Артур Конан Дойль

Защита

Общественность, естественно, была донельзя взбудоражена самим фактом убийства прекрасной Эны Гарни, а в особенности тем, что в ее убийстве обвиняется офицер британской армии. Но когда в прессу просочились сведения, что этот обвиняемый, капитан Джон Фаулер, во время предварительного судебного слушания отказался привести какие-либо доводы в свою защиту, общественный интерес приобрел даже несколько истерический характер. В самом деле: суд, на котором обвиняемый в убийстве отказывается защищать себя, обещает стать чем-то новым в истории юриспруденции.

Правда, адвокат обвиняемого выступил с заявлением, что его клиент все-таки намеривается огласить некую информацию, но сделает он это лишь в финале процесса, на выездной сессии суда присяжных. Само собой, это только подогрело всеобщие ожидания.

Последним же штрихом в этой и без того необычной картине стал отказ подсудимого от какой-либо адвокатской помощи: капитан Фаулер намеревался защищать себя сам.

Если говорить о тяжести улик обвинения, то дело выглядело более чем ясным и, по общему мнению, совершенно безнадежным. О подсудимом было известно, что он подвержен приступам ревности — причем в такие моменты способен на насильственные действия. Последнее подтверждалось свидетельскими показаниями.

Капитан выслушал обвинительное заключение совершенно бесстрастно, не пытаясь ловить свидетелей на противоречиях, требовать перекрестного опроса или как-то иначе оспаривать выдвигаемые против него улики. Вообще, даже недоброжелатели были вынуждены признать, что Фаулер, сухощавый, смуглый от загара человек, с черной щеточкой усов на изможденном лице, пока что проявляет поразительное мужество: разумеется, у него не имелось ни малейших сомнений, каким может быть приговор.

Заговорил он только тогда, когда суд, прежде чем вынести окончательный вердикт, предоставил ему последнее слово. Поднявшись со скамьи подсудимых, капитан Фаулер спокойным движением сунул руку в карман, достал оттуда сложенный в несколько раз лист, развернул его и, не отрывая взгляда от этой бумаги, произнес защитительную речь.

На состав суда и на собравшуюся в зале публику эта речь произвела в высшей степени значительное впечатление. Поэтому приведем здесь ее целиком, не меняя ни слова.

* * *

— Прежде всего, господа присяжные, я хотел бы объяснить, почему отказался от услуг адвоката. Не из-за сомнений в его мастерстве: я знаю, что братская поддержка всех моих сослуживцев (мои собственные средства достаточно ограничены) позволила нанять для этого процесса одного из величайших мастеров. Дело также отнюдь не в том, что я непомерно высокого мнения о собственном ораторском мастерстве и прочих способностях, требующихся для участия в судебных прениях. Просто я убежден: на сей раз уместней простой и бесхитростный рассказ. Причем не преломленный сквозь призму адвокатского красноречия, а исходящий непосредственно от участника тех ужасных событий… От невольного актера в том трагическом спектакле.

Ощущай я себя виновным, никогда бы не отказался от юридически продуманной защиты. Но в глубине своего сердца знаю: на мне нет вины в убийстве, хотя совершил его именно я. Причины этого могу изложить только лично — и только теперь. Не ставлю целью разжалобить присяжных своей исповедью, однако все же надеюсь, что к концу ее вы перестанете видеть во мне убийцу.

Благодарю суд за то, что мне было разрешено записать эту историю и прочесть ее с листа во время церемонии последнего слова. Обстоятельства дела таковы, что я должен сейчас огласить все, даже второстепенные детали, причем в мельчайших подробностях.

Многие помнят, что два месяца назад, сразу после ареста, я отказался привести следствию какие-либо оправдания. Сегодня на процессе это было упомянуто как одно из дополнительных, хотя и косвенных доказательств моей вины. Однако тогда же я сообщил следователям, что у меня есть оправдания — но сообщить их я смогу лишь некоторое время спустя. Это было воспринято как беспочвенная отговорка. Что ж, сейчас срок настал.

Сегодня, наконец, сделалось возможным объяснить не только то, что, собственно было сделано, но и то, почему я не мог поступить иначе. И если этот суд, суд моих соотечественников, обвинит меня — я не стану протестовать, а молча снесу любую кару, к какой бы меня ни присудили.

Я прослужил уже пятнадцать лет. Сейчас мое воинское звание — капитан, последняя должность, которую мне довелось занимать до начала этой войны, — командир Второго Бреконширского батальона, а начинал я вестовым, и впервые моя фамилия упомянута в приказе, относящемся к Бурской войне, к сражению при Даймант-хилл. Когда началась война с Германией, я, в тот момент уже исполнявший обязанности заместителя командира полка, получил приказ занять аналогичную должность в новой, только что сформированной части. Это был Первый Шотландский, он же Скаутский полк. Наша часть размещалась в крохотном городке, скорее, даже деревушке Радчерч, графство Эссекс. Личный состав пришлось частично поселить в палатках, частью же он был расквартирован у местных жителей. Мне довелось поселиться под кровом мистера Меррифильда, одного из окрестных сквайров. Вот там-то я и познакомился с мисс Эной Гарни…

