Артур Конан Дойль

Прискорбный случай

— Ах, милочка, вы только посмотрите, какой лиф! Совершенно очаровательный, не правда ли? Я имею в виду вот этот, в стиле Луи XV[1], с жилетом из белого шифона de soie[2].

— О, безусловно! Но меня, признаюсь, еще больше восхищает шелковая юбка в стиле ретро, а-ля маркиза Помпадур — вон та, видите? Такая розовенькая, отороченная парчой, с оборочками, ленточками и шнурочками!

— Нет, Алиса, не могу с вами согласиться. Вы же знаете, какой стиль я предпочитаю. Так что для меня лучшее из них — вот это: какая прелесть, правда?

— Какое?

— Ну вот же, с атласным отливом, дымчатый фуляр[3], присобранное в шее, со шнуровочкой. Прекрасная работа и в точности мой размер…

— О, и мой тоже! Совершенно согласна с вами! Восхитительно, восхитительно, шедевр!

— Вот так бы прямо вошла и купила его! Не задумываясь!

— Так за чем же дело стало?

— За ценой, моя дорогая! Вы не поверите — оно стоит целых пятнадцать гиней! О, это ужасно, ужасно, просто ужасно! Если бы хотя бы десять… Это тоже ужасно, однако тут я, наверно, рискнула бы на такую трату — может быть; конечно, тоже разорение, но…

Этот разговор вели друг с другом две хорошо одетые дамы, стоящие перед одной из самых роскошных витрин самого роскошного магазина на Бонд-стрит[4]. Они с неописуемой страстью рассматривали то, что при иных обстоятельствах могло быть принято за музей жертв якобинского террора: выстроившиеся за стеклом изящные безголовые силуэты в дорогих платьях. Чего там только не было: и сделанные на заказ костюмы — чопорные, строгих очертаний, и вечерние наряды темных, светлых, ярких, неброских цветов, и классический покрой, и то, что в среде модниц именуется «последний крик сезона»…

Дамы были до такой степени увлечены предметом своего разговора, что все окружающее для них словно бы не существовало. Они бурно жестикулировали, в пылу дискуссии порой даже хватали друг друга за руки (о, конечно, их движения при этом сохраняли благовоспитанность, так что это даже отдаленно не напоминало перепалку женщин из низших слоев общества — но некий напор чувств все же ощущался), а обмениваясь мнениями о выставленных перед ними сокровищах, от волнения забывали про необходимость понижать голос — так что вскоре вся Бонд-стрит была в курсе их секретов. И уж конечно они стали известны стоявшей неподалеку просто одетой женщине средних лет с грустным увядшим лицом, на котором отразились все невзгоды прошедшей жизни. Сразу было видно: если на ее долю и выпадали счастливые дни, то разве что в давно миновавшем детстве. Наряды за стеклом витрины она осматривала совсем иначе, чем две явно обеспеченные собеседницы — но и не с жадностью неимущей, которая может только любоваться дорогими одеяниями, не надеясь когда-либо их надеть. Во взгляде этой женщины угадывался профессиональный интерес, на шедевры модельерного искусства она смотрела примерно так же, как архитектор смотрит на блистающий роскошью свежевозведенный особняк — и по лицу ее гораздо чаще пробегало выражение иронии, чем восторга.

На спорщиц она сперва даже не оглядывалась. Но когда до нее донеслась последняя фраза — вдруг сделала шаг вперед и нерешительно протянула руку, стремясь привлечь внимание той из дам, которую звали не Алиса.

— Мэм, — сказала она, — если вы действительно хотите… В общем, я могла бы сделать это для вас.

Дамы, внезапно исторгнутые из мира костюмерных грез, в большом удивлении оглянулись.

— Что именно могли бы вы сделать, дорогуша?

— Сшить для вас платье. Точно такое же, как то, на которое вы сейчас показывали. Всего за десять фунтов[5].

— Вы действительно могли бы сшить такое платье? Не просто похожее, а именно такое, ничем не хуже?

— Да, мэм. Извините, что вмешиваюсь в ваш разговор, но я слышала ваши слова и не могла сдержаться. Честное слово, я могла бы вам помочь. Когда знаменитая мадам Даву обшивала всех судейских и их семьи — это ведь на самом деле была я… Я хочу сказать, что работала тогда в ее ателье, и все выкройки, и само шитье — это было мое дело.

Дамы вопросительно посмотрели друг на друга. Как ни странно, наибольший интерес проявила как раз та, которую звали Алисой.

— Что скажете, Луиза? — она вопросительно посмотрела на свою спутницу.

