транспорт находился в стопроцентной боевой готовности. Вовка на каникулах и в летние горячие деньки всегда был на подхвате у отца, а то и полностью заменял того в работе. Председатель всегда отмечал заслуги парня, платил деньгами и хорошим отношениям, выписывал премии в обход отца. Когда Свирюгин старший случайно об этом узнал, озверел и едва не искалечил сына.

Вмешался добросердечный Семен Семенович. Что уж он сказал Василию в личной беседе, никто так и не узнал. Но с тех пор Свирюгин стал пить еще больше, руки распускать чаще, отыгрываясь на жене.

Вот и в этом году благодаря дуэту Свирюгиных с помощью усердных помощников уборочная техника если и ломалась от переработки, то быстро возвращалась в строй. Бригада ремонтников у товарища председателя давно сработанная, каждый знал свой фронт работ, никто отлынивал. Мастеровые знали: председатель никогда не обидит, ежели трудиться с полной отдачей и откликаться на просьбы Лиходеда.

— Со Свирюгиным надо что-то решать, — пробормотал товарищ Лиходед, стукнув себя кулаком по коленке.

— А что с ним решать-то, Семен Семёнович? — поинтересовался Виталик, давний водитель и верный помощник председателя.

Всю дорогу из района к селу Лиходед молчал, заговорил вот только теперь. Гонял в голове мысли, прикидывал, кого отправить на помощь в соседний колхоз, а кого оставить. По всему выходило, Вовку нужно снимать с учебы и ставит в ремонтные мастерские на полный день. А отца его, Василия Свирюгина, отправлять к председателю «Славы Октября». Тем самым товарищ Лиходед думал решить сразу две проблемы: семья Свирюгиных подучит передышку от пьяных выходок главы семейства, да и родной колхоз вздохнёт на какое-то время, избавившись от дебошира.

— Ну а что, дельно порешали, Семен Семенович, — согласился Виталик с мыслями Лиходеда, которые председатель по давно слоившейся привычке озвучил вслух. — Только, думаю, сложновато нынче будет.

— Это еще почему? — удивился председатель.

— Так школа же началась, — напомнил Виталик.

— Ну школу мы подвинем. Против партии директор не попрет, нынче все старшие классы на поля выйдут, чтобы Генка урожай собрать успел, будь он неладен, — выругался Лиходед.

— Так-то оно так, — согласился Виталик. — Так ведь не на целый день. А по закону.

— Это мы еще посмотрим, — буркнул товарищ председатель. — Остальные мне без надобности, норму сделают и по домам. Все равно недели две точно учиться не будут. Кому какое дело, где Вовка свободное время проводит. С Серафимой я договорюсь. Разве что…

Председатель припомнил первый и единственный пока разговор с новым классным руководителем Свирюгина, но тут же отмахнулся от навязчивых мыслей. Молодой специалист из столицы, учитель без году неделя не попрёт против власти и авторитета. А ежели додумается, так на него управа в лице школьного директора найдется. К тому же помощь колхозу — не прихоть Семен Семеновича, а дело государственной важности. О том и бумага имеется. А то еще и столичного парнишечку к колхозным работам привлечь. Пускай авторитет у ребятишек нарабатывает. «То-то смеху будет, когда начнет искать с какой стороны к тяпке подходить!» — ухмыльнулся про себя товарищ Лиходед.

— Сверни-ка ты, Виталик, к школе, — велел председатель, заприметив сельскую околицу.

— И правильно, — поддержал водитель. — Куйте железо, Семен Семенович, не отходя от сберегательных касс, — схохмил верный помощник.

— Шутки у тебя… — хмыкнул председатель.

— Виноват, — тут же отозвался Виталик. — А с новым учителем да, пободаться придется, — не утерпел, добавил. — Оно, понятно, Юрий Ильич на вашу сторону встанет. Приказ опять же, да и помощь соседям дело благородное. Да только Егор этот парнишка упёртый. Это Ольгу Николаевну можно было убедить, уговорить, правильно прояснить ситуацию с младшим Свирюгиным. А это ишь ты, идеалист. Учеба, говорит, на первом месте, выпускной класс, все дела.

— Это с чего такие выводы? — поинтересовался Семён Семёнович. — Один раз свозил, думашеь, все про человека вызнал?

— Да чего тут видеть, — хмыкнул Виталик. — Сразу понятно: упертый идеалист. С виду вроде такой столичный парнишечка и подбрюшье мягкое, а копни поглубже, там сталь. И в армии служил.

— Так в армии всяко научили приказы исполнять, — подначил водителя председатель. — Вот и прикажем. Да и самого в поля отправим.

— Ну, так то в армии, — согласился водитель. — А на гражданка у него своя позиция, — уверенно и с уважением в голосе закончил Виталик.

— Позиция, говоришь, — задумчиво пробормотал Семён Семёнович и снова замолчал.

Сельские улицы встретили еще зеленой травой перед дворами, свежеокрашенными заборами, разноцветными палисадниками, ленивой брехней собак, чириканьем птиц и веселым гомоном детворы. Мелюзга, пользуясь тем, что старшие на работе, развлекала себя как могла, оставив на последний момент все родительские наказы.

Кое-где во дворах возились селяне старшего поколения, из тех, кто уже вышел на пенсию и совсем уж глубокие старики. Никто из них не сидел без дела, не привычны сельские жители к праздности. Кто курочек кормил, кто траву пропалывал, кто огород поливал, подкрашивал ставни, собирал ягоды в саду.

Семён Семёнович по привычке все подмечал и любовался родным селом. Человеком товарищ Лиходед слыл очень дотошным, не сказать, что вредным. Был себе на уме. Не любил неряшества, грязь, поломок, запущенных дворов не терпел. Своей выгоды председатель никогда не упускал, но и колхозников не обижал, в помощи никому не отказывал. В острой нужде мог и деньгами помочь, и нужных людей отыскать, направить к врачу какому, или пристроить на работу в городе. Знакомцев у председателя за годы работы образовалась на три записных книжки.

За это Семена Семеновича уважали. И за то, что своих никогда не забывал, помогал, отстаивал, защищал. Ценить ценили, но старались держаться подальше, соблюдая непреложное правило: от начальства чем дальше, тем лучше. При всей твердости и достаточной легкости характера была у товарища Лиходеда одна неприятная черта. Ежели что не по его случалось, или кто в противоречия с ним вступал, впадал товарищ Лиходед в гневное состояние и выражений не выбирал. Потому односельчане старались со своим председателем особо не спорить, разве что для видимости.

Вот и на собрании ближайшие соседи зашикали на бабу Дуню, когда она рот раскрыла и громко возмутилась:

— Ты нам вот что скажи, председатель, до каких пор цирк с Геннадьичем будет продолжаться? А то у нас своих дел мало. Мало работаем? И ведь каждый год одно и то же. Бегает, орет чего-то, хвастается почем зря, а потом ходит помощи клянчит, падлюка такая.

На бабу Дуню зашикали, но старая заслуженная колхозница гнула свою линию.

— И что, я не права? Права! Как год, так и ходит Генка гоголем. Хвастается да обещает, на нас свысока поглядывает. А как петух жареный в жопу клюнет, так и бегит по соседям. Люди, добрые, помогите!

Колхозники сдержанно засмеялись уж больно похоже баба Дуня изобразила Геннадия Геннадьевича, председателя колхоза «Слава Октябрю».

— Вот! Права я, Сменыч, права! И люди вона поддержат! — бабя Дуня торжествующе уставилась на председателя Лиходеда.

— Права ты, Евдокия Захаровна, во всем права, со всех сторон.

Председатель развел руками и добродушно улыбнулся.

— Но и меня пойми: помощь оказать надобно? Надобно! Свои мозги-то в чужую голову не вложишь не придумали еще советские доктора такой способ.

Колхозники засмеялись громче, начали переглядываться и вспоминать все проколы председателя Тупикова.

— Товарищи! Тише, товариши! — воззвал к колхозникам Лиходеде.

— Так и что, что просит? — раздался голос с задних рядов. — У нас у самих вона урожай небывалый! Нам может сами помощь нужна! А то чегой-то все мы да мы, как что, так сразу в Путягу за помощью. Сколько можно, товарищи!

«Путяга» — так коротко и емко местные жители называли свой колхоз между собой. Всем остальным такое панибратство не позволялось. За такие слова модно и по сопатке чужаку получить.

— Ты, председатель, подумай, — заговорил еще кто-то, прячась за спинами односельчан. Баба Дуня дело говорит. Оно один раз-то может за себя подумаем! Прогноз нерадостный, говорят, задождит скоро! А ну как свое убрать не успеем?

Колхозники заволновались, загомонили, принялись обсуждать природные приметы и прикидывать, сколько дней осталось до обещанных Гидрометцентром дождей.

— Тихо, товарищи!

Слова невзрачного неприметного мужичка, который сидел рядом с председателем Лиходедом президиуме, прозвучали негромко, но собравшиеся враз замолчали.

Светлана, девушка-секретарь из управления колхоза, что вела протокол собрания, на мгновение оторвалась от своих записей, покосилась на мужичка в военном кителе без опознавательных знаков, в круглых очечках, и снова уткнулась в бумаги.

Товарищ чем-то неуловимо похожий на знаменитого Лаврентия Павловича внушал односельчанам тайный страх. Но если бы кто-то поинтересовался причиной этого глубинного страха, вряд ли хоть один человек сумел бы внятно объяснить, почему боится Виктора Лаврентьевича Третьякова.

Товарищ Третьяков поглядывал на расшумевшееся собрание, блестя стеклами. Один за другим колхозники стихали и настороженно поглядывали то на Третьякова, то на Лиходеда. Председатель молчал за компанию с товарищем парторгом колхоза «Путь коммунизма».

Виктора Лаврентьевича родился и вырос в селе Жеребцово. Отсюда же уходил на фронт, сюда же, в родное село, вернулся после того, как закончилась война. Бабки шептались, что Третьяков заговорённый, потому что вернулся Виктор Сергеевич без единого ранения. Все знающие колхозницы уверяли, что служил Виктор Лаврентьевич в самой что ни на есть разведке. Но так это или нет, знали только близкие и те, кому положено по долгу службы, но о своем знании предпочитали молчать.

Многочисленные ордена и награды на кителе, который товарищ Третьяков доставал из шкафа только один раз в год на День Победы, много говорили о парторге. Но сам он о том, как воевал, где бывал, что делал, что видел, рассказывать не любил. Отказал даже директору, который настойчиво приглашал товарища Третьяков в школу на беседы со школьниками. Отказал твердо и окончательно.

Парторг считался трезвенником. Ну а как еще назвать человека, который выпивал только раз в году, в День Победы? Причем пил только дома и только после того, как закончатся все официальные торжественные мероприятия. Буйным товарищ Третьяков не был, но неуважения в адрес погибших в годы Великой Отечественной войны, даже намека на неуважения, как и сомнительных речей и фраз в адрес страны Советов не терпел ни в каком виде.

В праздничный день Виктора Лаврентьевича не беспокоила даже семья. Да и парторг старался после всех мероприятий скрыться в своем дворе и не выходить из дома. Пил он в одиночестве, практически без закуски, молча и страшно.

Но боялись товарища Третьяков не по этой причине. Скорее за непримиримый нрав, за невозможность договориться даже в мелочах за строгое следование букве закона и линии партии. И за страшные истории о том, кого, как и за что посадил товарищ Третьяков в тяжёлые послевоенные годы. Сам Виктор Лаврентьевич равнодушно относился как к сплетням о себе, так и тому, что думают и говорят о днём односельчане.

— Товарищи! — спокойным тоном продолжил парторг. — Уверен, повестка дня не стоит подобных обсуждений. Помощь соседнему колхозу — дело нужно, дело важное. Архиважное, — негромко, но очень отчётливо проговорил Виктор Сергеевич. — Семен Семеновчи, предлагаю вынести вопрос на голосование, — товарищ парторг раздвинул губы в улыбке.

Стеклышки его круглых очков блеснули, заставив вздрогнуть даже самых смелых. Собрание затаило дыхание, а затем резко и одобрительно загудело, выражая сильнейшее желание срочно проголосовать и отправиться по своим домашним делам.

— Товарищи! Спокойно, товарищи! — подал голос председатель Лиходед.

Горячего желания помочь соседу у колхозников так и не появилось. Все прекрасно понимали: помощь колхозу обернётся тем, что свой урожай придётся убирать в три, а то и в четыре смены, чтобы успеть до непогоды. Выбор без выбора привычное дело.

— Ну что, товарищи, голосуем? — окинув взглядом собрание, уточнил товарищ председатель.

— Да голосуем, чего уж там, — высказалась за всех баба Дуня, колхозники зашумели веселее и одобрительнее.

— Тогда голосуем, — повторил товарищ Лиходеде. — Кто за то, чтобы выделить звено в помощь колхозу «Слава Октябрю», поднимите руки! — озвучил Семён Семёнович.

Через секунду лес рук взметнулся над головами.

— Что скажете, Виктор Лаврентьевич, кажется, единогласно? — вежливо поинтересовался у парторга председатель.

— Категорически с вами согласен, Семён Семёнович, — не менее вежливо ответил товарищ Третьяков.

Между этими двумя не было какого-то какой-то взаимной нелюбви или ссоры, но, тем не менее, парторг относился к Семён Семеновичу прохладно, даже равнодушно, хотя и хвалил Лиходеда как хорошего хозяйственника, поддерживал все общественные начинания. Что скрывалось за этим равнодушием, никто не догадывался. Но председатель на всякий случай держался с парторгом настороже и предельно вежливо.

Сам Семён Семёнович подозревал, что Виктор Лаврентьевич собирает на него личное досье. Каждый раз, когда ему приходилось плотно общаться с парторгом, Лиходед буквально потом обливался, стараясь понять, что скрывают глаза, спрятанные за блестящими стёклами очков.

— Светлана Анатольевна, вы подсчитали? — спустя минуту уточнил председатель у секретаря управления колхоза.

— Единогласно, Семен Семенович, — откликнулась девушка.

Собственно, подсчитывать голоса не было никакого смысла, никто не захотел выделяться из толпы.

— На этом считаю собрание законченным. Спасибо, товарищи, за сознательность, — поблагодарил председатель, поднимаясь со своего места.

— А нам-то помощь будет? — баба Дуня не отступала.

— Будет, Евдокия, будет. Школьников в помощь пригоню, довольно тебе?

— И-и-и-эх! — махнула рукой баба Дуня и заковыляла к выходу, неожиданно пропев удивительно молодым звонким голосом:

'Хорошо тебе, калина, —

У тебя широкий лист.

Хорошо тебе, подруга, —

Тебя любит тракторист'.

Частушку тут же подхватил другой женский голос, подхватил и продолжил:

'Тракторист такой хороший,

Сердце беспокоится.

Разрешите, тракторист,

С вами познакомится!'

А дальше и вовсе колхозницы грохнули хором:

'Сошью кофточку по моде,

На груди со стрелочкой.

Походи-ка за мной, милый,

Как лиса за белочкой'.

Председатель качал головой и добродушно улыбался, секретарь Светлана собирала бумаги и притопывала в такт ногой. И только Виктор Лаврентьевич, поднявшись из-за стола, молча покинул сцену через боковой выход.

Глава 17

— Товарищи! — начал педагогическое совещание Юрий Ильич. — Товарищи, — повторил директор, обведя взглядом учительский коллектив. — Все вы прекрасно знаете, что сейчас идёт уборочная страда. К нам обратился председатель колхоза Семён Семёнович Лиходед с просьбой о помощи.

Учителя недовольно загомонили, а я молча сидел, наблюдал, пряча улыбку. История точь-в-точь как из моего детства. Только смотрю я «кино» с другой стороны. Раньше как ученик, нынче как учитель.

Каждый сентябрь нас обязательно отправляли на помощь соседнему колхозу на уборку помидоров. Вместо учебы недели две подряд мы ездили собирать урожай. Хорошее было времечко. Хоть и ворчали: «Опять помидоры!», но мало кто пропускал подобный выезд, разве что по болезни.

Раздолбанный автобус, ведра, сухпаек в рюкзаке у классного руководителя, ощущение взрослости свободы и приключения. А еще помидорной битвы с домашними. С теми, кто рос в семьях и точно так же трудился на колхозных полях бок о бок с нами.

Эх, как мы им завидовали во время коротких перерывов, когда домашние детки в коротких перерывах доставали из сумок, пакетов и рюкзаков промасленные бумажные свертки с бутербродами, пирожками, конфетами. С той самой едой, которой у нас не было. Кормили нас в детском доме хорошо, не обижали. Но факт остается фактом: домашним детям мы люто завидовали, и мечтали оказаться на их месте.

Но плюсов от таких походов все равно было больше. во-первых, не нужно сидеть на уроках в душном классе. Во-вторых, мы наедались от пуза этих самых помидоров, устраивали баталии, пели песни в автобусе, шутили над девчонками, подсовывая полевых мышей в карманы курточек.

А еще привозили с собой в детский дом по ведру помидоров. Бригадир нам всегда разрешал собрать для себя с поля по одному ведерку. Так что на кухне в эти две недели творилась вакханалия. Повара резали салаты, добавляли в борщи и прочие блюда, уносили с собой. В последнем, правда, не уверен, но, думаю, было и такое. Потому что помидоров в нашей местности каждый год урождалось видимо-невидимо.

Да, помидорный сентябрь я всегда любил. После выпуска из детского дома удалось побывать и на уборке винограда. Это когда уже стал студентом. Ну, студенческие сборы — это отдельная песня. Я невольно улыбнулся, забывшись, но тут же сделал серьезное лицо, с трудом вернувшись мыслями в школу. Но память упрямо отправляла в те благодатные годы, когда трава была зеленее, деревья выше, а жизнь казалась чередой побед и свершений во благо любимой Родины.

— Сколько это может продолжаться? — недовольно высказалась Тамара Игнатьевна, впрочем, без особого энтузиазма. Учительница русского языка и литературы прекрасно осознавала: педагогическое собрание собрано для того, чтобы поставить коллектив перед фактом, объяснить. Что называется, откуда куда, зачем. Точнее, какие классы отправятся на помощь родному колхозу, а кто останется учиться.

— Юрий Ильич, я категорически против, чтобы десятый класс прогуливал уроки! — продолжила свой спич Тамара Игнатьевна. — Выпускной класс, позволю себе подчеркнуть!

Звягинцева обвела весь коллектив строгим взглядом, уделив особое внимание директору.

Свиридов терпеливо слушал традиционные, судя по всему, претензии, со сдержанной, я бы даже сказал, с понимающей улыбкой на губах и молчал.

— Выпускные экзамены не за горами! — заявила учительница русского языка и литературы. — Десятиклассники после лета никак не соберутся. А теперь еще и две недели без уроков! Это немыслимо!

— Что вы предлагаете, Тамара Игнатьевна? — терпеливо уточнил Юрий Ильич.

— Как всегда, Юрий Ильич! Задействуйте пятый, шестой седьмой, восьмой и девятый классы, — перечислила Звягинцева. — Вполне достаточно для помощи колхозу.

— Тамара Игнатьевна, вы же сами все прекрасно понимаете, — примиряюще улыбнулся Свиридов. — Товарищ Лиходеде просит на помощь именно старших.

— Опять брюква? — простонал кто-то из учителей. Я малость напрягся: отчего этот овощ вызывает такие эмоции.

— Именно, брюква, Нина Валентиновна, и нечего так страдать! — строгим голосом подтвердила Зоя Аркадьевна. — Вы позволите, Юрий Ильич?

Судя по лицам коллег после этих слов все дружно застонали. Мысленно. Вслух же никто ничего не сказал, только нацепили на лица серьезные вдумчивые маски.

— Товарищи! Каждый год одно и то же! — с легким возмущением в голосе начала завуч. — Помощь колхозу — это достойно и почетно! Тем более, родному колхозу! — подчеркнула товарищ Шпынько. — Тамара Игнатьевна, как вы себе это представляете: вся школа выйдет на уборку брюквы, и только десятый класс будет прохлаждаться на уроках.

Брови Тамары Игнатьевны изумленно взлетели на лоб. Я склонился над партой, чтобы не рассмеяться. Впрочем не я один. Зоя Аркадьевна сообразила, что выдала что-то не то и моментально исправилась.