Сейчас, возможно, не самый подходящий момент для этого, но я все-таки должен хотя бы вкратце описать эту леди, иначе некоторые мои действия вообще будет невозможно понять. Впрочем, мне, не поэту и не художнику, а человеку военной профессии, описать ее вряд ли удастся — даже вкратце. Скажу лишь, что вряд ли Природа когда-либо еще помещала в женский облик столь изысканный сплав, драгоценное соединение ума и красоты. Двадцати пяти лет от роду, высокая, золотоволосая, с особым изяществом движений и неповторимыми чертами нежного лица. Мне приходилось читать о людях, влюблявшихся с первого взгляда, но именно и только читать: доселе я был твердо убежден, что это литературная условность. Однако с того мгновения, как мы встретились глазами с мисс Гарни, я понял, что литераторы правы. Понял и другое: теперь мною владеет только одно чувство, одна цель — сделать так, чтобы Эна была моей.

Я взрослый человек и знаю жизнь. Никогда прежде не бывало так, чтобы какое-либо чувство заставляло меня забыть обо всем. Оказалось, что любовь на это все-таки способна.

Что тут об этом говорить. Возможно, вы все равно сочтете, что мои поступки достойны осуждения, возможно, сумеете хотя бы отчасти меня понять. Но на какое-то время страсть завладела мной в такой степени, что и мое дело, и весь мир в придачу казались чем-то совершенно незначительным — по сравнению с желанием добиться любви этой девушки. Нет, все-таки не так. Опять же не знаю, сможете ли вы мне поверить, но у меня сохранялось еще нечто, бывшее превыше любви. Это была моя честь: честь офицера и джентльмена.

Так что по-настоящему полностью я забылся лишь на один миг. И тот поступок, из-за которого я теперь нахожусь на скамье подсудимых, стал прямым следствием того мига, отчаянной попыткой его искупить.

Постарайтесь все же поверить в это…

Вскоре я обнаружил, что мисс Гарни не оставляет без внимания мою влюбленность (скрывать ее я не мог). Ее положение в семье сквайра было достаточно необычным. Год назад она прибыла из небольшого городка Монтепелье на юге Франции, отозвавшись на газетное объявление (Меррифильды, в семействе которых подрастало трое детей, разместили в нескольких континентальных газетах объявления: «Требуется учительница французского языка»). Тем не менее сейчас она жила в этом доме на положении скорее родственника или желанного гостя, чем получающего жалованье работника. Вскоре я уже знал, что мисс Гарни, преподавая французский, всегда боготворила английский язык и испытывала глубочайшее желание жить в Англии; а после того, как на континенте забушевала война, любовь Эны к нашей стране многократно окрепла, ибо нас и ее теперь связывало еще одно сильное чувство — ненависть к Германии.

Она рассказала мне историю этой ненависти, которая в роду Гарни имела вдобавок ко всему еще и семейный характер. В 1870 году родной дед Эны, сражаясь в рядах французской армии против пруссаков, попал в плен и, уже пленный, был зверски убит. А теперь в рядах нынешней французской армии против нынешних немцев сражались оба ее брата — и мисс Гарни давно уже не имела об их судьбе никаких сведений…

В бессильном гневе она читала газетные сообщения о победах наших врагов, о Бельгии, обесчещенной, раздавленной немецким сапогом. Когда Эна принималась говорить об этом, ее голос дрожал. После одного из таких разговоров — клянусь! — я своими глазами видел, как она взяла в руки мое офицерское оружие, саблю и револьвер, и поцеловала его: это для нее был символ борьбы с тевтонской агрессией.

Конечно, такая девушка не осталась равнодушной, когда я открыл ей свои чувства, сразу же вслед за этим предложив мисс Гарни пойти со мной под венец. Но она и слышать не хотела о том, чтобы вступить в брак сейчас, во время войны. Лишь потом, после победы, когда мы вместе приедем в освобожденный от немецкой угрозы Монтепелье, чтобы она могла продемонстрировать своего избранника семье — по всем правилам традиционной французской глубинки, где действуют гораздо более строгие приличия, чем то принято считать…

Добавлю, что у мисс Гарни имелось одно увлечение, пока что не слишком распространенное среди женщин: она была заядлой мотоциклисткой. Еще до моего прибытия в Радчерч Эна привыкла совершать длительные мотоциклетные прогулки по окрестностям в полном одиночестве. А поскольку я не мог быть спутником во время таких поездок, она милостиво разрешила мне сопровождать ее в пеших прогулках — впрочем, далеко не всегда. Для меня так и осталась непредсказуемой странная переменчивость ее характера: Эна, обычно сама доброта и чуткость, порой совершенно внезапно становилась холодной, резкой в общении и нетерпимой к чьему-либо присутствию. Тогда я еще воспринимал эти изменения настроения как некий каприз, простительный женскому полу и даже придающий дополнительное очарование. Несколько раз подобная причуда нападала на нее и непосредственно во время наших прогулок, когда она сухо, без малейших объяснений причины, давала мне понять, что именно сейчас ей хотелось бы остаться одной. Впрочем, потом мисс Гарни извинялась передо мной самым сладчайшим голосом, способным смягчить даже куда более чувствительную душу, чем моя — и окружала меня особым, подчеркнутым вниманием, так что обижаться всерьез было просто невозможно. К тому же, по словам Меррифильда, эти приступы внезапной тяги к одиночеству проявлялись вовсе не только в моем присутствии: семья сквайра давно уже успела привыкнуть к этой особенности характера своей домашней учительницы.