— Ах, дорогая, ну конечно, я советую согласиться. Вы ведь ничем не рискуете: если платье окажется не в точности таким, как вам хотелось — что ж, тогда просто не заплатите за него, вот и все.

— Да, конечно, вы совершенно правы, дорогая. Как вас зовут, милочка? — дама обратилась к портнихе.

— Миссис Раби.

— Отлично, милочка, то есть миссис Раби. Вы хорошо поняли, что мне нужно: абсолютно такое же платье, как вот это, на витрине? И материал тот же, и фасон…

— Да, мадам.

— И оно должно быть готово к следующему понедельнику, до десяти часов утра.

— Да, мадам.

— И ваша цена — десять фунтов за все, включая материал.

— Всего десять фунтов, мадам.

— Хорошо. Значит, я могу твердо рассчитывать, что к десяти утра в понедельник вы доставите мне такое платье? Точно такое?

— Обещаю вам это, мадам.

— Вот и славно. Снять мерку приходите прямо сегодня, после обеда. Меня зовут миссис Клайв. Дом номер семьдесят три по Палас-гарден. Всего доброго!

Небрежно кивнув, миссис Клайв опять повернулась к своей подруге, и они продолжили животрепещущее обсуждение. А портниха, вновь окинув взглядом манекен и тщательно скрыв от заказчицы даже малейшие признаки иронической улыбки, торопливо покинула место действия.

* * *

Дальнейший ее путь проходил через множество мелких магазинчиков на окраинных улицах города. Объединяло эти магазинчики одно: цены там были намного ниже, чем в любом аналогичном заведении на территории Вест-Энда. В одном из них был приобретен фуляр, в другом — подкладка, в третьем — пуговицы и нитки… Наконец, тяжело нагруженная обернутыми в коричневую бумагу пакетами, она втиснулась в омнибус[6] и доехала до Бромптона, где в тихом переулке на стене одного из маленьких двухэтажных зданий крепилась латунная табличка, указывавшая, что тут проживает и работает «Миссис Раби, портниха и костюмер».

В гостиной помощница, добродушного вида девушка с широким деревенским лицом, рыжеволосая и веснушчатая, склонилась над ручной швейной машинкой. Вокруг на большом столе высились стопки тканей, серые отрезы подкладочного материала, катушки ниток и рулоны тесьмы.

— Для кого это, Анна? — спросила миссис Раби.

— Для миссис Саммертон.

— Ох, будь с этим заказом поосторожней, пожалуйста. Ты же помнишь: характер у нее столь же специфический, как и формы. Спереди прямо, а на спине — та выпуклость, которой вообще-то место на груди…

— Я помню, — Анна прыснула. — Да не волнуйтесь так, миссис Раби: у нас же остались ее выкройки, все будет по фигуре… какая она там ни есть.

— Нам сейчас придется несколько дней не разгибать спины: я получила новый заказ, представляешь, на шелковое платье! Оно должно быть готово к понедельнику. Это материал, а еще мне нужно идти снимать мерку. Скажи, Анна… Мистер Раби дома?

— Да, вот уже полчаса.

— Где он?

— В задней комнате, где же еще ему быть.

Миссис Раби, тяжело вздохнув, прошла во вторую из жилых комнат. Там, у складного столика, пристроился за работой мужчина: невысокого роста и изящного телосложения, смуглый, черноволосый и чернобородый. В петлицу его домашней куртки почему-то был продет большой отрезок ярко-голубой ленты вроде орденской, производивший сейчас достаточно странный эффект.

Впрочем, сказать, что мистер Раби «пристроился за работой», можно было лишь условно: возле его локтя находилась коробка красок, а перед ним лежала овальная пластина слоновой кости, на которой он собирался изобразить миниатюру… Женщина снова вздохнула: ее муж собирался приступить к этому довольно давно — однако работа оставалась все на той же стадии.

Мистер Раби в данный момент был настроен воинственно — а это означало, что его обычная раздражительность и постоянное возбуждение возросли сверх всякой меры.

— Все это пустая трата времени, Элен, — сказал он, едва лишь его жена показалась на пороге. — Меня оставило вдохновение. Я ничего не могу по-настоящему хорошо нарисовать, пока у меня нет заказов.