— Конечно, уроки — это архиважно, не только для выпускного класса. Но помощь колхозу — задача государственного масштаба! Коллеги, не будем превращать педагогического собрание в никому не нужную дискуссию! Партия доверила нам детей! Мы в ответе за ум, честь и совесть молодого поколения! Такие разговоры недопустимы! — отчеканила товарищ Шпынько, заканчивая свою пламенную речь.

— Зоя Аркадьевна, благодарю вас, — сдержанно прервал разгорячившегося завуча Свиридов. — Тамара Игнатьевна, что-то еще? — вежливо уточнил у русоведа.

— Нет, Юрий Ильич я как обычно в меньшинстве, — холодно ответила Звягинцева.

— Товарищи! Егор Александрович, обращаюсь лично к вам!

— Слушаю, Юрий Ильич, — откликнулся я.

— Ваши дети вместе с вами отправляются на участок по сбору брюквы. Ответственный участок, — подчеркнул директор. — Товарищ Лиходед всегда просит на брюкву старшие классы. В этот раз девятый и десятый на все время прикрепляются к этому участку.

— А что сложного в сборе брюквы? — не понял я.

— Городской, — фыркнул кто-то из коллег, остальные коллеги сдержанно усмехнулись, но объяснять не кинулись, предоставив это право директору.

— Брюква — овощ нежный, — улыбнулся Юрий Ильич. — С ней надобно очень аккуратно. Нельзя бросать, стукать, если отобьется один бочок, пойдет гниение. Значит, велика вероятность, что сгниет весь бурт.

— Бурт? — уточнил я.

— Бурт — это своего рода куча, — пояснил директор. — Выкапывается неглубокий котлован, примерно с полметра, и в нее укладывается брюква, слоями с соломой. Аккуратно укладывается, — уточнил Свиридов. — Получается эдакая слоеная горка, никогда не видели?

— Нет, не довелось. Мы все больше на помидорах колхозам помогали. Студентом на виноградниках работал. А вот на брюкве ни разу, — поделился собственными воспоминаниями с коллективом.

— На виногра-а-аде…- протянул кто-то из женщин. — Помнится, в отпуске пробовала дивный виноград! Белый, крупный, длинный… Название не помню, но вку-у-усный!

— Елена Сергеевна, не время и не место предаваться воспоминаниям, — строгим тоном остановила завуч учительницу.

— Так вот Егор Александрович, ваша задача вместе с ребятами собрать и бережно уложить брюкву в бурты. Задача ясна?

— Так точно, — машинально отчеканил я. — Брюква так брюква. До которого часа у детей рабочий день? — уточнил тут же.

— До обеда. Сбор завтра в семь тридцать, отправление на колхозном автобусе в семь сорок пять. Предупредите детей, и чтобы никаких опозданий, — Юрий Ильич коротко описал завтрашний режим.

— Сделаю, — подтвердил я кивком.

— Замечательно. Остальные… Пятый класс поставили на картофель, впрочем, шестые-восьмые тоже, — уточнил директор. — Девятый помощь десятому на брюкве.

За моей спиной кто-то из коллег отчетливо простонал.

— Анна Николаевна, не делайте такое лицо, — отчеканила Зоя Аркадьевна. — Дети достаточно взрослые, вашему девятому классу вполне по силам помочь старшим товарищам на брюкве. Немного усердия, побольше дисциплины и строгости, и ваш отряд вполне может претендовать на призовые места в соцсоревновании. Нина Валентиновна, плакат годового соревнования готов? — обратилась завуч к пионервожатой.- Да, Зоя Аркадьевна, после уроков повешу на стенд.

— Надеюсь, в этом году него не забыли? — уточнила Шпынько. — Перечерчивать не придется?

Ниночка смутилась, но бодро отрапортовала.

— Нет, ничего не забыли. Две недели на колхозе тоже снесла отдельной графой.

— Нина Валентиновна! — возмутилась Тамара Игнатьевна. — Кто вас учил русскому языку?

— Так вы же, Тамара Игнатьевна, — удивилась Ниночка, не сообразив, к чему учительница русского задала вопрос. Вроде для возрастных проблем с памятью рановато, да и не так давно Нина Кудрявцева закончила школу. Чтобы Звягинцева позабыла, у кого училась комсорг.

— Вот именно! Мне, как вашему бывшему педагогу, сейчас мучительно стыдно за тою как небрежно вы обращаетесь с русским языком, коллега! — отчитала Звягинцева в адрес растерявшейся Нины. — Где это видано: «на колхозе»! Вы бы еще «в концерт» нас всех отправьте.

— Извините, — пискнула пионервожатая, а я с удивлением посмотрел на русичку новым взглядом. Не думал, что царица Тамара бывает настолько нетактична. Мне казалось, я ее достаточно хорошо изучил за то время, что мы вместе трудились над сценарием и подготовкой к мероприятию. Однако, буду иметь ввиду.

— Товарищи! — привлек к себе внимание директор. — Если задачи ясны, вопросов больше нет, считаю собрание законченным.

— У матросов нет вопросов, — пошутил со своей парты Гришаня. За что тут же получил недовольный взгляд от завхоза.

Товарищ Борода, к моему удивлению, тоже присутствовала на педагогическом совещании, на повестке дня которого решался вопрос помощи родному колхозу. Оказалось, Степан Григорьевич первый человек на эти две недели. Вместе со всем коллективом отправляется на трудовой подвиг и назначается командиром нашего трудового школьного батальона. На завхозе организация поездки, включая запасное снаряжение в виде дополнительных ведер.

— Знаю, плавали, забыл, можно домой сбегаю, вот тебе и вышли из графика', — комментировал Борода вопрос кого-то из классных руководителей насчет пустых ведер.

Еще Степан Григорьевич, как начальник похода в поля, отвечал за воду в достаточном количестве, за провиант для легкого перекуса на всякий случай.

— Понятно, что ребятишки возьмут пирожков там, печенья из дома, мамки голодными не отпустят, но путь будет, мало ли что, — отчитался завхоз, докладывая о своей готовности к сельскохозяйственным работам. — Аптечку первой помощи обновил. Нашатыря так-то мало, напомните ребятишкам за головные уборы, — посоветовал Борода всем нам.

Как я понял, для работы на колхозные поля завтра с утречка пораньше отправляется почти вся школа. Кроме директора, завуча товарища Шпынько и учителей начальной школы. На уроки выходит только малышня с первого по четвертый класс.

— До завтра, товарищи, — попрощался Свиридов, выждав паузу.

Вопросов ни у кого не возникло и учителя, гремя стульями, переговариваясь, стали покидать кабинет.

Оперативное оповещение учеников состоялось еще ранним утром на короткой линейке. К тому же Зоя Аркадьевна не только вывесила объявление на доске возле расписания, но не поленилась и обошла каждый класс. Лично сообщив всем о том, что с завтрашнего утра вплоть до особого распоряжения школьники становятся сельскохозяйственными тружениками. Ну и заодно прочитала короткую агитационную лекцию о важности труда.

Как я и ожидал, новость взбудоражила юные умы, которые желали заниматься всем. Чем угодно, лишь бы не протирать штаны на уроках. Огорчились только девятый и десятый классы, и то исключительно из-за брюквы.

— Нет, ну вот вы скажите, Егор Александрович, почему как брюква, так сразу мы? А? В том году мы, в этом опять мы! Студентами станем, уж будьте уверены, тоже на брюкву попадем! — возмущался Федька Швец.

— Судьба у тебя такая, брюквенная, — подкалывал друга Горка.

— А хорошо бы на виноград, да, Егор Александрович? А вы бывали на уборке винограда? — допытывался Швец.

— Довелось в студенческие годы, — подтвердил я.

— Красиво, наверное, — мечтательно закатив глаза, протянул Федор.

— Что красиво? Уборка? — не понял я.

— Да не-е-е-т… Поля виноградные… это ж какая красотища, а! Бескрайнее поле винограда! — парен даже зажмурился от восторга.

— Не поля, а виноградники, — поправила одноклассника Люда Волошина. — Егор Александрович, а если у меня освобождение? Я могу просто дома остаться? — тут же уточнила у меня ученица.

— Какое освобождение? — не сообразил я сразу.

— Ну… от работы в поле, — смутилась десятиклассница.

— Ой, Людка не выдумывай,! Какое еще освобождение! — толкнула подругу в бок Зина Григорьева. — Да на тебе пахать надо! А ты — освобождение!

— А разве от трудов освобождают? Ты что больная? — уточниластароста Даша Светлова, и добавила. — Отделяться от коллектива нехорошо.

— Сама ты больная! — вспыхнула Зина. — У меня справка от врача! Мне нельзя долго на солнце. Аллергия!

— Чего-о? Какая такая… как там… летаргия? — схохмил Швец.

— Дурак! Ал-лер-гия! — по слогам проговорила Зина. — Болезнь такая. Пятнами на солнце покрываюсь, могу и в больницу попасть, — еще больше смутилась девушка. — Вы не подумайте, Егор Александрович, я не придумываю. Это недавно началось. Доктор говорит… — Зина резко замолчала, покраснела еще больше.

— Зина, — мягко заговорил я. — Если имеется справка от врача, в которой сказано о запрете работать на солнце, значит, найдем тебе более легкую работу. Справку завтра обязательно принеси. Приходи в рабочей форме, а чтобы не обгореть и меньше контактировать с солнцем, надень кофточку с длинным рукавом, брюки и головной убор. Будешь фиксировать количество собранного урожая. Я ведь правильно понял, соревнования между классами уже начались?

— Ага, соцсоревнования, — подтвердил Петя Савельев. — Победитель получает все! — с пафосом выдал парень и хохотнул баском.

— Интересно, а какой в этом году приз для победителя будет? — мечтательно произнесла Тоня Любочкина. — В том году восьмой класс всех обогнал, вырвались вперед с разницей в десять баллов, представляете, Егор Александрович? В последний момент! И поехали всем классом в Москву, на целую неделю! Председатель колхоза путевки выбил, все оплатил! — деловито вещала девушка. — А я вот в Ленинград хочу!

— Подумаешь, Ленинград, — фыркнул Федор. — В Крым надо! Ты в Крыму была? Я читал, так канатную дорогу «Ялта-Горка» скоро откроют. Вот где красота! Весь Крым как на ладони! А в Ленинград я и так посмотрю. Поступлю в институт и посмотрю!

— И ничего не подумаешь! — Антонина не оценила запал Федора. — Ребята, ну, правда же, давайте в этом году хорошо постараемся и станем первыми! В том году не получилось, давайте в последний год покажем себя с самой лучшей стороны! Чтобы нас в школе запомнили как самый лучший класс. Класс победителей! — загорелась Тонечка.

— А что, это дело! — возбудился Сережка Беспалов. — Ребята, ну а чего! Сразу после экзаменов и рванем!

— Ага, а поступать за тебя дядя будет? — съязвил Саша Бородин, молчаливый парнишка, эдакий наблюдатель со стороны, так я для себя его определил. Но с характером, аккуратный и старательный. Видно, что жизнь свою десятиклассник распланировал на годы вперед.

— Ну, на каникулах весенних, — неуверенно буркнул внук Митрича.

— Ваша идея мне очень нравится, — улыбнулся я ребятам, гася спор в зародыше. — Предлагаю не просто поговорить, но сделать. Думаю, к началу мая будет ясно, какой класс выходит в лидеры. Уверен, вопрос с поездкой решится в нашу пользу. С одним только «но»

— С каким? — заинтересовались ученики.

— Но только в том случае, если наш класс вырвется вперед, — подсказал я. — Согласны?

— Согласны!

— Даешь сбор брюквы в короткие сроки! — завопил Федька Швец.

— Даешь победу!

— Вперед, к вершинам знаний!

Вразнобой поддержали Федора одноклассники. Я же в очередной раз подумал: какие же они все-таки еще дети, несмотря на желание казаться взрослыми, важными, порой трагичными и невозмутимыми.

— Егор Александрович, а вы с нами в Ленинград поедете? — поинтересовалась Тонечка Любочкина, когда все стихли.

— Конечно, Тоня, куда же вы без меня, без классного руководителя. Заодно покажу вам свои любимые места.

— Ух ты, а расскажите!

— Вы были в Ленинграде?

— Город на Неве — какой он?

— Вы и «Аврору» видели?

Посыпались со всех сторон вопросы, но тут прозвенел спасительный звонок, и я начал урок географии в своем родном классе. К огорчению ребят, в календарном плане на сентябрь изучения города-героя Ленинграда не стояло ни в одну из дат. Но про себя я отметил желание учеников узнавать что-то новое, интересное неизведанные. Подростки делали узнавать мир здесь и сейчас, искали большего, чем дает школьная программа. У меня даже мелькнула мысль о факультативе для всех желающих. Но сначала — битва за урожай.

Глава 18

— Дети, не балуйтесь! — кричала Ниночка, рассаживая детвору по автобусам.

Я помогал по мере своих сил и возможностей без лишних криков, умело руководил посадкой. «Что дети, что призывники разница невелика. Разве что школьники трезвые, потому более послушные», — шутил про себя. К тому же мне помогали мои десятиклассницы, сдерживая и направляя бьющую через край детскую энергию в салоны колхозного автобуса и двух бортовых машин

Понятное дело, все мальчишки с пятого по восьмой класс, да, собственно и девчонки, желали непременно отправиться на работу в грузовом автомобиле вместе со старшими классами. Из-за этого крики, вопли, общий бедлам с каждой минутой усиливался.

Пацаны сурово требовали пустить их в кузов, потому что «автобус для девчонок», — презрительно оттопырив нижнюю губу, сунув руки в карманы, уверяла ребятня. Классные руководители с видом опытных дирижеров загоняли особо упрямых в автобус. Опытный шофер которого закрыл заднюю дверь. К переднему входу я приставил Егора Волкова. Своим внушительным видом и строгим взглядом Горка внушал мальчишкам уважение. Оттого желание сопротивляться указаниям учителей, которое с самого утра бурлило в мальчишеской крови, не до конца, но все-таки стихало. Против аргумента в виде тяжёлого кулака, сунутого тайком под нос особо упрямому пацану, не попрешь.

Понятное дело, Горка не собирался воспитывать мальчишек при помощи силы, но что делать, когда шпана других аргументов не признает. Волков заметил, что я за ним наблюдаю, тут же разжал кулак, молча ухватил какого-то пацаненка за шиворот, и одним махом запихнул его в автобус. Я усмехнулся, покачал головой. Егор быстро сообразил, что я не имею ничего против кулачного аргумента, если он не будет использовать силовые приемы, и продолжил свой маленький террор

— Внимание! Дети! Не толпимся! — раздался командный голос Зои Аркадьевны.

Я поморщился: надежда, что завуч обойдет наши сборы своим внимание, умерла, не успев родиться.

— Старшие классы, девятый и десятый, размещаются в грузовом автомобиле, — тем временем начала вещать товарищ Шпынько, пытаясь привести утренний хаос в достойное музыкальное произведение. Но не тут-то было.

Несмотря на знакомый суровый голос завуча, детвора через минуту снова гомонила, бегала вокруг автобуса и машины, шумела, возмущалась, ссорилась, кричала и хохотала, предвкушая приключение.

Более старшие школьники, с восьмого по девятый класс, снисходительно поглядывали на малышню, всем своим видом демонстрируя взрослость и легкое презрение. «Мы таким не были», — читалось на лицах парней.

Впрочем, надолго и не хватало. То один, то другой срывались с места, отвешивали несильные подзатыльники шпане, при этом не покидали своих позиций возле грущовика. Очередь такое дело: отошел в сторонку, место потерял, и не докажешь, что стоял с самого начала, ожидая, когда разрешат грузиться в кузов. «Тебя тут не стояло», — железные аргумент пацана, который по чистой случайности оказался в хвосте этой самой очереди на посадку в бортовую машину.

— Пятые, шестые, седьмые, восьмые! По автобусам! — громко и четко приказала Зоя Аркадьевна в громкоговоритель. И где только раздобыла, не иначе как у физрука.

Григорий Борода тоже крутился возле транспорта, сортируя, направляя, рассаживая школьников. У него и у Нины Валентиновны в руках находились списки, с которыми оба время от времени сверялись. Но если Гриша быстро понял всю бессмысленность проверки фамилий на входе, Ниночка не оставляла надежду превратить бурлящий хаос в мирно текущий ручеек, заполняющий автобусный салон.

— Школа! Внимание! — продолжала надрываться Зоя Аркадьевна. — До отправления десять минут! всем занять свои места! — приказала завуч. — Нина Валентиновна, подойти ко мне, — тут же в рупор велела пионервожатой.

Ниночка торопливо подсадила пятиклашку с хвостиками в автобус и отправилась к Шпынько. После короткого разговора громкоговоритель перекочевал в руки комсорга. Теперь уже Кудрявцева надрывалась, рассаживая школьников по местам, согласно подробному плану, который составила завуч по воспитательной работе.

На всю эту веселую вакханалию с завистью поглядывали первоклашки и прочие ученики начальной школы, потихоньку заполняющие школьный двор. Старшаки бросали на мелюзгу важные взгляды, неторопливо обменивались загадочными репликами и отгоняли малышню от грузовиков.

Дежурные по классам, нацепив красные повязки на рукава, отчаянно пытались загнать одноклассников в школу. Невооружённым глазом было видно, что юные дневальные жаждали присоединиться к своим друзьям, прорвать оборону из мальчишек среднего школьного звена, и оккупировать грузовой автотранспорт, чтобы разобрать машины на винтики, а заодно довести своими вопросами обоих водителей до белого каления

— Егор Александрович, у нас там вода, ведра, лопаты, куда нести?

Передо мной возник Петр Савельев.

— Откуда? От завхоза? — уточнил я.

— Ну да, — подтвердил Савельев.

— Степан Григорьевич что сказал? Куда нести?

— В грузовик, — тут же отчитался Петр.

— Значит, куда инвентарь? — задал наводящий вопрос.

— В грузовик, — кивнул Савельев, совершенно не смутившись, развернулся, махнул рукой одноклассникам, которые топтались возле мастерских, и заорал:

— Грузить в грузовик!

— Петр, а ты зачем уточнял-то? — поинтересовался я. — Степан же Григорьевич дал четкие указания?

— Ну, так это… — Савельев запнулся, задумался на секунду, а потом уверенно выдал.

— Вы же классный руководитель, вам и решать. Степан Григорьевич он, конечно, завхоз и человек уважаемый. Но командир у нас вы, — уверенно закончил Петр. — Во всем долен быть порядок. Так я пошел? — полувопросительно уточнил у меня.

— Иди, — кивнул я, едва не чертыхнувшись от изумления.

Командир, гляди ты. Похоже, Петя Савельев спит и видит себя бравым офицером. Надо присмотреть, поговорить по душам, проверить свою догадку.

Пока я размышлял, парень быстрым шагов двинулся обратно на школьный двор, к мастерским, где Савельева дожидалась мужская часть моего десятого класса. По дороге Петр организовал помощников. Нескольких семиклассников и девятиклассников. К моему удивлению, пацаны не возмущались, внимательно выслушали Савельева, кивнули и охотно отправились на помощь старшим товарищам. Идея Петра, судя по всему, заключалась в том, чтобы за одну ходку доставить весь инвентарь, выданный завхозом, в грузовую машину. «Талантливый организатор», — отметил про себя, продолжая знакомиться со своими учениками в быту, так сказать.

Через пару минут шустрая компания, нагруженная ведрами, двадцатилитровой стеклянной бутылью с водой и помпой, внушительным рюкзаком с провиантом, ведрами, лопатами, шествовала к бортовой машине.

— Фух, умаялся, — выдал Гриша, заходя ко мне со спины.

— Черт, Гриш, ты так больше не подкрадывайся, — ругнулся я.

— А то что? — удивился физрук.

— А то узнаешь, — отбрил я. — Ну что, все по машинам?

— Да какое там! -махнул рукой Григорий. — Твои подопечные где? На местах? — завертел головой физрук.

— На месте, вон, сторожа приставил.

Согласно выданным инструкция и плану Зои Аркадьевны, я руководил посадкой пятого и шестого классов в автобус. Параллельно заведовал своим десятым. Классные руководительницы пятиклашек и шестиклашек вместе со своей детворой уже находились в салоне автобуса. Мелюзга, прижав носы к стеклам, разглядывала бурление за мутными окнами, нетерпеливо ерзала и подпрыгивала на сиденьях. Из открытых форточек то и дело слышались строгие реплики преподавательниц, которые одергивали своих возбужденных подопечных.