Мои собственные обязанности, как и у любого офицера в военную пору, практически не оставляли свободного времени. Так что со своей возлюбленной я мог видеться лишь по вечерам — но и тогда она, бывало, без каких-либо видимых причин уединялась в небольшом кабинете (служившем у Меррифильдов классной комнатой), тем самым давая понять, что в эти минуты или даже часы для нее совершенно нестерпимо чье-либо общество. Но, выйдя из классной, Эни всегда глубоко сожалела о том, что заставила меня страдать, и ее раскаяние всякий раз так трогало мое сердце, что после каждого такого случая я все больше привязывался к ней. Да, не стыжусь сказать: я был готов выполнить любое ее желание…

В обвинительном заключении фигурирует фраза «припадки ревности», а также приводятся обнаруженные во время следствия факты моей ревнивой подозрительности. Один раз эта сцена даже произошла на глазах миссис Меррифильд — и будто бы только ее вмешательство предотвратило в тот раз драматическую развязку. Что ж, признаю: я был ревнив. Когда человек влюблен по-настоящему, когда любовь поглощает все силы его души — вероятно, он не может быть свободен от чувства ревности. Это ведь тоже часть любви.

Однако подчеркнуто независимый и свободолюбивый дух моей возлюбленной порой заставлял меня задуматься. Я знал, что у нее широкий круг знакомств, куда входят и многие офицеры как в нашем городке, так в соседнем Челмсфорде и даже Колчестере. И когда она, оседлав мотоцикл, исчезала на несколько часов… На вопросы об этих поездках Эна не отвечала, на вопросы о своей прошлой жизни — когда отвечала охотно, с милой улыбкой, а когда и замыкалась, одаривая меня суровым взглядом. Особенно часто подобное случалось, если я проявлял хоть минимальную настойчивость. Так удивительно ли, что мне, буквально потерявшему голову от любви, порой не удавалось скрыть откровенных проявлений ревности? Удивительно ли, что я, забыв обо всем, стремился узнать, что же творится в «закрытой» части жизни мисс Гарни, тщательно скрываемой от меня?

Время от времени здравый смысл нашептывал, что глупо так настаивать на раскрытии тайн моей возлюбленной, в чем бы они ни заключались: зачем мне их знать, если я в любом случае готов отдать за нее жизнь? Но — новый каприз — новое стремление избежать моего общества — и ревность снова брала свое…

Итак, что же я все-таки смог узнать о потаенной стороне жизни Эны? Надо сказать, впечатление складывалось странное. Общеизвестно, что молодая незамужняя француженка, как правило, обладает меньшей степенью свободы и независимости, чем ее британская сверстница. Тем не менее при достаточном знакомстве с мисс Гарни сразу же чувствовалось: она успела повидать мир. Больше всего меня изумляло и, признаюсь, пугало то, что это выяснялось лишь случайно, например, по непреднамеренным обмолвкам Эны во время разговора со мной или со сквайром — причем каждый такой случай она явно воспринимала как свою оплошность и тут же меняла тему, всеми силами стремясь переключить мое внимание на другое. Как раз с такими эпизодами и связаны несколько наших ссор, когда я раз за разом задавал Эне вопросы, но не получал ответа ни на один из них.

На самом деле эти конфликты были все же гораздо менее значительны, чем они выглядят в материалах следствия. Это касается и той ссоры, при которой присутствовала — и в которую сочла своим долгом вмешаться — миссис Меррифильд. Впрочем, не буду скрывать, что в тот раз я действительно вышел из себя. Дело в том, что как раз тогда мне довелось увидеть на столе мисс Гарни фотографию незнакомого мужчины — и Эна пришла в явное замешательство, когда я спросил, кто же это такой. Нет, ничего я не узнал от нее, так что вся моя информация свелась к тому, что я сам успел увидеть: надпись по нижнему краю фотографии — «Х. Вардин» (фамилия этого человека?). Добавлю, что фотография, во-первых, выглядела довольно старой и потертой, а во-вторых, была небольшого размера, как раз такого, чтобы удобно поместиться, например, в кармане дамского пальто. Неужели это означает, что у Эны с этим человеком давнее знакомство — и все то время, что я ухаживаю за ней, она хранила у себя фотографию своего любовника?!

Мисс Гарни категорически отказалась признать обоснованность моего беспокойства. Более того: глядя мне в глаза, она сказала, что никогда не встречалась с этим человеком. При всем моем любовном ослеплении я не сумел поверить ее словам. Какая женщина будет хранить (а вдобавок — хранить тайно!) фотографический портрет мужчины, которого не видела ни разу в жизни?!