— Дорогой, ну как же ты можешь получить заказ, если никто просто не знает, что ты за них берешься. Сделай что-нибудь для этого, Джон! Нарисуй что-нибудь… если хочешь, хотя бы мой портрет — мы повесим его на наружной двери, рядом с табличкой и…

— Твой портрет в качестве рекламы?! Да он любого клиента отпугнет! Заказчика нужно привлекать чем-то красивым, чем-то изящным, чем-то…

Женщина грустно улыбнулась:

— Да, Джон, тут ты прав… Что ж — тогда нарисуй меня такой, какой я была, когда мы встретились с тобой в первый раз…

— Я не умею рисовать по памяти. А в тебе нынешней осталось слишком мало от той девушки.

— Увы, дорогой, ты прав и тут. Но ведь ты отлично знаешь, что меня так изменило. Это были нелегкие двадцать лет…

— Ну ладно, да, ну, я не знаю, чем еще тебя убедить. Сегодня у меня, можно сказать, юбилей: целых полгода! Настоящий подвиг, я даже решил сам себя наградить, вот, видишь, орденская лента… Ты довольна?

— О да, Джон, мой милый, ты бросил пить — и да благословит тебя за это Господь!

— Ровно шесть месяцев с тех пор, как я в последний раз…

— И разве не стало тебе от этого лучше, разве не прибавилось здоровья и счастья для всех нас? Я всегда знала, что раз уж на той твоей работе, с теми сослуживцами, не удается избежать возлияний — значит, надо бросать такую работу и бежать, спасаться от таких друзей. Ах, если бы мы могли устроить это раньше… Но теперь у тебя больше нет таких соблазнов, правда же, Джон? Ведь теперь ты не конторский служащий, а тот, кем и должен быть: художник…

— Да, но, работая в конторе клерком, я получал деньги, а став свободным художником, не заработал пока что ни гроша. Не уверен, что, подавшись на твои уговоры, я сделал правильный выбор!

— Ах, родной, я готова обходиться без еды — лишь бы ты обходился без спиртного… Кроме того, мне ведь все-таки понемногу удается зарабатывать, и покамест мы можем продержаться на этом. А там, я уверена, ты понемногу составишь себе репутацию среди разбирающихся в искусстве клиентов…

— «Разбирающихся в искусстве»! Да что они смыслят в живописи, эти болваны, которым не хватает ума даже для того, чтобы мне позировать!

— Да, дорогой: может быть, болваны, может быть, тебе и вправду не так уж легко позировать — но ты должен найти их, потому что они сами никогда не найдут тебя. Разве я действую иначе? Только сегодня я услышала на улице разговор двух богатых бездельниц из тех, кого принято называть «настоящие леди», предложила им свои услуги — и вот, пожалуйста: у нас есть заказ на целых десять фунтов.

— Вот как? Что ж, признаю, тебе-то удается провернуть такие штуки!

— Не надо так, Джон… Да, сегодня утром я получила заказ. На материалы ушло пять фунтов и еще, не исключено, потребуется что-нибудь докупить — но не более, чем на фунт. Значит, наша прибыль составит никак не меньше четырех фунтов.

Женщина прошла к массивному, но обшарпанному секретеру, вынула из кармана ключ, открыла ящик и достала оттуда оловянную шкатулку. Ее она отперла другим ключом.

— У нас уже есть целых пятнадцать фунтов… даже немного больше, — миссис Раби задумчиво переворошила небольшую кучку золотых монет на дне шкатулки. — Скоро мы преумножим их до двадцати, и тогда… Тогда, думаю, я смогу позволить себе нанять еще одну помощницу — и наше маленькое ателье…

Она осеклась, заметив, что ее муж тоже смотрит на это золото задумчивым взглядом — но совсем по-иному.

— Странное дело, дорогая: ты полностью уверена, что вправе распоряжаться этими деньгами по своему усмотрению — тогда как у меня, главы семьи, нет в кармане и полукроны?

— Мне очень жаль, что так получается, Джон, но тебе ведь и вправду лучше не иметь в кармане ни полукроны, ни даже половины шиллинга[7]. И ты знаешь, почему. Искушение может оказаться слишком велико…

— Так или иначе, я настаиваю на том, что являюсь главой семьи. Нашей с тобой семьи, Элен. Так как же ты можешь не допускать меня к ключам и лишать возможности иметь деньги?

— Нет, нет, Джон: эти деньги заработала я и я же буду их хранить. Если ты хочешь, чтобы я тебе купила что-нибудь — скажи мне, и я это сделаю. Но то, что я сумела скопить, должно находиться в моих руках.

— Да, хороший же у нас получился разговор!

