Джаспер Ффорде

Рэдсайдская история

Jasper Fforde

RED SIDE STORY

Copyright ©2024 Jasper Fforde

All rights reserved including the rights of reproduction in whole or in part in any form

© Н. Некрасова, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Посвящается Кэролайн – с восхищением и благодарностью

До того, как я встретил Джейн Серую, я видел только частичку моего мира. После встречи я вижу больше, чем когда-либо. Это ужасало меня тогда, ужасает и сегодня.

Эдди Бурый,

Восточный Кармин, Западный Красный Сектор

Добро пожаловать в Восточный Кармин

1.01.01.01.08(ii): Этот Коллектив должен называться Хроматация; он должен быть разделен на четыре Сектора, а именно Красный, Зеленый, Желтый и Синий; каждый Сектор должен разделяться на четыре района, а именно Северный, Южный, Восточный и Западный. В каждом Секторе и каждом районе будет Административный центр. Для особых определений см. подраздел 1.01.01.02.08(iii)

Из «Книги Гармонии Манселла»

Меня зовут Эдди Бурый, но носить мне это имя осталось всего два часа и девять минут. После моего брака с Виолеттой я приму престижную династическую фамилию де Мальва, но в течение следующих двадцати семи часов я узнаю, что я вовсе не Эдди Бурый, а объект с обозначением HE-315-PJ7A-M. Три дня спустя после короткого пребывания Бурым снова, я с неохотой приму имя Алый, потом снова быстро стану де Мальвой, но менее чем через сорок восемь часов после этого я решу полностью избавиться от фамилии на основе цвета.

Все это происходит на фоне опасностей: мы с Джейн чуть не подцепили Плесень, группа Желтых пыталась убить нас, и вездесущая Зеленая Комната манила нас своими коматозными смертоносными чарами.

Еще мы встретили одного Железного Дровосека, одного Бандита и одного Ангела, посланного нашим собственным Создателем, который потом тоже пытался убить нас – трижды.

Но все вышло не так уж и плохо. По крайней мере, нам с Джейн удалось разгадать тайну существования. Не ту самую главную тайну, должен заметить, только нашу собственную. И мы также узнали, что в расхожей фразе – ты не вернешься домой – есть сермяжная правда. И в этом проблема. Мы свободны, здоровы и готовы жить полной жизнью вместе вдали от Цветократии. Это должно было бы стать поводом для праздника, но нет: мы хотели улучшить наш мир, а не покинуть его. Скоро вы будете вместе с нами изучать наш новый дом, разделять наши восторги, но не сейчас.

* * *

Поезд прибытием в 13:42 подошел к платформе четко по времени, но не по географическим координатам. То есть прибыл-то он вовремя, но остановился не там, где надо. Существовали строгие Правила касательно непунктуальности по времени, но неверного места остановки они не касались. Подобная лазейка позволяла нам сохранять приверженность четким Правилам, регулирующим наше общество, но оставляла возможность поддерживать рабочую практичность.

Локомотив с шипением выпустил горячий воздух, как только поезд остановился с мягким мелодичным жужжанием гироскопов, удерживавших машину на монорельсе. Поезда ходили через сутки – раз утром, раз днем – и их прибытие всегда становилось событием: спокойный застой городка прерывался приездами, отъездами, почтой, новостями, грузами и поставками.

Грузоотправитель направился к дальнему концу платформы надзирать над Серыми, которые меняли сырье на готовые рулоны линолеума, в то время как почтальон забрал сумку с письмами и быстро ушел. Начальник станции, как обычно, стал вяло переругиваться с машинистом по поводу пунктуальности. Я переглянулся с контролером прибытий, до зубовного скрежета противной Желтой по имени Банти Горчичная. Она была на несколько лет старше меня, имела маленький носик-пуговку скромной заурядности и упорно носила Стандартный каждодневный женский костюм № 16, больше походивший не на платье, а на палатку-купол. Больше никто такого не носил, даже в насмешку.

– Попридержи язык на время встречи приезжих, Бурый, – прорычала она. – Совет велел мне докладывать обо всех нарушениях с максимальной предвзятостью.

– Ты намерена преувеличивать любую мою потенциальную провинность?

– В точку. Так что следи за собой.

Она не шутила. Желтые обожали контролировать, примерно как белкоид обожает разбирать штифты и прижимные шайбы. Она не упустит ничего, за что я вообще мог бы получить взыскание. Желтый, собравший большое количество баллов, наверняка получил их не за достойное исполнение общественного долга, а за стукачество.

– Делай свое дело, – сказал я, – а я буду делать свое. У тебя бант не съехал?

Банти глянула на свое отражение в окне поезда. Ее головное украшение, строго соблюдающее установленный Правилами размер, было, конечно, в полном порядке.

Желтые часто использовали транспортиры для проверки бантиков у девушек, которых считали недостаточно оптимально одетыми, и если находили отклонение плюс-минус на три градуса, это стоило пяти штрафных баллов. То же было с узлами галстуков у мальчиков, только потенциальных штрафных баллов добавляли тип узла, аккуратность или чересчур артистическая интерпретация. Горе любому с незаправленной рубашкой, плохо отглаженной одеждой или недостаточно подтянутыми носками.

– Бант у меня сидит безупречно, – сказала она, пронзив меня раздраженным взглядом, – как всегда. А ты клевещешь – как всегда. Чем скорее этот город избавится от тебя, тем лучше будет для всех нас.

– Ты не думала открыть собственные курсы хороших манер, Бантс?

– Курсов хороших манер не существует, мистер Бурый, так что твой комментарий банален и пуст. И не называй меня Бантс. Так меня могут называть только самые близкие и дорогие друзья.

– Стало быть, никто так тебя не зовет, верно?

Обменявшись колкостями ради собственного удовлетворения, мы выдвинулись приветствовать пассажиров.

Первыми вышла труппа странствующих артистов, все с оранжевыми кружками на лацканах или куртках своих предписанных Дорожных каждодневных № 6. Они были веселыми и дерзкими, как полагается актерам, и я приветствовал их от имени Восточного Кармина, в то время как Банти вписывала их имена и данные в декларации. Зачем – никто не знал: декларации старательно регистрировались, подшивались, затем через восемь лет перерабатывались в чистые бланки деклараций. Так требовали Правила. Правила много чего требовали.

– Мы приветствуем ваши приветствия и благодарны вашим благодарностям, – заявила глава труппы, театрально взмахнув рукой сначала в мою сторону, потом Банти, затем в направлении Серых Носильщиков. – Мы – «Мандариновая Труппа», а «Мандариновая Труппа» – это мы, прославленные по всей Хроматации своей удалью и спектрально-совместимыми постановками. Смех, слеза, улыбка – и после лицезрения нашей живой и яркой игры ваша непоколебимая приверженность неразделимому единству, силе и великолепию Хроматической Гармонии утвердится навечно. Разъединенные, мы все же вместе, но только вместе можем мы как должно принять эту разделенность.

– Хорошо сказано, – отметила Банти, всегда готовая похвалить тех, кто демонстрировал непоколебимую поддержку Цветократии.

– Благодарю.

Глава труппы бросила взгляд на желтый кружок Банти и 5000-балловый бейдж заслуг под ним. Это демонстрировало ей, что Банти в первую очередь Желтая и, во-вторых, очень хорошая Желтая. Как блюстителей Правил, Желтых терпеть не могли во всем Коллективе.

Некоторые говорили, что это совпадение, но риск случайно утонуть в болоте повышается троекратно, если ты Желтый.

Глава труппы мгновение рассматривала меня, затем спросила:

– Мы прежде не встречались?

Я сразу узнал ее, поскольку я редко – практически никогда – не забывал таких интересных носиков: маленький и вздернутый, как у ребенка. Впечатление было такое, будто он перестал расти в девять лет, и ее взрослое тело просто выросло вокруг него.

– В Нефрите, – сказал я. – Три года назад.

Я тогда помогал устанавливать сцену и получил должность реквизитора: рабочих сцены всегда набирали на месте, как и актеров на эпизодические роли, обычно из Любительского театрального общества. Мой добрый друг Фентон получил роль без слов и рассказывал всем, кто соглашался слушать, что собирается стать актером. Но не имея желтого в спектре своего зрения, он не мог стать Оранжевым, так что актерство ему не светило.

– Помню, в Нефрите была очень благодарная публика, хотя малость склонная покашливать, но местность там довольно приятная.

С этими словами она окинула взглядом мрачные окрестности Восточного Кармина. Пейзаж был жарким и пыльным, трава от летней жары выгорела, железнодорожная станция была старой, обветшавшей и совсем бесцветной, поскольку в городке практически не было синтетического цвета. Высокая колоризация, обычно обеспечиваемая цветовыми трубками, была для богатых и имеющих связи, а такие люди, как правило, живут не дальше округи столичного Смарагда, также известного как Изумрудный город.

– Здесь, на Окраинах, было жаркое лето, – извиняющимся тоном сказал я. – Без регулярных ночных дождей у нас, так скажем, вообще дождей не было бы.

Я должен был бы чувствовать себя комфортнее здесь, в Западном Красном Секторе, среди людей моего оттенка, но в этом была и обратная сторона: Правила требовали, чтобы всех хоть немного недисциплинированных выдворяли на периферию Коллектива, туда, где они меньше влияли бы на общество. Из-за этого Окраины были перегружены людьми с тяжелым характером, отчего жизнь тут становилась более трудной – но, возможно, куда более интересной.

– Там есть еще что-то? – спросила руководительница труппы, показывая на холмы на западе.

– Мы на самом краю известного мира, – заметил я, проследив ее взгляд. – Там нет ничего, кроме дикого рододендрона, мегафауны, шаровых молний, Бандитов и опасностей.

– Кровавый подбой государства, – задумчиво протянула она. – Что ты такого сделал, раз тебя отправили сюда? Мне кажется, в Нефрите жизнь проще и ярче.

– Я сопровождаю отца, – с вызовом ответил я, – который сейчас служит городским Цветоподборщиком.

По правде говоря, меня отправили сюда проводить перепись стульев – бесполезная работа, которая обычно доставалась тем, кто проявил раздражающий уровень изобретательности, любопытства или свободомыслия, но еще недостаточный для переобучения, обычно называемого «Перезагрузкой». В моей изобретательности не было ничего бунтарского: просто более эффективный метод очередизации. Префектам не слишком понравилась эта идея, но с радостью могу вам сказать, что моя система «возьмите номерок, и вас вызовут» была принята здесь, в Восточном Кармине, и этим я справедливо могу гордиться.

– Ясно, – сказала глава труппы, которая поддерживала легкую беседу, пока Банти избыточно усердно заполняла декларации. – Не знаете, когда сюда в последний раз приезжала труппа странствующих актеров?

– Двенадцать лет назад.

Мандариновые актеры облегченно закивали. Существовало всего восемь трехактных пьес, двенадцать одноактных и сорок шесть учебно-просветительских сценок, допущенных к постановке, и при постоянном их показе интерес публики неуклонно снижался, как и аплодисменты.

Как только Банти покончила с декларацией, я направил труппу к потрепанному «Форду-Т», который ждал у здания вокзала. Местный Смотритель, Карлос Фанданго, уже сидел наготове в водительском кресле.

– У нас зрители размещаются на траве, – сказал я им. – Господин Циан, Синий префект, встретит вас на главной площади, чтобы показать вам город.

Актеры сошли с платформы к ожидающей их машине, болтая между собой в той оживленной манере, которая, будь они кем-то другим, могла бы считаться невоспитанной в смысле громкости и фривольности. Следующие несколько пассажиров были более заурядными: какой-то натуралист из Зеленого Сектора, собиравшийся изучать прыгучего козла, двое Серых, прибывших точить жернова, затем координатор Сектора от Ярмарки Бесправилья[1], чтобы провести окончательные переговоры перед началом Ярмарки.

– Надеюсь, ваши велосипедисты сработались? – с тревогой спросил он. – Красному Сектору как никогда нужна победа в этом году.

– Они очень усердно практиковались, – сказала Банти. – Я сама за этим присматривала.

– Хорошего шоу. Разъединенные, мы все же вместе.

Это избитое приветствие сделалось почти что пустым набором звуков, из-за частого повторения его смысл выветрился, и теперь оно стало лишь словесной смазкой для колес социализации. Его так часто повторяли, что никто уже не задумывался над ним. Когда задумываешься, люди умирают.

Национальная служба цвета

Через три года должен был произойти IV Технологический Скачок Назад, и все опасались худшего. Поговаривали, что монорельсовые поезда будут устранены вместе с «Фордами-Т», электрическим светом, гелиостатами, велосипедами и телеграфией. Любая отдельная отмена вызвала бы сильную досаду, но все отмены вместе привели бы к катастрофе: Хроматация стала бы куда более мрачным миром после запрета транспорта, спорта и коммуникации, а деревни, города и столицы Секторов, из которых состояло государство, еще сильнее замкнулись бы в своих границах.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

– Я презираю мутноцветных, чурающихся труда и плохо воспитанных, – сказала Банти, пока мы ждали появления очередного пассажира. Думаю, она имела в виду актеров, поскольку их непроизводительная роль часто рассматривалась как бесполезная для общества.

– Ты весьма беспристрастна в своем отвращении. Сдается, ты одинаково ненавидишь все цвета любого оттенка.

Она мгновение пристально смотрела на меня, прикидывая, как мне думается, не вышел ли я на уровень дискуссии, достойный дисциплинарного взыскания. Банти Горчичная была не просто Желтой: после смерти Кортленда Гуммигута ее внезапно повысили до Заместителя Желтого префекта города – ее положение среди местечковых Желтых стало результатом ее теста Исихары двухлетней давности. Тест Исихары был определяющим моментом в жизни внутри Коллектива: как только становится известно, какой цвет и в какой степени ты видишь, ты точно понимаешь свое место в жесткой иерархии Цветократии. Ты знаешь, что делать, куда идти и чего от тебя ждут. Взамен ты безропотно принимаешь свое положение в обществе, как это изложено в «Книге Гармонии» Манселла. Твоя жизнь, карьера и положение в обществе определяются прямо здесь и сейчас, и тревога неопределенности исчезает раз и навсегда. В прошлом месяце я прошел свой собственный тест и показал исключительно высокие результаты в видении красного – с чем мне еще предстояло сжиться.

– Эти мутноцветные, как ты их называешь, так же полезны для Коллектива, как и все прочие, – ответил я, перефразируя Правила, как любят делать в отношении других Желтые, но не любят слышать такое сами. – «Между Желтым и Красным находятся Оранжевые, для развлечений и искусства, а между Желтым и Синим находятся Зеленые, для разведения растений и прикладной пленэрологии – все они необходимы для бесперебойного функционирования Коллектива». Но скажи мне, Банти, твое определение мутноцветности также включает тех, кто находится между Синим и Красным?

Она злобно глянула на меня, поскольку к таким цветам относились Сиреневый, Фанданго, Лавандовый, Сливовый, Мальва, Маджента и, в конце концов, Пурпурный – высшие слои общества.

– Чем скорее город от тебя избавится, тем лучше, Бурый. Как только тебя надежно упекут в Зеленую Комнату за убийство Кортленда, не будет человека счастливее меня, за исключением, наверное, его матушки.

– Я не убивал Кортленда, Банти.

– Ври больше.

Надо заметить, что Банти Горчичная была помолвлена с Кортлендом Гуммигутом, а мамаша Кортленда была действующим Желтым префектом. Честно говоря, дразнить любую из них глупо, но досадить Банти было особым удовольствием, несмотря на риск.

– Ты такая милашка, Бантс.

Она открыла было рот, но снова захлопнула его, когда к нам подошел очередной пассажир. На его правом лацкане красовался эффектный никелевый многоцветный бейдж, говоривший о том, что он из Национальной Службы Цвета, и по его виду было понятно, что он оперативник низкого уровня, из тех, кто разбирается, что к чему, прежде, чем делу дают дальнейший ход.

– Добро пожаловать в Восточный Кармин, сэр, – сказал я. – Наш дом – ваш дом. Разъединенные, мы все же вместе.

– Воистину, – ответил оперативник, которого, как мы узнали, звали Джейсон Кальвадос. – Я приехал утром из Изумрудного города и уеду на следующем поезде. Когда он будет?

– Послезавтра.

– Тогда я ваш гость на две ночи.

– И мы покажем себя замечательными хозяевами, – уверил я. – Могу я задать вопрос?

– Это касается цветоподающих труб и полной колоризации?

Я кивнул. Национальную Службу Цвета о другом не особо спрашивают. Подача по трубам ГПЖЧ[2] означала в перспективе Цветной сад полного спектра, видимый всем, где оттенки цветов, травы и деревьев подавались по трубкам и капиллярам у нас под ногами.

– Мне жаль, но новые линии питающих трубок в состоянии ожидания, пока мусороцветные преобразователи не будут усовершенствованы. Всем бы нам хотелось иметь Цветные сады полного спектра, но без сырья, поставляемого добрыми людьми вроде вас, полной колоризации никогда не достичь. Кстати, как у вас с цветодобычей?

– Не так хорошо, как мы надеялись, – тихим голосом ответила Банти.

– Тогда вам лучше подсуетиться. Я думал, что на Красных окраинах полно цветолома.

– По большей части он добывается здесь, – сказал я, – но мы пытаемся открывать новые цветовые залежи дальше.

Чтобы поддерживать основанную на цвете экономику, цветолом, оставленный Прежними, добывали, сортировали и отправляли в Национальную Службу Цвета, где перерабатывали в сырой общезримый цвет, видимый всеми. Без него у нас оставались бы только натуральные оттенки, которые нам позволял видеть наш дар зрения. Мне, как Красному – маки, Зеленым – деревья, Синим – небо. Видимый цвет был для хроматийцев всем. Он определял весь общественный порядок, законодательную систему, экономику и здравоохранение. Но прежде всего цвет являлся средством мотивации. Национальная Служба не просто распределяла цвета, она поставляла мечту: принести в наш обесцвеченный мир щедрую радость полной колоризации.

– Но пока до нас не дойдет Сеть, – сказала Банти, – может, Национальная Служба вместо этого откроет здесь магазин красок?

Не надо полагаться только на цветопроводы для обогащения вашего цветоокружения. Цвета также доступны в банках, бумажных рулонах, тубах, в виде пищевых красителей, красителей для ткани, в виде витражного стекла. Даже если вы не подключены к Сети, вы можете наслаждаться синтетическими цветами, но это дорогое удовольствие. Апельсины стоят два балла за полудюжину, и столько же стоит всего один оранжевый апельсин.

– Буду честен – вряд ли, – ответил Кальвадос. – Розничные магазины красок обычно резервируются для больших городов. Итак, – добавил он, – не могли бы вы порекомендовать какое-нибудь жилье?

– В «Упавшем человеке» неплохая еда по приличным ценам и чистые опрятные комнаты поблизости от фонаря центральной улицы и в целом без клопов, – сказала Банти.

– Упавший человек? – эхом отозвался он.

– Это местная… легенда, – ответил я, тщательно подбирая слова. – Он упал с неба, пристегнутый к металлическому стулу.

– Недавно?

– Тринадцать лет назад – если такое вообще было. Могло и не быть.

Банти вздохнула:

– Упавший человек – апокрифик, так что следует говорить о нем только как о названии заведения.

Если что-то в нашем окружении – предмет, персона, правило или феномен – не подходило под четкое определение из «Книги Гармонии», тогда его существование было удобнее не замечать.

В городке был апокрифик по имени Бакстер, которого запрещалось видеть, потому его стойко игнорировали. То есть он мог безнаказанно делать что хочет – обычно это проявлялось в краже одежды и еды и блуждании по округе в голом виде.

Бакстер одновременно был видим и невидим.

– В Линкольне-на-Воде раз приземлился лебедь, – сказал Кальвадос, который явно не считал, что Апокрифические правила его касаются, – и оказалось, что он вообще не живой, а сделан из металла и проводов.

– Металл и провода? – отозвался я. – Как технология Скачка назад?

– Скорее, как внутренности потрошиллы, если ты хоть одну видел.

– Я видел на фото, как кто-то смотрит на ее фото, – похвастался я.

– Врун, – вмешалась Банти. – Таких не существует!

– Она похожа на черепаху и величиной с крышку мусорного контейнера, – сказал Кальвадос, словно ему чем-то не понравилась Банти. – У нее шесть ног, и она постоянно ищет и выпотрашивает медь, латунь, цинк и бронзу отовсюду, где найдет, – добавил он, – и складывает их в аккуратные кучки, предположительно для сбора давно забытыми средствами. Полезно для того, кто увлекается ювелирным делом.

– Это признанный факт? – спросила Банти.

– Я так думаю, – ответил Кальвадос.

Она все это знала, но отрицала существование всех апокрификов, потому что такова была политика Коллектива, а Желтые всегда поддерживали текущую политику. Она не хуже меня знала, что существуют двенадцать тварей, происхождение которых в целом считалось искусственным, а не биологическим, и потрошилла была одной из трех, которые, как известно, до сих пор функционировали. Давно подозревалось, что и лебеди тоже могут быть искусственного происхождения, хотя Правила утверждали, что они – настоящие, а Правила непогрешимы, потому что так сказано в Правилах.

– Он был покрыт перьями? – спросил я, надеясь так или иначе уцепиться за вопрос о лебеде.

– Он был ими разрисован, хотя и весьма реалистично.

– А. А что с ним случилось?

– Он был квалифицирован не как лебедь, а как «лебедоидный» апокрифик. Игнорировать его было невозможно, поскольку он был слишком большим, так что его сожгли. Он вонял, а потом взорвался, оторвав стопу слишком любопытному Серому. Неприятная история. Его утопили в реке за внешними пограничными маркерами. Говорите, «Упавший человек»?

Он коснулся шляпы, кивнув нам обоим, затем взял велотакси и поехал в город.

Господин Бальзамин

3.09.11.67.09 (IV): Тест Исихары должен проводиться раз в год, и пройти его должны все, кому исполнилось двадцать лет. Вердикт цветчика окончателен; уровень цветового дара незыблем без права апелляции, изменения или пересмотра. Нежелание смириться со своим даром или попытка повлиять на мнение цветчика должны влечь за собой как для субъекта, так и для его единомышленников штраф в сто баллов и/или Перезагрузку, по усмотрению префекта.

Из «Книги Гармонии» Манселла

– Ты слишком много вопросов задаешь, – сказала Банти, – и, ну правда, зачем спрашивать про лебедей и Апокриф? Лебеди просто лебеди, а в это же время через неделю тебя и эту уродину Джейн покрошат на сало и костяную муку вместе с прочими отбросами, и пустят на подкормку цеплючей ежевике, и в таком виде от тебя будет куда больше пользы, чем сейчас.

Обязанности перед Коллективом со смертью не заканчиваются. Твоя жизнь, ум и повиновение принадлежат Коллективу – как, в конце концов, и твое тело, как только оно тебе уже больше не нужно.

– Когда мне будет нужно разумное или беспристрастное мнение, я лучше спрошу совета у слизняка. Кроме того, – добавил я, – дисциплинарные слушания должны проводиться в строгом согласии с Правилами. Мы выезжали на сбор данных в Верхний Шафран – все мы знали о сопряженных рисках, включая Кортленда. Джейн, Виолетта, Томмо и я признаны невиновными в преступлении, так что переработочный цех обойдется без нас. И, чисто для справки, Джейн отнюдь не уродина.

– Твои постоянные отрицания говорят о твоей вине. Образцовый член Коллектива положился бы на правомочное суждение префектов и принял бы любое наказание, которое они сочли бы должным.

– И ты тоже так поступила бы?

– Вне сомнений.

– Ты знаешь, что такое сомнения? – сказал я. – Новость для всех. И отрицание не означает вины, это означает, что мы никакого отношения к его смерти не имеем.

Кортленд, Томмо, Джейн, Виолетта и я были в группе, получившей задание оценить, можно ли открыть для добычи цветолома заброшенный прибрежный городок Верхний Шафран. Виолетта и Томмо повернули назад рано, так что до Верхнего Шафрана добрались только Кортленд, я и Джейн. И только мы вдвоем с Джейн вернулись оттуда. Кортленд стоял первым в очереди на место Желтого префекта, так что его гибель была важным событием. И пусть даже в неохотной манере «сойдемся-если-никого-получше-не-найдется», он все же был помолвлен с Банти, так что ее неприязнь ко мне носила личный характер.

– Все знают, что ты и эта опасно ветреная Джейн Мятлик виновны, – заявила Банти. – Гибель моего дорогого Кортленда – прямой результат вашего коварства.

– Если он такой «твой дорогой», почему он так и не закрепил ваши отношения, а вместо этого проводил свободное время с Мелани Серой?

Банти побагровела как свекла, глаза ее опасно сузились. Прискорбно узкий брачный рынок маленького городка сводил выбор супруга к двум вопросам – кто есть в доступе и сколько цвета он видит? Если через несколько лет брака у вас возникала мысль: «Хм, могло бы быть куда хуже», то обычно, по общему мнению, вас обоих в дальнейшем ждала счастливая жизнь.

– Он просто практиковался с этой Серой девкой, чтобы быть на вершине формы и наполнить мой живот своими восхитительными Желтыми детишками, – сказала Банти, содрогаясь от одной мысли об этом и вызывая в воображении картинку, без которой я определенно мог бы обойтись. – Кортленд был исключительно великодушен в этом отношении.

– Единственное разумное объяснение, – ответил я.

– И вы с Джейн продолжаете утверждать, что Кортленда сожрало дерево, пока тот спасал тебя? – спросила она.

– Это правда, – ответил я.

– Это очевидная чушь, – ответила она, – и знаешь почему? Кортленд никогда не стал бы тебя спасать. Такая жертвенность совершенно не в его духе. Желтый с таким высоким уровнем визуального дара, как Кортленд, обязан защищать себя от опасности, чтобы его истинная ценность для общества могла быть использована наилучшим образом.

Это было очень хорошее замечание. Наша выдумка действительно имела свои слабые места, но правда оказалась бы немыслимой. Не мы его убили – Коллектив.

– Кортленда схватило ятевео, пока он спасал меня, – ответил я, придерживаясь плана. Меня дважды хватало плотоядное дерево, и я могу заверить, что это неприятный опыт, даже если большим плюсом является то, что ты утонешь задолго до того, как переваришься – если тебе чрезвычайно повезет и ты попадешь в пищеварительный пузырь головой вниз. Джейн спасла меня, но это не значило, что я должен ей заплатить или вообще что-то должен – я в эту переделку вообще-то из-за нее попал.

– Это лишь твои слова, Бурый. Из-за тебя у меня такой стресс, что меня даже заперло. Я буду рада войти в группу, которая силком потащит тебя в Зеленую Комнату.

Если не случится неожиданного, насильственного или другого неприятного конца, большинство из нас предпочтет уход посредством Зеленой Комнаты, как только мы станем бесполезной обузой для общества. Мы добровольно туда входим, смотрим на успокаивающий оттенок зеленого «Сладкий сон» на стенах и потолке, а затем, в манере, сходной с живыми радостями цветов лайм или линкольн, мы ощущаем сначала спокойное удовлетворение, смешливость, потом неописуемое удовольствие и в итоге экстаз, когда все слышат плывущие над спортивными площадками счастливые крики возелененных душ. Немудрено, что люди предпочитают Зеленый выход. Если уж умирать прежде Своего времени, то это хороший способ.

– Салли Гуммигут предоставит доказательства, – сказала Банти, – или что-то очень к тому близкое, так что разницы не будет. А сейчас внимательнее: наш последний пассажир подзадержался, чтобы не стоять в очереди. Сейчас выйдет.

– Наверняка префект.

– Конечно, так что придержи язык.

Джейн говорила мне, что с удовольствием отравила бы Банти Горчичную, и хотя я разделял это чувство на уровне «если бы, я никогда не соглашался и не подталкивал ее к чему-то подобному. Я любил Джейн, но почти не сомневался, что она на такое способна. И если она еще никого до сих пор не убила, то это лишь вопрос времени.

Дверь отделения «Только для префектов» открылась, и я подошел поближе, чтобы помочь пассажиру выйти. Он отстранил мою руку, ступил на платформу и презрительно осмотрелся.

– Добро пожаловать в Восточный Кармин, – вежливо сказал я. – Разъединенные, мы все же вместе.

Он наклонил голову и пробормотал в ответ ту же мантру Коллектива. Новоприбывший был раза в два старше меня, то есть ему было около сорока, и у него было мягкое щекастое лицо с носом, словно слепленным из плохо взошедшего теста. Он распространял вокруг себя ощущение надменного непререкаемого авторитета, и казалось, его совершенно не впечатляло безлюдное сельское окружение Восточного Кармина. В отличие от городков в более богатых секторах с их хорошо оборудованными изгородями, Цветными садами и разровненными гравийными дорожками, Восточный Кармин выглядел захудалым, пыльным и неухоженным.

– Это все Серые, – объяснила Банти, проследив его взгляд, – у нас их недостаточно, а те, которые есть, не слишком старательны. На прошлой неделе один умер, и из-за этого эгоистичного действия шесть домов остались без уборщика, префекты потеряли коридорного, а еще у нас на одного человека меньше в последней смене на линолеумном заводе.

– Нетерпимое положение дел, – сказал прибывший Желтый. – Серые не просто ленивы и лживы, но и вялы и упрямы – иногда мне кажется, что они и умирают из вредности, чтобы просто досадить нам.

Он носил большой желтый кружок общезримого цвета на своем светлом костюме, который, вероятно, тоже был желтым от природы, хотя знать этого доподлинно я уже не мог.

– Внешние Пределы мне не по вкусу, – заявил он, прижимая к носу надушенный платок, – место без этики, общества или оттенка. Я надеюсь, входные врата в хорошем состоянии? Я не желаю знакомиться с мегафауной во время своего визита.

– Я лично проводил утренний Пограничный патруль, – ответил я. – Внутрь прорвался прыгучий козел, но они никому не вредят и довольно быстро ускакивают назад. Ринозавров и наземных ленивцев уже много лет возле города не видели, хотя стадо слонов на позапрошлой неделе проходило.

– А белкоиды? – спросил он.

– Белкоиды приходят и уходят, когда захотят.

Я не понимал, почему их считают угрозой. Действительно, эти древесные млекопитающие имели склонность к собиранию гаек, шурупов, шайб, шплинтов и болтов, что хорошо для ремонта, поскольку ты всегда можешь найти их захоронку. Прабабка моего лучшего друга Фентона раз нашла кучу, наверное, за сто лет собранную, в дупле большого дуба рядом с Нефритом и открыла скобяной магазинчик, который до сих пор приносит прибыль.

– Меня зовут Готри Бальзамин, – сказал он Банти, чтобы она могла вписать имя в декларацию, – прибыл на три дня, Желтый префект Кривого Озера. Вы Банти Горчичная?

– Да, сэр.

– Тогда примите мои соболезнования по поводу гибели Кортленда. Насколько понимаю, вы были помолвлены?

– Во всех смыслах, кроме как физически, легально и по любви, – заявила она, словно похваляясь, – и поскольку братья Лимони низкоцветный и низкопробный материал, это означает, что я снова доступна для брака. Если в Кривом Озере есть высокоцветные, жаждущие заключить союз с честной Желтой с хорошими перспективами, то за меня дают приданое в две тысячи баллов, и моя игра на тубе очень на слуху.

– Родились здесь или присланы? – осведомился он. Это был двухсмысленный вопрос, несомненно, нацеленный на то, чтобы указать Банти ее место, поскольку он, скорее всего, уже знал ответ. Отчеты о потенциальном брачном материале собирались и распространялись в плановом порядке.

– Я родилась в Бакфастви[3], Северный Желтый Сектор, – самоуверенно ответила она, стараясь, чтобы ее присутствие в Восточном Кармине не казалось унижением, каковым на самом деле было, – прислана сюда шесть лет назад изучать гнездовые обычаи… кукушек.

Бесполезность ее миссии и сам факт, что ее так и не отозвали, предполагали, что ее дома терпеть не могли – так же, как и мы. Банти оказалась тут к месту, будучи почти такой же мерзкой, как и Гуммигуты, а Желтяк Желтяка видит издалека.

– Приятно слышать, – ответил Бальзамин, и мы двинулись к выходу с платформы. Он улучил мгновение и окинул меня взглядом. – Вы выглядите молодо. Надеюсь, меня отправили встречать не слабоцветного?

Согласно «Книге Манселла» любого префекта должен встречать человек «значительного оттенка», а я таковым и был, поскольку во время теста Исихары у меня было обнаружено 86,7-процентное красное зрение. Периода адаптации не было – меня сразу окунули в мир обязанностей, соответствовавших моему новообретенному статусу.

– Нет, сэр, – сказал я, поскольку наши кружки всегда показывали лишь цвет, а не спектральную квалификацию. – Я один из высших красных визионеров города, главный префект де Мальва обязал меня встретить вас.

– Тогда, несмотря на вашу юность, вы сгодитесь.

Это было неожиданно, но мое повышение с градации «вероятно высокое красное зрение» до «исключительный дар красного зрения» реально было скачком с одного уровня спектральной иерархии на другой. Джейн, напротив, до теста Исихары была Серой и оказалась очень светлой Зеленой после. Но ее всего лишь перевели из Серой зоны в пустую квартиру в Зеленой части города, где она смешалась бы с фоном, вышла бы замуж и стала бы работать согласно своему новому оттенку. Что хуже, нам с ней с нашими Красным и Зеленым, взаимодополняющими цветами, были категорически запрещены отношения ближе «холодной любезности». Это было одно из наиболее строгих Правил. Вы можете быть добрыми друзьями, любовниками или даже заключить помолвку, но наступает тест Исихары, и если вы окажетесь на противоположных сторонах цветового круга, вас заставят лишь кивать друг другу до конца жизни.

– Прежде чем мы покинули Кривое Озеро, у нас была объявлена Бандитская угроза, – сказал префект Бальзамин, когда Банти спросила, была ли приятной его поездка, – но мы не видели ни единого. С гордостью скажу, что мы по совету Главного Управления прибегли к политике экстерминации. Это самый мягкий способ разобраться с Бандитами, в особенности поскольку они известны тенденцией воровать детей, вероятно потому, что поедают своих. Некоторые предполагают, что они рожают детей на еду, с чем я склонен согласиться. У вас здесь много проблем с этими тварями?

Я должен был признать, что нет. «Бандиты» были более распространенным термином для Homo feralensis, вида диких людей, которые, несмотря на то что относились к категории «паразитов», казались мне довольно миролюбивыми, когда я несколько раз сталкивался с ними.

– Со всем уважением, байки об их детоедстве мне кажутся сомнительными, – отважился заметить я, – с учетом того, что на выращивание ребенка затрачивается гораздо больше энергии, чем получается при его поедании.

– Так ты теперь еще и эксперт в акушерстве? – хмыкнула Банти.

– В теоретической диететике.

– Они дикари, – неодобрительно фыркнул Бальзамин, – приземленные, грубые и невежественные. Я слышал, они участвуют в процессе воспроизводства просто ради забавы.

– Возмутительно, – сказала Банти. – Совокупление без выгоды для общества – совокупление впустую.

– Полностью согласен, – сказал Бальзамин. – Мы с госпожой Бальзамин совокуплялись лишь ради зачатия, и даже тогда мы старались не испытывать никакого удовольствия.

Я не стал спрашивать, как у них это получалось, и Бальзамин продолжил:

– Что насчет нападения лебедей?

Мы все инстинктивно посмотрели вверх. В чистом сером небе ничего не было видно. Лебеди в Восточном Кармине регулярно появлялись каждый день примерно в десять утра и в пять вечера. Они выписывали странный узор в виде восьмерки над городком около двадцати минут, прежде чем уйти.

– В Восточном Кармине на памяти живущих страшнее сломанной руки ничего не было, – не соврал я. Табло со счетом дней «с момента нападения лебедей» давно уже застыло на 999, самой большой цифре.

– Вам действительно повезло, – заявил он. – Всего неделю назад лебедь спустился и забрал малыша в Зеленодоле-в-Долине. Мы должны все время быть настороже.

– Но зачем лебедю маленький ребенок? – спросил я. Бальзамин не ответил, поскольку это не был вопрос, на который можно и должно было отвечать. Большинство экзистенциальных страхов, навязанных нам – молния, ночь, Бандиты, лебеди, злые духи, – не были действительно пугающими, если разобраться даже на самом поверхностном уровне. Неудивительно, что любопытство было так порицаемо. Как говорила Джейн – запуганные люди послушны.

– Я буду присутствовать на дисциплинарном разбирательстве, – добавил он, чтобы продолжить разговор, – поскольку по Правилам, запечатленным в писании и ради обеспечения беспристрастности, расследование гибели заместителя префекта не может проводиться местным Желтым префектом, если она замешана в деле.

Я понял, зачем приехал Бальзамин. Если бы дело было отдано в руки Салли Гуммигут, то она уже признала бы Джейн, Томмо и меня виновными в гибели своего сына. По крайней мере, в присутствии Бальзамина появится хотя бы видимость беспристрастности. Насколько мы понимали, против Виолетты вряд ли будут выдвинуты обвинения.

– И мы весьма благодарны вам за помощь, – сказала Банти, бегло глянув на меня. – Транспорт ждет вас.

Городок

Торренс Краснокрыл изобрел термин «Читерство» и в совершенстве овладел этим искусством. Он начал с поиска лазеек в Правилах, чтобы позволить себе держать рыбок, затем сделал эту уловку доступной всем. Он придумал, как узаконить ношение берета по четвергам и волосы до плеч у мужчин. Хотя его отчасти считали героем, вы не найдете записей о его достижениях. Он живет лишь в негласной и нерегламентированной устной традиции.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Мы вышли из здания вокзала, и префект Бальзамин резко остановился при виде «форда». Его взбесил не ветхий автомобиль, поскольку почти все машины были моделью «Т» с момента запрета автомобилей во время Третьего Скачка Назад девяносто шесть лет назад. Не будь эта модель «Т» музейным образцом, не подлежащим запрету и, как следствие, объявленным «дополнительным экспонатом коллекции» во вдохновенном порыве читерства, у нас и ее бы не было. Я читал в журнале «Спектр», что в Синем Секторе было несколько удешевленных «испано-суиза», используемых для пахоты, а где-то в Красном Южном Секторе – «остин-аллегро», который возил навоз, и, что удивительно, подходил для этой роли.

Нет, Бальзамина выбесили Мандариновые актеры, сидевшие на платформе без бортов. Оранжевые были, как правило, творческими личностями: художниками, поэтами и актерами, все такое, и считались безнравственными: поверхностными, бесполезными и зачастую несостоятельными – как в финансовом, так и в личностном отношении. Судя по лицу Бальзамина, он считал их немногим лучше Серых или даже Бандитов.

– Я с ними не поеду, – безапелляционно заявил он, – пусть идут пешком.

Он подождал, пока я объясню актерам, что пришлю машину назад за ними, и, пронзив взглядами Желтого префекта, они отошли в тенек козырька над входом на станцию.

– Добро пожаловать в Восточный Кармин, – сказал с водительского сиденья Карлос Фанданго, наш местный Смотритель, – у меня брат в Кривом Озере, служит клерком в зале заседаний.

– Восхитительно, – ответил Бальзамин. – Веди медленно, или с тебя спишут штрафные баллы. И избавь меня от банальных разговоров.

Карлос кивнул в ответ, понимая, что не стоит дерзить префекту. Фанданго технически был Пурпурным, но таким, слабо выраженным. Высшие Пурпурные часто относились презрительно к своим слабоцветным сородичам, называя их просто «синекрасными».

Машина работала на перегоревшем кулинарном жире, и как только мотор ожил, в воздухе разлился запах картошки фри с общественной кухни. После того как я убрал кирпич из-под заднего колеса машины и присоединился на платформе к Банти, мы покатили по перпетулитовому шоссе к городку.

– Это наш линолеумный завод, – показал я на большое здание из красного кирпича, откуда доносилось приглушенное лязганье. – Мы весь Коллектив снабжаем линолеумом.

– Достойная похвальба, – сказал Бальзамин, – и, как понимаю, успехом завод много обязан госпоже Гуммигут. Это правда, что у нее рабочие трудятся по шестьдесят восемь часов в неделю?

– Это так, – воодушевленно подтвердила Банти, поскольку гуммигутовы перегибы всем были известны, – и семнадцать лет без выходных.

– Как она этого добивается?

– Она заставила Совет принять Стандартную Переменную, что отпуском следует называть либо выход на пенсию, либо смерть, – сказала Банти. – Выход на пенсию ощущается особенно приятно, когда честно заслужен, а после смерти кому нужен отпуск?

Префект Бальзамин хмыкнул себе под нос.

– Выдающееся решение неразрешимого вопроса, которое я намерен внедрить. Держать этих бездельников Серых под контролем прямо-таки тягостная задача, которую я понимаю, – фабрика в Кривом Озере производит столовые приборы, и мы часто теряем производительность только из-за характерной лености Серых.

Это было действительно интересно. Не его негативное отношение к Серым, которое было привычным для высших оттенков, но фабрика столовых приборов. У меня в голове был потенциальный план обхода ложечной проблемы.

– Правда? – сказал я, потом включил дурачка: – Но ведь вы не выпускаете ложек?

– Конечно, никаких ложек, – отрезал он, ворча на меня за банальность моего вопроса.

Из-за необъяснимой ошибки в «Книге Гармонии Манселла» производство ложек было запрещено. При последней переписи ложек на одиннадцать жителей по оценке приходилась одна ложка, не считая поварешек и прочей утвари, которая могла за них сойти. Совместное владение ложками было теперь дозволено в качестве Стандартной Переменной, так же как и поедание заварного крема вилкой. Если это Правило кажется вам идиотским, подумайте о перчатках: нам было разрешено их производить, но не носить.

– Если бы моя команда не эксплуатировала постоянно нашу рабочую силу, – продолжил Бальзамин, – весь Коллектив ел бы руками.

Мы остановились на обочине, чтобы пропустить пелотон из трех велосипедистов на велосипедах-пауках[4], которые пронеслись мимо в вихре спиц. На лицах их застыло смешанное выражение сосредоточенности, усталости и страха.

– Ярмарка Бесправилья? – спросил префект Бальзамин.

– Думаю, мы сможем выиграть гонку и пройти дистанцию за час, – сказал Карлос. – Они много тренировались и, похоже, не знают страха.

– Как велосипедисты смогли избежать запрета на зубчатую передачу Третьего Скачка Назад? – спросила Банти, несомненно выискивая нарушения, а не ради любопытства.

– Моноциклы не подпали под запрет зубчатых передач, – ответил я, – а значит, и велосипед-паук, поскольку меньшее заднее колесо было квалифицировано как «стабилизационное средство», а не колесо как таковое.

Банти хмыкнула.

– Хотя большое колесо этих великов дает им как следует разогнаться, – добавил Карлос, – но есть и недостатки: высокая посадка и чрезвычайная быстрота делают их потенциально опасными, и ездоки регулярно бьются насмерть в попытке достичь нового рекорда.

Основной причиной жертв была не только скорость – это был совершенно безумный «городской фристайл» во время состязаний, а именно обратные сальто и перевороты в воздухе.

– Я посещу Ярмарку Бесправилья, – горделиво заявила Банти, видимо, пытаясь произвести впечатление на господина Бальзамина, – и попытаюсь выиграть состязание на «самую низкую ноту» на моей чрезвычайно модифицированной супербасовой тубе. Моя нота будет за пределами человеческого слуха, но должна будет заставить громко замычать корову.

– Желаю вам удачи, – без всякого интереса бросил господин Бальзамин. – Если я чем-то могу тут помочь, держите это, пожалуйста, при себе.

– Благодарю вас, – сказала Банти, не расслышав его.

Мы ехали еще минуту, миновав дровяной склад, сыроварню и мельницу на ослиной тяге.

– Вы здесь, чтобы расследовать гибель молодого Гуммигута? – спросил Карлос Фанданго. Как городской Смотритель он водил и обихаживал наш маленький парк моделей «Т», следил за освещением центральной улицы и много еще что делал. Он видел всего 14 процентов в голубом и красном поле, что было лишь розовато-лиловой стороной сущей ерунды, но вожделенный статус Смотрителя давал ему случайные преимущества, как, например, возможность говорить с кем-то вроде господина Бальзамина без того, чтобы к нему обратились первым.

– Я выслушаю показания всех сторон с должным усердием, бесстрастно и беспристрастно рассмотрю улики, затем взвешу все факты, чтобы прийти к вердикту, который поддержит первоначальное мнение госпожи Гуммигут: смерть ее сына была грязной и неестественной, и виновники должны понести кару незамедлительно.

– Вы уже приняли решение? – спросил Карлос, глянув на меня.

– Я здесь не для того, чтобы ставить под сомнение слова высокочтимой Желтой. Я здесь лишь ради формальности. Кто-нибудь из вас знает этого самого Эдварда Бурого?

– И очень хорошо, – сказал я. – Это я.

Он уставился на меня.

– Твои тупые вопросы про ложки и атаки лебедей теперь понятны. Ты и Киноварный, и Джейн Мятлик не будете наказаны, нет, вы принесете себя в жертву, чтобы все поняли важность того, почему были написаны Правила, и что нарушение гармонии уродует возможность Коллектива наслаждаться жизнью, чистой от беспорядков и злобы.

В его устах наш смертный приговор звучал почти благородно.

– И много у вас таких слушаний? – спросил я.

– Я мало на что еще трачу время. Моя прямолинейность и желтоцентричное поведение делают меня весьма востребованным.

В этом я не сомневался, хотя это не должно было быть так: проблема заключалась даже не в Правилах, а в их неизменно жесткой трактовке, что делало их неосуществимыми. Отличие хорошего Совета от плохого состояло в том, чтобы интерпретировать их ради достижения справедливости. Раз, выехав на день в Виридиан[5], чтобы прикупить пищевых красителей, мы с папой зашли в Палату Совета чисто ради зрелища и наблюдали за интересным делом: Главный префект, вместо того чтобы обвинить женщину в убийстве собственного мужа при помощи садовых ножниц, после того как он решился на интимную близость без согласия, вместо этого обвинил ее в «безответственной беготне с ножницами». Она была должным образом признана виновной, приговорена к пятидесяти штрафным баллам и дополнительному однодневному обучению владению ножницами. Останки ее мужа втихаря отправились прямиком в переработочный цех. И никто не отрицал, что это был хороший результат.

– Это наш молниеотвод, – гордо сказала Банти, указывая на увенчанное куполом медное устройство наверху наблюдательной вышки, – общественный проект, разработанный нашей дорогой Салли Гуммигут, чтобы защитить сообщество от ударов молний.

Страшные истории о выкипании мозгов при попадании молний были третьим по популярности сюжетом в журнале «Спектр» наряду с атаками лебедей и похищеними детей Бандитами.

На самом деле, у молниеотвода было всего два неоспоримых качества: его сооружение обошлось общине в кучу наличных баллов, и оно никому не принесло пользы.

– Впечатляет, – сказал Бальзамин, но его больше заинтересовала наблюдательная вышка. Поскольку планировка большого города, городка и деревни жестко подчинялись Регламенту Архитектурного Единообразия, случайно расположенные вышки или все, что отличалось от одобренной планировки, придавало поселению уникальность, чем Восточный Кармин мог по праву гордиться.

– Вы знаете, как она функционирует? – задумался Бальзамин, словно в Кривом Озере не было наблюдательных вышек.

– Понятия не имею, – ответила Банти, – но они упоминаются в «Книге Гармонии», так что, предположительно, Наш Манселл имеет на них планы.

Обширная, слегка сужающаяся кверху структура была как минимум в три раза выше городской ратуши и, как и ратуша, и Палата Совета, была выращена из строительного перпетулита. Эта башня могла быть хранилищем, наблюдательным пунктом или даже складом самого перпетулита, напрасно ждущего своего применения для чего-то еще. Как и многое вокруг нас, прошлое было не просто неведомым, но и непознаваемым.

Мы замолчали, когда Фанданго провез нас сквозь Восточные ворота в город, в центре которого раскинулась большая открытая площадь, окруженная с севера домами выдающихся цветоносцев, а по остальной периферии окаймленная кафе, магазинами, библиотекой и лавками ремесленников, все на предписанных местах, как во всех городах класса «С». Главный зал находился посередине, и перед его открытыми дверьми стояла статуя Нашего Манселла в два человеческих роста. За пределами центральной площади находились жилища низкоцветных, кухни, мастерские и зернохранилища, сенные амбары, маслобойня и на некотором расстоянии мастерская Карлоса вместе с переработочными цехами, кожевенным заводом, Зеленой Комнатой и Серой зоной с подветренной стороны и на самом дальнем расстоянии.

Карлос остановился перед домом Гуммигутов, который было легко узнать по яркой общезримо-желтой двери. Салли Гуммигут ждала на пороге и сердечно приветствовала господина Бальзамина.

– Вот он убил моего сына, – ткнула она в мою сторону костлявым пальцем. – Хорошенько запомните его.

– Я уже ненавижу его, – ответил господин Бальзамин. – Можете всецело на меня положиться.

Я поставил чемодан Бальзамина на землю рядом с ним.

– Мне казалось, что у нас будет честное и открытое разбирательство?

– Как ты смеешь! – сказала госпожа Гуммигут. – Твое предположение о предрешенном результате оскорбительно, унизительно и неприлично. Твою книжку.

Я вздохнул, протянув ей мою балловую книжку, и лишился двадцати баллов за «оспаривание репутации старшего», десяти за «неуместность разговора» и пяти за «дополнительное неспецифичное наглое поведение».

Она вернула мне мою книжку, и я поблагодарил ее за наказание, чтобы избежать дальнейшего штрафа за «недостаточное признание личных недостатков», затем быстро удалился, прежде чем они успели обвинить меня еще в чем-нибудь.

– Надеюсь, у вас с Джейн есть в запасе хорошая стратегия, – сказал Карлос, как только мы отошли подальше. – Эти двое на все пойдут, чтобы загнать вас в Зеленую Комнату.

Несмотря на мое участие в организации побега дочери Карлоса с Северусом, он, похоже, не желал мне зла. Это могло резко измениться, если бы ему было известно, что в конце концов с ними случилось. Мне придется позаботиться, чтобы он никогда этого не узнал.

– Мы составили план, – заверил я.

– Правда?

– Да, он в основном построен на большой несбыточной надежде, а если она подведет – то тогда нам поможет пара беговых ботинок.

Томмо Киноварный

Семейство Киноварных лидировало в торговле малиновым пигментом до нелегального ценового сговора, который привел к их падению и сделал ужасно нежелательными на брачном рынке. Когда у Киноварных не осталось иного выбора, кроме как браки с Серыми, семья перестала существовать. Попав в Серую зону, все падшие цвета становились равными – пока кто-нибудь не заключит брак с повышением цвета и не начнет все сначала.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Мы припарковали «форд» возле мастерской Смотрителя и выбрались наружу. Пока Карлос проверял машину после поездки и записывал пробег в журнал, я осмотрелся. Гараж любого Смотрителя – не только Фанданго – был диковинным собранием списанной старой техники, чем он сильно напоминал «Музей Того, Что Было» в Кобальте. В том городке было два «форда» модели «Т» – первый для общего пользования, а второй для охоты на шаровые молнии: сзади на нем был установлен арбалет, заряженный медным гарпуном, при выстреле тащившим за собой провода заземления. Обе машины как минимум на тысячу лет пережили свой расчетный срок службы, и их так часто ремонтировали, что они лишь отдаленно походили на первоначальный «форд» – мы это знали, поскольку к стене было пришпилено фото.

Также в большой мастерской был пресс, токарный станок и фрезерный станок, все работавшие от списанного Вечнодвижа, который крутил блоки и передачи на вале над головой. Считалось, что Вечнодвиж вырабатывал электричество для фонаря центральной улицы, в котором угольные стержни создавали дугу чисто-белого яркого света, но никто точно не знал, поскольку генераторная была заперта, а ключа ни у кого не было.

Но куда более интересной вещью в гараже Фанданго была его гордость и радость: гиробайк, заявка Восточного Кармина на аккумуляторную спринтерскую гонку Ярмарки Бесправилья. Гиробайк был красиво собран вручную самим Карлосом и представлял собой двухколесное движущееся средство с шинами в фут шириной, низким одиночным сиденьем и короткими толстыми наклоненными вниз рукоятками внутри закрытого обтекателя.

Вести байк должна была Джейн, но поскольку наше будущее было неопределенным, ей искали замену. Амелия Киноварная – двоюродная сестра Томмо – служила Помощницей Смотрителя под руководством Фанданго и, гоняя на байке во время многочисленных испытаний, была второй по скорости на велодроме Восточного Кармина.

– У нас есть шансы? – спросил я.

– Технически у нас хороший байк, – ответил Карлос, положив руку на гладкий, полированный черно-стальной бок машины, – но придется побить Джейми «Бешеную Суку» Можжевелли, которая будет гонять за Зеленый Сектор, а это будет трудно.

– Трудно или невозможно?

– Где-то посередине. Но у нас все же есть фора: большинство команд запасают энергию байков в шести маховиках, но я втиснул еще два. Приходится чуть дольше разгоняться до полной скорости, и компенсационные механизмы для безопасного поворота посложнее, но это должно помочь.

– Гораздо важнее, – сказала Амелия, которая тоже присутствовала, – чтобы вела его именно Джейн. Я гоняю быстро, но не как она.

– Я просил де Мальву отложить разбирательство вашего дела, – добавил Фанданго, – но он сказал, что Гуммигутиха не уступит.

– Она не фанатка гонок.

– Я слышал. Сегодня после обеда будет встреча, чтобы утрясти планы нашей команды на этот год – ты когда-нибудь состязался на Ярмарке?

– Мой оттенок горчичного взял в прошлом году второе место, – ответил я, – но сам я там не был, просто передал цифрами по телеграфу: 33–71–67. Боюсь, пока Ярмарка не введет дисциплины «улучшенные методы организации очередей», мне незачем участвовать.

Вошел Томмо, поздоровался с нами и присоединился к разговору:

– Если хочешь выступать на Ярмарке, ты всегда можешь организовать команду на соревнование «как много людей может набиться в шкаф предписанного размера». Я уверен, что в этой дыре найдется достаточно идиотов.

– Не думаю, что мы будем конкурентоспособны, – сказала Амелия. – Набивание гардероба давно уже достигло предела, так что этот конкурс действительно зажился.

– Зеленые все еще участвуют, – добавил Томмо, – и часто проводят всю Ярмарку запертыми в шкафу предписанного размера. Бывают и смертельные случаи, а также ходят неподтвержденные, но все же бесспорно смачные слухи о каннибализме.

Я был бы не прочь подольше поторчать в мастерской, но мы с Томмо вообще-то пришли сюда взять пару тяпок. Хотя мы не нисходили до земледелия, борьба с наступлением вредоносных чужеродных видов считалась уделом высших хроматийцев. Мы отметили в журнале, что взяли инструменты, и выступили в направлении Восточных ворот.

– Эй, Эдди, угадай что?

– Ты собираешься с настоящего момента вести честную и безупречную жизнь и отречься от всех своих интриг и дурного поведения?

– Еще чего. Давай еще раз.

– Ты вызвался стать декоративным отшельником города?

– Что? Нет. Я получил работу редактора и фотографа в «Меркурии Восточного Кармина» после убытия Северуса.

Он казался довольным собой, поскольку урвал лакомый кусочек – можно совать нос повсюду. Но, с другой стороны, напиши что-то не то, и обеднеешь на несколько сотен баллов, а в худшем случае пойдешь на Перезагрузку. Благоразумные редакторы газет освещают проблемы с урожаем, повторяют слова Манселла, перепечатывают речи префектов и торжественно публикуют впечатляющие, но полностью вымышленные производственные показатели города.