Вот тогда-то мне и случилось потерять контроль над собой. Проявилось это, правда, лишь в том, что я заговорил с Эной резко, на повышенных тонах, сказав, что должен или больше узнать о сокрытых от меня подробностях ее жизни — или буду вынужден задуматься, стоит ли нам вообще связывать нерушимым узлом свои жизни, ее и мою. Конечно, мое сердце не вынесет разлуки — но ведь, похоже, оно не вынесет и союза…

Думаю, я все же не говорил, как написано в материалах следствия, «свирепым голосом». Однако миссис Меррифильд, случайно (будем думать) проходя в этот момент по коридору, услышала меня из-за двери и вошла в комнату, чтобы вступиться за Эну.

Хозяйка дома относилась к девушке, жившей под их кровом и учившей их детей, воистину по-матерински. Ей было известно, какие чувства я питаю к ее подопечной (так она воспринимала Эну) и, насколько мне известно, считала этот выбор для Эны удачным — так что, конечно же, сейчас вступилась за нее.

Так или иначе, почтенной даме удалось убедить меня, что приступы ревности лишены всяких оснований. После этого я, чувствуя свою вину, привязался к Эне еще крепче…

Мисс Гарни была столь очаровательна, а я так влюблен, что с каждым днем попадал к ней во все более и более безнадежное рабство. Теперь уже и она сама в любой момент без труда могла объяснить мне, что все мои подозрения — вздор, бред ревнивца. Даже странно, что я еще сохранил силы иногда спрашивать ее об этом таинственном Вардине. Впрочем, моя возлюбленная всякий раз отвечала одно и то же: она никогда не встречалась с этим человеком.

Разумеется, я верил ее клятвам: отныне я не мог подвергнуть сомнению ни единого ее слова. Но все же продолжал задумываться, почему Эна вообще хранила у себя фотографию этого мужчины — крепкого, молодого, с мрачным выражением лица… Я хорошо успел рассмотреть его за миг до того, как мисс Гарни буквально выхватила фотографию из моих рук.

Тайна Вардина так и оставалась необъяснимой, когда я получил приказ об отбытии из Радчерча. Мне предстояло занять не слишком высокий, но чрезвычайно ответственный пост в Военном министерстве — что, разумеется, влекло за собой переселение в Лондон.

Служебные обязанности потребовали от меня полной отдачи, я не был свободен от них даже в выходные, так что мы с Эной не виделись до тех пор, пока я не получил короткий, на несколько дней, отпуск. Первый же день из этих нескольких разрушил мою жизнь, заставил перенести самое тяжкое испытание, которое вообще в человеческих силах — и, наконец, привел в этот зал, где я борюсь за сохранение своей жизни, а главное, чести, находясь на скамье подсудимых.

Эна встретила меня на перроне, для чего ей пришлось проделать путь длиной в пять миль (дом сквайра находится довольно далеко от станции). Это была наша первая разлука — и первая встреча после нее.

Простите, господа, я не могу говорить о том долгожданном мгновении, когда вновь увидел Эну. Просто постарайтесь представить эмоции, которые в такой ситуации охватывают мужчину, человека, подобного мне. Если вам это удалось — значит, я могу считать себя пóнятым.

Речь идет именно о понимании, а не об оправдании. Потому что теперь я намерен поведать вам факт, оправдания которому нет. На этом пятимильном пешем пути от железнодорожной станции я совершил преступное и, вы вправе охарактеризовать его даже так, позорное деяние. А именно: нарушил военную тайну. В разговоре с любимой женщиной я, забыв обо всем, сообщил ей секретнейшие сведения, причем такие, от которых зависели исход войны, жизни тысяч и тысяч людей…

Я выдал военную тайну не сразу, а в несколько этапов, но даже на последнем из них не успел осознать этого — тогда как быстрый ум моей спутницы мгновенно фиксировал все мои случайные обмолвки, складывая из них общую картину.

Сперва Эна со всей горестной страстью, почти со слезами, заговорила о том, что вся воинская мощь союзнических армий оказалась бессильна перед немцами, остановившись перед стальной линией их окопов как перед неодолимой преградой. Я возразил, что роль неодолимой преграды играют скорее уж стальные линии наших окопов: ведь это немцы пытались захватить Европу — а теперь их напор все же сдерживается.

— Но Франция, но Бельгия — неужели они никогда, НИКОГДА не будут избавлены от бошей?! — воскликнула Эна. — Мы так и останемся по нашу сторону этих ощетинившихся сталью траншей, сдерживая германских варваров, не давая им завоевать окружающий мир, но за это позволяя творить все что угодно на уже захваченных ими землях? Десять французских департаментов сейчас лежат под их пятой! О Джек, мой дорогой Джек, во имя всего святого, дай мне хоть крохотную надежду поверить, что это не навсегда! Иначе мое сердце не вынесет этой муки! Я всегда любила Англию и англичан, но я другая, иная, чем вы! Англичане бесстрастны, Джек, англичане могут перенести такие потери. Но мы, французы, чью землю сейчас рвут на части — мы не в силах, не вправе хранить подобную же стойкость! Мы ощущаем себя так, будто на части рвутся наши собственные тела, нервы, души! Отсутствие вестей убивает нас! Скажите мне, Джек, есть ли у нас хоть тень надежды?! А впрочем — простите меня, дорогой: конечно, с моей стороны глупо задавать вам такие вопросы. Я знаю, что вас только что перевели в Военное министерство, вы там еще не успели продвинуться по службе — и, конечно же, высшее начальство не делится с вами стратегическими планами…

— Ну, так уж случилось, что у меня есть для вас добрая весть, — сказал я. — Не терзайте себя: вскоре грядут перемены.