— Васильчиков, сядь на место! Родионов! Не дёргай Катерину за косички! Валентин! Верни на место панамку Солнцевой! Шапошников! Ты меня слышишь? Сядь на место! Оставь в покое ведро Коноваловой! Шапошников! Подойди сюда! Сядь рядом! Рядом со мной, говорю! Нет, нельзя к Петракову! Тише, ребята! Тише! Так, играем в игру! Правила простые: кто первым заговорит, учит наизусть стихотворение Александра Сергеевича Пушкина «У лукоморья дуб зеленый». Считаю до трех и начинаем, раз, два, три! Весь автобус, замри!

На какое-то время в салоне наступила громогласная тишина. «Интересно, надолго их хватит?» — усмехнулся про себя.

Егор Волков по-прежнему стоял на страже возле и помогал загружать опоздавших шестиклассников. Детвора испуганно поглядывала на однокашников, не понимая, почему все сидят с такими серьезными минами на физиономиях, а главное, изо всех сил молчат.

— Ребята! Мы играем в молчанку! Присоединяйтесь, кто заговорит, разучивает наизусть стихотворение! — тут же прояснила ситуацию одна из учительниц.

— И две задачки со звездочкой! — поддержала коллега.

Раздался дружный стон, но никто не произнес не единого словечка. Мелюзга отчаянно держалась из последних сил. Волков откровенно ухмылялся, качал головой, но не комментировал, чтобы не сбить с настроя юных игроков.

Я же продолжал отлавливать особенно активных и шустрых, которые то и дело норовили сорваться в побег вокруг транспорта, и передавал с рук на руки учительнице седьмого класса и своим десятиклассницам, которые отводили сорванцов и сдавали на руки Паше Барыкину и Федору Швецу. Парни рассаживали семиклассников по машинам. Восьмой класс вместе с девятым солидно ожидали своей очереди.

— О, это по твою душу, — вдруг выдал Гришаня. — Ты извини, Егор Александрович, но я пойду. Ну, куда, вот куда ты лезешь⁈ А ну вылазь с-под колеса! — тут же сердито забасил физрук.

Григорий Степанович деловито устремился к грузовику, под колеса которого пытались залезть сразу три семиклассника.

Я даже оглядываться не стал в ответ на его реплику, прекрасно понимая, кого так испугался физрук. Вернее, с кем так не желал встречаться, чтобы не попасть под горячую руку сборов.

— Егор Александрович! Где ваш десятый класс? Почему вы не сними! Почему я вижу только девочек? Где ваши мальчики? — с места в карьер начала Зоя Аркадьевна. — это что, саботаж?

Договорить завучу я не позволил.

— И вам доброе утро, Зоя Аркадьевна, — вежливо поздоровался с возмущённой Шпынько, поворачиваясь лицом к лицу к своему личному сорту плохого настроения.

— Здравствуйте, — получил ответное приветствие и только тогда ответил.

— Часть ребят загружает полевой инвентарь, помогает товарищу завхозу. Девочки помогают классным руководителям отлавливать учеников и размещать их по машинам и в автобус. Волков тесно сотрудничает с водителем автобуса.

— Что? — не поняла завуч.

— Егор Волков на страже порядка, — пояснил я и кивнул в сторону желтого Попрыгунчика: автобуса, на котором малышне предстояло добираться до колхозных полей.

Не завидовал я тем, кто с комфортом разместился на задних сиденьях. Полноприводной ПАЗик, грозу сельского бездорожья, не зря в народе прозывали попрыгунчиком. Для этой чудо-машины талантливые инструкторы нижегородского Павловского завода «стрельнули» ходовую часть от двух ГАЗов (пятьдесят третьего и пятьдесят второго). В результате получили повышенную проходимость по грунтовкам в любое время года, жесткую посадку и грубоватое прозвище «скотовозка» среди взрослого трудового населения за полное отсутствие хоть какого-то комфорта внутри.

На любой мало-мальской кочке пассажиры задней площадки подпрыгивали вверх аж до самого потолка. Жесткий ход, ширмовые двери, из которых зимой неимоверно дуло, верхние окна, что летом превращали салон в парник… То еще чудо автомобильной индустрии с минимальной заботой о советских гражданах. Тем не менее, автобус запросто преодолевал практически любое бездорожье.

— Мои все в наличии, Зоя Аркадьевна, кроме Свирюгина. Не подскажете, где Володя? — догадываясь, какой услышу ответ, поинтересовался я.

Понятное дело, мой вопрос завуча нисколько не смутил.

— Володю с утра забрал товарищ Лиходед, в ремонтные мастерские, — немного посверлив меня глазами, соизволила ответить Зоя Аркадьевна.

— Почему меня об этом не предупредили? — строго уточнил я.

— Что? — опешила завуч.

— Почему меня не поставили в известность как классного руководителя? — повторил я свой вопрос. — Ответственность за жизнь и здоровье своего ученика во время учебных занятий, включая полевые выезды, лежит на мне. Случись что, отвечать придется тоже мне. Вы же первая, товарищ Шпынько, с меня и спросите. Меня интересует, на каком основании товарищ председатель изъял ребенка из школы, не поставив в известность классного руководителя, — жёстко заговорил я на языке, более понятном для такого закоренелого функционера товарища Шпынько.

— Вы что себе позволяете? — зашипела завуч, но тут же одернула сама себя и заговорила ледяным тоном. — Вопрос согласовывался на другом уровне, — поджав губы, прокомментировала Зоя Аркадьевна. — Решался через товарища Свиридова. Товарищ директор разрешил «изъять» ребенка из школы, — не удержалась от ехидной реплики завуч.

«А то я не понимаю, — усмехнулся про себя. — Да только меня тоже обязаны предупреждать. Ставить перед фактом не позволю».

— Зоя Аркадьевна, я прекрасно понимаю, как решаются подобные вопросы. Но впредь попрошу без меня распределением учеников не заниматься, с уроков без согласования со мной не снимать. К директору с этим вопросом я тоже зайду, не беспокойтесь.

Завуч от возмущения не знала, что сказать. Похоже, впервые за долгие годы службы в образовании, товарищу Шпынько Зое Аркадьевне кто-то посмел перечить, без страха и прочих политесов, и настаивать на своем.

— Егор Александрович, что вы себе позволяете! — возмущенно повторила завуч. — Распределять детей не ваша компетенция!

— Моя, Зоя Аркадьевна, моя. До тех пор, пока я несу ответственность за свой десятый класс, это есть и будет в моей компетенции. Я на этом настаиваю. Согласно должностной инструкции, которую вы и без меня прекрасно знаете, — отчеканил я. — Егор, все на местах? — без перехода переключился на Волкова.

— Да, Егор Александрович, — отрапортовал Горка.

Волков вот уже целую минуту мялся в шаге от закрытых дверей автобуса, пытаясь обратить на себя внимание.

— Найди, пожалуйста, Нину Валентиновну, скажи, погрузка пятого и шестого классов закончена. У нее списки детей. Пригласи Нину Валентиновну в салон, ей нужно учеников по головам всех пересчитать, — попросил я.

— Сделаю, Егор Александрович, — кивнул Волков и умчался на поиски пионервожатой.

Впрочем, долго искать Кудрявцеву Волкову не пришлось. Ниночка вместе с Григорием Степановичем командовала посадкой школьников в грузовики. Возле машин нетерпеливо переминались несколько мальчишек седьмого класса, а также ребята восьмого, девятого классов.

Семиклашек Даша Светлова и Нина Новикова сопроводили к автобусу, передали классным руководительницам. И продолжили под чутким руководством физрука и пионервожатой размещать остальных по кузовам. Мальчишки и девчонки забирались в грузовик, размещались на скамейках. Младших девочек постарались разместить в автобусе. Но салон не резиновый, влезли не все. потому в автобус отправляли самых пугливых.

— Егор Александрович, я с вами разговариваю! — сердито заговорила завуч, привлекая мое внимание.

— Да, Зоя Аркадьевна, внимательно вас слушаю.

— Директор школы не обязан отчитываться перед вами, — холодным тоном отчеканила Шпынько.

Я молчал и вежливо улыбался, терпеливо ожидая конца беседы. Завуч нервно дернула щекой, не дождавшись ответной реплики, и продолжила:

— Егор Александрович, ведите себя достойно! Соблюдайте субординацию! Вы не на базаре! — выдала товарищ Шпынько. — Заканчивайте посадку. Время отправляться! — распорядилась напоследок.

— Как скажете, Зоя Аркадьевна. Что-то еще? — вежливо поинтересовался я.

— Ступайте, — процедила завуч, развернулась и двинулась в сторону автобуса, из которого уже раздавался звонкий голосок Нины Валентиновны.

Пионервожатая сначала пересчитала школьников по головам, затем принялась громко озвучивать фамилии учеников, отмечать ребят в списках. Тоже самое проделывал и Григорий Степанович Борода, забравшись в кузов одного из грузовиков. К нему-то я и оправился.

Глава 19

Напряжённые отношения с завучем начали несколько напрягать. Не люблю, когда чего-то не понимаю. Ладно бы Егор был из местных, и у Зои Аркадьевны со Зверевым на заре времен случился конфликт. Так ведь нет, Зверев вроде в Новосибирской области раньше не бывал, в село Жеребцово не заезжал, с товарищем Шпынько не пересекался. Насколько помню, в столице нашей Родины по месту жительства и учебы моего тела Зоя Аркадьевна тоже не бывала. Тогда какого черта завуч постоянно ко мне цепляется? Не пришелся ко двору? Интересно, по какой причине?

Я напряг память, отмотал мысленно события назад, до нашей первой встречи и задумался: так и есть, завуч с самого начала как-то неправильно отреагировала на мое проявление. По идее, как ответственная за воспитательный сектор, за моральный облик школьного коллектива, от учеников до учителей, Зоя Аркадьевна должна была взять меня, как молодого специалиста, под свое крыло. Учить, воспитывать, приглядывать, мотивировать и отчитывать при необходимости. Насчет последнего все в порядке. Насчет остального непонятно.

Поначалу мне казалось, что у Шпынько имеется собственная кандидатура на мое место. Так ведь нет. Лето закончилось, учебный год н начался, а из новичков среди педагогов только я. Даже разговоров с намеками не слышно. Я проверял, осторожно выводил на нужные темы, но нет, никто из учителей не слышал, что в жеребцовскую школу ждали кого-то кроме меня.

— Что? — переспросил у Гришани.

— Егор Александрович, с вами все в порядке? — озадаченно поинтересовался физрук, с тревогой вглядываясь в мое лицо.

— Нормально все. Почему спрашиваешь? — удивился я.

— Так ты стоишь, молчишь, таращишься куда-то, а куда, зачем — непонятно, -пояснил Гриша.

— Извини,… те, Григорий Степанович, задумался. Ну что, все на местах? Зоя Аркадьевна велела выдвигаться. Время, — съехал я с вопроса.

— Все. Нина Валентиновна пересчитывает вторую машину, и будем отправляться.

— Прекрасно. Я к своим тогда. Давай, на поле увидимся.

Я обогнул машину, подошел к кузову, весь мой десятый класс расселся с переднего края, ребят помладше рассадили в середину и ближе к водительской кабине. Собственно, молодцы, все правильно, так проще контролировать недорослей.

— Давайте помогу, Егор Александрович? — предложил Федька Швец, старательно скрывая улыбку.

Ну, понятное дело, где уж городскому, к тому же столичному парню, по бортовым машинам лазать. Я ж небось с точки зрения местных жителей жил и думал, что хлебушек на полках сам по себе появляется, или с хлебного дерева срывают по утрам и прямо к столу советскому гражданину доставляют. А то что я в армии служил похоже все время забывают.

— Спасибо, Федор, мне не привыкать, — улыбнулся я и в два счета оказался в кузове. — В армии частенько приходилось на таком кататься. Да, собственно, могу управиться с любой техникой, — я задумался. — Почти с любой. Вот с самолетом не справлюсь, не доводилось за штурвалом сидеть.

— Да ла-адно! А вертолет? — азартно выпалил Федор и ребята дружно рассмеялись. Похоже, еще одну проверку я прошел.

— Доводилось управлять, — ответил ученику.

— А танк? — раздался заинтересованный мальчишеский голос от кабины.

— И танк, и бронетранспортер, и катер, если надо.

— Все на месте? — раздался недовольный мужской голос.

— Так точно, — ответил я водителю.

— Бошками по сторонам не крутить, с бортов не высовываться, на ходу не вставать. Все ясно? — сурово отчеканил шофер, хмуря брови и поглядывая на девятый класс.

— Прослежу, не беспокойтесь, — заверил я товарища.

Водитель с грохотом закрыл борт, загремел защелками. Через минуту раздалось двойное похлопывание по кузову, затем хлопнула водительская дверца, и заурчал мотор.

— Егор Александрович, а расскажите про армию! — попросил тот же самый мальчишеский голос. — Вы где служили? В танковых войсках? Да? Или в вертолетных?

— Вот дурень, нету вертолетных войск. Есть авиация! — встрял в разговор Горка Волков. — Учись, пока я жив!

— Сам ты дурень! — рассерженно отбил подачу пацан. — Егор Александрович, а…

Машина дернулась и тронулась с места.

— В другой раз, — пришлось повысить голос, чтобы мальчишка услышал. — Шумно, поговорить не сможем.

— Обещаете?

— Обещаю.

Примерно минут через десять девочки устроили хоровое пение, втянули в него всех парней. Коллектив второго грузовика поддержал хорошее начинание и над селом понеслись звонкие молодые задорные голоса, распевавшие все подряд. «Пионерская походная», «Взвейтесь кострами». Пели и пионерские, и комсомольские, и народные. И даже те, которые я успел подзабыть.

'Утро! Утро начинается с рассвета.

Здравствуй! Здравствуй, необъятная страна.

У студентов есть своя планета, — Это… это… это целина!'

«Эх, хорошо в стране советской жить! — мелькнула радостная мысль. — Но, кажется, эту песню еще не придумали. Отбирать хлеб у поэта-песенника не буду. Да и воровство это, как не крути, — усмехнулся про себя. — Пусть никто никогда не узнает, но я-то буду знать».

Так и ехали, ребята пели, я думал о конфликте с завуче и прикидывал, как бы узнать корни этой непонятной неприязни. Что не так с Зоей Аркадьевной? И что не так со мной с ее точки зрения?

Выбиваюсь поведением из общепринятой педагогической манеры? Да вроде веду себя вежливо, ни в чём криминальном не участвую, просьбы выполняю, инициативу даже проявляю. Это с моей точки зрения. А с точки зрения завуч похоже мое поведение и манера общения выглядят чересчур слишком свободно и даже независимо для сельской школы?

Неужто жизнь в будущем наложила на меня, пенсионера, рожденного в Советском Союзе, неизгладимый отпечаток и он настолько просматривается, что завуч глубинным инстинктом что-то считывает, но никак не моет понять, что со мной не так.

Собственно говоря, последние годы жизни на пенсии в том моем прошлом, я жил как хотел. Мог себе позволить говорить и делать, что хочу. Вернее, называть вещи своими именами, без всяких там экивоков называл подлецов подлецами, дураков дураками. Бояться мне было нечего, зацепить меня тоже некем: ни семьи, ни детей, ни внуков… Прижать нечем. Поэтому и я разборки с местечковым главой влез, с квартальной спорил, за мост воевал, пенсионерок-соседок во всех начинаниях общественных поддерживал.

И впрямь что ли Зоя Аркадьевна чует во мне чужака, потому и срывается в агрессию? Слабо вериться, надо копнуть поглубже в этом направление, выяснить, что за дела. И принять меры к устранению конфликта. Потому как для моих целей завуч по воспитательной работе ой как нужна, хотя бы лояльно настроенный завуч.

* * *

Зоя Аркадьевна Шпынько, поджав губы, долго смотрела вслед грузовику, который увозил со школьного двора молодого столичного специалиста. Машинально кивала и здоровалась с детворой, родителями и коллегами, которые заполняли школьный двор, торопясь на занятия. Вот-вот прозвенит звонок, приглашая всех на уроки. В школе сегодня будет не так громко, как обычно. Хотя малыши по части шалостей, беготни и криков превосходят все средние и старшие классы вместе. И все-таки, все-таки Зоя Аркадьевна любила эти две недели сентября, когда в школе на занятиях оставались только младшие классы.

Нет, работы меньше не становилось. Бумажная работа она как снежная лавина, ее никогда всю не переделаешь. Даже несмотря на тою что Зоя Аркадьевна очень ответственно относилась к своей должности и с своим обязанностям. Обычно на педагогических районных собраниях товарища Шпынько не просто хвалили вышестоящие руководители, но ставили в пример другим своим коллегам, как самую исполнительную.

— Опаздываешь, Лесовой, — строго отчитала четвероклашку Зоя Аркадьевна, выглянула за калитку, оглядела пустую сельскую улицу, подождала минутку, слушая, как трезвонит звонок, разносясь далеко по селу, затем закрыла дверцу на щеколду и неторопливо пошла к школьному зданию.

На крыльце остановилась, оглянулась, покачала головой, но уже через секунду выпрямилась, встряхнулась и решительно прошла в свой кабинет.

— Дерзкий, проблем не оберёмся, Юрий Ильич, — спустя время вещала Зоя Аркадьевна в кабинете директора. — Приструнить бы его. Я понимаю, столичное образование, коренной москвич, но поведение Егора Александровича выходит за рамки. Может у них в столицах так принято, но у нас, сами понимаете… — завуч развела руками.

— За какие рамки, Зоя Аркадьевна? Ну что вы такое говорите! — оторвавшись от документации, уточнил директор.

— За рамки советского учителя! А как он себя с детьми ведет? Это же недопустимо! Словно одногодка! Он им кто? Старший брат? Друг? Сват? Он им учитель! Ведет себя, как мальчишка! Юрий Ильич, я категорически настаиваю, чтобы вы лично поговорили с Егором Александровичем, объяснили, что да как. К вам он прислушается… Все-таки вы мужчина… — с сомнением закончила Зоя Аркадьевна.

— Думаете? — усмехнулся Юрий Ильич, отрываясь от документов.

— Уверена! — вспыхнула завуч. — Мне…сложно найти подобающие слова. Не могу достучаться! Егор Александрович меня будто не слышит! — посетовала товарищ Шпынько. — Чему их нынче учат в институтах? — покачала головой Зоя Аркадьевна.

— Хорошему, доброму, светлому, впрочем, как и нас с вами, дорогая моя Зоя Аркадьевна, уверен в этом. Что до разговора… Поговорю, если вам так спокойней. Уверен, Егор Александрович знает, что делает. А друг — это разве плохо? Друг — это очень даже хорошо.

— Он молод! У него отсутствует понимание границ! От такой дружб, вы уж меня простите, товарищ директор, от такой дружбы недалеко до совместного распития! — вспыхнула завуч. — Егор Александрович мальчишка, он от своих учеников недалеко ушел! Мало мне Ольги Николаевны было с ее душещипательными беседами и индивидуальным подходом! Так теперь этот…

— Зоя Аркадьевна! — возмутился Юрий Ильич.

— Извините меня, товарищ Свиридов, — тут же отозвалась товарищ Шпынько. — Нервы. Юбилей Октября на носу… Ничего де не готово! — всплеснула руками завуч.

— Не переживайте, будем решать проблемы по мере их поступления. Вы большая молодец, чтоб я без вас дела!

Юрий Ильич тепло улыбнулся, глядя на коллегу. Зоя Аркадьевна Шпынько вот уже много лет была и правой, и левой рукой директора. Порой заменяла целый школьный административный организм. «Эх, Зоенька, как же тебе жизнь побила, поломала. Тебе бы чуточку той мягкости, что по молодости была. Глядишь, и люди, и дети потянулись бы. А ведь была же огоньком… душой компании… Эх, Зоя, Зоя, что с тобой жизнь-то сделала». Директор вздохнул, встрепенулся, оперся локтями о стол и мягко поинтересовался.

— Зоя Аркадьевна, на самом-то деле, что тебя беспокоит?