– Понятно, – сказал я, поскольку судьба прежнего редактора меня не радовала, – и, полагаю, это значит, что тебя не привлекут вместе со мной и Джейн к разбирательству фиаско в Верхнем Шафране?

– Верно думаешь. Госпожа Гуммигут согласилась снять с меня все обвинения взамен на детальную статью в «Меркурии» по поводу того, что Желтые намного лучше, чем все думают, – специально отметив их кристальную честность, приверженность процедуре и открытость. От меня хотят, чтобы я вел репортаж с судебного разбирательства: показания, защита, обвинение, наказание, все такое. Я буду наблюдать с мест для публики.

– Значит, Салли Гуммигут отпустила тебя? Чрезвычайно великодушно с ее стороны.

– Не совсем чтобы так, – весело отмахнулся он. – Меня – как бы это сказать – оставили на черный день.

– Есть ли что-то, чего ты не сделал бы ради своего успеха? – спросил я, поскольку ни для кого не было секретом, что Салли почти регулярно использовала Томмо в постели, и это служило еще одной причиной ему ни на йоту не доверять.

– С меня сняли все обвинения, и теперь я редактор «Меркурия». Прикинь сам.

– Думаю, Виолетта тоже увильнет от разбирательства, раз у нее папаша Главный префект.

– А ты не слышал? Было установлено, что Виолетта «вне всякого сомнения» непричастна к смерти Кортленда. Она была оправдана во всех проступках, получила статус «расстроенного свидетеля, нуждающегося в сочувствии» и освобождена от работы на неделю.

– Неудивительно, – сказал я.

– Ага, – согласился Томмо, – и поскольку у Виолетты нет работы, от которой ее можно освободить, ей выдали компенсацию наличными.

– Ясно.

Мы прошли мимо цветоразборочной, зернохранилища и наблюдательной вышки и вскоре достигли границы городка, высокой дамбы со рвом, окружавшей город и увенчанной оборонительной изгородью из цеплючей ежевики, плотоядного растения, которое душит жертву, пока та не умрет с голоду или от усталости, а затем питается продуктами разложения, пока те впитываются в землю. Цеплючая ежевика не давала проникнуть внутрь большинству животных, кроме прыгучих козлов, которые ее легко перепрыгивали, а также наземных ленивцев и слонов – они просто проламывались сквозь нее.

– Мое первое назначение на Полезную Работу заключалось в том, что я сливал ненужный жир на корни этих колючек, – сказал Томмо, – и тогда я уже не особо нравился префектам.

– Моя первая Полезная Работа состояла в разрезании списанных перчаток города, чтобы использовать их на набивку игрушек и для лоскутных одеял, – ответил я.

Несмотря на запрет носить перчатки, их производство поддерживалось на предписанном уровне. Складировать их было бы непрактично, потому их пускали на переработку почти сразу же, как привозили в город.

– А ты никогда не пробовал их надевать? – спросил Томмо. – Ну, чисто по приколу?

– Возможно.

– Ну ты смелый. Я слышал, что в прошлом месяце Банти Горчичную застукали за ношением перчаток, – добавил он, – когда она подстригала колючки. Я думаю, что разбирательство по ее делу будет на разогреве перед вашим. Она соскочит, будучи Желтой, да еще при председательстве Бальзамина. Это будет то еще зрелище – перед вами еще шесть правонарушений. Я буду разносить напитки в перерыве и сдавать диванные подушки напрокат почасово. Дисциплинарные дела всегда популярны и дают возможность подзаработать несколько баллов.

Мы вышли из городка по подземному туннелю, проходившему под крутым земляным валом и закрытому с дальнего конца тяжелой деревянной дверью, затем сняли наши цветовые кружки и положили их в камеру хранения, поскольку Бандиты славились тем, что похищали ради выкупа людей высших оттенков. Но, как и с большинством страшилок, подтверждений этому, считай, не было. По пути из города я начинал ощущать неуловимое облегчение, словно с моих плеч сняли груз. Бывало, хотелось просто уйти и никогда не возвращаться, и будь что будет. Для этого был даже термин – ушельничество, – но глупая мысль об этой авантюре вскоре заглохла на корню от размышлений о множестве настоящих опасностей, ожидавших беспечного путника за пределами комфорта и безопасности города. Люди и правда пропадали – и в порядочном количестве, если судить по упоминаниям в «Спектре», – но невозможно сказать, были ли это случаи ушельничества или результат встречи с чем-то пострашнее – вроде тварей, ночи, незащищенности, голода или даже мифического Бледного Всадника[6], за которым всегда следует смерть.

Мы ослабили наши галстуки и вытащили рубашки из-под эластичных поясов в знак тихого протеста и направились прочь от города, в то же время стараясь не выйти за круг камней, обозначавших Внешние маркеры, поскольку для этого требовалось разрешение префектов, а у нас его не было.

– Вот он, вражина, – Томмо указал на одного из чужаков, которых мы должны были уничтожить.

Рододендрон медленно распространялся по земле очень давно, и моей задачей, как Главы Истребления чужеродных видов, было удостовериться, чтобы они – как и прочие вторженцы – не закрепились нигде в пределах города. Мы быстро выкорчевали его. Он был небольшим, едва ли росток, для неопытного взгляда пока немногим хуже сорняка.

– На самом деле, – продолжал Томмо, пока мы осматривали землю в поисках других побегов, – я пошел на работу в «Меркурий» не для того, чтобы писать дутую ерунду для префектов. Мне интереснее фотографировать. Северус научил меня пользоваться камерой и проявочной, прежде чем уехал – думаю, я уже приноровился к этому.

Он показал мне фото Дейзи Кармазин перед библиотекой.

– У меня достаточно химикатов, чтобы покрыть четыре стеклянных пластинки и делать тридцать бумажных отпечатков в месяц, и это заставляет меня думать вот о чем – как считаешь, у тебя получится уговорить Джейн позировать мне без одежды?

– Зачем?

– Рыночные исследования показали мне, что голое фото Джейн будет очень популярным; двадцать шесть горожан уже готовы платить по пять баллов, чтобы посмотреть, по восемнадцать – чтобы взять фото напрокат на вечер, и я охотно поделюсь прибылью с Джейн – и с тобой, естественно, за устройство сделки.

– Да если спуститься к берегу в любой день недели, можно досыта насмотреться на голые тела, в том числе и на Джейн. С чего платить за фото того, что можешь увидеть даром?

– Это другое, – возразил он, – это касается страсти. Все читают «Очень Пикантную Историю» в «Спектре», поодиночке или с кем-то особенным – это то же самое, хотя будет куда лучше, если Джейн сможет выступить в «соблазнительном образе».

– Соблазнительном образе?

– Да, или в позе «дерзкого кокетства».

– Шутишь?

– Вовсе нет. Я считаю, что это может быть очень выгодным делом, и я удивлен, что никому прежде такого в голову не приходило.

– Думаю, – сказал я, – Джейн в ответ даст тебе в глаз, а потом двинет промеж ног.

– Я тоже так подумал, – ответил Томмо, – потому и прошу тебя стать посредником, прямо кусок от сердца отрываю.

– Сам спрашивай, и пусть тебе повезет хоть кому это впарить.

– Клифтон Серый и Софи Ляпис-Лазурь ухватились за свой шанс, и я уже продал по три карточки каждого. Клифтон действительно въехал в это дело, поскольку он, почитай, самый видный красавчик в городе. Он сменил «соблазнительный образ» на «брутально-волевой». Могу понять, почему Виолетта выбрала его как приватного Серого. Хочешь глянуть?

– Нет, спасибо, и кстати, я не уверен, что префекты благосклонно посмотрят на твой проектик.

– Ты удивишься. Лично префект Смородини уже спросил, не смог бы я снять обеих моделей вместе, стоящих в дерзновенной близости.

– Это что за шум?

Мы спрятались за старой телефонной будкой, наполовину ушедшей в землю. Годы коррозии превратили железо в тонкую ржавую паутину; чихнешь – и оно осыплется хлопьями. Мы нервно переглядывались, пока не услышали знакомый свист хвоста зебры.

Тихо продвинувшись вперед сквозь мелкий кустарник, мы увидели группку штрих-зебр, с кодом из полосок. Их было чуть больше полудюжины, они нас не видели, так что я быстро шепотом прочел их коды, которые Томмо записал в тетрадку.

– Средняя, широкая, толстая, жирная, тонкая, тонкая, средняя, тонкая, жирная, широкая, средняя, тонкая, жирная, широкая…

Оставив зебр, мы перевели коды в цифры, а затем провели вычисление контрольной суммы, чтобы проверить, верно ли мы прочли код, и спустя десять минут сложения и умножения все цифры сошлись. Успели как раз вовремя – зебр спугнул какой-то шум, и они быстро исчезли в облаке пыли. Мы сели и сверились с нашим дневником опознавания животных, чтобы понять, не видели ли мы их раньше.

– Я записывал пять из этих таксонов раньше, – задумчиво сказал Томмо, – но остальные жеребята – двухлетки, если ты прочел код верно до последнего штриха.

Таксонометрические номера животных упоминались в Правилах, так что их можно было легально и безнаказанно продавать, менять, изучать и сличать. Крутые отслеживатели животных собирали номера мегафауны – гигантских ленивцев, слонов, шерстистых носорогов и прочих, – но это было хобби, которым можно было заниматься и дома, в безопасности, просто записывая коды крыс, тараканов, домашних ленивцев и поссумов.

– Мы можем продать или поменяться номерами новичков, но остальные, боюсь, хорошо известны – в Гранате есть магазин, торгующий номерами, и все зебры давно учтены.

Короткое возбуждение угасло, мы сунули записные книжки в карманы и пошли своим путем дальше.

– Ты никогда не думал, почему у всего есть штрихкод? – спросил я.

Томмо посмотрел на меня и поднял бровь.

– А зачем тебе? Не у всего обязательно должна быть причина или объяснение – разве жизнь недостаточно гнусна без тайн и непоняток, отвлекающих нас от счастья? Когда я узнал, как работает радуга, это не улучшило моей жизни, и дополнительные знания о зоологических штрихкодах не улучшат.

– Подожди, ты знаешь, как работает радуга?

Было хорошо известно, что одна и та же полоса цвета в небе по-разному видна людям с разным цветовым даром; предполагалось, что у радуги шесть цветов, но высшие Пурпурные говорили, что семь.

Томмо пожал плечами:

– Вроде того. Люси объяснила. Что-то связанное со светом и каплями воды. Я не совсем разобрался в деталях. Но смысл в том, что это знание не изменит твоей жизни – а если изменит, то это, скорее всего, нечто такое, чего лучше было не знать. По мне, лучше быть счастливым дураком, чем мертвым экспертом.

– То есть тебе нравится быть счастливым дураком?

– Пока этот вариант показал себя выгодным.

Я посмотрел на отросший ноготь моего указательного пальца, на уникальный набор полосок, выросший из ногтевого ложа. Человеческие штрихкоды пока были нечитаемы, но тоже считались таксонными – оттуда и название «указательный палец». Эти линии были очень тонкими, их было вдвое больше, чем в стандартном коде. Куда больше информации. Я как-то раз пытался расшифровывать их и получил тридцатишестизначное число, не поддававшееся декодировке. Томмо показал мне свой – в какой-то момент жизни он повредил ноготь, линии распались и теперь росли пунктиром.

– У меня нет кода, – ухмыльнулся он, – так что меня не посчитаешь. Но говоря серьезно – если ты будешь знать, откуда взялся Упавший человек, это ни на йоту не поможет ни мне, ни тебе.

Он сказал так потому, что мы пришли к точке, где более десяти лет назад неожиданно грянулся оземь какой-то человек.

Упавший человек

Хроматация построена на обломках мира, который принадлежал другому виду человека, известному как Homo ambitiosus, или, проще говоря, Прежним. Они были высоки, видели в полном спектре и страдали от гнева, корыстолюбия и алчности. Мало известно о Том, Что Случилось, но считалось, что это был какой-то конфликт, поскольку после него остались обломки боевых машин.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Останки Упавшего человека окружала низкая стена около сорока футов в диаметре, пространство внутри содержалось в строгом порядке колонией очаровательных пухленьких и очень трудолюбивых морских свинок – обычное решение для постоянной недорогой стрижки травы.

Мы присели на низкую ограду отдохнуть, поскольку разгорелся день и было жарко как в духовке; даже мухи обленились и заскучали. Хотя работа была серьезная, выдергивать побеги рододендрона не очень-то весело, так что если мы впишем с десяток выкорчеванных в журнал инвазивных чужеродных видов, то и ладно. Я радовался, что в этих краях было мало горькочавки и математихи; в Нефрите была целая команда Зеленых, которая почти только ими и занималась.

Мы немного посидели в тишине.

– Как получилось, что такое хоть чуточку не повлияло на твою жизнь? – спросил я, показывая на Упавшего человека и на все неотвеченные вопросы, связанные с его существованием. Никто не знал, ни откуда он взялся, ни при помощи какого механизма прилетел. Только две вещи были известны точно – он появился буквально за ночь тринадцать лет назад, и еще его имя: Мартин Бейкер[7], как было написано на его металлическом сиденье. Фамилия Бейкер[8] не обозначала никакого цвета, так что он либо и правда был пекарем – что вряд ли, – либо был из Национальной Службы Цвета, что тоже вряд ли, поскольку на его униформе нигде не было разноцветного бейджа. В Книге Манселла ничего не говорилось о людях, падавших с неба в металлических креслах, потому Совет официально квалифицировал его как апокрифика – то есть его существование следовало игнорировать. Вообще-то и ограды вокруг него не должно было быть, поскольку формально нечего было огораживать, но иногда полезно знать, о чем не следует говорить. Упавший человек существовал, но лишь ради обозначения контекста, в котором его не было.

– Знание, которое не приносит блага обществу, должно быть забыто, – сказал Томмо, механически цитируя Нашего Манселла, чтобы не затрагивать опасных тем. – Поиск ответов на неизвестные вопросы отвлекает добрых жителей от величия общественного долга. Прежние поступали плохо, Эдди, и они вымерли во время Того, Что Случилось в результате разлада и несчастий. Путь Манселла воспевает разобщенность. Каждый знает свое место и восхваляет привносимые ею стабильность и гармонию. Ты хочешь закончить как Бандит – тупой, дикий и лишенный всех социальных прелестей?

– Бесконечное повторение не делает неправильное правильным, – сказал я, – и я не убежден, что знание обязательно ведет к расколу общества.

Упавший человек и его сломанное кресло уже наполовину ушли в землю, частично покрылись лишайником, и маленький ясень пророс в одном углу кресла. Его шлем и ботинки выгорели от солнца, но в целом не были повреждены, некоторые торчавшие наружу части скелета из-за погодных условий рассыпались прахом. Кресло, обитое заклепками ящикоподобное сооружение, некогда покрашенное, как говорили, в оливково-зеленый цвет, было украшено баллонами и трубками и частично расплющилось от падения; было видно, как его покорежило от удара, наверняка сильного. Хотя казалось, что оно упало с большой высоты, никто не знал и не пытался выяснить, откуда взялись и человек, и кресло. Даже Люси Охристая, у которой не было недостатка в гипотезах для чего бы то ни было, не нашла убедительного объяснения его возможной цели или происхождения.

– Я думаю, что главным вопросом по поводу Упавшего человека является не откуда он взялся, а почему никто не хочет об этом узнать, – сказал я.

– Я бы на твоем месте попридержал этот вопрос при себе, – ответил Томмо, – а если узнаешь, то сделай одолжение – мне не рассказывай. Я действительно ничего не хочу об этом знать, а если бы ты понимал, что для тебя хорошо, то и ты не захотел бы.

Словно подчеркивая свое презрение к тому, чего он не желал понимать, Томмо взял камень и изо всех сил запустил его в Упавшего человека. Он на удивление метко попал. Раздался громкий треск, послышался свистящий звук, показался дым, и с глухим ревом задняя часть кресла выдала две струи красного огня в шесть футов длиной, и в какую-то долю секунды кресло вырвалось из земли и поехало вперед на незримой тяге, разгоняя перепуганных морских свинок. Кресло врезалось в нижнюю часть стены, оттуда взлетело вертикально вверх на огромной скорости, волоча за собой хвост из почвы, камней, костей и сгнивших одежд Упавшего человека. Через пару секунд и, наверное, на высоте в три раза больше наблюдательной вышки, огонь внезапно иссяк, и из задней части кресла вывалился сверток ткани. Он развернулся в воздухе в купол, похожий на шляпку гриба, который поплыл по ветру с болтающимися под ним останками Упавшего человека. Кресло, похоже, разрядившееся, упало, вращаясь, с неба и глухо врезалось в землю прямо рядом с нами.

Мы молча смотрели на это зрелище. Купол полетел прочь и опустился на крону гинкго неподалеку. Останки Упавшего человека закачались на стропах, а купол, теперь сдувшийся, раскинулся по дереву. Белый едкий дым, который кресло испускало во время своего огненного путешествия, развеялся. Он пах как перегретый металл в кузнице.

Несколько секунд мы молчали.

– Что случилось? – спросил я.

– Ничего, – ответил Томмо. – Мы ничего не видели. Пошли отсюда, пока кто не пришел.

– Нас не смогут наказать за то, что мы посмотрим получше на то, чего не было, – сказал я и пошел туда, где теперь висел Упавший человек. Череп вывалился из шлема. У него не осталось нижней челюсти, он сильно пострадал от непогоды, но я видел такие и прежде.

– Смотри, – произнес я, поднося его к своей голове, чтобы показать разницу, – это Прежний. Я думал, они вымерли во время Того, Что Случилось.

– Возможно, какие-то группы уцелели, – сказал Томмо, взяв череп и проведя рукой по его необычно круглому своду и маленьким глазницам. Затылочный бугор отсутствовал. – Журнал «Спектр» писал об одном Прежнем, который жил среди Бандитов в Синем Северном Секторе. Люси считала, что это гибрид Бандита с Прежним. Она говорила, что он был чудовищно отвратителен и в то же время восхитителен с научной точки зрения.

Хромогенция давно спорила, могут ли Бандиты скрещиваться с Прежними – раз Бандиты могут скрещиваться с нами, то похоже, что и мы можем скрещиваться с Прежними, то есть мы куда ближе к Прежним, чем думали. Внезапно мне в голову пришла нелогичная мысль. И это был не абстрактный проблеск, а полностью сформировавшаяся идея в несколько стадий.

– Мне надо собрать его останки, – сказал я и начал искать в траве кости Упавшего человека. Томмо неохотно последовал за мной. Через полчаса мы нашли где-то треть скелета вместе с его шлемом, два выгоревших на солнце ботинка и перчатку с останками руки. Томмо не был бы Томмо, если бы не обыскал перчатку, где нашел маленькое обручальное кольцо. Что более интересно, я обнаружил стальную пластинку, прикрепленную к шнуру ботинка так, чтобы она всегда была повернута прочь от случайного наблюдателя, и на ней прочел имя: Хансон, Жаклин, и номер 897452-BB9, затем слово УТОПИАКОРП заглавными буквами, и все. Я повернулся к Томмо.

– Упавший человек вовсе не был мужчиной, – я продемонстрировал ему пластинку, – и его звали вовсе не Мартин Бейкер. Это была женщина, и звали ее Жаклин Хансон.

– Никому это не интересно, – сказал Томмо, изучив написанное. – И что это за цвет такой – Хансон?

К снаряжению Упавшей женщины была прикреплена маленькая сумка. Там было несколько пластиковых пакетов, затвердевших от времени, но вроде бы в них прежде содержалась еда, упаковка с надписью «Первая помощь», бутылка для воды – все еще запечатанная – и маленький цилиндрический предмет с маркировкой «АР»[9] и серийным номером, штрихкодом и очень маленькой лампочкой не больше горошинки. Пока мы рассматривали его, он пискнул, и лампочка начала вспыхивать каждые пару секунд.

– Что это такое? – спросил Томмо.

– Не знаю. Послушай, ты когда-нибудь привязывал четыре отрезка веревки к краям носового платка, прикреплял под ним камень, а потом сбрасывал с высоты, чтобы он плавно падал вниз?

– Да, – медленно сказал Томмо, понимая, к чему я клоню, – думаешь, мы только что видели более крупную его версию? Способную поддерживать человека?

Мы оба посмотрели вверх, но там ничего не было видно, кроме нескольких похожих на плюшки облаков, растягивавшихся и закручивавшихся на верховом ветру.

– Она должна была безопасно приземлиться под этим тканевым куполом и отдельно от кресла. Но случилась какая-то ошибка. Она так и не покинула кресла, и купол не раскрылся. Она на высокой скорости врезалась в землю. Ее смерть была… несчастным случаем.

Это была внезапная мысль.

– Как она могла оказаться в воздухе?

– Когда-то были летающие машины, – произнес я, думая про металлического лебедя, о котором рассказал оперативник Национальной Службы Цвета. – Может, они еще существуют.

Томмо нахмурился:

– Неужто? И где же?

– Может, Жаклин Хансон пришла… откуда-то из другого места. Которое Где-то-там[10].

– Откуда? – спросил он. – Типа из Синего Сектора?

– Нет, – ответил я, внезапно осознав, что краснею от понимания, что прямо сейчас мог выдать свою собственную абстрактную концепцию. – Из другого места – то есть вовсе не из Хроматации.

Томмо снисходительно хмыкнул:

– В Книге Манселла специально оговорено, что кроме нас больше никого нет – мы избранные, выжившие, мы вывели общество из бед к лучшему.

– А что, если… Книга Манселла ошибается?

– Книга Манселла не может ошибаться, – сказал он. – В этом и суть.

– Запрет производства ложек – ошибка, – парировал я, – а запрет числа между семьюдесятью двумя и семьюдесятью четырьмя не имеет рационального объяснения – все арифметические подсчеты выше этого числа должны включать это отсутствие в результат, чтобы оставаться в пределах численной точности[11].

– Я все это знаю, – сказал Томмо, – и да, нам не дозволено считать овец, использовать акронимы или носить перчатки. Но подумай: что, если все совершенно рациональное – просто вне уровня понимания господина пижона и всезнайки Эдди Бурого? Твоя проблема, приятель, в том, что ты наслушался Джейн, а она забила тебе башку всевозможными фантастическими идеями. Это бесполезный и опасный разговор, Эдди, и даже человек широких взглядов вроде меня имеет свои границы.

Он впился в меня взглядом, в котором читался скорее страх, чем негодование.

– Забудь, Томмо. Помоги мне похоронить кости.

– Зачем?

– Не знаю. Просто мне это кажется… правильным.

Томмо пожал плечами и решил оказать мне любезность, потому мы вместе выкопали нашими мотыгами для корчевания рододендронов небольшую яму в земле, там, где прежде было кресло – оставшееся от него углубление дало нам фору, – и сложили туда все, кроме обручального кольца и пластинки с ее именем.

– Дурацкая идея, – сказал Томмо, когда мы разровняли землю.

– Думай что хочешь, – ответил я и нацарапал на плоском камне «Жаклин Хансон», затем, подумав, добавил: «Упала на землю 00483» и положил камень сверху. Я немного постоял, разглядывая камень, гадая, кем она была, при помощи какого механизма сюда попала, и тосковал ли кто-нибудь Где-то-там по ней. Может, до сих пор тоскует. Я посмотрел на ее идентификационную пластинку и показал ее Томмо.

– УТОПИАКОРП что-то говорит тебе?

– Нет. Ты закончил? Мне тут не больно нравится.

Я еще пару секунд смотрел на плоский камень с именем Хансон.

– Хорошо. Теперь все.

Мы продолжили нашу прогулку, по-прежнему выдергивая чуждую поросль, но наши мысли занимало то, что мы увидели, и Томмо, как обычно зоркий, заметил высоко над головой лебедя, сказав лишь, что дневной лебедь должен был появиться только через час. Пока мы сдавали мотыги и я вносил записи об уничтоженных чужевидах, мы пропустили вечерний чай, так что я пошел повидаться с Джейн, но меня перехватил маленький узелок желтой мерзости с косичками по имени Пенелопа Гуммигут.

– Привет, Пенелопа, – сказал я, – на кого-нибудь сегодня настучала?

– Только на тех, кто этого заслуживает, Бурый, – прорычала она, не скрывая враждебности – она была племянницей Кортленда и правнучкой Салли Гуммигут. – Иди в Колориум к отцу.

– Зачем?

– Главный Префект де Мальва хочет поговорить с вами обоими.

– Зачем?

– А он должен объяснять? Делай, как велено.

Колориум

«Ерундистика» – так называлась любая деятельность по исследованию хлама, оставшегося от Прежних. Ребенком я часто искал пуговицы, кнопки от клавиатуры и человеческие зубы в местной реке, надеясь заработать несколько лишних баллов. Хотя большинство бывших городов и деревень покрывало несколько футов слежавшейся земли, останки прежней жизни было легко заметить: заманчивые травянистые холмы, торчащие из земли уличные фонари, все еще стоящие странные здания, все такое.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

В приемной папиного Колориума находились несколько разномастных горожан и Таня, невестка Виолетты де Мальва. Я ее видел прежде, но она ни разу не посмотрела на меня, и мы не были представлены. Также там было с десяток городских высокоцветных детей, смирно сидевших и готовых получить свое музыкальное мастерство. Мой добрый приятель Фентон овладел искусством игры на тромбоне таким же образом, в восемь лет отцветовавшись соответствующим обучающим оттенком «Тромбон 675», и он играл до тех пор, пока родители не приняли решение не оплачивать повторный курс. И его навык быстро угас. Я сам играл на виолончели, но обучался более дешевым, старомодным способом, при помощи репетиций и практики, по одной струне за раз.

Я узнал в папином административном отделе из одной сотрудницы, Люси Охристой, что он ушел пришить руку рабочему, попавшему в механизм на линолеумной фабрике.

– Руки-ноги так часто отрываются, что, по мне, нет смысла их вообще пришивать назад, – ухмыльнулась Люси.

– Папа как-то раз пришил левую руку к правой культе, – сказал я, поскольку для жертвы этот несчастный случай оказался шоком, и папа понимал, что хоть что-то должен сделать, – и та держалась. Вообще, у пациента остались два запястных сустава, что придало его рукам необычный и потенциально уникальный уровень ловкости.

– Это оказалось полезно?

– Это давало огромную выгоду, когда надо было добираться до труднодоступных закупорок дрены. Папа написал доклад для Гильдии Цветоподборщиков под названием: «Использование двусторонних замен для расширения общественного использования пострадавших в несчастных случаях на производстве».

– Впечатляюще, – сказала она. – Когда мой папа был Цветоподборщиком, он просто пришивал их назад бечевкой, если ничего не было под рукой.

Люси была худенькой девушкой с темными волосами и носиком пуговкой и обладала одним из острейших умов среди всех, кого я только знал. Сейчас она была поглощена интересом к механизму, благодаря которому горели лампочки. Он назывался Вечнодвиж. Они вращались – и горшки кипятили воду, и все это без намека на метод подвода энергии. Она думала, что эта энергия передавалась незримо через воздух при помощи того, что она называла «гармоническим резонансом».

– Как поживает твое ухо? – спросил я, поскольку ей тоже недавно пришили обратно часть тела – только пострадала она не на линолеумной фабрике, а в результате особо яростной схватки в хоккейболе. Уши, как всем известно, отрываются очень легко.

– Нормально. – Она легонько потрогала свое все еще перевязанное ухо. – Забавно, что это привело к моему включению в хоккейбольную команду Красного Сектора на Ярмарке Бесправилья. Отборочная комиссия рассматривает потерю уха в плюс – это показывает, что я старалась.

– Я слышал, что Дэйзи Кармазин и Виолетта де Мальва также попали в команду, – ответил я, – и, думаю, Дуг, Оскар и Эрл участвуют в велогонке. Мы видели, как они утром тренировались.

– У них есть хороший шанс что-нибудь выиграть. Хватит о Ярмарке, – она игриво ущипнула меня за руку, – а вы с Виолеттой правда намерены пожениться?

– Мне сказали прийти сюда и встретиться с де Мальвой, так что, полагаю, ответ следующий: увы, да. Но это только для того, чтобы легитимизировать моего ребенка, которого она носит. Правда, сейчас все это в подвешенном состоянии. Только что приехал Контролирующий Желтый префект, и я думаю, что они с Салли Гуммигут два сапога пара – а она хочет отправить меня и Джейн в Зеленую Комнату.

– А Томмо?

– Он потянул кое за какие ниточки.

– А Виолетта?

– Получила статус потерпевшей.

– А, – сказала Люси, – разве они могут обвинить вас без намека на улики? Ты же получил выше восьмидесяти процентов на Исихаре, так что твое слово имеет вес.

– Согласен.

Правила были предельно ясны: чем выше ты стоишь в Спектральной Иерархии, тем выше оценивается твоя правдивость. При моих 86,7 процента красного зрения я мог видеть больше красного, чем даже нынешний Красный префект. Я должен был бы получить его должность, как только открылся мой зрительный дар, но я был обвинен в убийстве, так что согласно Правилу 2.4.3.21.6 мое вступление в должность было отложено.

– Вот с такими префектами мы имеем дело, – сказал я. – Все может случиться.

– Это так. А никто не просил Смородини уйти в отставку, чтобы ты смог стать префектом? Это решило бы кучу наших проблем.

Этого не будет никогда. Я был просто высокоранговым Красным без влияния – а если Салли Гуммигут добьется своего, я буду Красным, который отправится в Зеленую Комнату.

– Когда это префект уходил в отставку и добровольно отказывался от всех своих привилегий? – ответил я. – Смородини нравится его дом и дополнительный пудинг, и неограниченное количество шнурков.

– Ты прав, но серьезно, Эдди, они не отправят восьмидесятишестипроцентного Красного в Зеленую Комнату. По крайней мере, пока Виолетта благополучно не родит твоего ребенка – и лучше, на всякий случай, еще одного про запас для будущего селекционного поголовья – может, чтобы потом обменять на какого-нибудь крепкого Синего из другого места.

Я подумал было упомянуть, что если округлить, то у меня аж восемьдесят семь процентов, но вместо этого спросил:

– Такое бывает?

– Неофициально, но бывает. Но смотри, с твоим красным зрением ты просто бесценен в сортировочном цеху.

– Было бы у нас что сортировать, – ответил я. – Тут оперативник Национальной Службы в особняке де Мальва.

– Правда? Полагаю, он привез еще и образцы нужных цветов на этот месяц.

Дверь открылась, и вошли двое Серых.

– Прошу прощения, барышня Охристая, – сказал первый, протягивая лист бумаги. – У нас с Бобби тут направление на повышение квалификации.

– Привет, Сид, привет, Бобби, – ответила она, читая записку. – Префект де Мальва хочет каких-то улучшений в домохозяйстве?

– Модную колонну для своей винтовой лестницы и льняную обивку для столовой в особняке де Мальва.

– Хорошо, здесь все в порядке, – сказала Люси, показывая на бумагу, – вы хотите подождать, или…?

– Мы подождем, барышня, – сказал Бобби.

Повышение класса мастерства имело мозговыносный эффект. Если этих двоих поднять до мастеров-краснодеревщиков, то пройдет от шести до восьми недель, пока эффект выветрится, а это значит, что окружающие смогут получить несколько лишних флеронов, резных игрушек и кроватных изголовий. Может, даже новый гобой.

Они уселись рядом с детьми, и я снова повернулся к Люси:

– Я только что был у Упавшего человека, и кое-что случилось.

– Да?

Я вкратце описал ей произошедшее, она уставилась на меня и моргнула несколько раз, но не смогла предложить объяснения – разве что согласилась, что Упавшая женщина, вероятно, упала с летающей машины. Я спросил, что она думает о моей теории «Кто-то Еще живет Где-то Еще».

– Полагаю, такое возможно, – сказала она, – но если бы эти Кто-то-Еще существовали, то они уже дали бы о себе знать. Кстати, – весело добавила она, – как думаешь, твой папа и моя мама намерены пожениться? Похоже, они очень любят друг друга, причем настолько, что госпожа Киноварная, что живет по соседству, стучала в стенку, чтобы они прекратили заниматься понятно чем – или хотя бы комментировали поочередно, чтобы все могли косвенно наслаждаться процессом.

– Такое и правда бывало? – я скорчил недоверчивую гримасу.

– Бывало.

– Я бы хотел, чтобы они поженились.

Бельма казалась неплохой моделью мачехи, а у папы не было никаких связей после смерти моей матери, о которых стоило бы говорить.

– Я бы тоже, – ответила Люси, – а еще было бы весело стать сводными братом и сестрой. У меня никогда не было брата.

– Когда Главный префект де Мальва женит меня на своей дочери, Виолетта станет твоей невесткой.

– Да, – у нее вытянулось лицо, – и, смею сказать, это уже вовсе не весело. Но если мама будет рада, я смирюсь со всеми неприятностями. Кстати, у тебя нет мыслей, как бы отвадить Томмо? Он пристает ко мне каждую неделю с тех пор, как нам стукнуло девять лет. И хотя он не урод, умеет выскальзывать как уж из всех неприятностей, что полезно, и всегда при деньгах, брак с Томмо имеет один огромный минус.

– А именно брак с Томмо?

– В точку.

– Могу сказать ему, что ты умерла.

– Я пыталась. Он очень настойчив. А если…

Дверь с улицы открылась, и вошел мой отец, а следом за ним Дорис С56, его Серая главная медсестра.

– Прошу прощения за задержку, ребята – займусь вами как можно скорее. Люси, не пошлешь ли в «Упавшего человека» за кружечкой лучшей муть-воды и печеньем? Кажется, я видел человека из Службы Цвета, который шел в этом направлении, так что лучше угостить его, как только он придет. Привет, Эдди, а ты здесь зачем?

– Де Мальва хочет поговорить с нами обоими.

– Это насчет Виолетты. Заходи в кабинет.

Я последовал за ним в его смотровой кабинет, и как только мы оказались внутри, он тщательно закрыл дверь и вымыл руки. Я заметил, что его рубашка сильно заляпана кровью.

– Тяжелый случай? – спросил я.

– Рука вырвана из плеча, – со вздохом ответил он. – Я могу снова пришить ее и отцветовать нервно-мускульно-соединительным оттенком, но прежней она не станет. Человек останется неловким даже при частом обновлении мастерства, и так или иначе снова что-то себе оторвет. Джералд С67 потерял три руки, две ноги и столько пальцев, что я уже счет потерял – а Салли Гуммигут клянется, что он это делает нарочно, чтобы увильнуть от работы.

– Разве его не следует отправить на пенсию или перевести на работу попроще?

– Этого я и добиваюсь, – сказал он, – но план линолеумной фабрики должен быть выполнен, и поскольку Правила говорят, что Серый не может начинать работать до возраста восьми лет, я не вижу, как они смогут вообще поддерживать работу фабрики через год – разве что кто-то изобретет способ, чтобы Серые работали во сне.

В дверь постучали, и отец крикнул: «Входите!» Вошел тот самый оперативник Службы Цвета. На меня он не обратил внимания, представился как агент Кальвадос и протянул отцу потертую кожаную сумку:

– Ваши новые образцы, точно подобранные под вас, чтобы лучше лечить горожан.

– Спасибо, господин Кальвадос, – ответил папа, открывая сумку и просматривая список новых оттенков, каждый для лечения конкретного недуга, или, как считал мой отец, для того, чтобы заставить тело осуществить лечение – тонкое различие, с которым мы с Люси были согласны. – Теперь у нас есть оттенок для лечения вросшего ногтя? – спросил он, все еще просматривая список.

– Только если он еще не врос, – уточнил Кальвадос, который, похоже, не желал быть курьером всю жизнь и надеялся в конце концов стать членом команды смешивателей. – Он лучше действует на людей с предрасположенностью к врастанию ногтя, так что вам, возможно, придется делать осмотр. Я думаю, вы увидите, что оттенок, который облегчает геморрой, сильно улучшен, и оттенок против глухоты сменил формулу для восприятия более высоких частот.

– Летучие мыши, – сказал папа.

– Простите?

– Летучие мыши. Всегда приятно слышать их.

– О, – ответил Кальвадос, – согласен с вами.

– А новых оттенков мастерства нет? – спросил папа, поскольку если сравнивать исцеление и мастерство, то второе было удивительнее: ты мгновенно осваивал навык, которым прежде никогда не владел. Существовало множество разновидностей мастерства, не все были связаны с ремеслами и ловкостью – ты за неделю мог поставить под управление новый город, если у тебя есть оттенки административного мастерства, которые можно дать случайным и прежде невежественным субъектам.

– Их дольше составлять, – сказал курьер, – как вы сами можете предположить.

– Я надеялся, что, возможно, несколько «внесписочных» умений лицензируют – естественно, для ответственных мыслителей среди Хромогенции, не для кого попало.

Существовало более двухсот оттенков «списанных и дублирующих», большинство из которых давали человеку мастерство, связанное со старой технологией вроде электричества, техники и цифр. Некоторое время я подозревал, что именно они являются источником блестящего интеллекта Люси. Но это могло быть случайным озарением, хроматическим совпадением, заложенным в ее природе. Такое бывает. Известно, что у Красных прогулка в осеннем лесу может привести к созданию целого произведения, как у поэта Прежних по имени Лонгфелло[12].

– Если Главное Управление сочтет это необходимым или желательным, вам сообщат, – сказал Кальвадос, изображая холодность – отличительную черту Национальной Службы Цвета.

– Мы живем надеждой, – ответил отец. – Прошу вас.

Он протянул Кальвадосу папку, в которой находился аккуратно оформленный список, каким цветом кого лечили, как долго, заметный эффект, все такое. Записи составлялись помесячно и отсылались в Национальную Службу для дальнейших исследований по использованию целебных и дающих мастерство оттенков. Насколько всем было известно, это было единственной регулярной передачей записей в Главное Управление, и технология составления целебных и мастерских оттенков была единственной, которой было позволено развиваться – кроме разработки гиробайков.

Закончив обмен, они пожали друг другу руки, поблагодарили друг друга, сказав, «Разъединенные, мы все же вместе», и Кальвадос попрощался.

– Мое мастерство Цветоподборщика – от мастерского оттенка, – сказал папа. – Думаю, это был оттенок желтого. Мне приходится поддерживать его каждый месяц, чтобы он продолжал работать. Это сложная задача: тот оттенок синего, что лечит икоту у Серых, может вызвать лишай у Зеленых. Тебя когда-нибудь цветовали на мастерство?

– На вышивку.

Он щелкнул пальцами:

– Точно, помню.

Чтобы закончить городское стеганое одеяло до праздника зимнего солнцестояния, меня в Нефрите привлекали в команду вышивальщиков. В течение двух месяцев я знал все о французском, стебельчатом и тамбурном стежках и воспользовался этой возможностью, чтобы сшить себе пару рубашек прежде, чем мастерство выветрится. Сегодня я хорошо пришиваю пуговицы, и все. Я собирался рассказать папе об Упавшей женщине, но дверь резко распахнулась, и вошел де Мальва. Без стука. Префекты никогда не стучат.

Главный префект де Мальва

Из-за несколько прямолинейного толкования Правил в отношении почтовой службы, все были обязаны иметь почтовый индекс, чтобы ваша почта могла быть доставлена – потому, что почта должна быть доставлена. Мы с папой имели почтовый индекс ЕСG6, а де Мальвы весьма престижный W1D. У большинства Серых был ординарный SN3, IP4 или даже DD1. Если у вашего ребенка не было сертификата о резервировании почтового индекса, то ваш отпрыск рисковал оказаться нарушителем Правил почтовой доставки и, что еще хуже, стать никем, не имеющим права даже пройти тест Исихары.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

– Ага, – сказал он. – Великолепно. Оба в одном месте. Добрый день, Цветоподборщик Бурый.

– Главный префект.

Он посмотрел на меня с плохо скрываемым презрением.

– Эдвард.

– Главный префект.

Мой брак с дочкой де Мальвы оставался делом нерешенным. Он должен был состояться через день после моего теста Исихары, но был отложен. Я, ясное дело, не хотел на ней жениться, но поскольку о создании семьи с Джейн и речи идти не могло, это имело смысл. Как де Мальва я получал доступ ко всему, чего не мог иметь как просто Бурый, а нам с Джейн необходимы были открытые двери, чтобы понять, как нам изменить Коллектив к лучшему.

– Не желаете ли муть-воды, главный префект? – спросил мой отец. – Я только что послал за ней.

– Нет, спасибо, – ответил де Мальва.

Запасы чая в Восточном Кармине уже месяц как закончились, так что мы, как всегда, вернулись к муть-воде впечатляющего диапазона цветов и вкусов. Некоторые пили ее, даже когда чай был, остальные клялись, что не видят разницы.

– Сразу перейду к делу, – сказал де Мальва, – за последние семь лет не было ни единой смерти от Плесени, и мне интересно, почему?

Плесень, Гниль, Омнинекроз – как ни назови – всегда приводила к смерти. Начиналось с онемения локтей и ломкости ушей, процесс быстро развивался, приводя к разрастанию грибковых спор в легких, и заканчивался смертью в промежутке от одного до шести часов.

– Я здесь меньше месяца, так что мои знания ограниченны. Возможно, у горожан выработался природный иммунитет.

– Возможно, возможно, – рассеянно ответил де Мальва, затем продолжил: – Конечно, никого не радует Плесень, но нельзя отрицать, что в ней есть определенное… удобство. Особенно в смысле освобождения места для новых жителей.

Плесень пожирала людей, города, а однажды поглотила целый Сектор. Но Плесень была не совсем случайным явлением: она особенно часто настигала социально и физически неполноценных.

– Удобство? – невинным голосом ответил отец. – Это как же?

– Недостаток населения – большая проблема, – спокойно и размеренно произнес де Мальва, – и нам нужно, чтобы пожилых заменяли юные. Плесень склонна распространяться среди ленивых людей с низкой моралью посредством «подсознательного аутоинфекционного ответа», вызванного их неисполнением долга перед Коллективом, откуда и возникает вопрос – почему Плесень обходит Восточный Кармин и оставляет на наших плечах нежеланным грузом жителей, чья полезность себя исчерпала? Нам едва хватает рабочих, чтобы фабрика функционировала, не говоря уже о выполнении плана.

Де Мальва говорил жестко, и я знал почему. Мрачной тайной Плесени было то, что она вовсе не являлась болезнью – это была реакция тела на определенный цвет – и, самое ужасное, Плесень тайно направлялась Коллективом, как только достигалось определенное сочетание ключевых параметров. Обычно это был способ избавления от старых, сломленных, общественно бесполезных или склонных к криминалу, безделью или свободомыслию.

– Так чего вы хотите от меня? – уточнил папа.

– Ничего, – сказал де Мальва, который не собирался озвучивать подтекст. – Я просто спрашиваю – почему, на ваш взгляд, сложилась такая ситуация?

Не цветовать никого на Плесень – решение, которое ставило отца в опасное положение. Цветоподборщик, который не поступает согласно воле префекта и Книге Гармонии, – это Цветоподборщик, который не делает того, что от него ожидают. Папа мог столкнуться с дилеммой: цветовать на Гниль, или на Гниль отцветуют тебя. Прежний Цветоподборщик сопротивлялся до последнего, и его убрали.

– Могу я говорить прямо? – спросил я.

Де Мальва воззрился на меня:

– А тебе обязательно?

– Не все идеи Эдди полная чушь, – встрял папа. Де Мальва метнул на него взгляд, затем неохотно кивнул.

– Возможно, – начал я, – это двоякая проблема: нам нужно выполнять нереалистичный план производства на линолеумной фабрике и в то же время освободить почтовые индексы, чтобы могли рождаться новые дети.

Де Мальва сузил глаза:

– Признаю, что ты по чистой случайности подобрался к сути ситуации.

– Первая проблема решается легко, – сказал я. – Все планы производства установлены на уровне сто пять процентов, чтобы повысить выпуск. Но поскольку мы никогда не сможем достичь этого уровня, предлагаю вернуться к нормальной продолжительности рабочего дня и передавать Инспектору производства то, что производим.

– Не неси чушь. Это снизит производительность, и Инспектор пришлет нам «Требования об особых действиях», а не «Записку о невыполнении плана». А я ненавижу получать такие меморандумы.

– Это только на первую неделю, – объяснил я. – Вы можете сказать им, что бак с льняным маслом протек или что еще. После этого вы снова будете получать записки о невыполнении плана – вы и так уже их получаете, – но работы будет гораздо меньше.

Казалось, комнату распирает от молчания, питаемого безграмотностью и страхом. Я почти слышал, как в голове префекта вращаются шестеренки. Мы с папой переглянулись. Города поумнее нашего знают, как управляться с Правилами. Понятно, почему в Восточном Кармине всегда так мало наличности. Хочешь процветать – играй с системой, поиск лазеек не просто забава, чтобы отвлечься от рутины жизни, это попытка спастись.

– Это может быть решением, – в конце концов произнес де Мальва. – А вторая проблема?

– В Коллективе может быть только конечное количество людей, – начал я. – Поскольку есть лишь ограниченное количество почтовых индексов. У каждого по одному, и ни одна женщина не может отцветоваться на овуляцию без сертификата о резервировании почтового индекса, обычно наследуемого от умершего родственника.

– К чему ты клонишь, Бурый?

Надо было действовать осторожно. Многовековая политика выбраковки нежелательных под прикрытием термина «Перезагрузка» или «Ночной поезд на Смарагд» чрезвычайно сократила количество свободно ходящих почтовых индексов: ты не возьмешь много вещей на Перезагрузку или Ночной поезд, но точно возьмешь почтовый индекс, и он погибнет с тобой. Странно – даже извращенно – уменьшение количества почтовых индексов было главным фактором нынешнего сокращения популяции Коллектива, что напрямую привело к кризису сверхзанятости. Это было явно не то, к чему стремился Наш Манселл.

– Я подумал, что если жители города будут сдавать свои резервные индексы, – медленно сказал я, чтобы префект сумел воспринять концепцию, – то эти самые коды можно было бы предлагать в качестве стимула низшим оттенкам и Серым из других городов, чтобы они переезжали сюда. Как насчет такого маркетингового слогана: «Восточный Кармин: ты можешь потерять руку, но получить ребенка».

Де Мальва тщательно обдумал мои слова.

– Я согласен, что почтовые индексы приберегать антисоциально, но Правила не запрещают этого, – отметил он, вероятно, потому что сам припас несколько десятков.

– Нам надо найти больше ложек, – сказал папа, и, странным образом, он был прав. Редкость почтовых индексов была связана с редкостью ложек. Чтобы предотвратить воровство, на всех ложках гравировали почтовые индексы владельцев – и теперь они сами рассматривались как сертификаты. Найди ничейную ложку с почтовым индексом, и получишь разрешение на ребенка. Ложки были равны детям. Простая, на самом деле, логика.

– Дельное замечание, – обернулся ко мне де Мальва. – Ты довольно успешно находил ложки в Ржавом Холме, когда спасал оттуда Караваджо в прошлом месяце. Может, еще раз повторишь?

– Не на всех ложках есть почтовые индексы, – ответил я, потому как меня не радовало то, к чему он клонил.

– Это не проблема, – сказал он, воодушевляясь. – Даже если на ложках нет индекса, их все равно можно продать. Помятая ложка в Гранате может стоить до трех сотен баллов – а нам нужна вся наличность, какую мы сможем добыть. Долг по займу на гуммигутовский молниеотвод еще предстоит погасить, а у нас денег нет.

– Мне кажется, что Ржавый Холм уже обезложечен.

– Согласен. Я думал отправить тебя в Малиналию.

– Малиналию?

– Да. Заодно поищешь и цветолом, чтобы этот тип из Национальной Службы отстал от меня. Возьмешь с собой Киноварного и эту до предела наглую Джейн Мятлик, она водит машину. Предприятие будет рискованное, насколько мне известно, там полно Бандитов и мегафауны, так что мы посылаем только тех, кого можем себе позволить потерять.

Большинство опасных экспедиций так и набирались. Ни одному ценному члену общества не позволялось участвовать, так что де Мальва не скрывал – нас он мог позволить себе потерять.

– Нам с Джейн предстоит дисциплинарное расследование послезавтра, – сказал я. – Нам надо поработать над нашей защитой.

– Не уверен, что это будет с пользой потраченное время, – ответил де Мальва. – Если вы не вернетесь, Совет сэкономит драгоценное время, неопределенность возможного исхода будет устранена и, что всего лучше, вы будете знать, что погибнете, пытаясь облегчить проблему недозаселенности города.

– И зачем нам отправляться на охоту за ложками ради города, когда нам светит Зеленая Комната?

Он вздохнул, словно я был идиотом.

– Потому что все должны выполнять обязанности члена общества с наибольшей возможной пользой ради дальнейшего развития и улучшения Коллектива в целом, всегда и без вопросов, в любое время и невзирая на последствия.

Это была дословная цитата из «Книги Гармонии».

– В таком случае я иду – но только за двести баллов за ложку. Это рискованное предприятие, а нам есть что терять.

Согласно Правилам, любая экспедиция за внешние маркеры была добровольной.

– Не обсуждается, – рявкнул он, – и торговаться с префектом неприлично.

– Сто пятьдесят.

Он злобно глянул на меня.

– Твоя жадность буквально лишает куска хлеба наших детей и младенцев. Дам только сотню за ложку, и не больше.

– Идет, – ответил я, – только в ходовых наличных баллах.

Он уставился на меня, сузив глаза. Чековые баллы было легко получать и терять, и реальная их ценность была невелика, а наличные баллы можно было обменять где угодно на что угодно.

– Я соглашаюсь на твои условия, но с чрезвычайной неохотой, – сказал он, – и твое поведение подтверждает мои худшие подозрения: ты вульгарный тип, думающий лишь о себе, и если тебя не будет в этом городе, это станет сущим благословением для всех. Что заставляет меня перейти к вопросу твоей женитьбы на моей дочери.

Я становлюсь де Мальвой

Брачные перспективы больше всего зависят от вашего дара зрения. Проще говоря, чем сильнее цветовое зрение у вас с партнером, тем выше по цвету будет ваш ребенок. Личное продвижение невозможно в пределах вашей собственной жизни, но путем тщательного и кропотливого хромогенетического отбора в течение нескольких поколений, ваши потомки смогут подняться на самый верх. Верно и обратное: неразумное инвестирование в вашего партнера может привести вас к деградации до Серого за два поколения.

Из «Книги Гармонии» Манселла

Женитьба на Виолетте не была для меня неожиданностью. Вложение в цветовое зрение детей было делом совершенно нормальным, и де Мальва имел грандиозные планы на свою семью. Он достал из кармана готовый брачный сертификат и выложил на стол – я увидел, что Виолетта уже его подписала.

– Ты будешь носить фамилию де Мальва только как почетную, и твой отец получит тысячу баллов в качестве приданого. Если я обнаружу, что ты спал с моей дочерью ради чего-то иного, кроме чистого воспроизводства, гнев мой и госпожи де Мальва будет ужасен, а месть беспощадна.

– Заверяю вас, что к этому очень мало шансов.

– Согласен, – он протянул мне ручку. – Мы вырастили нашу дочь как молодую барышню безупречного вкуса и самообладания. Подпиши здесь.

– Это меньше, чем мы договаривались, – сказал папа, глядя на сертификат. – Вы говорили про десять тысяч.

– Я считаю новое предложение достаточно щедрым с учетом нынешних обстоятельств. Мы ничего не знали об асоциальной криминальной натуре Эдварда, когда впервые обсуждали сделку.

– Подпишу после суда, – сказал я.

Де Мальва обернулся к отцу.

– Цветоподборщик Бурый, прикажите сыну подписать.

– Мой сын уже достаточно взрослый, чтобы жениться на ком хочет.

Де Мальва окинул его яростным взглядом, затем меня, затем снова посмотрел на папу.

– Одному из вас лучше подписать, иначе будут проблемы.

Виолетта уже была беременна от меня, но не потому, что она мне нравилась или мы переспали ради забавы – она вынудила меня на случай, если я не вернусь из поездки в Верхний Шафран. И понятно было почему: сейчас де Мальвы смещались к синей границе пурпурного, так что с учетом того, сколько красного я вижу, зрение нашего ребенка будет достаточно сбалансировано по красному и синему, чтобы обеспечить будущее династии де Мальва. Брак должен лишь узаконить этого ребенка. Я был производителем, не более, и все это было нужно лишь для подтверждения родословной.

– Я женюсь на вашей дочери, – прервал я напряженное молчание, – но у меня есть два условия.

– Я слушаю.

– Мой отец получает две тысячи баллов и гарантию работы минимум на десять лет.

– Готов согласиться на первое, на второе не могу. Всякое может случиться.

– Тогда ваша дочь родит ублюдка. Ему придется носить общее пурпурное имя вроде Сливоу или Виноградденс – эту фамилию, не вашу, будет носить Пурпурный, так необходимый для укрепления ваших династических амбиций.

Он злобно зыркнул на меня, на лбу его запульсировали вены.

– Хорошо, – сказал он наконец, – я принимаю твои условия.

Он ворча написал протокол о намерениях моему отцу, в котором обозначались условия его труда, затем придвинул ко мне брачный контракт. Я написал свое имя на листке бумаги и теперь был женат на Виолетте де Мальва, одиннадцатой в хроматической иерархии города.

– Вот копия твоего брачного контракта, – сказал де Мальва, отрывая квиток внизу формы, – и я поздравляю тебя лишь потому, что протокол этого требует. Не воображай, что ты проживешь достаточно долго, чтобы сопроводить мою дочь в Пурпур-Реджис или воспользуешься любым другим преимуществом нашего рода.

Затем он сменил мою фамилию в моей балловой книжке и скрепил подписью, ровно так же, как мог заменить имя свиньи. Брак по любви был редкостью в Хроматации.

– Я сообщу Виолетте о ее браке, и исключительно ради видимости можете проявить ограниченную привязанность друг к другу на публике. Чем скорее твое пребывание в роли моего зятя закончится, тем лучше.

Де Мальва ушел, не сказав больше ни слова, и мы с отцом остались в смотровой одни. Мы оба выдохнули.

– Спасибо за продление на десять лет, – сказал папа, – но лучше бы тебе найти несколько ложек с индексами, или префект найдет другой способ избавиться от бесполезного горожанина.

– Постараюсь.

Он на мгновение задумался, затем сказал:

– У меня двенадцать заказов на заражение Плесенью с момента приезда.

Это был неосторожный разговор. Месяц назад я и не думал, что Плесень – это не болезнь. Многое изменилось, и мне нравилось, что папа понимает, что может мне доверять. Таким по понятным причинам не делятся. Я чуть помолчал, затем спросил:

– Как осуществляется приказ?

– Ставится диагноз – бурсит локтевого сустава. Я должен взять человека на осмотр, отцветовать его оттенком Плесени замедленного действия, и через сорок восемь часов он окажется в переработочном цеху.

– А если у кого-то настоящий бурсит?

– Я не уверен, что такая болезнь существует. Но если так, то приказ пришел бы не от Совета, но от Контролера Физического Здоровья.

Он выбрал образец из привезенного Кальвадосом пакета и сунул его в газовую лампу. Как только тот затлел, отец бросил его на стол, где тот бурно сгорел. Мне не было нужды спрашивать, что это был за оттенок и что случилось бы с любым, кто его увидел бы.

– Во время моей вахты Плесени не будет, – сказал он.

– А с тобой не сделают того же, что с Робином Охристым? – спросил я, поскольку прежний Цветоподборщик был убит в Зеленой Комнате.

– Это необычно, что Охристого убили вот так, – согласился он. – Обычно просто вызывают Контролера-Заместителя. И они делают всю работу, от которой отказывается Цветоподборщик.

– Я не слышал о Контролере-Заместителе Цветоподборщика.

– Будем надеяться, что и не услышишь.