Мистер Раби повернулся к жене спиной и вновь склонился над заготовкой для миниатюры. Миссис Раби в высшей степени тщательно заперла свое маленькое сокровище на два ключа и вернулась в рабочую комнату. Едва лишь дверь закрылась за ней, как мужчина рванулся со своего места, подскочил к ящику стола и изо всех своих невеликих сил яростно дернул его… а потом, стараясь не поднять лишнего шума, повторил попытку… Но все оказалось напрасно: ящик не подался. Задыхаясь от негодования, глава семьи отпрянул назад и, проклиная все на свете, постарался вернуться к своим краскам и пластине слоновой кости.

Через несколько минут миссис Раби вышла из дому и направилась на Палас-гарден, чтобы снять мерку. Вернувшись, она немедленно направила всю свою энергию на пошивку платья. Сейчас был четверг, так что у нее оставалось только два с половиной рабочих дня, но она уже дала клиентке твердое обещание и намеревалась его сдержать, как она всегда держала свои обещания, если это вообще оказывалось по силам существу из плоти и крови.

В субботу утром все уже было готово к финальной примерке, после чего еще предстояла окончательная доработка — но миссис Раби не сомневалась, что, если примерка пройдет успешно, то к десяти часам понедельника она сможет принести заказчице полностью завершенное платье. Поэтому женщина старалась изо всех сил, кроила, приметывала, прострачивала, обрабатывала проймы и швы, сидела над работой допоздна и снова принималась за нее рано утром — вытачка там, вставка здесь, заново прошить, еще состыковать… Много было сделано того, что для мужского взгляда и слуха представляется подлинной бессмыслицей, но в конце концов из груды лоскутов причудливой формы было воздвигнуто самое величественное и при этом изящное сооружение, способное наполнить восторгом сердце любой женщины. Его составные детали были пока что предварительно сметаны друг с другом, а не окончательно сшиты — но общие контуры уже не вызывали сомнений.

В этом виде прекрасное творение рук и ума человеческого было доставлено на Палас-гарден, примерено, одобрено и возвращено для финальной доработки. К двенадцати часам ночи эта доработка, наконец, была окончательно завершена. В воскресенье платье красовалось на манекене, торжественно установленном посреди рабочей комнаты — и было оно настолько ослепительно прекрасным, что женщина, не в силах сдержать законную гордость, каждый час обращалась к мужу с просьбой посмотреть на этот шедевр вновь и вновь же разделить ее восхищение.

Он это делал достаточно неохотно. Так уж вышло, что успешная работа жены вызывала у Джона Раби по меньшей мере двойственные чувства. Совсем недавно он, один из ценимых начальством служащих в крупной фирме, занимающейся оптовыми поставками какао, получал три фунта в неделю. Это продолжалось несколько лет, но не сослужило блага финансовому положению семьи, потому что мистер Раби доносил до дома лишь малую часть этих денег, обычно не более фунта. Тем не менее его жена ухитрялась вести хозяйство, экономя, недосыпая, временами подрабатывая — словом, используя все ухищрения, на которые способна только любящая и преданная женщина. Постепенно ее подработки начали становиться все более ощутимой частью семейного бюджета: теперь уже не она зависела от мужа, а он от нее. Как раз в это время долгая история его тайного алкоголизма завершилась неистовым приступом белой горячки, на который его начальство уже не смогло закрыть глаза.

Этот скандальный случай привел к немедленному увольнению мистера Раби, но для его супруги все это вовсе не выглядело как позорное фиаско. Скорее, наоборот, такой исход вселил в нее новые надежды. Длительное время она тешила себя иллюзиями, что слабая воля ее мужа просто не может устоять перед искушениями, виновниками которых, разумеется, были сослуживцы по фирме; теперь, после увольнения он наконец освободится от их злого влияния — и будет подвержен лишь благотворному влиянию жены. А через какое-то время у него, конечно, появится другая работа, причем обязательно такая, которая позволит миссис Раби сохранить это влияние…

В бедах, обрушившихся на мужа, она винила всех, кроме него самого. Ее глаза были слепы совершенно особой, специфически женской слепотой: когда она смотрела на своего Джона, то видела не человеческую развалину, озлобленную, лишенную сколько-нибудь заметных талантов, а того робкого темнокудрого юношу, который двадцать лет назад признался ей в любви. И если она не допустит, чтобы его сбили с пути ложные друзья, склонные проявлять свою дружбу исключительно за выпивкой, — все, конечно же, будет хорошо.