— «Вскоре»! Для англичан это, я уже знаю, означает и год, и больше…

— Нет-нет, гораздо меньше.

— Месяц?!

— Еще меньше, любимая.

Мисс Гарни, вне себя от волнения, до боли стиснула мне руку:

— О Джек, любимый мой! Если бы вы только знали, какой камень сейчас упал с моей души! Меньше месяца… Я буду считать каждый день, час, минуту! И, если через неделю я еще не сойду с ума от нетерпения…

— Господь с вами, Эна! Ладно, знайте: вам, похоже, не придется ждать и недели.

— Это лучшая весть, которую я когда-либо слышала в жизни! Но скажите мне, Джек, дорогой, — продолжила Эна своим чарующим голосом, — кто начнет это наступление, которому суждено освободить Францию? Только одно слово, Джек — и я больше не буду надоедать вам такими вопросами! Это будут наши, Джек — храбрые французские солдаты? Или ваши — отважные «томми»?[1] Кто из них удостоится этой чести?

— И те, и другие, — улыбнулся я.

— Замечательно! — вскричала она. — Как наяву вижу это: британцы с французами, в одном строю — наступление, конечно, начнется там, где фронты соприкасаются, — бесстрашно устремляются в атаку и…

— Гм… Не совсем так… — я покачал головой.

— Ох, простите меня, Джек. Вам, конечно, это смешно слышать. Ну будьте снисходительны ко мне: ведь женщины, всем известно, не разбираются в военном деле!

— Да нет, что вы, в каком-то смысле вы все очень правильно описали, — поспешил возразить я. — Но масштабы современной войны таковы, что если мы начнем наступление под Верденом, а французы за сотни миль оттуда — например, в долине Ипра, то это тоже будет являться совместной операцией…

— Ах, я снова вижу это будто наяву! — от восторга Эна захлопала в ладоши. — Два одновременных удара с разных направлений — и боши не смогут догадаться, на какой участок фронта им надо посылать подкрепления!

— Вы — чудо, дорогая! Именно так! Основной удар — под Верденом, отвлекающий — возле Ипра, и…

Я вдруг замолчал. Какой-то смутный холод сомнения окутал мою душу. Помню, как, мгновенно покрывшись ледяным потом, я сделал шаг назад и бросил на мою возлюбленную такой взгляд, будто видел ее впервые.

— Эна, я сказал вам слишком много! — воскликнул я. — Вы же никому это не расскажете, даже лучшим друзьям, правда? Вам можно в таких вопросах доверять? Я, должно быть, обезумел…

И тут я увидел, какую боль причинили ей мои слова. Я усомнился в ней всего лишь на миг — но и это было жестоким, горьким, непереносимым оскорблением.

— Я лучше позволю вырвать себе язык, Джек, — произнесла мисс Гарни, — чем обмолвлюсь кому-либо хоть словом из того, что вы мне сказали.

В ее голосе прозвучало такое скорбное, но несгибаемое достоинство, что глубину моего раскаяния трудно представить. Я понял, что нет в мире человека, которому можно верить больше, чем Эне, а недавний холод сомнения сейчас виделся мне постыднейшим из чувств. И много раньше, чем мы дошли до дома сквайра на окраине Радчерча, я полностью вытеснил это чувство из сознания. Так что остаток пути мы просто радовались встрече и строили планы на будущее.

В доме я не задержался. Одно из поручений, полученных мной в Лондоне, требовало навестить полковника Уоррена, чье подразделение было размещено в палаточном лагере неподалеку от Радчерча, под деревушкой Педли-Вудроу. Туда я и отправился немедленно. А вернувшись примерно через два часа, увидел у дверей усадьбы мотоцикл Эны. Горничная сказала мне, что мисс Гарни только что поднялась в свои комнаты, чтобы переодеться к отъезду, а грум, по ее просьбе, вывел из сарая «эту ужасную машину» и заправил ее бак.

Значит, Эна собиралась куда-то уехать — одна, не дождавшись меня из военного лагеря, после столь мучительной разлуки и бурной встречи?! Тут явно что-то было неладно; осознав это, я решил безотлагательно переговорить с ней.

В усадьбе Меррифильда мисс Гарни было отведено две комнаты. Дверь первой из них, находившейся на нижнем этаже и представлявшей собой нечто вроде гостиной, не была закрыта. Решив дождаться Эну там, я вошел. Теперь она никак не смогла бы пройти мимо меня, избежав разговора.

Мебели в этой гостиной было немного, но у окна стоял небольшой письменный столик-секретер. За ним я и расположился.