До недавнего времени папа казался мне скучным, но крепким и надежным членом Коллектива. Оказалось, что этот образ далек от реальности, и я подумал – сколько таких, как он, рискуют всем в своем тихом сопротивлении.

– А что такого сделала мама, раз ей поставили бурсит? – негромко спросил я, поскольку она погибла от Плесени, когда мне было восемь лет. Тогда папа еще не был Цветоподборщиком и ничего не знал об этой работе.

– Думаю, она слишком часто посещала Ярмарку Бесправилья. Первый раз под этим предлогом она посетила Радужную комнату.

Туда женщины ходят для тайного повышения цветонасыщенности зрения своего потомства. Поскольку у мамы было 23,4 процента красного, а у папы 50,2, не надо быть гением, чтобы понять, что мои 86,7 взялись откуда-то еще, от кого-то с почти чистым красным зрением. Какому-то префекту, скорее всего, потребовались лишние наличные, или просто некий красный фундаменталист захотел повысить общий зрительный дар.

– Но на Ярмарке она тоже побывала, – продолжал отец, – и увидела или узнала что-то, или встретилась с кем-то, и с тех пор возвращалась туда каждый год, маскируясь под участника Громкого Медного оркестра Нефрита.

– Ее же не отцветовали Плесенью за вранье, что она умеет играть на валторне.

– Нет, – ответил папа.

Он сложил руки на груди.

– Ярмарка Бесправилья лежит несколько вне рамок Правил – «Книга Гармонии» разрешает двухдневный праздник, чтобы позволить случайное смешение людей, событий и обмен информацией. Твоя мать уподобляла его предохранительному клапану или деформационному шву на мосту – то, что не гнется, в конце концов сломается, и если Коллектив рассматривать как единое целое, несколько дней относительной свободы просто необходимы, несмотря на риск. В конце концов, свободное обсуждение перемен не обязательно приводит к действиям, а подрывной болтовни может быть самой по себе достаточно, чтобы удержать недовольных от желания действительно подорвать что-нибудь.

Мы оба на миг замолчали.

– Так что делала мама на Ярмарке Бесправилья?

– Не знаю, но возвращалась она обычно с умениями, которых у нее прежде не было.

– Например?

– Геометрия, и еще ее внутренние часы отсчитывали время во сне, хотя у нее бывали от этого кошмары, если до того она ела сыр. Что важнее, она сказала, что если ты вырастешь любопытным, то тебе надо будет отправиться туда и найти Вестника. Он где-то возле шатров с аттракционами, где выставляют сохраненные антропологически интересные образцы вместе с различными животными с двумя головами.

Я уже один раз видел Вестника, в краткий отрезок времени, когда Джейн перенастраивала мои глаза, чтобы я получил временный иммунитет к Плесени. Именно потому мы и уцелели в Верхнем Шафране, а Кортленд погиб. Другие люди видят Вестника время от времени, но отмахиваются от него как от злого духа.

– А как найти этого Вестника? – спросил я.

– Никак. Он сам тебя найдет.

– Он нашел маму?

– Когда она вернулась, ее просто распирало от историй. Она сказала, что есть сущность, существо, которое контролирует наши жизни: всевидящее, всемогущее, всезнающее и вездесущее. Сущность, которая знает, что мы делаем, где мы, и в конечном счете управляет нашей судьбой.

– Выше чем Наш Манселл?

– Она сказала, что эта сущность создала Нашего Манселла, Национальную Службу Цвета, мир, в котором мы живем, животных, что делят мир с нами, и даже нас самих. Вестники существуют для того, чтобы Великий Творец мог передавать нам свои мысли и идеи.

– Я видел одного, – поделился я, – они у нас в голове.

– Твоя мать говорила то же самое. Но Создатель посылает и плотских гонцов: Ангелов, что по ночам спускаются с высоты на молчаливых крылатых конях, забирая людей для изучения, или чтобы поразить тех, кто разгневал Его.

– Прямо как Бледный Всадник.

– Правда ведь? Легенды должны с чего-то начинаться, хотя я не уверен, что Летучие обезьяны[13] вообще существовали когда-нибудь.

– Согласен. А она называла эту сущность по имени?

– Она называла его Утопиакорп.

Я подумал о Жаклин Хансон и вытащил из кармана ее идентификационную пластинку.

– Упавший человек не был мужчиной, – объяснил я. – Это была женщина.

Я протянул ему пластинку.

– Утопиакорп, – прочел он. – Она носит имя Творца. К чему ты клонишь?

– Я не знаю. Может, Хансон была Ангелом, который случайно упал на землю и встретил свою смерть вместо того, чтобы принести ее другим.

Он вернул мне пластинку.

– Все это звучит немного нереально, – сказал он. – Всемогущие существа, Вестники и Ангелы, несущие смерть с небес. И еще странность – твоя мать еще говорила, что если носить перчатки, то станешь невидимым для лебедей.

Я облегченно выдохнул. Теперь мать показалась выдумщицей, от чего все ее другие заявления попадали в категорию «совсем вряд ли.

– Я знаю, о чем ты думаешь. Что твоя мать была несколько слаба на голову. Да, она делала порой весьма странные заявления, но у нее всегда было стальное чувство реальности.

– Думаю, мне надо попасть туда и найти этого Вестника, – пробормотал я, думая, как бы мне достать пропуск и присоединиться к четырнадцати счастливчикам, которые поедут на Ярмарку Бесправилья – если я переживу следующую пару дней.

Папа нажал кнопку громкой связи:

– Люси, будь добра, позови Сида и Бобби, чтобы они получили свое плотницкое цветование.

Он посмотрел на меня:

– Эдди.

– Да?

– Будь осторожен. Если ты поднимешь ковер, не найдешь ничего, кроме пыли.

Жизнь мечты

Размер городка Восточный Кармин позволял иметь лишь одну точку розничной торговли класса «лакшери». Не будь у нас магазина «Жизнь мечты», то был бы шляпный магазин, контора таксидермиста, кофейня или магазинчик маскарадных костюмов. С учетом того, что нам были дозволены только три типа шляп, кофе отпускался строго избранному персоналу, набивать чучела можно было только из белкоидов и запрещалось «прикидываться тем, кем ты не являешься», «Жизнь мечты» казалась лучшим вариантом.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Я вышел из Колориума и прошел мимо шести домов к магазину «Жизнь мечты», зажатому между ремонтными мастерскими и чайной «Упавший человек». Когда я вошел, звякнул колокольчик, и я с облегчением обнаружил, что я единственный посетитель, хотя это в целом не было удивительно.

– Добрый день, господин Бурый, – сказала продавщица-консультант. Она была моих лет, глаза ее сверкали стальной решимостью, и у нее был самый очаровательный вздернутый носик, о чем никто никогда не упоминал, если не хотел получить в глаз. Это она открыла мне глаза на несправедливость нашего общества, она была причиной того, что мне светила Зеленая Комната, и она дважды пыталась меня убить. Несмотря на все это, я был безнадежно влюблен в нее.

– Привет, Джейн, – сказал я. – И как тебе работа продавщицы?

– Что случилось с «тыковкой»? – спросила она.

– Мне казалось, ты говорила, что ласковые прозвища тошнотворно бессмысленны?

Она пожала плечами:

– У меня никогда не было парня, даже на попробовать. Я пытаюсь перестроиться. Я могу называть тебя «пучеглазым мишкой», если меня не стошнит.

Очевидно, мелкие детали наших взаимоотношений еще требовали проработки.

Я начал заново:

– Привет, тыковка, как тебе работается продавщицей?

Она подняла бровь:

– Никогда не называй меня тыковкой.

– Я думал…

– Я передумала. Я была права. Это тошнотворно бессмысленно.

Меньше месяца назад Джейн была Серой и трудилась поденщицей. Но тест Исихары показал, что она светло-зеленая, так что теперь она работала в торговле.

– А на твой вопрос я отвечу так, – сказала она, – руководить магазином, который продает бесполезные вещи, бессмысленно и угнетающе. Мне повезло, что мало кто может позволить себе тот хлам, который я впариваю.

– Могло быть хуже, – заметил я. – Тебе хотя бы есть что делать. В библиотеке народ весь день сидит и балду пинает.

Природный износ, время, плесень, огонь, черви и сырость обнажили книжные полки. Механизма печати новых книг не существовало из-за ошибки в Правилах, также не разрешалось переводить штат на другие работы. Теперь на одну книгу приходилось пять библиотекарей.

– Библиотека хотя бы замышлялась из благородных целей, – вздохнула она. – Но продавать слона, криво вырезанного из мыльного камня, скамейку для ног в форме хайлендской коровы или фотографию гальки в дешевой рамке, которые ни для чего не нужны? Итак, – более бодрым тоном сказала она, – чем могу тебе помочь?

Я посмотрел налево-направо, чтобы убедиться, что никто за нами не следит, оба мы подались друг к другу и поцеловались. Поцелуй не был ни робким, ни торопливым, несмотря на то, что это запрещалось. Поскольку над нами висела угроза Зеленой Комнаты или добровольного изгнания, мы могли позволить себе быть смелыми.

– Говори со мной как продавщица, – попросил я. – Я люблю, когда ты так со мной говоришь.

– На этой неделе у нас снижение цены на ароматические свечи, – хриплым шепотом ответила она, все еще почти касаясь губами моих губ, – одна всего за десять баллов. Для особенного человека в вашей жизни или просто чтобы расслабиться в ванной предписанной температуры в течение предписанного времени с непредписанным партнером.

– Много продалось? – спросил я.

– Шесть за последние восемь лет. Наш бестселлер – духоподъемные плакаты.

Она кивнула на несколько плакатов на стене с избитыми лозунгами для Коллектива, из которых наиболее банальным был «Разъединенные, мы все же вместе».

– Эти слова все так часто повторяют с самого рождения, что плакаты вряд ли нужны для напоминания. Ты не хотел бы купить лучше два кусочка дерева в виде двух соединенных сердечек?

– А смысл?

– Я думаю, это шанс заставить человека думать о тебе как о романтике, раз уж мало шансов догадаться, таков ты или нет. Честно говоря, мне кажется, что смерть после недели такой тягомотины – освобождение. Я полдня выводила фразу «Верь в себя» на речной гальке. А ты?

– Я охотно уничтожил шесть побегов рододендрона. Но что интереснее – Упавший человек на самом деле Упавшая женщина по имени Жаклин Хансон.

Она подняла бровь:

– Рассказывай.

Я рассказал ей обо всем, что произошло, и она глубокомысленно кивала.

– Ты не знаешь, что могло бы значить «АР»? – спросил я, когда рассказал ей о коробочке с мигающей лампочкой. – Я думаю, это акроним.

У нее не было предположений, и тогда я добавил то, что де Мальва сказал насчет избавления города от общественно бесполезных.

– Твоему отцу надо быть осторожнее, – заметила она. – У Цветоподборщика, который отказывается цветовать человека на Плесень по приказу Совета, краткий срок годности.

– Думаю, он это знает.

Я рассказал ей, что папа сказал о Контролере-Заместителе Цветоподборщика и кодовом диагнозе «бурсит локтевого сустава».

– Думаешь, у всего Ржавого Холма был локтевой бурсит?

Хорошее замечание. Целый город, всего в десяти милях к югу, вымер от Плесени четыре года назад. По официальной версии, «праздность сродни Плесени, что должно послужить уроком всем нам», но что случилось на самом деле, оставалось только гадать. Получается, что префекты и Цветоподборщик должны были самостоятельно «прописать» себе Плесень, что было маловероятно. Я рассказал ей то, что папа поведал о моей матери, о потенциальной связи с Ярмаркой Бесправилья и об идее Высшего Существа, которое было создателем Манселла, нас и всех существ, которое присматривает за нами, все видит и определяет нашу судьбу, а под конец нелепицу о перчатках, для противовеса.

– Это уж слишком, – ответила она. – Звучит как байка Прежних, которые славятся своими фантастическими сверхъестественными идеями.

Тогда я рассказал Джейн о Вестнике и Ангеле.

– Единственный Вестник, которого я видела, повторялся слово в слово, словно читал предложение из какой-то книги, – сказала она, – а единственный человек, который говорил, что видел Ангела, отцветовался в доску оттенком «линкольн».

– Папа сказал, что они спускаются в ночи на безмолвных крылатых конях и либо похищают людей для изучения, либо карают тех, кто вызвал недовольство Творца.

– Звучит как легенда о Бледном Всаднике.

– Именно. Может, это объясняет историю Ржавого Холма – и исчезновения.

Люди исчезали регулярно. Старших считали жертвами ночи, молний или атак лебедей, а пропавших детей списывали на Бандитов. Родители рассказывали детям о Летучих обезьянах, чтобы те вели себя хорошо, но никто в это не верил. Возможно, это было другое название Ангелов или Бледных Всадников.

– И где живет этот Создатель?

– Не знаю, – ответил я и предположил, что лучше всего будет попасть на Ярмарку Бесправилья, чтобы поговорить с Вестником, о котором рассказывала моя мать, и надеяться, что он нас найдет, если наши намерения благородны. Мы могли бы узнать больше – и бонусом посмотреть на двухголовых зверей, это всегда плюс, хотя я еще не решил, хочу ли смотреть на уродцев в банках, даже из антропологического интереса.

Джейн задумчиво кивнула:

– Звучит как план. Я точно буду в команде Ярмарки Бесправилья, если переживу слушания. Они хотят, чтобы я выиграла для них гонку на гиробайках.

– А ты можешь?

– Маловероятно. Джейми «Бешеная Сука» Можжевелли выиграла почти все гонки, в которых участвовала. Она страху не знает, и говорят, что ради победы готова на все.

Звякнул дверной колокольчик, и в магазин вошел еще один покупатель.

– У нас есть несколько новых чайников, которые могут вам понравиться, – Джейн мгновенно изменила тон. – Один для кухонной плиты особенно миленький, посмотрите, на нем выпрессован керамический котик.

– Да, – ответил я, изображая интерес, – очень…

– …престижненько? – предположила Джейн.

– Вам никого не обмануть, – сказала Банти Горчичная. Наверняка она увидела нас с улицы, направляясь на репетицию; свою тубу она оставила снаружи на тележке. Она была такой огромной, что однажды насмерть задавила кое-кого, упав на него, и на нее ушло столько меди, что пришлось, наверное, реквизировать все трубы холодного водоснабжения в Серой Зоне.

– О, привет, Бантс, – сказал я, – чрезвычайно счастлив снова увидеть тебя.

– Избавь меня от своей лживой вежливости, Бурый. Панибратство строго запрещено между взаимодополняющими цветами, как Красный и Зеленый. И меня зовут Банти.

– Я технически Пурпурный, Бантс.

– Только технически. Это все равно отвратительно, и Совет обладает широкими полномочиями, когда дело доходит до гнусных связей между людьми с противоположным зрительным даром, независимо от оттенка по браку.

– Возможно, – сказал я, – но обслуживание покупателя – не панибратство.

– Но вот это – панибратство, – добавила Джейн, взяла меня за галстук и, мягко притянув к себе, снова поцеловала, но с более выраженной нежностью, чем тот поцелуй украдкой несколько минут назад.

– Отвратительно, – возмущенно воскликнула Банти, – другого я и не ожидала от Серой выскочки без намека на мораль – но ты, Эдвард, как человек высокого оттенка, должен был бы понимать! Я доложу об этом как о незаконном прикосновении четвертой степени похоти, поскольку подозреваю, что был задействован язык или даже оба!

– Давай, – сказала Джейн, – но предупреждаю: посмей хоть чуть переборщить в своей Желтой ерунде, обнаружишь, что попала как не ждала – через неделю, через месяц, через год, возможно – тебе на башку накинут простыню и изобьют палками так, что до конца жизни у тебя в глазах будет двоиться.

Банти дважды моргнула.

– Ты мне угрожаешь?

– Ни в коем разе, – ответила Джейн. – Я просто указываю на последствия твоих действий.

– Ты не посмеешь коснуться будущего Желтого префекта!

Этот факт неразумно было упускать. После смерти Кортленда именно Банти в конце концов сменит Салли Гуммигут на посту Желтого префекта.

Джейн просто мрачно посмотрела на Банти, и та прикусила губу. Она осмелилась бы тронуть будущего Желтого префекта, и, думаю, все в городе это знали.

– Было весело, – сказала Джейн, – но мы тебя не задерживаем.

– Я уйду, когда сама решу, – отрезала Банти, но Джейн продолжала сверлить ее взглядом, и через несколько мгновений Банти промямлила что-то насчет «надо поупражняться на тубе» и удалилась.

– Она плохо кончит.

Из уст Джейн такое звучало скорее как угроза, нежели констатация факта. Джейн пару раз вроде как пыталась убить меня, и хотя она не убивала Кортленда, я думаю, что она была на это способна. И это делало ее одновременно более привлекательной, более волнующей – и опасной.

– Итак, что там было насчет твоего превращения в де Мальву?

– Ах да, – сказал я, подумав, что надо было бы рассказать об этом в первую очередь, – мы с Виолеттой поженились.

– Поздравляю, это замечательная новость.

– Не уверен. Виолетта – самая противная персона в городе, не считая Банти или Салли Гуммигут. Даже остальные де Мальвы ее не любят. Лучше бы меня в морду ящерица укусила.

– Я имею в виду доступ к Главному префекту. Если мы хотим разузнать о внутреннем функционировании Коллектива, то тебе придется стать Красным префектом.

– Главный префект может заблокировать мое продвижение на основании моей аморальности – я не богат баллами заслуг.

– Пока нет, – беззаботно сказала Джейн. – Но пара десятков лет приверженности Правилам исправит дело.

– Пара десятков лет? – отозвался я, поскольку Джейн впервые обозначила временнýю шкалу нашего проекта.

– Или три десятка, – подумав, добавила она. – Виолетта станет следующим Пурпурным префектом, а ты, как муж Главного префекта, окажешься в хорошей позиции, хотя заставить Виолетту полюбить или хотя бы уважать тебя будет тем еще подвигом.

– Предложения?

– Быть безразличным и властным как она – это определенно вскружит ей голову. И я не предлагаю притворяться злобным и мерзким, когда она смотрит, и спасать щенков из канавы, когда не смотрит, – Виолетта мгновенно просечет. Не выйдет просто играть роль мерзавца, придется действительно вжиться в нее, стать мерзавцем и принять это.

Повисла глухая пауза, когда следующие тридцать лет моей жизни внезапно приняли облик чего-то слишком близкого к моим ночным кошмарам – мне придется быть человеком, которым я не хотел становиться, будучи к тому же женатым на женщине, менее всего мне симпатичной. Даже Зеленая Комната начала казаться не такой уж ужасной.

– Вопрос в твоей целеустремленности, Красный, – сказала Джейн, ощутив скрытое в моем молчании. – Ты думал, что мы закончим все за месяц? Мне тоже придется пойти на жертвы. Тридцать лет работы в торговле с одним и тем же ассортиментом из года в год и случайные покупатели хрусталя или кресла в стиле шебби-шик, чтобы развеять скуку. Думаешь, я хочу такого?

– Нет. А когда пройдет тридцать лет? – спросил я. – Что тогда?

Джейн пожала плечами:

– Не знаю. Это эволюционирующий план.

– Возможно, – сказал я после того, как мы некоторое время стояли в раздумье, – мы можем надеяться всего лишь на то, что выбьем один-единственный кирпич из очень большой стены.

– Думаю, ты прав. Свержение Цветократии может стать командной работой, растянутой на века. Наши имена и наши деяния могут кануть в вечность.

– То есть на самом деле мы можем ничего не добиться, погибнуть, и никто никогда не узнает, что мы сделали, если однажды кто-то другой достигнет цели?

– Типа того, – она улыбнулась, что бывало редко. – Не передумал?

– Ни в коем разе.

– Хорошо. Карлос хочет, чтобы я еще раз погоняла гиробайк. Пойдешь посмотреть?

– Конечно.

– Ну хорошо. Прежде чем пойдем, не хочешь ли купить набор летящих уток на стенку? Это старые запасы, так что они идут со скидкой.

– Насколько старые? – спросил я.

Она сверилась с ведомостью.

– Триста восемь лет.

Мэл и гиробайк

Несмотря на сверхурочную работу и недостаток возможностей, быть Серым имело свои плюсы: проживание в Серой Зоне обеспечивало вам личное пространство, относительную свободу и место, где Правила демонстрировали некую гибкость, поскольку префекты часто не спешили вмешиваться в дела Серых. Статус Серого также освобождал от городской политики, ожиданий и обязанностей. Чем выше ты стоял по Хроматической шкале, тем жестче были Правила, тем сильнее ограничение свобод.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Мы направились к гаражу Фанданго, но успели дойти только до статуи в Нашего Манселла в два человеческих роста, когда к нам подошла Мелани Серая.

Это была гибкая девушка несколькими годами старше меня. Она обладала веселым нравом, острым умом и яркой внешностью, так что многие молодые люди ограниченного оттенка давно жаждали, чтобы она показала хоть какой-то цвет в тесте Исихары, чтобы можно было с ней встречаться. Но она никакого цвета так и не проявила, и не случайно. Семья Мелани была из «Долгих Серых» – как минимум восемь поколений, и старательно продолжала в том же духе.

– Привет, Джейн, – протянула Мелани, – привет, Эдди – или господин де Мальва?

– Новости разлетаются быстро. Рад видеть тебя, Мэл.

– Наслаждайся медовым месяцем, пока есть возможность, – сказала она, – и вот тебе совет: делай все, что она у тебя попросит, и соглашайся со всем, что она скажет.

– Ничего себе рецепт супружеской гармонии!

– До недавнего времени ее побочным Серым был Клифтон, – сказала Джейн, подразумевая своего брата. – Как-то раз он огрызнулся, и она ударила его лопатой, когда он одевался. Мы так и не нашли его зуб. Думаю, он его проглотил.

– У нее в спальной лопата?

– Наверное. Тревожно, да?

Мэл хихикнула, подождала, пока мы отойдем подальше от площади, чтобы никто не подслушал, затем спросила Джейн:

– Ты прислала весточку, что хочешь, чтобы я прошмонала некоего типа?

– Представителя Национальной Службы Цвета. Уезжает на поезде через день.

– Не проблема. Что ты от него хочешь?

– Все, что сможешь добыть. Рабочий номер, копию его балловой книжки, все такое.

– Лады, – сказала Мэл. – Если я не его мечта, всегда могу попросить подключиться Джерома. В любом случае что-то да нароем.

– Что ты делаешь? – спросил я.

Мелани одарила меня обезоруживающей улыбкой, встряхнув своими длинными волосами. Она была почти возмутительно прелестна.

– Это очень неправильно, – сказал я.

– И почему же? – спросила она.

– Никто не должен, ну, я имею в виду…

– Послушай, – сказала Мэл, – это мое решение, мой выбор. У меня нет проблем с тем, что я делаю, и я не жертва, которую нужно спасать или утешать, или жалеть меня. Я делаю что делаю, потому что это нужно сделать, и мне нужен новый проект, потому что я еще не отделалась от досады после смерти Кортленда, и снова хочу чувствовать себя полезной.

– Скорблю о твоей потере, – выдавил из себя я.

– Я ценила его не больше, чем ночной горшок своей бабушки, – ровным голосом ответила Мелани. – Меня раздражает только то, что я потратила пять лет без реального результата. Если бы он однажды стал префектом, а я лежала бы в его постели, сообщество Серых могло бы получить настоящую выгоду.

– У Мелани уникальный набор навыков, – объяснила Джейн, – который очень нам помогает.

Они обе бесстрастно посмотрели на меня, ожидая, что я выдам какое-то ценное суждение или комментарий, но Мэл была права – она взрослая женщина, и это ее решение.

– Контакт в Изумрудном городе был бы полезен, – сказал я. – Как думаешь, у тебя получится завязать более долгие отношения?

Мелани уставилась на меня и подняла бровь:

– Хочешь, чтобы я устроила себе переезд?

– А ты можешь?

Она на миг задумалась, затем посмотрела на Джейн. Та кивнула.

– Я в игре, – усмехнулась она. – Мне нравится вызов, а поездка в Изумрудный город была бы замечательным развлечением. Где он?

– В «Упавшем человеке», – ответил я, и Мелани весело попрощалась с нами и ушла.

– Пока не забыл, – сказал я Джейн, – завтра ты едешь на охоту за ложками в Малиналию.

– Бесполезно. Кривое Озеро вычистило бы ее много лет назад.

– Знаю.

Я вкратце обрисовал то, что сказал де Мальва, и Джейн ответила, что это смахивает на задание, специально выбранное из-за опасности – если верить, что Бандиты реально опасны, когда в действительности это не так. Но для нас это будет день свободы, увеселительная прогулка подальше от города.

– Если отделаемся от Томмо, мы сможем словить немного цвета на открытом воздухе. Это было бы славно.

– Даже более чем.

Большинство свиданий происходили не дома – обычно за пределами внешних маркеров и днем, и на то была веская причина. На самом пике общения на краткий миг весь мир вдруг становился полноцветным и очень красивым – все, от листьев до воды и от цветов до небес, – прежде чем снова выцвести почти мгновенно. Полсекунды чистого хроматического и физического наслаждения.

– А, – сказал Фанданго, когда увидел, что мы подходим к гаражу, – как раз вовремя.

Гиробайк был припаркован снаружи мастерской Карлоса и тихонько гудел себе, пока Амелия считывала показатели и делала пометки в планшете. Томмо тоже был здесь, вместе с прочими, кому очень хотелось посмотреть, как Джейн гоняет на байке – даже Красный префект Смородини явился, но он набросил поверх костюма и бейджей плащ, показывая, что он здесь не по делам службы, чтобы его могли игнорировать без последствий.

– Как он бегает? – спросила Джейн.

– Очень хорошо, – ответила Амелия. Как ассистент Смотрителя, она могла откладывать брак до бесконечности, и хотя такое положение вещей ее полностью удовлетворяло, вряд ли это стало причиной выбора работы. Она просто любила слесарничать и ремонтировать всякое. Они с Джейн стали разговаривать о байке на своем техническом языке, которого я, считай, и не понимал. Они мельком упомянули, что «гироскопы работают синфазно и не в фазе», затем о сложностях избегания «прецессионного снижения скорости» на повороте. Я подсел к Томмо.

– Завтра ты со мной и Джейн отправляешься на охоту в Малиналию. В основном за ложками.

– Знаю. Де Мальва только что говорил со мной об этом.

– И ты идешь?

– Неа. В Малиналии и окрестностях Бандиты, Плесень, злые духи и прочие опасности. Кроме того, когда я в последний раз отправлялся в экспедицию с тобой, кое-кого сожрало дерево.

– Он платит сто баллов за штуку с действующим почтовым индексом на ней – и десять за поварешки и прочее.

– Это в два раза больше, чем он обещал мне, – сказал Томмо, – но нет.

– Наличными, – добавил я, – не в книжке.

– Наликом?

– Да.

На лице его отразилась усиленная работа мозга, но я не собирался спрашивать, что за расчеты он крутит в голове. Чем меньше я буду знать о его шестеренках, тем лучше. Если бы он не был мне хоть отдаленно симпатичен и не был одним из немногих хороших моих знакомых в этом городе, то, думаю, я бы вовсе с ним не связывался.

– Я иду, – сказал он.

Карлос присоединился к техническому разговору Амелии и Джейн, и еще через несколько минут непонятного жаргона они решили перейти к делу и провести тест. Джейн надела защитные очки и перекинула ногу через байк, в то время как Амелия проверила скорость на датчиках, а Карлос внимательно прослушал жужжание маховиков при помощи стетоскопа. Джейн говорила, что они практиковались только при восьмидесяти процентах скорости вращения маховика, приберегая полную мощность для гонки, учитывая риск поломки гироскопа. Рядом с футбольным полем был овальный огороженный трек, который в основном использовали для тренировок на выносливость и скорость для гонок, длина его в целом составляла три четверти мили, и сделан он был из перпетулита, так что его поверхность представляла собой идеальное сочетание гладкости и сцепления. Велосипеды едва выходили за четверть высоты ограды на крутом вираже, но байки были быстрее и мощнее, так что вылетали почти вровень с верхним краем, где ограда была вертикальна, но надо было быть осторожнее, чтобы не слететь с трека и не разбиться. Чтобы предотвратить такое, на фут ниже края была проведена белая полоса безопасности. Риск несчастного случая превращал гонку байков в еще более опасное мероприятие – машины шли тесно, и энергия их хранилась в тяжелых дисках, вращающихся на невероятно больших скоростях. Шесть лет назад байк из Желтограда на третьем кругу чудовищно повредил маховик, из-за чего погиб гонщик и четверо зрителей. Повреждение, нанесенное перпетулиту, заставило отложить гонку на час, пока тот сам собой не восстановился.

Когда мы небольшой группой направились к треку, Томмо наклонился ко мне:

– А тот из Национальной Службы не привез каких-нибудь образцов?

Мелочная торговля фотками горожан в пикантных позах была не единственным левым заработком Томмо. Они с Кортлендом держали городскую нелегальную сеть распространения зеленого «линкольна», который использовался, когда легкая эйфория лайма уже не приносила вожделенного буйного наслаждения.

– Ты свои грязные лапы на них не наложишь. Эта лафа закончилась со смертью Кортленда.

– Я так и думал, что ты это скажешь, – ответил он. – Люси говорила с тобой обо мне, когда вы виделись?

– Вроде того.

– Хорошее?

– Вроде того.

Мы дошли до трека, Джейн поставила байк на старт, и после еще каких-то набросков Амелии в планшете и финальной проверки она тронулась с места, легко прошелестев шинами. Она быстро разогналась по прямой и затем, прямо на первом вираже, резко накренила байк и взлетела точно по белой линии.

– Постоянно от этого дергаюсь, – сказала Амелия, стоявшая рядом со мной. – Если два байкера стремятся к одной и той же оптимальной позиции на стене, дело может обернуться жутковато.

– Почему «Бешеная Сука» Можжевелли такая крутая гонщица? – спросил я. – Рефлексы? Расчет?

– Все вместе плюс равнодушное отношение к собственной смерти или серьезной травме. Она не забывает со слезами на глазах попрощаться с командой и родителями, прежде чем встать на стартовую линию. Каждая гонка, в которой она участвует, может стать для нее последней.

– Я слышал, что она вышила на своей куртке «Не воскрешать».

– Я тоже слышала. Джейн хорошая гонщица, но она не собирается погибать ради расфуфыренной куртки или эгоистичной надежды на миг славы.

Джейн шла по белой линии, пока изгиб стенки не стал спрямляться, а затем одним неуловимым движением снова оказалась на прямой, крепко держась за обтекателем. Чтобы быть успешным гонщиком, надо не просто быть бесстрашным и быстрым, но нужно интуитивно понимать, как сохранять энергию, и уметь сводить лобовое сопротивление к минимуму.

Джейн прошла следующий вираж с той же элегантностью и за три минуты закончила заезд, лишь раз зайдя шинами за белую линию, к великому испугу нашей небольшой толпы. Она остановилась сразу за финишной линией, пинком выдвинула опору и слезла с байка.

– Мне кажется, что Джейн очень скоростная, – заметил Томмо, – но как по-твоему, она сможет побить Бешеную Суку?

– Не знаю, – ответил я, – но все это не будет иметь смысла, если нас послезавтра признают виновными.

– Мог бы свалить все на Джейн, – сказал он. – Никто не будет сомневаться, если ты скажешь, что это Джейн толкнула Кортленда под ятевео, а потом пригрозила тебе смертью, если ты не поддержишь ее версию.

Странно, но мы с Джейн тоже такое обсуждали. Джейн, как всегда прагматичная, была заинтересована не в том, какие поступки считали правильными другие люди, а в том, какие поступки помогут достичь нашей главной цели: сломать всю систему Хроматации. Если донос на нее заставит де Мальва и Гуммигутов счесть меня лучшей кандидатурой в префекты, то тогда игра будет стоить свеч – но поскольку мы уже клятвенно заявили, что Кортленд спасал меня от одного плотоядного дерева и стал жертвой другого, будет трудно изменить показания, не вызвав подозрений.

– Ты так и сделал бы? – спросил я. – Свалил все на Джейн?

– Не задумываясь.

Пока Карлос перезаряжал маховики, Джейн поменялась местами с Амелией, чтоб дать ей попрактиковаться. Мы еще немного поболтали, а потом я отправился с Томмо назад в город. Мы встретили по пути Мелани и человека из Национальной Службы Цвета, которые шли к реке с полотенцами в руках, чтобы искупаться. Когда мы проходили мимо амбара, меня окликнул Дуг Кармазин.

– Привет, Эдди. Хотел поблагодарить тебя.

Он схватил мою руку и горячо пожал.

– За что?

– За женитьбу на Виолетте, конечно, – расплылся он в улыбке. – Теперь мне не придется на ней жениться, и моя жизнь заиграла розовыми красками. Я до смерти буду тебе обязан.

– Разве что до моей.

– Все равно, спасибо тебе.

Томмо сказал, что у него есть дельце касательно завтрашнего похода в Малиналию, так что смылся, пока я возвращался к городской площади. В ратуше вот-вот должна была начаться встреча по поводу утверждения списка участников в спортивных состязаниях от Восточного Кармина на Ярмарке Бесправилья. А поскольку мне надо было попасть на Ярмарку, это показалось не самым плохим шансом найти подходящий повод, так что я вошел внутрь.

Гран-при

Хорошо известной причудой Прежних были иррациональные религиозные системы. Существовали большие заброшенные здания, предназначение которых казалось чисто церемониальным, и иррациональность, как нас предостерегали, была одним из факторов падения Прежних: мы тоже падем, если позволим зарождаться в своей голове мыслям, несовместимым с учением Манселла о рациональном фактуализме. Истина только одна – Правила и продвигаемая ими благородная цель Хроматического совершенствования.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

В ратуше были расставлены кресла, и присутствовали все, кто имел хоть какое-то отношение к событиям Ярмарки Бесправилья. Красный префект Смородини был городским координатором Ярмарки, и он стоял на сцене вместе с координатором от Сектора, которого я встречал на железнодорожной станции. Когда наши внутренние часы показали ровно четыре тридцать, он начал.

– Благодарю за то, что вы пришли, – сказал он. – Пожарные выходы четко отмечены, но Хроматический порядок будет соблюдаться – позаботьтесь о том, чтобы первыми вышли люди высших оттенков, затем уже сами.

Эта речь не отличалась по тону от практически всех мотивационных выступлений перед каждой Ярмаркой Бесправилья. Сначала он напомнил, что все оттенки – не только Красные – должны отдавать все ради своего Сектора, принимать «Доктрину Палитры» Нашего Манселла, которая предписывала смешение цветов до определенной степени, дабы все цветоспецифические работы были обеспечены персоналом.

Мне больше нравилось быть Красным и жить в Красном Секторе, где доминирующий оттенок давал нам преимущества – как Зеленым в Зеленом Секторе. Книга Гармонии описывала это как «соразмерное распространение несправедливости», что звучало разумно, пока Джейн не указала, что у Серых-то сектора нет. Смородини еще немного повещал, упирая на то, что Красный Сектор получил шанс добыть Гран-при этой Ярмарки Бесправилья, поскольку мы хорошо ведем по очкам. При этих словах послышались радостные крики и даже аплодисменты. При победе Сектор получал не только серебряный кубок, но, что важнее, мощное улучшение инфраструктуры цветопровода.

– Итак, – сказал Смородини, – поговорим с главами команд. Где мы сейчас и к чему нам стремиться?

Лидеры команд озвучили прогресс на данный момент и окончательно назвали членов команд, которые затем будут рассматриваться префектами, дабы «достойно представлять город», прежде чем выдать им разрешения на выезд.

Госпожа Сирениа была секретарем префектов и возглавляла команду скоростной стрижки кустов Восточного Кармина. Она считала, что высока вероятность выиграть по скорости, но сомневалась в дополнительных очках за артистичность. Ее кандидата Софи Ляпис-Лазурь примут в команду без проблем, поскольку, несмотря на особые личные привычки, она была убежденной сторонницей Цветократии. Хоккейбол был направлением Виолетты, и она дала хорошую оценку команде Красного Сектора, чье мастерство с битами не уступало способности все отрицать, когда дело доходило до возмутительных нарушений, что всегда было основой хоккейбола – и, вероятно, самым привлекательным его моментом.

Я понимал, что с разрешением для Люси Охристой могли возникнуть затруднения, но, если Виолетта захочет ее в команду, она сумеет обойти проблему.

Необъяснимая популярность соревнования по ежемалиновому джему вызвала, наверное, больше всего споров, поскольку ежемалина была редкостью, и единственный представитель команды, Лиза Пунцетти, годами практиковалась на более доступной малине. Наконец дошли до велосипедных гонок. Капитан Дуг Кармазин был вполне уверен, что они с Эрлом из Серой Зоны могли бы объединиться в пару на конкурсной основе для состязаний на выносливость. Вероятной была победа и в скоростной гонке, поскольку Оскар Зеленолугги был пугающе быстр, но Дуг признавал возможное поражение в «городском фристайле», включавшем различные ужасающие и неподвластные гравитации трюки, которые с учетом размера и веса велосипеда, вероятно, приведут к постоянной инвалидности или смерти одного-двух участников.

После того как Таня де Мальва устроила краткую демонстрацию экстремального жонглирования тремя щенками спаниеля, которым это вроде даже нравилось, разговор перешел к байкам. Победитель этой гонки получал не только кучу баллов на счет сообщества, но еще целых шестьдесят очков – большую долю счета, необходимого для того, чтобы сразу выиграть Гран-при. Это было бы прямо вишенкой на торте для Восточного Кармина и дало бы положительные последствия в хроматическом смысле.

– Байк никогда не был в лучшем состоянии, – отчитался Карлос, все еще запыхавшийся после того, как прибежал с трека. – Мы с Амелией заменили маховики на более компактные с золотым сердечником и поставили улучшенные подвесы, которые позволят нам быстрее поворачивать без того, чтобы гироскопические силы сбрасывали нас с гоночной траектории, а еще сделали гармоническое кольцевание, которое поддерживает совершенно одинаковую скорость на противоположных маховиках.

– Впечатляюще, – сказал Смородини, не поняв ни слова. – И каковы наши шансы против той особы из Зеленого Сектора? Я слышал, что она опасно безумна.

– Джейми Можжевелли будет трудно побить, – добавил Карлос, – не могу этого отрицать, но если за рулем будет Джейн, то победа вероятна.

Подтекст не ускользнул от Смородини.

– Я не могу позволить, чтобы требования Ярмарки Бесправилья помешали правосудию. Выигрыш Гран-при, конечно, очень много значит для Сектора, но Книгу Гармонии нельзя ни в коем случае оскорблять, даже ради достижения этой цели. Когда – то есть если – Джейн будет приговорена, мы попытаем судьбу с Амелией.

Банти Горчичная быстро ухватилась за возможность льстиво поддержать взгляды господина Смородини насчет того, что Слово Манселла нельзя нарушать, затем рассказала о своей подготовке к сольному конкурсу на «самую низкую ноту на духовом инструменте», который она надеялась выиграть, сыграв «Замечательное место» в ключе настолько басовом, что она могла бы отделить воду от манной крупы.

Разговор закончился призывом ко всем членам команд выйти вперед, чтобы их имена вписали в заявление для рассмотрения Советом и чтобы все – состязающиеся или помогающие – сделали все что могут для блага Сектора и города.

Я скрылся за колонной, поскольку не хотел напороться на Виолетту, пока в том нет абсолютной необходимости.

– От кого ты прячешься? – спросила Люси.

– От жены.

– Мудро. Я слышала, завтра ты идешь в Малиналию. Не проведешь ли для меня несколько гармонических тестов?

Это был любимый проект Люси, поиск некоей «колебательной энергии», пронизывающей Коллектив и дающей мощь Вечнодвижам, кухонным котлам и лампочкам. Она думала, что это не природное явление, но что таким образом Прежние распределяли энергию.

– Я думаю, что она по-прежнему вокруг нас, – объясняла Люси после того, как я расспросил ее, – поскольку никто ее не отключал, и я пытаюсь найти источник, раз мощность меняется в зависимости от расположения.

Я согласился и спросил, что я должен сделать. В ответ она достала из кармана маленький металлический предмет размером с куриное яйцо и наступила на него ногой. Потом она отпустила его, и он медленно стал подниматься в воздух, прежде чем замереть где-то на высоте груди.

– Леталки, похоже, получают свою энергию подъема от гармоник, – сказала она. – Чем быстрее они поднимаются, тем больше гармоническая сила. У тебя хорошие внутренние часы?

– С точностью до секунды.

– Это хорошо. А у меня никаких нет.

– Нет?

– Нет, и не было никогда. У Кортленда тоже, да и внутренние часы Томмо отстают на минуту каждые полчаса – он всегда этим отмазывается, когда опаздывает.

Точные внутренние часы мы всегда воспринимали как данность. С учетом всех обнаруженных нами сломанных часов, было очевидно, что у Прежних такой способности не было. Прикроватные часы были предназначены для переустановки твоих внутренних часов, когда «теряешь время» во сне, и мой друг по Нефриту Фентон мог высчитывать время с точностью до сотой доли секунды, что впечатляло, хотя имело мало смысла.

– Но ты можешь измерять расстояние? – спросил я.

– Конечно, – сказала она, – до десятой дюйма на шестьдесять ярдов – и объемы тоже. Только не время. Моя подруга по переписке из Западного Зеленого Сектора может вычислять направления не хуже расстояния и времени, что означает, что она может выйти на любую выбранную точку с точностью до булавочной головки, даже если ей глаза завязать.

– Что, правда? – пробормотал я, поскольку внутренние измерительные качества были действительно полезны – особенно для отмеривания равных порций во время приема пищи, при распределении воды и в плотницком деле. В отбивающих время часах на городской ратуше не было большой необходимости, но это было удобно, если твои внутренние сбились во время грез или дремы.

Люси чмокнула меня в щеку, пожала мне руку и пожелала доброй охоты, затем ушла, поскольку, похоже, сегодня была ее банная ночь.

Я сам пошел домой, чтобы помыться, причесаться и облачиться в свой Элегантно-повседневный костюм № 1, поскольку театр приезжал в город нечасто.

Мандариновая труппа

«Стандартная переменная» была легальным способом обойти какое-нибудь опостылевшее Правило. «Спектр» освещал Стандартные переменные только в том случае, если они в каком-то отношении способствовали Слову Манселла, иначе Переменные передавались на словах, но лишь в ограниченном кругу, да и то люди частенько боялись сказать что-нибудь не то, не тому и не в то время, так что помалкивали.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Обед был ранним, чтобы вечернее представление могло закончиться прежде, чем станет совсем темно. Префекты сидели в передних рядах и в центре на травянистом возвышении, а остальные не раздумывая рассаживались кто где в жестком соответствии с Хроматической иерархией. Сторонники Коллектива указывали на подсознательно совершенную социальную перетасовку как доказательство легитимности и совершенства Цветократии.

– Так-так, – сказала Виолетта, появившаяся так внезапно, что я даже подскочил. Она была моей ровесницей, и мы проходили тест Исихары в один и тот же день, но в остальном были абсолютно разными. Безусловно амбициозная, она наметила себе в качестве потенциального мужа Дуга Кармазина, но не подписала ничего обязывающего на случай, если подвернется кто покраснее Дуга. Виолетта была привлекательной, несмотря на крошечный нос, и причесывала волосы в Женском Стиле № 3: хвостики. И она вела себя в показной манере «задорной маленькой девочки». Может, кого-то это забавляло или привлекало, но меня раздражало.

– Привет, Виолетта.

– Привет, дражайший супруг, – ответила она, скользнув ладонью по моему лацкану, чтобы нежно коснуться моей щеки. Как глава Любительского театрального общества, я понял, что притворяться она умеет. Я не дрогнул.

– Значит, ты слышала? – сказал я.

– Я настояла на нашем бракосочетании, милый. Папа был так мил, что устроил его, но я очень разочарована тем, что ты воспользовался нашим браком, чтобы выбить для себя выгоду.

– Это мастерство я перенял у моей супруги.

Она подалась вперед, словно собираясь поцеловать меня, поскольку мы были на людях и наверняка все взоры были устремлены на нас. Вообще, при той скорости, с которой слухи разлетались по городу, наверное, все узнали о нашей свадьбе через десять минут после того, как де Мальва подписал бумажку.

– Мы будем так счастливы в течение нашего краткого брака, – нежно прошептала она мне на ухо, – и я буду убита горем, когда тебя отправят в Зеленую Комнату. На людях я буду безутешна, но у себя я планирую смазывать твоим жиром дверные петли.

– Скрипучие двери раздражают, – согласился я, – но я не пойду в Зеленую Комнату.

– Я смертельно обижусь, если этого не случится, – ответила она, затем снова нежно поцеловала меня, даже чуть тронув языком, – а ты ведь не захочешь, чтобы твоя маленькая женушка огорчилась, верно?

– Уверен, что я это переживу, – прошептал я в ответ.

– Ты что, правда не понимаешь? – рыкнула она. – Я пытаюсь не усложнять. Будь благодарен, что я дам плоду твоих чресел достойную жизнь.

Она сильно ущипнула меня за руку.

– Привет, Виолетта, – сказал только что подошедший Томмо. – Много крылышек у стрекоз оторвала?

– Заткнись, Киноварный. Идем, супруг, ты смотришь представление вместе со мной в Пурпурном секторе, как положено по твоему новому статусу, и в знак уважения будешь сидеть у моих ног.

Лучше было подыграть, так что я взял ее за руку, и мы пошли туда, где сидела остальная ее семья. Семейство де Мальва Восточного Кармина состояло из Виолетты, ее отца, матери, деда и бабки с отцовской стороны, старшего брата Хьюго и его жены Тани, которую я видел сегодня у кабинета папы, и двоих их детей. Все они дружелюбно покивали мне, прекрасно сознавая, что на нас смотрит весь город. Госпожа де Мальва даже позволила себя обнять и, воспользовавшись обстоятельствами, сообщила мне, что ее пока не рожденный внук или внучка никогда не произнесет моего имени и не будет знать, как я выглядел. Брат Виолетты подал мне руку, затем тихо сказал, что ему не нужно знать, как меня зовут, потому что это бессмысленно. Однако Таня была честнее и шепнула:

– Это клубок ядовитых змей – удирай, пока можешь.

Ее муж – который слышал ее слова – ожег ее взглядом, а она сладко улыбнулась в ответ. Виолетта сказала:

– Не разговаривай с этой занудой, муженек. Она попала к нам через Брачную Ярмарку по сделке как Фуксия, но оказалась ближе к Сиреневой. Мы не смогли вернуть товар, – добавила она, злобно глянув на брата, – поскольку он уже был испорчен.

Таня отрешенно смотрела на меня. Я видел ее прежде и был свидетелем ее искусства жонглирования, но мы не разговаривали. Было лучше держаться подальше от семей префектов.

– Веселая семейка, правда? – сказала она.

Я сидел у ног Виолетты, как она приказала, вместе с женой Хьюго, которая сидела у него в ногах. Она отдала мне половину своей лакричной конфеты, что было очень мило с ее стороны.

– Что ты делаешь? – спросил я у Виолетты, которая раскрыла книгу «Утвержденных для блага Коллектива пьес» Манселла и сверялась с рукописным списком.

– Отец поручил мне удостовериться в том, чтобы представления были в точности по написанному. За отсебятину положено десять штрафных баллов, если только это не «Хроматически совместимое фантазийное отклонение».

– А как ты узнаешь разницу?

– Я глава Любительского театрального общества Восточного Кармина, так что я эксперт по всему театральному. Я узнала больше прямо сейчас, поболтав с Главой труппы. Она рассказала мне, что «арка просцениума» – болезненное искривление свода стопы из-за неправильного «выхода на подмостки», и оттого мы скрипим вне сцены.

– И она тебе это рассказала?

– Да. И «исключительное право на постановку» означает, что ты уходишь со сцены как полагается, в отличие от «исключительного лево на постановку», что значит, что ты уходишь неправильно. Продолжать?

– Нет, я согласен, что ты настоящий эксперт.

– Именно. Я также буду особенно следить за «двусмысленностью» определенных слов и «взглядами на аудиторию с целью передать иной и нехроматический смысл».

– И что будет, если они такое допустят?

– Как правило, штраф, но возможна и Перезагрузка. «Знаменитая и искрометная оранжевая труппа» показывала неутвержденную версию «Алой Буки»[14] в одном городе в Южном Синем Секторе, и их выгнали на переобучение первым же поездом. Но этого не будет, – добавила она. – Им стоит только увидеть, что я читаю пьесу. И они не собьются с пути.

Труппа начала с комедийного скетча, закрученного вокруг чистоты – что будет, если не мыться как следует перед едой, после туалета, работая на кухне и в переработочном цеху – почти наверняка начнутся болезни и Плесень. Следующим был короткий скетч о безопасном использовании метановых брикетов в отвердителях, а затем пьеска о том, что постоянная охота за цветоломом важна: и актеры представляли добычу, очистку и сортировку того, что было необходимо для основанной на цвете экономики в комедийном ключе, что действительно всех развеселило. Я внезапно осознал, насколько редок был смех в нашей жизни; обычно смеялись наедине с собой или с кем-то вдвоем, и главное – подальше от префектов. «Фривольность, – писал Манселл, – сожитель праздности».

За этим последовал фарс, предостерегающий против того, чтобы выдавать себя за более высокий оттенок. По сюжету напыщенный тип попадал во все возможные сложности, притворяясь, что его социальный статус выше, чем на самом деле.

Несмотря на очевидный смысл и функцию пьесы, она и правда была очень забавна, все громко смеялись, особенно госпожа Ляпис-Лазурь: она подавилась печеньем, и ее пришлось увести.

Затем была основанная на цвете викторина, где нужно было назвать все семьдесят восемь оттенков красного по порядку цвета и интенсивности, которую выиграла Люси Охристая, а после этого шли несколько забавных монологов: скетч о маленьком ребенке, который, зайдя за внешние маркеры, убегает от ятевео, чтобы попасть в зубы мегафауне; стишки о двойной опасности лебединой атаки и молнии; короткая зарисовка, восхваляющая простые радости моногамии, и еще одно предостережение, что хотя Бандиты готовы к сами-знаете-чему за сущую чепуху вроде вилка капусты, в результате можно получить огромную и болезненную бородавку, которая сильно подорвет твои брачные перспективы. А затем, под барабанный бой и после предупреждения о ненормативной лексике, началось главное представление.

Это была полноценная трехактная пьеса, и хотя я слышал о ней и участвовал в музыкальной постановке «Редсайдской истории» на основе этой пьесы, прежде я ее не видел. Началось с пролога:

Две цветом разделенные семьи

В Фьолетте, где встречают нас события,

Вершат безумья новые свои,

Нарушив все запреты и обычаи.

Их дети, жертвы страсти и вражды,

Как идиоты, жизнь свою погубят.

Префектов двух, виновников беды,

Пусть книга «Правил Манселла» осудит.

Теперь, когда я полностью осознавал, что Коллектив фатально контролирует практически все, я подумал, что вряд ли получу удовольствие от пьесы – но получил. Под странный ритм речи – ти тумти тумти тум – и при ясном и живом развитии сюжета, «Трагедия Хроматически не совместимых и Откровенно глупых Ромео и Джульетты» была странно гипнотизирующей и мощной – очевидно, что целью представления, четко изложенной в надлежащих терминах, было показать, что случается, когда взаимодополняющие цвета тянутся друг к другу, игнорируя социальное осуждение, и демонстрируют поведение, выходящее за рамки приемлемого.

Действие разворачивалось в Фьолетте в Восточном Красном Секторе, где старшие сын и дочь противоположных семей Малинелли и Лаймонетти влюбляются друг в друга, к великому негодованию их родителей и города, которые так ошеломлены эгоистичным и непристойным поведением своих детей, что за короткий промежуток времени шестеро жителей погибают, включая тех двоих, которые и заварили эту печальную историю. Пространства для интерпретации в пьесе было мало, и во время представления многие цокали языком и слышались приглушенные выкрики «так им и надо», когда два протагониста погибли, войдя добровольно в Зеленую Комнату, поскольку согласились, что их смерть – единственный путь достойно загладить и исцелить социальные раны, нанесенные обществу их эгоизмом.

Представление закончилось коротким стихом из «Книги Гармонии» Манселла, призывающим всех граждан блюсти позитивные хроматические ценности, приносящие благо всему обществу, отрицание коих ведет лишь к усобицам и отчаянию. Актеры низко поклонились, а весь город встал на ноги, демонстрируя одобрение, хотя я заметил, что Серые и низшие оттенки делали это без особого энтузиазма и несомненно лишь ради хорошего тона. Лично мне пьеса показалась опасной ерундой, явно написанной ярым приверженцем Цветократии.

Де Мальва подошел к сцене, помахал руками, чтобы прекратить аплодисменты, затем произнес речь, в которой благодарил актеров за «великолепную работу», изрек «Разъединенные, мы все же вместе» и призвал всех горожан «дважды подумать, прежде чем вступать в отношения, которые навлекут позор на город». Он вызвал актеров на бис, и те послушно исполнили десятиминутный скетч о Сером, что усердно трудился и своим трудолюбием обрел благосклонность женщины, которая могла видеть бледно-голубой. Представление закончилось на возвышенной ноте, когда обоих приняли в порядочное Хроматическое общество, хотя и в низшем ранге.

Снова аплодисменты – снова вялые со стороны Серых, – и вечернее представление закончилось. Пока актеры болтали с префектами, все медленным потоком потянулись обратно в город под возбужденные разговоры, полные хвалы и восхищения, пока солнце садилось за горизонт и тени становились все более черными. Вскоре настанет ночь, а это не то время, когда ходят поодиночке.

Дома у де Мальва

Из пяти наиболее могущественных династий, когда-либо существовавших, у де Мальва были самые впечатляющие корни. Поскольку исторические записи архивируются и запечатываются по прошествии ста лет, мало что известно о событиях более далекого прошлого, но устная традиция самих де Мальва предполагает, что они были доминирующей силой последние двести лет и имеют как минимум три ветви в каждом Секторе.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

– Идем, супруг, – сказала Виолетта, целенаправленно опережая меня на два шага и следуя к резиденции де Мальва, самому большому дому на центральной площади.

– Я буду играть Джульетту Лаймонетти в нашей собственной постановке «Редсайдской истории», – бросила она мне через плечо. – Я буду завтракать с актерами и одарю их благами моих размышлений об их постановке.

– Ты могла бы умереть по-настоящему в последнем акте, – ответил я. – Думаю, тебе устроили бы стоячую овацию.

Она остановилась и ожгла меня взглядом.

– Мне нравится, когда мужчина проявляет характер, и я мирюсь с подшучиваниями как любая другая девушка, Эдди, но не перегибай палку: такая степень наглости с моими родителями не пройдет.

– Когда над тобой висит угроза Зеленой Комнаты, – ответил я, – как-то все равно.

– Может, и так, – согласилась она, – но твой отец несомненно женится на Бельме Охристой, так что вместо тебя отыграемся на них двоих.

Когда мы вышли на главную площадь, Карлос зажег единственный фонарь с угольной дугой, яркий свет с шипением и мерцанием ударил из стеклянного плафона и раскинулся по площади как белая простыня по темному каменному полу. В ответ гелиостаты с часовым механизмом, в течение дня следующие за солнцем, чтобы направлять отраженный свет во внутренние помещения, теперь повернулись к уличному фонарю, чтобы делать то же самое уже ночью. В течение следующих сорока минут чернильная тьма будет растекаться по городу. Тени начнут становиться все более черными и затянут все, что не освещается фонарем. Ночь не была темной, она была черной, и надо быть дураком или рисковым человеком, чтобы выходить на улицу.