Шпынько подняла глаза на старого друга и товарища, вздохнула, постучала пальцами по столешнице, отвела взгляд, затем решительно выдала:

— Красивый больно, Юрий Ильич. Хлопот не оберемся… Сам понимаешь, у нас девушки видные… И Нина Валентиновна, и Вера Павловна… незамужние… У Кудрявцевой уже с женихом проблемы случились из-за товарища Зверева… Да и на селе много девушек на выданье. А драка в клубе?

Завуч сделал выразительную паузу, не дождалась ответа от Свиридова и продолжила.

— Наплачемся мы с ним, Юрий Ильич. Больно характер дерзкий. За словом в карман не лезет, сначала делает, потом думает. Категоричный, негибкий, авторитетов не признает.

— Так это же хорошо, что бойкий, — обрадовался Свиридов — Ты вон погляди, что придумал, а? Говорю тебе, грамоту школа получит за первое сентября. И вам премию выпишут, за воспитание молодого специалиста.

— Да не в премии дело! — завелась Зоя Аркадьевна. — Не слышите вы меня, товарищ директор.

— Слышу, Зоенька Аркадьевна, и понимаю ваши переживания. Уверен, на счет Егор Александровича вы ошибаетесь. Хороший парень. Настоящий. Что касаемо девиц на выданье, так и тут все хорошо складывается, — хитро улыбнулся директор.

— Да чего уж хорошего? — возмутилась завуч.

— Так женится, не захочет уезжать, — радостно потер руки директор. — Вот у нас и останется. Семью заведет, детишек нарожает, а там, глядишь, наше с тобой место и займет. Мы-то ведь невечные.

— Ох, Юрий Ильич, мое дело предупредить. Свои соображения я вам доложила. Поступайте, как знаете. Вы директор, вам и решать.

— Это хорошо, это правильно. — одобрил Свиридов. — Поживем, увидим.

— Хорошо, товарищ Свиридов. Могу идти?

— Конечно, конечно, — подтвердил Юрий Ильич, снова с головой погружаясь в документы.

Завуч по привычке недовольно поджала губы, поднялась со своего места и вернулась в свой кабинет.

«Наплачемся мы с ним, ох, и наплачемся», — сокрушалась Зоя Аркадьевна, старательно отмахиваясь от личных воспоминаний, который настойчиво лезли в голову, не позволяя завучу здраво оценить ситуацию и потенциал молодого специалиста.

* * *

— Приехали! Выгружайся! — заорали пацаны, выдергивая меня из мыслей в реальную жизнь.

Через какое-то время машина вздрогнула и остановилась.

— Стоять, куда? — одёрнул я Федьку Швеца, который намеревался перескочить через борт.

— Да нормально все, Егор Александрович, не в первый раз.

— Сядь на мест, дождись когда откроют, — приказал я. — Сломаешь ногу, водителя накажут.

— И вас? — ехидно поинтересовался Федька.

— Меня-то ладно, а вот мужика жалко.

— Это почему? — заинтересовался Швец.

— Потому что из-за тебя, дурака, пострадает, — ответил парню.

— Так и вас же накажут. Вас тоже жалко? Вам себя… Вас себя… Ну вы поняли, — десятиклассник окончательно запутался в своих мыслях.

— А я на это учился, — усмехнулся в ответ.

— На что? — не понял Федор.

— Отвечать за таких вот балбесов, которые то из окон падают, то под кустами помирают, то стремятся ноги переломать.

Школьники дружно грохнули смехом, не успел стихнуть хохот, как загремели защелки, бряцнули о кузов, следом открылся борт.

— Выходь по одному! — раздался приказной голос шофера. — Девкам, да малым помогите, чтоб не убился, — велел хозяин машины. — Учителя вперед пропусти, бестолочь, — осадил Федора, который ломанулся вперёд всех.

— Да ладно, дядь Борь, вы чего! — возмутился Швец.

— Того! Смотри мне, бате скажу, вмиг уважению научит, — погрозил кулаком для вида.

Я спрыгнул первым, следом мои десятиклассники. И началась обычная суета. Помогали девочкам, разгружали вещи, сбивались в кучки и стайки. Через десять минут автобус, один грузовик уехал, второй почему-то остался. К учительницам подошел какой-то мужичок, принялся что-то выпытывать.

— Так, стойте здесь, никуда не ходите, на поле не лезьте, ждете меня. Барыкин, за главного. Даша, назначаешься вторым руководителем.

— Хорошо, Егор Александрович, — кивнул Пашка.

— Не волнуйтесь, у меня не забалуют, — успокоила меня Дарья.

Я улыбнулся, но ответных улыбок или добродушного смеха не последовало. Похоже, репутация у нашей Даши суровая.

— Здравствуйте, товарищ, — поздоровался с незнакомцем. — Егор Александрович, классный руководитель десятого класса, — представился я.

— Очень приятно! Валерий Львович, бригадир. Ваш, так сказать, начальник на сегодня и на ближайшие две недели, это точно.

Коренастый мужичок в спецовке и кепке, лихо сдвинутой на затылок, усмехнулся в пушистые усы и протянул мозолистую ладонь. мы обменяли рукопожатиями.

— Так что, куда нам? — с места в карьер начал я.

— Так, десятый класс говоришь? Вы погодите покудова. Малышню на картошку определю, потом и вас пристрою, — поправив кепку, ответил Валерий Львович. — Ну, что, мелюзга, картоху любите? — обратился бригадир к детворе, которая столпилась возле своих классных руководительниц.

— Да-а-а! — раздалось дружное.

— Я жареную уважаю, с грибами! У меня бабка, ух, какую жарит! — раздался внушительный мальчишеский басок.

— Не бабка, а бабушка, Енисеев! Прояви уважение к старшим! — возмутилась Елена Захаровна, учительница глубоко в возрасте, заслуженный работник образования.

Детвора, насколько успел заметить, ее обожала, едва ли в рот не заглядывала. Родители буквально боготворили, стремились пристроить своих детей именно в класс к товарищу Овечкиной. Строгая, но справедливая. Никогда не кричит, к детям, как и к взрослым, со всем уважением. Учеников своих и поругает. и приголубит, и слезы утрет, и похвалит по справедливости.

— Да я чего… ну бабушка же… картоху…

— Жаренная картошечка — это хорошо, тут ты прав, Василий, — поддержал мальчишку пятиклассника бригадир. — А чтобы картоха в подполе водилась, чего делать надобно? Знаете?

— Знаем! — дружно закричали девочки и мальчики. — Выкопать!

— Правильно! А потом?

— В мешки собрать! — хором закричали дети.

— Вот! Ваша задача пройтись по полю, собрать каждую картофелину в ведра, и вот сюда, до машины. Товарищи учителя, ну, вы и сами все знаете, не в первой, так сказать. Задача ясна?

— Не беспокойтесь, Валерий Львович, справимся, — за всех ответила Елена Захаровна.

— Ну, добре, — крякнул бригадир.- Так, теперь, значитца, с вами, товарищ учитель…

— Егор Александрович, — напомнил я.

— Ну да, ну да, так вот значица, что, уважаемый Егор Александрович. Старшаки у меня на бурак идут.

Мужичок прищурился.

— Бывал на бураке-то?

— Не доводилось. Помидоры да виноград, это было. С бураком не работал.

— Ну да, — огорчился бригадир. — О, Степан Григорич! — обрадовался Валерий Львович, заметив завхоза за моей спиной. — Ну, дело будет, так сказать. Верно, говорю, товарищ учитель. Здорово, Борода!

— И тебе не хворать, Будыкин, — отозвался завхоз.

Мужики обменялись рукопожатиями.

— Ножи взял? — поинтересовался бригадир.

— Обижаешь, командир, — Степан Григорьевич любовно похлопал по брезентовому рюкзаку, в котором что-то звякнуло. — Все как полагается, не первый раз замужем.

— Ну, добро. Принимай командование, Григорич. Вводи молодого в курс дела, — Валерий Львович кивнул в мою сторону. — Поле ваше дальнее. Собрать бурты, ну ты знаешь, не первый раз.

— Понял, Львович, не суетись. Егор Александрович, свистай всех наверх, — распорядился завхоз. — А я покуда женщинам провиант и орудия трудовые определю. Елена Захаровна, тут такое дело… — начал было Борода, но я его прервал.

— Степан Григорьевич, — окликнул я. — Кого и куда свистать? — уточнил у завхоза.

— Так в машину обратно, — удивился моей непонятливости Борода. — Ах, ты, ж, борода садовая, совсем памяти не стало. Уж прости, Егор Александрович. Детвору того, обратно в кузов. Своих, и девятый класс. Нина Валентиновна туточки остается. А Гришку… Григория Степановича на бурак забирай. Через пять минут выдвигаемся.

— Понял, принял, — коротко ответил я, развернулся и зашагал обратно к грузовику. Во всяком случае, теперь стало понятно, почему наша машина не уехала вместе с автобусом и первым бортом.

— Так, ребята, команда была в кузов. Через пять минут на бурак.

— Эх, а счастье было так близко, — тяжело вздохнул Федор.

— Надежда, Федор, она всегда умирает последней, привыкай, — утешил я парня.- Надейся и жди.

— А чего ждать-то? — нахмурился Швец.

— Сбычи мечт, — отшутился я. — Все, по машинам, — дал отмашку.

— И-и-э-эх! — вдруг выдал Федька Швец и запел высоким фальцетом. — Свёкла плакать начала, до корней намокла! Я ребята, не свекла, я ребята свёкла!

Дружный смех, а затем девчонки подхватили:

Может, овощ некрасив,

Даже и не вкусен,

А вот на грядке не спесив,

И в борще нам нужен!

Пусть картошка — второй хлеб,

Лук хорош морковка,

Но полезней свёклы нет

Для хозяйки ловкой!

Вот так с шутками и прибаутками мы и отправились на дальнее поле под предводительством Степана Григорьевича, который ехал в кабине, собирать полезный бурак.

Глава 20

Сентябрьское солнце щедро освещало колхозное поле. Куда не кинь взгляд, везде видны коленопреклоненные школьники, что с большой старательностью, с трудом сдерживая бьющую через край энергию, занимаются сбором «чертового, дурацкого, надоевшего хуже горькой редьки» бурака. Это только малая доля эпитетов, которые я успел выслушать за неполные три часа работы.

В правоте бригадира я тоже успел убедиться: младшие классы на бурак точно не стоило запускать, в противном случае урожаю грозила бы катастрофа. При всем уважении к детскому труду, бурак требовал особого подхода. И старшеклассники для его заготовки подходили как нельзя лучше просто потому, что мозги у ребят девятого и десятого класса на порядок взрослее. И сдерживать озорство девушки и юноши уже умеют.

Никаких игрищ, никакой порчи овощей, все предельно аккуратно и осторожно, чтобы не повредить корнеплод. От такой серьёзности усталость вырастает в три раза быстрее. Ребята сдерживались, разряжали обстановку шутками, прибаутками, девочки время от времени затягивали очередную бойкую советскую или тягучую народную песню.

Если поначалу песня действительно лилась над колхозными полями, и мотив подхватывали колхозники на соседних участках, спустя время энтузиазм малость поиссяк. Я работал наравне со всеми. Вместе с парнями собирал в большие корзины бурак, таскал к девочкам, которые обрезали остатки ботвы. Затем урожай с великой осторожностью укладывался в бурт. Поврежденные корнеплоды откладывали в отдельную кучу, на корм животным.

Выглядели мы все, мягко скажем, как маньяки из леса, только вместо тесаков — ножи. Резиновые сапоги, рукавицы, косынки и кепки на головах. Я искренне поблагодарил завхоза за то, что он прихватил для меня сапоги, которых в моем хозяйстве пока не наблюдалось. Честно говоря, я предполагал, что угроблю обувь, которая у меня имелась, поэтому радовался заботливости Степана Григорьевича.

Завхоз, как человек бывалый и ответственный, снабдил нас хорошо заточенными ножами, оставил на всякий случай сверток с запасными рукавицами, заточку для лезвий. Еще в одном кульке ждали своего часа печенье и конфеты, в большом трехлитровом термосе стоял заваренный сладкий чай.

Для меня такого рода забота оказалась удивительной. У нас такого не было, подозреваю, нигде такого не было. Просто жеребцовской школе повезло с хозяйственником.

Конечно, ребята тоже прихватили с собой домашней еды, поэтому часов в десять, когда усталость начала брать свое, мы решили устроить пикник на обочине бураковского бурта. Девочки быстро соорудили импровизированный стол из нескольких перевернутых корзин. Расстелили на них газету, в которую была завернута снедь, и теперь разливали чай в протянутые кружки.

— Соблюдаем очередь! — строго командовала Даша Светлова, которую слушались абсолютно все, от пацанов-девятиклассников до одноклассников.

— Не лезь поперэд батьки у пэкло, — плохо копируя кубанский говор, пробасил балагур и весельчак Федька Швец, отвешивая звонкий подзатыльник пацаненку.

Оказалось, парень умеет не только глупые шутки шутить и языком молотить почем зря, но и работать много и хорошо.

— Федя! Подзатыльники — не советский метод воспитания! — сурово отчитала парня все та же Дарья.

— Егор Александрович, чего он! — тут же попытался наябедничать маленький проныра, за что удостоился презрительного взгляда от всей нашей дружной команды, моментально покраснел, насупился и постарался спрятаться за спинами друзей.

Вскоре мы все расселись вокруг полевого стола, и первое время слышалось только задорное плямканье, вкусное прихлебывание, довольное урчание молодых здоровых проголодавшихся организмов. Минут через десять начались негромкие разговоры, шутки и даже выступление самодеятельности.

— А что, товарищи, как называется сей фрукт? — начал Федя, поправив на носу невидимые очки.

— Профессор кислых щей! — захохотали мальчишки из девятого класса.

Судя по всему, образ не случайный, и артист Швец не первый раз его использует.

— Баклажан!

— Яблоко!

— Сам ты яблоко! Яблоко — фрукт! — возмутился кто-то.

— Так профессор фрукт и спрашивает! — тут же отбил подачу собеседник.

— Профессор, это овощ! — выкрикнули из толпы.

— Вы уверены, товарищи? — с сомнением разглядывая бурак в своей ладони, задумчиво протянул Федор.

Кто-то из девочек хорошенько натер маленький бурачок газеткой, и неказистый овощ теперь выглядел совершенно по-другому румяным и ухоженым.

— Это — зверь! — уверенно заявил профессор Швец, разворачивая корнеплод другой стороной.

— Не может быть! — поддержал игру кто-то из старших девочке. — С чего вы взяли, профессор?

— У него пасть! — торжествующе заявил Федор, тыкая пальцем в овощ.

Поврежденная кожица действительно выглядела так, словно овощ кривится в недовольной улыбке.

— Не может быть, товарищ профессор Кислых Щей, — уверенно влезла в разговор Тоня Любочкина. — Овощ не может быть зверем. Овощ — это овощ! Растение!

— Наука требует доказательств! Сейчас мы проверим! — объявил Швец. — Нужна срочная операция! Внутренности покажут, кто есть кто! Санитар!

— Да, товарищ профессор! — с веселой улыбкой поддержал самодеятельность Горка Волков.

— Готовьте операционную! — велел Федька.

Егор непонятно откуда достал короткую доску, положил на землю.

— Готово, профессор!

— Санитар! Скальпель! — заявил швец и протянул руку к Волкову. В не очень чистую ладонь тут же лег нож для срезки ботвы.

Хрясь! Одним ударом Федька разрезал бурак на две одинаковых половинки.

— Хм… Что же мы видим? Профессор Знайка совершенно права. Это — не зверь.

— Тогда что это? — заволновался Егор.

— Хм… хм… что же это может быть? — задумался профессор Швец. — Вспомнил! Это штука нужна для девчачьей красоты! Мне нужна доброволька… добровольница… доброволец, в общем! Дарья! Готова пожертвовать собой ради науки? — завопил Швец.

— Вот еще, — фыркнула Даша, пряча улыбку в чашке с чаем.

— Кто готов пожертвовать собой ради науки? — завопил страдальческим голосом Федька.

— Я! — закричали наперебой пацаны девятого класса, с горящими глазами ожидая очередной шутки.

— Вы что, девочки? — наигранно изумился профессор Кислых Щей.

— Ты чего! — тут же открестились мальчишки.

— А-а-а-а, глухие! — закивал Швец. — Печально, но это лечится, не переживайте!

— Как? — не ожидая подвоха, тут же попались девятиклассники.

— Отцовским ремнем! — выдал Федор и первым захохотал. Компания дружно грохнула смехом, оценив шутку.

— Добровольцы есть? — повторил Федор, когда смех утих.

— А что делать надо? — робко поинтересовалась одна девочка.

— Федор… — предупреждающе окликнул я десятиклассника.

Не хватало еще нечаянно обидеть девочку, сделать ее посмешищем всей школы.

— Все в порядке, товарищ академик Егор Александрович, не беспокойтесь! Высокое собрание решило пожертвовать своей жизнью во имя науки! — тут же выдал самопровозглашенный профессор. — Санитар!

— Да, товарищ профессор! — с готовностью отозвался Горка.

— Назначаешься ассистентом!

— Слушаюсь, товарищ профессор! — выпятив грудь, кивнул Егор.

— Садись и не шевелись! — велел научный работник. — Внимание! Раз, два три! — провозгласил Федор, одним движением прижал две половинки бурака к щекам Волкова и резко прокрутил, размазывая сок по щекам товарища.

— Вот! Что и требовалось доказать! — довольно объявил Швец, отступая от ассистента на шаг и любуясь творением рук своих.

Все-таки правильно я одернул десятиклассника. Не всякой девочки, точнее, ни одной девочке не понравится, если на ее щеках расцветут багровые ужасные румяна из природного материала, которые к тому же сложно отмыть.

— Ну как? — гоголем оглядев хохочущую компанию, завопил Швец, перекрикивая смех и реплики.

— Снеговик! — кричали девятиклассники.

— Свекловик! — тут же исправляли себя.

— Не! Буравичок! — выкрикнул кто-то и по кругу пошла волна тут же выдуманных словечек.

— Буртачок!

— Овощничок!

— Красные буртак! — хохотали школьники, забыв про усталость.

— Ну, какова красота! А? — свысока поглядывал на всех Швец. — А знаешь что, товарищ санитар?

— Что, товарищ профессор? — поддержал дальше игру самодеятельного артиста верный друг и напарник по шуткам юмора.

— Был бы ты девчонкой, с такой красотой стал бы целой прынцессой! — объявил Федька.

— А ну-ка, дайте-ка зеркальце! — затребовал Егор у девчонок.

Зеркальце вскоре нашлось у Зиночки. Волков долго разглядывал свое отражение с помощью маленького неказистого карманного аксессуара, корчил уморительные рожи, которые раз за разом вызывали очередною волну хохота. Кто-то их ребят уже утирал лицо от потока слез, кто-то держался за живот, но продолжал смеяться.

— Не-е-е, — капризно кривя губы, изо всех сил изображая буржуазную гражданку, заявил Волков. К этому моменту на его голове образовался платок, завязанный кокетливым узлом. Кто-то из девочек засунул под платок лист бурака для красоты.

— Чего не-е-е? — всполошился профессор Швец.

— Не прынцесса, — категорично отказался от предложенного титула Волков.

— А кто же? — опешил Федор.

— Королевна! — дружным хором заорал девятый класс.

Профессор и ассистент не выдержали накала страстей и тоже присоединились к общему веселью, растеряв весь свой серьезный вид.

— К нам гости, — негромко произнесла Даша Светлова, непонятно как и когда оказавшаяся возле меня.

— Гости? — удивился я. — С чего ты взяла? — поинтересовался у девушки.

— Председатель едет, — кивнула Даша, глядя куда-то за мою спину.

Я обернулся, увидел знакомый автомобиль, поднялся.

— Перерыв окончен, наводим порядок и ударно заканчиваем работу, — объявил я, прикидывая, для чего на наше поле прибыл товарищ Лиходед. По мою душу, потому что Зоя Аркадьевна донесла ему мои претензии. Или просто по-хозяйски, проведать добровольных помощников, похвалить и сказать спасибо подрастающему поколению. Оказалось, Семен Семенович решил убить двух зайцев одновременно.

— Здорово, орлы! — гаркнул товарищ председатель, едва ли не на ходу выпрыгнув из машины.