У меня и в мыслях не было просматривать бумаги Эны, однако вышло так, что мой взгляд случайно скользнул по лежащей на столешнице промокашке. На ней четко отпечаталось имя: «Хьюберт Вардин». Я сразу же узнал быстрый, четкий почерк моей возлюбленной. Очевидно, она только что подготовила к отправке почтовый конверт: чуть ниже имени я разобрал пометку S.W.[2] и, по-видимому, название улицы — хотя его из-за расплывшихся чернил прочитать уже не удалось.

Итак, виделась ли она с этим человеком, нет ли — но в переписке с ним состояла. Я сразу же вспомнил лицо на потертой фотографии: в этот миг оно показалось мне не мрачным, а омерзительно похотливым. Моя любимая лгала мне в глаза, потому что все-таки это немыслимо — переписываться с человеком, не будучи знакомой с ним лично…

Не собираюсь оправдывать свое поведение. Но поставьте себя на мое место. Внесите дополнительно в условия задачи мою пылкую ревность, и до этого момента подогревавшуюся немало. Что бы вы сделали? Полагаю, то же, что и я. Думаю даже, что ни один мужчина в мире не поступил бы иначе.

Кипящая волна ярости захлестнула меня. Я схватился за выдвижной ящик письменного стола. Он был заперт, но я этого попросту не заметил: думаю, окажись это железный сейф — и тому бы не устоять. В одно мгновение ящик был не просто взломан, но буквально вырван из пазов, так что от столика полетели куски дерева.

Моему глазу предстало много самых разных бумаг, но поверх них лежало письмо. Вот оно, это тайное послание, спрятанное от меня под замок! Не колеблясь ни минуты, я вскрыл его. Постыдное деяние, скажете вы? Опять-таки не буду спорить. Но когда человек ослеплен жгучей ревностью, он не всегда может контролировать себя… Я должен был узнать, верна ли мне женщина, которую я любил больше жизни. А цена этого узнавания в тот миг ничего для меня не значила!

И так уж вышло, что после взгляда на первую же строчку меня охватило чувство искреннего счастья, смешанного с раскаянием. Я усомнился в моей избраннице, я оскорбил ее недоверием — и все это напрасно! «Уважаемый месье Вардин…» Даже распаленный ревностью глупец вроде меня обязан был признать, что так начинаются деловые, а не любовные письма…

Я уже был готов поместить этот лист обратно в конверт, мысленно произнося бесчисленные извинения и с ужасом думая, как мне теперь объяснить Эне внезапный приступ безумной ревности, и простит ли она меня — когда мой взгляд вдруг зацепился за еще одно слово. Скорее всего, это произошло случайно, из-за его созвучия с фамилией адресата.

Это слово было «Верден». Я снова пробежал письмо глазами — и тут же обнаружил в следующей строчке слово «Ипр». Пораженный ужасом, я склонился над покосившимся, изломанным письменным столиком и начал читать внимательно.

Разрешите мне прочесть вам это письмо (точнее, перевод: оригинал был на французском) вслух. Опять-таки благодарю суд за то, что мне было разрешено снять с него копию.

«Усадьба Меррифильда, Радчерч

Уважаемый месье Вардин!

Стингер сообщил мне, что он держит Вас в курсе всего, что происходит в Челмсфорде и Колчестере. Поэтому писать я буду не об этом. Бригада территориальных войск переброшена к Мидленду, а приписанная к ней тяжелая артиллерия базируется возле Кромера, но это временные меры. Речь идет об учениях, а не о подготовке к переброске на материк.

Теперь — самая главная новость, которую я получила от информатора, работающего непосредственно в Военном министерстве. В течение недели от Вердена должно быть предпринято очень серьезное наступление, которое будет поддержано столь же серьезными военными действиями на ипрском направлении. Это — чрезвычайно крупномасштабные планы, Вы должны оповестить о них фон Штармера как можно более срочно. Если потребуется, отправьте в Голландию спецкурьера спецрейсом, пускай даже на моторном катере. Что касается точной даты и дополнительных подробностей, то я надеюсь вытянуть это у моего информатора сегодня же вечером. Но уже полученная информация столь важна, что действуйте сразу, не дожидаясь следующего письма.

Не рискну отправить это послание обычным путем: деревенские почтмейстеры, как Вы, конечно, знаете, порой бывают столь же медлительны, сколь и любопытны. Поэтому лично отвезу письмо в Колчестер, вручу его Стингеру — а он уже отправит его в Лондон вместе со своей почтой.

Искренне Ваша,

Софи Хеффнер».

Разумеется, первое чувство, которое я испытал, прочитав письмо, было полное ошеломление. Но оно тут же сменилось гневом, на сей раз холодным и не мешающим работе мысли.

Итак, женщина, которую я боготворил, была немецкой шпионкой. Ее обман и предательство по отношению ко мне — очень скверное дело; но неизмеримо весомей ее опасность для наших военных успехов и, шире, интересов государства. Моя неуместная разговорчивость могла стоить армии большого поражения, а тысячам, если не десяткам или даже сотням тысяч людей — жизни. Британская законность еще может предотвратить столь ужасные последствия, но только если я сам забуду о своей сентиментальности и начну действовать активно и бескомпромиссно.