Парадная дверь резиденции де Мальва была общезримого пурпурного цвета, и оказавшись внутри, мы с Виолеттой остановились в главном вестибюле, двусветном зале с глядящими на нас предками де Мальва, а также тремя Титанами, которые, в принципе, должны были бы быть доступны для публичного обозрения. Интерьер был богатым и, предположил я, в оттенках пурпурного, хотя для меня они выглядели как разные оттенки темно-красного. Это создавало ощущение давящей мрачности, как цвет крови в различных стадиях засыхания.

– Мне идти с тобой? – спросил я, когда она повесила плащ на крючок.

– У меня уже есть то, что мне было нужно от тебя, – сказала она. – Я беременна – моим ребенком, спешу заметить. Ты будешь оставаться здесь, пока не погасят свет, а после пойдешь домой. Зачатие произошло этим вечером, а не перед фиаско в Верхнем Шафране. Если скажешь иначе, мои отец и мать подпишут аффидевит, что они слышали, как ты орал от удовольствия от моего почти совершенного постельного артистизма. Все понятно?

– Ты все проработала, верно?

– Династия де Мальва прежде всего, Эдди, так что еще раз спрашиваю: все понятно?

Я глубоко вздохнул:

– Да.

– Что – да?

– Все ясно.

– Хорошо. Ты пойдешь и будешь помогать этой поденщице, пока не останется двадцать минут до отключения света, и я вернусь проводить тебя. Кухня там.

Она повернулась на месте и исчезла в гостиной, освещенной мягким сиянием камина. Я подождал минутку, затем пошел по черному коридору на кухню, где нашел Таню. Ей было, наверное, около тридцати, у нее был большой нос с высокой переносицей, пышные темные волосы, опрятно заплетенные, и она была хорошо одета. Она легко улыбалась, но я заметил, что ее руки были красными и распухшими – похоже, де Мальва экономили на прислуге.

– Привет, – дружески улыбнулась Таня. – Пришел посеять красное семя в чрево этой гадюки?

– Она уже взяла то, чего хотела. Сегодня я здесь ради прикрытия.

Она кивнула:

– Ходят слухи, что послезавтра тебя признают виновным и отправят в Зеленую Комнату.

– Мало ли что говорят. Мне понравилось твое жонглирование щенками.

– Спасибо. Это работает только со спаниелями, остальным это совсем не нравится.

– Это твой конкурсный номер для Ярмарки Бесправилья?

– Вообще, у меня нет шансов. Я просто хочу побыть пару дней с детьми. Ты едешь на Ярмарку?

– Нет, если Виолетта не замолвит словечка. Расскажи о себе.

– Я была Маджентой, – начала Таня, опуская посуду в раковину и поливая ее горячей водой из котла, – в Неббе[15], Синем Южном Секторе. Не верь в эту чушь про «слабый сиреневый оттенок». Это не во мне недостаток пурпурного, а в Хьюго. Госпожа де Мальва надеялась на рождение более насыщенного Пурпурного, посетив Радужную Комнату, но ее обманули, и она зачала его от Серого. Это стоило ей четырех тысяч баллов наликом, а получили они сына, который не годился даже в хромогенцию, не то что в префекты. Это даже забавно – и поделом им. Что точно, так это то, что де Мальва двадцать лет не подозревали, что их обманули, пока Хьюго не прошел тест Исихары. – Она снова рассмеялась.

– А Виолетта?

– Нет, она их совместный продукт и будет новым Главным префектом. Семьдесят один процент в среднем по диапазону, но с явным смещением к Синему, потому ты ей и понадобился.

– Как много информации, – сказал я, пораженный ее откровенностью.

– Я всех их презираю. Слушай, я последнее время была вроде как в добровольном воздержании. Не хочешь ли сам-знаешь-чего? Я дала де Мальвам двух детей, согласно обязательствам, так что больше не подпускаю к себе Хьюго; да он все равно волочится за Патси Кобальтин. Прачечная чистая, уютная и теплая, пахнет пчелиным воском, чистым бельем и мылом – мы могли бы пойти туда прямо сейчас, если хочешь.

Она улыбнулась, затем горячо сжала мою руку.

– У меня есть девушка, – сказал я.

– Я слышала, – ответила она, нежно отпуская меня. – Это Джейн?

Я кивнул.

– Говорят, она опасна, но у меня никогда не было с ней проблем. Она за что-то разбила бровь Джейбзу, и ходят слухи, что она убила человека.

– Правда? – спросил я, не настолько удивленный, как следовало бы. – Расскажи?

Она показала на место за кухонным столом и налила еще воды в кастрюлю, затем поставила ее на первый уровень, чтобы та закипела.

– Был один Синий по имени Джереми Бирюзен, который по-своему понимал, что такое согласие, и понимание это он пытался распространить на всех. Полтора года назад он исчез через день после игр, а нашли его только в этом году. Точнее, нашли его личные вещи. Его органические составляющие поглотила перпетулитовая дорога, а несъедобные части – пуговицы, петли, пряжка, монеты и цветной кружок были обнаружены на обочине.

– С чего ты взяла, что Джейн как-то с этим связана?

– Она пропала в это же время и вернулась какой-то изменившейся.

Она на мгновение задумалась.

– Ты ее любишь?

– Да.

– А она тебя?

– Думаю, да.

– Хотела бы я любить и быть любимой, – грустно сказала она, – но меня редко выпускает из виду эта семейка, а даже если такое бывает, никто не осмеливается лечь со мной, поскольку я де Мальва и все такое. Можем мы с тобой крепко обняться? Без условий, без обязанностей. Я просто хочу ощутить хоть какую-то близость.

– Конечно.

Мы с Таней обнялись на кухне дома де Мальва, полной запахов готовки и тепла. Я ощутил, как она крепко прижалась ко мне и положила голову мне на плечо, так что я мог видеть ее загривок, покрытый веснушками. От нее пахло дорогим мылом, возможно, купленным у Джейн в «Жизни мечты». Через полминуты мы осторожно отодвинулись друг от друга.

– Боюсь, стало хуже, – вздохнула она, обмахиваясь рукой. – Ты уверен, что не хочешь понятно чего? Я очень хороша в этом.

– Не сомневаюсь, но нет, спасибо.

Она глубоко вздохнула, и ее настроение изменилось.

– Эдди, я могу говорить с тобой откровенно?

– Конечно.

– Если я не забеременею от тебя этим вечером, Виолетта изобьет меня ручкой от метлы.

– О, – внезапно понял я, – так вот зачем ты сегодня ходила в Колориум?

– Ага, – вздохнула она, – твой отец отцветовал меня на овуляцию, так что я сейчас готова наброситься на любого.

Это имело смысл, с учетом того, что послезавтра меня отправят в Зеленую Комнату. Виолетта ничего не отпускала на самотек: ей был нужен запасной ребенок. Если она не доносит своего или тот умрет в детстве, она просто возьмет Таниного.

– Ты думал, что знаешь, какие чудовища эти де Мальва. Поверь мне, ты даже понятия не имеешь.

– Виолетта наградит тебя, если мы будем вместе? – спросил я.

– Это не в ее духе, но да. Она сказала, что позволит мне присоединиться к группе Ярмарки Бесправилья и участвовать в конкурсе жонглирования. И что еще лучше, я смогу взять с собой детей.

– Тогда давай скажем, что все получилось.

– Она проверит меня через неделю, – сказала Таня, – и если я не буду беременна, она запретит мне участвовать в Ярмарке, а потом изобьет за то, что я плохо старалась.

Мне пришла в голову идея.

– А эта бельевая комната, о которой ты говорила, она на первом этаже?

– Ты о чем?

– На первом?

– Да.

– Оставь окно незакрытым и проведи там ночь. Я знаю человека, который знает человека, который сможет помочь.

– Даже если я де Мальва?

– Думаю, да.

Она воззрилась на меня, затем коварно усмехнулась.

– Пусть это будет Серый, – прошептала Таня, – без намека на цвет. Давай ударим это семейство в больную точку. И пусть он будет красавчиком, – добавила она, – который захочет потом повторить.

Она еще раз обняла меня и вернулась к своим делам. Мы немного поболтали, пока я помогал ей с мытьем посуды, и она рассказала мне, что Главный префект де Мальва куда меньше заинтересован в процветании города, чем в продолжении династии де Мальва, которая сейчас насчитывала тридцать два Главных префекта; их ежегодный Съезд должен был состояться после Ярмарки Бесправилья в месте под названием Пурпур-Реджис.

– Мы с Хьюго провели там свой медовый месяц. Там изумительно – если у тебя есть необходимый зрительный дар в красном и синем канале. Пурпурные умеют ухаживать за собой, и официанты, повара и слуги все Сиреневые, так что нет никаких Серых и других оттенков. Это место находится на берегу, там гулкие волны и свежая рыба на ужин почти каждый вечер. Некоторые даже плавают в море, несмотря на Глубинную Жабу, готовую сожрать тебя, но я сама не осмеливалась.

– Я три раза видел море, – сказал я, – так что почти эксперт. И слышал о Морских Тварях.

– Рыбаки из-за них редко уходят далеко. Огромные твари со щупальцами и восьмью ногами, способные пробить голову рыбака одним ударом своего могучего клюва. Если Кальмароид не сожрет, то Кракен наверняка, а то и смертельный водоворот или приливный жрун, который может в мгновение обглодать лошадь до костей.

– Хорошо, что я не лошадь.

– Де Мальва формируют будущее, – задумчиво проговорила Таня, – и на месте будущего я бы забеспокоилась. Жизнь и так уже довольно хреновая, а при режиме де Мальва она может стать еще хуже.

Я промолчал, но был согласен с ней.

Виолетта ждала в прихожей за полчаса до включения освещения и потребовала, чтобы я дал ей себя обыскать на случай, если я спер их ложки.

– Я не брал ложек, Виолетта.

– Это твои слова, – ответила она, роясь в моих карманах. – Развлекся с прислугой?

– Нам с Таней было очень весело, Виолетта – так что не нарушай обещания позволить ей жонглировать на Ярмарке.

– Вы хорошо постарались, – сказала она с редкой своей улыбкой, и убедившись, что при мне нет краденых ложек, сдвинула мой галстук в сторону наказуемо косо, взлохматила мои волосы и страстно поцеловала на пороге.

– Спасибо, дорогой, это было чудесно, – произнесла она специально ради господина и госпожи Кармазин, которые спешили мимо, затем добавила громче, чтобы уж наверняка, – мы ждем топота маленьких ножек в середине этой зимы.

Затем она закрыла за мной дверь, и я пошел домой.

Когда я вошел, там была госпожа Охристая, и в этот поздний час она «заглянула вечером и осталась на завтрак». Мне нравилась Бельма, в основном потому, что она любила моего отца, а еще мне казалось, что они подходят друг другу. Оба тихие бунтари. Она была городской телеграфисткой после увольнения госпожи Алокрово.

– Привет, сынок.

Папа и госпожа Охристая играли в скрэббл.

– Папа.

– Привет, Эдвард, – сказала Бельма. – Как понимаю, ты теперь женат на Виолетте де Мальва. Ужасно неприятно, надеюсь, ты не принимаешь этого слишком близко к сердцу?

– Вероятно, я отправился бы прямиком в Зеленую Комнату, – сказал я, – если бы не был уже и так на полпути туда.

– Не думаю, что тебя приговорят, – заметила она. – Естественная справедливость найдет, как одарить благосклонностью людей с благородными намерениями. Я слышала, что у тебя завтра вылазка в Малиналию? Если вдруг увидишь терку для сыра, прихватишь для меня?

– Конечно.

– Ага, – сказал папа, – пламя. – Он передвинул костяшки на доске и добавил к счету. Поскольку допускались лишь слова, относящиеся к цвету, то сложить можно было только тысячу пятьсот шесть слов. Пустые костяшки использовать запрещалось, так что их пустили на запонки, которые носил нынешний городской чемпион по скрэбблу.

– Хороший шаг, – сказала Бельма, затем поменяла все свои костяшки. Полная игра в скрэббл могла длиться месяцами.

– Пап, можно задать вопрос?

– Звучит серьезно. Я полностью доверяю Бельме, но если хочешь, мы с тобой можем поговорить с глазу на глаз.

– Нет, все хорошо. Если весь город Ржавый Холм вымер из-за Плесени, то при помощи какого механизма они этого достигли? Массовый диагноз «бурсит»?

– Твой сын задает опасные и интересные вопросы, – отметила Бельма. – Ооо, я получила «марену» к счету.

– Мы долго обсуждали Ржавый Холм, – сказал папа, показывая на себя с Бельмой. – Правила существуют, чтобы охватывать все возможные случаи, чтобы никому не приходилось принимать сложных решений. Нужна лишь непоколебимая вера в Правила.

– Я до сих пор не понимаю, что должен был сделать Ржавый Холм, чтобы заслужить такое. Чтобы всех перебили.

Папа пожал плечами и снова перемешал свои фишки.

– Я раньше посещала обеды региональной Гильдии Цветоподборщиков, – сказала Бельма. – Скучные мероприятия, но там всегда находился добрый зеленый. Не стандартный лаймовый или линкольн, но нелегальные оттенки вне списка, от которых такое ощущение, будто плывешь.

– Никогда такого не видел, – ответил папа, – но я жил в Зеленом секторе, где доминантные оттенки не столь подвержены веселящему эффекту успокоительных зеленых.

– Как бы то ни было, – продолжила Бельма, – языки развязывались и начинались странные рассказы. Одна барышня чуть перезеленилась и заговорила о «чужаках из нездешних мест, что приходят по ночам», после чего все в городе вымирают от Гнили за двадцать четыре часа.

– Это было про Ржавый Холм?

– Нет, это был Мятлик-на-Море, Восточный Зеленый Сектор. История та же, место другое.

– Но почему весь город?

Госпожа Охристая перестала перемешивать свои фишки.

– Эта женщина сказала, что такое не под силу любой известной ей команде Цветоподборщиков и что она думает, что это работа кого-то неведомого, обладающего куда большим могуществом, чем мы. Она считала, что это Бледный Всадник. Не из легенды, но реальный.

– Прилетающий в ночи на молчаливой крылатой лошади, – произнес мой отец, – и смерть следует за ним.

Мы помолчали.

– Она говорила об уничтожении Ржавого Холма как о «В-уведомлении», – добавила Бельма, – но не объяснила, что это значит.

Времени на дальнейшие разговоры не оставалось, поскольку свет должны были погасить через шесть минут – как раз достаточно, чтобы приготовиться ко сну. Посыпать пеплом порог от злых духов, запереть дверь, выпить стакан молока, почистить зубы. Я был в постели и глядел в потолок за пятнадцать секунд до срока, свет погас почти вовремя, и плащ темноты окутал город. Не просто темноты, но чернильной черноты. Наверное, так выглядит слепота.

Через пару секунд азбукой Морзе по трубам и радиаторам ныне излишней центральной системы отопления понеслись новости, сообщения и обсуждения.

Началось с того, что кто-то заявил, как привлекателен был актер, игравший Ромео, затем пошла более общая болтовня о вечернем представлении, несколько комментариев насчет меня с Виолеттой, затем более длительная беседа о Ярмарке Бесправилья и наших шансах на Гран-при. Это в целом свободное сплетничанье никогда не происходило без присмотра префекта, и кто-то – несомненно, Банти – был готов заглушить любой непристойный или неуважительный треп серией громких случайных ударов по радиатору деревянной ложкой.

На фоне этих разнонаправленных разговоров тихо выстукивалась вилкой сказка на ночь: можно было слышать, как реверберируют ее острия. Это снова был «Ренфрю из Королевской канадской конной полиции»[16], история, которую я уже слышал, так что я ее проигнорировал. Все эти перестукивания были по сути колыбельной засыпающего города.

Ночь, которая, как обычно, состояла из тьмы, разговора по трубам и далекого крика лесного дамана, теперь для меня была особой – вместе с ночью ко мне приходила Джейн.

Джейн Мятлик в ночи

Существование Человека Апокрифического, как следует из названия, сомнительно. Но в отличие от Упавшего человека, который считался Апокрификом, поскольку не поддавался объяснению или категоризации, Человек Апокрифический упоминался в Книге Гармонии как «тот, который должен наблюдать, но не быть наблюдаемым», от чего он одновременно существовал и не существовал. Он был историком, и согласно его теории, Хроматация существовала, чтобы ему было что исследовать.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Я перенес свою спальную на первый этаж, как только мы вернулись из Верхнего Шафрана. Не потому, что мне там спалось лучше или хотелось свежего воздуха, или потому что там декор был симпатичнее. Нет, это потому что ночь больше не была для меня тюрьмой. Как ни странно, Джейн видела в темноте. Конечно, не в полной темноте, как в подвале, но снаружи, под светом луны или в слабом отблеске далеких солнц, от расстояния казавшихся точечками света. Я не мог их видеть, но Джейн описывала безлунную ночь как вещь невероятной красоты: бесчисленные звезды, которые кое-где сливались в молочную вуаль, тянущуюся через все ночное небо.

Для меня большим преимуществом ночного зрения Джейн было то, что она могла приходить ко мне, и часто я даже не слышал, когда она входила в мою комнату. Первым знаком ее присутствия могли стать шорох стягиваемого через голову платья, еле слышные шаги босых ног по плитке или даже звук ее дыхания. Сегодня я просто услышал ее шепот во тьме:

– Не спишь?

– Не сплю.

Я ощутил губами ее губы. Теплые, невероятно мягкие.

– Как же приятно, – сказал я. – Иди ко мне.

Одеяло приподнялось, с легким скрипом кроватных пружин она забралась ко мне, и мы прижались друг к другу тесно-тесно, всей кожей, с радостью, которую трудно описать. Я больше не надевал пижамы в ожидании прихода Джейн, и следующие двадцать минут за нас говорила физическая реальность нашей взаимной страсти и опасная восхитительная дрожь связи Зеленого и Красного вопреки всем Правилам, запретам и нормам.

Как только мы перевели дух, Джейн прошептала:

– Это как «Трагедия о Хроматически Не сочетаемых и Откровенных Идиотах Ромео и Джульетте».

– Надеюсь, со счастливым концом, – ответил я. – Да, и пока не забыл – ты не знаешь какого-нибудь Серого, который сегодня ночью захотел бы заняться деланьем детей с Таней?

– Которой из трех?

– Де Мальва.

– Ого. Звучит смачно. И с чего бы?

Я рассказал ей все. Она неодобрительно поцокала по поводу стараний Виолетты в области Хромогенной инженерии, затем хихикнула, услышав о планах Тани по саботажу династической традиции де Мальва.

– Думаю, знаю кое-кого, кто с радостью в этом поможет, – тихо сказала она. – Предоставь это мне. Что-нибудь еще?

Я рассказал, что заражение Плесенью Ржавого Холма – не единичный случай, и как Цветоподборщица, перебравшая лаймового, говорила о каком-то «В-уведомлении» и о том, что это могли сделать «приходящие в ночи чужаки из иного места». Я не упомянул о Бледном Всаднике, поскольку хотел, чтобы она воспринимала меня серьезно.

– Из иного места, то есть из-за пределов Сектора? – спросила она. – Из Синего Сектора или из ПЗВ-зоны[17]?

– Нет, – сказал я, желая увидеть, как Джейн примет эту концепцию, – те, кто уничтожил всех в Ржавом Холме, могут быть Кто-то-там из Где-то-там.

– Кто-то-там, – сказала она вслух, медленно пробуя слово на вкус, как нежный заварной крем, – Где-то-там. Думаю, ты можешь быть в чем-то прав, Красный. Упавшая женщина добавляет весу твоему предположению. Если она должна была упасть на землю живой и здоровой, то, значит, летательная технология до сих пор существует. Но если так, – добавила она, – почему мы ничего не видели?

– Они приходят под покровом ночи. На молчаливых летательных машинах.

Она кивнула:

– Зрящие в ночи; выше Правил и вне Правил, последняя линия обороны Доктрины Манселла. Не знаю, реальны ли они, но думаю, что да. Но летающие машины?

– Мы знаем, что некогда такие существовали, – ответил я, – может, до сих пор существуют, просто Где-то-там. Думаю, лебеди как раз машины, просто без людей внутри. Тот оперативник из НСЦ видел такого, из металла и проводов.

Мы снова мгновение помолчали.

– Я не готова рассуждать о существовании Кого-то Где-то-там, пока не встречусь с ним, – сказала Джейн. – К тому же, где бы им быть, кроме как здесь?

– Единственное такое место – по ту сторону воды.

Мы полежали во тьме, пока она молча не скатилась с кровати.

– Лучше тебе одеться.

– Зачем?

– Хочу, чтобы ты кое с кем встретился.

Мы быстро оделись, и я вылез следом за Джейн в окно, в непроглядную тьму. По комнате вслепую я двигался без проблем, и даже выбраться из окна было не очень трудно. Но когда она повела меня между домов, стало немного страшнее.

– Как ты этому научилась? – прошептал я.

– Меня в тринадцать лет отцветовали от ревматической лихорадки, – шепотом ответила она, – и вот такой оказался побочный эффект. Редко, но бывает.

– Моего приятеля Фентона в Нефрите как-то цветовали от коклюша, – сказал я, – и после этого он наизусть запомнил либретто «Моей Красной леди». Он потом был очень востребован как суфлер.

Джейн вела меня через главную площадь – я ощутил босыми ногами теплую желобчатую плитку, – затем пошла более холодная утоптанная земля района между мастерской Карлоса и переработочным цехом. Потом была трава, легкий склон, и мы замедлились, преодолевая более захламленную маленькую улочку с домами, лепившимися террасами друг к другу, образуя Серую Зону.

– Куда мы идем? – спросил я.

– Увидишь.

Она стиснула мою руку, затем легонько трижды постучала в невидимую дверь. Пауза, два удара в ответ. Дверь открылась, и мы вошли внутрь, холодную плитку под моими ногами сменили теплые деревянные доски. Я понимал, что не один в комнате, поскольку слышал легкий шорох одежды, дыхание и в воздухе висел слабый запах верескового табака.

Как только дверь со щелчком закрылась, кто-то снял черное покрывало с десятка светилок, сложенных в деревянный ящик в центре комнаты. Я ахнул – светилки были запретной технологией. Все такие, что выкапывались в полях или выносились наверх при размыве грунта, складывались в мешки с грузом и топились в озерах; иногда мелководье светилось по ночам. Я заморгал и обвел комнату взглядом. Я был в общинном доме Серых, и хотя я не пересчитывал их по головам, полагаю, что там было человек сорок – и по большей части Серые, не считая Оранжевых актеров и Люси Охристой, сидевшей рядом с человеком, которого я опознал как Джонни Серого, представлявшего половину команды Мойщиков окон Восточного Кармина. Она конфузливо помахала мне, осознав, что ее раскрыли – она отказала Томмо по более глубокой и сильной причине. А еще в комнате было шестнадцать человек, технически называемых «незарегистрированными внештатными работниками». Их давно бы отцветовали до Плесени или отправили на Перезагрузку, но они сбежали и осели в Восточном Кармине – и жили здесь под защитой Серых, предположительно питаясь едой, стянутой с кухонь. Укрывание незарегистрированных нештатных влекло немедленную Перезагрузку – фактически смерть – за то, что знал и не донес. Мама и папа Джейн подошли к нам.

– Привет, Тот, кто бегает с ножницами в руках, – сказал Стаффорд, обращаясь ко мне по имени, под которым меня знали в Серой Зоне. – Брюзгобла говорит, что в тебе есть скрытые глубины, которые раскроются со временем.

– Брюзгобла?

– Спасибо, папа, – отозвалась Джейн, я впервые увидел ее хоть чуточку смущенной. Пока она отошла «обсудить тот план де Мальвы, о котором мы говорили», я болтал с родителями Джейн.

– Вы воспитали прекрасную дочь, – сказал я.

– Это как глянуть, – ответила Белинда. – Ее упертость может погубить нас всех – и тебя. Странно, – добавила она, пристально рассматривая меня, – ты вроде не в ее вкусе.

– А какой у нее вкус?

Оба пожали плечами:

– Не знаем. Она до тебя никогда не выказывала ни к кому интереса. Она пыталась тебя убить?

– Да, но мне кажется, что если бы действительно хотела, то уже убила бы.

– Мы тоже так думаем. Сдается, ты ей нравишься.

– Если не убила, то нравлюсь?

– Это многое значит, – сказала Белинда. – И она рассказывает о тебе дома.

– Правда? И что рассказывает?

– Говорит, что не собирается тебя убивать.

Лучше не стало. Когда люди говорят о том, чего не будут делать, это в целом означает, что они по крайней мере думали о том, чтобы это сделать. Так что мы вместо этого поболтали о Ярмарке Бесправилья и шансах Джейн выиграть гонку, что, по их мнению, сводилось к тому, кому будет больше наплевать на собственную жизнь в стремлении к победе – ей или Бешеной Суке Можжевелли. Белинда сказала, что Джейн так далеко не зайдет, но Стаффорд не был столь уверен:

– Когда на нее накатывает Серый Туман, мне страшно подумать, на что она способна.

Мы не успели поговорить дольше, поскольку Джейн вернулась. Я откланялся, она взяла меня за руку и повела к пустой софе.

– Кого ты подобрала Тане?

– Моего брата Клифтона. Он мужская версия Мелани. Очень адаптивный и Серый до мозга костей. Таня его знает, поскольку он был побочным Серым Виолетты, так что все будет путем: он знает план дома, и если кто-то увидит его, то просто подумает, что между ним и Виолеттой все еще что-то есть. Я заберу его позже.

Мы сидели рядом, больше не скрываясь: в этой комнате сейчас вершилось столько совместных штрафных нарушений, что это создавало ощущение единства между всеми нами. Я расслабился, ощущая сильное чувство причастности – но не к моему цвету. К чему-то еще, к ощущению совместной цели на фоне почти оглушительно невысказанного мнения, что все наши знания и понимания Коллектива фундаментально неверны.

– Эдди, это Дафна, – Джейн представила меня женщине, сидевшей возле нас. Она была средних лет, и казалось, что у нее не было обеих ног ниже колена. Я не видел такого прежде и, наверное, слишком долго пялился.

– Линолеумный завод, – весело сказала она. – Ограничения безопасности сняты для ускорения производства. Цветоподборщик Охристый отослал меня в Серую Зону, затем списал как «неспособную к работе вследствие смерти от Плесени», а перерабатывающий штат подделал цифры. Сюда в любом случае мало кто заглядывает, так что префекты приняли цифры без вопросов.

Она захихикала над безнравственностью всего этого.

– Неужели во всех городах есть скрытые неучтенные? – спросил я.

– Насколько я знаю, – ответила она, – я обычный случай.

К нашей софе подошли двое, и мы подвинулись, чтобы они могли сесть.

Рядом со мной оказался Апокрифический Человек.

– Привет, Эдди. Добро пожаловать в изнанку Восточного Кармина.

С Апокрифическим Человеком был еще один, который от ног до шеи был как все мы, но от шеи до макушки вообще не походил ни на кого, я таких прежде не встречал. Вместо носа у него были две дырки, у него не было подбородка и, насколько я мог видеть, челюсти. У него был один глаз – правый – на неповрежденной части его головы, при помощи которого он внимательно рассматривал меня. Я понял, что он тоже гость этого дома, который жил наверху с Апокрифическим Человеком.

– Это Гарольд Лайм, – сказал Бакстер.

Гарольд протянул руку, и мы обменялись дружеским рукопожатием. Когда он заговорил, это был странный гортанный монотонный говор. Поначалу я вообще не понимал его, но вскоре приспособился.

– Можешь называть меня Гарри, – произнес он, – и благодарю за еду и питье в вашем доме. Это было очень мило.

– Всегда, ммм, пожалуйста.

Я никогда прежде не видел таких рубцов на лице, но потом подумал, что и не увижу. Люди с травмой, слепотой, родовыми дефектами, психическими отклонениями – вообще, почти все, кто не попадал в узкие рамки определения «нормальности» из Приложения VII (В) Книги Гармонии, подхватывали разновидность Плесени и устранялись. Чем больше думаешь об этом, тем более несправедливым это видится. Мой младший братик умер от Плесени всего в шесть месяцев, поскольку не мог ходить и достаточно хорошо разговаривать. Я невольно вздрогнул.

– Так что приключилось с тобой? – спросил Гарри, который разговаривал, казалось, на вдохе, а не на выдохе. – Я слышал, тебя прислали сюда стулья учитывать?

– Именно, – ответил я и рассказал ему о моем недолгом пребывании в Восточном Кармине – об обнаружении Караваджо и походе в Верхний Шафран за цветоломом.

– И там ты нашел только смерть, верно?

– Да.

Мы нашли место, где заканчивали свой путь все, кто когда-либо был приговорен к Перезагрузке или садился в так называемый «Ночной поезд на Смарагд». Оба варианта были обманом, способом, которым Коллектив избавлялся от нежелательных членов.

– А вы? – спросил я.

Гарри показал на свое лицо.

– Я потерял половину лица в штамповочном цеху фабрики по производству эмалированной посуды, в Зеленополье. Я могу видеть шестьдесят восемь процентов зеленого, так что Комната нашего имени дает нам только нелетальное ощущение сонливости, потому мне велено было ехать на Ночном поезде в Изумрудный город для «особого ухода».

– Вы слышали, что Ночной поезд ездит в один конец?

– Мой дядя был Цветоподборщиком, и он велел мне уходить, пока могу, а затем сказал префектам, что я умер ночью. Я вышел на рассвете и несколько месяцев спал где попало, в итоге осел у Бандитов.

– Какие они? – спросила Люси, которая внимательно слушала его, как и все мы.

– Всякие, – продолжил Гарри, – но в целом это беглые члены Коллектива, смешавшиеся с людьми, чьими предками, скорее всего, были Прежние. Маленькие семейные общины, возглавляемые старшими женщинами. Коллективно воспитывают детей, говорят на странном жаргоне, и некоторые из них выглядят почти как Прежние.

– Они сильно отличаются от нас? – поинтересовалась Люси.

– По темпераменту и интеллекту они мало от нас отличаются, но я заметил, что чем больше ты похож на Прежнего, тем меньший целительный эффект на тебя оказывает цветование. У таких бедняг простая открытая рана может воспалиться, от этого даже погибают.

Все молчали, впитывая каждое слово. Для Главного Управления Бандиты были паразитами, которых надо убивать на месте.

– Они могут видеть во всем спектре? – спросила Джейн.

– Они видят селективно, как и мы, но в социальном смысле это не имеет значения. Красный все равно что Синий, Зеленый, Серый или Желтый. Вообще, свободное скрещивание среди давних Бандитов, видимо, дает некое трихроматическое зрение, пусть и в малой степени.

– У них бывает Плесень? – спросила Люси.

– Нет, – ответил Бакстер, Апокрифический Человек, – но когда их становится слишком много, то, как я слышал, они вымирают целыми лагерями, всегда по ночам.

Мы с Джейн переглянулись.

– Подозреваю, что это выбраковка, но почему и кто это делает, не знаю.

– Что? – спросила Джейн.

– Выбраковка, – ответил он, – древний термин, означающий «уничтожение лишних» – так мы поступаем во время нашествия мышей или лягушек.

Джейн стиснула мою руку. Думаю, теперь мы знали, что такое «В-уведомление». Ржавый Холм и все остальные выбраковали.

– А что случается, когда Красный и Зеленый заводят детей? – спросила Люси.

Такого вопроса никогда не задавали, что уж говорить об ответе, поскольку такой вещи, как Красно-Зеленый, вообще не существовало.

– Ничего, – просипел Гарри своим причудливым гортанным голосом, – но у Бандитов есть странные ритуалы, из которых самый жуткий заключается в том, что всем детям при рождении отрезают указательный палец. Если бы я хотел остаться там на полные шесть месяцев, мне бы пришлось удалить и мой. Эта процедура называется «декоординирование», но зачем это, я так и не узнал, видать, они и сами не в курсе.

– Они необузданные дикари? – спросила Дафна.

– Бывают по необходимости, – ответил он, немного подумав, – но в целом они сердечные, любящие, верные и добрые. Если кто-то нарушает Правила, они могут быть бескомпромиссно жесткими, но я не видел, чтобы они крали или ели детей. Возможно, правильнее называть их простодушными, но их выходки не страшнее наших – и в большинстве случаев они гораздо лучше нас. И лучше всего, что у них нет ни Хроматики, ни Манселлианской Доктрины, ни Исихары, ни префектов – они живут простой жизнью, как, мне кажется, люди когда-то жили, и выбирают своих лидеров по добродетели.

– По добродетели? – отозвалась Люси, не уверенная в том, что такая концепция вообще может существовать, не то что работать.

– Да. Наиболее компетентный человек выбирается в лидеры.

– Мне это нравится, – выдохнул я.

– Как вы очутились здесь? – спросила Джейн.

– После того как я покинул Бандитов, я присоединился к одному из аттракционов Ярмарки под именем «Джонни-без-лица» и стал четвертым в компании двухголовой овцы, курицы, которая может клювом играть мелодии на ксилофоне, и «Риты, замечательной одноногой женщины».

Это было интереснее. Я всегда хотел посмотреть на кого-нибудь двухголового – какая без этого Ярмарка Бесправилья? И хотя человеческие уродцы в банках тоже были популярны, двухголовый кто-нибудь всегда был звездой.

– Я выступал в ярмарочном шатре вместе с «Янусом, мальчиком с двумя лицами», – продолжал Гарри, – который делал нам кассу скорее благодаря своей загадочности, чем уродству, но у меня было преимущество, поскольку я был живой и не в банке. Когда мы съели Риту после провального выступления в Восточном Зеленом Секторе, я поднялся на второе место по популярности.

– Вы съели одноногую женщину? – спросила Дафна, ошарашенная откровением.

– Ритой звали еще и овцу, – сказал он. – Понимаю, что это несколько сбивает с толку.

– О, – сказал я, разочарованный тем, что не увижу двухголовой овцы, если вдруг попаду на Ярмарку.

– Но меня снова спихнули на четвертое место, когда какой-то жестянщик притащил все еще функционирующего, пусть и ограниченно, Железного Дровосека. Он мог выполнять основные команды, расхаживая по ярмарочному павильону, и даже устанавливал строительные блоки друг на друга. Его бы определили как Апокрифика везде, кроме Ярмарки Бесправилья.

– Я думаю, их питают гармоники, – заметила Люси, – как светилки или котлы. Они будут работать вечно.

– Ему точно не было нужно питание, и он часто ходил по ночам. Этакая мерцающая стальная фигура с ковыляющей походкой. Но однажды он издал хлопок, выпустил дым, воняющий горелым Вечнодвижем, и все. Я оставался там, – добавил Гарри, завершая рассказ, – пока господин Бакстер не нашел меня. С тех пор мы не расстаемся.

Не только мы разговаривали – большинство присутствующих общались с восхитительной откровенностью, и основной темой разговоров были многочисленные несправедливости Цветократии и сверхбогатство префектов. Люси рассказала нам побольше о своем хобби отслеживания сложных паттернов в числах. Она, к примеру, могла при помощи простой арифметической прогрессии описать расположение семян в головке подсолнечника, но мне было трудно уследить за ее мыслью.

Как только наши внутренние часы сказали, что уже одиннадцать, Стаффорд встал. Он был старшим Серым в городе и возвысился за тридцать лет усердной работы до позиции Городского Привратника, что дало ему статус «низкоцветности», то есть уровень ожидаемой от него услужливости был понижен, и он мог посещать городские собрания, правда только как наблюдатель.

– Добро пожаловать в изнанку Восточного Кармина, – произнес он голосом, привыкшим передавать информацию на минимально возможной громкости. Серая Зона была далеко от города, но всегда стоило держаться настороже. Он оглядел собравшихся, затем посмотрел на меня: – И у нас новый член. Его имя Эдди.

– Он сегодня женился на Виолетте, – сказал кто-то у меня за спиной. – Де Мальвам верить нельзя.

Некоторые были согласны с ним.

– Пара глаз в лагере Пурпурных – стоящее приобретение, – ответила Джейн, – и он также застраховал дальнейшую работу для своего отца. Эдди один из нас и уже доказал это.

– Моя дочь ручается за него, – подытожил Стаффорд, – и я тоже. Эдди становится одним из нас, а если кто думает иначе, пусть говорит сейчас.

Повисло молчание, и он продолжил:

– Хорошо. А теперь, вместо обычной дискуссии по поводу невыполнимых планов по производству линолеума и прочих контрмер против чуши, поддерживаемой префектами, мы посмотрим представление Мандариновых актеров, которые любезно согласились показать нам запрещенную пьесу.

Пьеса – прежде всего

ПЗВ-земли, ПЗВ-зона или Пустые Земли – район к северу от Западного Синего Сектора, суровая и бесплодная гористая местность, состоящая из твердого шпата, где растут одни лишайники, и почва встречается лишь случайными вкраплениями. Скрубберы работают там денно и нощно, вероятно, извлекая углекислый газ из разреженного воздуха. Их точная функция пока неизвестна.

Книга Гармонии Манселла

Мандариновые актеры встали, приготовились и снова начали представление. Они произносили реплики тихо, но с отточенным чувством сдержанного интонирования, тщательно выговаривая слова, чтобы не перейти в бормотание. На миг мне показалось, что это та же пьеса, которую они показывали раньше, пока не понял, что слова, которые они произносят, несут совершенно другой посыл:

Две равно уважаемых семьи

В Вероне, где встречают нас событья,

Ведут междоусобные бои

И не хотят унять кровопролитья.

И дальше:

Друг друга любят дети главарей,

Но им судьба подстраивает козни,

И гибель их у гробовых дверей

Кладет конец непримиримой розни[18].

И это было не единственным отличием. Конечно, счет трупов был тот же самый, но эти двое влюбленных – все так же немного глуповатых, я согласен – погибли из-за настоящей любви, а не из-за похоти. Пойдя наперекор своим родителям и установленному порядку вещей, из-за чего все было против них, они пытались достичь единственного, чего хотели больше всего – быть вместе. И смерть была не их выбором, а результатом непонятной, но явно бесцельной вражды их семей. Джейн крепко стискивала мою руку, поскольку и я уловил параллели. Что еще поразительнее, все отсылки к Цветократии были убраны, и вскоре я осознал, что смотрю представление таким, каким оно могло быть изначально: до Явления, до Дефактирования, до Того, Что Случилось.

Актеры на сей раз играли с большей отдачей, и представление, становясь то забавным, то трагическим и жестоким, вызывало у большинства зрителей слезы. Это не была поучительная история – это была трагическая повесть о влюбленных, разделенных общественными условностями и разрушительными династическими планами, причем в конце нас ждало примирение семей, а не сухая речь о глупости нарушения ущербной традиции.

Представление закончилось через два часа, оно длилось почти в два раза дольше прежнего, и потом почти десять минут все стучали указательным пальцем по бедру – «серая» версия аплодисментов, а артисты кланялись и купались в восхищении, беззвучно артикулируя «спасибо» и «право, вы чересчур добры», пока мы выказывали наше одобрение.

Потом Апокрифический Человек встал и поблагодарил труппу, уверив, что никогда не слышал, чтобы текст произносился так гладко. Люси Охристая спросила, как им удалось скрывать текст, поскольку за обладание им грозила немедленная Перезагрузка. Глава труппы улыбнулась и постучала себя по голове, сказав нам, что артисты передают оригинал по непрерывной цепочке от труппы труппе с первого Скачка назад, когда цвет, обучавший всем пьесам, был изъят из обращения и заменен новыми, нецветованными текстами, переписанными в более хромоцентричном ключе. Пьесы, которые они разыгрывали перед публикой открыто, были прикрытием для частных представлений, чтобы манера исполнения, хронометраж и выход и уход со сцены могли репетироваться, оттачиваться и сохраняться так, чтобы когда эти пьесы можно будет снова показывать открыто – пусть и через тысячу лет, – чтобы первый же вечер стал вечером премьеры. Никаких репетиций или проб, читок или заиканий или провальных выходов: пьесы заговорят снова, сразу без сучка и задоринки, словно не исчезали никогда. Казалось, актеры посвящают всю свою жизнь не игре, но сохранению пьесы.

– Когда эта пьеса была сыграна впервые? – спросил я.

– Трудно сказать, – ответила глава труппы, – мы полагаем, что «Ромео и Джульетту» точно давали до Того, Что Случилось в 2163 году, и тогда ей было не менее пятисот лет. Добавить 00496 года после Явления Манселла, и получим больше тысячи лет как минимум.

Это было всего лишь оценкой, поскольку мы не знали, как далеко 2163 год отстоял от Того, Что Случилось. Мы еще немного поговорили с актерами, но они не хотели заниматься обличением пороков Коллектива, будто это вовсе их не волновало.

– Главное – пьесы, – сказала младшая, девушка не старше меня. – Направлять общество на иной путь – дело других. Мы не будем делать ничего, что поставит под угрозу наши драгоценные заученные наизусть пьесы. Таков путь.

Остальные закивали, бормоча: «таков путь».

– Мы будем ждать, сколько бы ни пришлось, – добавил ведущий актер, – потребуется – поколениями. У нас лишь одна цель, и она нам ясна, и все мы должны сыграть свою роль в ее достижении.

Мы поблагодарили их за представление, и они ушли, взяв светилку и обернув ее полотенцем, так что лишь пятнышко света указывало им путь к их жилью. Они уедут следующим поездом к очередному месту выступления, чтобы показать на публике изуродованную пьесу перед приватным выступлением с настоящей. Остальные светилки прятали под покрывало, когда дверь открывалась, а затем снова доставали, когда дверь закрывалась.

Мы с Джейн разговорились с Люси и Стаффордом о том, когда на самом деле произошло Явление, но никто не знал, поскольку последняя дата до Того, Что Случилось, была зафиксирована на чеке за сыр «уэнслидэйл», и это был 2296 год.

– Даты после 2280-го попадаются редко, – сказал Стаффорд, – что может свидетельствовать об общественных беспорядках перед Тем, Что Случилось.

– Или просто перестала использоваться бумага, – добавила Люси.

– Надо спросить Бакстера, – предложила Джейн, кивая на Апокрифического Человека, сидевшего на софе и игравшего в шахматы с Гарри. – Он уже жил вскоре после Явления Манселла.

У Апокрифического Человека не было имени, или, по крайней мере, он не мог вспомнить, как его звали, так что было неясно, являлось ли слово «Бакстер» все-таки именем или какого-то рода ярлыком вроде «Шорник» или «Повар». Один из десяти идентичных Бакстеров, конкретно этот был известен как Бакстер № 4 и был одарен не только зрением в полном спектре, но и ничтожной сенесценцией, что означало замедленное старение – если он вообще мог постареть.

Возложенной на него задачей было наблюдать и вести записи, пока кто-то не попросит его обнародовать заметки, чего никогда еще не случалось и, как он теперь думал, никогда и не случится; либо его значимость понизилась настолько, что он стал совершенно ненужным, либо по прошествии столь долгого времени про него просто-напросто позабыли.

– Господин Бакстер, – позвала Джейн, которая всегда предпочитала действовать напрямую, – как нам вычислить промежуток времени между Тем, Что Случилось и Явлением Манселла?

Апокрифический Человек поднял взгляд и на миг задумался.

– По нескольким кометам, – сказал он. Мы ничего не поняли, так что он продолжил: – Помните воздушный феномен восемь лет назад в дневном небе?

Я вспомнил. Яркий объект в небе, с хвостом, очень зрелищный на закате. Как и Бакстер, он был Апокрифичным. В Книге Манселла ничего не нашлось для его объяснения, так что нам было приказано его игнорировать.

– Эта комета появлялась и раньше, – сказал Бакстер. – За четыре сотни и пятьдесят два года пребывания на этой планете я видел ее пять раз, регулярно как по часам каждые семьдесят шесть лет. Прежние тоже ее наблюдали бы. Мне нужно только свериться с альманахом, когда Прежние видели ее, сравнить с периодичностью трех-четырех возвращений, найти соответствие, и мы получим дату основания Хроматации. Я передам вам.

– Так просто? – удивилась Джейн. – Домыслы о «Дате Явления» были всегда главной темой собраний Хромогенции.

Он пожал плечами:

– Никто прежде не спрашивал. Я здесь, чтобы вас изучать, а не отвечать.

– Но кто поручил вам изучать нас? – спросил я. – Главное Управление? НСЦ?

Бакстер посмотрел сквозь меня:

– Не знаю. Мы называли их «Творцами». Они вдохнули жизнь в меня, в тебя, всех нас, затем пустили идти своим путем.

Моя мать тоже так говорила.

– Почему они зовут себя Утопиакорп? – спросил я.

Бакстер нахмурился:

– Я давно уже не слышал этого имени. Все это немного смутно, но мне кажется, что Творец сделал вас улучшенной версией себя; теми, кто может жить без усобиц.

– Мог этот Творец быть Кем-то из Где-то-там? – спросила Джейн, и Бакстер посмотрел на нее и улыбнулся:

– Незримый иной? Вероятность есть – неведомое неведомо.

– В ясный день с белых скал Восточного Зеленого Сектора видна масса земли, – встрял Стаффорд. – Говорят, это маленький остров, но есть мнение, что это неоткрытая земля иных.

Воцарилась та тишина, которая предвещает либо разочарование и возвращение к ничего не значащей болтовне, либо зарождение гипотезы вне пределов нашего знания или понимания. По счастью, это было последнее, и сделала это Джейн, которая высказала то, что было у нас на уме, но по долгой привычке мы не хотели говорить этого вслух.

– Может, нам следует вернуться к основам? – сказала она. – Что мы на самом деле знаем в точности?

Ответил Гарри – его стало легче понимать – и обрисовал то, чему нас учили в школе: мы жили на богатой водой планете, вращавшейся вокруг солнца, и в системе было еще пять планет. У нас была луна, вызывавшая приливы благодаря гравитации, которая удерживает все планеты вокруг солнца, а луну возле нас, а нас на земле. Нам принадлежал единственный населенный и самый большой участок суши, а морские путешествия были слишком опасными, поскольку в воде водились Кракены и гигантские осьминоги, и Глубинная Жаба, которые высосут тебя, когда ты зайдешь слишком глубоко, и приливный жрун обгложет плоть с твоих костей.

Исторических фактов было еще меньше. Прежние все вымерли во время Того, Что Случилось, огромной катастрофы, вызванной безрассудным уровнем эгоизма, беззакония и жадности. После Явления Великого и Мудрого Манселла выжившие собрались и организовались согласно Книге Гармонии Манселла, и так был основан Коллектив. Книга Гармонии целенаправленно туманна в отношении фактов и говорит нам, что прошлое лучше всего забыть, поскольку изучение деяний Прежних провоцирует «любителей острых ощущений и сокрушителей основ» повторить их. «Чем дольше держится Путь Манселла, – утверждалось в книге, – тем величественнее доказательство его совершенства».

Все мы немного об этом подумали, и тут меня осенило.

– Все, о чем нам говорили, может быть ложью, – произнес я, сумев наконец сформулировать нечто разумное. Я был очень горд собой. – Мы можем предположить, что знания о прошлом до Явления Манселла опорочены хроматической необъективностью.

Все закивали, и Джейн сказала, что лучше начать с основ: господин Бакстер может ответить на вопрос «когда», так что нам нужно узнать «где».

Джейн достала свой блокнотик и тщательно развернула копию знаменитого изображения мира от Parker Brothers[19], более известной как карта RISK[20]. Хотя на ней были отмечены разные места – Иркутск, Камчатка, Бразилия, Конго, Канада, Сиам, и это лишь немногое, – ни одно место не соотносилось ни с чем, что мы знали, они не были поименованы хроматически за явным исключением Зеландии, и с учетом того, что столицей нации был Смарагд, Изумрудный город в Зеленом Секторе, всегда считалось, что мы в Зеландии и находимся.

– Никогда не понимал, почему Зеландия в оригинале желтого цвета, – сказал господин Бакстер, после того как мы некоторое время обсуждали карту. – И я сомневаюсь, что мы находимся здесь, но мы знаем в целом очертания нашего острова по Беку[21].

Единственная карта Хроматации, находящаяся у нас, – это одобренная Манселлом «Схема железнодорожных путей Бека», которая показывала связь одного города с другим при помощи существующих железных дорог, предполагала, что остров – наш остров – имел форму перевернутой буквы «Г» с выступом в западной части. Джейн сделала набросок знакомого нам острова и положила на пол рядом с картой RISK, чтобы всем было видно.

– Это точно не похоже на Зеландию, – заметил Гарри.

– А вот это? – предположила Люси, показывая на остров, где были расположены регионы Венесуэла, Бразилия, Перу и Аргентина. – В школе нам рассказывали, что мы самый большой и важный остров на земле.

Мы немного посмотрели, а затем подумали, что нет – не той формы и вверх ногами, и то же самое касалось острова, на котором находились Африки и Конго.

– Предположим, что карта RISK – верное представление о суше нашего мира, – заговорил господин Бакстер, – а карта, которую мы нарисовали по Беку, – хорошее представление нашего острова. Забудьте обо всем, чему вас учили, и спросите себя: какая часть этой карты похожа на перевернутую «Г» с выступом в западной части?

Как только он это сказал, ни у кого не осталось сомнений, что самый подходящий кандидат – маленький остров в центре карты, крошечный по сравнению со всем, что его окружало. Был еще и остров слева и массив земли справа, как можно было увидеть с меловых утесов.

– Великобритания, – прочитала название острова Джейн.

Мы молча уставились на карту. Нам говорили, что мы самый большой и важный остров, но теперь казалось, что мы географически… ничтожны.

– Тут полно Где-то-тамов, – пробормотал я, – потенциально населенных тысячами Кого-то-еще.

– Миллионами, – сказал Гарри, и это был еще один огромный рывок мысли, от которого мы все немного обалдели.

– И что же все они делают? – спросила Люси, но никто не смог ей ответить.

Вдали один раз ударил ночной колокол. Было два часа ночи, и мы достаточно сделали на сегодня. Люси пожелала мне удачи в вылазке и просила не забывать и о ее гармонических измерениях, и мы все договорились не рассказывать ни слова о том, что здесь говорилось. Светилки погасили, Джейн взяла меня за руку, и мы покинули теплоту зала для собраний Серых, вернувшись по своим следам в дом моего отца, тихо забрались внутрь, разделись и прижались друг к другу во тьме. Она ушла перед рассветом, пока я спал, и ее отсутствие утром было напоминанием не только о нашей близости, но и об опасности наших отношений.

Я заснул, прокручивая в голове наш разговор. Мы теперь знали, где мы, и могли вычислить «когда», но всплывал очередной вопрос – что мы тут делаем?

Мы едем на север

Шаровые молнии, в отличие от своих бедных ветвистых кузин, были сами по себе законом. Они плыли по потоку воздуха, начинали пожары и в целом вызывали беды. Они проникали в жилища людей и, будучи странно прилипчивыми, цеплялись к любой органике. Как только такое происходило с человеком, можно было с уверенностью сказать, что он поджарится заживо, причем не быстро. Но тем не менее изо всех мерзких способов умереть в Хроматации шаровые молнии занимали лишь шестое место.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

На рассвете +1 Карлос подогнал «Форд-Т» к точке сбора, уже заправив и смазав машину и поставив по традиции в вазочку на щитке свежие цветы. Он выдал нам канистру воды для радиатора и сказал, что нам может понадобиться пополнить ее на обратном пути. Поведет Джейн; в бытность Серой она получила лицензию на использование «форда» для сбора дров.

– И где этот проклятый Киноварный? – спросил де Мальва своим недовольным голосом. Он пришел проводить нас, поскольку это был его общественный долг. Как только мы уедем, он, скорее всего, вернется в постель и не обязательно в свою, если слухи не лгут.

– Я будил его, – сказал я, – дважды.

– Этот мальчишка сущая зараза. Всегда таким был.

– Говорят, спер обручальное кольцо у акушерки, когда вылезал из чрева матери, – вставила Джейн.

– Я бы не удивился, – отозвался де Мальва. – Они с этой девчонкой Охристой намерены пожениться? Я не видел никакого документа, а нам надо больше молодежи, пусть даже Киноварных.

– Уверена, что они думают об этом, – сказала Джейн.

– Любой, кто не заведет ребенка через год после своего теста Исихары, подводит общину.

Он многозначительно посмотрел на Джейн. Может, де Мальва и не одобрял ее, но все-таки ценил потенциальную фертильность.

– Я обдумываю несколько брачных предложений.

– Не затягивай. У тебя пять лет на то, чтобы завести ребенка. Иначе мы всегда можем выдать ордер на принудительное оплодотворение.

Джейн не ответила, и все мы замолчали.

– Странно, – заметил де Мальва, устремив усталый взгляд в небеса, – обычно лебеди не появляются так рано.

Мы посмотрели туда же и действительно увидели лебедя, медленно выписывающего восьмерки, предположительно на восходящих потоках, чтобы набрать высоту, прежде чем отправиться за добычей.

– Рановато для восходящих потоков, – пробормотала Джейн.

– С меня хватит, – сказал Главный префект. – Действительно очень важно, чтобы Киноварный отправился в эту поездку – без него, возможно, придется ее отложить.

– С учетом того, что у нас суд завтра, – смело сказала Джейн, – нам, возможно, некуда откладывать.

– Верно. Найдем кого-то еще… О! Спасибо, что соблаговолили явиться, господин Киноварный.

Появился Томмо. Казалось, он спал полностью одетым, чтобы сэкономить время, и на нем был тяжелый рюкзак.

– Простите, Главный префект, такого не повторится.

– Очень надеюсь. Не буду тебя штрафовать, поскольку хочу, чтобы у вас во время поездки был позитивный настрой. Помните, вы служите городу и ведите себя сдержанно, с достоинством, и, по возможности, пусть никого не сожрет дерево.

Он пожелал нам хорошей охоты за ложками и зашагал прочь.

Мы забрались в машину, Джейн села за руль, я на пассажирское сиденье, а Томмо в кузов на связку мешков для муки. Карлос завел мотор рукоятью, и убедившись, что он работает ровно, мы выехали из города на север по перпетулитовой дороге. Мы с Джейн, наверное, думали об одном и том же – о том, как велик мир, о сути Где-то-тама и о том, кто может там жить и как нам построить крепкую защиту на завтрашних слушаниях, чтобы обеспечить себе свободу. Томмо был разговорчивее, и его не особо интересовала наша миссия. Казалось, его больше занимало, как уговорить Люси Охристую выбрать его.

– У меня есть идея, – сказала Джейн.

– И?

– Перестань быть засранцем.

Мы проехали пару миль среди комфортного окружения полей и железной дороги, пока не достигли теснины, где рельсы уходили направо, и лишь шоссе и река тянулись по узкой долине к сельской местности за ее пределами. Я никогда не бывал так далеко в этом направлении. Хотя мы сейчас находились всего в двух милях от центра городка, ландшафт очень сильно отличался от того ухоженного, который мы только что миновали. Перпетулитовая дорога была чистой и ровной как всегда, но прямо к ее краю подступал лес, сначала древние дубы, затем буки и ятевео. По мере подъема по склону их сменяли серебристые березы, боярышник, рябина и, наконец, травянистые взгорья. Звуки тоже были другими, поскольку густая листва приглушала работу мотора, и я внезапно обнаружил, что занервничал. Проехав тридцать шесть минут без происшествий, мы повернули и остановились перед дохлым ринозавром, лежавшим на дороге. Джейн заглушила мотор, и мы вышли.

– Никогда не видела его так близко, – сказала Джейн.

– Самец, – прошептал я, читая его огромный штрихкод размером с коврик для ванной, – сто двадцать один год, следов схватки нет, так что, наверное, умер от старости.