Женщина сумела придумать способ, при помощи которого надеялась удержать мистера Раби от алкогольных искушений. Было время, когда он довольно серьезно увлекался изобразительным искусством; что ж, она купила ему краски, бумагу и все прочее, что могло потребоваться художнику. Она умоляла и настаивала до тех пор, пока он не согласился принять этот дар — а потом в течение долгих шести месяцев стояла между ним и опасностью, бережно выпалывая все, что могло подтолкнуть ко злу, осторожно поощряя противоположные устремления… Словом, вела себя подобно внимательному садовнику, который следит за болезненным, чахлым саженцем.

И теперь наконец перед ней раскрывались сияющие перспективы. Ее муж отказался от своих губительных привычек. Она сумела отложить немного денег — и вот-вот появится возможность преумножить эту сумму. И тогда… Тогда можно будет не только нанять вторую помощницу, но и, пожалуй, даже израсходовать несколько фунтов на рекламные объявления в газетах!

Уже была глубокая ночь, когда она в последний раз вошла в ателье, чтобы посмотреть на платье. Керосиновая лампа подрагивала в ее натруженной работой руке. Женщина в очередной раз окинула взглядом сотворенное ею произведение искусства — и ушла спать успокоенная, в полной уверенности, что темная полоса миновала. Посев был труден, но жатва обещает стать обильной.

Этой ночью миссис Раби спала как убитая: слишком много пришлось ей работать в предшествующие дни. Проснулась она лишь в восемь часов утра. Ее муж в это время, как правило, еще не вставал, но сейчас его уже не было рядом; его одежда и ботинки тоже исчезли. При мысли о том, что раз в кои-то веки ей довелось встать позже супруга, женщина даже улыбнулась. Поднявшись, она оделась для выхода в город, чтобы сразу же после завтрака отнести платье заказчицы. Проходя мимо входа в рабочую комнату, миссис Раби с удивлением заметила, что дверь полуоткрыта. Само по себе это не давало повода для опасений, но женщина вдруг почувствовала, что сердце ее болезненно сжалось. Она шагнула через порог.

Платье исчезло.

Удар был слишком безжалостным и неожиданным. Миссис Раби, мгновенно лишившись сил, опустилась на упаковочный ящик и спрятала лицо в ладонях. Через минуту ее практический склад характера все же взял верх над паникой; не тратя времени на бесполезные стоны и причитания, женщина быстро обошла весь дом. Мистер Раби блистал своим отсутствием; впрочем, иного она и не ожидала. Тогда она, оставив на рабочем столе короткую записку для помощницы, выбежала на улицу.

Так началось преследование, безнадежное и отчаянное.

Ближайшая из лавок, где принимали вещи в залог, располагалась почти сразу за углом, на Бромптон-роуд. Первым делом миссис Раби поспешила именно туда. Хозяин, грузный рыжебородый человек, как раз читал утреннюю газету. Когда женщина возникла в дверях он спокойно, не торопясь, поднял на нее взгляд.

— Что я могу сделать для вас, мэм?

— О сэр, не будете ли вы любезны сказать мне: кто-нибудь этим утром приносил вам серое шелковое платье?

Ростовщик повернулся к своему помощнику, молодому человеку с одутловатым лицом, который именно в этот миг вдруг вынырнул из заполнявшего магазин моря бесчисленных костюмов и груд самых различных, порой трудноопределимых даже для опытного взгляда вещей.

— Алек, у нас ведь недавно был кто-то с таким платьем?

— Да, сэр! Это тот, про которого вы сказали: мол, правильно, что не взял — я, то есть — дескать, ну его, а то потом еще с полицией хлопот не оберешься…

— Ах да, конечно. Этакий, по твоим словам, «маленький брюнетик»?

— В точности так, сэр.

— Он был здесь в четверть восьмого, сразу после открытия, — объяснил хозяин, повернувшись к миссис Раби. — Я еще не спускался[8], поэтому его принял мой помощник. Алек потом сказал мне, что платье было уж очень хорошим и, главное, совсем новым, ненадеванным. А держался тот брюнетик малость странно, так что…

— Значит, вы не взяли у него это платье?

— Нет.

— А куда этот человек потом отправился, вы не знаете?

— Не имею ни малейшего представления.

Рыжебородый ростовщик вновь погрузился в изучение утренней газеты, а женщина поспешно оставила его лавку, чтобы продолжить поиски.

Она остановилась на улице, не зная, следует идти влево или вправо. Оглядевшись по сторонам, увидела вдали блеск позолоченной таблички, висевшей над входом в еще одну лавку — и бросилась туда.

Это оказался ложный след. В той лавке сегодня не видели клиента, похожего на ее мужа, да и платья им никто не приносил.