Миг спустя на лестнице, ведущей к спальне мисс Гарни, то есть Софи Хеффнер, прозвучали торопливые шаги — и моя бывшая возлюбленная показалась в дверном проеме. Увидев меня (я, с конвертом в руках, продолжал сидеть за разгромленным письменным столом), она резко остановилась. Лицо ее залила смертельная бледность.

— Что это у вас? — произнесла она срывающимся голосом. — Как вы смели взламывать мой секретер и просматривать мою переписку?!

Ничего не отвечая, я продолжал сидеть и смотреть на нее. Думал при этом я об одном: как лучше сделать то, что непременно должно быть сделано.

Эна (буду называть ее так) вдруг резко бросилась вперед, стремясь выхватить из моих рук письмо. Перехватив ее запястья, я отбросил женщину в сторону, швырнув на стоящую у стены оттоманку с такой силой, что та развалилась. Затем я дернул за шнур звонка — и когда на звук колокольчика явилась горничная, потребовал как можно более срочно позвать сюда хозяина.

Вы уже знаете, что в семье Меррифильдов к Эне… к этой женщине относились почти как к дочери. Сквайр, добродушный пожилой человек, был потрясен и испуган моими словами. Показать ему письмо я не мог (это означало дальнейшее разглашение военной тайны), но он все же поверил мне, что доказательства есть и что от нас сейчас в буквальном смысле слова зависит судьба родины.

— Что мы должны делать? — спросил он. — Я просто представить себе не мог, что под моим кровом творятся столь ужасные вещи! Но раз так… Каков наш долг, капитан?

— Нам придется сделать вот что, — сказал я. — Эта женщина должна быть арестована — и вплоть до того момента, как мы сумеем передать ее в руки полиции, ей ни с кем не следует общаться. Да, возможность общения следует полностью исключить! Судя по тому, что нам известно, есть основания предположить, что у нее есть тайные союзники прямо здесь, в Радчерче. Вы сможете дать гарантию, что сумеете продержать ее в полной изоляции до тех пор, пока я не схожу к Уоррену в Педли-Вудроу? Я вернусь оттуда с полицейской охраной и ордером на арест.

— Можно запереть ее в спальне… — предположил Меррифильд.

И тут эта женщина впервые подала голос:

— Не волнуйтесь, господа, — произнесла она. — Я готова остаться, как вы это назвали, под арестом. Согласна даже дать вам слово, что не буду бежать. Но вы, капитан Фаулер — ах, какую неосторожность, какую глупость вы намерены сейчас совершить! Я помню, как-то раз вы с досадой сказали о себе, что слишком часто принимаете решения прежде, чем подумаете о последствиях. Сейчас в самый раз о них подумать. Если я попаду в то ведомство, которое у вас занимается контрразведкой — всем станет известно, что доверенные вам тайны вы, мой друг, даже не продали, а просто отдали даром. И это станет концом по меньшей мере вашей военной карьеры, а то и… Подведя меня под кару закона, вы тем самым караете и себя самого. Неужели это не ясно?

— Наверно, вы правы, — ответил я Меррифильду, не обращая внимания на ее слова.

— Что ж, если вы так желаете… — женщина поднялась и проследовала за нами. Оказавшись напротив двери в холл, она вдруг рванулась туда, как спринтер. Но я помнил, что снаружи, прямо у входа, стоит ее мотоцикл — и был настороже. Нам удалось схватить ее прежде, чем она подбежала к выходу из дома. Совладать с ней оказалось непросто даже вдвоем, женщина, пытаясь освободиться, дотянулась до руки сквайра и сомкнула на ней зубы так, что брызнула кровь. Мы не ослабляли хватку и вскоре безвыходность положения нашей пленницы стала очевидной, но она сопротивлялась до последнего, кусаясь и царапаясь, как разъяренная дикая кошка. Даже скрутив ее, мы были вынуждены не взвести женщину по лестнице — идти она отказалась, — а прямо-таки тащить ее волоком, почти нести. Мы впихнули ее в комнату, захлопнули прочную дверь, ключ провернулся в замке. Было слышно, как женщина, оказавшись внутри, кричит от ярости и бьется в дверь всем телом.

— Окно выходит в сад, — сказал сквайр, перевязывая платком глубокую рану на ладони.

— Сколько до земли?

— Сорок футов. Не беспокойтесь. Я подожду здесь, пока вы возвратитесь. Думаю, проблем не будет: леди под замком.

Я сбегал в свою комнату и принес оттуда запасной револьвер. Он не был заряжен; пришлось вынуть тот, что был у меня в кобуре, и достать из барабана два патрона.

— Вот, возьмите на всякий случай. Обстоятельства таковы, что вам может потребоваться оружие.

— Зачем?

— Мы не можем рисковать. Помните, что я говорил о ее возможных сообщниках?

— Спасибо. Все будет в порядке, капитан. У меня здесь есть тяжелая трость, да и садовника при случае можно кликнуть. Так что идите за нарядом полиции, а я здесь побуду на страже.

Я обдумал сложившуюся ситуацию и решил, что мы учли все возможные меры безопасности.