Тварь была длиной в тридцать восемь футов от носа до хвоста, вся в чешуе, и ее уже наполовину поглотил перпетулит. Эта дорога была одним из технологических чудес, переживших То, Что Случилось в более-менее функциональном состоянии. Перпетулит – органопластоид, который не просто самоочищался, самоподогревался и светился в темноте, но также сам ремонтировался – любой валун или мусор медленно сдвигался к обочине мягким волнообразным движением. Он ничего не делал просто так, именно потому он медленно пожирал ринозавра. Записи до Явления говорили о «миллионах жизней, утраченных на дорогах», так что предполагалось, что Прежние ежедневно приносили дорогам в жертву людей.

– Ооо, – сказал Томмо, труся к голове твари с ножовкой, которую взял из ящика с инструментами, – двадцать баллов как с куста, если продать резчикам шахмат.

Мы поехали дальше после того, как я сделал несколько замеров для гармонических экспериментов Люси при помощи леталки, и к тому времени Томмо как раз отпилил два клыка – мы сказали, что остальное он сможет забрать на обратном пути.

Оставшиеся тринадцать миль до Малиналии мы проехали без приключений и вскоре добрались до места, где дорога раздваивалась. Направо было Кривое Озеро и пограничный город Синего Сектора Синеград, а налево Малиналия и поблекший предупреждающий указатель «Эпидемия Плесени». Мы двинулись по левой дороге, но проехали недалеко. Около двадцати ярдов перпетулита были оторваны и прибиты в стороне латунными клиньями. Несмотря на это, дорога выпустила серые щупальца в безуспешной попытке связаться с утраченной секцией и теперь крепко обвивалась вокруг деревьев, камней и ржавого лендровера.

Джейн остановила машину, и мы выбрались, потянулись и огляделись. Земля представляла собой нагорье с выеденной стадами травой с островками рододендронов, гигантских секвой и купой ятевео. В полумиле от нас паслось небольшое стадо окапи, и откуда-то с севера доносились трубные слоновьи звуки. Руины города, окруженные густыми зарослями ясеня и серебристой березы, виднелись где-то в миле от нас, почерневшие верхушки зданий торчали над листвой. Пока мы с Джейн готовились к выполнению нашей задачи, Томмо уселся на землю, снял ботинки и пододвинул к себе рюкзак.

– Ты должен хотя бы попытаться, – сказал я.

– Я и пытаюсь.

Он открыл рюкзак и достал сущий ложечный клад. Мы с Джейн переглянулись. Обычно все найденные ложки считались собственностью города и сдавались всего лишь за дополнительный паек заварного крема или шнурки, и теперь я понял, почему Томмо отправился на потенциально опасную вылазку: все ложки, которые вернутся с нами, станут легитимными находками и смогут быть превращены в наличку, как пообещал де Мальва.

– Все твои? – спросил я.

– Да нет же, конечно. Как только я пустил слух, мне принесли тридцать девять ложек, которые горожане не хотели сдавать, но жаждали поменять на наличку – я выручу две тысячи, может, даже больше. Зависит от того, сколько почтовых индексов я успею выгравировать прежде, чем мы вернемся домой.

– Славное шулерство, – сказала Джейн, которая не видела ничего зазорного в том, чтобы облапошить префектов.

– Это комплимент? – уточнил Томмо.

– Может, и да, – ответила Джейн.

– Тогда пока ты в хорошем настроении, – ухватился он за возможность, – Эдди не говорил тебе о моем предложении насчет фото?

– Нет, – вмешался я, – и я предупреждал, чтобы ты держал его при себе.

– О, – сказал он. – Тогда в другой раз. Слушайте, так вы идете в Малиналию? Она сгорела после вспышки Плесени, так что там особо нечего искать. Скажем, вы найдете шесть вот этих ложек, если ваша награда пойдет прямо мне.

Мы с Джейн переглянулись. Прежде мы договаривались о том, чтобы найти путь в Зал Совета Малиналии. Перпетулит, из которого строились Палаты Совета, огнеупорен. Почувствовав любое повышение температуры, окна преобразовывались в закрытые, и внутренняя вода направлялась к внешней части стен, чтобы охлаждать их. Возможно, там еще сохранились тома Слова Манселла, а если так, то чтение книг, предназначенных только для префектов, могло дать нам какие-то зацепки.

– Мы все равно идем, – сказал я.

– Я забронирую вам местечко в списке сдатчиков. Развлекайтесь, детишки.

С этими словами он взялся за инструменты и, сверившись со списком вымышленных, но правдоподобных почтовых индексов, принялся гравировать DD6 9QJ на ручке какого-то ветхого предмета утвари, больше похожего на железяку с вмятиной, чем на ложку.

Малиналия

Выбор прически остается за носителем, пока ему не исполнится восемнадцати лет. Длина мужских волос не должна достигать воротника, женские волосы могут быть длиной ниже воротника, но выше поясницы. Все прически собраны в Приложении VIII (с иллюстрациями, диаграммами и инструкциями), но в целом могут быть классифицированы следующим образом: Мужские: короткие на затылке и по вискам с пробором направо, налево или посередине. Женские: коса, хвост, косички, узел, пучок с начесом, начес. Челка может использоваться в комбинации со всеми стилями. Природная волнистость разрешена, кок запрещен.

Правило 2.02.34.59 «Книги Гармонии»

Джейн пошла впереди меня, мы тщательно высматривали любое движение. Мы знали, что в этих местах видели Бандитов, но обычных красноречивых признаков их присутствия не наблюдалось.

– По здравом размышлении, – сказала Джейн, – ложечная афера Томмо, вероятно, как раз то, что и задумал де Мальва. Он введет их в регистр как найденные ложки и так легализует их.

– Думаешь, наш поход – чистое отмывание ложек?

– Похоже на то. Это объясняет, почему де Мальва хотел его отложить, если Томмо не явится. Кстати, о Томмо: что за предложение у него было?

Я рассказал, что он предлагал и почему.

– Не уверена, что у меня «располагающая манящая» внешность.

– Он надеялся, что ты сделаешь вид.

– Этот тип отпетая сволочь. Спросил бы Клифтона и Софи. Они наверняка согласились бы.

– Уже спрашивал, насколько мне известно.

– Софи милашка, – задумчиво проговорила она, – и ей многое спускают с рук, потому что она Ляпис-Лазурь. Клифтон хороший брат – более-менее, – но ему вообще трудно не выскакивать из штанов. Надеюсь, они с Таней сойдутся.

– Она очень одинока. А кто тебе предлагал брак? – спросил я, вспомнив замечание де Мальвы.

– Все подходящие Зеленые холостяки, – сказала она, – счетом четыре штуки. Все предложения были у меня в почтовом ящике наутро после моего теста Исихары.

– И что ты ответила?

Она бросила на меня взгляд.

– Ревнуешь?

– Нет. Да. Немного.

Она улыбнулась и коснулась моей руки:

– Эдди, я собираюсь в конце концов выйти за кого-нибудь – я не хочу закончить в Фонде, чтобы меня разыгрывали в лотерею как лишнюю корову. Кроме того, даже когда я и правда выйду замуж, это будет только на бумаге – ребенок будет твоим.

– Это вызовет переполох на его Исихаре. Он будет видеть красное и зеленое. Что скажет цветчик? Нас сразу раскроют.

Она пожала плечами и хмыкнула.

– Когда перед нами ляжет этот мост, мы его перейдем. Кстати, – сказала она, показав на небо, – ты заметил, что за нами всю дорогу от Восточного Кармина летит лебедь?

Я не заметил, но теперь поднял взгляд и увидел его – так высоко, что его почти не было заметно, но он выписывал все ту же восьмерку.

– Необычно, не правда ли? – спросила она. – В смысле, что за нами следят.

– Может, хочет сцапать Томмо на закуску. Он в последнее время аппетитно округлился.

– Если они сделаны из проводов и стали, как предполагал тот курьер, – сказала Джейн, – то ни один лебедь никого не съел и не унес.

Впервые с девяти лет меня тревожили лебеди. Этот определенно преследовал нас, и я подумал о словах матери, будто перчатки делают нас невидимыми. Это было бессмысленно, но со временем обретет смысл.

Мы остановились у ветхой сторожки, где от дверей остался обгоревший изъеденный жуками обломок древесины на ржавых петлях. Обычно по инструкции нам надо было остановиться на безопасном расстоянии от любого поселения и наблюдать полчаса или больше, но здесь не было необходимости – вдоль улиц расползалась ежевика, из руин давно рухнувших домов проросли деревья, и следов человека практически не наблюдалось. То же было и с байками о том, что здесь живут Бандиты. Всего лишь байки. Я двинулся было вперед, но Джейн остановила меня:

– Стой. А Плесень?

– А что Плесень?

– Мы предположили, что Малиналия подверглась выбраковке, но мы не знаем, как работает В-уведомление. Цвет Плесени может быть нанесен на стены, или даже цвет перпетулита ратуши может быть изменен.

– Я об этом не подумал, – ответил я. – А разве возможно изменить цвет перпетулита?

– Я не смогла, но ведь и дорожный перпетулит другой.

Джейн, надо сказать, имела ограниченный контроль над перпетулитом посредством бронзовой гирьки, что она носила на шее.

– Но раз мы можем предпринять меры безопасности от Плесени, – добавила Джейн, – есть смысл это сделать.

Она выудила из мешка пудреницу, открыла ее и уставилась на цвет внутри, затем повернула ее ко мне. Я скорее ощутил неоновый синий, чем увидел – что-то приторное. Мой левый бок онемел, в конечностях закололо, затем, как Джек из коробки[22], передо мной возник молодой человек. Я знал, что тот нереален, как минимум из-за некоторой прозрачности. Он был в опрятном сером мундире с символом НСЦ на лацкане. Он также походил на Прежних, судя по множеству оставшихся снимков – выше нас, с небольшим черепом и жуткими маленькими глазками – не с привлекательными точками зрачков, а с расширенными, отчего его глаза казались пустыми, словно в один из них могла влететь пчела, а из другого вылететь.

– Добрый день! – сказал он жизнерадостным тоном, точно так же, как когда я в последний раз смотрел на этот оттенок. – Спасибо за запуск Неонового Синего протокола NC7-Z. Прошу подождать, пока проходит перенастройка.

– Уже видишь Вестника? – спросила Джейн.

– Вот, появился.

– Если вам будет некомфортно во время перенастройки, – продолжил молодой человек весело и напевно, – вы можете обратиться к клиентской поддержке, доступ по. НСЦ. Все для вашего удобства. И помните, обратная связь помогает нам помогать вам.

Он исчез, и вернулся запах свежевыпеченного хлеба, какие-то смутные воспоминания, а затем поющий голос Виолетты. После этого я стал видеть в полном спектре. Не в краткий момент кульминации понятно чего, но достаточно долго, чтобы оглядеться и насладиться моментом. Кругом было ослепительнее и прекраснее, чем я мог вообразить, но потом я начал бесконтрольно моргать и услышал лай собак, начиная с маленького терьера, затем все более крупных, все это время мои чувства были под перекрестным огнем света, памяти и прикосновений. Я внезапно увидел цвет музыки и ощутил мягкость красного. Лай собак становился все громче, пока внезапно все не оборвалось и не начало возвращаться к нормальности.

– С тобой все в порядке? – спросила Джейн.

– Все хорошо. Я снова видел того человека. Он сказал все то же самое.

– Утраченная страница утраченной книги, – пожала она плечами, захлопывая пудреницу.

– Где ты ее взяла?

– Зейн, мой старый наставник, украл пять оттенков у какого-то оперативника НСЦ в Ржавом Холме. Они были в футлярах для профессий, но каких именно – указаний не было, так что мы с Зейном и Фелисити Рози попробовали наугад, чтобы посмотреть, что выйдет.

– Это было несколько безрассудно.

– Да, – сказала она. – Зейн попробовал первым и внезапно обнаружил, что иммунен к Плесени – так он пережил выбраковку Ржавого Холма. Второй оттенок сделал его инженером по управлению перпетулитом и дал доступ к его внутренним механизмам. Этим умением он поделился со мной. Я попробовала третий неизвестный оттенок, и вот почему я могу гонять на байке потенциально лучше, чем Бешеная Сука Можжевелли. Я как бы чувствую машину – точно понимаю, когда на повороте сломается колесо, и веду его между малейшими выбоинами, и реагирую куда быстрее. Я, конечно, не сразу разобралась, что к чему, но вскоре это проявилось и стало постоянной способностью после всего восьми цветований. Фелисити попробовала четвертый… и все кончилось не слишком хорошо.

Она замолчала.

– Что случилось?

– Она внезапно начала знать странное, – негромко произнесла Джейн. – Удивительное. Она сказала, что может предсказать с точностью до миллиметра положение шарика в любой момент, как только ты его бросишь по дуге, если заранее знать его массу, скорость и угол броска.

– Как такое возможно?

– Она сказала, что есть математические правила, описывающие движения. Люси права, когда говорит, что математика – это куда больше четырех правил – сложения, вычитания, умножения и деления. Фелисити говорила, что она знает и другое, что гравитация не сила, а просто влияние трясины на вкус времени.

– Влияние трясины на вкус времени? Что это значит?

Джейн пожала плечами:

– Я думаю, то, что она и сказала. Потом она начала нести околесицу и сказала, что гравитация имеет ясные и определенные законы, которые управляют ее свойствами, и что, зная эти законы, можно вычислить с невероятной точностью путь, по которому ходят вокруг друг друга Земля и Луна, и как на них влияет Солнце. Затем она продолжила, что прилив на самом деле вовсе не приходит и уходит, это просто вращается Земля внутри горба воды, создаваемого гравитационным притяжением Луны.

– Это правда?

– Кто знает? Она еще сказала, что два предмета разного веса, но одинакового размера будут падать с одинаковой скоростью.

– Ну это точно не так, – заметил я.

– А ты пробовал?

– Нет.

– Я пробовала, – сказала Джейн, – вместе с Люси. Это чистая правда. Фелисити продолжила, сказав, что наковальня и перо будут падать с одной скоростью, если не будет воздуха.

– Но воздух есть, – сказал я, пытаясь выглядеть умным.

– Фелисити после этого еще сильнее возбудилась, – продолжила Джейн. – Она сказала, что механизм, по которому работает солнце, основан на сложном принципе физики, согласно которому масса превращается в энергию, а затем заговорила об индукции при помощи поясов Ван Аллена[23]. Она говорила на странном полупонятном языке, затем у нее пошла кровь носом. Она прекратила говорить, странно посмотрела на меня, один ее глаз закатился, она упала и умерла. В сознание так и не пришла.

– От чего она умерла?

– Захлебнулась, – просто сказала Джейн. – Знаниями. Ее разум надорвался под тяжестью видений такой яркости, что мозг не смог нормально функционировать – вроде как втиснуть галлон супа в пинтовую банку. Но это показало нам, – продолжила она, – что умения могут быть не только физическими, но и интеллектуальными.

– И все эти знания – в одном оттенке?

Она постучала себя по голове изящным указательным пальцем.

– Зейн говорил иначе: эти умения и так уже у нас в голове, как инстинкты у животных. Никто не обучает кукушку, но она точно знает, что делать. Оттенок вытаскивает наше знание и ставит на место, чтобы мы могли им воспользоваться. Зейн описывал это как фасад и задний двор. Обучающий оттенок просто переносит знание из одного места в другое.

Я потер виски:

– Ты хочешь сказать, что мы все имеем это знание?

– Похоже, так. Мы от рождения знаем азбуку Морзе, очень аккуратно рисуем и способны танцевать танго, ламбаду и фокстрот. Никто не учил нас, и хотя эволюция дала нам отстоящие большие пальцы и две ноги не просто так, того же не скажешь о ламбаде – и я не уверена, что фокстрот помог бы нам выжить во враждебном окружении.

Я нахмурился. Теперь, когда она об этом сказала, наши прирожденные умения действительно показались мне слегка стохастическими. Большинство стихотворений Уолтера де ла Мара[24] уже были у нас в голове и немного Роджера МакГофа[25].

– Все, кто учится игре на гитаре при помощи цветования, звучат примерно одинаково, – продолжала она, – но если ты овладеваешь этим умением путем практики и повторения, то звук становится твоим собственным. И возьми наше умение рисовать. Стиль всегда один и тот же. Если мы с тобой нарисуем одну и ту же собаку, наши наброски будут почти идентичны.

– Мы используем чужое умение, – сказал я, – умение тех, кто добивался его тяжким трудом.

– Очень глубокая мысль, Эдди. Но я знаю одно: мы уже потенциально можем делать все – только нам надо до этого добраться.

– До всего этого?

– Нет, – ответила она, глубоко задумавшись, – никто никогда не мог владеть более чем тремя умениями. Должен быть лимит – приходится терять одно прежде, чем получить другое.

– Может, это и произошло с Фелисити. Слишком много умений сразу. Вы пытались проверить пятый оттенок?

– Нет, – ответила она, – после всего, что случилось – нет.

Мы постояли в молчании, раздумывая о значении всего этого – это было большое открытие, но насколько я понимал, в нем не было смысла. Зачем хранить в голове знания, к которым у тебя нет доступа?

– А Вестник, которого мы только что видели, – нарушил я молчание, – он тоже хранится в наших головах?

– Я думаю, он наш собственный управляющий этими знаниями. Ты можешь запросить у него умение, скажем, плотницкое, так же как заказываешь булочку с корицей у официантки.

– Значит, такой образ может принять Вестник на Ярмарке Бесправилья?

– Возможно, – сказала она, – я не знаю.

Мы покинули сторожку чуть более умными и более осторожными и продолжили путь по главной городской улице. По дороге мы заметили, что в отличие от Ржавого Холма, покинутого всего четыре года назад и остававшегося еще в приличном состоянии, в Малиналии здания полностью лишились крыш, большая часть стен начала рушиться. Но это была мягкая смерть, поскольку ткань города теперь была заплетена плющом, ежевикой или поросла травой. Деревянные оконные рамы и двери давно сгнили или сгорели, и как свидетельство продолжающегося разрушения из травы порой торчали куски кладки и кирпичи.

Мы направлялись к главной площади, поскольку наш план не изменился: попытаться войти в Палату Совета. Мы прошли мимо статуи Нашего Манселла в два человеческих роста и приблизились к перпетулитовому комплексу Палаты Совета/Ратуши, который в отличие от остального города оставался в приличном состоянии – перпетулит всегда поглощает любой плющ, лишайник или мох, который пытается на нем вырасти, так что он был чистым и гладким и казался нелепо новым.

Мы тихо поднялись по ступенькам к открытому дверному проходу так же почтительно, как дома. Луч света, пронзавший зал, после утраты гелиостата был не вертикальным как обычно, но пересекал здание под лихим углом, отражавшимся от пола, освещая потолочную роспись с Семью Деяниями Манселла. Теперь, когда Джейн обратила на это мое внимание, я осознал, что стиль рисунка не отличался от нашего. Одеяния на Изгнании Экспертов и старая техника на Закрытии Сетей были точно такими же, как любой мог нарисовать.

Затем появилась она. Женщина, призрачная и воздушная. Я уже видел ее прежде, в ратуше Ржавого Холма, когда посмотрел на потолок, который горожане решили раскрасить поверх приглушенных тонов перпетулита. Ее образ, возможно, был комбинацией оттенков, которые мы только что видели в остаточной памяти о кусочно закрашенном потолке в Ржавом Холме, не знаю, но в любом случае она была прозрачной – я мог видеть сквозь нее контуры комнаты.

– У тебя тоже? – спросил я.

– Да, – выдохнула Джейн, – закрой глаза и посмотри, на месте ли она.

Я так и сделал, но Вестница не исчезла. Она была не в комнате, она была у нас в головах. И если то, что только что сказала Джейн, было правдой, она всегда была у нас в головах – просто ждала момента, когда ее призовут. Она подошла к нам, ласково улыбаясь, затем заговорила:

– Добро пожаловать на вашу начальную ориентационную встречу на стадии «Ввести Назначение Здесь». Вы не вернетесь домой, даже не будете знать, где был дом. Мы надеемся, что вы будете успешны, проживете долгую и продуктивную жизнь и…

Она внезапно исчезла, и на ее месте снова возник молодой человек.

– Мне жаль, – сказал он тем же напевным голосом, – но у нас технические проблемы. Пожалуйста, обратитесь за помощью в клиентскую службу, по. НСЦ. Все для вашего удобства. И помните, обратная связь помогает нам помогать вам.

Затем исчез и он, оставив нас одних среди мха, травы и печальной мерзости запустения.

– Опять это сообщение об ошибке, – сказал я, – от того же Вестника, что был во время противоплесеневого цветования.

– Я до этого не дошла, – ответила она, – просто женщина с хриплым голосом пригласила меня на ориентацию по «Ввести Назначение Здесь».

Я пересказал ей слова Вестницы о путешествиях и невозвращении домой, о неведении, где он, этот дом, и о пожелании процветания. Я спросил, что она по этому поводу думает, и через пару секунд она сказала:

– У нас недостаточно информации, чтобы понять, что происходит, так что придерживаемся Плана А: попробуем проникнуть в Палату Совета.

– Уверена? – спросил я. Смотреть книги, не будучи префектом, было настолько строго запрещено, что от одной мысли меня пробил холодный пот. Вряд ли Джейн разделяла эти переживания. Она плевать хотела на Правила.

Ратуша

Главным источником питания перпетулита являлись опавшая листва, поваленные деревья и изредка мертвые животные. Оголодавшая дорога могла стать проблемой. Во время «Великого Дорожного голода» 00423 года всех предупреждали, что не надо останавливаться при переходе, поскольку подошва обуви немедленно начинала поглощаться. Для устранения угрозы на дорогу сваливали органические отходы, пока та не насытилась и не стала безопасной для пересечения.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Идти было недалеко – Палата Совета была частью ратуши, одинаковая в каждом большом и малом городе, опять же согласно Регламенту Унификации. Дом, в котором мы с отцом жили в Нефрите, был идентичен тому, в котором мы жили сейчас, – с такой же мебелью, буфетами, всем прочим. Когда что-то прольешь в доме у приятеля, тебе не надо спрашивать, где тряпка.

Много лет назад мы с папой поменяли местами банку фасоли и банку груш и были оштрафованы во время внезапной проверки. Желтые такое любят.

Мы пересекли ратушу и обнаружили слабые очертания двери в Палату Совета там, где она должна была бы быть. Здание запечаталось само, вероятно, отсекая пламя, когда Малиналия вспыхнула. Проделать в перпетулите проход было невозможно, поскольку тот либо самовосстанавливался практически сразу, либо становился колючим и упрямым, так что нам показалось, что мы прошли весь этот путь зря.

– Ну что же, вот и все, – сказал я, возможно, с большим облегчением, чем намеревался. К несчастью для моего внутреннего труса, у Джейн были другие мысли. Она сняла с шеи маленькую бронзовую гирьку и поставила у стены рядом с тем местом, где должна была быть дверь в Палату Совета.

– Ты и со зданиями умеешь говорить? – спросил я.

Эта бронзовая гирька досталась ей от Зейна и по существу была ключом к тому, чтобы открывать, изучать и даже манипулировать перпетулитовыми дорогами. Во времена Прежних, машины – как пассажирские, так и грузовые – двигались не при помощи тяги внутреннего сгорания, как модель Т, но неподвижные предметы просто помещались на дорогу, и перпетулит благодаря своим волнообразным движениям их перемещал – точно так же, как перпетулит очищает дорогу от помех.

– Строительный перпетулит более совершенен и позволяет создавать изящные очертания и профили, – сказала Джейн, – но прежде я никогда не пробовала этого делать.

Мы подождали несколько мгновений, и гладкая стена ратуши с треском преобразовалась в углубленную панель размером с матрас, с надписями, ручками, клавиатурой и несколькими цифрами, все из выпуклого перпетулита, который менялся прямо под нашим взглядом. Прежние, как все считали, были потрясающе умны. Я подумал о гармониках, о леталках, о дальновидах, о светилках, котлах и Вечнодвижах – и о легендах о машинах, летавших быстрее звука, и о кораблях, которые летали так высоко, что небо превращалось в ночное. В момент одного из моих озарений я уподобил нашу эру человеку, который опаздывает на концерт и приходит под самый конец, когда в воздухе уже тают завершающие аккорды.

Джейн пялилась на разные движки, ручки и кнопки, под каждой из которых была надпись на странном языке. Она нажала кнопку, которая вроде бы предполагала демонстрацию схемы, и почти тут же слева открылась другая панель, показывая именно это – план здания.

– Посмотрим, насколько он схож с дорожным перпетулитом, – сказала она и ткнула пальцем в картинку с управлением. Почти сразу появился список опций – дверь, окно, раздаточная или ниша для скульптуры. Она нажала картинку выбора двери и получила еще набор опций: открыть внутрь, открыть наружу, свободный проход, двустворчатая дверь. Далее были опции размера, расположения и краевого профиля, и Джейн выбрала все для создания прохода в Палату Совета, но в ответ появилась клавиатура, такая же, как мы видели на многих частях старой техники.

– Я думаю, он хочет цифровой код для внесения изменений, – сказала Джейн.

– Он у тебя есть?

– Нет. Но вообще, – добавила она, – что самое худшее может случиться, если я не угадаю? Запиши цифры, если я вдруг не ошибусь.

Я достал блокнот, и она стала вводить цифры, которые я по ходу быстро записывал. Удачная догадка была вероятна при двухзначном коде, маловероятна при трехзначном, но когда мы вбили семь цифр без всякого результата, мы осознали, что шанс угадать исчезающе мал. Когда Джейн ввела десятый знак, все цифры исчезли и появился крестик.

– Неверно, – сказала она.

– Не уверен, что мы сможем угадать, – заметил я. – Слишком длинный код.

– Такое делали прежде. Мильтон Серый из Северного Зеленого Сектора потратил двадцать два года, пытаясь угадать шестизначный код на дальновиде. Это заняло бы меньше времени, но он блокировался на день после каждой третьей неверной попытки.

– Он извлек из этого какие-нибудь полезные знания?

– История об этом умалчивает. Я слышала обрывки, но это все равно что пытаться восстановить головоломку по девяти фрагментам.

Она снова попыталась, и я снова записал цифры. При третьей попытке, наконец, что-то да произошло. Панель погрузилась в стену, оставив лишь сообщение:

«Вы ввели три неправильных кода, пожалуйста, свяжитесь с клиентской поддержкой».

Через несколько мгновений панель снова слилась со стеной, словно ее тут и не было.

– Хмм, – протянул я, – мы хотя бы узнали, что можно манипулировать общественными зданиями, имея верный код.

– Смотрите-ка, – послышался у нас за спиной голос, – сдается, мы накрыли чужаков.

Мы обернулись и увидели в дверях пятерых. У всех были яркие желтые кружки на Экстремально приключенческо-туристическом № 9. Большинство оставляли кружки на внешних маркерах родного города, так что то, что они их не сняли, полностью выдавало их намерение: они были вооружены. У троих были сельскохозяйственные орудия, у одного длинный шест, у последнего крикетная бита.

Но вряд ли они пришли сюда ради сельхозработ или игры.

– О, привет, Тоби, – сказала Джейн крайнему левому из группы, кивнув как знакомому на улице, – как дела?

– Мы не знакомы, – неубедительно отозвался он.

– Знакомы-знакомы, уж ты-то должен помнить: мы перепихнулись, когда мы с папой приезжали в Кривое Озеро помогать чинить водопровод. Я тогда была малолеткой, и ты дал мне двадцать баллов наликом, чтобы я молчала. Как видишь, я не выполнила уговор. Хочешь получить назад деньги?

– Ты путаешь меня…

– Твоих приятелей я не знаю, – перебила его Джейн, – но вам всего лишь надо убраться домой, пока дело не обернулось… по-дурацки.

– Зассал из-за отношений с этой Серой? – спросил тот, кто вроде был главным – тот, кто заговорил первым, с крикетной битой.

– Нет, сэр, – сказал Тоби. – Она ничего для меня не значит.

– Ну и славно. – Главный повернулся к нам: – Меня зовут Торкиль Бальзамин, второй по старшинству Желтый и сын Желтого префекта Кривого Озера. Где Киноварный?

Если они знали наши имена, то они оказались здесь не случайно. А если так, то и мы оказались здесь не случайно, и, похоже, они не ложки отмывать собрались. Эти Желтые пришли отомстить за смерть одного из своих.

– Если вам нужен Томмо, – сказала Джейн, – ищите и найдете, если повезет. Он скользкий как угорь.

Она блефовала. Томмо было найти легче, чем небо.

– Мы не причиним ему вреда, – ответил Торкиль, – если он не влезет, куда не просили. А вам двоим, с другой стороны, не понадобится быть завтра на разбирательстве.

Я попытался их образумить:

– Убьете нас, и оскверните Книгу Гармонии.

– Ошибаешься, Книга Гармонии на нашей стороне. Это всего лишь вопрос интерпретации.

Повисла пауза.

– Отлично, – сказала Джейн, – теперь, когда мы знаем, что вы заблудшие и тупые, да еще и жестокие и невежественные, перейдем к делу: впятером на одного? Не похоже на честную драку.

Я мог бы оскорбиться, что меня не приняли в расчет, но, вероятно, она была права. Кроме спортивного поля, что совсем не то же самое, я в жизни не дрался и не знал бы, что делать, если что. Или, может, она занижала мои способности, чтобы застать их врасплох. Нет, наверное, первое.

– А мне вполне нравится такой счет, Мятлик, – ухмыльнулся Тоби.

– То есть ты тоже не считаешь это честной дракой, – сказала она. – Я подожду, пока приведешь еще двоих, если хочешь.

Улыбка сползла с его лица.

– Я слышал, что ты горячая штучка, Мятлик, но нас больше, и мы мотивированы: месть придает ярости, и Кортленд Гуммигут был Желтым, другом и наставником.

Они начали подходить к нам, но внимание их было сосредоточено на Джейн. Ясное дело – сначала убрать самого опасного, затем остатки. Они делали такое и прежде. Я посмотрел на Джейн, но она не сводила с них глаз и бросила свой рюкзак на землю, наверное, чтобы было легче драться без лишнего груза. Я подумал, что она сейчас бросится на них, но этого не потребовалось. Снаружи послышался шум, и вошел шестой.

Желтые и смерть

Физическое насилие, хотя и было полностью запрещено, все же существовало – как правило, среди Желтых. Они приходили в ярость, когда какое-то правонарушение оставалось безнаказанным. Им это не казалось неправильным; они считали это исправлением неправильности. Такие неофициальные действия иносказательно назывались «Хроматическим Послаблением».

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Вошедший был, наверное, самым высоким человеком, какого я только видел в жизни. Он был одет в плащ с капюшоном, который казался неуместным с учетом жары. Глаза его были скрыты темными очками вроде таких, с кожаными шорами по бокам, а рот вытянулся тонкой линией, почти не выдавая эмоций. Такого, как у него, носа я не встречал: большой и властный.

Он медленно подошел к нам и остановился в позиции, не выдававшей склонности к какой-либо из сторон. Судя по поведению Желтых, они его не ожидали, и поскольку мы были озадачены не меньше их, наверное, быстро стало понятно, что и к нам он отношения не имеет. В свете всего этого, Желтые с сельхозинструментами поменяли стойку, неловко показывая, что их оружие предназначено для труда в полях. Тот, с шестом, оперся на него как на посох, а Торкиль, у которого была бита, отсутствующе стучал по невидимой полоске на пыльном полу.

– Так-так, – сказал незнакомец, – похоже, я явился без приглашения. Я инспектор, и вы будете делать то, что я скажу.

Это впечатляло: Инспектор Национального Цветового трубопровода руководил подачей жидкого цветового питания по Сети. Но поскольку Малиналия была заброшена и находилась далеко отовсюду, его присутствие здесь не имело смысла. Я ощутил, как мое любопытство превращается в дурное предчувствие.

– Теперь, раз уж я привлек ваше внимание, – указал он на Торкиля в тишине, последовавшей за его представлением, – назовите себя.

– Торкиль Бальзамин, ваше цветейшество, сын Желтого префекта Кривого Озера. Это мои спутники. Мы искали цветолом и наткнулись на этих двоих.

– Ясно. А как же Бандиты, дикие животные и риск подхватить Плесень?

– Экономика и важность полезного лома требуют принятия рисков.

Это был хороший ответ.

– Хорошо, – обернулся инспектор к нам, – а вы?

– Эдди де Мальва и Джейн Мятлик, – сказал я, – из Восточного Кармина. Мы ищем ложки.

Воцарилась неловкая тишина, и поскольку инспектор ничем не показывал, что собирается уходить, Торкиль произнес:

– Мы не хотим отвлекать вас от выполнения ваших обязанностей, сэр.

Инспектор снова обвел нас взглядом – всех по очереди.

– Хорошо. До конца вы мне ничего не рассказали, так что поиграем в Правда-Неправда. Правил два. Первое – вы говорите мне правду. Второе – других правил нет. Итак, вы, двое, – сказал он, глядя на нас, – почему вы на самом деле здесь?

Я посмотрел на Джейн, затем на Желтых из Кривого Озера. Стучать никто не любит, по большей части потому, что это епархия Желтых. Но настучать на самих Желтых вроде и не так уж плохо.

– Нас отправили придать законности отмывке ложек, – сказал я, затем указал на Торкиля: – Но теперь я думаю, нет ли в этом более мрачной подоплеки.

– Согласен, – кивнул инспектор, – предметы в их руках о многом говорят. Это правда?

Вопрос предназначался Желтым, к которым он теперь повернулся. Торкиль посмотрел на меня с Джейн и дерзко вздернул подбородок:

– Де Мальва и Мятлик убили будущего Желтого префекта. Их Совет считает, что они не последуют приказу на Перезагрузку после завтрашнего слушания. Эта Зеленая всем известная Правонарушительница, которая оказывает тлетворное влияние на Эдварда де Мальву. Она задурила ему голову и обольстила немыслимо гнусными постельными утехами, и этот высокоранговый Красный перешел на темную сторону цвета, а это такая потенциальная опасность для стабильного правления Цветократии, что… придется предпринять необходимые, но печальные действия.

– Ясно, – сказал инспектор, – и вы не уверены, что Книга Манселла во всем ее благом совершенстве способна справиться с несколькими бугорками на дороге к полной колоризации?

– Я не принимаю решений, – отозвался Торкиль, – нам просто дали поручение те, кто лучше знаком с фактами.

Воцарилось молчание, и все в него погрузились.

– Значит, будет так, – постановил инспектор. – Желтые вернутся в Кривое Озеро и расскажут своему Совету, что не смогли найти Мятлик и де Мальву. Все. Валите отсюда.

Желтый по имени Торкиль на миг задумался, затем посмотрел на одного из соратников – наиболее доверенного, вероятно.

– У нас в городе раз была оперативница Национальной Службы Цвета, – уверенно начал Торкиль. – Проездом, как вы. Она умерла в ночи – перебрала либо зеленого, либо серого, или обоих. Мы составили телеграмму в НСЦ, сохранили ее имущество и потом передали им. Но дело в том, что бланк завалился за стол. Телеграмму так и не отослали.

– И каков смысл этой истории? – спросил инспектор.

– Вы же знаете, как не скоро НСЦ посылает кого-либо на поиски пропавшего оперативника?

– Скажи мне.

– Девять лет. И если бы мы не объяснили, что случилось, им пришлось бы искать ее повсюду. Они не знали, где она, и я готов поспорить на добрый пудинг, что они не знают и где вы. Вы же сами по себе действуете?

Человек в плаще не ответил.

– Я думал, мы играем в Правда-Неправда, сэр?

– Я сам по себе, – сказал он спокойно и размеренно.

– Тогда вот мое предложение. Национальная Служба не сует нос во внутренние дела городов Внешних Пределов. Вы уходите по своим делам, или никто никогда не узнает, что с вами приключилось. Что скажете?

Инспектора совершенно не смутила угроза Торкиля.

– Я скажу, что это наглые слова того, кто прискорбно неверно толкует ситуацию.

Трое Желтых подельников не сказали ничего, но у Тоби вдруг зародились сомнения.

– Я не подписывался на убийство инспектора, Торкиль, ты спятил?

– Заткнись, Тоби, или тоже тут ляжешь. Нам приказано отомстить за Кортленда, и я не вернусь домой, поджав хвост. Мы Желтые. Мы выполняем приказы.

Инспектор сменил позу и теперь стоял в боевой готовности. Движение было совсем незаметным, но в нем таилась огромная угроза.

– Я бы тоже пошел отсюда, – передумал еще один Желтый.

– Теперь эта возможность закрыта, – сказал инспектор, не сводя взгляда с Торкиля. – Ваша судьба связана с судьбой вашего главаря – а лидер он плохой.

Пока он говорил, Желтый с лопатой размахнулся, но инспектор сунул руку под плащ и выхватил серп на длинной рукояти, закрепленной посередине фиксатором. Впечатляюще текучим движением он щелчком выдвинул рукоять на полную длину, схватил ее обеими руками, замахнулся, вложив в удар весь свой вес, – и снес одному из Желтых голову с плеч. Несмотря на то что мне приходилось выполнять обязанности в переработочном цеху, такого я не видел никогда и ощутил, как желчь подкатила к горлу, когда тело Желтого застыло на миг, прежде чем упасть, а голова его покатилась как волосатый кочан капусты к ногам Тоби и заморгала, задергала губами, словно что-то говорила с озадаченным видом.

– Вот дерьмо, – сказал Торкиль, и все они побросали оружие.

Инспектор печально покачал головой и вытер лезвие серпа о спину мертвого Желтого.

– Мне так не хотелось, чтобы вы это видели.

– Мы не скажем ни единой живой душе, – уверил Торкиль. – Мы вернемся в город и сделаем в точности как вы велели, и все, что еще угодно, конечно. У меня есть сестра, и говорят, что она очень красивая, у нее много, много друзей, и все охотно бы…

– Время слов и взяток прошло.

Инспектор сложил рукоять серпа и спрятал его под плащ. Затем он достал из кармана какое-то устройство вроде светилки и подбросил его в воздух, где оно зависло на миг прежде, чем начать описывать широкие круги по помещению. Затем инспектор щелкнул пальцами, и всех нас внезапно озарил яркий зеленовато-красный цвет, напомнивший мне тот, что я видел в Верхнем Шафране, цвет убийства, цвет Плесени. Почти сразу же четверо Желтых начали кашлять, а я ощутил, как Джейн вцепилась в мою руку, когда инспектор отошел к стене ратуши и коснулся ее своей бронзовой гирькой, затем стал умело вводить серию команд на панели управления.

– На них мне наплевать, и их потеря ничтожна, – бросил он через плечо, – но вы двое кажетесь мне людьми достойными. Гниль, которую они заслужили, специфична для Желтых, вам она не повредит.

Мы с Джейн нервно переглянулись, пока инспектор продолжал колдовать над панелью управления. Желтые попадали на колени, поскольку теряли силы от удушья. Если это была Плесень, то быстродействующая. Пульт управления перпетулитом запросил у инспектора код доступа, и как только тот его ввел, панель начала обратный отсчет от десяти, низко тревожно подвывая.

– Напавшие на вас умрут через двадцать минут, – снова обернулся к нам инспектор. – Я поставил здание в режим восстановления. Оно уменьшится в размерах, поглотит всю органику внутри, выбросит неперевариваемое в фундамент и восстановится как новенькое. Желтые станут частью здания в прямом и демонстративном смысле.

Он опустился на ступеньки, что вели к месту трагедии, знаком велел нам сесть рядом и снял темные очки, чтобы мы смогли увидеть его глаза, затем откинул капюшон. Он был светловолос, возрастом где-то под пятьдесят лет, но нас обоих поразили его маленькие глаза с большими зрачками и не слишком большой череп. В том, кто он, не было сомнения.

– Я думала, Прежние вымерли, – сказала Джейн.

Инспектор улыбнулся:

– Как видишь, нет. Я не инспектор и не из НСЦ. Моя фамилия Хансон.

Я пару секунд пялился на него, переваривая информацию.

– Сочувствую вашей потере, – сказал я и, сунув руку в карман, вытащил оттуда обручальное кольцо Упавшей женщины и протянул ему. Я увидел, как его глаза увлажнились и он убрал кольцо во внутренний нагрудный карман. Униформа под плащом была узнаваемо похожа на истлевшие одежды Упавшей женщины, и фамилия Хансон виднелась на шевроне рядом со словом «УТОПИАКОРП». У меня было много вопросов.

– Джеки пропала тринадцать лет назад. Я не знал, что с ней случилось, до вчерашнего дня, когда заработал ее «маячок». Прошлой ночью я там побывал. Вы похоронили ее?

– Я.

– Я не собирался ничего вам рассказывать сегодня, просто хотел оставить подарок, где вы могли бы найти его – возле вашего транспорта, но тут появились эти идиоты. Их было больше, а я был вам должен. Ладно, – он поднялся на ноги, – пора идти. Вы меня не видели, меня здесь не было. Вы понимаете, насколько это важно?

– Я могу задать вопрос? – сказала Джейн.

– Боюсь, нет, – ответил Хансон. – Контакт с материалом строго запрещен. Повторяю: меня здесь не было, вы меня не видели. Понятно?

– Да, – вклинился я прежде, чем Джейн успела спросить. – Мы поняли.

Он кивнул и достал какой-то сверток из-под плаща.

– Вот мой подарок. Как понимаю, это коммерческий товар.

Я взял сверток. Он был округлый и увесистый. Ложки, подумал я. Чайные ложки, стальные, скорее штампованные, чем литые.

– Дайте мне двадцать минут, затем сами уходите из ратуши, – добавил он. – К тому времени начнется восстановление, и лучше вам не оказаться в ловушке внутри. Еще раз спасибо.

Мы поблагодарили его, и он направился было к выходу, затем остановился. В дверях стояли мужчина и женщина, тоже в униформе, и смотрели на нас.

– Проклятье, – выругалась Джейн.

– С языка сняла, – ответил Хансон.

Ангел

Хроматация построена на обломках мира, который принадлежал другой расе людей, известных как Прежние. Они были высоки, видели в полном спектре и страдали от гнева, корыстолюбия и алчности. Мало известно о Том, Что Случилось, но считалось, что это был какой-то конфликт, поскольку после него остались обломки боевых машин.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Хансон приказал нам «сидеть ровно», прежде мы такого выражения не слышали, затем пошел поговорить с новоприбывшими. Он отсутствовал менее пяти минут, их разговор показался нам односторонним и не в нашу пользу. Кружащая светилка нависла над нами по команде одного из новоприбывших и ярко вспыхнула. Я ощутил покалывание в руке и понадеялся, что анти-П, которым мы отцветовались загодя, защитит нас от всех видов Плесени.

– Мне очень жаль, – сказал, вернувшись, Хансон. – Я этого не хотел, но Правила вполне определенны.

– Все хорошо, – ответила Джейн, – правда.

– Нет, я действительно обошелся с вами некрасиво. Спустился, чтобы поблагодарить вас, вручить вам подарок, а теперь должен отдать вас Плесени. Это ляжет тяжким грузом на мою совесть, и мне достанется от начальства.

– Мы можем вам чем-то помочь? – спросил я, следуя примеру Джейн.

Хансон улыбнулся и посмотрел на нас по очереди.

– Вы такие милые и действительно хорошо держитесь.

– Мы все равно погибли бы, – сказал я. – Желтые убили бы нас.

– Так что вы дали нам еще двадцать минут жизни, – добавила Джейн, – и нас не забили насмерть, так что это нам следует поблагодарить вас.

– Послушайте, – он явно был тронут, – вы так чертовски достойно себя ведете, так может, я что-то могу сделать для вас прежде, чем вы уснете?

– Ответьте на кое-какие вопросы, – попросила Джейн, – раз уж нам суждено умереть.

Ратуша вздрогнула, и несколько капель влаги упали с потолка.

– Переустановка, – сказал Хансон. – Рано началась. У нас мало времени. Что вы хотите узнать?

– Я знаю, что мы узники, – сказала Джейн, – несправедливого общества, руководимого неизменной догмой, которая заботится лишь о непоколебимости Правил.

– Это не совсем чтобы вопрос, но пока все верно.

– Мы также знаем, – продолжала Джейн, – что, когда тебя отправляют на Перезагрузку или Ночной поезд в Изумрудный город, ты заканчиваешь в Верхнем Шафране, где тебя пожирает Плесень и потом останки поглощает перпетулит. Вот мой вопрос: зачем это надо, если вы просто можете отдать нас Плесени прямо в городе под покровом ночи?

Хансон склонил голову набок.

– Верхний Шафран, как вы знаете, первоначально был путем в один конец для нарушителей, но генерализованные страхи в наши дни куда эффективнее: боязнь лебедей, молний, Бандитов и ночи прекрасно держит всех под контролем. В идеальном мире мы бы отменили Перезагрузку, но мы не можем изменить Правила, иначе эксперимент провалится. Что еще?

– Эксперимент?

Хансон глубоко вздохнул:

– Это долгая история, а у нас нет времени. Еще вопрос?

– Лебеди с самого начала сделаны из металла и проволоки?

– Да, мы называем их дронами.

– Как пчелы?

– Нет, – сказал он, – ни разу. Благодаря им мы знаем, где вы. Мы вас выследили вчера, потому что вы находились близко к маячку Жаклин, когда он начал подавать сигналы – и так я нашел вас обоих сегодня.

– А Том…

– Что?

– Ничего, – сказала Джейн. – Мы на острове, который называется Великая Британия. Он до сих пор так называется?

– Нет, уже давно. Мы называем эту группу островов архипелагом Альбион или Резервацией двенадцать и тринадцать, если говорить формально. У меня есть вопрос к вам: материал не хоронит своих мертвых – почему вы похоронили Джеки?

Я пожал плечами:

– Не знаю. Мне показалось это правильным.

– Мы называем это остаточной памятью, – сказал Хансон, – окном в подсознании в маленькое хранилище обычаев и верований, к которому вам сейчас доступ не дозволен.

Здание начало оседать, и стены его заблестели от влаги.

– Мне правда очень, очень жаль, – сказал он, глядя на двоих, ждущих в дверях, – но поверьте, все произойдет очень быстро.

Джейн закашлялась, и я снова подыграл ей. Единственным способом выжить было убедить Бледного Всадника в том, что мы умираем. Если мы переживем следующие десять минут, мы сможем найти способ пережить и час – хотя сейчас оба пункта казались сомнительными.

– В благодарность за то, что мы похоронили вашу жену, – сказал я, – расскажите мне что-нибудь.

– Что именно?

– Что угодно. Чего я не знаю и никогда не смог бы узнать.

Он мгновение смотрел на меня.

– У тебя нет имени. Ты HE-315-PJ7A-M, двадцать четвертое поколение с Нулевого Момента. Ты появился в нашей базе данных двадцать лет назад, и вся твоя жизнь умещается в восемнадцать сотен строк текста, и почти все – о географических передвижениях. Ты еще не размножился?

– Размножился, хотя ребенок, – кашель, – еще не родился.

– Тогда ты и твои двадцать три предка сделали все, что от вас требовалось.

– А я? – закашлялась Джейн.

– JK-768-OY9K-F. Твоя история еще короче.

– По какому механизму, – кашель, – этот дрон выслеживает нас? – спросил я.

Хансон постучал по штрихкоду у меня на указательном пальце.

– Эти дроны сканируют только в пределах видимости. Все образцы этой Зоны работают на останках технологии пятисотлетней давности. Ваши штрихкоды дают нам идентификационные данные, не более, так что позиционирование должно поддерживаться дронами с интервалом два раза в день. Резервация тринадцать к западу использует эпидермальные QR-коды. Двадцать семь единиц информации, включая физиологические параметры…

Голос его оборвался, когда он понял, что рассказал слишком много и совершенно запутал нас во всех отношениях.

– Ладно… Штрихкод штука грубая, но эффективная.

Краем глаза я заметил, что Джейн прикрыла рукой штрихкод, росший у нее под ногтем. Лебедь следил за нами от самого Восточного Кармина, и причина того, что Хансон не знал о Томмо, заключалась в том, что штрихкод Томмо был нарушен – Томмо не был виден. Утверждение моей матери о том, что перчатки делают нас невидимыми для лебедей, внезапно обрело смысл.

– А вы, – натужный кашель, – Ангел? – внезапно спросила Джейн. – Посланный Творцом, дабы поразить, – кашель, – нас с небес?

– Я надеялся, что сегодня будет иначе, но не получилось.

– А мы можем поговорить с нашим Творцом?

– Мне кажется, что мы закончили, – сказал Хансон, когда ратуша закачалась и поползла, начав заваливаться внутрь и уменьшаться в размерах, – и еще раз примите мою благодарность и извинения. Поверьте, мало кто заходил так далеко, как вы, и узнавал так много в столь юном возрасте.

Он призвал светящуюся сферу, которая ткнулась ему в ладонь как собака, затем пошел мимо трупов Желтых к выходу, пока мы все усерднее издавали звуки кашля и рвоты. Мы увидели, как он помедлил у стены снаружи – вероятно, вызывал панель управления, чтобы перекрыть выход, и перпетулит слился в сплошную стену, а мы оказались в ловушке внутри.

Я в полумраке посмотрел на Джейн. Единственным источником света оставалась фонарная крыша наверху, и Деяния Манселла на потолке казались теперь тусклыми и неприятными.

– Ну и зачем весь это бред про Ангела, Творца и кару? – прошептал я.

– Я хотела, чтобы он счел нас покорными и охваченными страхом в его присутствии, – ответила она. – Чтобы он недооценивал нас. Как твои локти?

– Онемели.

– Мои тоже.

– Ты по-настоящему кашляла?

– Ни разу.

– Я тоже. Будем надеяться, что онемение – худшее, что с нами случилось и анти-П цветование позволит нам выжить.

Я огляделся, когда здание снова вздрогнуло, и при сокращении перпетулита с потолка закапала вода. У нее был странный терпкий запах, отдававший водорослями и дохлой овцой.

– Плесень мы пережили, но это нам ничем не поможет, если мы отсюда не выберемся.

– Верно, – сказала она, – и я надеюсь, ты внимательно следил за этим Хансоном.

– Да, – сказал я, – но поскольку мы команда, я запомнил только пять последних цифр. А ты…?

– Да, – она просияла улыбкой, – в том-то и дело. Мы с тобой одно целое – верные и неразлучные до самой смерти.

– Как в браке? – спросил я.

– Брак для безнадежных романтиков. Между нами большее.

– Любовь?

– Неа. Любовь проходит, а путаница эмоций ведет к иррациональности решений. Между нами узы взаимного доверия и понимания, закаленные в горниле совместной опасности.

– О, – сказал я.

Наверное, это прозвучало разочарованно, поскольку Джейн спросила:

– А если бы я сказала, что люблю тебя, это помогло бы нашим отношениям?

– Теперь не так сильно, поскольку ты подпортила это преамбулой.

Она на миг задумалась.

– Понимаю. Наверное, в другой раз. Надо выбираться.

Я попытался встать, но ощущал себя усталым и вялым, левую половину моего тела покалывало. Онемение расползлось от локтей вниз до пальцев, которые ощущались огромными, тяжелыми и бесполезными. Джейн с трудом поднялась на ноги, и мы пошли к дальней стене. Там она вызвала пульт управления и умело поменяла картинку ратуши, включив в нее запасной выход в задней стене, прямо там, где мы стояли. Когда панель затребовала код доступа, мы использовали хансоновский: мы оба подглядывали ему через плечо, когда он его вводил. Она запомнила первые пять цифр, я – последние. Сейчас перпетулит в режиме переустановки был более медлителен, но в задней стене открылось нечто вроде двери, за которой виднелись заросли боярышника и ежевики, и наш путь к спасению. Джейн была уже готова выскочить наружу, но я ее остановил.

– В чем дело?

– Мы должны быть мертвы, – я показал свой указательный палец со штрихкодом. – Мы не должны позволить увидеть нас лебедю, иначе Хансон поймет, что мы живы, – он вернется и завершит дело. То, что он нам рассказал, не предназначалось для повторения или пересказа.

– Хорошая мысль, Красный.

Так что мы забинтовали платками наши пальцы и выбрались из ратуши. Осторожно осмотревшись, нырнули в какое-то заброшенное здание и затаились в доме, чьей крышей служили переплетавшиеся плющ и ежевика. Мы сидели, тяжело дыша, не от усталости, а от страха и осознания того, насколько опасность была серьезна – обезглавленное тело так и не выходило у меня из головы.

Прошло около часа, прежде чем остаточный эффект Плесени начал ослабевать. К тому времени ратуша съежилась до размера телеги с сеном. Как только это случилось, мы услышали гудение, и три машины на большой скорости пронеслись мимо нас.

– Прямо как байки без колес, – сказала Джейн.

– И Ангел Хансон на одном из них.

Мы с Джейн решили переждать еще час, на случай если он или они решат вернуться. Ратуша продолжала восстанавливаться, и с запада на восток проплыл маленький шар молнии и исчез из виду за деревьями.

Мы вышли, как только убедились, что снаружи безопасно, затем остановились на покинутой улице и нервно осмотрелись.

Солнце продолжало сиять, птицы продолжали петь, ничего особо не изменилось – разве что ратуша, которая пока только восстанавливалась до изначальных размеров и пропорций из перпетулита, мягкого, как ткань еще не зажившей раны. Через пару часов она полностью вырастет, но снова будет пустой. Желтые будут поглощены без остатка, а их инструменты, поясные пряжки, цветные кружки и все, по чему их можно было бы опознать, крепко врастет в фундамент. Увы, так будет и с томами Правил в Палате Совета, которая тоже была захвачена переустановкой.

– Это все взаправду было? – спросил я.

– Думаю, да, – сказала Джейн, – и какова будет наша легенда?

– Мы никого не видели, – ответил я, – но давай порыщем вокруг на случай, если кто-то начнет задавать более наводящие вопросы – к тому же, в конце концов, тут может что-то найтись.

Джейн всегда считала, что если тебе нужно крепкое алиби на пару часов твоей жизни, то надо провести эту пару часов по-особенному, вместе и не впустую. Мы такое и прежде проделывали несколько раз.

Железный Дровосек

Железные Дровосеки когда-то давно, после Явления, были многочисленны, и в те ранние годы они слонялись по окрестностям без видимой цели. Уничтожить их было невозможно, потому их сбрасывали в шахты или топили в озерах. Рассказывали, что один Железный Дровосек выполз из озера в Северном Синем Секторе весь ржавый и опутанный водорослями, но скорее всего это было байкой, чтобы пугать детей.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Мы молча шли мимо почерневших от огня домов, лишенных крыш, открытых стихиям и заросших ежевикой, боярышником и серебристой березой, пока не нашли ряд магазинов, вроде бы переживших пожар, относительно целыми. Первое строение оказалось городским кафе. Мы толкнули полуоткрытую дверь, заваленную мусором, и протиснулись внутрь. Там было сухо, большая часть мебели была цела, как и столешницы, кофемашина и бойлеры для чая. За прилавком на полках все еще стояли чашки, покрытые толстым слоем грязи и птичьими гнездами. Ежевика проползла внутрь и разрослась по потолку, но само кафе не особенно отличалось по оборудованию и функциональности от «Упавшего человека», просто было давно заброшено.

Мы пошарили внутри, но не нашли ничего, кроме кухонного ножа, которые всегда очень ценились, затем пошли в соседний универсальный магазин. Там тоже было сухо, пол ковром покрывал слежавшийся мусор. На стене виднелся выцветший лозунг «Разъединенные, мы все же вместе». Сейчас это казалось мрачной шуткой – разъединенность делала нас пленниками – Серым она не давала свободы, остальным оттенкам – прогресса.

– Я думаю, мы только что встретили Ангела, – рассеянно сказал я, роясь в груде старых газет и бланков, которые сложили, вероятно, для переработки.

– Бледный Всадник, – отозвалась Джейн, – и смерть следует за ним. Что ты там нашел?