— Здравст-вуй-те, то-ва-рищ пред-се-да-тель! — дружно проорали в ответ мои подопечные, вскакивая на ноги.

— Работа кипит!

— Да-а-а! — ответили ему луженые молодые глотки девятого класса.

Десятиклассники сдержанно улыбались. Со мной и с моими учениками председатель поздоровался за руку, чем вызвал сдержанно-завистливые взгляды младших товарищей. На лицах девятиклашек читалась откровенная надежда на то, что в следующем году товарищ Лиходед точно так же добавит им авторитета в глаза младших собратьев, пожав каждому руку.

— У вас обед? — продолжал допытываться Семен Семенович.

— Уже закончили, — сдержанно ответил я. — Ребята, предлагают ударно поработать и закончить уборку бурака в ударные сроки, — предложил я своей дружной команде.

— Даешь пятилетку за три часа! — завопил кто-то.

— Дурак! — одёрнул кто-то и переиначил. — Даешь до конца поля за три часа!

— Да!

— Вперед, на бурак!

Дети всегда дети, дай повод поиграть в войнушку или предложи приключение, тогда работа будет спориться в два раза быстрее. Похоже, мою мысль на лету подхватили десятиклассники. Во всяком случае, Федор Швец завопил, привлекая к себе внимание.

— Слушай сюда! — недавний профессор поднял руку. — Объявляю конкурс на самый большой бурак! Победитель получит звание «Генерал бурак» и… — Федор состроил загадочное лицо, прищурился, обвел взглядом заинтригованных девятиклассников, выдержал театральную паузу и выдал. — И право не мыть руки перед обедом!

Школьники грохнули дружным смехом, подхватили свои корзины и ведра, и наперегонки кинулись завоевывать титул при помощи собирания надоевших всем корнеплодов. Впрочем, через минуту главная цель оказалась забытой, ребята кинулись мериться овощами.

— Федор, контролируй процесс, — велел я, наблюдая, как ученики кинулись выискивать самый большой бурак, позабыв о том, для чего мы на поле.

— Внимание! От каждого участника принимается только один бурак! Менять можно три раза! Бурак приносим к счетной комиссии.

— А где комиссия-то? — раздался любопытный голос.

— Председатель комиссии Дарья Светлова! — тут же объявил Федька. — Складываем большие бураки рядом с ней! Как закончим, проведем измерения! Победитель получит все! — Швец расширил и углубил правила игры.

Дело вернулось в рабочее русло.

— Вы ко мне, Семен Семенович? — уточнил я. — Если просто поздороваться, тогда я к ребятам на поле.

— Вы с ними работаете? — удивился председатель.

— Конечно, как иначе, — подтвердил я, натягивая перчатки.

— Тоже будете искать самый большой бурак? — поддел товарищ Лиходед.

— Почему нет, — я принял шутку и замолчал. Судя по всему, председатель приехал по мою душу, но помогать ему с разговором я не собирался.

— Товарищ Зверев, — издалека начал Лиходед. — Вы коммунист? — неожиданно поинтересовался председатель.

— Пока что комсомолец, — сдержанно ответил я, прикидывая, к чему такое наигранное любопытство.

Насколько помню, в КПСС вступали вроде бы после двадцати восьми лет. В голове забрезжили смутные воспоминания из Устава. Я напрягся, вытащил из памяти давно забытые строки: «Коммунистическая партия Советского Союза — боевой испытанный авангард советского народа… это не то… Партия существует для народа и служит народу….опять не туда… Членом КПСС может быть любой гражданин Советского Союза, признающий Программу и Устав партии, активно участвующий в строительстве коммунизма… Ага, где-то близко… Прием в члены партии производится в индивидуальном порядке».

В ушах зазвучал чей-то голос, бормочущий нужные строки: «В партию принимаются лица, достигшие восемнадцати лет. Молодежь до двадцати трех лет включительно вступает в партию лишь через ВЛКСМ». Вот оно! Тут же сообразил, что у Егора в документах только комсомольский билет.

— Пока комсомолец, — сдержанно ответил я.

— Пора, пора. Могу посодействовать, — бросил вскользь председатель.

Я не ответил, глядя в упор на Лиходеда. Председатель смотрел на учеников, активно работающих в поле, и довольно улыбался. Не дождавшись моей реакции, товарищ председатель кинул на меня короткий задумчивый взгляд и зашел с другой стороны.

— До меня дошли слухи, товарищ Зверев, — вкрадчиво начал Лиходед. — Что вы препятствуете работе школьников в колхозе. Считаете, что помощь колхозу мешает учебе. Уверен, вы, как городской житель, впервые столкнувшийся с сельской жизнью, несколько неверно оцениваете ситуацию в целом. Помощь колхозу — это славная традиция, важное и нужное для государства дело…

— Товарищ Лиходед, можно ближе к делу? — прервал я витиеватые речи Семена Семеновича. — Работа не ждет, — уточнил в ответ на недоумевающий председательский взгляд.

— Экий вы, право, — поморщился глава колхоза. — Несговорчивый.

— Какой есть, — равнодушно бросил я. — У вас все? — вежливо поинтересовался.

— Не дело это, товарищ учитель, мешать колхозу, — покачал головой председатель, сурово нахмурив брови. — А ну как в области прознают, что тогда? Пятно на репутации. Так и работы можно лишиться. Испортите себе жизнь… Вы молодой, мы вам добра хотим…

— Мы — это кто? — полюбопытствовал я, снова перебив председателя.

Семен Семенович запнулся, прищурился, окинул меня задумчивым взглядом.

— М-да, товарищ Зверев. Трудно вам будет здесь у нас, ох, трудно.

— Ничего, я трудностей не боюсь, — заверил я товарища Лиходеда. — У вас все? — уточнил я.

Ну что же, момент истины: либо председатель сейчас выдаст все, как есть, либо попрощается, развернется и уедет восвояси, отложив разговор до следующего раза. Уверен, Семен Семенович очень хочет, чтобы я сам обозначил вопрос про Свирюгина. Да только делать я этого не собираюсь. Выступать в роли просителя заведомо проигрышная ситуация. А вот провернуть делать так, чтобы уважаемый товарищ председатель пошел

на мои условия, самое то.

Глава 21

Вот кто сказал, что в грозе есть что-то романтичное? Все эти молнии, порывы ветра, дождь сплошной стеной. Сплошная сырость, холод, грязь и никакой романтики. Может, оно и так где-то там, в южных регионах, когда бродишь влюбленный с любимой девушкой под теплым летним дождиком. Но точно не тогда, когда ты торчишь по уши в грязи, корячишься в глубокой ледяной луже, вытаскивая намертво завязший в нашей родной землице грузовик. Я с трудом повернул голову, пытаясь разглядеть, куда подевался чертов водитель, из-за которого мы, собственно, и попали в яму. В буквальном смысле слова.

Дурень решил, что ему сам черт не брат, и он запросто преодолеет на своем грузовике знакомую лужу вброд. Даже я, без году неделя живущий в этих местах, осознавал опасность подобного фортеля. Предлагал же потихоньку по обочине проехать, чтобы не застрять. Так нет же, водила уперся: «Мой „Ослик“ где хошь пройдет, не переживай, паря!» — заверил меня шофер.

«Ослик», «Галоша», «Зилок», «Зилик» прозвищ у сто тридцатого Зила, самого массового советского грузовика, оказалось приличное количество. Все их поочередно озвучил водитель Олег Неумытов, которого выделили школе для поездки за углем.

Яма, в которую мы сели по самые рессоры, существовала на проселочной дороге испокон веков. Во всяком случае так уверял меня Митрич, забредя вечером на огонек. За кружкой чая и работой над лампочкой Ильича я поинтересовался у дядь Васи, каким путем мне предстоит завтра ехать в короткую командировку.

Узнав, что директор школы отправил меня в райцентр поучать уголь для школьной котельной, Митрич крякнул, когда услышал имя водителя.

— Что-то не так, Василий Дмитрич? — поинтересовался я.

— Хороший парнишка, да дурной больно, — определил дядь Вася.

— В каком смысле? — уточнил я.

— Лихачит больно, все рекорды какие-то бьет. А кто с ним соревнуется-то? Никакого соцсоревнования нету, а вот поди ж ты, то через реку прет в неположенном месте, то по буеракам скачет, что твой козел, — посетовал Митрич.

— Зачем? — удивился я.

— А вот сам его и спросишь, — предложил сосед. — Ты вот чего. Ты парень умный, Егор Ляксандрыч, рассудительный. Ты в дороге-то его одергивай, спуску не давай, особливо после развилки. Там кусок дороги будет с лужей. Широкая, зараза, и глубокая. Олежа так и норовит аккурат по ней проехать. Говорит, вброд влет. Это присказка у него такая, — пояснил Митрич, заметив, что я не пойму, о чем речь. — Так-то по обочинке тихим ходом проползете, ежели дождяра не утихнет, самое оно. Хотя и утихнет все равно по обочине, — немного подумав, решил Митрич.

— Понял, спасибо, Василь Дмитрич, — поблагодарил соседа за совет.

Как-то так повелось, что мы с дядь Васей перешли на «ты». Точнее, Митрич меня называл по имени-отчеству, но обращался по-родственному, как к сыну, с того самого момента, когда я вынужден был притворяться этим самым сыном. Мария Федоровна, жена Митрича, в близком общении звала меня то «сыночком», то «Егорушкой», на людях же соблюдала «субординацию». Так выражалась жена дяди Васи, ругая мужа за панибратство со мной в «опчестве».

Подобные перепалки случались каждый раз, едва Мария Федоровна слышала, как Василий Дмитриевич тыкает мне при людях. Я пытался объяснить тете Маше, что абсолютно не против, и мне за счастье стать для них близким человеком. Но строгая Мария Федоровна категорично настаивала на своем. «Потому — учитель, уважаемое лицо на селе, понимать надо!» — твердила тетя Маша нам обоим, мне и Митричу.

Вот так и случилось, как предупреждал Митрич. Шоферюга, молодой, слегка за тридцать, водил азартно, достаточно аккуратно, но любил «сперементировать». Так звучало в его исполнение слово «экспериментировать».

— Оно ж, понимаешь, Саныч, какое дело, — вещал Олег Евгеньевич Неумытов. — Зилок — он как вездеход. Да что там, лучше! — азартно уверял меня водитель, расхваливая свой грузовик, сто тридцатый Зил. — Да что б мы с моим «Заводным» вброд где не прошли? Не бывало такого! Ты не боись, домчу с ветерком! Нам гроза не помеха!

— Слушай, давай-ка по обочине объедем. Ты смотри целое море, — предупредил я сразу после развилки. — Митрич предупреждал, что лужа стала глубже, раскатали посуху, теперь водой развезло.

— Митрич — старый перестраховщик, — отмахнулся Олег. — Прорвемся!

Машина взревела и со всего маху села в лужу, которая действительно оказалась глубже, чем рассчитывал водитель.

«Поздравляю, Бобик, ты Барбос», — очень хотелось сказать громко вслух, но не стал.

— Поздравляю, приехали, — вместо этого выдал я.

— Не дрейфь, прорвемся, — заверил меня Неумытов и газанул.

И вот теперь мы шарились по округе в поисках веток, досок, старых кирпичей, чтобы вытащить грузовик из ямины. Хорошо хоть это случилось, когда мы шли с пустым кузовом. На обратном пути, гружеными, могли и перевернуться.

— Подпихивай! Сильнее! Че ты возишься! — орал водятел, перекрикивая шквальный ветер, по-другому и не назовешь. — Я в кабину! Попробую завестись!

— Давай, — крикнул в ответ, отошел в сторону, не доверяя водителю ни на грамм.

Хлопнула дверца, значит, Олег забрался в машину. Через секунду звук двигателя прорвался сквозь грозу, заревел. Грузовик содрогнулся всем своим железным корпусом, как будто подслушал мои не слишком лицеприятные мысли в адрес шоферюги, и полностью их разделял.

— Надо еще! — проорал Олег, высунувшись из окна.

— Что? — заорал я в ответ, из-за грома не расслышав, чего хочет водитель.

— Надо еще веток! — крикнул Неумытов, полностью выбравшись из кабины.

— Понял! — гаркнул я, поглубже натягивая капюшон.

Особого смысла в этом я не видел, ветер норовил то и дело сорвать его с головы вместе с кепкой. Но без головного убора совсем плохо, вода сразу затекает за шиворот. Я полностью промок. Кажется, придется выжимать не только носки с рубахой, майкой и штанами, но даже трусы. Заметил, заглушил мотор, спрыгнул прямо в грязь.

Снова хлопнула дверь, Олег спрыгнул прямо в грязь, присоединился к моим поискам. Кажется, в округе не осталось ничего, что могло бы помочь.

— Топор есть? — крикнул я, подобравшись поближе к шофёру.

— Зачем? — проорал Неумытов в ответ.

— Березки видишь? — я махнул рукой в сторону сплошной стены дождя, сквозь которую мутно виднелись три тонких молодых деревца.

— Ну? — мы продолжали общаться криком, по-другому просто никак: ветер заглушал все слова.

— Надо срубить и под колеса! Топор неси!

— Понял! — Олег замахал руками для надежности и скрылся в дожде. Я пошел навстречу, чтобы не пропустить момент очередной высадки десанта из кабины в лужу.

— Готово! — Неумытов задрал над головой топор, словно флаг.

— Пошли! — приказал я и первым двинулся к березкам, которые ветер пытался сломать, но пока получалось только согнуть.

Деревца оказались хоть и молодыми, но упрямыми. То ли ветер, то ли туфли, которые жмут и мешают плохим лесорубам рубить лес, так чтобы щепки летали, но процесс рубки подзатянулся. К тому моменту, как все три дерева рухнули к нам под ноги, мне казалось, что даже мышцы под кожей напитались дождевой водой.

«Хорошо успели с уборкой, — мелькнула довольная мысль. — Основную массу с полей убрали».

— Поташили! — скомандовал я, видя, что Олег пытается укоротить ствол, обрубив ветки. — Оставь! Бери ствол, я ветки. Потащили! — повторил свой приказ.

Неумытов как-то чересчур быстро согласился, ухватился за отрубленный край, я перехватил ствол в том месте, где начинались ветки, и мы поперли срубленную березу к машине. Березка хоть и молодая, но достаточно тяжелая. К тому же погодные условия не способствовали легкости передвижения.

Пару раз мы едва не чертанулись, но все-таки, спотыкаясь, ни черта не видя под струями дождя, с помощью упрямства и какой-то матери доставили первый ствол к яме. И даже умудрились достаточно шустро подпихнуть деревце под колеса.

— За вторым? — крикнул Олег.

— Да! — ответил я, и мы бегом побежали к поваленным деревьям, скользя по грязи и мокрой траве.

Еще две ходки, и грязный, мокрый Неумытов снова полез в кабину.

— Заводи! — за каким-то чертом заорал я, прекрасно понимая, что Олег меня не услышит и вряд ли разглядит за пеленой дождя как махнул рукой.

С громким ревом двигатель снова заработал. Грузовик заворчал, зарычал, дернулся, пытаясь вырваться из грязевой ловушки раз другой третий. В какой-том момент мне показалось что у Неумытова получилось. Но нет, Зилок снова сел в лужу.

Снова зарычал двигатель. Чертова «Галоша» дернулась и даже вроде покатилась вперед, но тут же съехала в исходную точку. Я выматерился и рванул к машине.

— Вылезай! — заорал, распахивая дверцу, с трудом удерживая, чтобы не оторвало порывом ветра.

— Чего? — Олег наклонился, не расслышал.

Я заскочил на ступеньку и снова заорал:

— Вылезай!

— Тебя? За руль! Да чтоб я своего «Ослика» да в чужие руки! — запричитал Неумытов, но я не позволил шоферу развернуть дискуссию.

Молча ухватил за ворот шоферской куртки и дернул на себя. От неожиданности Олег легко вылетел с сиденья, едва не вывалился в грязь. Я успел удержать опешившего шофера.-

— Ты чего? — возмущено заорал Олег, балансируя рядом со мной на ступеньке.

— Вали отсюда, — велел я, пролезая в кабину.

— Эй, а ну-ка… ты чего это? А? — Неумытов выругался, я глянул в его сторону и ответил на отборном русском народном языке, который понимают во всем мире без перевода.

— Ну, так бы сразу и сказал, чего ругаться-то, — кивнул шоферюга, спрыгнул на раскисшую дорогу, захлопнул дверцу. — Смотри мне, не угробь движок.

Честно, хотелось очень выразительно хлопнуть себя по лицу, глядя на этого… эту самоуверенную бестолочь. Кто его только за баранку пустил? Хотя, чего это я, манера водить у всех разная, а если ума нет, так считай просто вовсе калека.

Я провернул ключ, послушал ровный гул Зилка, затем включил первую передачу и осторожно начал двигаться. Грузовик ожидаемо начал пробуксовывать. Я выжал сцепление, оперативно переключился на заднюю передачу и сдал назад.

Почувствовав, что машина дошла задом до крайней точки ямы, снова выжал сцепление, переключился на первую передачу и снова поехал вперед. Раскачка — самый верный способ вытащить тяжелый автотранспорт из того болота, в которое мы попали. На языке, правда, крутилось совершенно другое слово. Но, как говорит многоуважаемая Зоя Аркадьевна, «вы, Егор Александрович, советский учитель, и это обязывает вас быть всегда на высоте, даже в домашних условиях».

Не к ночи будет помянута, конечно. Правда, сейчас и не ночь, вполне себе раннее утро, только из-за бесконечного дождя кажется, словно мир погрузился в вечные сумерки.

«Первая передача, немного вперед, выжать сцепление, сдать назад, выжать сцепление, первая передача, двигаться вперед», — твердил про себя как заведенный, чтобы не сбиваться с ритма.

Тут, главное, поймать нужный ритм, даже своего рода импульс движения, я бы сказал, чтобы вырваться из западни.

«Первая передача, немного вперед, выжать сцепление, сдать назад, выжать сцепление, первая передача… Поехали!» — едва не заорал я, когда сообразил, грузовик наконец-то вырвался из плена и уверенно движется вперед.

— А ты молоток! Двигайся! — забираясь в кабину, заявил Олег.

— Рядом садись, — процедил я. — В райцентр въедем, тогда пересяду.

— Да ты чего! Не положено! — возмутился Неумытов.

— Не положено — не ешь, — ухмыльнулся я. — На пассажирское ступай. Бегом. И так столько времени потеряли. Сказал, въедем в райцентр, пересяду.

— Я буду жаловаться, имей ввиду, — деловито выдал Неумытов, но спрыгнул со ступеньки, громко хлопнул дверцей и вскоре уселся рядом со мной в кабине на пассажирском сиденье.

— Жалуйся, — равнодушно ответил я.

— Да пошел ты, — огрызнулся Неумытов, отвернулся и уставился в окно.

Как ни странно, оставшуюся часть пути мы проделали в полном молчании под звуки возмущенного сопения Олега. Честно говоря, мне было совершенно наплевать на то, что он там себе надумал и на что злится. Мое дело маленькое: доставить грузовик к пункту назначения в целости и сохранности, загрузиться углем по самую маковку, согласно документам, и вернуться обратно в школу с грузом.

Если для этого придется связать неугомонного экспериментатора, я это сделаю. Шофер он, может, и неплохой. Но Митрич правильно подметил — дурной на всю голову.

— Ты где так научился? — поинтересовался Олег, когда мы уже въехали в райцентр.

— В армии, — бросил я, не отвлекаясь от дороги.

Дождяра поутих за компанию с ветром, но все равно видимость оставалась плохой, да и дворники едва справлялись с потоками воды. Под ногами образовалась лужа, на сиденье тоже. Хотелось в душ, большую кружку горячего чаю, кусок обжигающего мяса на большом ломте домашнего хлеба, свежего огурца, присыпанного крупной солью, удобное кресло, любимую книгу, а не вот это вот все.

Мало мне проблем с председателем, осталось заработать проблемы с собственным директором из-за шофера-экспериментатора. И где такие только берутся? Не иначе как рождаются с карбюратором вместо мозгов.

— Все, приехали вылазь давай! — раздался уверенный голос Олега. Краем глаза мне показалось, что Неумытов буквально кинется, чтобы отобрать у меня баранку, если я не остановлюсь.