Выйдя на улицу, женщина в замешательстве остановилась, не зная, куда идти дальше. Но потом она постаралась рассуждать логически. Если ее муж, получив отказ в прошлой лавке, не отказался от мысли сдать платье под залог (а он не мог отказаться от этой мысли!), он, конечно, с неизбежностью должен был устремиться на тот же блеск таблички, что и она. Тем не менее сюда он не заходил. Значит… значит, он увидел такую же лавку в переулке на полдороге между двумя этими конечными пунктами и свернул туда.

Миссис Раби поспешила в обратном направлении — и действительно увидела в переулке небольшую лавочку. Едва войдя в нее, она тут же обнаружила похищенное платье, висящее прямо напротив входа: даже не на плечиках, а прямо на вбитом в стену крюке.

Крик радости вырвался из ее губ. Она все-таки успеет доставить платье заказчице: ведь еще не пробило даже девять!

— Это… это мое, — торопливо произнесла женщина, даже не успев толком отдышаться.

— Я выплатил деньги под залог этой вещи только что, сегодняшним утром, мэм, — ростовщик посмотрел на нее внимательно и не без любопытства. — Ее принес невысокий брюнет.

— Да, сэр, это был мой муж. Сколько он у вас получил?

— Три фунта пять шиллингов.

Миссис Раби, выбегая из дому, все же успела положить в карман горстку денег. Теперь она положила на прилавок сразу четыре соверена.

— Пожалуйста, разрешите мне взять это сразу, прямо сейчас!

— Вы можете предъявить квитанцию?

— Квитанцию?

— Да, ту, которую я выписал… вашему мужу.

— Нет, не могу.

— Тогда, увы, я не могу выдать вам платье.

— Но ведь это платье — моя собственность! А если вы имеете в виду, что заплатили за него деньги, то вот они, деньги, берите! Почему я не могу забрать свое платье?

— Крайне сожалею, мэм, что вы оказались в такой ситуации. Но при всех обстоятельствах мы должны придерживаться закона. Предположим, я возьму ваши деньги и выдам вам это платье; но тогда предположим и другое: ваш муж является в мой магазин, предъявляет квитанцию за моей подписью и требует, чтобы ему вернули вещь, которую он оставил как залог. И что я буду должен ему ответить? Он ведь будет вправе потребовать, чтобы я возместил ему даже не залоговую стоимость, но полную цену этой вещи — цену, которую назовет он сам. И мне придется или заплатить ему, или …

— О, уверяю вас: он не явится к вам с такими требованиями, клянусь! Будьте же милосердны, позвольте взять платье. Я обещала своей заказчице, что доставлю его в десять!

— Повторяю, мэм: это невозможно. И, пожалуйста, не надо меня уговаривать, — с этими словами ростовщик повернулся спиной, показывая, что разговор окончен.

Миссис Раби замерла, словно окаменев. Это было невыносимо: видеть прямо перед собой, в нескольких футах, свое собственное творение, плод своих надежд и не иметь возможности его забрать. И все же она, положа руку на сердце, не могла обвинять ростовщика: его опасения были обоснованы, так что, пожалуй, он действительно не мог поступить иначе. Однако что же теперь оставалось делать ей? Найти своего мужа, взять у него залоговую квитанцию — и… Но как узнать, в каком именно из сотни трактиров он сейчас вознаграждает себя алкоголем, щедро расплачиваясь за безмерно длительное, сроком в полгода, воздержание от спиртного?!

Выйдя на улицу, женщина, не замечая ничего вокруг, слепо ходила взад-вперед по тротуару. Что теперь о ней подумают? Что подумает о ней заказчица, эта леди с Палас-гарден?!

Сейчас миссис Раби могла думать лишь об одном: она дала обещание и это обещание не выполнила. А такие вещи, как данное слово, всегда были для нее равнозначны самым священным клятвам.

Существовала ли какая-нибудь возможность, которая позволила бы ей избежать нарушения собственного слова?

И внезапно женщина поняла, как именно она может этого избежать. Со всех ног она бросилась к своему дому, запыхавшись, вбежала в спальню, ключами, всегда сохраняемыми недосягаемо для мужа, открыла запертый ящик, оловянную шкатулку… Один лишь миг — и все сбережения перекочевали оттуда в ее кошелек. Выскочив наружу, женщина кинулась к остановке омнибуса. Через несколько минут она уже ехала по направлению к Бонд-стрит.