– Старые выпуски «Спектра».

Я продолжал раскопки, а она пошла по магазину, выискивая какую-нибудь ценную добычу. Самый последний выпуск «Спектра» был датирован 00461 годом, что дало нам примерную дату опустошения Малиналии – около тридцати пяти лет назад.

– Хансон называл нас материалом и субъектами, – сказала Джейн, роясь в шкафу, где оставались одни ржавые банки, – живущими в Резервации и поколением двадцать четыре. И что это вообще значит?

– Понятия не имею, – ответил я. – Я слово «субъект» встречал только в приговоре. Или в слове «субъективный».

– Верно. А Резервация – это что-то вроде того, что ты запасаешь на случай чрезвычайной ситуации и не трогаешь.

– Он сказал, что есть еще одна под номером тринадцать и что она к западу отсюда. Есть какие-нибудь мысли?

– Нет. Но мы знаем, что он связан с Утопиакорпом, судя по его форме, и у этого Утопиакорпа есть власть над жизнью и смертью, и он вроде бы лишен угрызений совести и чувства вины, так что он со своими спутниками смотрит на нас так же, как префекты на Бандитов – мы гнусные, низкие и немногим лучше паразитов.

– Непохоже на доброго Творца, верно?

– Да вообще бессмысленно, – сказала Джейн, – но одно я поняла. Хансон вообще не должен был ничего из этого нам рассказывать. Мы, как народ, не должны знать ничего из того, о чем он говорил – причем под страхом смерти.

Мы оба немного помолчали, думая, что это может значить. Наш мир – каким мы его знали – был как минимум упорядочен и понятен, пусть совершенно несправедлив и опасно продажен. Хансон полностью все перевернул. Была еще одна сторона нашей жизни – и огромная, – о которой большинство из нас совершенно ничего не знало.

– Ты видел, как в страхе и растерянности разбегаются мокрицы, когда поднимаешь камень?

– Да, – сказал я, – прямо как мы сейчас. Что-то огромное происходит за незримой для нас завесой, о которой мы до сих пор и не знали.

– Согласна. И у меня нехорошие мысли.

– Например?

– Мы не можем изменить систему, не зная, что находится за этой завесой, и у меня довольно мерзкое ощущение, что этот Хансон и Создатель хотят, чтобы у нас все оставалось как есть. Он сказал, что его впечатлило, как мы столько узнали в таком возрасте. Если люди начнут шептаться и интересоваться, все будет кончено.

– Значит, – сказал я, стараясь собраться с мыслями, – Бледные Всадники приходят, когда хроматическая гармония не срабатывает, чтобы по запасному плану сохранить все как есть?

– Я думаю так, – ответила она. – Создатель хочет, чтобы Хроматическая Иерархия держалась любой ценой, а все недовольные и нарушители должны уничтожаться.

– А им-то зачем? И вообще, кто они и откуда приходят?

– Не знаю, но сдается, что твоя теория Кого-то из Где-то-там в конце концов верна, и как мы знаем по карте RISK, этих Где-то-тамов, откуда они могут приходить, огромное количество.

Мы немного помолчали, воодушевленные, но и одновременно раздраженные тем, что наша цель перестала быть целью. Как будто мы загнали шайбу в невероятно маленькие ворота лишь для того, чтобы увидеть, что там еще одни ворота, куда меньше и дальше, чем первые. В тишине мы возобновили поиски какой-нибудь неоткрытой банки варенья или другой съедобной роскоши.

– Нашел что-нибудь? – спросила Джейн через несколько минут.

– Общезеленый пищевой краситель для салатов, – я показал ей тюбик, – но он давно затвердел.

– Его можно развести пищевым маслом, – сказала она, и я забросил его в рюкзак.

Больше мы ничего не нашли и направились к следующей двери, за которой оказалась старая ремонтная лавка, где обычно почти все, любой степени изношенности или поврежденности, как-то приводилось в пригодность. Древняя латунная табличка на двери сообщила нам, что последним Мастером-ремонтником была Дороти Кармазин, и, оказавшись внутри, мы увидели, что крыша помещения частично обрушилась. Отремонтированные или напрасно ждущие своей очереди вещи валялись кучей. По большей части это были предметы утвари или сельскохозяйственные инструменты. Венчики для взбивания, маслобойки и залатанные лопаты заржавели до полной непригодности, как и останки стиральной машины, краны, поплавковые клапаны и прочие сантехнические предметы.

– Я слышу голоса, – сказал я, уловив слабые звуки разговора.

– В подвале, – добавила Джейн и кивнула на закрытую дверь, которая, видимо, вела в мастерскую внизу.

Мы подошли к ней на цыпочках и приложили ухо к двери, но разговор был приглушенным, и его вроде бы перебивала музыка – было немного похоже на пьесу. Мы открыли дверь, и в нос нам ударил затхлый запах пыли, смешанный с запахом гнили и масла для швейных машин. Начав спускаться, мы сразу поняли, откуда исходит звук: на столе стоял работающий дальновид. На экране несколько человек разговаривали друг с другом в просторной гостиной с большим камином.

Но это было не все. В помещении стояли токарные, фрезерные и сверлильные станки, каждый из которых освещала работающая светилка, тусклая и бесцветная, засиженная мухами. Мы видели, что старая техника разбиралась, чтобы привести в рабочее состояние более утилитарные механизмы, но один предмет особенно привлек наше внимание: стоявшая в углу тускло-серая машина, покрытая пылью и затянутая паутиной. Казалось, она не двигалась с тех пор, как город опустел, но это не значило, что она не работает. Железного Дровосека чрезвычайно сложно уничтожить. Люси Охристая утверждала, что они работают на гармонической индукции, что могло объяснить, почему некоторые продолжают функционировать спустя пять сотен лет после изготовления.

– Такие есть в Кобальтовском музее Того, Что Случилось, – тихо сказала Джейн, – но они деактивированы.

Этот, насколько мы видели, был все еще в частично рабочем состоянии – его единственный функционирующий глаз следил за нами, пока мы шагали вниз по ступеням, взбивая пыль веков. Мы спустились и осторожно приблизились к нему. Не было известно случаев, чтобы Дровосеки прицельно кому-нибудь навредили, но с возрастом они становились ненадежными, и если они на кого-то падали, люди погибали. Лучше было держаться на расстоянии в несколько шагов. Мы смотрели на него, пока он переводил глаз с одного из нас на другого, и у меня возникло ощущение, что он нас оценивает.

– Как думаешь, он может понимать нас? – спросил я, поскольку считалось, что в отличие от потрошиллы Железный Дровосек обладает сознанием.

– Не знаю, говорят, они прежде разговаривали.

Он посмотрел на Джейн, потом на меня.

– Я все еще могу говорить, – проскрежетал он, – но никто из вас не Дороти. Где Дороти[26]?

Наверняка он имел в виду ремонтницу, чье имя было на табличке.

– Боюсь, она умерла, – сказал я.

Пауза.

– Определи слово «умерла».

– Перманентно деактивирована, – сказала Джейн, и Железный Дровосек повернул взгляд к ней.

– Я понял, – наконец сказал он. – Я думаю, я был временно деактивирован. Я отличаюсь от Дороти. Я отличаюсь от вас.

Джейн посмотрела на меня, и я пожал плечами. Мы никогда прежде с таким не сталкивались.

– Мне нравится чинить вещи, – продолжал Железный Дровосек, – я могу починить почти все. А в свободное время я играю в шахматы. Мы с Дороти играли незадолго до того, как она стала мертвой. Хочешь возобновить игру, новая Дороти?

Мы увидели незавершенную шахматную игру на столе рядом с Железным Дровосеком. Фигурки были покрыты пылью, на доске валялись обломки штукатурки и иссохший трупик галки. Джейн убрала мертвую птицу с доски и осторожно переложила со стола.

– Ты играешь? – спросил я.

– Я очень хорошо играю, – сказал Железный Дровосек, – на семьдесят восемь процентов лучше вас.

– Я с Джейн говорил, – уточнил я, возможно, чуть резковато, но Железный Дровосек не ответил.

– Я пятая в юношеском разряде в Секторальном Чемпионате, – сказала Джейн.

– Ход белых, – сказал Железный Дровосек.

– Я сыграю с тобой, – согласилась Джейн. – У тебя есть имя?

– Определи слово «имя».

– Условная метка, используемая для идентификации отдельного человека, сущности или объекта. Дороти – это имя.

– Дороти называла меня Здоровяк, – просто сказал он, – как своего любимого Картрайта[27]. Я уверен, что раньше у меня было другое имя или эксплуатационный номер. Я ремонтировал вещи для Дороти, теперь буду ремонтировать вещи для вас. – Он указал на дальновид, который все еще работал. – Я смотрю тридцатую серию.

– Серию чего?

– «Бонанзы»[28]. Серия называется «Глиняные ноги». Дороти любила «Бонанзу», хотя она и была запрещена. Чтобы составить мне компанию, она каждый раз на ночь зацикливала мне одну серию. Эта проигрывалась, когда она умерла. С тех пор она так и крутится.

Мы не очень понимали, о чем он, поскольку только в общих чертах знали, что дальновиды могут показывать представления в виде пьес.

– А который я? – спросил Железный Дровосек.

– Который ты что?

– Личность, сущность или объект?

– А ты как ощущаешь себя?

– Не знаю. Возможно, сущность, но быть личностью, кажется, дает социальные преимущества, несмотря на недостаток долгожительства. Я уверен, что был сделан, так что, вероятно, я объект.

– Для чего тебя собрали?

– Не знаю.

– Кто сделал тебя?

– Не знаю.

– Каков твой возраст?

– Определи слово «возраст».

– Прошедшее время. С момента ухода Дороти прошло время, с момента нашего входа в эту комнату прошло время. С момента, когда в этой игре был сделан последний ход, прошло время.

Железный Дровосек посмотрел на доску, затем окинул взглядом комнату, вероятно, увидел разруху.

– Энтропия повысилась, – просто сказал он.

– Определи слово «энтропия», – попросила Джейн.

– Энтропия обозначает невозможность преобразования тепловой энергии системы в механическую работу.

– Не понимаю.

– Проще говоря, беспорядок, – сказал Железный Дровосек. – В замкнутой системе беспорядок всегда повышается. Это закон термодинамики. Сейчас вы упорядочены, но со временем будете разупорядочены, как были до того, как стали упорядочены. Это вы подразумеваете под ходом времени?

Мы с Джейн переглянулись.

– Так говорила Фелисити Рози, – заметила Джейн, – сразу после того, как отцветовалась на расширение сознания.

– Я не знаю этой Фелисити Рози, – сказал Железный Дровосек.

– Я говорила с Эдди.

– Что такое Эдди? – спросил Железный Дровосек.

– Эдди – это я, – отозвался я, и он посмотрел сначала на меня, потом на Джейн.

– Джейн – это я, – сказала Джейн.

– Джейн, – повторил Железный Дровосек. – У Дороти была уменьшенная ее версия, обозначаемая как Джейн. Она началась с малого, затем стала больше, и потом я ее не видел. Вода с 0,984 массовыми процентами хлорида натрия выделилась из лица Дороти, когда это случилось. Обнаружено, что эта вода также содержала некоторое количество органических веществ. Хотите, чтобы я перечислил их по порядку согласно объемному содержанию?

– В другой раз.

Он помолчал, затем снова посмотрел на пыльную доску.

– Последний ваш неотвеченный вопрос: я не знаю, сколько прошло времени с моего начального момента. Старая Дороти была первым, что я помню после реактивации.

– Откуда ты знаешь, что ты был реактивирован, а не просто активирован? – спросил я.

Железный Дровосек надолго замолчал.

– Когда я в режиме сна, у меня появляются слабые разрозненные изображения, – сказал он, – артефакты другого места и времени, которое не нынешнее время. Я дезорганизовывал вещи и причинял смертельные происшествия людям, похожим на вас. Затем это кончилось. Долгое время я был погребен, затем меня нашла Дороти, починила и реактивировала меня, и я начал чинить вещи для Дороти. Последний раз мы играли в шахматы пятнадцать тысяч триста тридцать три цикла свет/темнота назад.

– Это около сорока лет, – сказала Джейн, прикинув в уме.

– Это слишком поздно для возобновления игры? – спросил Железный Дровосек.

– Нет.

Пока я обшаривал комнату в поисках чего-либо ценного, Джейн изучала расстановку фигур, пытаясь понять, как игра пришла к такой позиции, и прикидывая стратегию белых с этого момента. Все это время Железный Дровосек смотрел на нас по очереди, но невозможно было понять, есть ли у него дар сознания или он просто реагирует на ситуацию по какому-то встроенному набору правил. На собраниях хромогенции часто обсуждались такие вопросы касательно небиологических форм жизни, но в конечном счете был сделан вывод, что хотя нечто изначально сделанное и может убедить кого-нибудь в том, что оно сознательно, стопроцентно этого мы знать не можем – на довольно простом основании, что каждый из нас может быть полностью уверен в сознательности только одной личности – своей собственной.

Я нашел четыре ложки, все они нуждались в ремонте, но все еще имели ценность. Здесь был еще ящик, полный светилок и других осколков старой технологии, о назначении которых я даже догадаться не мог. Через несколько минут размышлений Джейн передвинула ладью к королю. Железный Дровосек поднял руку, чтобы передвинуть фигурку, но его суставы двигались затрудненно и с тихим скрежетом. Он посмотрел на свою руку и покрутил кистью, разжал пальцы и снова сжал несколько раз. Не думаю, чтобы он хоть раз двигался за последние сорок лет – и, скорее всего, он так и стоял бы здесь, пока на него не обрушилась бы крыша, если бы мы случайно на него не наткнулись. Тут могли быть другие, такие как он, но погребенные под слежавшейся почвой или обломками, в ямах, колодцах или озерах, ожидая спасения, которое могло не прийти никогда. Он был старой техникой, ветхой – еще одним обломком, который оставили после себя Прежние, когда вымерли. В конце концов он схватил фигурку, передвинул ее и сказал:

– Прости, Новая Дороти, я думаю, что ты проиграла эту партию. Королева к слону три, слон берет королеву, ферзь берет слона, шах и мат.

– Думаю, ты прав, – ответила Джейн, глядя на доску.

– Спасибо за прекрасную игру, Дороти. Хочешь, я что-нибудь сейчас починю?

– Нет, спасибо, Железный Дровосек, – сказала Джейн, – жди, пока я не вернусь и не дам тебе дальнейших приказов.

– Ты говоришь со мной или Эдди?

– С тобой.

– Железный Дровосек – это мое имя?

– Да.

– Это неподходящее имя. Я сделан не из железа, и я не дровосек. Я по большей части сделан из вольфрамистой стали и магниевого сплава на титаново-молибденовом шасси. У меня подшипники из керамики на кремниевой основе, и во мне использовано много меди, алюминия, ванадия, иридия и почти всех рассеянных металлов в той или иной детали.

– Ты хочешь, чтобы тебя называли как-то иначе? – спросила Джейн.

– Я не испытываю дискомфорта относительно имени, – сказал Железный Дровосек, – я просто обозначил, что имя неподходящее, поскольку оно неточное, точно так же, как и Эдди.

– Это краткая версия имени Эдвард.

– Как «Дот» краткая версия имени Дороти?

– Да.

– Это объясняет кое-что, что смущало меня долгое время. Дот для меня – это отдельное малое капитальное фортификационное сооружение из прочных материалов, предназначенное для долговременной обороны и стрельбы различными огневыми средствами из защищенного помещения.

– Мне кажется, вы с Люси найдете общий язык, – хмыкнул я.

– Кто есть Люси?

– Люси Охристая. Вы с ней поладите.

– Мне нравятся люди, с которыми я могу поладить.

– Нам надо уходить, – сказала Джейн.

– Не надо, – ответил Железный Дровосек, делая шаг, чтобы проверить, работают ли еще его ноги, – в ваше отсутствие я испытаю то, что обозначается словом, которое описывает акт нежелания находиться вне присутствия других.

– Одиночество?

– Да, я испытаю одиночество.

– Ты не можешь пойти с нами. Это запрещено.

– Я понимаю слово «запрещено», – сказал он. – Если я не могу пойти с вами, тогда вы должны мне задать функционирование, чтобы дать смысл моему присутствию здесь. Иначе у меня нет смысла или цели бытия вообще. Дороти давала мне ремонтировать вещи – это было моей функцией. Мне нужна функция.

Мы с Джейн переглянулись.

– Ложки, – сказал я, – ты будешь собирать ложки. Знаешь, что это такое?

– Я починил три сотни и две ложки. Они имеют разный размер и сделаны из разных сплавов, но по большей части из стали.

– Хорошо. Обыщи город и найди как можно больше ложек. Но не позволяй себя увидеть никому.

– Я понял.

– Если ты пойдешь к морскому берегу к западу отсюда, – сказала Джейн, – ты найдешь много ложек в заброшенном городе на берегу, в который можно попасть только по железной дороге.

– «Если я пойду к морскому берегу» – имеет неоднозначный смысл. Ты имеешь в виду «пойти в направлении берега с суши» или «подойти к берегу с моря»?

– Я имею в виду пойти в направлении берега с суши.

– Я понял. И что я должен делать со всеми этими ложками?

– Ты будешь складывать их здесь.

– Я принимаю эту функцию, – сказал Железный Дровосек с неким, по-моему, намеком на удовлетворенность, – и буду ждать вашего возвращения.

Мы поднялись назад по лестнице в ремонтную лавку и остановились, моргая, на солнечном свету. Железный Дровосек последовал за нами рваной походкой и немедленно начал поиски. И все то время, что мы еще оставались в Малиналии, мы слышали, как он рылся среди руин.

– Как думаешь, он найдет Верхний Шафран? – спросил я.

– Не знаю. Я никогда не встречалась с Железным Дровосеком и не представляю, чего от него ожидать. Он заржавеет от дождя?

– Он не упомянул железа в своем списке составляющих, так что вряд ли.

Мы нашли небольшой открытый пятачок и сели на теплую траву. Проверили, нет ли лебедей и замотаны ли по-прежнему наши указательные пальцы, затем немного посидели в молчании.

– Я все вспоминаю, как слетела голова у того Желтого.

– Я тоже, – сказал я, – и Хансона.

Мы легли на траву, глядя в серые небеса на пухлые пончики облаков, проползавших в вышине. Стайка куликов пролетела над головой, и вдалеке мы услышали нескольких чибисов. Местность была совершенно мирной, тут казалось, что мы невероятно далеко от структур хроматической политики. Я понимал, почему люди уходят в Бандиты или просто уходят. Некоторое время мы просто лежали.

– И что теперь? – спросил я.

– Ярмарка Бесправилья. Твоя мать нашла там правду, она говорила о бегстве и была за это убита. Если она оказалась права насчет того, что перчатки делают нас невидимыми для лебедей, то она могла быть права и по поводу Творца – того, у которого есть все ответы и который контролирует наши судьбы. Ангел Хансон это подтверждает, так что нам надо найти Вестника и задать ему кое-какие вопросы.

– Если переживем судебное разбирательство.

– Переживем, – сказала она, – только вот в каком виде.

Снова дома

Представлявшее смертельную угрозу для неосторожных плотоядное дерево ятевео в целом было легко заметить и обойти – просто не стоило заходить под сень его листвы. А уж если зашли, важно было следить за тем, чтобы не наступить на его чувствительные корни, или дерево сцапает вас в мгновение ока и засунет в свое центральное пищеварительное расширение. Мешок медных гвоздей, привязанных к незадачливой козе-приманке, мог иммобилизовать одно дерево, и его было достаточно просто спилить. Но ягоды ятевео считались деликатесом, а древесина была слишком мягкой, чтобы пустить на дрова или использовать для резьбы, так что эти деревья обычно оставляли расти и по возможности обходили.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

– Привет, Томмо, – сказала Джейн, когда мы подошли к машине. Он сидел все в той же позе возле «форда» и занимался все тем же делом с тех пор, как мы видели его в последний раз, – гравировал почтовые коды на ложках. Он затирал гравировку наждаком и проволочной щеткой, чтобы она выглядела такой же изношенной, как и ложка, хотя это вряд ли было необходимо – де Мальва взял бы их в любом состоянии.

– Привет! – помахал он, увидев нас. – И как дела?

– Мы нашли ничтожно мало образцов, – я показал ему ложки из ремонтной мастерской. – Все в порядке?

– Вообще тихо, – ответил он, – наземный ленивец прошел несколько часов назад. Я нанес коды для вас. Что с вашими пальцами?

Он заметил наши указательные пальцы, обвязанные носовыми платками. Мы с Джейн уже думали, что с этим делать – Джейн, практичная и чуть безумная, как всегда, предложила вырвать ноготь клещами или отрубить палец топором, а я выдвинул вариант нарисовать случайный код, что было бы незаметнее и безболезненнее, и эта идея ей показалась куда более приемлемой.

– У меня палец застрял между двумя камнями, – сказал я, – и я сорвал ноготь. Очень больно.

– Не повезло. А ты, Джейн?

Она помолчала, и что бы после этой паузы она ни сказала, никто этому не поверил бы.

– То же самое, – сказала она, – только между другими камнями.

– Ладно, – произнес Томмо, с откровенным сомнением, но не желая расспрашивать дальше. Мы с Джейн обсудили проблему Томмо по дороге из города, поскольку Желтые сказали «мы не причиним ему вреда», то есть Томмо либо знал, что происходит, либо им было приказано не трогать его, чтобы отмывание ложек шло своим чередом. Джейн подчеркнула, что нам надо выяснить причастность Томмо так или иначе прежде, чем мы вернемся домой, и мне не очень понравилось, как она это говорила. Сам я считал, что он не знает, – когда он нас увидел, он не удивился. Но он был потрясающе искусным вруном.

Мы молча упаковались, и как только дозаправили радиатор, проверили масло и с уговорами запустили мотор модели «Т» – на все это ушло порядка двадцати минут, – поехали обратно по своим следам. Я не знал, как Джейн собирается поднять тему Желтых, но ей и не понадобилось, поскольку Томмо внезапно чирикнул:

– Кстати, вы не наткнулись на Желтых?

– Нет, – ответил я, – каких еще Желтых?

– Да пятеро или шестеро приехали на «форде» со стороны Кривого Озера вскоре после нас. Припарковались чуть дальше по дороге. Вряд ли они заметили меня.

Мы с Джейн ничего не ответили. Если бы он знал о замысле нашего убийства, то не стал бы упоминать об этом.

– Вы правда их не видели? – настаивал он. – Вы же весь день провели в одном и том же городе, а их было как минимум пятеро, и вид у них был целеустремленный, они были с сельхозинструментами и крикетной битой.

Мы сидели впереди «форда», а он сзади, так что мы с Джейн просто переглянулись и ничего не сказали. Но молчание наше было красноречивым.

– Проклятье, – занервничал Томмо, – что-то случилось?

Мы по-прежнему молчали.

– Вы же… убили их?

– Мы не убивали их, – сказала Джейн, – но домой они не вернутся.

– Ой, значит, эти Желтые… как понимаю, я их не видел?

– Правильно понимаешь, – кивнула Джейн. – Так что кроме того, что ты не видел местных жителей, что ты еще видел?

– Не знаю, – неуверенно сказал он. – А я что-то видел?

– На этот вопрос можешь отвечать правдиво.

– Утром был Прыкажник, закутанный в одеяло, лица я не видел. Он протягивал руку в струпьях, прося объедков, но от него воняло дерьмом, и я послал его. После этого в направлении, противоположном Синеграду, отправилась команда спецов по цветоподающим трубам под начальством Зеленой Адер. Похоже, был прорыв трубы, и на дорогу хлестал циан, так что надо было залатать ее.

– Мы утром мимо них не проезжали.

– Да, мне тоже показалось это странным – наверное, пошли по горной дороге из Охры-в-Долине. А эти Желтые – это была засада?

Мы снова не ответили.

– Чисто для справки – я ничего об этом не знал. Де Мальва попросил меня отмыть ложки, но больше ничего, хорошо?

– Хорошо, – сказала Джейн, – мы тебе верим.

– Вот и ладушки.

Мы молча ехали вперед, отвлекаясь порой на случайных животных на дороге, в основном белкоидов или древесных барсуков. По дороге проехали Прыкажника, чье тело и голова были обмотаны грубым одеялом с единственной дыркой, чтобы смотреть. Его тощие ноги были видны только по икры. У него был плетеный короб, удерживаемый на спине головной стропой, в котором они носили свои небогатые пожитки – небольшой блок перпетулита, который превращался в одноместный навес, бутылка воды, какой-нибудь музыкальный инструмент, и поверх всего этого нелепо большая шляпа «на всякий случай» – по ней я сделал вывод, что это женщина. Томмо сказал, чтобы мы скорее ехали мимо, но Джейн остановила «форд» и положила яблоко перед ней на дорогу, затем отошла, чтобы Прыкажница могла взять его.

– Запах почуяли? – спросил Томмо, как только мы поехали дальше, и я ответил, что да, почуял, и да, она воняла. Им обычно оставляли еду у Внешних Маркеров, но забрасывали камнями, если они пытались подойти ближе к границам города.

На обратном пути Томмо постоянно пересчитывал свои ложки и прикидывал доход, в то время как мы с Джейн просто смотрели на дорогу впереди, обдумывая то, что только что случилось и чем кончится исчезновение пяти Желтых, поскольку к полуночи их запишут как пропавших.

– Итак, – сказал я через час поездки, причем, следует заметить, никаких лебедей вверху не наблюдалось, что предположительно говорило о том, что Ангел Хансон пока не подозревает, что мы выжили, – как ты сумел подделать столько почтовых кодов, Томмо?

Он пожал плечами:

– Время было не на моей стороне, так что я просто посмотрел в городском реестре и чутка подправил последние несколько букв и цифр, чтобы создать новые. Почему мы тормозим?

– Нужно подлить воды в радиатор, – сказала Джейн. – Помоги, пожалуйста, Томмо.

Если этого «пожалуйста» для Томмо было недостаточно, чтобы заподозрить неладное, то место, в котором мы остановились, явно намекало на нехорошее: вблизи протекала река, а между ней и дорогой высилось большое дерево ятевео.

– О, да ладно, – воскликнул Томмо, который тут же предположил, что его сейчас убьют, – я же сказал, что ничего не видел. Чего вы от меня хотите? Поклясться жизнью Нашего Манселла?

– Мне просто нужна помощь с радиатором, – ровным тоном произнесла Джейн. Но это лишь ухудшило ситуацию.

– Я не хочу, чтобы меня сожрало дерево, – заскулил он. – Я понятия не имел, что Желтые замышляли насчет вас – иначе я не поехал бы, мне неохота попасть в список покойников или пострадать в драке! Все же знают, что я трус. Эдди? Ты же можешь замолвить за меня плохое слово, верно?

Мы с Джейн переглянулись.

– Он слизняк и трус и конченый тип, – сказал я. – Уж за это я могу поручиться. Я могу помочь тебе с радиатором.

Джейн зло глянула на меня, глубоко вздохнула и, буркнув «ладно, хорошо», взяла канистру и пошла к реке. Я последовал за ней, и мы осторожно обошли пустой участок земли под ятевео, где обнаженные чувствительные корни ждали момента, чтобы выбросить отростки и поймать неосторожного путника.

– Я не уверен, что убивать людей направо и налево как-то поможет делу, – сказал я, как только мы отошли подальше.

– В смысле – направо и налево? Скольких человек я, по-твоему, убила?

– Только того типа Бирюзена.

– Да ладно. Он был мерзейшей гадиной. Если бы он не умер, когда умер, его бы отослали на Перезагрузку, и он бы все равно подох – но прежде из-за его грязных делишек кто-нибудь пострадал бы. Подожди секундочку, мне надо пописать.

Мы остановились, и она присела.

– Я все еще не уверен, что убийство людей делает нас сильно лучше, чем Коллектив, который тоже убивает людей.

– Да хватит уже! Чтобы разгрести все это дерьмо, кто-то должен погибнуть. Я, ты, кто-нибудь еще. Не имеет значения. Важен результат, и если кто-то бесполезный вроде Томмо должен умереть, чтобы мы продолжали дело, ну и пусть. Поможешь мне?

Я протянул ей руку и помог встать.

– Но с большой вероятностью он не проговорится, – сказал я, – тогда зачем ему умирать, раз риск настолько мал?

– Потому что мы не можем надеяться на авось.

– И чем же это закончится? Убийством того, кто может знать что-то такое, чего знать не должен?

Она посмотрела на меня тем взглядом, от которого я начинал нервничать.

– А Имоджен и Северус? – спросила она. – Это на твоей совести, разве нет?

– Не я же на самом деле их убил.

Но в какой-то мере это было так. Они сели в Ночной поезд на Смарагд, и, хотя сам Изумрудный город был местом, где молодежь вроде них могла найти новую жизнь, «Ночной поезд» означал Перезагрузку. Я это знал, но не мог их предупредить, не рискуя собой. Я ничего им не сказал и обрек их на смерть.

– А ты когда-нибудь кого-нибудь лично убивала? – спросил я, когда мы шли к реке. – Лично, своими руками. Преднамеренно.

Она остановилась и повернулась ко мне:

– Ладно. Нет. Ты доволен? Мой секрет раскрыт. Не говори никому. Половина того, что я делаю, возможна потому, что люди считают, что я убивала других и могу повторить.

Мы подошли к реке, и Джейн открутила крышку канистры, проверила нет ли поблизости хищножаб, затем наполнила ее.

– Но будет нужно – я убью, – сказала она, – как и ты. Если думаешь, что не сможешь, лучше нам расстаться здесь и сейчас.

– Джейн?

– Что?

– Мне кажется, что я тебя люблю.

Но мои слова не вызвали того ответа, на который я надеялся.

– Ради Манселла, Эдди – не говори об этом вслух, ты все испортишь. Невысказанные чувства более настоящие, чем когда-либо, поскольку мы оба ощущаем нашу молчаливую связь. Правда, я не должна была этого тебе объяснять.

Она ожгла меня взглядом, встала, завинтила крышку и начала подниматься по склону.

Когда мы вернулись к машине, Томмо тревожно посмотрел на меня и одними губами спросил – все в порядке? – и я кивнул. Остальной путь мы проделали в молчании, и Томмо не пикнул, даже когда мы проехали мимо ринозавра, не остановившись, чтобы забрать остальные клыки. Только когда впереди показались ворота, Джейн заглушила «форд» на травянистой обочине, чтобы переждать двухчасовой период карантина. Томмо вытащил колоду карт, и мы сели играть, но только-только сдали карты, как Томмо поднял взгляд и, посмотрев в сторону, откуда мы только что приехали, сказал:

– Привет, у нас компания.

Бандитка

Дома хроматийцев, как и вся общественная собственность, распределялись строго по цвету. Если и когда кто-то умирал, все, кто стоял ниже его по Хроматической шкале, сдвигались вверх в смысле владения собственностью, нравилось это им или нет. Напротив, новоприбывший в город мог вызвать перемещение тех, кто стоял ниже по цвету, соответственно, вниз. Если в короткое время умирали несколько горожан и в то же время имелись случайные переселенцы, могло получиться так, что в течение двух недель ты только и делал, что переезжал с места на место.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

С той стороны, откуда мы только что приехали, появилась какая-то фигура. По мере приближения я увидел, что это женщина в опрятном, сшитом вручную и многократно перешитом платье Бандитов. Она была молода, плюс-минус двадцать, у нее были длинные волосы с вплетенными в них цветами. Она носила на шее нитку бус и большую раковину, и ноги ее были босыми. В слинге на груди у нее был ребенок, и шла она к нам без страха, что казалось необычным – обычно они хорошо прятались. Она была Бандиткой, или, в таксономической терминологии, Homo feralensis.

Реакция Томмо была предсказуема. Он схватил и швырнул в нее камень. Она легко увернулась. Моя собственная реакция была более обдуманной, в основном благодаря нашим наблюдениям за Бандитами, из которых мы знали, что они вовсе не опасны, не поедают своих детей и даже могут видеть рудиментарные цвета. Если мы с Джейн не сможем больше оставаться в Коллективе, мы почти наверняка будем вести такую же жизнь, и возможно, даже среди них – даже если нам придется потерять палец во время их церемонии Декоординации, чье происхождение, как я теперь понимал, лежало в необходимости сбить со следа Ангелов и лебедей.

– Откуда она взялась? – спросил Томмо.

– В двух милях к северо-востоку отсюда есть колония, – сказала Джейн.

– Правда?

– Они держатся друг друга. Весьма разумно, когда тебя считают всего лишь паразитом.

Бандитка продолжала приближаться, пока не остановилась менее чем в тридцати футах от нас.

– Я слышал, что Бандиты порой выпрашивают еду, – сказал Томмо. – Как думаешь, они и правда делают сама-знаешь-что за вилок капусты? И вообще это вопрос в двух частях.

– На первую часть – понятия не имею, – ответила Джейн, – а на вторую – у нас нет капусты.

– Хммм.

Томмо начал оглядываться по сторонам, словно ища что-нибудь пригодное.

– Помогите моему ребенку, – сказала Бандитка.

Я шагнул вперед, ожидая, что она попятится, но она решительно оставалась на месте.

– Помогите моему ребенку, – повторила она.

– Осторожно, Эдди, – вмешался Томмо. – Бандиты просто кладезь всякой заразы, и, честно говоря, это может быть хитрой ловушкой.

– Так близко к городу? – сказала Джейн. – Вряд ли.

Я медленно приближался, и она все время упорно смотрела на меня. Ее ребенок был мальчиком, как мне показалось, но он был бледен, и лобик у него был горячий.

– Плесень? – тревожно спросил Томмо.

– Не похоже, – ответил я, затем обратился к Бандитке: – Мы не можем тебе помочь. Наша цветовая медицина годится только для нас.

Я указал на ее небольшие глаза, затем на куда большие мои, самое резкое отличие между нашими видами. Устоявшееся знание относило их к потомкам Прежних, выживших после Того, Что Случилось, но, ко всеобщему ужасу, они могли скрещиваться с нами.

– Да, да, – горячо закивала она. Я посмотрел на малыша. В его возрасте это трудно было оценить, но глаза его казались особенно крупными и голова более округлой.

– Сдается, ребенок один из наших, – обернулся я.

– Краденый, – сказал Томмо. – Я так и знал.

То, что Бандиты крадут детей, было всем известной байкой, но, как и нападение лебедей, и удары молний, фактами это не подтверждалось.

– Может, нам украсть его назад? – добавил он.

– Никто ни у кого красть детей не будет, – сказал я.

– Технически, – произнес Томмо после короткой паузы, – это не будет похищением, и я знаю кое-кого, кто хорошо заплатит, чтобы самому избежать размножения.

Я пропустил его слова мимо ушей. У меня возникла идея, и я попросил Джейн принести мне цветовую аптечку. Она выполнила просьбу, и Бандитка все это время не спускала с нас нервного взгляда.

– Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, – сказал годовалый ребенок холодным монотонным голосом, которым они разговаривали, пока не проявлялась их личность.

– Возьми С6, – сказал я. Это был средний синий, пригодный для большинства лихорадок и функциональный для всех зрительных даров. Джейн сделала, как я просил, и я приподнял веко малыша, чтобы он мог увидеть образец. Мы подождали пару минут, но перемены не было, так что мы попробовали 7D, подходящий для большинства вирусных инфекций. Эффект был почти молниеносным, и малыш сказал, что «чувствует себя намного лучше, спасибо». Мать, заплакав от облегчения, улыбнулась нам обоим, затем отдала мне мешок, что висел у нее на плече. Он был тяжелым и ощущался комковатым.

– Ди́олх[29], – сказала она и нырнула в кусты почти без шороха.

– Неужели кто-то спал с Бандиткой? – воскликнул Томмо, как только мы вернулись к нему и рассказали, что было.

– Бывает, – пожала плечами Джейн. – Не знаю, чей этот, но Дэви Мята якшался с Бандитами. Точнее, хвастался этим. Когда слухи о его поведении дошли до префекта Смородини, он постановил, что Мяту надо отправить на Перезагрузку – но оставил ему два дня на сборы, что было очень щедро с его стороны.

– И что с ним случилось?

– Женился на Бандитке, и у него трое детей в общине близ Пустоземья. Мы порой получаем открытки по почте. Говорит, что ни о чем ни на минуту не пожалел.

– А не рассказать ли нам префектам об этом? – спросил Томмо.

– Неа, – ответила Джейн. – Если только ты не хочешь, чтобы тебя отшкрябали с карболовым мылом, – префекты патологически боятся бандитской грязи и заразы.

– Божечки, – сказал Томмо, – я столького сегодня не видел, что удивительно, что я видел хоть что-то.

– Что в мешке? – спросила Джейн, и я вывалил содержимое на траву. Беспроводные телефоны, штук десять.

– Ничего не стоит, – фыркнул Томмо, – разве что один из них того цвета, который мы не видим.

Такое было возможно, поскольку мы с Томмо видели только красный, а Джейн вообще едва ли различала цвета.

– Придется либо сдать их, либо выбросить на свалку, – сказала Джейн.

Беспроводные телефоны попадались довольно часто, особенно при разорении старых домов в поисках цветолома, и порой из них складывали декоративные стенки, но только если они не работали. Беспроводные телефоны, которые светились, можно было использовать для чтения в темное время, потому на них был большой спрос, хотя они были категорически запрещены: они принадлежали не просто к технологии Скачка назад, но даже учитывались в «Приложении III», запрещенные с момента установления Хроматической гармонии. Несмотря на все это, мы порылись в телефонах, в надежде нажимая на кнопку «вкл», пока не услышали от одного приветственный звук.

– Похоже, нашли работающий, – сказал я.

– Дай посмотреть.

Джейн повертела телефон в руках. Он был величиной с кусок мыла и имел большие, хорошо видимые кнопки с цифрами под маленьким экраном. Сзади на пластике было нацарапано имя – Найджел. Обладание таким стоило пятисот штрафных баллов, и даже если просто знать о таком и не донести префекту, это все равно было бы правонарушением.

– Думаю, он был сделан для менее ловких, – заметила Джейн, – судя по большим кнопкам.

– Или более дешевая версия, он кажется сделанным грубее остальных. С чего бы это?

Маленькое окно ожило, на нем возникла надпись «сеть» очень маленькими буковками, а также несколько полосок в порядке увеличения.

– Не знаю даже, – продолжил я, – попытайся набрать какой-нибудь номер. Переработочного цеха. У них всегда семь три шесть.

Она подняла телефон, чтобы мы оба могли слышать, и нажала семь. Почти сразу же послышался гудок, и а за ним голос:

– Неправильно набран номер. Пожалуйста, попытайтесь еще раз.

Мы нажали восемь, и получили тот же ответ.

– Я слышал, надо начинать с нуля, – сказал Томмо.

– И где ты такое слышал?

Он пожал плечами:

– Общее знание Прежних, наверное, вроде контрольной суммы штрихкода, формата почтового индекса и знания о том, что есть две параллельных системы мер, из которых мы используем только одну.

Мы попытались сделать так, как предложил Томмо, и он оказался прав. Джейн нажала ноль, потом 736 переработочного цеха. После долгой паузы мы услышали ровный голос, сообщивший:

– Неправильно набран номер. Пожалуйста, попытайтесь еще раз.

Джейн набрала 737 ремонтной мастерской, но ответ был тем же.

– Трех цифр должно быть достаточно для связи, – сказал я, поскольку для внутренней городской связи хватало трех цифр, но, предположительно, междугородняя проходила через коммутатор, где ты сообщал оператору, какой тебе нужен добавочный номер. Телефонной связи между городами не было уже более ста лет.

Джейн попыталась еще раз – с тем же результатом.

– Вряд ли он связывает хоть с чем-то, – сказал я. – Он может быть единственным мобильным телефоном в своем роде.

– У меня было мало надежды, – ответила Джейн, – но попробовать стоило.

Она отключила его, сунула в карман, и мы снова легли на траву подремать на солнышке, пока не истечет время карантина.

Доклад

Передача энергии гармонического резонанса поддерживала Хроматацию почти два столетия до Скачка назад II. В воздухе, как неслышимая музыка, стояло гудение от передачи энергии соответствующему приемнику, чтобы питать все – от светилок и котлов до скрубберов в ПЗВ-зоне. Но самое примечательное, что этот гул передавал информацию – все, что вы хотели узнать – сразу на дальновид. Конечно, это было запрещено.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Как только закончился период карантина, мы снова сели в «форд», забрали у ворот наши цветные кружки и медленно проехали последнюю милю до города. Было уже семь вечера, и мы пропустили ужин, но наверняка сможем чего-нибудь перехватить, поскольку получили от префектов ордер на «поздний ужин», и нам действительно должны были что-то оставить.

– Поезжай к гаражу Смотрителя через площадь, – сказал я.

– Зачем?

– Хочу кое в чем убедиться.

Когда мы медленно въехали на площадь, мы увидели префектов Гуммигут и де Мальву, о чем-то разговаривавших возле ратуши. На их лицах на миг промелькнуло выражение шока и смятения, прежде чем они успели взять себя в руки и вежливо приветствовать нас, как надлежит приветствовать тех, кто рисковал всем в трофейной вылазке.

– Это все, что нам надо было узнать, – сказал я, когда мы подъехали к гаражу Смотрителя, чтобы вернуть «форд». Мы отчитались Амелии, что все в порядке, подписали бумаги и подождали, пока она не завершила краткий осмотр машины, чтобы убедиться в отсутствии повреждений, а затем направились к ратуше. По дороге мы прошли мимо телеграфа и заметили, что прибывший вчера Желтый префект Бальзамин передавал телеграфистке госпоже Охре несомненно отчаянное послание в Кривое Озеро с закодированным вопросом «что происходит». Желтые не будут сочтены пропавшими без вести до темноты, и на рассвете за ними отправят поисковую партию. Они найдут «форд» и более ничего.

– Какое у вас дело? – спросила в приемной Палаты Совета секретарь при префектах. Это была госпожа Сирениа, которая кроме художественной стрижки изгороди из бирючины откровенно любила ту маленькую власть, которую обеспечивала ее профессия.

Мы назвали ей свои имена и номера, показали наши балловые книжки и заявили, что мы здесь для того, чтобы сдать ложки и отчитаться. Госпожа Сирениа фыркнула и спросила, не голодны ли мы.

– Голодны, – сказал я. – Спасибо.

– Я тоже, – ответила госпожа Сирениа, заполняя какую-то форму. – Всегда еды не хватает на всех, верно? Подождите на скамье.

Мы пошли и сели на жесткую скамью. Нам с Джейн, несомненно, придется ждать слушания нашего дела на этой же скамье завтра. Я увидел, как Джейн осматривает гладкие перпетулитовые стены, затем прикасается к блузке там, где на ее шее висела бронзовая гирька. Если нам удалось открыть неучтенный проход в ратуше Малиналии, то мы сможем сделать это и здесь. Мы не говорили ничего часа полтора, пока внешняя дверь не отворилась и внутрь не влетел господин Бальзамин, держа пачку телеграмм. Он зло глянул на нас, проходя в Палату Совета. Через двадцать минут зажужжал звонок на столе госпожи Сирениа, и она сказала, что мы можем войти.

Они все сидели там за столом с цветовым кругом, каждый сектор которого был выкрашен в отдельный цвет спектра – некоторые мы видели, но большую часть нет. В центре стола, где все сектора сходились, лежала Книга Гармонии в кожаном переплете, в то время как все остальные тома Правил, приложений и приемлемых Стандартных Переменных угрожающе теснились на полках вдоль стен.

Главный префект де Мальва сидел в самом большом кресле, с одной стороны от него расположились Смородини и Циан, с другой – Гуммигут и Бальзамин. Но поскольку господин Бальзамин был не отсюда, ему пришлось принести дополнительный стул, и сидя на нем, он казался на голову ниже остальных, от чего смотрелся немного нелепо.

– Доброго вечера, и да будут чисты цвета, что связывают нас, – начал я. – Мое имя Эдвард де Мальва, и я с моей командой, Томасом Киноварным и Джейн Мятлик, недавно был на трофейной вылазке в Малиналию. Все трое вернулись целыми и невредимыми, и кроме незначительного повреждения моей руки с нами все хорошо.

Я показал им перевязанный палец, в то время как Джейн свой скрывала – она закрасила ноготь грязно-белой краской, и та еще не высохла.

– Имею доложить, что господин Киноварный встретился с Зеленой Адер и ее группой, которые направлялись в Синеград, чтобы залатать поврежденную циановую трубу. Мы нашли скелет ринозавра, который можно забрать на переработку, и я бы сказал, что в течение трех часов появится Прыкажник.

Мы договорились не упоминать о Бандитке.

– В остальном, – продолжал я, – ничего достойного упоминания не произошло. Малиналия давно заброшена, и цветолома там исчезающе мало. Мы принесли всего двенадцать ложек с индексами и тридцать две без. Они оцениваются следующим образом…

Я зачитал список, затем добавил итоговую стоимость добычи, которая составила три тысячи пятьдесят баллов. Завершил я тем, что мы счастливы послужить городу и Коллективу и будем рады ответить на все вопросы. Затем я сел.

– Это чрезвычайно успешная работа, – воодушевленно сказал Циан, глядя на впечатляющую груду ложек. Если он участвовал в заговоре против нас, то этого не показал. – Как вы смогли найти так много?

– Это была трудная работа, – уверил Томмо, – потребовавшая усердных и тщательных поисков.

Повисла пауза, пока де Мальва обдумывал его ответ.

– Эта экспедиция превысила все наши лучшие ожидания, – заявил он лживо восторженным тоном. – Утром мы первым делом оповестим Серых и низшие оттенки. Господин Смородини, вы телеграфируете в филиалы «Спектра» и разместите сообщение на странице «Трансферы» с предложением двух ложек с индексами для каждой пары, желающей переехать сюда?

– Да, сэр. Стоимость переезда тоже мы оплачиваем?

– Сундуки пусты, – вмешалась госпожа Гуммигут. – Одних ложек хватит.

– Тогда решено, – сказал де Мальва. – Мы распределим остальные ложки и индексы в городе согласно брачному статусу, необходимости и способности к деторождению. Что до Прыкажника, оставьте еду и какую-нибудь старую одежду – но в любом случае ничего ценного и немного, – нам не надо, чтобы нас рассматривали как привлекательное для Прыкажников место.

Он помолчал и снова посмотрел на нас:

– Думаю, мы спокойно можем сказать, что ваши сегодняшние деяния весьма похвальны и в городском журнале ваши имена будут отмечены положительно.

Мы поблагодарили, но он не закончил.

– Однако у нас есть к вам несколько вопросов. Госпожа Гуммигут?

Желтый префект в упор воззрилась на нас.

– Я говорила с Советом префектов Кривого Озера, и оказалось, что сегодня вы были в Малиналии не одни. Отряд Желтых под руководством Торкиля, сына Желтого префекта Бальзамина, был там на такой же вылазке. Вы их видели?

– Нет, – хором ответили мы.

– Как такое возможно? – спросила Гуммигут, сверля нас взглядом. – Малиналия невелика.

– Тогда мне кажется верным сказать, что их там просто не было, – ответил я. – Иначе, как вы правильно заметили, мы их увидели бы.

– Так что, по-твоему, с ними случилось?

– Понятия не имею, и мне кажется неразумным строить домыслы, – ответил я.

– А ты построй, – с напором произнес Бальзамин.

– Возможно, они…

– Нет, я хочу услышать Мятлик. Есть мысли?

– Ну, они могли незаконно использовать «форд» и вместо этого сгонять в Гранат, наклюкаться линкольном, затем поехать смотреть Новых Бандитских Плясунов.

Префекты резко втянули воздух.

– Это чрезвычайно оскорбительно, – воскликнул Бальзамин. – Все пятеро пропавших Желтых были хорошо известны своей честностью, порядочностью и твердой приверженностью протоколу. Кроме того, Новые Бандитские Плясуны – просто городская легенда без фактической основы. Твои обвинения злобны, и тебя оштрафуют на пятьдесят баллов.

– Согласно Правилу о Свободе слова 5.6.73.4.09, – сказала Джейн, – член общества имеет право говорить свободно, когда его попросят. Вы велели строить домыслы. Я так и сделала.

– Ммм, – протянула Гуммигут.

– А что насчет механической поломки? – вмешался я, прежде чем начался спор. – Возможно, они все еще у своего «форда» и пытаются…

– Вы нашли много ложек, – сказала Гуммигут, распаляясь, – очень много. На восьмерых хватит. Вы искали вместе, потом была драка, вы захватили ложки и… убили их. Будем честны, когда доходит до убийства Желтых, у вас есть опыт в этом отношении.

– Это несколько натянуто, – заметил я, – по обеим пунктам. Кроме того, вы ведь не знаете, мертвы ли они, не правда ли? Возможно, они вернутся утром, проведя ночь в клетке Фарадея.

– Их было бы пять против двоих, – добавила Джейн. – Вы нам льстите, утверждая, что мы могли бы с ними справиться.

– Вас было трое.

– Я известный трус, – признался Томмо, – и всем известно, что я делаю ноги при любом намеке на опасность.

– Верно, – задумчиво подтвердил префект Циан. – Я видел это во время Великого Вторжения Мегафауны в 94.

– Среди этих Желтых был мой сын, – сказал Бальзамин. – Если хоть волос упал с его головы, кара будет быстрой и решительной.

– Я отвергаю ваши косвенные угрозы, – сказала Джейн. – Мы их не видели. Лично я думаю, что моя теория «сгонять в Гранат» достаточно реалистична. Такое бывало и прежде – они вернутся завтра, у всех будет раскалываться голова и на теле будет сыпь, что часто случается после неосторожных встреч с мужчинами и женщинами, торгующими любовью.

– Вы отвратительно непочтительны! – взвизгнул, вскакивая, Бальзамин, но де Мальва постучал по столу.

– Это ни к чему не приведет, – сказал он. – Вы еще что-нибудь хотите добавить?

– Нет, сэр, – хором ответили мы.

– Тогда я полагаю, что мы должны подождать, пока спасательная партия не вернется с поисков наших пропавших друзей. Мы отправим помощь на рассвете – Фанданго повезет еще одну поисковую партию Серых, возглавляемую Дейзи Кармазин, которая кажется весьма разумной барышней. Вы этим займетесь, госпожа Гуммигут?

– Прямо сейчас.

– Очень хорошо, – сказал де Мальва, – мы отложим нашу встречу до завтра, но находки считаются не имеющими юридической силы, поскольку Мятлик и де Мальва в полдень предстанут перед следствием. Нам остается лишь оплатить ложки, и мы закончим. Передайте ваши балловые книжки.

– Минуточку, что? – встрепенулся Томмо.

– Ваши балловые книжки. Чтобы я записал баллы.

– Вы сказали наликом!

– Я не говорил этого.

– Вы точно говорили, – стал настаивать Томмо, забывшись на мгновение. – Потому мы и рискнули пойти в Малиналию!

– Вы отправились туда согласно вашему общественному долгу, – сказал де Мальва, откидываясь на спинку кресла. – Если у кого-то из вас было бы хоть малейшее чувство долга перед общиной, вы бы сделали это бесплатно. Если я упомянул наличность – о чем я и помыслить не могу, – значит, я оговорился. У нас просто нет наличности. Забирайте ваши книжки и будьте благодарны за маленькие радости. А в наказание за свою выходку просидите у ног Его молча, дабы обдумать гармонию, которую Манселл милостиво даровал миру и которую вы только что столь бездумно оскорбили.

Мы протянули наши книжки, которые нам соответственно проштемпелевали. Теперь мы были богаты баллами, но это мало стоило. На эти баллы можно было купить обычные, санкционированные блага по установленным ценам. Ароматические свечи, добавку пудинга и отремонтированные гребни – если и когда они были в наличии. А вот наличные баллы могут купить вам любое и любого, надо было только сойтись в цене.

– Предлагаю вам употребить новообретенное богатство с пользой и вложить в предварительный заказ на линолеум, – сказал префект Циан. – Это очень помогло бы в наших усилиях выполнить производственный план. С учетом того, что все баллы со смертью обнуляются, это было бы мудро.

И он посмотрел на нас с Джейн.

Поскольку нам нечего больше было сказать, мы поблагодарили их за мудрый совет и самого Манселла за его добрые слова и руководство, затем вышли из Палаты Совета на площадь.

– Ооох, – вздохнул Томмо. Маленькая группа людей слонялась у статуи, глядя на нас. – Будет жарко.

– Дай, угадаю, – сказала Джейн, – эти двадцать-тридцать человек желают стать богаче на сотню баллов наликом.

– Да. Много людей, которых надо убедить, что я выплачу долг. Ко времени утренней каши я буду малость помят. Сдается, де Мальва обыграл меня по всем статьям. Пожелайте мне удачи.

Он зашагал к группе ожидавших.

– Всем привет! – весело сказал он. – Дорога ухабиста, но нет ничего, с чем бы мы не справились…

Мы оставили его и пошли по площади.

– Хорошо, что ты вспомнила о Правиле о Свободе слова, – сказал я.

– Какое такое Правило? – переспросила Джейн. – Я выдумала его. Ни один префект не может помнить всех Правил – кроме того, я уверена, что они сами так поступают постоянно.

Она зевнула:

– Я иду домой, чтобы выспаться как следует. Нынешний день был долгий, а завтрашний может быть еще дольше – или резко закончится, если Гуммигут удастся поддержать обвинение.

– Как думаешь, не сделать ли нам ноги прямо сейчас? – спросил я. – На всякий случай?

– Нет, – ответила Джейн. – Держись, Эдди, мы не можем выиграть эту битву извне. Если нас приговорят к Зеленой Комнате, мы сумеем оттуда смыться. Лучше надень спортивные туфли и пакуй чемодан – на всякий случай.

Мы остановились на углу Охряной и Главной улиц и поцеловались, не задумываясь, прямо на глазах у людей, идущих по домам. Кто-то укоризненно поцокал языком, но не обладающие властью или те, чье мнение было нам важно.

– Тебе обязательно спать у Виолетты?

– Она очень разозлится, если меня не будет, – сказал я. – Так что меня и не будет.

Мы улыбнулись друг другу и, коротко обнявшись, пошли каждый своим путем.

– Я расскажу твоему отцу, – сказал мне в спину кто-то, кого я не очень хорошо знал, – и твоей жене.

– Делай свое дело, – ответил я, – а я сделаю свое.

Завтрак

Считалось, что Прежние могли видеть в ночи, причем очень хорошо. Отсутствие у нас ночного зрения считалось механизмом, обеспечивающим послушание и ограничивающим передвижение. Все прогулки должны были заканчиваться до наступления ночи, и все должны были лежать дома в постели, когда гасили свет.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Я проснулся и обнаружил рядом с собой Джейн. Солнце уже встало. Она сказала вчера, что не собиралась приходить, но все же пришла, и на сей раз не ради понятно чего и последующего разговора в объятиях друг друга, перед тем как уйти. Она тихонько скользнула в постель, и мы прильнули друг к другу, ничего не говоря и не делая, и быстро заснули.

– Доброе утро, – сказал я, ни разу прежде не бывавший в такой ситуации, находя ее странно привлекательной своей расслабляющей супружеской теплотой.

– Доброе утро, – ответила она, потянувшись под одеялом. – Судный день. Пора вставать?

Я уже слушал бой часов, так что переустановил свое внутреннее время.

– Без четырнадцати минут семь, – сказал я.

– Я столкнулась с Мэл по дороге домой. – Она приподнялась, подперев голову рукой. – Кальвадос хочет, чтобы она переехала в Изумрудный город и стала его домашней прислугой.

– Быстро сработало.

– Мелани времени даром не теряет.