«С него станется», — мелькнула мысль, пока я плавно притормаживал на въезде в районный центр.

— Теперь куда? — перебираясь на пассажирское сиденье, поинтересовался я, дождавшись, когда заново промокший Неумытов займет шоферское место.

— На склад. Тут недалеко, по окраинам. Управимся за час и домой.

— Не загадывай, дорога этого не любит.

— Я в приметы не верю, — хохотнул Олег. — Вот был у моего товарища случай! Так я тебе скажу…

Дальше я не стал слушать, отключил слух, мыслями возвращаясь к разговору с председателем, который так и закончился ничем. Точнее, разговор так и не состоялся. Товарищ Лиходед в тот памятный первый день на уборке бурака еще постоял возле меня, но за Свирюгина так и ничего и не сказал. Уж не знаю почему. То ли при детях решил не говорить на скользкие темы, чтобы по колхозу не поползли сплетни, то ли еще по какой причине, но в тот раз Семен Семенович покрутился возле моих двух классов. Похвалил работу, заглянул в гурт, оценил качество укладки, попросил стакан воды, попрощался и исчез в пыли, поднятой председательским же автомобилем.

В свою очередь я, как и обещал, вернувшись с колхозного поля, заглянул к директору и обозначил свою позицию по интересующим меня вопросам. Юрий Ильич извинился за то, что Володю Свирюгина забрали со школы, не предупредив меня, чем приятно удивил. Редкий руководитель признает свою правоту, а уж чтобы извинения принести, так это и вовсе из области фантастики. По себе помню, по своему первому советскому времени.

У Свиридова я выяснил, что Володю ангажировали на все время работ на колхозных полях, конкретно в ремонтные мастерские и в оперативную ремонтную выездную бригаду, которая моталась по полям в случаях экстренных внезапных поломок.

Камнем преткновения осталось количество часов, которые Свирюгин проводил на колхозных работах. Я считал, что парень, как и все его одноклассники, имеет право с обеда отправляться домой. Товарищ Свиридов настаивал на том, что «председателю виднее, и если Володя не против, то имеет полное право на полный рабочий день». Колхозу нужна помощь, поскольку большая часть сил брошена на помощь соседу. И председатель слезно просил Свирюгина на этот самый полный рабочий день, раз уж все равно парень в школу не ходит по причине уборочных работ.

Убедить меня не удалось, но вынужденную необходимость я принял. Сомневаюсь, что директор наврал мне насчет согласия Свирюгина работать от зари до зари. Не такой человек Юрий Ильич. Закончатся две недели, вернется школа в образовательный режим, тогда и посмотрю, что да как.

А пока на открытый конфликт идти не стоит ни с кем из товарищей, которых очень интересует талант Владимира Свирюгина, но мало волнует

, чего собственно хочет сам парень.

Глава 22

— Товарищ Зверев, здравствуйте. Можно вас на минутку

Окликнул меня смутно знакомый голос, но узнал я желающую со мной пообщаться, только оглянувшись.

Рядом с прилавком, вдоль которого я бродил, изучая товары первой и прочей необходимости в сельском магазине, в шаге от меня стояла Зина, Зиночка, Зинаида, фельдшер села Жеребцово. Давненько мы с ней не виделись, после той памятной встречи на аэродроме и приключением с гробом Степаниды Михайловны и не пересекались вроде ни разу.

— Добрый вечер, Зинаида… — я запнулся, припоминая отчество девушки. Митрич все время называл ее Зина, отчество звучало редко и то в разговорном виде, но память не подвела. — Михайловна. Могу чем-то помочь? — поинтересовался вежливо.

В Зинаиде что-то неуловимо изменилось. Пропало наигранное кокетство, оценивающий взгляд, напряжённость и ожидание. Девушка буквально расцвела и словно сияла изнутри. Глаза излучали теплоту и нежностью, губы то и дело непроизвольно складывались в мечтательную улыбку.

— Егор Александрович, — Зина кокетливо улыбнулась и поправила идеальный локон, сразу напомнив ту, прежнюю Зиночку, которая пытала меня вопросами и стреляла глазками, когда мы добирались к месту моего распределения. — Я замуж выхожу! — чуть подрагивающим радостным голосом буквально молвила фельдшерица и мило порозовела.

— Поздравлю, Зинаида Михайловна, — от души поздравил девушку, мысленно перекрестившись: одной охотницей на Зверя Горыныча стало меньше. — Кто счастливый избранник? — из вежливости полюбопытствовал.

— Вы брать будете? Или только смотреть? — недовольным тоном буркнула за моей спиной продавщица тетя Клава.

Классическая представительница советской торговли. Рыжие, морковного оттенка кудри, спрятанные под кокетливую кружевную наколку. Подведенные синим глаза. Честно, никогда не понимал, как эти беленькие штуки держатся на женских головах. На булавках? На шпильках? Как говорили в моем детстве: как приклеили, так и сидит. И ведь как в воду глядели: через полвека, а тои раньше, появились жидкие гвозди. Только очень я сомневаюсь, что прекрасная половина человечества использует их для причесок.

— Буду, Клавдия Валерьяновна. Будьте добры, килограмм карамели, хлеба, бутылку молока и полкило халвы, — попросил продавщицу.

— Егор Александрович…

— Халвы сколько? — перебивая Зину, переспросила тетя Клава.

— Полкило, — машинально повторил я. — А, гулять, так гулять, давайте кило!

Халва с молоком — идеальный десерт, особенно советская халва, без добавок-извращений вроде арахиса или кунжута и прочего недоразумения, которому в халве места нет.

Продавщица одобрительно ткнула тесаком в сладость, отрезала приличный кусок, шмякнула его на весы.

— Кило триста… Оставлять? — недовольным тоном поинтересовалась Клавдия Валерьяновна, занеся нож над халвой.

— Оставлять, — подтвердил я.

Тетя Клава тут же сменила суровое выражение лица на довольную почти улыбку и продолжила собирать мои покупки. Чем я удостоился такой чести, не ведаю, но с первого момента, как Клавдия Валерьяновна проведала, что я молодой специалист, к тому же холостой, продавщица ко мне сильно благоволила. Подозреваю, не для себя. Скорей для дочки или очередной племянницы. Пока, что радует, никаких намеков и предложений познакомить, не поступало.

— Егор Александрович, — нетерпеливо окликнула меня Зинаида Михайловна, недовольно глянув в сторону хозяйки прилавка.

— Прошу прощения, Зинаида Михайловна, — извинился перед девушкой. — Вы что-то хотели? — вежливо поинтересовался.

— Да, вот! — девушка торопливо щелкнула замочком белой лакированной сумочки, достала конверт и протянула мне.

Я слегка напрягся, затем вспомнил, где нахожусь, и расслабился. В этом времени в глубинке Советского Союза вряд ли знают про споры сибирской язвы, которыми убивали с помощью вот таких вот конвертов.

— Что это? — забрав конверт, поинтересовался я.

— Приглашение, — Зина мило смутилась, хлопнула ресницами и очаровательно улыбнулась.

Что не говори, а улыбка красит любую девушку, а если улыбка искренняя, то и вовсе так меняет лицо, что отказать невозможно.

— Приглашение? — изумился я. — На концерт в дом культуры? Зинаида Михайловна… — я замолчал, подбирая вежливые слова. — Я, конечно, польщен, но вы вроде замуж выходите, или я ошибаюсь?

Я в недоумение поглядывал на почтовую бумагу в своих руках.

— Егор Александрович! Ну, что вы, право слово! — вспыхнула Зина, вмиг растеряв всю свою женскую прелесть. Передо мной стояла еще не фурия, но где-то близко. — Приглашение на свадьбу! Н мою свадьбу с Петром!

— С кем? — я уставился на Зину как на умалишенную. — Зинаида Михайловна, вы за Рыжего замуж выходите? Зачем вам этот… асоциальный элемент! Вы достойны лучшего!

— Спасибо, — улыбнулась Зиночка, но тут же вытаращила глаза и возмутилась. — Что⁈ За какого Рыжего? Егор Александрович, скажете тоже.

Зиночка быстро сообразила, о ком речь, замахала руками, поджала недовольно губки, и окинула меня озадаченным профессиональным взглядом. Похоже, засомневалась в моем психического здоровье.

— Да кто за него пойдет, за дурака и бабника такого! Кроме разве…

На этом моменте фельдшерица запнулась и замолчала, посмотрела куда-то поверх моего плеча. Все ясно, подошла тетя Клава с моими покупками. Три, два, один…

— Вы брать будете, или разговоры разговаривать? Говорильню на улице устраивайте. Или вон в культуре, на партсобраниях, а у меня тут рабочее место, неча мешать. И так ухи пухнут от разговоров. Ты что, Зинаида, никак замуж выходишь?

Клавдия безо всякого перехода накинулась на бедную докторшу.

— Ну, слава те Хосподи! Поди, пора уж, а то вона сколько лет. По старому-то перестарок, считай. И кто ж на тебя позарился, красоту такую? — по-простому выдала тетя Клава, не стесняясь. — Егор Александрович, вы покупки-то не забудете, — тут же переключилась на меня.

Не знаю, как со всеми остальными, со мной тетя Клава всегда была предельно вежлива, местами даже чересчур заботлива, насколько умела, конечно.

— Так что, Михална за кого замуж лыжи навострила? Неужто за вдовца Петьку? За Безухого? У него ж кусочек уха-то отстрелили, Егор Александрович, вот как есть, отстрелили! Вот свезло, так свезло Петьке-то!

— В чем же его везение? — поинтересовался я, заполняя образовавшуюся паузу. Клавдия Валерьяновна довольно кивнула и пояснила:

— Так, а что, не свезло что ли? Пуля-то ухо отчикала, чик-чик, а сам-то живой. Ежели бы в голову, то все… Да-а-а… Эх, хорошая была Ефросинья… да сгинула в войну… Ты, Зинаида, рисковая.

Тетя Клава закручинилась, широкое лицо ее сморщилось, губы в красной помаде сжались в неприятную кровавую рану. Массивная грудь тяжело колыхнулась, отчего прилавок, на котором женское достояние возлежало, по-другому не скажешь, слегка задрожал. Мы с Зинаидой молчали, не пытаясь даже встрять в поток речи Клавдии. Занятие это бесполезное, да и опасное порой. Клавдия Валерьяновна за словом в карман лезет. Настроение любому запросто может испортить.

Зинаида выдохнула, решив, что тетка выдохлась, раскрыла было рот, чтобы ответить, но продавщица снова заговорила.

— Так за него что ли? И не боишься? Дети-от у него ну чистые дьяволята, никакого сладу с ними нету! Верка-то пыталась Коровайкина! Ну, чего хмуришься? Давно то было, до тебя еще. Доярка наша с фермы, — почему-то принялась пояснять именно мне тетя Клава. — Хроменькая она, ей за любого замуж-то сгодится. Ногу ейную вилами пробило по той осени. Ну, так и куда там, сбёгла, все приданое оставила! Выжили ее пасынки-то из отцова дома!

Тетя Клава выжидательно уставилась на Зину. Фельдшерица то краснела, то бледнела, то синела. Раскрывала рот, как выброшенная на берег рыба, но не могла вставить ни словечка в поток бурной Клавиной фантазии.

Я старательно прятал улыбку, удерживал вежливое выражение на лице. Встревать в разговор женщин, особенно сельских, иной раз себе дороже. Так ославят в случае чего, вовек не отмажешься. Но это бы ладно. Если почуют угрозу своему женскому авторитету, враз позабудут свои распри и накинутся уже на меня, сообща, так сказать.

— Вот еще! — фыркнула Зинаида. — Нужен он мне больно. Да и старый он.

— Чегой-то он старый? — удивилась тетя Клава. — Сколько ему? — продавщица задумалась. — Да почитай годков сорок пять и есть, или полтинничек уже? Да, не, юбилей не справляли, сорок годков-то, никак не больше. В самом соку мужик. Самое то, мужчина опытный, опять же, хозяйственный. Доперебираешься, Зинаида Михална, так в девках и останешься!

— Я замуж выхожу, Клавдия Валерьяновна! — сердито отчеканила Зина. — За Петра выхожу! За другого! — выкрикнула Зиночка, не выдержала такого напора.

— Это ж за какого другого? Больше у нас в колхозе-то и нет Петров. Басурман так вовсе старый? — озабоченно нахмурила брови Клавдия. — Волыханский погиб, похоронку мать получила… да и жена у него и двое дитёв осталися…

— Из колхоза «Огни Советов»! И уезжаю из вашего Жеребцова. Насовсем! Ноги моей тут больше не будет! — взбеленилась Зинаида. — Все! Теперь сами, без меня!

Выдав сердитую тираду, Зиночка развернулась ко мне с очаровательной улыбкой.

— Так вы придете, Егор Александрович? В субботу, в пять часов. Регистрация у нас в райцентре. Только близкая родня, — оправдываясь, затараторила фельдшерица. — Потом в фотоателье карточку сделаем на память. Отмечать будем тут, у нас, в колхозной столовой, товарищ Лиходеде разрешил. Гостей, за сотню, -горделиво заявила доктора, кинув гордый взгляд на Клавдию, которая внимательно слушала, навалившись грудью на прилавок. — Петенька у меня лучший комбайнер, заслуженный работник сельского хозяйства! И медали трудовые имеются. И грамоты от руководства! Передовик! –похвасталась Зина и снова расцвела.

Экие метаморфозы происходят с влюбленной женщиной. Я искренне любовался похорошевшей девушкой. Надо же, никогда не замечал. Жил бирюк, бирюком, кроме службы и своих парней знать ничего не знал. Из увлечений книга да рыбалка. Потом вот школьники… И дом с садом.

Мысли пенсионера-одиночки покружились и исчезли. Все чаще я чувствовал себя молодым активным Егором с хорошим полезным багажом знаний. Все реже вспоминал, кем был на самом деле. Правда, это не мешало мне пользоваться знаниями будущего и успешно применять их в своей нынешней жизни. Да и чувство одиночество растворилась в школьных буднях простого советского учителя.

— Рад за вас, Зинаида Михайловна. От души поздравляю и спасибо за приглашение, — вернулся к разговору с фельдшерицей.

Зинаида расцвела улыбкой, стрельнула глазами в сторону Клавдии, поправила волосы.

На свадьбу не хотелось, чего я там не видал? Да и не любитель я праздников подобного рода. Но на приглашение пришлось согласиться из-за пресловутого статуса. На деревенские свадьбы, кроме близких и дальних родственников, зовут уважаемых людей. Попал я в эту категорию неслучайно. И не потому, что учитель. Вернее, не совсем по этой причине. Дело малость поглубже, как я понимаю.

Митрич на наших творческих встречах у меня дома продолжал просвещать, кто есть кто на селе. Потому я и сообразил, с чего нарисовалось приглашение. На селе я человек новый. Учитель, это да, но на такая уж и важная птица молодой специалист, пускай даже из самой столицы.

Ключевую роль сыграло то, что преподаю географию у Зининого двоюродного или троюродного племенника. Потому, уверен, приглашен наравне с директором школы и классным руководителем. Другого объяснения не нахожу. Хотя, Зинаида вроде неместная в прямом смысле словом. Родилась и выросла в другом селе, но родня, само собой, в Жеребцово имеется, пусть и дальняя. Хотя может, зовет меня Зинаида в качестве приглашенного со своей стороны. В любом случае, если откажусь — не поймет, оскорбится.

— Обязательно загляну поздравить.

— Что же вы… загляну? — обиженно поджала губы фельдшерица. — И не останетесь разве на торжество? — разволновалась Зинаида.

— Останусь, конечно, — заверил я докторшу, чем вызвал недовольство Клавдии Валерьяновны, которая не успела отпустить ехидную шпильку в адрес невесты.

Девушка враз успокоилась, снова кокетливо поправила локон, кивнула довольно.

— Ну, до свидания, Егор Александрович. Ждем вас с Петрушей на нашу свадьбу. В субботу, не забудьте же!

— Не забуду — заверил я.

Зиночка еще раз кивнула, процедила: «До свидания» в адрес продавщицы, развернулась и, цокая каблучками, направилась к выходу.

— Ишь ты, идет, чисто плывет, — покачала головой тетя Клава, неодобрительно глядя вслед фельдшерице. — Постой-ка, а ну-ка, стой, кому говорю! — заволновалась от чего-то продавщица. — Михална! А ну, стой, тебе говорю!

— Ну что еще, Клавдия Валерьяновна? — недовольно произнесла Зинаида, оборачиваясь на суровый призыв.

— Это чегой-то получается? Мы тут на селе без докторши осталися? Или вы тута в Жеребцове жить будете

— Вот еще, — фыркнула с нескрываемым удовольствием Зинаида. — Жена в дом к мужу уходит после свадьбы. Я к Петруше своему переезжаю. В его колхоз, у него там и ом, и хозяйство!

— А мы как? Без фельдшера-то? — растерянно переспросила несгибаемая тетя Клава, моргая густо накрашенными ресницами.

— Ну почему же, — пожала плечами Зина. — Вам нового фельдшера назначат. Приедет кто-нибудь, — легкомысленно отмахнулась девушка. — Назначен уже. Ждите!

Видно было, проблемы села Жеребцова, где фельдшерица так и не сумела отыскать мужа, волнуют ее постольку поскольку. Точнее вовсе не волнуют. До свадьбы оставалось несколько дней, девушку больше интересовало личное семейное счастье и грандиозное событие, чем вопросы сельского медицинского обслуживания.

— Чой-то деется-то, Егор Александрович, — тяжело вздохнула тетя Клава. — И как тут жить-то? Последнее отымают, — еще горше вдохнула продавщица, отчего газетный лист едва не слетел с прилавка.

— Так вы покупки-то не забудьте, Егор Александрович, — озабоченно заговорила Клавдия, моментально переключившись на меня. — А то вона чего делается-то… — покачала головой женщина, рассеянно поглядывая, как я укладывают в авоську молоко, халву, хлеб и карамельки.- И как оно теперь, Егор Александрович? — заглядывая мне в лицо, запричитала тетка Клава. — Вы уж там поговорите, с кем следует, чтобы нам значитца, прислали федьдшерицу-то… Хорошую! Лучше мужчину… — подумав немного, выдала начальница сельпо.

— Да отчего ж лучше, Клавдия Валерьяновна? — изумился я.

— Молодой вы еще, Егор Александрович, — ласково улыбнулась продавщица, отчего мне захотелось немедленно ретироваться из магазина. — Мужика-то холостого мы тут враз обженим, останется на селе, — доверительно сообщила свой коварный план женщина и окинула меня очень подозрительным взглядом, который не сильно не понравился.

— Пойду я, Клавдия Валерьяновна, — улыбнулся я.- До свидания. Хорошего вечера.

— Какое там… — махнула рукой тетя Клава. — После таких-то новостей… Так вы уж поговорите там, Егор Александрович, — настойчивый голос Клавдии догнал меня на выходе.

Я обернулся.

— Да кому сказать-то, Клавдия Валерьяновна?

— Так наверху, начальникам. Вы же учитель, вас послушают! Быстрее дело пойдет, — свято уверенная в своей правоте, выдала продавщица. — Поговорите?

— Поговорю, — знать бы еще с кем, подумал про себя. — До свидания.

— Да-да… Это ж что делается, замуж она в другое село ишь ты… а мы тут без докторши погибай…

Услышал я перед тем, как двери сельпо закрылись за моей спиной. До субботы оставалось несколько дней, нужно озаботиться подарком. Похоже, придется обращаться за советом к Степаниде Михайловне или Марии Федоровне, сам точно не придумаю. Совершенно не представляю что дарили в эти годы на свадьбу. В моем будущем все упростили до денежных знаков, конвертик и все дела. Молодые из этой суммы и свадьбу частично оплачивают в конце банкета, и в свадебное путешествие едут. Тут все зависит от благосостояния.

И где его потом доставать, подарок этот? Нет, однозначно, нужен совет опытных женщин. Не у Митрича же в самом деле спрашивать. На завтра, закрутившись в уроках и учительских делах, я напрочь забыл про свадьбу и поиски подарков. Вспомнил в последний момент, благодаря Ниночке, которую вместе с Николаем тоже пригласили на свадьбу фельдшерицы и комбайнера из соседнего села.