Подбежав к витрине дорогого магазина, возле которой и произошел роковой разговор, приведший к вдвойне роковому заказу, миссис Раби на миг остановилась, с испугом вглядываясь сквозь стекло. Но нет — к счастью (если это действительно так), то платье, замечательное платье, стоившее слишком много даже для обеспеченных покупательниц, все еще оставалось на прежнем месте…

Миссис Раби помнила, что, по словам заказчицы, это платье идеально подходило ей по всем размерам. Оставалось только уповать, что это действительно так.

Минуту спустя касса дорогого магазина пополнилась, а кошелек бедной портнихи опустел. Сама же она, судорожно сжимая в руках большую картонную коробку с драгоценным атласным содержимым, устремилась на Палас-гарден.

* * *

— Ах, дорогая Алиса, теперь вы сами видите: никогда не следует доверять представителям низших классов, даже таким, которые, казалось бы, полностью заслуживают доверия. Я ведь своими ушами слышала, как она уверяла вас, что придет ровно в десять часов — а теперь, как видите, уже пять минут одиннадцатого. Эти люди понятия не имеют о том, что такое подлинная верность своему слову.

— Полагаю, вы все-таки слишком суровы к этой женщине, моя дорогая, — рассудительно возразила Алиса Клайв своей подруге, специально прибывшей, чтобы ни в коем случае не упустить возможности убедиться, будет ли платье сидеть на хозяйке дома так идеально, как та уже успела похвастаться. — Скорее всего, она прибудет, и довольно скоро. Я ведь пока не заплатили ей ничего, даже задатка. Причем поступила так совершенно сознательно: это единственное, что еще позволяет надеяться на ее хоть сколько-нибудь своевременный приход.

— Да, милая, вы правы. Иначе эта особа начала бы тянуть, и опаздывать, и…

Миссис Клайв посмотрела в окно:

— О, смотрите: вот она, спешит к нашему крыльцу. Ну, будем справедливы, не так уж сильно она и опоздала.

Платье было благоговейно распаковано — и заказчица, изнывая от нетерпения, немедленно облеклась в него. Вторая дама и портниха пристально наблюдали за этим священнодействием: одна — с той особой заинтересованностью, которая так характерна и естественна для женщины, подруга которой примеряет новый предмет гардероба; другая — с трепетом.

— Ах, милая, ну как, вам нравится? Мне — да! И красиво, и удобно сидит. Я опасалась, что вот тут и тут, в плечах, будет немного жать — но нет: подогнано идеально!

— О да, дорогая, согласна, что пошив отличный. Но если говорить о материале… Скажу честно: мне все-таки не кажется, что использован фуляр того же качества, как тот, что мы видели в магазине. Признайтесь, миссис… э-э… миссис Раби: вы приобрели более дешевый сорт ткани?

— Уверяю вас, мадам, что это тот же самый сорт.

— Пусть будет так, миссис… Раби, но вот нитки вы точно использовали иные, не отрицайте!

— Нет-нет, мадам: точно такие же.

Тщетно поискав, к чему бы еще придраться, зоркая наблюдательница с неудовольствием пожала плечами:

— Во всяком случае, насчет того, что платье сшито точно по мерке, возражать не стану. Приходится верить собственным глазам.

— Вот и замечательно! Особенно если учесть цену.

— Да, если учесть цену… А в остальном, дорогая, это дело вкуса. Что касается меня — то я бы все-таки предпочла купить то платье из магазина за пятнадцать гиней, а не выбрасывать десять фунтов на эту кустарную подделку.

— Ну право же, дорогая… — понимающе улыбнулась заказчица. И повернулась к портнихе:

— Хорошо, милочка: вы, признаю, неплохо потрудились, ваша работа меня в общем и целом устраивает.

После чего десять фунтов перешли в руки молчаливой и до предела утомленной женщины, которая все это время, опустив взгляд, стояла перед хозяйкой дома, ожидая ее решения.

* * *

Странны и удивительны извивы женской души, и не мужчине понять их. Опустошенная, ни о чем не думающая, миссис Раби шла домой, устало переставляя ноги: омнибус теперь был для нее слишком дорогим удовольствием. Все ее радужные надежды, которым она предавалась еще сегодня утром, рухнули в прах; все хрупкое благосостояние, с таким трудом достигнутое ее руками, теперь предстояло воссоздавать заново. Кто знает, удастся ли это вообще, а если даже так — то сколько времени и сил придется принести этому в жертву.