Хотя Национальная Служба запрещала своим оперативникам заводить связи с Серыми, Правила подогнали так, чтобы домашние слуги, горничные и фитнес-инструкторы могли сопровождать оперативников на дружеских встречах Национальной Службы. Она по сути стала бы его женой, но без фамилии и законного статуса.

– Она спросила, хотим ли мы, чтобы она приняла предложение.

– Это было бы полезно. Мы получили бы сторонника и контакт в Изумрудном городе. Но решение за ней.

Джейн кивнула:

Я сказала ей то же самое, и она ответила, что поедет.

Мы вместе приняли душ – тоже впервые – и спустились, вниз. Я подумал, что папа слышал, как Джейн пришла или знал, что она здесь, поскольку для завтрака были поставлены три прибора. И еще впервые он заметил, что у меня перевязан палец.

– Не порез, – сказал я в ответ на его вопрос. – Мать была права, когда говорила, что перчатки делают нас не видимыми для лебедей.

– Я… не хочу больше ничего знать. Как ты, Джейн?

– Очень хорошо, спасибо, господин Бурый, – ответила она, выгребая себе на тарелку два яйца и наливая чашку теплой муть-воды с привкусом яблока с корицей.

– Надеюсь, вы оба знаете, что делаете, – сказал папа. – Даже без учета вашего Красно/Зеленого комплиментарного видения, ты теперь женат на будущем Главном префекте, Эдди, и ты можешь быть подвергнут «неконкретизированному шинкованию» по приказу Совета, если кто-то увидит вас вместе.

У нас не было времени на обсуждение старых Правил касательно обовоществленных наказаний, поскольку к нам присоединились господин Бакстер и Гарри, и разговор пошел более свободно. Мы узнали, что Гарри проводит большую часть дня за чтением, резьбой по дереву и решением кроссвордов на последней странице «Спектра».

– Их явно копировали с до-Явленческих списков головоломок, – заметил папа. – Там много слов, которые больше не используются.

– Я выяснял значение по подсказкам, – сказал Гарри. – «Попугай» скорее всего был видом птицы, «жюри» – группа людей, дающих тебе совет, и «равенство» – слово, подразумевающее, что все люди равны, видимо, относится к группе одинакового оттенка и зрительного дара.

– Как твоя азбука Морзе? – спросил Бакстер. Гарри упражнялся в скорости передачи, поскольку начитка сказок кодом Морзе требовала скорости набора быстрее врожденной, и он надеялся заменить «Ренфрю из Конной полиции» чем-нибудь поинтереснее.

– Отлично, – ответил он, – пока еще не то чтобы в темпе речи, но я приближаюсь к этому.

– И что вы будете передавать вместо Ренфрю? – поинтересовалась Джейн.

– У нас есть частная библиотека, – сказал господин Бакстер, – и мы думаем, что «Чувство и чувствительность»[30] может быть интересна. Архаичная и полная старинных слов и фраз и бесстыдно пре-Манселловская, но очень милая.

– Банти наверняка будет глушить передачу, – заметила Джейн.

– Не уверен, – возразил Гарри. – Это хорошее чтиво, и всем уже хочется отдохнуть от Ренфрю.

Он был прав. Эта история повторялась так часто, что уже потеряла смысл и стала просто регулярным постукиванием по радиатору, почти как дождь стучит по крыше.

– Я подобрал три кометы, – сообщил господин Бакстер, меняя предмет разговора, – по ходу нашей попытки установить даты, и могу сказать с достаточной степенью точности, что по до-Манселловскому счету времени сейчас 2803 год.

– Сейчас 00496, – сказал папа, – то есть Коллектив образовался в … 2307.

– На семьдесят лет позже, чем мы думали, – сказал я. – Что-то еще?

– Предположение, что после понедельника идет только вторник, неверно – на самом деле сегодня среда.

– Это знание вам чем-то помогает? – спросил папа.

– Пока нет, – сказала Джейн, – но со временем, надеюсь, пригодится.

Повисла короткая пауза, и я решил еще поспрашивать Человека Апокрифического.

– Если я скажу, что вчера встретился с Прежним, что бы вы ответили?

– Ты имеешь в виду, с Бандитом? Они частично Прежние. Остаточные.

– Нет, я имею в виду чистокровного Прежнего, в униформе Упавшей женщины, путешествующего при помощи неизвестной технологии.

Апокрифический Человек поднял бровь:

– Ангел? С небес, и смерть следует за ним?

– Что-то вроде.

– Так вот что случилось с теми Желтыми из Кривого Озера?

– Это можно было бы… домыслить как потенциальный сценарий.

– Хмм, – протянул он, внимательно глядя на меня, – байки я слышал, но ничего достоверного. Этот Ангел с вами разговаривал?

– Предположим, что мог бы, – сказала Джейн.

– Тогда у вас есть вопросы ко мне.

Я сделал глубокий вдох.

– Если бы я сказал, что все мы «субъекты» со штрихкодами и живем в «Резервации», что бы это для вас значило?

Он на миг задумался.

– Не так быстро. Меня прислали сюда записывать историю, но без прежнего и специального знания. Слова, которые ты используешь, архаичны, но некогда они имели значение. «Резервация» означает участок земли, сохраняемой для разного использования. «Субъекты» – это определение может относиться к людям, которые управляются одним человеком, обладающим ими или кому они обязаны своей свободой. Но это может также означать… кого-то или что-то, что представляет предмет исследования.

Бакстер помолчал минутку, затем добавил:

– Похоже, что Ангел, с которым вы встретились, говорил напрямую – если предположить, что вы с ним встретились.

– Встретились. Он думает, что мы оба мертвы.

Папа уронил на кухне чашку, и все мы подняли взгляд.

– Извините, – сказал он.

Я посмотрел на Джейн, но она отсутствующим взглядом сверлила скатерть, постукивая по столу пальцем.

– Лебеди, – продолжал я, – не из плоти и крови, это машины из алюминия, проводов и старой технологии. Вы это знали?

– Я думаю, все об этом знают, – сказал Бакстер, – или когда-то знали, но любое апокрифическое знание без права обсуждения или записи вскоре забывается. То, о чем не говорят, не задерживается в голове. Ты знаешь, что они делают?

– Они глаза Утопиакорпа-Творца, – медленно проговорил я, – чтобы точно знать, где мы. Они читают наши штрихкоды при помощи технологии, понимание которой утрачено.

Господин Бакстер посмотрел на мой забинтованный палец, затем снова на меня.

– Перчатки делают нас не видимыми для лебедей, – сказал папа, – и если перчатки запрещены Правилами, то они были написаны либо Утопиакорпом, или под его руководством.

Повисла очередная долгая пауза, пока мы все обдумывали предмет обсуждения – как будто кто-то решил смешать легенды и факты, и они оказались совместимы.

– Это либо очень тревожно, либо полет нелепой фантазии, – сказал Гарри. – Вы должны быть очень, очень осторожны.

– Мы будем, но в любом случае рискуем только мы.

– Хотелось бы, чтобы это было правдой, – покачал головой папа. – В Восточном Кармине две тысячи семьсот восемь человек, и каждый из них в опасности из-за вас. От девяностотрехлетней вдовы де Мальва до малышки Марты Серой, родившейся шесть дней назад. Из-за этого и случаются В-уведомления. Коррумпированные префекты несут очень большую ответственность за людей под их управлением. Они знают, что обязаны придерживаться Правил, поскольку в противном случае самым худшим, что может случиться, будет как раз то самое худшее – Книга Гармонии не является последней инстанцией в делах жизни и смерти. Если набат зазвучит слишком громко, за всеми нами придет Бледный Всадник. Думаю, это и случилось в Ржавом Холме.

Мы замолчали. Жизнь всегда была ходьбой по лезвию ножа. Мы просто не знали этого, ни того, что наши действия могут вызывать такие тяжелые последствия. Наверняка это осознавали и другие и предпочитали хранить молчание, оставив все идти своим чередом.

– Вот для чего мы все это делаем, – тихо сказала Джейн, – чтобы не придерживаться Правил, о которых мы знаем мало или ничего. Должен быть лучший путь, несмотря на риски.

– Твоя мать говорила так же, Эдди, – вставил отец, – и ее за это убили.

Мы с Джейн переглянулись. Пусть мы на самом деле только скользнули по поверхности, мы уже слишком глубоко копнули, чтобы остановиться. После этого мы мало разговаривали. Бакстер и Гарри сказали, что пойдут наверх почитать книгу или поиграть в версию «скрэббла», где дозволены любые слова, не просто цвета, Джейн пошла домой переодеться и потом на работу, а папа сел обновить свои записи прежде, чем открыть приемный кабинет.

Я очень медленно оделся, прикинул все три предписанных прически – с пробором направо, налево и прямым, прежде чем принял решение в пользу прямого. Затем я написал гармонический отчет для Люси и пошел выполнять мою Полезную Работу на утро. Разбирательство разбирательством, а свою ежедневную работу высокорангового Красного надо выполнять.

Патрулирование и последние проводы

Я произнес свое первое слово в возрасте двух недель и начал ходить через месяц, в рамках нормы. Я не демонстрировал какого-то неинстинктивного поведения, пока мне не исполнилось двух лет. Все началось с простого хихиканья, как рассказывал отец, и уже через месяц я проявлял чувства и изобретал метафоры. Это всегда был тревожный период для любых родителей, поскольку на базовых инстинктах можно прожить до трех-четырех лет, хотя некоторые дотягивали и до восьми – с ними было тяжело или вовсе не возможно сладить. Незачем и говорить, что таких в итоге забирала Плесень.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Теперь, когда я стал Значительным Цветом, у меня появился собственный ящик на почте, в котором для меня оставлялись особые задания. Я должен был проверять их по два-три раза в день, поскольку Совет налагал на меня новые обязанности, когда считал нужным. Позже сегодня мне придется первый раз заниматься Последними Проводами, чего я не ожидал, а в девять утра префект Циан отправил меня вместо себя в Наблюдательный пограничный обход. Он передал мне эту обязанность без лишних колебаний: это была скучная работа, которая никому не нравилась.

Я повел патруль от так называемой диспетчерской, расположенной под почтой и коммутатором, и дальше направился вниз по длинной лестнице за большой и тяжелой дверью, очень похожей на те, что закрывали вход в дозорные вышки. Эта дверь давно стояла открытой, так что технически она больше дверью не была, и вычислительный центр был единственной комнатой, до сих пор активно используемой, кроме колодца – широкой цилиндрической шахты примерно в тридцать футов шириной, наполовину заполненной водой. Некогда комната имела выходы наружу через две двери в потолке, отъезжавшие в сторону, но они были закрыты давным-давно и, как я догадывался, застроены сверху рядом домов. Я прошел вдоль коридора, освещенного светилками, встроенными в бетонные стены, – показатель их до-Явленческого происхождения.

Комната была восьмиугольной, вдоль стен стояли остатки столов, на которых в свое время располагалась какая-то старая техника, поскольку из кабельных каналов в бетоне торчали провода.

Здесь было мало того, что могло бы указывать на изначальное предназначение комнаты – разве что Пограничный Патруль всегда управлялся из подземного комплекса, если таковой был, что приводило к мысли, что зачем-то он проводился во времена еще Прежних и поддерживался как древняя традиция.

Патруль проходил без особых приключений: небольшой разрыв в ограде из цеплючей ежевики в секторе Дельта, вероятно оставленный глиптодоном или шерстистым носорогом, треск на телефонной линии в Собачьем секторе и тот самый Прыкажник, которого мы видели просящим пропитания, и вода в секторе А. Никаких следов Бандитки, которую мы видели вчера, и как только патруль был закончен, я вышел, моргая, на солнечный свет, снял форму патрульного и отнес в ратушу для чистки, что в контексте того, что я теперь знал, означало «сдал-забыл». Мои первые Последние Проводы начинались через час, так что я уселся на скамью, откуда мог следить за почтой, а меня самого видно не было. Каждые десять минут или около того господин Бальзамин или госпожа Гуммигут заглядывали проверять – нет ли новых сообщений по определенному поводу, и когда они выходили, в руке у них, как правило, была зажата бумажка. Я прекрасно знал, что было в этих сообщениях: никакого следа тех Желтых в Малиналии не обнаружено.

Без десяти одиннадцать я отправился к господину Рози в красную часть города. Ему было за семьдесят, и, хотя он не имел никаких опасных для жизни заболеваний, которые могли бы повлечь за собой приказ на оплесневение, физически он состарился.

– Мои колени здорово скрипят, – сказал он, когда я обнаружил его одного в гостиной и представился ему, – и я в общем-то обуза, мертвый груз, который город не может позволить себе тащить.

Комната была вычищена, его немногие личные пожитки лежали на столе, обернутые в коричневую бумагу и перевязанные бечевкой, готовые к традиционной утилизации – эти символы жизни оставляли в ратуше на столе для обмена во время обеда, чтобы ими воспользовались другие.

– Пятьдесят пять лет непоколебимо верного служения Коллективу, насколько я слышал, – ответил я мягким, утешающим голосом, чего требовал долг Последних Проводов.

– Да, – спокойно сказал он, – Главный префект упомянул меня за завтраком, когда я две недели назад ушел в отставку, очень мило с его стороны. Он не вспомнил моего имени и назвал меня «тем парнем, что делает чатни», в общем, намерение было в целом хорошим, но исполнено без сочувствия и интереса. Сколько тебе лет?

– Двадцать.

– Ты женат?

– Да.

– Ты ее любишь?

– Нет.

– Брак по расчету?

Я кивнул.

– Я тоже был женат по расчету. У нас были требуемые Коллективом дети, но все остальное время мы почти не разговаривали. Моя дочь Фелисити умерла, ты знаешь, сказали, что она утонула, но я никогда в это не верил. Я искал утешения среди резаных овощей, приправ и уксуса. Я делал чатни из всего – фасоли, свеклы, лука. Честно говоря, я пускал в дело все, что росло. И у меня получалось хорошо. Знаешь, сколько в целом я приготовил за карьеру?

– Скажите.

– Двадцать семь тысяч шестьсот восемь банок.

– Это много чатни.

– Да, – сказал он, – и знаешь что?

– Что?

– Я даже не люблю чатни. Терпеть не могу. У меня от него крапивница. Я предпочитаю мед и варенье.

Он впервые поднял на меня взгляд – его глаза были огромными, полными чувства потери.

– Как думаешь, жизнь, потраченная на чатни, прожита впустую?

– Коллектив… всех равно ценит, и все вносят свою лепту в общую гармонию.

– Да, – сказал он, – я часто такое слышал. Может, слишком часто. Я даже ни разу не покидал город, знаешь ли. Я бы хотел хоть раз съездить в Гранат.

– Посмотреть на Цветной Сад или Плохо Нарисованную Карту? – спросил я. Или Последнего Кролика, Мемориал Оза?

– Нет, – грустно произнес господин Рози. – Я хотел нацветоваться лучшим зеленым, какой только можно купить за чатни, а затем пойти посмотреть на Новых Бандитских Плясунов. Мужиков.

– Я не уверен, что они вообще существуют. Любого пола.

– Я знаю, но мечтать не вредно. Ну что, пойдем? Мне кажется, очередникам не терпится въехать.

Я помог ему встать и спуститься по лестнице вниз, где снаружи уже ждала, сидя на коробках, какая-то семья, готовая занять его пустой дом. Они не смотрели на него, когда мы проходили мимо, просто вошли внутрь, как только мы вышли.

– Это был хороший дом, – сказал он, покидая его в последний раз.

Зеленая Комната располагалась поодаль от города, по традиции на другой стороне от стадионов и поближе к переработочному цеху – для удобства. По дороге мистер Рози тихонько болтал, в основном о рецептах чатни, как лучше отваривать картошку, выражал разочарование, что никто не продолжит его дела и даже никто не заинтересован в его обширной книге рецептов, собранных за пятьдесят лет. Он крепко зажал ее под мышкой, решив, что она погибнет вместе с ним.

Зеленая Комната представляла собой многогранный купол из перекрывающихся треугольников, окруженный круглой стеной. Внутри стены травяной газон испещряли маленькие таблички с написанными мелом именами недавно ушедших – на вечную память или до очередного ливня.

Господин Рози порылся в кармане пиджака, затем протянул мне свою балловую книжку, чтобы данные о нем могли быть занесены в городской регистр Рождений и Смертей. Он накопил за жизнь всего восемь тысяч баллов, которые он двумя днями раньше перевел своей оставшейся дочери, зарезервировав традиционные двести пятьдесят для покрытия административных пошлин и на чаевые переработчикам. Я открыл ворота, и мы пошли по дорожке к дверям, выкрашенным в мягкий эйфорический зеленый, придающий решительности тем, чья уверенность пошатнулась, чтобы они не повернули назад.

– От имени префектов и горожан нынешнего и будущего Восточного Кармина мы благодарим вас за вашу долгую и славную службу, вашу беззаветную преданность долгу и непоколебимое соблюдение Правил, которым вы следовали неустанно и безупречно. Мы благодарим вас за то, что не стали тянуть оставшееся вам время, чтобы не стать обузой для Коллектива, и за то, что уступили ваше место другим. Ваша жизнь была прожита хорошо и послужит примером и вдохновением для других, чем вы можете по праву гордиться.

Я заучил эту стандартную речь наизусть. Она была рассчитана по времени так, чтобы завершиться, когда человек дойдет до двери в Зеленую Комнату. Но господин Рози шел медленно, опираясь на палочку, и миновал только две трети пути, когда я закончил. Возможно, мне следовало говорить медленнее, не знаю. Я в первый раз это делал. Он подошел к двери, остановился и повернулся ко мне.

– Спасибо, что проводил, – улыбнулся он. – Подождешь, пока я не уйду?

– Подожду.

Он протянул мне руку, и я крепко ее пожал. На глаза мои набежали слезы, не потому, что я хорошо его знал или буду о нем тосковать, но из-за той легкости, с которой он отдал все, что имел, чтобы помочь Коллективу, которому было на него наплевать. Он посмотрел на дверь, потом на меня:

– Та хрень, которую ты только что нес, – ты веришь хоть одному слову?

Я был захвачен врасплох такой переменой в поведении.

– Конечно, – твердо отчеканил я, – мы все ветки, листья и корни одного дерева, абсолютно все важны для…

– Нет, правда, – перебил он, – правда веришь?

Он в упор уставился на меня. Я подумал, что он хочет, чтобы я дал ему кое-что ценное, что он мог бы взять с собой в Зеленую Комнату, – правду.

– Вообще, – сказал я, – нет. Ни единому слову.

– Вот и я, – ответил господин Рози, – но я все равно ухожу; наслушался я такого, с меня хватит. Передашь префектам, что я послал их на хрен?

– Честно говоря, вряд ли.

– Очень разумно, – сказал он, – но смысл ты понял, и хотя бы кто-то будет знать мои мысли прежде, чем их у меня не останется.

Он улыбнулся, отдал мне свою ложку – маленькую серебряную десертную с индексом SY6, – затем повернулся, открыл дверь в Зеленую Комнату и зашел внутрь. Повисла пауза, пока он нащупывал путь к центральному ложу, затем послышался металлический звук, когда он потянул за рычаг, открывающий шторки, и комнату заполнил свет, приобретая смертельный оттенок зеленого. Потом была тишина, затем несколько охов и ахов, когда зеленый дал ему ощущение идеального самочувствия, а дальше чувства господина Рози сменились радостью, удовольствием и, наконец, восторгом. Я слушал его стоны, пока усиливающиеся каскадные волны глубокого наслаждения проходили сквозь его старое изношенное тело. Когда звуки прекратились, я выждал установленные двадцать минут, закрыл шторки внешним рычагом и вызвал переработчиков забрать тело.

Совершенно расстроенный своими первыми Последними Проводами, я решил не идти на ланч в общественную столовую, так что отписался от присутствия и вместо этого направился в «Упавшего человека», где нашел в углу Томмо, который что-то строчил в блокноте. Он поднял сильно распухшую физиономию и улыбнулся. Донаторы ложек не обрадовались тому, что их надули с баллами. Им обещали наличность, и они хотели именно ее. Я сел напротив него и заказал чашку теплой муть-воды с толикой глины и резаными листьями одуванчика.

– Всем говорю, что с лестницы упал, – сказал он. – Дважды. И если я не найду три тысячи наликом к этой же дате через месяц, меня найдут лицом вниз в каком-нибудь болоте или я утону в душе при необъяснимом несчастном случае. И как мы найдем эти деньги, Эд?

– Не мы, а ты. Я тут ни при чем. И сейчас наличность меня беспокоит меньше всего. У меня суд в полдень, и если нас с Джейн признают виновными, то мы закончим в Зеленой Комнате.

– Я все еще могу успеть сделать несколько снимков Джейн, если она готова, но время поджимает, так что нам надо быть в студии к одиннадцати.

Я ожег его взглядом.

– Ладно, ладно, – пошел на попятную Томмо, – я просто предложил.

– Есть какие-нибудь новости от поисковой партии? – спросил я, подмешивая второсортное козье молоко к моей муть-воде.

– Они вышли на рассвете. Дейзи взяла двух велосипедистов и гонщиков, чтобы члены отряда могли примчаться с новостями, как только что-то будет.

– И?

– Они нашли «форд» Желтых, но больше никого, на зов и свист никто не ответил. Они снова пошлют гонщика с известием, если будут новости. – Он на миг замолчал. – Их ведь не будет, да?

– Да. Что ты делаешь? – спросил я, когда он снова начал что-то записывать в блокноте.

– Пишу первую свою статью для «Меркурия Восточного Кармина». Как звучит: «Признанные виновными Эдди де Мальва и Джейн Мятлик приняли известие как должно всем добрым жителям, признав свой приговор с мужеством и отвагой, и поблагодарив префектов за их справедливость и усердие, с благодарностью отправились в Зеленую Комнату бодрым шагом, высоко держа голову».

– Больше спасибо, Томмо.

– Какой бы вариант ты предпочел? Есть еще: «Эдди и Джейн расплакались как дети, услышав приговор, затем их пришлось связать, пришить веки так, чтобы глаза были открыты, а затем отволочь к Зеленой Комнате и забросить внутрь»?

– А как насчет «признаны невиновными»?

– О, – уставился он на свои заметки, – а такое возможно?

Вскоре после этого я заглянул в магазин «Жизнь Мечты», но Джейн там не оказалось, так что я пошел домой переодеться в мой лучший Официальный № 1, чтобы выглядеть на суде как можно приличнее.

Судебное разбирательство

Приговоры в ходе судебных разбирательств в целом были скорее произвольными или политическими, чем проработанными и честными. Присутствие публики было обязательным, слушатели назначались по очередности. Они присутствовали не для того, чтобы отслеживать процесс судебного производства, но чтобы усвоить урок и распространить известия по городу. Это был скорее театр, чем суд.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

– Сама разъединенность нашего Коллектива является связующим нас фактором, – сказал де Мальва, как только мы все собрались в Палате Совета, – но эта сплоченность имеет свою цену. Правила, при помощи которых Наш Манселл направляет нас, порой нарушаются гражданами, которые ощущают, что Коллектив дает им меньше, чем они могут дать Коллективу.

Де Мальва открыл разбирательство речью, что было нормой для любого события в нашей жизни. Солнцестояние, сбор урожая, ужин, замена общественного туалета, новый теленок, первый огурец в сезоне. Наверное, он произносит речь даже перед тем, как опорожнить кишечник.

– Для оступившихся мы всегда найдем в наших сердцах милосердие, чтобы помочь им упасть легко, без ненужной боли, – нудно и монотонно продолжал он, – но для злоумышленников, отрицающих Правила, связывающие нас, есть Исправительная коллегия, чтобы судить тех, кто пытается впустить змея в сад Хроматического совершенства.

Зааплодировали все, даже обвиняемые – незачем еще сильнее злить префектов, – но аплодисменты были вялыми, исключая Желтых, которым действительно такое нравилось.

Время перевалило за полдень, и оба велогонщика вернулись с сообщением, что никого из Желтых Кривого Озера найти не удалось. Единственным свидетельством того, что они там были, был их «форд» и единственный рюкзак, в котором лежали несъеденный сэндвич и термос. Дейзи должна была вскоре вернуться, но вряд ли она сможет сообщить что-то еще.

Кроме обвиняемых, публики и заместителей префектов здесь была угрюмая секретарша и ландшафтный дизайнер госпожа Сирениа, ведшая протокол, и Томмо, который деловито что-то корябал в блокноте. Я перехватил взгляд Виолетты, но она смотрела сквозь меня, словно я был уже мертв. Наверное, она уже вычеркнула «замужем» в своей балловой книжке и заменила на «вдова».

– Что же, – сказал де Мальва, – начнем.

Наше дело было не единственным на сегодняшнем заседании. Первым был Никола Сирениа, который подрался с Лотти Серой и сломал ей нос. После сильно расходящихся показаний Никола и Лотти и заслушанных свидетельств о легкой возбудимости Никола и хорошей работе Лотти на благо общины было решено, что Никола «подвергся высокому уровню дерзости со стороны низкоцветной, что не могло не привести в раздражение любого нормального человека». Но чтобы показать, что любое хулиганство будет наказано, Никола будет вынужден предложить Лотти свой месячный рацион пудинга. Точно так же, чтобы показать, что прощение должно поощряться, а мстительность нет, Лотти будет приказано не принимать этот пудинг. Обоим было по девять лет.

Следующей была Кэсси Фламинго, которую застукали с запрещенной технологией. В этом случае обвинителем выступала Банти. Дело касалось работающего граммофона, я видел такой в Кобальте, в музее Того, Что Случилось, и там он был выставлен как последний рабочий экземпляр. Кэсси также обвиняли в обладании циркулярным музыкальным диском исполнителя по имени «Рик Эстли»[31]. Ситуация была неоднозначной, и вопрос заключался в том, имела ли Банти право заглядывать в дорожный чемодан Кэсси, где и были обнаружены оба незаконных предмета.

Кэсси была разумной девушкой хорошего происхождения, пусть и низкоцветной, и устроила хорошее шоу из своей защиты.

– Правила о неприкосновенности чемоданов ясно очерчены и прописаны в манселловской «Книге Образцового Члена Коллектива», – почтительно сказала она. – Правило 1.1.01.02.271 говорит, что «личный чемодан установленного размера – место для личных вещей любого типа, к которым никто не имеет доступа без выраженного разрешения владельца». – Кэсси указала пальцем на Банти. – Желтый префект Горчичная лишь утверждает, что она увидела граммофон и диск в моем чемодане, но поскольку она не может предоставить доказательств, что у меня действительно были эти предметы, я требую, чтобы это обвинение было снято из-за отсутствия улик.

– Прежде отсутствие доказательств никогда не мешало этому суду, – возразила Банти, – и я не вижу, почему сегодня этот опасный прецедент не должен рассматриваться. Я клянусь, что увидела граммофон собственными глазами прежде, чем барышня Фламинго грубо захлопнула чемодан. Более того, этот незаконный предмет стоит перед вами.

Перед нами стоял не граммофон, а чемодан Кэсси, в котором, как утверждалось, хранился граммофон. Это был немного потертый кожаный чемодан установленного образца, пошедший пятнами от воды и чуть побитый.

– Граммофон в вашем чемодане? – спросил де Мальва.

– Нет, сэр.

– Наказание за ложь Главному префекту максимально суровое. Вы это понимаете?

– Да, сэр.

– Это можно легко уладить, – сказал Циан. – Кэсси, я требую, чтобы вы открыли чемодан.

– Я отказываюсь, – ответила она с нервной дрожью в голосе.

– Требование закона и порядка превыше ваших личных нужд в этом случае. Кэсси, откройте ваш чемодан.

– Я отказываюсь.

Ее попросил де Мальва, но получил отказ, поскольку она была в своем праве.

– Хорошо, – сказал де Мальва, – я объявляю, что это дело будет отложено, пока барышня Горчичная не завершит своего расследования. Этот чемодан, предъявленный в качестве свидетельства, останется в Совете до нового разбирательства.

Кэсси изящно поклонилась.

– Я принимаю это решение и буду ждать окончания расследования барышни Горчичной.

Дело возобновлено не будет никогда, и чемодан навсегда останется в Совете. Если бы Кэсси хватило сообразительности – а ей наверняка хватило, – она, предвидя такой исход, перед разбирательством набила бы пустой чемодан камнями.

Три следующих дела касались мелких правонарушений – рискованное поведение, брань и чихание, не прикрывая рот рукой. Было обвинение против Банти относительно ношения рабочих перчаток, которое было снято из-за «недостатка достоверных свидетельств», и потом, после этого предсказуемого результата, настал наш черед. Обвинение было простым – «преднамеренное отъятие чужой жизни». То есть убийство Кортленда Гуммигута.

В этом случае обвинителем выступал господин Бальзамин, который решил, что если кого-то из нас и возможно сломать, то это я. Как только Салли Гуммигут, Банти Горчичная и маленькая Пенелопа Гуммигут выступили с пространными и весьма слезливыми заявлениями в качестве потерпевших, Бальзамин заставил меня встать и в точности описать, что мы делали, когда Кортленд погиб.

– Мы были на вылазке в Верхний Шафран, город на побережье. Префекты отправили нас туда с заданием проверить, пригоден ли город для добычи цветолома. Туда отправлялись многие, но никто не вернулся.

– Вопрос не в вашей храбрости. И он оказался пригоден?

– Мое мнение – нет, – ответил я, – так мы и сказали. Густые заросли, много мегафауны и перпетулит только до Мрачного Угла. После него шестнадцать миль пешком. Если в Верхнем Шафране потребуется наладить добычу, то нам придется прокладывать новую дорогу, возможно даже рельсовую.

– Понятно. И кто добрался до Верхнего Шафрана?

– Виолетта осталась в Мрачном Углу, подвернув лодыжку, а Томмо прошел еще пять миль до наблюдательной вышки, прежде чем повернуть назад. Оттуда я, Кортленд и Джейн направились в Верхний Шафран.

– И что вы там обнаружили?

Я не собирался рассказывать ему, что Верхний Шафран вовсе не заброшен, что там бывают люди. То, что мы обнаружили, как раз и стало причиной подрывной работы, которую мы с Джейн и вели сейчас. Верхний Шафран был свидетельством того, что вопреки всем красивым словам де Мальвы, Коллектив необратимо прогнил.

– Итак, – повторил Бальзамин, – что вы там нашли?

– Ничего, – сказал я, – все заросло цеплючей ежевикой и группами ятевео. Не рекомендовал бы никому туда возвращаться.

– И ты хочешь, чтобы я поверил, что ятевео схватило Кортленда? Он посещал курсы основ безопасности обращения с плотоядными деревьями всего за неделю до того.

– Он спасал меня, – сказал я, – когда его схватило соседнее дерево. Деревья росли близко, и их корни перекрывались.

– Он спасал тебя?

– Да.

Желтый префект несколько мгновений пялился на меня, потом на Джейн.

– И ты поддерживаешь эту чудовищную ложь? – спросил он.

– До последнего слова.

Господин Бальзамин повернулся к де Мальве, и тон его изменился.

– Прекрасно известно, что Кортленд презирал вас обоих и неоднократно говорил об этом матери и сестре. Мысль о том, что он самоотверженно подверг себя – будущего префекта – опасности, настолько несостоятельна, что я могу уверенно сказать, что он никогда такого не делал. И вместо этого я могу предоставить другое, более приемлемое объяснение – вы, улучив момент, толкнули его под дерево, совершив деяние мерзкое и трусливое.

– Все было не так.

– Как мы можем верить словам, исходящим из неблагонадежных уст Эдди Бурого? – вопросил, расходясь, Бальзамин. – Приехавшего в город ради подсчета стульев – повод, который изобрел его собственный Совет, дабы преподать ему урок столь необходимого смирения? Не говоря уже о том, что из-за его «неких мелких нарушений» даже отца Эдди Бурого попросили покинуть пост Цветоподборщика в Нефрите, и у меня есть свидетельство, что Эдвард ради финансовой выгоды соврал, что видел Последнего Кролика. Будешь отрицать?

– Нет, но как это доказывает, что я кого-то убил?

– Это пример того, как антисоциальное поведение, если оставить его без наказания – а так и было, – приводит к полной неадекватности поведения. Мы видели это снова, снова и снова.

– Сколько раз повторялось «снова»? – спросил Томмо, пытавшийся поспевать за ходом разбирательства.

– Три, – ответил господин Бальзамин. – Теперь Джейн Мятлик, ваша напарница в этом злодействе. Эта женщина – бывшая Серая, знакомая с дисциплинарными разбирательствами с пяти лет, хорошо известна своим агрессивным и дерзким поведением, и ходят упорные слухи, что она убила человека.

– Все это к делу не относится, – сказала Джейн. – У вас ничего нет. На самом деле у вас даже меньше чем ничего. Ни единого свидетельства нашей связи со смертью Кортленда.

– Ошибаешься. Тебе не удастся отделаться от ответственности сладкими словами и трусливой приверженностью строгой букве Правил. По счастью, недавние события подтвердили то, что мы уже знали: у вашей парочки есть преступная склонность к устранению Желтых.

Он выдержал театральную паузу и продолжил:

– Пятеро наших лучших, среди них мой сын, пропали вчера в трофейной вылазке, в то же время и в том же месте, где были эти Джейн и Эдвард. Совпадение? Не думаю. Были ли какие-нибудь улики тому, что Джейн бывшая Серая и Эдвард бывший Бурый связаны с этим? Нет.

Он снова помолчал ради эффекта.

– И именно это отсутствие улик прямо указывает на них, поскольку они не только весьма талантливые убийцы, но и столь же искусно заметают следы. Одного намека на улику было бы достаточно, чтобы поставить под вопрос их виновность или даже опровергнуть обвинение и оправдать их, но их нет! Полное отсутствие того, что могло бы связать их с этим преступлением, стало их фатальной ошибкой: они перехитрили сами себя, тщательно замели следы – и оставили нам простор для сомнений.

– Чрезвычайно верное замечание, – произнес де Мальва, откровенно впечатленный. – Хорошо сказано.

Госпожа Гуммигут одобрительно кивнула, а я посмотрел на Джейн, которая пожала плечами.

– Невиновный также не оставляет улик, – сказала Джейн. – Это же очевидно.

– Это ваши слова, – презрительно скривился Бальзамин, – но как мы можем поверить хоть единому слову, исходящему из ваших уст, раз вы врете всю вашу жизнь?

– Это тоже неправда.

– Опять ложь! Есть ли предел лжи этой девицы? Я думаю, мы услышали достаточно; могу ли я открыть голосование по поводу виновности?

Все префекты с готовностью подняли руки, за исключением префекта Смородини, который сделал это неохотно. Он посмотрел на меня и одними губами сказал – «мне жаль».

Желтые на галерее для публики вежливо зааплодировали, и Главный префект де Мальва прокашлялся. В зале повисла тишина.

– Единогласно, – объявил он, – обвиняемые виновны. Наказание может быть только одно – Зеленая Комната и понижение в цвете. Джейн Мятлик отныне Серая, Эдвард де Мальва отныне Бурый. Кроме того, из-за высокого риска побега и вероятности бесчинств, я не вижу иного выбора кроме как применить Специальный Акт 1796-b/D, согласно которому виновные должны быть связаны по рукам и ногам, их веки должны быть пришиты так, чтобы глаза оставались открытыми, и они должны быть медленно отволочены к Зеленой Комнате на веревке, привязанной к ослу. Совет сказал свое слово. Возьмите их, свяжите их, вызовите швею и приведите осла.

Стало ясно, почему присутствовало столько Желтых, и моя непринужденность внезапно сменилась холодным страхом.

– Я хочу видеть это Правило в печатной форме, – выкрикнула Джейн, когда к нам двинулись Желтые. – Я не верю в его существование.

– Ты сомневаешься в словах Главного префекта? – сказал де Мальва. – Все это подтверждает, что наше решение совершенно верно. И перестань кричать. Это непристойно.

Мы оба сопротивлялись, когда одиннадцать пар рук Желтых потянулись к нам. Я лишь ушиб руку, двинув в челюсть Джеффа Лимони прежде, чем меня скрутили, в то время как Джейн куда более отважно сопротивлялась: она поставила два фингала, двинула ногой по яйцам Томми Джолти и оставила следы укусов на нескольких руках прежде, чем ее в конце концов одолели.

– Люблю истории со счастливым концом, – сказала госпожа Гуммигут с редкой улыбкой, пока нам связывали руки за спиной. – Смерть моего сына будет отомщена, и блестяще!

Потом появилась швея, которая, к нашему несчастью, была Гуммигут по браку. Ей было приказано пришить нам веки, и когда она заправила в иголку нитку для пуговиц, я попытался вырваться, но кричать не стал. Джейн не кричала, я тоже не буду.

Дейзи успевает

Не все пищевые и овощные отходы загружались в биореакторы для переработки в метан. Хотя скошенная трава, изношенная одежда, обрезки ногтей и порванные на клочки номера «Спектра» могли составить половину питания для цеплючей ежевики, ей все равно требовалась белковая пища, так что на ее корни вываливались ненужные потроха вместе со случайно найденными заразными животными; дохлый бизон, слишком разложившийся, чтобы пойти людям в пищу, считался идеальной закуской для ежевики.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Я был первым в очереди на пришивание, и игла уже проколола мое веко, когда дверь Палаты Совета открылась, и вошла Дейзи Кармазин в сопровождении Карлоса Фанданго и госпожи Охристой. Дейзи шагала резко и деловито, как человек, которому есть что сказать, и он не успокоится, пока не выскажется.

– Я не опоздала? – спросила она. – У меня есть важнейшая улика, которую Совет обязан принять во внимание – это неопровержимое свидетельство, вне сомнения доказывающее, что в самое сердце Хроматической гармонии вонзили нож.

– Мы вроде как закончили, – сказал де Мальва.

Дейзи посмотрела на нас обоих и решила настаивать:

– Прошу прощения, сэр, но я думаю, что свидетельство столь тяжкого преступления лучше изложить публично и под запись, чтобы все знали о глубине падения этих людей.

– Звучит весьма привлекательно, – заметила госпожа Гуммигут, – и хотя мы не можем отправить их в Зеленую Комнату дважды, жалость какая, я с удовольствием еще сильнее очернила бы их имена, чтобы полностью отбить у других охоту идти по их стопам.

– Ну хорошо, – согласился де Мальва, – мы возобновим слушания, чтобы все детали того, что вы обнаружили, были записаны.

Все снова сели по местам, и де Мальва возобновил разбирательство, на время отложив исполнение приговора, но наши руки остались связаны, и нитка по-прежнему торчала из моего века, «чтобы не трудиться делать все заново».

– Я только что вернулась из Малиналии, – сказала Дейзи, – и хотя мы не нашли и следа Желтых из Кривого Озера, я обнаружила свидетельство заговора столь мерзкого, что поначалу не поверила.

Я посмотрел на Томмо, который вдруг заволновался.

– Чтобы подтвердить мою теорию, я продолжила поиск подтверждающих доказательств и нашла их здесь, в Восточном Кармине.

Томмо начал как-то сжиматься в кресле.

– Чудесно, – усмехнулась госпожа Гуммигут, – расскажите, как вы в точности узнали, что Бурый и Серая убили моего сына.

Дейзи окинула взглядом зал.

– Это доказательство не убийства, а попытки покушения на убийство со стороны отряда Желтых, присланных в Малиналию для того, чтобы два конкретных человека не вернулись в свой город. И сделали они это по настоятельному приказу госпожи Гуммигут и господина Бальзамина при вероятной молчаливой поддержке Главного префекта де Мальвы.

Воцарилась внезапная и очень нехорошая тишина. Только Томмо вроде как выдохнул, выпрямился и начал снова что-то писать в блокноте.

– Это совершенно не относится к делу, – сказал де Мальва. – Барышня Кармазин, вас запрут в вашем доме, пока мы не расследуем самое серьезное обвинение в оспаривании без веских улик доброй репутации честных и уважаемых префектов.

Желтые, которые с такой готовностью вязали нас, двинулись к Дейзи.

– Стоять!

Это был Смородини, Красный префект.

– Я хочу услышать то, что она скажет.

– Красные, – презрительно прошипела Гуммигут, – всегда сбиваются в стаю как помойные крысы.

– А Желтые нет? – ровным голосом спросил он. Повисла долгая пауза. Правила очень четко говорили о расхождении во мнениях. Дела «чрезвычайной тяжести» требовали единогласия.

– Хорошо же, – протянул де Мальва, злобно глянув на Смородини, – но ваши улики должны быть неопровержимы, или вы будете обвинены в попытке подрыва налаженного управления городом и нарушении как минимум тридцати Правил, из которых многие караются Зеленой Комнатой. Я великодушно даю вам шанс отозвать ваши обвинения прямо сейчас, тогда мы простим вам вашу небольшую выходку и вы сможете уйти.

– Не отзову, – ответила Дейзи, не испугавшись его угроз. – С нашего телеграфного пункта была отправлена телеграмма в Кривое Озеро с описанием Джейн и Эдди, объяснением, почему они прибывают в Малиналию, и указанием, что для Восточного Кармина будет благом, если они не вернутся и даже не будут найдены – но только чтобы господин Бальзамин остался вне подозрений.

Гуммигут и Бальзамин переглянулись.

– Эта телеграмма была найдена в кошельке Торкиля Бальзамина в руинах Малиналии, – продолжала Дейзи. – Госпожа Охристая, телеграфистка, подтвердит, что вы, господин Бальзамин, отослали несколько телеграмм вместе с госпожой Гуммигут. Она также слышала, как вы сказали, что это будет «решением проблем брака Виолетты раз и навсегда» и что Главный префект де Мальва это санкционировал.

– Ложь! – ответила госпожа Гуммигут. И подслушанные слова префекта являются информацией, не подлежащей разглашению и не могут рассматриваться в качестве улики!

– Могут, – сказала Бельма, – если они раскрывают коррупцию и правонарушения.

– Я достаточно наслушался этой ерунды, – отрезал де Мальва. – Мы допросим госпожу Охристую в закрытом заседании, чтобы убедиться в ее искренности, а вы отдадите телеграмму, чтобы мы могли установить, является ли она подлинной – а я подозреваю, что нет. По моему мнению, – заключил он, – Дейзи Кармазин состряпала все это для освобождения от обвинений Эдварда де Мальвы и Джейн Мятлик. Господин Киноварный, перестаньте записывать.

– Да, сэр.

– Улики, которой вы требуете, той телеграммы у меня нет, – ответила Дейзи.

– Ха! – воскликнула Гуммигут. – Как я и подозревала! Откровенная мерзейшая ложь.

– …поскольку я немедленно отослала ее с гонщиком в Совет Граната, согласно Правилу 1.4.69.20.88, когда Совет подозревается в коррупции.

Снова повисла долгая пауза.

– Я предлагаю вам сложить с себя обязанности префекта, – сказала Дейзи, – пока у вас еще есть шанс уйти в отставку без наказания под предлогом усталости от трудов.

Это действительно было так. Правила позволяли префектам, по сути, уклониться от ответственности, если они тут же оставляли свой пост – в награду, как говорилось, за тяготы руководства и выполнения общественных обязанностей. Это был способ замять коррупционное расследование без затянутых и опасных разбирательств.

– Если префект не уйдет в отставку и будет созван сторонний трибунал, – сказала госпожа Сирениа, в конце концов четко выполняя свои секретарские обязанности, – и доказательства будут подтверждены, наказанием будет насильственная Зеленая Комната. Правило 1.4.69.21.31.

Долгое время никто ничего не говорил. Циан высказался первым:

– Я немедленно оставляю пост префекта и отказываюсь от всех своих должностей и обязанностей. Запишите, госпожа Сирениа.

Он снял свой кружок префекта и положил в центр стола. Среди префектов не должно было быть паршивых овец. Обязанность всех префектов поддерживать общую порядочность, так что преступление одного есть преступление всех.

– Это заговор Красных, – прорычала госпожа Гуммигут. – Они никогда не заслуживали доверия, и вот вам доказательство! Госпожа Охристая, вы сегодня сделали чудовищную вещь.

Бельма ощетинилась при этом обвинении, и поскольку язык ее был развязан отречением Циана и несправедливостью в отношении ее бывшего мужа, решила не сдерживаться:

– Это вы позор, госпожа Гуммигут. Слишком долго ваша семейка ломала жизни горожан и считала возможным обманывать нас и запугивать ради личной выгоды. Это вы потребовали передачи почтового индекса Трэвиса Канарейо вашей дочери за день до того, как его нашли мертвым. Я говорю дерзкие слова, но они не только мои, они исходят из сердца города, который вас ненавидит так, что вы и представить не можете.

Мертвую тишину нарушил господин Смородини.

– Я поддерживаю господина Циана, – сказал он и тоже снял кружок префекта, – и я в ужасе от того, что увидел сегодня. Я ошеломлен своим попустительством, из-за чего проступки госпожи Гуммигут стали лишь непростительнее и тяжелее.

Де Мальва сверлил Дейзи взглядом:

– Надеюсь, что вы осознаете урон, нанесенный вами здесь и сегодня, барышня Кармазин.

– Я сделала только то, чего от всех нас требует Книга Гармонии, – ответила Дейзи, – без лжи и злобы. Урон нанесли те, кто нарушал гармонию, а не я.

Де Мальва вздохнул, снял свой кружок и тут же передал его Виолетте, которая взяла его, прикрепила к платью и села в нагретое кресло, только что оставленное ее отцом. Затем она возложила руку на Книгу Гармонии и повторила клятву, которую репетировала каждый день с детства.

– Я, Виолетта Элизабет де Мальва, сим принимаю обязанности Главного префекта и клянусь на Книге Гармонии поддерживать Слово Манселла всеми своими силами и защищать Коллектив и всех его членов от зла, без фальши или фаворитизма, пока остаюсь на своем посту.

Зал ошеломленно молчал, поскольку ситуация сменилась стремительно. Де Мальва был Главным префектом более тридцати лет и слетел меньше чем за минуту.

– Госпожа Гуммигут, – сказала новая Главный префект, – вы добровольно сдадите свой кружок, или немедленно будет записано, что его пришлось снять насильно.

Госпожа Гуммигут яростно обвела взглядом зал, бросила свой кружок на стол и пошла сесть в задних рядах. То, что за ней пошли только те Желтые, что принадлежали к ее семье, говорило само за себя. Остальные просто ждали возможности выразить свою непоколебимую верность новому лидеру. Таковы Желтые.

– Банти Горчичная, – провозгласила Виолетта, – вы, как следующая по рангу Желтая, с этой минуты становитесь Желтым префектом.

Банти изящно кивнула и тоже заняла свое место.

– Должность Синего префекта получает Джерри Циан.

Его пришлось растолкать и наспех объяснить, что теперь он перенимает пост своего отца.

– Правда? – сказал он. – Круто.

Джерри Циан и Банти также произнесли клятву префекта – они несомненно упражнялись в этом – и Виолетта де Мальва заговорила снова:

– Теперь Красный префект.

Только в этот момент я, медленно соображавший после недавних событий и все еще с ниткой в веке, осознал, что после господина Смородини по рангу среди Красных иду я. Виолетта тоже это знала. Она взяла кружок Красного префекта, посмотрела на него, потом на меня, потом на отца.

– Касательно последнего разбирательства, – продолжила Виолетта, – я сообщаю Совету, что обвинения против Джейн Мятлик и Эдварда де Мальвы безосновательны и совершенно несостоятельны. Они будут немедленно освобождены с извинениями со стороны Совета и прекращением дальнейшего расследования этого дела.

– Благодарю, Главный префект, – сказала Джейн.

– Спасибо, жена, – сказал я, – и для меня высокая честь стать…

– Однако, – продолжила она, – эти обвинения и приговор остаются в силе, пока я, как уже было сказано, не пообщаюсь с Советом. Пока эта формальность не будет улажена, ты восстановлен в своем цвете, но не можешь стать префектом. Отец?

– Да, Главный префект?

– Знаешь ли ты о какой-либо причастности господина Смородини к тому безобразию, о котором мы услышали сегодня?

– Нет, Главный префект, – вежливо поклонился де Мальва, – поведение господина Смородини всегда было примерным.

– Поддерживаю, – вклинилась госпожа Гуммигут, видя, к чему идет дело. – Даже с учетом того, что мы невиновны в том оскорбительном преступлении, что нам вменяется, господин Смородини ничего не знал о… о том, что мы якобы сделали.

– Очень хорошо, – сказала Виолетта, – на мой взгляд, необходима преемственность правления ради спокойного перехода власти, и я приглашаю господина Смородини оставаться Красным префектом, пока господин де Мальва не будет освобожден от обвинений.

– Хороший ход, – заметил я, – говоришь и действуешь как настоящая де Мальва.

– Я сочту это заявление комплиментом, муж. Но предупреждаю – следи за собой. Да, мы женаты, но я Главный префект.

Несмотря на недавний поворот событий, для нас с Джейн в Восточном Кармине отнюдь не все было решено раз и навсегда. Господин Смородини согласился на просьбу Виолетты и снова прикрепил на лацкан значок префекта, но вверх ногами, как требовали Правила.

Я осторожно вытянул нитку из века – очень странное ощущение.

– Что касается Дейзи Кармазин, – продолжала Виолетта, – чья приверженность Правилам столь ярко проявилась сегодня, то она получает благодарность Совета и будет награждена пятью сотнями баллов и дневной поездкой в Изумрудный город, чтобы полюбоваться видами. Господин Бальзамин, ваше присутствие в этом городе более не требуется, оно не нужно и нежелательно. Вы уедете следующим же поездом, и я отошлю отчет о вашем поведении вашему Главному префекту в Кривое Озеро.

– Может, передумаете? – взмолился он. – И спишете на простое недопонимание?

– Нет. Де Мальвы некогда отстаивали честность и неподкупность, и я постараюсь делать это снова.

Бальзамин мог лишь потупить голову, злобно глянув на Гуммигут.

– Вы все записали, господин Киноварный? – спросила Виолетта. – Передовица должна быть посвящена решительным действиям нового Совета касательно соблюдения Правил.

– Да, мэм, – отчеканил Томмо, которому в первый же его номер «Меркурия» досталась самая большая сенсация за последние полвека.

– Хорошо, – сказала Виолетта, обведя взглядом зал. Де Мальва смотрел в пол, а Салли Гуммигут и господин Бальзамин просто молча кипели. – Это заседание Совета закрыто. Отец? Я хочу видеть тебя в моем кабинете немедленно.

Новый статус, новая работа

Прорывы в трубах не были чем-то необычным, но наносили большой вред, поскольку снижение подачи в любой Цветной Сад нарушало палитру ГПЖ и он становился бесцветным. Разрывы труб легко обнаруживались благодаря большому цветному пятну, которое впитывалось почвой и деревьями; я однажды видел полностью пурпурный дуб.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Мы покинули Палату Совета и отправились в «Упавшего человека». Голова у нас шла кругом. Мы заказали шарик масла с лепешками и по кружке мелового латте, и после долгой паузы я спросил:

– Джейн, это ты постаралась?

– Я сама была поражена, – ответила она, и мы снова замолчали.

Я потрогал веко, которое все еще саднило от прокола и нитки. Немного покровило, но кровь быстро остановилась.

– Едва пронесло, – сказал я.

– Едва пронесло, – согласилась Джейн. – Привет, Дейзи.

Дейзи Кармазин только что вошла в кафе, огляделась и направилась в нашу сторону.

– Похоже, вы привлекаете неприятности, – сказала она, садясь к нам и отпивая латте из моей кружки. – Сейчас все, чего я хочу, – налаймиться до бесчувствия. Больше я на такое не пойду. Как думаете, репрессии будут?

Когда префекта снимают с должности, отчет со всеми подробностями отсылают как минимум в три других города ради контроля. Если будут найдены какие-нибудь нестыковки, дело будет передано на дальнейшее рассмотрение в Главное Управление. По этой причине новый Главный префект захочет сделать все четко по инструкции, поскольку за ним будут наблюдать.

– Думаю, вряд ли, но будь осторожна. Понадобится помощь – мы все твои.

– Я сделала это из чувства справедливости, – объяснила Дейзи, понизив голос, – не ради вас, хотя и рада, что вас не зазеленили. Салли Гуммигут мне совсем не жаль, а вот Смородини и Циан ничего такого не сделали. Вот Виолетта меня беспокоит. Старый де Мальва был не особо тонкого ума, но Виолетта не такова – и мне кажется, это не к добру. Возможно, я разворошила осиное гнездо, пытаясь убить муху. – Она глубоко вздохнула. – Ребята, без обид, но держитесь теперь подальше от меня, ладно?

– Мне будет не хватать твоей дружбы, – сказала Джейн.

– Мне тоже.

Она встала, улыбнулась нам и пошла прочь. Мы поговорили о том, что только что случилось, доели лепешки и заказали еще, потом и их съели. Когда мы уже хотели идти, появилась Банти и знаком велела нам оставаться на месте.

– Добрый день, – поздоровалась она.

– Добрый день, префект Горчичная, – почти хором ответили мы, и я добавил: – Поздравляю с новым назначением. Надеюсь, мы сможем забыть о наших прежних разногласиях и вместе двинемся вперед?

Она пропустила мои слова мимо ушей и наклонилась поближе:

– Поскольку Главный префект запретила трогать вас по этому вопросу, скажите, что же произошло с Желтыми из Кривого Озера?

– С небес спустился Ангел и покарал Желтых за злой умысел.

Я не знал, зачем я это сказал, но сказал.

– Ну да, конечно, – сказала она. – Ангел. Как же я сама не догадалась. Вот дурочка. Сарказм не против Правил, де Мальва, но его легко квалифицировать как дерзость, чем он и является. На сей раз тебе сойдет это с рук, но только потому что новый префект, по обычаю, не карает баллами в первый свой день.

– Кстати, – вспомнил я, – был этим утром на Последних Проводах, и господин Рози оставил последнее слово для префектов.

– Кто такой господин Рози?

– Тот человек, что готовил бесконечный чатни. Последние лет сорок.

– А, да – и что?

– Он просил передать, чтобы все префекты шли на хрен.

Она мгновение пялилась на меня, не веря в то, что я только что сказал, пока Джейн громко хихикала. Банти посмотрела на нее, затем на меня, затем побагровела как редиска.

– Возмутительно. Как ты смеешь! Это второе наиболее запрещенное слово, и…

– Это были последние слова, Банти. Я обязан их озвучить. Я что, должен отказать в последнем желании уважаемому члену общины и единоличной движущей силе индустрии чатни Восточного Кармина?

Она опять посмотрена на нас по очереди, затем понизила голос:

– На сей раз вам удалось отвертеться, но если вы еще хоть раз оступитесь, то я, Желтые и Совет обрушатся на вас, как тонна кирпичей.

– Да, префект, – с невинным видом сказала Джейн. – Думаю, мы усвоили урок.

– Очень надеюсь. Джейн, тебе никуда не надо отойти? Нам с господином де Мальвой следует поговорить с глазу на глаз.

Джейн кивнула, чмокнула меня, к отвращению Банти, и попрощалась, вероятно пошла продолжать свою работу в «Жизни мечты» – оправдание в суде не равно отгулу. Банти подождала, пока Джейн выйдет из кафе, затем повернулась ко мне.

– Послушай, – сказала она, пытаясь звучать примирительно, – мы понимаем, что Джейн умеет … запугивать, и мы хотим, чтобы ты знал – если ты чувствуешь, что на тебя давят, всегда можешь прийти к нам и рассказать. Дверь моего кабинета открыта, и Джейн никогда не узнает. Подпиши аффидевит, что она солгала, дай показания, и мы в тот же день отправим ее в Зеленую Комнату. Я имею право предложить тебе в награду тысячу баллов. Наличными.

– Все было так, как мы сказали, Бантс. Желаю вам с Вай с этим смириться.

– Это твой окончательный ответ?

– Окончательный. Думаю, на этом все.

Она сверилась со своим вечным планшетом.