Глава 23

— Зоя Аркадьевна, ну что в этом такого криминального? — в третий раз спрашивал я, сидя на совещании в кабинете директора вместе с Ниной Валентиновной и завучем по воспитательной работе. — Школьное самоуправление — это же замечательно! Разве нет так? Задача педагога привить самостоятельность, ответственность. Так давайте чуть больше дадим ребятам власти в школе, немного побольше доверия. Уверен, школьники вас удивят. Приятно удивят, — убеждал я больше директора.

Товарищ Шпынько и мои аргументы, и убеждения комсорга Кудрявцевой слышала неоднократно. С того момента, как я понял: время на колхозный полях проносится с неумолимой скоростью и с такой же скоростью приближается октябрь. Месяц, с которым приходит профессиональный праздник педагогов.

Сейчас в кабинете директора в очередной раз шла битва молодых инициаторов и мастодонта административной работы и буквы образовательных норм, актов и нормативов.

— Школьное самоуправление — должно подчиняться идейно-политическим задачам партии! — вещала Зоя Аркадьевна. — Вы же опять предлагаете непонятно что, Егор Александрович. Я все понимаю, столичное образование, экспериментальная группа, но что скажут в районо? Юрий Ильи, я категорически настаиваю на том, что бы вот это…- завуч потрясла отпечатанными листками сценария ко Дню учителя, который мы усиленно проталкивали с Ниной. — Мы — не столица! Педагогический коллектив не поймет. А родители? Что скажут родители? Повторюсь: что скажет районо? Поставить детей в качестве учителей вести уроки! Это уму непостижимо! Чему они могут научить? — грозно вопрошала товарищ Шпынько.

Как я уже успел выяснить, День учителя праздновать стали не так давно. Профессиональному празднику учителей исполнилось только два года. В отличие от моего будущего здесь в настоящем праздничный день выпадал на первое воскресенье октября. Конкретная дата появилась спустя годы, благодаря ЮНЕСКО. Именно эта международная организация объявила пятое октября Всемирным днем учителя. Ну а мы присоединились с этой дате.

— Зоя Аркадиевна, я же вам объяснял: учителями станут дети, которые хорошо учатся, прекрасно владеют материалом. Учителя подготовят их к уроку согласно календарно-тематического плана. Никакого хаоса и отсебятины, только уроки. Старшие классы, девятый и десятый, проведут занятия в младших. Учитель-предметник выдаст конспект, проверит усвоение и будет контролировать процесс.

Черт. Как же все-таки сложно разговаривать на языке завуча округлыми кондовыми фразами, то и дело срываюсь и перехожу на простой разговорный язык. За это мне тоже периодически прилетает, но же от Тамары Игнатьевны. Нахватался, однако, словечек на старости лет и сам не заметил, а теперь вот выскакивают не во время, срываются с языка.

— Товарищ Зверев, вы полагаете, что педагогам нечем заняться, кроме как натаскивать несовершеннолетних детей, не владеющих методикой преподавания, на ведение урока? — скривившись, язвительно процедила Зоя Аркадьевна.

— Я полагаю, что всему этому следует быть! — выдал я. — Зоя Аркадьевна, игра — лучший способ донести ло детей любого возраста нужную мысль, необходимые знания. Сыграв роль учителей, выйдя к лоске в качестве педагога, ученики по-другому посмотрят на профессию учителя, на нелегкий труд. Оценят собственное поведение, поймут, насколько сложно вести уроки, когда часть учеников занимается своими делами, кто-то не выучил домашнее задание, кто-то забыл дневник или тетрадь. Уверен, после такого колоссального опыта школьники задумаются и дисциплина на урока улучшиться. Думаю, те ученик, которых выберем на роль учителей, почувствуют себя не просто взрослыми. В дальнейшем эти дети станут помощниками педагогов на уроках. Как минимум в плане поведения. Поверьте, юные педагоги в полной мере прочувствуют весь спектр эмоций от полученного опыта! — в сто первый раз объяснял я суть школьного дня самоуправления на День учителя.

— Товарищ Зверев! Я вам повторяю, услышьте меня… — снова завелась завуч, потрясая сценарием.

— Погодите, Зоя Аркадьевна, — директор остановил завуча, которая в очередной раз пошла грудью на амбразуры, то бишь на меня. — Егор Александрович, откуда у вас возникла такая идея? — поинтересовался Свиридов. — Необычная, скажем так. Школьное самоуправление у нас имеется. Неплохо работают комитеты по труду и спорту, комсомольская ячейка актива. Опять же, совет пионеров, звенья…. Думаю, вы успели уже разобраться в работе школьного актива. Но вести уроки ученикам… — с сомнением покачал головой директор.

«Вот тебе и понимающий, — подумал я про себя. — А ведь ставку мы с Ниной делали как раз на Свиридова, как на самого прогрессивного руководителя, готового к экспериментам. Ладно, будем объяснять и доказывать».

— Юрий Ильич, структура школьного самоуправления — это одно. Это работа на постоянной основе. Я же… мы с Ниной Валентиновной, — исправился я. — Предлагаем нечто совершенно иное, инновационное, если хотите. День школьного самоуправления пройдет строго в рамках идейно-патриотического воспитания, мы ни в коей мере не собираемся отступать от постулатов партии. Да, старшие ученики проведут уроки по тому принципу, что я озвучил ранее, ученики девятого класса подготовят классные часы на тему «50 лет Великому октябрю». Ребята сами, подчеркиваю, сами будут искать информацию, сами напишут сценарий. Учитель истории выступит в качестве куратора. Библиотека у нас неплохая, опять же можно сходить в сельскую. Дети справятся, я уверен.

Я выдохнул, мысленно стукнул себя по лбу. Все эти приседания и словесные кружева, которыми я пытался убедить администрацию в необходимости такого сценария праздника, вымораживали до колик в селезенке.

— Дело даже не в этом! Я считаю, ученики должны в полной мере участвовать в школьной жизни. Мы прививаем детям самостоятельность? Замечательно. Каким образом? Домашние задания? Дежурство по классам и по школе? Субботники? Все это прекрасно, но не готовит к взрослой жизни. Попробовать себя в качестве педагога — это наглядное профориентирование, знакомство с профессией из первых рук, так сказать. Чтобы стать гражданами своей страны для начала необходимо почувствовать себя полноценными активными гражданами школьного государство.

— Ставить на одну доску школу и Родину — это уму непостижимо! — возмутилась Зоя Аркадьевна.

— Не передергивайте, товарищ Шпынько. Речь совершенно не об этом и вы меня прекрасно поняли. Если хотите иначе, пожалуйста: день самоуправления пройдет в качестве знакомства ребят с профессией. Если сделать его традиционным, мы добьемся того, что все ученики рано или поздно смогут попробовать себя педагогами, определиться и решить для себя: хотят ли они учиться в педагогическому институте. Сумеют ли стать настоящими учителями. Учитель — это не профессия. Учитель — это… — я задумался, а затем перефразировал. — Чтобы стать хорошим учителем, нужно любить свое дело, и обязательно любить тех, кому преподаешь.

— В педагогических постулатах подобной ереси нет, — отчеканила Зоя Аркадиевна.

— Да какого черта, Зоя Аркадьевна! — не сдержался я. — Складывается впечатление, что вы старательно тянете школу назад, в прошлое. Боитесь всего нового. Дай вам волю, так мы вернемся к перьям, азам, букам и ведам.

— Егор Александрович! — моментально вспыхнула Зоя Аркадьевна. — Не выражайтесь! Вы не у себя дома! Юрий Ильич, я не в первый раз делаю замечания подобного рода нашему молодому специалисту. Выражаться подобным образом — позорить честь советского учителя. До меня доходят слухи, что он и дома позволяет себе некоторые вольности! Соседи, товарищ Зверев, все слышат, все помечают1

— Да-да, обликом орале и все такое, — пошутил я.

— Что? — опешила завуч.

— ом. Зоя Аркадьевна, моя крепость, если хотите — моя территория. И что я там делаю, хоть голым хожу, это мое личное дело!

— Юрий Ильич! Вы видите! — завуч ткнула в мою сторону пальцем. — Я умываю руки! поведение товарища Зверева недопустимо! Я предлагаю внести в повестку дня очередного партийного собрания вопрос о недопустимом поведении товарища Зверева. Если товарищ Зверев отказывается слушать мнение завуча и директора, коллектив сумеет объяснить товарищу Звереву все глубину его заблуждений.

— Зоя Аркадьевна, Егор Александрович! — директор хлопнул по столу ладонью, привлекая внимание и прекращая словесную баталию. — В собрании, полагаю, товарищ Зверев не нуждается. Егор Александрович, Зоя Аркадьевна права. Эмоции хороши, когда смотришь футбол. Товарищ Шпынько все-таки женщина, — укоризненно покачал головой Свиридов.

— Извините, Зоя Аркадьевна, вырвалось, больше не буду, — вежливо выдал я в адрес завуча. — Разрешите, продолжу? — поинтересовался у директора, напрочь игнорируя возмущённый взгляд завуча и перепуганную Ниночку, которая вцепилась во второй экземпляр сценария, старалась не отсвечивать. Только и успевала, что вертеть головой от меня к Шпынько, от завуча к директору, от Свиридова снова ко мне.

— Минуточку, — остановил меня директор. — Профессиональное ориентирование — серьезный аргумент. Что скажете, Зоя Аркадьевна. Что именно не понравилось вам в сценарии наших молодых специалистов?

Завуч разгладила листы сценария, поправила очки и начала вещать, мелкими граблями проходить по каждому слову и выражению. Я подмигнул бледной Нине Валентиновне, откинулся на спинку стула и сделал вид, что слушаю товарища Шпынько. Все аргументы Зои Аркадьевны мы с пионервожатой выслушали дважды, а то и трижды, прежде чем решили обратиться к третейскому судье, к директору.

В своей правоте я был уверен. С Ниной мы обсудили мероприятия на праздник в самом начале сентября. А перед этим импровизированным совещание договорились сразу: говорить в основном буду я. Задача Кудрявцевой поддержать мою идею с точки зрения комсомольской организации, в самом конце. Ниночка даже речь подготовила. Все хорошо в этой замечательной девчонке, кроме одного: уж больно она боится отстаивать свое мнение. Долго собирается с решительностью. Но уж если считает правильным что-то и важным, то смело идет за лидером. В этом конкретном случае за мной.

Зоя Аркадьевна продолжала вещать, Юрий Ильич внимательно слушал, не перебивая, только время от времени чиркал что-то в своем блокноте. Я мысленно готовил свой заключительный спич, перебирая в голове фразы и слова своих учеников.

Прежде чем предложить Нине свою версию Дня учителя, я переговорил со своим десятым классом, объяснил вою идею и поинтересовался мнением тех, кому предстояло сыграть роль учителей не в шутку, а всерьез.

Мое предложение устроить настоящий день школьного самоуправления, заменив всех учителей, завуча и директора на один день, побывать, так сказать, по другую сторону баррикад, ребята встретили бурным восторгом. Не просто согласились, взрослые дети загорелись этой идеей. Пыл не погас даже после того, как я объяснил, что придется готовиться к урокам по-настоящему, учить материал под руководством предметников.

Так что, чувствуя поддержку учеников, поддерживая отчаянно трусившего комсорга, мы придумали и полностью расписали сценарий всего дня. От встречи учителей в праздничный день на пороге школы цветами и открытками, украшения коридоров и кабинетов, до торжественной линейки с поздравительными речами и даже грамотами от комсомольской организации в адрес каждого педагога, с присвоением приятных званий.

До расписания уроков и распределения учеников девятого и десятого классов учителями в среднее и младшее звено. В начальную школу решили отправить восьмиклассников, чтобы провели классные часы. Пусть тоже привыкают к активной жизни, почувствуют себя взрослыми.

Теперь десятиклассники нетерпением ждали результатов совещания на самом высоком уровне. А совещание буксовало.

— Я вас услышал, Зоя Аркадьевна, спасибо, — спокойным тоном заметил Юрий Ильич, едва Зоя Аркадьевна закончила свой долгий официальный разбор полетов. — Идея хорошая, думаю, нам стоит попробовать ее реализовать. Инициатива молодого поколения дорогого стоит. Ничего плохого в сценарии я не услышал. Ваш подробный разбор, Зоя Аркадиевна, выявил слабые места, над которыми товарищи педагоги поработают. А так вполне, вполне, — улыбнулся Юрий Ильич.

— Но, Юрий Ильич! — воскликнула заву, явно не ожидающая такой подставы.

— Зоя Аркадьевна, если мы обратимся к истокам, то отыщем схему подобного управления у товарища Макаренко. В его авторитете, думаю, вы не будете сомневаться?

— Н-нет, — процедила товарищ Шпынько.

— Так вот, у товарища Макаренко дети руководили целой коммуной, управляли своей жизнью наравне со взрослыми.

— Извините, Юрий Ильич. Я считаю, подобное сравнение недопустимо, — не выдержала Зоя Аркадьевна. — У товарища Макаренко дети, может, и управляли коммуной,. Но, во-первых, в коммуне находились преступные элементы, а во-вторых, даже товарищ Макаренко не додумался разрешить ученикам самостоятельно вести уроки вместо педагогов. Учителя — это образованные люди со специальной профессиональной подготовкой. Со знанием методики преподавания предмета! Школьникам в учебном процессе не место!

Заметив наши улыбки, завуч нахмурилась, но быстро сообразила, что сказала кое-что не то, и тут же исправилась.

— Место школьников в учебном процессе только одно — за партой! — отчеканила Зоя Аркадьевна.

— Товарищ Шпынько, — обманчиво мягким тоном начала ЮрийИльич, завуч моментально напряглась, на лице отобразилась работа мысли, наша строгая дама пыталась, понять, что сказала не так.

Я уже тоже вычислил что обычно следует.ю когда лиректор начинает разговаривать вот таким вот мягким, добрым, слегка отсраненным голосом. Обычно товарищ Свиридов двумя-тремя аргументами разбивает оппонента в пух и прах, не повышая тон, не перезодя на личности. Я замер в ожидании.

— Товарищ Шпынько, то есть вы считаете, что преступные элементы, как вы выразились, которых советская власть вытащила с улиц, из банд, дала образование, крышу над головой, возможность учиться и развиваться. То есть вчерашние беспризорники способны вести дела коммуны, управлять совей жизнью и жизнью своих товарищей наравне со взрослыми, тогда как обычные советские дети могут только ждать, когда им все на блюдечке принесут? Быть дисциплинированными приспособленцами, иждивенцами?

Зоя Аркадьевна вспыхнула, раскрыла рот, но тут же его закрыла, не найдя достойного аргумента в противовес.

— Я не это имела ввиду, Юрий Ильич, -наконец промямлила заву, совершенно раздавленная словами директора.

— Надеюсь, — также мягко продолжил товарищ Свиридов. — Идею одобряю, но с учетом всех замечаний завуча.

Юрий Ильич строго посмотрел на нас с пионервожатой.

— Что скажет комсомол? — поинтересовался у Нины Валентиновны, так и не сказавшей ни одного слова за все время бурной дискуссии.

Ниночка растерянно глянула на меня, потом на бумажку с речью в своих руках, а затем выпалила, как в холодную воду прыгнула?

— Комсомол одобряет! Замечания учтем!

— Молодец, комсомол, — улыбнулся Юрия Ильич. — Не смею больше, задерживать работайте товарищи, — кивнул директор каждому из нас.

— Но, Юрий Ильич! — воскликнула товарищ Шпынько, справившись с ударом судьбы.

— Зоя Аркадьевна, разговор окончен. Считаю, это замечательная идея имеет место быть. Реализация покажет нашим ученикам труд советского учителя. Нелегкий труд, прямо скажем!

— Да, но вы обратили внимание на финальную сцену? — не сдавалась Зоя Аркадьевна.

— Что с ней? — нахмурился Юрий Ильич.

— Товарищ Зверев предлагает в конце учебного дня, этого так называемого дня школьного самоуправления, устроить педагогический совет и выдать детям зарплату!

— Позвольте, я поясню, — перебил я завуча.

— Поясните, Егор Александрович, — разрешил директор, игнорируя недовольный взгляд завуча.

— Педагогическое совещание, педсовет, последний этап. Совместное педагогическое собрание учеников, сыгравших роди учителей, и педагогов, прекрасный способ не только сблизить обе стороны, расширить границы доверия. Ребята и учителя обменяются впечатлениями, расскажут, что было сложного для них в процессе ведения уроков, что далось легко, поделятся своими впечатлениями от проведенного урока, от поведения детей, вспомнят сложные моменты и как выкручивались. А мы поддержим, похвалим и выдадим зарплату…

— Вот! — тут же взвивалась Зоя Аркадьевна. — Вы слышите, Юрий Ильич? Какую еще зарплату? Из какого бюджета? Из чьего кармана, позвольте полюбопытствовать? Вы понимаете, что вы несете, товарищ Зверев! Это уже ни в какие ворота не лезет! — завуч вновь оседлала своего любимого конька — оспорить и запретить. Юрий Ильич!

— Тортом, Зоя Аркадьевна! Тортом! — не дав директору высказаться, добавил я. — Зарплату мы выдадим тортом. Ну, или большим вкусным пирогом, я договорюсь в колхозной столовой, повара испекут. Каждый труд должен быть оплачен, не так ли?

— Это не педагогично! — выдала завуч.

— Неужели? — я позволил себе добавить скепсиса в голос. — Непедагогично эксплуатировать учеников на работах в колхозе сутками. Пусть и с оплатой труда. Непедагогично закрывать на это глаза, потому что школе выгодно дружить с председателем колхоза. Непедагогично поддерживать недальновидных товарищей в их стремлении лишать ученика возможности продолжать учебу в институте или училище. Вот это непедагогично, Зоя Аркадьевна, — отчеканил я. — А заплатить за рабочий день игровыми деньгами в виде торта, это вполне педагогично. Любой труд должен быть оплачен, — повторил я.

— Да как вы смеете! Да как вы… вы… — Зоя Аркадьевна схватилась за грудь, принялась задыхаться.

На лице женщины появились некрасивые багровые пятна, краснота перешла на шею. Честно говоря, я малость испугался, как бы товарища Шпынько удар не хватил от возмущения. Клял себя мысленно за собственную несдержанность.

— Зоя Аркадьевна, воды? — любезно предложил товарищ директор, не двинувшись с с места.

Я с удивлением посмотрел на безмятежного Свиридова. Похоже, подобные приступы в исполнении завуча не смертельны, раз Юрий Ильич ведет себя так спокойно, не бросается вызывать скорую.

— Я умываю руки, Юрий Ильич! — с пафосом произнесла Зоя Аркадьевна, отдышавшись. — Но считаю своим долгом проинформировать районное образование. Вы же понимаете, что будет, если мероприятие подобного… рода вызовет отрицательный резонанс среди родителей? Пойдут жалобы!

Я смотрел на Зою Аркадьевну, с трудом сдерживая желание настучать товарищу завучу по голове. Жаль, что подобное невозможно. Во-первых, женщин я не бью, а во-вторых, это бесполезно в данном случае. Упертость, замешанная на какой-то глубинной предвзятости ко всему новому, не позволит нашей упрямой даме под иным углом взглянуть на любое новое начинание. Для нее важнее, что скажут люди, в данном случае, роно. Одобрение вышестоящей инстанции в приоритете.

Я посмотрел на Юрия Ильича. Подставлять директора не хотелось. Если завуч накатает кляузу, школу замучают проверками. Но Свиридов и тут меня удивил.

— Это ваше право, Зоя Аркадьевна. Не смею препятствовать. Ну что же, молодежь, готовьте День учителя по своему сценария. Кандидатуры новых учителей обязательно с одобрения предметников, — строго напутствовал директор. — Окончательный вариант сценария покажете нам с товарищем Шпынько.

— Спасибо, Юрий Ильич, — дружно откликнулись мы с Ниной Валентиновной, поднимаясь со своих мест.

Дверь в директорский кабинет мы закрывали под недовольный бубнеж Зои Аркадьевны, которая продолжала настаивать на своем. Невозмутимое молчание т

оварища Свиридова было ответом на все ее аргументы.