Уже подойдя к Бромптон-роуд, она обратила внимание на толпу уличных мальчишек, со свистом и кривлянием вытанцовывающих вокруг чего-то, распростертого на земле. Заглянув через их плечи, женщина увидела барахтающееся на мостовой существо, которое лишь по происхождению принадлежало к роду человеческому, однако подлинно человеческий облик был им безнадежно утерян: во всяком случае, на данный момент. Всмотрелась в его лицо — бессмысленное, искаженное какой-то брезгливой гримасой, покрытое уличной пылью…

По Бромптон-роуд проезжал кеб. Миссис Раби немедленно остановила его.

— Это мой муж, — сказала она полисмену, который как раз в эту минуту приблизился к толпе, собравшейся вокруг потерявшей человеческий облик фигуры. — Он болен. Пожалуйста, сэр, помогите мне посадить его в кеб. Мы живем тут неподалеку, но он, кажется, сейчас не сумеет дойти до дома.

Полисмен и кебмен, переглянувшись, помогли ей пристроить пьяницу на сиденье. Человекоподобная обезьяна, в которой только очень внимательный взгляд мог узнать мистера Раби, что-то нечленораздельно бормотала и хихикала. Женщина села рядом со своим мужем и обняла его. Одежда пьяницы была еще грязнее, чем его лицо, шляпу он потерял, спутанные, слипшиеся от пота волосы ниспадали на глаза.

Кеб тронулся. От толчка мистер Раби склонил голову на грудь своей жене. Она обняла его вновь — не как мужа, а как ребенка.

— Они смеялись над нами, да? — произнесла женщина. — Они дразнили нас, называли нас всякими гадкими прозвищами? Ну ничего: мы сейчас пойдем домой… Ты сейчас пойдешь домой, дорогой, к своей милой маленькой Элен… Ты ведь не будешь больше непослушным мальчиком, правда? Ну, вот… Все наладится, все будет хорошо…

О, слепая, нерассуждающая, глупая, ангельская женская любовь! Какого еще чуда может требовать для себя мужское племя, обитающее на этой грешной земле?!

Примечания

1

При Людовике XV в моду вошел стиль рококо. Возрождение его в эпоху викторианской моды привело к появлению вещей, сочетающих изящество формы с пышной украшенностью всей поверхности.

2

Цветочный узор по шелку.

3

Тонкая шелковая ткань, гладкокрашеная или с набивным рисунком. Первоначально из фуляра делали носовые и шейные платки, как материал для пошива нарядного платья он начал использоваться лишь в последнее десятилетие XIX в. Время написания рассказа — 1891 г.; следовательно, фуляровое платье является буквально последним криком моды.

4

Одна из главных улиц торгового лондонского района Вест-Энд. И сейчас, и в эпоху Конан Дойла, и даже за сто лет до него Бонд-стрит — «образцово-показательная» зона элитных бутиков и магазинов.

5

Для Великобритании тех времен характерна неунифицированная денежная система. Фунт состоял из 20 шиллингов, а упомянутая выше гинея (золотая монета, ко временам Конан Дойла уже официально замененная совереном, но по старой памяти продолжающая сохранять прежнее название) — из 21. Разница сохранялась и в «культуре употребления» этих денег: обеспеченные круги вели расчеты в золоте, т. е. в гинеях и соверенах, очень редко «опускаясь» до использования бумажных фунтовых банкнот, а в среде бедняков, наоборот, эти банкноты были мерилом крупного успеха, в основном же использовались мелкие монеты вроде пенсов и шиллингов, реже фартингов (2 шиллинга) или крон (5 шиллингов).

Если же говорить о том, что представляют собой 10 фунтов по ценам 1890-х гг., то как раз в это время Конан Дойл, находясь на пике своей врачебной карьеры (не очень удачно складывавшейся, но все-таки довольно приличной), такую сумму зарабатывал почти за пять недель. Правда, он уже становился известным писателем — и писательский заработок приносил ему гораздо более солидный доход, чем врачебный: за первые публикации рассказов из серии «Приключения Шерлока Холмса» платили по 30–35 фунтов, а для создания одного рассказа требовалось около недели.

6

На момент написания рассказа лондонский омнибус — еще не двухэтажный автобус, но пассажирский экипаж на конной тяге. Самый демократичный и недорогой вид городского транспорта, проезд в нем обходился дешевле, чем даже в рельсовой конке, не говоря уж о кебе.

7

Шиллинг равен 12 пенсам, а полукрона — 2,5 шиллинга.

8

Большинство небольших лондонских магазинов того времени располагались в жилых домах, причем на втором этаже, как правило, обитал сам владелец заведения.

Content

Артур Конан Дойль
Прискорбный случай

Примечания