Две мили, разделявшие усадьбу Меррифильда и Педли-Вудроу, я пробежал без единой остановки. Но сперва не оказалось на месте полковника, а потом какое-то время пришлось потратить на улаживание юридических формальностей: местный судья не сразу согласился выписать ордер на арест. Когда наконец все эти проблемы были решены, выяснилось, что полицейским еще предстоит этот орден заверить. Хорошо хоть военный конвой мне могли выделить, не дожидаясь окончаний этой процедуры. Но я был слишком обеспокоен тем, что сейчас происходит в усадьбе, поэтому бросился назад сразу, едва лишь стало ясно, что конвой будет отправлен вскоре и по надлежащему адресу.

Уже наступил вечер, когда я достиг перекрестка, где дорога между Педли-Вудроу и Радчерчем пересекает скоростное шоссе, ведущее к Колчестеру. До усадьбы оставалось около полумили. Еще не окончательно стемнело, но дальше, чем на двадцать-тридцать футов, разглядеть уже было ничего невозможно.

Я миновал шоссе и сделал в направлении Радчерча всего несколько шагов, как вдруг услышал рев мотоцикла, с бешеной скоростью несущегося мне навстречу. Машина стремительно приближалась по темной дороге, фара ее не была включена. Я отпрыгнул в сторону, чтобы избежать столкновения, мотоцикл пронесся вплотную — и, как ни темно было вокруг, я сумел узнать ездока…

Это была она — женщина, которую я любил больше жизни. Она была без мотоциклетного шлема, длинные светлые волосы развевались на ветру — и при взгляде на нее сразу вспоминались древние легенды ее настоящей родины: сказания о валькириях, которые, оседлав крылатых коней, во весь опор скачут над землей сквозь ночной мрак к месту грядущей битвы.

В тот миг, когда мотоцикл молнией промчался мимо, я за одно мгновение представил, что последует дальше. Она беспрепятственно доберется до Колчестера, увидится с ожидающим ее там другим сотрудником немецкой разведки; возможно, после этого мы сумеем арестовать ее, или его, или их обоих — но почти наверняка это будет уже слишком поздно. Информация тайными каналами уйдет по нужному адресу. Победа союзников и жизни тысяч наших солдат — все это сейчас повисло на тончайшем волоске…

Револьвер уже был у меня в руке, и я выстрелил дважды — вдогонку, едва различая цель, метя по контуру. Надежды попасть почти не было, но послышался короткий вскрик, звук падения, грохот опрокинувшегося мотоцикла…

Мне нечего больше сказать вам, господа присяжные. Все остальное вы уже знаете. Подбежав к месту падения, я нашел ее лежащей на обочине. Обе пули попали в цель, одна из них прошла сквозь мозг, так что гибель была мгновенной. Я все еще стоял над ее телом, окаменев и ничего не замечая вокруг, когда, задыхаясь от бега, подоспел Меррифильд. Он не видел, как пленница выбралась из своего заточения — но, похоже, она с величайшей отвагой и умением ухитрилась спуститься по лозам плюща, покрывавшего стену здания. Лишь когда со двора донесся звук мотоциклетного мотора, Меррифильд понял, что произошло.

Он едва успел это рассказать (удивляюсь, что я запомнил его слова — в том состоянии, в каком находился!), когда, почти одновременно, прибыли солдаты и полиция. По иронии судьбы им пришлось арестовать не сотрудницу германской разведки, а меня — человека, который ее остановил…

В суде первой инстанции причина преступления выглядела ясной: вспышка безумной ревности. Я не отрицал этого и не называл свидетелей, которые могли бы выступить в мою пользу. Это тогдашнее молчание объясняется только одним: наступление во Франции еще не началось, поэтому привести доводы в свою защиту означало раскрыть военную тайну, то есть сделать именно то, к чему стремилась германская разведка… Однако теперь печать с моих уст снята: факт наступления уже перестал быть для кого-либо секретом, оно блестяще развивается, и исход его теперь зависит от кого угодно, но только не от шпионов. Поэтому прошу заслушать мое признание.

Да, я виновен и вина моя тяжка. Но, признавая это, не могу счесть себя виновным в том убийстве женщины, за которое вы сейчас меня судите. Моя вина в другом: я, пускай косвенным образом и по неведению, мог стать виновником убийства тысяч своих соотечественников — и действительно стал бы им, если бы не те два выстрела, которые ведь могли и не попасть в цель.

Я изложил все факты, господа. Вручаю свою судьбу в ваши руки. Если вы освободите меня — надеюсь, мне будет даровано право послужить своей стране на фронте, чтобы с оружием в руках смыть со своей чести пятно, которое оставил тот миг неуместной откровенности. Если признаете виновным — приму свою участь безропотно.

В любом случае ваше решение позволит избавиться от тех ужасных воспоминаний, которые до сих пор не отпускают меня.

По крайней мере, надеюсь на это…

Примечания

1

«Томми», или «Томми Аткинс» — нарицательное именование британского солдата.

2

S.W. — South-West (англ.), юго-запад; в данном случае подразумевается юго-западное почтовое отделение Лондона, в котором, единственном из тогдашних британских городов, было принято такое наименование отделений по сторонам света, сильно ускорявшее доставку писем до введения почтового индекса.

Content

Артур Конан Дойль
Защита

Примечания