Глава 24

После того, как Юрий Ильич одобрил нашу идею провести полномасштабный День учителя и передать в этот всю власть в руки школьников, работа закипела. К моему удивлению, в большинстве своем учителя достаточно легко поддержали нашу затею. Что называется, и стар, и млад загорелись идеей «преподать неучам урок», «показать паршивцам, где раки зимуют». Самые молодые ехидно шутили: «А мы еще и учеников подговорим на баловство и посмотрим, как новички будут справляться». Услышав последнюю реплику от учительницы рисования, я мысленно перекрестился: с нее станется, молодая, бойкая, энергичная и с фантазией. Ученики обожали уроки изобразительного урока, она даже ругала необидно, но очень действенно.

И даже недовольное лицо Зои Аркадьевны и тотальный контроль нашей подготовки не мог испортить всем нам предпраздничное настроение.

Учителя ответственно подошли к выбору молодых педагогов, списки несколько раз переписывались, шли серьезные баталии за отличников, каждый требовал себе самых толковых. И вот, наконец, настал тот день, когда десятый класс с волнением собрался в одном из школьных кабинетов и целый час выслушивал инструкции от родных учителей, стараясь вникнуть во все нюансы преподавательской работы.

Эх, жаль, нет у меня мобильника, запечатлел бы на память как менялись выражения юных лиц по мере того, как педагоги делились особенностями ведения уроков. Будущие учителя на один день узнали, что такое календарный план, темы уроков, методика преподавания, структура урока. Многое мне казалось лишним, но я не лез в процесс. Все идет замечательно, практически по моему плану. Так зачем же ломать то, что работает?

Через несколько дней после того, как весть о дне школьного самоуправления разнеслась по школе, на меня началась окота. Ученики средних классов отслеживали меня на переменках, окружали дружной толпой и, горя желанием тоже встать у доски в качестве учителей, требовали назначить их «училками».

Никакие мои объяснения из серии «подрастете, и тоже будете вести уроки» не действовали. Детвора раз за разом находила все новые и новые аргументы. Я не сдавался, но всех желающих привлек к созданию праздничной атмосферы и созданию праздничных стенгазет, плакатов, открыток.

Вместе с Ниной Валентиновной мы придумали конкурс поздравительных плакатов-открыток. Озадачили каждый класс созданием персональной стенгазеты, в которой ребята обязательно должны были рассказать о своем классном руководителе и любом нашем учителе, заодно поделиться своими мыслями на тему «Учитель — наставник или друг».

Отдельная бригада энтузиастов трудилась над созданием первого номера школьной газеты. Собирала материал по ветеранам учительского труда, искала материал о том как жеребцовская школа работала в годы Великой Отечественной войны, выпытывала у родителей школьные истории, доставала педагогов вопросом: «Почему вы решили стать учителем?»

Школа кипела. Школа стояла на ушах. Школа бурлила и фонтанировала идеями и предложениями. На переменах обсуждали, генерировали мысли, спорили, ругались и мирились. В пионерской комнате в любую свободную минуту что-то вырезали, клеили, рисовали, складывали, клеили, выжигали, и снова спорили и ругались, следом мирились и тут же снова спорили.

В спортзале после уроков шли репетиции не только торжественной линейки, но и встречи учителей на пороге школы. День учителя, как известно, выпадал на воскресенье, на восьмое октября. Потому праздновать решено было в субботу. Десятый и девятый класс настаивали на том, чтобы уроки не сокращали. Но против моего аргумента: «Праздник для педагогов, позвольте учителям хотя бы раз в году закончить рабочий день пораньше», — приняли.

До волнительного дня оставалось всего ничего, чуть меньше половины месяца, приходилось дневать и ночевать в школе. Заодно раз за разом отстаивать свои позиции перед завучем, которая орлиным взором отслеживала все наши бурные подготовительные потоки, и совала во все свой нос, выдавая ценные замечания.

Не знаю, настрочила ли Зоя Аркадьевна жалобу в районо, но следила за каждым нашим с Ниной Валентиновной шагом. Наверное, никогда еще школьные дневники не пестрели таким количеством записей, написанных красной пастой рукой товарища Шпынько. «Носился по коридору с бумагой» — бежал в пионерскую, споткнулся и рассыпал листы цветной бумаги. «Испачкал краской одноклассницу» — рисовали очередной плакат после уроков, от избытка чувств устроили битву кисточками. «Придумывал шутки про учителей» — сочиняли на переменке школьные поздравительные частушки. «Опоздал на урок» и «Регулярное опоздание на уроки с перемен» — эти замечания побили все рейтинги популярности.

Вся школа буквально жила в пионерской комнате, желая поучаствовать в подготовке к празднику. Школяры неслись к Нине Валентиновне, едва звенел звонок на перемену. Разве что оба старших класса вели себя спокойно, у них были другие задачи. Хотя от участия в конкурсе и создания стенгазеты их никто не освободил. Но старшаки умели распределить свое время, что бы успевать сделать все.

Девятиклассники и выпускники усердно готовились к урокам. Учили новые темы, копировали в классах после занятий стиль поведения любимых педагогов. Переписывали и заучивали наизусть конспекты, которыми поделились учителя. Зубрили структуру урока, придумывали для начальной школы физкультурные минутки. Искали информацию для классных часов.

Первая неделя подготовки после памятного разговора в кабинете директора выдалась насыщенной событиями до такой степени, что про свадьбу я совершенно забыл. И только в пятницу поздно вечером я сообразил: завтра торжество у Зинаиды, а подарка-то у меня как не было, так нет. Рвануть с утра в город я не мог, потому как уроки никто не отменял. Купить абы что в сельпо, не хотелось.

За чашкой вечернего чая меня таки осенило: лампочка Ильича. А что, хороший подарок, как по мне. К тому же оригинальный. Да и не будет такого ни у кого, только у молодой семьи фельдшерица. Осталось только придумать и нарисовать эскиз. За этим заданием меня и застал Митрич.

— Ляксандрыч, дома? — раздался одновременно стук в дверь и голос неугомонного Василия Дмитриевича.

— Дома, заходите. Чаю будете? — предложил я, сдвигая бумаги на край стола.

Кухоньку свою я довел до ума. Побелил печку и стены, стол починил, соорудил несколько навесных полок. По моей просьбе Степанида Михайловна пошила мне пару занавесок, которые навесил на импровизированные кухонные шкафчики, потому как материала, чтобы сделать полноценные створки для них я в своем сарае не нашел.

За свою работу баба Стеша отказалась брать деньги, пришлось покупать торт и насильно почти вручать соседке. Пригрозив, если откажется от подарка, больше никогда и ни за что ни о чем не попрошу. И от пирогов тоже откажусь. Угроза подействовала, но из дома Степанида меня не выпустила, покуда мы с ней не выпили пару чашей чая и не съели по куску торта. Была б ее воля, так еще бы и с собой мне завернула пару кусков сладости. Но тут я оказался непреклонен.

Новое мое жилье потихоньку приобретало более менее приличный и даже привычный мне вид. Чисто выбеленная изба, новые занавески в комнате, самодельные новые табуретки, вешалка в маленькой прихожей, то бишь в сенях, полка для обуви, все это я умудрился сотворить собственными руками в свободное от работы время.

Я постепенно привыкал к новому месту и даже начал считать его своим домом. У меня даже появилась традиция: каждый вечер за чашкой чая рисовал чертежи и схемы, прикидывал, как бы мне пристроить туалет и душ прямо к своей избушке. Бегать зимой на улицу, или ходить на ведро не очень хотелось. Но пока выбора не было: совместить нагрузку в школе, общественно-полезную жизнь со строительством санузла, это надо либо работу бросать, либо угомонить собственный энтузиазм. Да и стройматериалы приходилось доставать. Просто так в магазине разве что краску для пола можно купить.

Это не двадцать первый век, когда сгонял на рынок, пробежался по магазинам, а то открыл маркетплейсы, накидал в корзину чего надо и жди доставку, Стройся, насколько денег хватает.

Митрич над моей затеей «встроить туалет в дом» похохатывал, называл меня «столичным» и не верил в то, что подобное возможно. Я обещал следующим летом лично доказать соседу, что подобная конструкция не только вполне реальна, но и очень удобна в быту, и «вонять на всю избу» точно не будет.

— Так что, чайку, дядь Вась? — повторил я, отвлекая любопытного мужичка от исследования моих рисунков.

— Не откажусь, Ляксандрыч, — кивнул Митрич. — Ты чегой-то тута химичишь? — поинтересовался сосед, кивнув на мои художества.

— Да вот, подарок молодоженам соображаю. Заработался, из головы вылетело, вот думаю, собрать на завтра лампочку Ильича. Эскиз рисую.

Делился я с Митричем своими планами, попутно ставя чайник, доставая конфеты, варенье, чайные чашки, сахар рафинад. Василь Дмитрич, как и я, очень уважал пить чай вприкуску с кубиками сахара. Да и пили мы с ним почти одинаково, обмакнув кусок в горячий напиток, закидывали подтаявшую сладость в рот и смаковали, покуда не растает окончательно. И только потом запивали глотком чая.

— На-ко вот, моя передала, — выдал дядь Вася, доставая из-за пазухи бумажный сверток. — А это от меня, — второй сверточек, поменьше, лег рядом на стол.

— Да я еще те пироги не доел, куда мне столько! — запротестовал я. — А вот за это отдельное спасибо, Василий Дмитриевич! — обрадовался я очередному цилиндру, горсти маленьких лампочек и тумблеру. Где уж сосед все это добывал, не ведаю, но дядь Вася с той смой первой пробной лампы, время от времени снабжал меня запчастями.

Понятное дело, традиция по снабжению выпечкой «городского недокормыша», начатая Степанидой и подхваченная женой Митрича, продолжалась. Соседки не забывали баловать меня выпечкой. Вот и сейчас дядь Вася развернул промасленную газетку и по маленькой кухне поплыл аромат свежеиспеченных пирогов.

— И когда только Мария Федоровна успевает? — покачал я головой. — Ведь на работе же целый день. Спасибо от меня передавайте названной матушке! — от души поблагодарил я.

Митрич довольно крякнул, потер подбородок, выдвинул стул и уселся спиной к русской печке.

— Ты дрова-то запас, Егор Ляксандрыч? — заволновался дядь Вася, сообразив, что печка у меня холодная.

— Школа обещала обеспечить, — отозвался я. — Тепло пока.

— Ну, смотри, про уголек-то не забудь. Без уголька зимой никак, — напомнил ВасильДмитрич.

Какое-то время мы молча пили чай, размышляя каждый о своем. Такие моменты я особенно любил. Есть люди, с которыми приятно пообщаться, что-то обсудить, даже поспорить. А есть те, с которыми комфортно молчать. Молчание не напрягает, не раздражает, оно словно продолжение беседы. Таких людей мало, потому для меня они имеют особую ценность. Василий Дмитриевич оказался как раз из таких вот уютных молчунов.

— Ты вот чего Егор… Светильник — оно, конечно, хорошо… — Митрич покрутил головой. — Но не солидно как-то…

— Так ручная работа, — удивился я. — Опять же — эксклюзив, ни у кого такого не будет.

— Оно, конечно, есклю… этот твой зив дело хорошее, хоть и мудрёное, — хмыкнул дядь Вася. — Но молодой семье оно ж чего надобно?

— Чего?

— Хозяйством обзавестись. Посуда там, подушки всякие, одеялы опять жеж, чашки, ложки, поварешки. Оно, конечно, этого добра навалом надарят и родня, и гости. Но все ж таки традиция. Тут понимать надо! Да и в хозяйстве вещь полезная.

— Все понимаю, дядь Вась, сделать ничего не могу. В сельпо пусто, в город завтра не успею смотаться, уроки у меня. Да и не поварешку же дарить, а что другое достать не успею. Я тут подумал… и вот что придумалось… деньги в конверт положу и подарю тогда.

— Ты мне это брось, — строго погрозил пальцем Митрич. — Денег, ишь ты, обидишь хороших людев. Кто ж на свадьбу денег-то дарит? На свадьбу оно полезное дарить надобно.

— Так, а деньги чего, не полезное? На них Зина с мужем сами купят, что им необходимо для дома.

— Купят, ишь ты, — покрутил головой Митрич, ухмыльнувшись. — Молодой ты еще, Егор Ляксандрыч, жизни не нюхал. Достанут — оно вернее. Да и то, постараться надобно, опять же, людей нужных знать. Ты вот чего… — дядь Вася задумался, нахмурился, над чем-то размышляя. — Ты вот чего… Деньги-то у тебя имеются? — в лоб поинтересовался Митрич.

— Имеются, — обрадовался я, решив что Василий Дмитриевич все-таки оценил мою затею с денежным конвертом.

— Ты, Егор Ляксандрыч, вот чего. Ты денег мне давай, я завтра в город еду, кое-что там надобно прикупить, заодно и привезти кой-кого. Вот я тебе и погляжу, чего да как, чайничек прикуплю молодым на подарок. Вот так-то оно правильней будет. Вот и подаришь чайник-то со своим светильником. Как говорится, и людям хорошо, и глазу приятственно, и в хозяйстве вещь нужная.

— Вот спасибо, Митрич, выручил меня, — обрадовался я и пошел в комнату за деньгами. — За кем отправили-то? — крикнул, доставая из шкафа портфель, из портфеля деньги. — Неужто к нам еще какой молодой специалист едет? Хорошо бы в школу, — хмыкнул себе под нос, н особо надеясь на чудо.

Как и обещал директор, на меня легла дополнительная нагрузка, был я географом, стал, что называется, и швец, и жнец, и на дуде игрец. Маловероятно, что в разгар первой четверти к нам пожалует новый учитель. Тем более вчерашний выпускник педагогического института, ну а вдруг.

С работой я справлялся, нареканий не было. Но хотелось большего простора и свободного времени для других моих проектов. Тем более, я прекрасно видел, как реагирует на мои идеи школьная молодежь. Очень активно и с энтузиазмом. Но при всем желании руки пока не доходили не до газеты, не до радио. Хотя была у меня надежда на то, что за время подготовки ко Дню учителя школьникам понравится игра в корреспондентов, вот на этой волне и предложу создать свою собственную школьную газету.

— Василий Дмитриевич, двадцать пять рублей хватит? — крикнул я из команды.

— Кхм…- закашлялся Митрич на кухне. — На четвертак, Ляксандрыч, оно в Минск можно улететь. Опять жеж, сервиз там какой прикупить на шесть персоний, или там коньяк французский, — дядь Вася зажмурился, почмокал губами. — Знатная вещь, доложу тебе, Ляксандрыч. Но мой самогон лучше, — хмыкнул сосед. — Чайник, он того, подешевше будет. Рублика за три возьмем.

— Несолидно как-то, — ответил я, держа в руках две купюры. — Вот что, Василий Дмитриевич, возьми полтинник, купи, что необходимо, чтобы вещь нужная и выглядела достойно.

Я протянул Митричу деньги, Беспалов понялся, неторопливо обтер ладони о штаны и только после этого взял деньги, аккуратно свернул, уложил в карман, застегнул пуговицу и для надёжности пару раз по нему похлопал.

— Сдачу привез, не беспокойся, Егор Ляксандрыч. Все честь по чести сделаю, — солидно заверил меня Василий Дмитриевич.

— Спасибо, — от души поблагодарил я и уселся за стол. — Так за кем в область-то? — вспомнил про свой вопрос.

— А то потом увидишь, познакомишься.

Митрич хитро улыбнулся, но не стал ничего объяснять, я не стал настаивать. За чаем мы с дядь Васей обсудили эскиз подарочной лампы. Сосед настаивал на том, чтобы лампа выглядела как в сердце. Мол, кабы не Зинаида в тот злополучный вечер, остался бы он вдовцом. А так фельдшерица оказала первую сердечную помощь, вот лампа-сердце как намек на ситуацию.

Идея мне не понравилась, мы заспорили, доказывая каждый свое, пока я не выдвинул железный аргумент: что люди скажут? Еще подумают, что я испытываю к чужой невесте какие-то чувства, неправильно истолкуют подарок, скандал на свадьбе приключится. против такого факта дядь Вася сдался и тут же предложил соорудить змея в кружке.

Спустя несколько минут я сообразил: Митрич имеет в виде символ медицины, змея, обвивающего чашу. Эту идею я тоже отверг, потому что Зинаида Михайловна все-таки женщина, а дарить женскому полу змею — рисковать добрым к себе отношением. Кто его знает, как фельдшерица отреагирует на такой символ.

Голову мы ломали долго, выпили два полных чайника, слопали все пирожки, которые передала Мария Федоровна, из-за чего Митрич долго сокрушался. Я же только обрадовался: пироги в моем доме не переводились, успевай только употреблять.

В конце концов, сошлись мы на самом простом, решили соорудить стеклянный домик, вроде как намек на то, что у молодых свое жилье имеется, и чтобы, значит, всегда в нем было светло и тепло.

С резьбой по стеклу Митрич мне здорово помог. Потом долго думали, как присобачить крышу к основанию.

— Погодь, Ляксандрыч, притащу Борис Федоровича, — внезапно заявил дядь Вася и куда-то засобирался.

— Поздно уже, Василь Дмитрич, не зовите никого, что-нибудь другое придумаю, — попытался остановить я неугомонного мужичка, но не тут-то было.

Ждать пришлось недолго, вскоре Митрич вернулся один, но с довольным видом.

— Вот! — сосед поставил на кухонный стол невзрачный тюбик. — Знакомься, вот он, Борис Федорович, приклеит так, что не отдерешь, — хохотнул дядь Вася.

Только теперь я сообразил, что притащил Митрич. Знаменитый советский клей БФ-2, который действительно соединял намертво все, от железа до стекла. Работа закипела с удвоенной силой. Благо, запчастей у меня теперь хватало благодаря все тому же Василь Дмитричу. Разошлись мы примерно в третьем часу ночи, довольные друг другом и светильником, который соорудили.

В кровать я рухнул без задних ног, утром едва не проспал.

Суббота выдалась суматошной. Как обычно, все пошло не по плану. На работе пришлось задержаться допоздна. Сначала уроки, потом репетиция, первый полный прогон всего сценария. После него разбор полетов от недовольной Зои Аркадьевны, как водится с замечаниями, претензиями и требованиями то одно заменить то другое. Не успел в очередной раз отбиться от завуча, как пришел Степан Григорьевич, с которым мы вместе мудрили над масштабной лампой Ильича.

Пришлось отправляться в мастерские, выслушивать пояснения завхоза, внимательно изучать детали, которые раздобыл товарищ Борода и одобрять каждую. За каким лешим это понадобилось Степану Григорьевичу, не знаю. Потому как список необходимых вещей мы с ним давным-давно утвердили и добывали по мере своих сил и возможностей.

В результате домой я попал глубоким вечером, когда свадебное застолье уже катилось полным ходом с песнями, танцами и прочими радостями.

На крыльце я обнаружил внушительную коробку. Похоже, Митрич отыскал что-то получше чайника. Так и оказалось в коробке находился чайный сервиз на шесть персон с блюдцами, чашками, заварочным чайничком и даже молочником с сахарницей.

На коробке лежала записка: «Не дождался. Банты Федоровна накрутила. Второй бант на лампочку. Сдачу лично отдам».

Я оперативно переоделся в парадный костюм, запаковал лампу, подхватил тяжелую коробку и отправился на свадьбу, надеясь что молодые поймут и простят мое опоздание. Честно говоря, идти не хотелось, но не придешь — смертельно обидишь новобрачных.

Свадьба что в деревне, что на селе, да вообще любая советская свадьба, это как отдельный вид искусства. Сколько я перебывал на торжествах в качестве почетного гостя у своих парней, не сосчитать. Звали потом и к детям, и даже к внукам был зван. Ну а что, жизнь за плечами долгая, а чужие дети, как известно, быстро растут.

В Жеребцово я уже вполне прилично ориентировался. Так что колхозную столовую, в которой мне пока не доводилось бывать, отыскал довольно-таки быстро. Как и предполагал, веселье шло полным ходом. Не просто шло, а неслось на всех порах со всеми традициями, включая не самые приятные.

Мужик, курившие на пороге столовой, вдруг завертели головами, торопливо затушили сигареты с папиросами, побросали в урну и нырнули в помещение. Из раскрытых форточек раздался непонятный шум, звон разбитой посуды, ругань.

— Ну да, какая свадьба без хорошей драки, — хмыкнул я, поднимаясь по ступенькам.

— Убили-и-и-и! — истошно завизжал женский голос.

Content

Учитель. Назад в СССР 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24