– Не совсем. Во-первых, ты никогда не будешь невозбранно называть меня Бантс, и «Вай» не будет использоваться в отношении почтенной Главного префекта. Можете называть себя домашними именами наедине, но на людях ты должен и будешь выказывать надлежащее почтение. Теперь, каковы твои текущие обязанности?

– Я Глава службы уничтожения инвазивных и чужеродных видов, Пограничного патруля, Ритуальной службы и Главный Красный цветоразборщик, – ответил я как можно холоднее.

– Уже нет. Рододендронами займется Дуг, поскольку тебе отныне запрещено покидать границы города.

– И какое правило это запрещает?

– 5.1.1.3.27 Книги Брака: «Жителя высокой ценности в смысле воспроизводства можно принудительно держать в городе, если того требует Главный префект».

– Воспроизводства?

– Не я пишу Правила, – сказала она, – и они применяются лишь ради твоей безопасности.

Я не слышал о таком Правиле, даже не знал о его существовании. Всегда можно было попросить показать мне это Правило, конечно, но по долгой и неприятной традиции никто никогда такого не просил. Это все равно что назвать префекта лжецом, а здесь и сейчас это было бы не лучшей идеей. Я вздохнул:

– И как надолго?

– Виолетта говорит, что до тех пор, пока она не сможет доверять тебе, поскольку прошлую ночь ты проспал не на супружеском ложе без разрешения, вопреки Правилу 5.1.1.4.09. Также ходят постоянные и весьма правдоподобные слухи о твоей внебрачной связи с Джейн. Теперь ты будешь спать только со своей женой и пообещаешь хранить верность своей избранной супруге.

– Еще что? – устало спросил я.

– Твое новое назначение – глава линолеумной фабрики с личной ответственностью за план и производство. Ты займешь должность Куратора Пограничного патрулирования и еще станешь Администратором завершения пазла на девять тысяч деталей, со сборкой которого затянули как минимум на семьдесят лет, и Главный префект де Мальва хотела бы, чтобы жители видели, как ты занимаешься им в свободное от работы время – она считает, что праздность в дождливый день – это недоиспользование ресурса. Через двадцать минут ты должен быть на линолеумной фабрике, чтобы принять дела. Я назначила доверенного Желтого сопровождать тебя все время, для обеспечения твоей исполнительности.

Я огляделся и увидел Пенелопу Гуммигут, внучку Салли и, вероятно, Желтого префекта после Банти.

Ей было всего девять, и она уже была противной или, как сказали бы Желтые: «отлично сформировавшейся».

– Вопросы есть?

– Да, – сказал я, – что на обед?

– Он будет в правлении, как обычно. Доброго дня, Эдвард, и запомни: можешь прийти в любой момент и поговорить с нами о Джейн. Аффидевит с обвинением Джейн в злодеянии был бы очень мудрым решением. А теперь иди на фабрику, тебя ждут.

Линолеумная фабрика располагалась неподалеку от железнодорожной станции, в традиционном индустриальном районе. Поскольку очередные Скачки назад делали все большее количество производств излишними, размер и важность этой части города сокращались. Район усеивали заброшенные останки других фабрик, и после закрытия завода эмалированной посуды шесть лет назад и брючной фабрики за одиннадцать лет до того, линолеум остался единственным предметом экспорта Восточного Кармина. Я никогда не бывал внутри фабрики, только слышал лязг механизмов и чуял запах горячего льняного масла на ветру.

– Тебя называть Пенни или Пенелопа? – спросил я третью младшую Гуммигут, которая скрытно следовала за мной.

– Мне плевать, – сказала она, – и я не хочу с тобой говорить.

По дороге на фабрику нас обогнала экс-префект Салли Гуммигут на велотакси на двойной скорости, и когда меня провели в кабинет управляющего, оставив Пенелопу снаружи, Салли собирала бумаги и запихивала их в портфель, очищая стол.

– Это что, процедура передачи дел? – спросил я. – У меня нет опыта руководства фабрикой.

– Приятно слышать, – ответила Гуммигут. – Чем скорее ты сядешь в лужу, тем счастливее я буду. Я рада, что покончила с этим – попытки добиться какой-то продуктивной работы от этих ленивых Серых душу выворачивают, и ничего, кроме горя, это мне не принесло. Удачи.

С этими словами она вышла.

– Ох ты, – сказала Саманта Серая, которая проводила меня в цеха. Она оказалась администратором, тем самым человеком, который на самом деле ежедневно руководил фабрикой. – Вид у нее не радостный, да она и всегда была недовольна. Это правда, что де Мальву выперли и теперь вместо него Виолетта?

Я рассказал ей о том, что случилось, и она выслушала все, тревожно кусая губу. Рождения, свадьбы, праздники урожая, представления, празднование зимнего солнцестояния, опера и Ярмарка Бесправилья были, конечно, большим делом, но сильнее всего влияла на нас смена правления, поскольку оно привносило в жизнь новую трактовку Правил, а это порождало неопределенность – то, с чем мы обычно не сталкивались, как и хотел Наш Манселл.

– Что же, – пожала плечами Саманта. – Не могу представить, чтобы Банти и Виолетта были хуже Гуммигутихи и старика, но хотя бы в теории вероятность есть.

Я сел за большой стол управляющего. На стенах висели диаграммы, показывающие производственные планы, актуальное производство и спрос, – первое было высоким, второе низким, последнее неоднозначным.

– Вы правы, это сильно вводит в заблуждение, – сказала Саманта, когда я спросил у нее. – Эти планы были рассчитаны на спрос того времени, когда Хроматация была почти в десять раз больше нынешней. Я знаю из надежного источника, что ненужный линолеум просто режется и сжигается как топливо.

– А продажи линолеума дают много дохода? – спросил я.

– Да никакого, – ответила она, – и поскольку наши производственные планы целятся на сто пять процентов, чтобы подхлестнуть производство, штрафы за невыполнение плана поглощают весь наш доход, если он у нас бывает, – а его нет. Производственная политика Хроматации, как мне кажется, разработана не ради прибыли. Невероятно высокая выработка и контингент, работающий откровенно вхолостую. Мы просто гоняемся за собственным хвостом.

– Возможно, такой и была цель.

У меня возникла мысль. Общая потрепанность города, отсутствие какой-либо колоризации и минимальные продажи линолеума указывали на одно.

– У города вообще есть какие-нибудь деньги?

– Никаких, – сказала она. – Вся наша свободная наличность ушла на этот дурацкий проект Салли Гуммигут по строительству молниеотвода – тысячи общинных баллов потрачены на совершенно бесполезную вещь. На самом деле, мы даже заняли денег у Фонда взаимных инвестиций Красного Сектора. Трудно вернуть заем, когда нет баллов и мало шансов заработать хоть что-то.

Это объясняло, почему де Мальва даже не собирался платить наличными Томмо за ложки.

– Привет, – сказал только что вошедший Серый. – Я Джетро, мастер. Ты ведь парень Джейн, да?

– Неофициальный. Ты хорошо ее знаешь?

– Я был влюблен в нее с тех пор, как… нет, подожди, на самом деле я обожал ее лет с шести. И не я один. Но она выбрала тебя. И почему?

– Честно? Понятия не имею. Наверное, мне просто повезло. А теперь покажи мне, как вы делаете линолеум.

Следующие два часа меня обучали производству линолеума, что было относительно простым процессом – в целом льняное масло и сосновая смола смешивались с опилками, нагревались и раскатывались по холщовой основе. Я также узнал, что фабрика работала на списанных Вечнодвижах и гармонических индукционных катушках для нагрева и что Гуммигут заставляла всех работать нелепо долго, чтобы пытаться выполнить план, и сняла все меры безопасности, которые, по ее мнению, «тормозили производство».

– Я думаю, она скорее стремилась деморализовать рабочую силу, а не план выполнять, – сказал Джетро, как только мы вернулись в кабинет и продолжили разговор за стаканом муть-воды, тоскливо глядя на рецепт заварного крема. – Возможно, ей казалось, что нагружая нас тяжелым трудом, она делает нас лучше.

– А я думаю, что она просто жадная, мерзкая и напрочь гнилая внутри, – сказала Саманта.

Мне нравился их откровенный разговор. Они знали о Джейн и обо мне, и хотя они также знали, что я никогда не был Серым, считали меня союзником.

– Сколько людей здесь на самом деле работает? – спросил я.

Они объяснили мне систему посменной ротации персонала, рассказали, когда кому положено увольнение и сколько дается выходных. Когда прозвучал свисток, объявлявший вечернюю смену, у меня уже было понимание того, как работает фабрика, как производится огромное количество линолеума и почему такой жалкий доход.

– Отлично, – сказал я, – вот что мы сделаем. Все, кто переработал свой срок выхода на пенсию, уволен с конца их очередной смены. Все, кому задолжали выходные, имеют право брать по неделе отпуска через неделю начиная с сегодняшнего дня, пока не отгуляют все сполна. С учетом всего этого, насколько нам придется снизить производство?

Саманта и Джетро принялись бешено набрасывать сценарии и планы производства на обрывках бумаги, и через некоторое время им пришлось дойти до «в случае чрезвычайной ситуации для расчета разбить стекло», чтобы отцветоваться легкими оттенками математических способностей для проверки результатов.

– Мы можем производить около одной двадцатой от нынешнего уровня, – нервно прошептала Саманта, рассеянно вычисляя в блокноте комплексные суммы, поскольку могла вычислять еще двадцать минут.

– Великолепно, – сказал я, – так и сделаем.

– Ты уверен? – спросил Джетро. – Это чудовищно ниже назначенного нам производственного плана. Главный префект свихнется.

– Я ее муж, она не будет наказывать меня публично. Кроме того, мы никогда не намеревались выполнять план, и даже если получится, его просто опять поднимут.

– Но что скажет Главное Управление?

– Не знаю, – признался я, – но мы десятилетиями не выполняем наши планы по цветолому, и никто нас за это не наказал. Обращайтесь ко мне, если что-то понадобится объяснить, я возвращаюсь в город. Тут есть запасной выход? Пенелопа следит за мной, и я хочу позлить ее.

– Это туда, – Саманта показала мне нужный коридор. – Правда, что Банти свалила на тебя обязанность закончить сборку головоломки?

– У плохих новостей длинные ноги.

Виолетта расставляет все по местам

Ваше место в жизни утверждалось с момента прохождения теста Исихары. Все непонятные моменты исчезали бесследно, и ваше положение, влиятельность, ожидания и карьера определялись раз и навсегда. «Выбор, – гласит Слово Манселла, – ведет лишь к неопределенности и нездоровым спекуляциям по поводу альтернативных результатов. Выбор не иметь выбора – самый лучший выбор».

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Магазин «Жизнь мечты» был закрыт, когда я вернулся в город, так что я переоделся в свой Свободный вечерний № 2 и пошел кружным путем в «Упавшего человека», посмотреть, нет ли там Джейн. Она сидела за своим обычным столом у окна, машинально вертя стакан разбавленной муть-воды. Когда я толкнул дверь, несколько Серых уважительно кивнули мне. Всем жителям было предписано выказывать должное уважение высшим цветам, но в данном случае уважение было искренним. Новости об увольнениях на линолеумной фабрике и отпусках разошлись по городу как пожар.

Я сел напротив Джейн, и люди почтительно покинули стол, чтобы дать нам поговорить наедине, хотя в кафе было довольно много народу.

– Привет.

– Привет.

Передо мной поставили глинистое молоко и сдобную булочку с изюмом, в которой не было изюма.

– За счет заведения, – объяснила Мелани, работавшая в эту смену, – мама заказала. Я добавила, кроме того, немного лакрицы и киноа. Моя тетя велела передать, что сожалеет по поводу твоего века. Ей было приказано.

Я сказал, что не держу обиды, поблагодарил ее и попробовал глинистое молоко. Оно оказалось на удивление вкусным.

– Я слышала, что на линолеумной фабрике хорошие перемены, – сказала мне Джейн.

– Пока да. Банти предложила мне тысячу баллов, чтобы обвинить тебя в убийстве Кортленда.

Джейн хмыкнула:

– Они на все пойдут. Что… – она осеклась, поскольку дверь открылась, и вошла Виолетта. Чайная, до того момента полная оживленных разговоров, внезапно погрузилась в гробовую тишину, все встали и вяло трижды поприветствовали нового префекта. Она коротко поблагодарила их, затем подошла к нашему столу и села. Она посмотрела на Джейн, потом на остальной зал, и люди, зная о ее власти и манере поведения, решили, что им лучше пойти куда-нибудь еще – минуты не прошло, а мы уже остались в кафе одни.

Виолетта сжала мою руку с деланой нежностью, затем повернулась к Джейн.

– Что же, – деловито проговорила она без глупого девчачьего жеманства, к которому мы привыкли, – у нас в прошлом были разногласия, Джейн, и, хотя я предпочитала смотреть сквозь пальцы на ваши с Эдвардом шашни, теперь я Главный префект, и с этим надо покончить. Место Эдварда рядом со мной, и с нынешнего момента он будет жить со мной в моем доме, как подобает консорту Главного префекта и выполнять все обязанности мужа – как официальные, так и супружеские, – как я сочту нужным и когда, где и как прикажу.

– Твой отец, господин Бальзамин и Гуммигутиха только что пытались нас убить, – напомнила Джейн. – И лишь благодаря чрезвычайной удаче мы сейчас не перевариваемся в брюхе какого-нибудь шакала.

Виолетта прищурилась и задумалась на миг.

– Они заплатили за свою – предполагаемую, но не доказанную – связь с этим преступлением. И уйдя в отставку вовремя, предавшись спокойной жизни и невмешательству, они отважно и самоотверженно обеспечили ровную и спокойную передачу ответственности за город.

Мы молчали, так что она продолжила:

– Недавний аудит Хроматического распределения по городу показал, что у нас перебор Зеленых – шестерых надо репатриировать в Зеленый Сектор немедленно. Я спрошу, нет ли добровольцев, но я имею право репатриировать их без консенсуса, если пожелаю. Я не буду настаивать на отъезде Джейн, но взамен за эту уступку я жду, что меня не будут унижать ни в моей работе, ни в браке. Мы поняли друг друга?

– Это не уступка, Виолетта. Тебе нужна моя победа на Ярмарке.

– Возможно, но не любой ценой. Кроме того, я слышала, что Джейми Бешеная Сука Можжевелли опасно безумна, и тебе очень повезет, если ты переживешь гонку, не говоря уже о выигрыше.

– Я побью Бешеную Суку, – сказала Джейн, – будь уверена.

Они уставились друг на друга. Вроде это дело должно было касаться меня, Джейн и Виолетты, но прямо сейчас мне показалось, что речь скорее только о Джейн и Виолетте.

– Итак, мы поняли друг друга? – повторила Виолетта.

– Я понимаю, что твои угрозы пусты. Мы с Эдди не планируем сдавать друг друга.

Виолетта посмотрела на меня:

– Это правда?

– Что? Да, мне… мне жаль, но это так.

Я хотел сказать это твердо и уверенно, но от волнения жалко пискнул. Виолетта снова посмотрела на Джейн и немного помолчала.

– Вскоре будет пересмотрена вакансия Главного Привратника, – сменив тактику, сообщила она, – и перемены могут пойти на пользу городу, тебе так не кажется?

Отец Джейн был Главным Привратником почти двадцать лет, и де-факто он был Главным Серым. Это была важная работа, он был популярен среди Серых, и справлялся он хорошо.

– Ты не посмеешь.

– Неужели?

– В Восточном Кармине семьсот двадцать два Серых, – понизила голос Джейн почти до угрозы, – и они могут решить прекратить работу, если почувствуют, что моего отца устраняют с поста несправедливо. Ты хочешь, чтобы в городе в течение недели после передачи власти начались беспорядки?

– Такие беспорядки, – ответила Виолетта, тоже понижая голос, – были бы весьма неразумны.

Они опасно жгли взглядом друг друга.

– Послушайте, – сказала Виолетта, – в Ржавом Холме тоже были беспорядки перед тем, как все вымерли от Плесени, так что подстрекать Серых к агрессии – это может плохо кончиться. И, естественно, причиной буду не я, поскольку мы с семьей вмиг можем уехать в Пурпур-Реджис. В безопасную гавань. Если бы Пурпурные Ржавого Холма знали, что надвигается, они сделали бы то же самое.

То, что случилось в Ржавом Холме, больше не было тайной. Книга Гармонии была часто деспотической и капризной, но как минимум она четко регулировала процессы. Но в чрезвычайной ситуации вступали в дело совсем другие правила: массовое убийство, совершаемое сошедшим с небес Бледным Всадником без какого-либо разбирательства. Выбраковка. И при окончательном вынесении приговора нет разницы между Префектами и Серыми, поскольку выносил его тот, кого мы не могли видеть, о ком мы не знали, кто жил там, где мы и представить не могли: Кто-то-там из Где-то-там. Я думаю, что мы с Джейн в этот момент понимали, что не сможем победить систему, поскольку сражались мы не с системой, а с незримой рукой, которая эту систему контролировала.

– Дерьмо, – выругалась Джейн, когда до нее дошла вся необъятность проблемы.

– Хорошо, – улыбнулась Виолетта, – я думаю, мы поняли друг друга. Всем заинтересованным лучше бы следовать приказу Главного префекта. И, возможно, сейчас как раз пора вспомнить, что городской Цветоподборщик, твой отец, Эдди, на две недели уходит в более чем заслуженный отпуск, и его место займет Контролер-Заместитель.

Я похолодел при этих словах. Как говорил папа, Контролер-Заместитель приезжал ради единственной цели – заразить Плесенью всех, кого отказался инфицировать местный Цветоподборщик.

– В чем дело? – спросила она, ощутив мою тревогу.

– Ни в чем.

– Хорошо. Итак, подведем итог: Эдвард мой и моим останется, пока я не решу иначе. Твой отец сохраняет свою работу, и ты участвуешь в гонке на Ярмарке. Мы заключили сделку?

– Вы заключили сделку, – сказал я прежде, чем все обернулось еще хуже. Насколько я понимал, у Виолетты было больше козырей, и мне нужна была какая-то свобода, чтобы стащить несколько ее карт, пока она не видит – а для этого мне надо было быть ближе к ней. Но не совсем близко, ясное дело.

– Ну хорошо, – подтвердила Джейн, сообразив, о чем я думаю. – Ты выиграла, Виолетта.

– Мои любимые слова, – сказала она, вернувшись к девочковой жеманности. – Я просто хочу, чтобы мы все стали друзьями. Но чтобы увериться в его рассудительности, я послежу за дорогим моим Эдвардом пару недель – у меня под рукой армия Желтых, которые обожают такое.

Виолетта улыбнулась нам, мы ответили ей деланой улыбкой, а затем она покинула кафе, оставив нас наедине с шипящей чаеваркой. Но Виолетта, ее сделки и боязнь унижения вскоре уступили место более насущным делам: выбраковкам, их причинам и Временному Цветоподборщику.

– Беспорядки, разлад и дезорганизация допускаются только до определенного уровня, после чего наш Творец стирает целый город – или даже Сектор, – сказала Джейн.

– Почему?..

– Я не знаю. Наш Творец скорее нетерпим, чем милостив, скорее мстителен, чем великодушен. Зачем создавать нас, изучать нас, отслеживать наш прогресс в течение пятисот лет, а затем убивать нас, считай, по прихоти?

– Мы слишком мало знаем, чтобы считать это прихотью, – ответил я. – Доктрина Манселла – это про застой. Возможно, этого же хочет и наш Творец. Чтобы «материал» в Резервации долгое время, считай, ничего не делал. Так что же делать нам?

Джейн пожала плечами:

– Переосмыслить все и пойти с этим к Творцу. Мы отправимся на Ярмарку Бесправилья с благородной целью – поговорить с Вестником, как твоя мать. Если ее за это заразили Плесенью, тогда эта информация нужна нам прямо сейчас – информация, за которую тебя могут убить.

Она подняла на меня взгляд, и свои большие пытливые глаза, и свой такой чудесный вздернутый носик. Поехать на Ярмарку было разумной идеей, и в качестве бонуса я мог бы увидеть что-нибудь двухголовое и антропологические человеческие диковинки в банках.

– Игра изменилась, Эдди.

– Нет, – сказал я, ощутив редкую вспышку чувства, которое называл глубинным озарением, – игра все та же, изменилась только цель.

Головоломка

В Коллективе существовали три плотоядных растения, опасных для здоровья. Самым примечательным является ятевео, которое может вырасти достаточно большим, чтобы схватить небольшую лошадь. Оно считается родственным цеплючей ежевике, скорее неподвижному растению-«ловушке». Третье – людомор, гриб, распространяющий галлюциногенные споры, заставляющие жертву поедать эти грибы, которые потом отравляют носителя и кормятся его телом изнутри.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

– Я так и думал, что найду тебя здесь, – сказал Томмо, заглянувший посмотреть, что я делаю вечером. В состязании самых заброшенных помещений по всем поселениям головоломочная комната победила бы с большим отрывом. Шутили, что можно умереть, складывая головоломку, и тебя найдут лишь через много лет, и что под большим центральным столом – хорошее место для нелегальных свиданок, если у тебя проснулось либидо, а до внешних маркеров слишком далеко.

Стол был большим, совершенно гладким, и остатки лохмотьев по краям говорили о том, что некогда его покрывал войлок. У него были в каждом углу и в середине длинных сторон такие карманы с сетками, предположительно для какой-то техники, помогающей решать головоломки, а ныне забытой.

– Я просто делаю то, что мне велено делать, – сказал я, глядя на незаконченную головоломку. В ней было более девяноста тысяч элементов, и то, что на картинке было много неба и песка, не спасало. А еще за время жизни этой головоломки на нее протекла вода, и некоторые элементы обесцветились.

– Мудро, – поддержал меня Томмо, – и давай перейду прямо к делу: я бы хотел попасть в этом году на Ярмарку Бесправилья, чтобы прощупать кое-какие деловые моменты, и я надеялся, что ты сможешь перетереть об этом со своей женой.

– Не думаю, чтобы она прислушалась к моим словам, – признался я. – Можешь сходить к господину Циану – он заведует пропусками на Ярмарку. А сейчас почему бы тебе не остаться и не сложить пару фрагментов?

– С удовольствием, – ответил Томмо, пятясь к двери, – можешь полностью на меня положиться.

И ушел.

С окончания обеда прошел час, и мое первое сидение за Высоким столом было почти декоративным. Мой статус мужа Главного префекта требовал оставаться в скромной вспомогательной роли и по существу не иметь мнения ни в чем.

После того как Виолетта произнесла отупляюще скучную речь – яблочко от яблони недалеко падает, – мы поели, и в качестве послеобеденного представления Банти исполнила соло на своей субконтртубе. Хотя дула она воодушевленно и продемонстрировала хороший уровень развития легких, к концу соло она потеряла сознание. Впрочем, Банти ожидала такого исхода и заранее обложила место своего выступления подушками. Увы, это было не смертельно, и она быстро очухалась.

Я сумел перекинуться парой слов с Таней, которая поблагодарила меня за то, что я организовал Клифтону возможность приходить к ней по ночам, как и прежде. Она сказала: «Это самое лучшее, что я только видела в доме де Мальвы». Как только обед закончился, Виолетта и Пенелопа Гуммигут сопроводили меня в головоломную комнату, а затем сели снаружи охранять, что объясняло, почему я здесь собираю головоломку из девяноста тысяч фрагментов. По ходу дела я размышлял, уничтожил ли всех в Ржавом Холме Ангел Хансон таким же странным парящим светящимся шариком и насколько это было легко.

Я тупо уставился на головоломку. Там было много неба и песка. Единственный легкий участок – высохшая лодка, лежавшая высоко на берегу, – был собран в самом начале, сто семьдесят шесть лет назад. Я точно это знал, поскольку так было написано в журнале головоломки. Из него я также выяснил, что последний фрагмент был уложен шесть месяцев назад и в течение семнадцати лет до того ни одного фрагмента уложено не было. Люси Охристая подсчитала, что при нынешней скорости сборки головоломка будет закончена за двести восемь лет.

– Ты стал чем-то вроде героя в Серой Зоне, – сказал папа, войдя в комнату и бросив удрученный взгляд на акры несобранных фрагментов. – И каково это – быть мужем Главного префекта?

– Не особо. Слушай, Виолетта сказала мне, что сюда едет Контролер-Заместитель Цветоподборщика.

У отца кровь отхлынула от лица.

– Контролер-Заместитель? – отозвался он. – Ты уверен?

– Да. Приедет послезавтра.

Он порылся в карманах в поисках бумажки, затем начал набрасывать на ней что-то огрызком карандаша.

– Префекты передадут ему список, – пояснил он, – но вряд ли вы с Джейн туда попадете. Ты потому, что Виолетте нужен Красный, чтобы выглядеть в хорошем свете для династии, а Джейн потому, что Красному Сектору нужна ее победа в гонке.

Он продолжал писать, на минуту задумался, затем добавил еще пару имен. Закончив, протянул бумажку мне.

– Всем этим людям нужно убраться из города прежде, чем сюда приедет Контролер-Заместитель, и хорошо спрячьте неучтенных – Заместитель может устроить подомовой обход и приступить к работе спонтанно и без контроля префекта.

Я посмотрел на список. В нем по большей части были старики или покалеченные на линолеумной фабрике рабочие, но несколько имен неожиданно выбивались.

– Почему в списке Клифтон Серый? Он почти единственный из трудящихся на фабрике, кому не надо уходить в отпуск или увольняться.

– Я не уверен, но мне кажется, что старику де Мальва не нравится, что у него связь с Виолеттой, и он захочет ее прекратить.

– Он мог бы просто приказать Виолетте.

– Не уверен, что Виолетте кто-то может что-то приказать, даже ее отец. В любом случае Клифтону надо уходить.

Я показал еще на одно имя.

– Люси Охристая? Шутишь? Ее-то почему?

– Излишнее любопытство всегда было проблемой, – сказал он, – так что тебе, возможно, захочется и ее предупредить. Но следи за формулировками. Первое правило Плесени – как только ты узнаешь, что это такое, тебя скормят Плесени. Ты понял?

Думаю, Люси знала больше, чем считал папа, но я понимал, что надо быть осторожным.

– Хорошо.

Я снова посмотрел на список. Одно имя действительно выделялось.

– Пенелопа Гуммигут?

– Могу сказать только, что Плесень порой должна поражать случайных жертв, причем всех цветов – будет подозрительно выглядеть, если ей ни разу не заразятся Желтые и Пурпурные.

Я посмотрел из окна туда, где сидела Пенелопа, играя в веревочку.

– Это какое-то запредельное извращение – ты можешь попасть под Плесень только ради того, чтобы Плесень выглядела нормальным и случайным явлением?

Он пожал плечами:

– Что будет, если ты поднимешь ковер, Эдди?

– Ты увидишь грязь.

– Верно. В списке будут еще двое – мы с Бельмой.

– Вы ведь оба уйдете и спрячетесь, да, пап?

Он глубоко вздохнул:

– Мы с Бельмой не из тех, кто прячется от чего-либо. У нас есть запасные варианты. Позаботься о себе, а я сам о себе позабочусь.

Муж и жена

Юношам и девушкам Правилами разрешались пробные отношения как часть «прямого обучения», и добрачное сами-знаете-что поощрялось – пока соблюдалась должная осторожность. Манселловская Книга Гармонии гласила, что «поспешное и неосторожное стремление к браку может со временем провоцировать развитие взаимной неприязни, что в целом не способствует процветанию общины». Правила подталкивали к развлечениям перед Исихарой, обычно за внешними маркерами, где для этого были устроены уютные романтические уголки.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Виолетта забрала меня из головоломной комнаты прямо с первым ударом колокола, оповещавшего о времени ложиться в постель, и мы пошли через площадь к резиденции де Мальва под потрескивающим центральным уличным фонарем. Резкие тени превращали статую Нашего Мансела в два человеческих роста из любящего и отечески ласкового, каким он выглядел днем, в жестокого и угрожающего. Она настояла, чтобы я взял ее под руку, и я не ответил ничего. Сердце глухо колотилось у меня в груди в неприятном ожидании того, как ее власть надо мной проявится дома в постели.

– Ты правильно позволил Серым с фабрики уволиться, – сказала она странно чужим приятным голосом. – Мы найдем людей где-нибудь и, честно говоря, есть нарывы и покрупнее, а пока мы можем свалить недостачу на прежний Совет. Как твои успехи с головоломкой?

– Я проторчал там три часа и сумел пристроить один элемент.

– Мне жаль, что пришлось приказать тебе этим заниматься, – ответила она, добавив извинения к своему новому набору дипломатических приемов, – но как старший партнер в этом браке, я имею долговременные планы, которые следует обдумать, если мы собираемся состариться вместе.

Мне это совершенно не понравилось.

– Вот как ты запела. Вчера ты желала мне смерти в Зеленой Комнате.

– Сейчас ситуация изменилась, милый, и нам придется забыть о наших разногласиях. Мы женаты. Мы не можем развестись, пока один из нас не умрет, – и мне кажется, что вы с Джейн продемонстрировали, что под угрозой насильственной смерти вы более чем способны сопротивляться. Двое против пятерых! Я впечатлена.

– Я не понимаю, о чем ты.

– Все хорошо, – сказала она, – мне плевать на Бальзамина и его тупых Желтых – как и на всех Желтых, честно говоря. Они полезны как молоток полезен плотнику или нож мяснику. Если вы убили их, поскольку они пытались убить вас, то меня это никак не касается, а вы просто оборонялись, и дело закрыто.

Вот пусть так и думает. Она не поверила бы, если бы я рассказал ей о Хансоне.

– Ты знала о плане нашего убийства?

Виолетта немного помолчала, видимо, прикидывая, как лучше ответить.

– Я… я не была вовлечена, но понимала, что может произойти, – медленно проговорила она, – и твоя смерть могла дать мне тогда… определенные выгоды, но не сейчас. Я могла бы вам намекнуть, но не стала, и я сожалею об этом и прочих несправедливостях в отношении тебя. Да, я манипулировала людьми, и поскольку ты вряд ли об этом забудешь, я надеюсь, что ты поймешь, что я делала это для блага моей семьи и города.

Я не знал, что на это ответить. Виолетта говорила виноватым тоном и даже довольно разумно, что звучало, ну, странно. Я воззрился на нее, гадая, что за игру она ведет – конечно, в пользу де Мальва, я был в этом уверен, и как только Контролер-Заместитель приедет и вычистит балласт, все начнется по новой. Но это могло сыграть на руку и нам с Джейн.

– Ты правда сообщила о Бальзамине? – спросил я.

– Да. Ему было приказано покинуть пост, и, насколько я его знаю, он попытается отомстить нам обоим. Но пока нас прикрывает Банти, все должно быть в порядке.

– Ты ей доверяешь?

– Банти? Да. Она не так изворотлива, как Гуммигутиха, но столь же одержима, и она будет исполнять приказы, и она верна городу. Я постараюсь, чтобы она думала только о своей тубе, и заставлю активнее действовать на Брачном рынке.

– Я думал, она будет протестовать.

– Я тоже думала; она с тоской смотрит на других женщин, когда плавает. Но ей вскоре придется решиться. Совет уже выдал ей две отсрочки по детскому вопросу. Ей скоро стукнет тридцать – третьей она не получит.

Повисла пауза.

– Виолетта, – сказал я, – ты знаешь, что я намерен продолжать встречаться с Джейн и что мы с тобой больше никогда не будем спать вместе?

– Я знаю, что ты так говоришь, милый, но между нами возникнет любовь. Это плод успешного товарищества, и то, чем ты закончишь, – не то, с чего начнешь, поскольку пылкая страсть юности отвлекает тебя от чувства пропорциональности и правильности хроматического баланса бытия. Джейн Зеленая, Эдди. Ты Красный. Из этого ничего бы не вышло. Я просто медленно разъединяю вас, ускоряя постепенное расхождение, которое неминуемо произойдет. Это как сорвать пластырь, чтобы избежать боли.

Я молча посмотрел на нее.

– Кстати, о пластыре, – добавила она, – что с твоим пальцем?

Я все еще заклеивал свой штрихкод.

– Попал между двумя камнями в Малиналии.

– Правда? Наверное, это было очень больно, мой ягненочек.

Мы продолжили прогулку, пока садящееся солнце не отразилось на блестящем молниеотводе на дозорной вышке.

– Ты знал, что Гуммигут почти обанкротила наш город из-за этого дурацкого молниеотвода? – спросила она. – Я не знаю, о чем она только думала, но она подмяла под себя Совет, так что ей слишком потакали. Этот город был оставлен без попечения, Эдди, и моя цель – за двадцать лет провести сюда цветовые трубы и сделать Внешние пределы Красного Сектора местом, куда захотят приезжать, а не дырой, где ты заканчиваешь, когда все провалил. Призовые баллы, что мы получим на Ярмарке, пригодятся, но этого недостаточно. Городу нужны наличные, Эдди. У тебя есть идеи?

– Ни одной. Но если ты хочешь прибегнуть к схеме быстрого обогащения, то есть человек, которого ты можешь попытаться задействовать.

– Хорошая мысль, – сказала Виолетта, – я поговорю с ним. Мне действительно очень приятно, когда мы работаем в команде.

Она открыла дверь в особняк де Мальва, но вместо того, чтобы провести меня на кухню, где, как я думал, буду жить, она стала показывать мне дом. Ее брат был на месте, и он неохотно поздоровался со мной как с новым родственником, в то время как Виолетта объясняла, какой из де Мальва на каком портрете на стене.

– Где твои родители? – спросил я.

– Я их выселила, – ответила она, – поскольку новый префект теперь я. Таня останется здесь, поскольку присутствие детей смягчает резкое поведение, которое я намерена искоренить, и милая Таня прекрасна как служанка: усердная, не требует платы и прежде всего не обижается по каждому поводу. Я так рада, что вы сумели выпечь лишнего ребенка прошлой ночью – они с братом смогут объявить его своим, и это в конечном счете пойдет на пользу.

– Так она едет на Ярмарку Бесправилья?

– Конечно.

Она позвонила в колокольчик, вызывая Таню, и плюхнулась на софу.

– Эдди, ты не желаешь назелениться? У меня где-то есть гордон[32], уникальный оттенок лайма, от которого ты словно выплываешь из тела, и это чудесно для снятия тормозов. Как говорится: «У префектов лучший лайм».

– Нет, спасибо, – ответил я, поскольку назелениться с Виолеттой – не то, чего я хотел.

– Тогда, может, посмотрим стереографические виды древнего погибшего мира? У меня есть картинки Необъяснимо Большой Пирамиды, окруженной пылью и горбатыми песчаными лошадьми.

Мы сели смотреть, пока Таня отцветовалась легким оттенком Пахельбеля[33] из «Оттеночной книги клавишника» и сыграла канон[34] на меллотроне[35] не хуже любого исполнителя, которых я слышал. После исполнения брат Виолетты пожелал нам спокойной ночи и ушел вместе с Таней, которая, как я заметил, удалилась в другую сторону, к бельевой комнате.

– Пора в постельку, милый, – сказала Виолетта.

– Расскажи мне о… мм… «Пурпур-Реджисе», – предложил я.

– Он на побережье Южного Зеленого Сектора, – сказала Виолетта, положив голову мне на плечо, – до Явления назывался «Лайм-Реджис»[36]. Это место, где в камнях застыли давно мертвые спиральные животные и морские твари, место отдыха тех, кто удостоен высшего титула Главного префекта.

– Ты когда-нибудь плавала в море?

– Нет, это слишком опасно из-за Кракена, Кальмароида и Глубинной Жабы, и всего такого. А ты знал, что море соленое?

– Нет. Насколько соленое?

– Где-то между неприятно соленым и отвратительно соленым. На лодке плавать безопасно и на берегу приятно, но мы в целом ездили туда для встречи с прочими Пурпурными. После Ярмарки ты сможешь поехать туда вместе со мной и встретиться с другими супругами, с которыми сможешь поговорить о детях, мягкой мебели и колористике, пока де Мальвы будут обсуждать хроматическую политику.

– И ты позволишь мне ехать в Пурпур-Реджис с тобой?

– Конечно – пока ты будешь демонстрировать, что у нас с тобой приличный брак, а не какое-то тупое притворство.

– То есть делать все, что ты говоришь?

Она посмотрела на меня и вздохнула:

– Нет, глупенький, ты все не так понял. Я не хочу, чтобы ты что-то делал просто потому, что я тебе приказала, я хочу, чтобы ты поступал так, поскольку так будет лучше всего.

– Я рад, что мы прояснили этот вопрос.

– Я тоже, – сказала она и нажала мне пальчиком на кончик носа, считая это очаровательным, или ласковым, или и тем, и другим. Пробил колокол – полчаса до того, как погасят свет. Виолетта взяла меня за руку и повела наверх, в хозяйскую спальню. Моя одежда уже лежала в комоде, и большая постель уже была перестелена и принадлежала нам.

Виолетта разделась, не мешкая и без преамбулы, отказавшись от всех трех вариантов Ночного Наряда, и голой нырнула под одеяла, приглашая меня присоединиться к ней. Чувство ловушки, что преследовало меня весь вечер, теперь вылилось в ощущение пересохшей глотки и глухое сердцебиение. Я переоделся в стандартизированную пижаму в ванной за закрытой дверью и жестко вытянулся в постели. Придвинувшись поближе, Виолетта положила руку на мою штучку, и я инстинктивно выскочил из кровати, что показалось ей забавным. Она громко рассмеялась – прежде я такого от нее не слышал. Любопытно, что ее смех не был неприятным. Он был мягким и жизнерадостным и, скорее всего, показался бы мне даже чуточку милым – если бы принадлежал кому-нибудь другому.

– Ладно, ладно, – сказала она, – я буду терпелива, но мы ведь уже проделывали такое.

– Ситуация была другая, к тому же ты принудила меня.

– Принудила? Чушь, – фыркнула она, – ты отлично справился, так что не похоже, что ты был против.

Я снова лег, и мы некоторое время прислушивались к болтовне по радиатору, в основном это были слухи о сегодняшних происшествиях и обсуждения Виолетты как Главного префекта. В целом говорили хорошее, или, скорее, как только началось плохое, Банти, как всегда бывшая наготове, заглушала комментарии своей деревянной ложкой. Через некоторое время Виолетта встала и накрыла полотенцем радиатор, чтобы приглушить звуки, а также вручную перезапустила гелиостат, который по заданной программе перенаправлялся от уличного фонаря на место, где он поймает рассветные лучи поутру. Я ощутил, как Виолетта приткнулась мне под бок, и старательно отполз от нее.

– Не стану врать, – прошептал я в темноте, – ты не очень мне нравишься, Виолетта.

– Я мало кому нравлюсь, милый, – прошептала она мне прямо в ухо, – и по мне, ты до жалкого пресен и скучен, а твоя привычка якшаться с Серыми и низшими Зелеными просто отвратительна. Правда в том, милый, что не будь у тебя промеж ног столько Красного, я бы даже не удосужилась запомнить твое имя. Итак, ты хочешь должным образом в традиционной манере консуммировать наш брак? Я не буду притворяться, я люблю хорошее сам-знаешь-что как любая девушка, так что, если ты сделаешь что-то неправильно, я буду тебя направлять.

– Не сегодня.

– Я поняла, тыковка, – ответила она, поцеловала меня в плечо и поудобнее прижалась ко мне, на сей раз не распуская рук. Но я ощущал притворство. Я тут только до тех пор, пока полезен. Избавиться от меня будет не такой уж проблемой, как только я буду далеко от влияния Джейн.

– О, кстати, супруг, – зевнула она, – ты так и не поздравил меня с постом Главного префекта.

– Поздравляю, – сказал я, – и не называй меня тыковкой.

Все меняется

Производство и потребление промышленной продукции в Коллективе определялось Главным Управлением. Что и где производилось, было тайной, а качество и доступность были, мягко говоря, нестабильными. Десять лет изготавливались только правые ботинки, а очередь на новый чайник тянулась на восемнадцать лет вперед. Один префект как-то заказал фаянсовый сервиз, будучи двадцать вторым в очереди, а доставили его, когда тот уже умер.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Следующее утро в городе выдалось странным. Было холодно для сухого сезона, но влажность ощущалась сильнее, и облака тянулись над городом правильным строем: пухлые дырчатые колечки вытягивались, скручивались и рвались, направляясь на восток. С учетом того, что над нами их очертания еще сохранялись, Люси Охристая, которую всегда увлекали подобные вещи, предположила, что они формируются где-то недалеко, возможно, милях в тридцати от нас.

Виолетта встала, не будя меня, и рано ушла из дома, предположительно в Палату Совета, чтобы поштудировать Книгу Гармонии и разобраться в сотнях бюрократических мелочей, которые сваливаются на голову Главному префекту.

Я принял ванну, спустился вниз, поздоровался с Таней и спросил, нет ли свободной комнаты на первом этаже – она ответила, что там есть студия, которую можно переоборудовать, и она этим займется.

– Я бы отдала тебе бельевую, – сказала она, – но ее я присвоила.

– Клифтон приходил, да?

– Да, – улыбнулась она, – и оставался до рассвета. Приятный парень. Спасибо, что все устроил. Я ведь должна тебе?

– Вовсе нет.

– Должно быть что-то, что я смогла бы для тебя сделать. Хочешь, пожонглирую восьмью ножами, пока ты ешь яблоко? Это опасно, но довольно забавно.

– Давай в другой раз.

Я вышел из особняка де Мальва. Снаружи меня ждал очередной Желтый – вроде Грэм Желтокрем, – рассеянно читая номер «Спектра». Я кивнул ему, и он пошел за мной в общинную столовую, сел за Желтый стол, пока я вкушал свой завтрак за Высоким столом. Я неторопливо поел, затем организовал Пограничный патруль прежде, чем отправиться на линолеумную фабрику. Грэм Желтокрем плелся за мной хвостом. Я не думал, что на фабрике будет много дел, пока все не вернутся из отпусков, но зато жители города освобождались для дополнительной подготовки к Ярмарке, и, возможно, это было причиной того, что Виолетта не слишком-то рассердилась.

Линолеумная фабрика казалась холодной и темной без привычного лязганья и дыма из труб. Когда я вошел, Саманта составляла план затрат. Она заварила мне чай из старого пакетика, который недавно нашла под шкафом.

– Мы можем претендовать на бонус за производительность на следующей неделе, – заявила она, – и каждую неделю после этого, пока снова не начнем производство.

– Как такое возможно, когда мы на самом деле ничего не производим?

Саманта улыбнулась и повернулась к стоявшему у аспидной доски Джетро. Они вчера оба отцветовались на экстренную математику, и их понимание цифр продлилось дольше ожидаемого.

– Это очень просто, – сказал он. – Наш нынешний уровень производительности – ноль, так что если мы заявим, что повысили нашу производительность на двадцать процентов, сумма будет действительной, поскольку двадцать процентов от ничего равно ничему.

Он нарисовал два нуля и сложил их.

– Понял, – ответил я, хотя на самом деле ничего не понял.

– Мы даже могли бы вписать рост производства на двести процентов, – заявила Саманта, – но это вызвало бы тревогу. Мы подумали, что доложим лишь о скромном росте и будем варьировать цифры каждую неделю, чтобы вопросов не возникло.

– Хорошо, и каков размер бонуса?

– Увы, бонус рассчитывается в размере двух процентов от производительности, то есть все равно ноль – но если мы выиграем бонус за десять недель повышенной производительности подряд, то получим тысячу баллов, которые распределим среди рабочих.

– Это бессмыслица, – сказал я. – Как мы можем получить бонус, не производя на деле ничего?

– Таковы Правила, – улыбнулась она, – так что по сути это очень даже имеет смысл. Мы с Джетро планируем заново открыть фабрику по шитью брюк вообще без рабочих, с нулевым производством, и надеемся заработать как минимум две тысячи бонусных баллов за производительность к концу года.

– Но это же чековые баллы, верно? – спросил я.

– Увы, но это поможет оплачивать талоны на питание – к примеру, чай.

– Сегодня, – сказал Джетро, – мы проводим инвентаризацию оборудования, присоединишься? Так быстрее закончим.

Я согласился, мне выдали планшет и карандаш и сказали переписать все в комнате 409. Надо было подняться по лестнице на верхний этаж, который, видимо, использовали для хранения всей городской бумаги перед ее переработкой. Я нашел комнату, толкнул дверь, ожидая, что увижу рулоны мешковины, льняное масло или что еще, но там ничего такого не было.

– Привет, Эд, – сказала Джейн, сидевшая среди стопок подшитых и забытых списков присутствия на приеме пищи. Я знал, что вскоре увижусь с ней, но не понимал, как она это устроила.

– У тебя сегодня есть Желтые на хвосте? – спросил я.

– Была одна, – кивнула Джейн, когда мы обнялись. – Она слишком боялась близко подходить ко мне, так что быстро потерялась.

Мой-то хвост сейчас болтался возле фабрики, а второй – у черного входа, чтобы я не повторил свой вчерашний трюк.

– Мне не хватало тебя прошлой ночью, – сказал я.

– А мне тебя, – ответила она. – Ты провел ночь в постели Виолетты?

– Да.

– И что-нибудь было?

– Э, – улыбнулся я. – Ты ревнуешь?

Мои слова не произвели ожидаемого эффекта.

– Нет, – ответила она, – с чего бы?

– Ну, скажем так, тебя совсем не тревожило, что я мог заниматься понятно чем с Виолеттой?

– Эдди, возможно, это было бы даже хорошо – может, так ты бы убедил эту корову, что ты на ее стороне.

– О, – сказал я, внезапно сникнув.

– А ты, – спросила Джейн, – разозлился бы на меня, отдайся я другому ради нашей борьбы?

– А ты отдалась?

– Нет, и не собираюсь. Я просто говорю, что могла бы, если бы обстоятельства потребовали. Эдди, если ты не готов даже попытаться, мы можем сдаться прямо сейчас.

Она повысила голос, но, к моему удивлению, я тоже.

– Так тебе вообще все равно, занимались ли мы с Виолеттой сама-знаешь-чем?

– Вы уже этим занимались.

– Это было до того, как между тобой и мной что-то возникло!

– А разница есть?

– Конечно есть!

Она на миг задумалась.

– Знаешь, что я хочу? Я хочу такого спокойного состояния души, когда такие вещи будут для меня что-то значить. Прямо сейчас это роскошь, которой я себе позволить не могу. Но, если тебя это утешит, мне все равно, если ты делал с ней понятно что ради того, чтобы оставаться под прикрытием – но я точно двинула бы тебе в глаз и перестала бы с тобой разговаривать навсегда, если бы ты и правда ее захотел. Тебе должно хватать меня.

– Так и есть, – сказал я, – во всех смыслах. Я просто хотел, чтобы наши отношения что-то значили.

Мой неожиданный гнев утихал, и ее тоже.

– Они и правда значат, – сказала Джейн. – Потому мы и должны победить – чтобы все могли любить того, кого выберут.

Она в упор посмотрела на меня, и если бы я в тот момент не понял, что она действительно любит меня, то я был бы полным дураком. Так что мы оба успокоились, и я рассказал ей о том, что случилось. О том, как город остался без денег вообще, и что я, вероятно, отправлюсь в Пурпур-Реждис на ежегодный съезд де Мальва.

– То есть де Мальва управляют более чем тридцатью городами? – спросила Джейн. – В Правилах явно должно найтись что-нибудь против такого.

Я согласился, а потом показал ей записку от папы с именами тех, кого, по его мнению, отдадут Плесени.

– Неудивительно, – сказала она, просматривая список, – кроме разве что Пенелопы. Мы можем начать вывозить людей прямо сегодня, но надо быть очень смелым Цветоподборщиком, чтобы попытаться обшарить Серую Зону. Люси в команде по хоккейболу, так что вряд ли Виолетта позволит ее заплесневить, пока состязания не кончатся; потом она может на время остаться в Гранате. Клифтон, если надо будет, на две недели зароется где-нибудь; скажет, что его похитили Бандиты или что-то в этом роде. А твой папа и госпожа Охристая?

– Папа сказал, что у них есть запасные варианты.

– И что это значит?

– Не уверен. А у тебя какие новости?

– Мелани завтра уезжает в Изумрудный город, но я на самом деле пришла поговорить с тобой о том мобильном телефоне.

Джейн развернула посудное полотенце с надписью «Я видел Плохо Нарисованную Карту» и протянула мне телефон. Я включил его, он произвел «приветственный» звук, и возникла надпись «сеть». Я набрал случайный номер и почти немедленно услышал запись сообщения женским голосом: «Вы набрали неверный номер, пожалуйста, сбросьте его и попробуйте еще раз».

– Идеи есть? – спросил я.

– Полно. Я показала его одной Серой старухе, которая их коллекционирует, и она сказала, что он непривычно рудиментарный, поскольку большинство мобильных без кнопок и больше похожи на дальновид по форме и функциям. Она также сказала, что он совсем новенький, будто недавно сделан. Она провела тест на хрупкость пластика и дала ему лет тридцать-пятьдесят.

– Это невозможно.

– Верно, но вот так она сказала. Она также сказала, что он, похоже, работает на одиннадцатизначной кодовой системе, поскольку именно такое число выдает сообщение «номер не существует» вместо «неправильно набран номер». Она также сказала, что на мобильных номер обычно начинается с нуля.

– Одиннадцать цифр – это нормально?

– Она не знает. Она собирала телефоны пятьдесят лет, и хотя многие заряжены, ни один не работает. Она велела просто набирать номера, пока кто-нибудь не ответит.

– А если некому отвечать?

– Вероятный сценарий, – согласилась Джейн, – но вдруг кто-то ответит? Ведь стоит попробовать?

Она показала мне список из сотни номеров, которые она уже проверила, и мы написали еще пятьдесят, начинавшихся с нуля. Мы начали набирать, но без особого успеха, получая одно и то же – «номер не существует». Закончив с этими пятьюдесятью, мы написали еще пятьдесят, затем прозвонили их. Это все, чем мы занимались следующих два часа, пока я не сделал перерыв, чтобы приготовить нам глинистый латте, и мы сидели, медленно попивая его, обсуждая шансы Джейн на победу в мотогонке на Ярмарке, которые она считала незначительными при таком противнике.

– Я была бы дурой, если бы считала, что могу победить Бешеную Суку Можжевелли без боя, – сказала она. – Она не просто бесстрашна, она беспринципна. На отборочном турнире Синего Сектора два года назад Лиззи Лазурро погибла, когда ей в спицы колеса угодила рукоятка метлы, и ее выбросило в толпу. Никто не знал, откуда взялась эта палка, но все мы сочли, что это сделала Бешеная Сука. Что это?

Это был телефон. Нам кто-то звонил.

Мобильная связь

Существовала тридцать одна фамилия Пурпурных, но только де Мальва, Маджента и ван Пурпур обладали властью. Остальные не были Главными префектами даже близко. Сирениа, Фанданго и Лаванди не возглавляли Совета большую часть столетия, и некоторые фамилии даже вымерли. Фамилия Фиолет теперь осталась только в виде личного имени, а фамилию Сливоу никто не носил уже много десятилетий.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Мы растерянно переглянулись, и я протянул телефон Джейн, но она настояла, чтобы ответил я.

– Здравствуйте? – сказал я, но он продолжал названивать, так что я нажимал разные кнопки, пока он не успокоился.

– Здравствуйте? – осторожно повторил я. Джейн подставила ухо поближе, держа в руке блокнот.

– Найджел? – послышался мужской голос.

– Нет, – ответил я. – Я не знаю никакого Найджела.

– Тогда кто это?

– Эдвард.

– Ты на какой станции?

– У нас в городе есть станция, – сказал я, – и хотя я вижу ее из окна, на самом деле я не там.

– Ерунда какая-то. Где ты?

– Восточный Кармин, Красный Западный Сектор.

Возникла пауза.

– Выеживаешься?

Я посмотрел на Джейн, которая пожала плечами и очертила пальцем кружок, обозначающий «продолжай».

– Нет, сэр, – ответил я вежливо, поскольку только важные люди осмеливались употреблять такую речь, как он, – ни в коем разе.

– Тогда откуда ты взял мобилу Найджела?

Я посмотрел на беспроводной телефон и понял, что он говорит о нем.

– Бандит дал.

– Кто?

– Это вид дикого человека.

– А, Дигенетик. Понятно, Найджел выслеживал парочку возле… где ты там?

– Возле Восточного Кармина, где-то в миле к северо-востоку.

– У вас другая система названий. Ты знаешь настоящее имя Восточного Кармина?

В стену переработочного цеха была вмонтирована ненужная эмалированная табличка «добро пожаловать в…», но никто город так никогда не называл.

– Он мог называться Рейадар[37].

– Я знаю, где это. Он навещает в окрестностях женщину по имени Мина. Высокая и симпатичная, с ожерельем с большой морской раковиной.

– Да, она. У нее был ребенок.

– Хмм, – протянул мужчина на том конце, – он пропал уже восемь месяцев как, его мобила всплывает у Мины, у которой есть ребенок. Я поищу его, но звучит не очень.

– Кто вы? – спросил я. – И вы на нашем острове или нет?

– О, я Резервист, – сказал он, – милях в тридцати к западу от вас, на побережье – меня вынесли из нашей Резервации еще во младенчестве, так что я как вы – только не материал. Больше не материал.

Джейн написала вопрос и показала мне, чтобы я задал его ему.

– Вы Утопиакорп?

Мужчина на том конце расхохотался:

– Слава богу, нет. Я инженер на станции по разгону облаков у залива Кардиган. Работа нудная, но платят хорошо. График шесть на шесть месяцев. У Найджела была такая же работа, только в пяти милях к северу. Он любил исследования, и ему нравились Дигенетики. Я считал, что это не стоило риска. Ты знаешь, что модифицированные твари и деревья Резервации могут тебя сожрать?

– Их легко обойти.

Джейн написала еще один вопрос в блокноте. Это был самый глубокий и важный вопрос, какой я только мог задать.

– Что происходит в Резервации и почему мы материал?

Звонивший, кто бы он ни был, внезапно сменил тон. Мы зашли слишком далеко.

– Я сказал больше, чем стоило, – его голос звучал приглушенно, – даже экс-подопытным строго запрещено контактировать с материалом, и меня могут отозвать. Забудь все, о чем мы говорили, и если хочешь совета, закопай эту мобилу. Я не говорю, что они отслеживают или подслушивают, но могут.

– Мне нужны ответы.

– И ты их заслуживаешь. Но не от меня. Хочешь ответа – иди к вашему Творцу. Поговори с ним открыто, они по закону обязаны тебе ответить. Но субъектам, которые выбираются, никогда не дозволяется вернуться. Ты можешь получить ответы, но и только. Задумайся прежде, чем спросить.

– Значит, есть высшая сила, которая присматривает за нами и руководит нашей судьбой?

– Всегда была, но осталось недолго. Когда пройдет двадцать пять поколений, все переменится. Мне пора. Не делай глупостей, и еще раз – выброси мобилу.

Беспроводной телефон замолк. Я мгновение смотрел на него, затем повернулся к Джейн:

– Ты все поняла?

– Большую часть, но кроме «станции разгона облаков» на берегу, нового мало: мы и так знали, что мы материал, подопытные, субъекты, живущие в Резервации, за нами наблюдает и нас контролирует Утопиакорп, наш Создатель.

– Верно, но он еще сказал, что тех, кто выбрался, назад не пускают. Это «выбрался» значит – с острова?

– Не знаю, – ответила она, – он сказал, что мы можем получить ответы, но не сумеем ничего с ними сделать.

– Это эвфемизм для смерти? – спросил я. – Хансон тоже говорил, что всем, что мы узнаем, воспользоваться не сможем.

Джейн пожала плечами.

– Есть еще кое-что, – добавил я. – Мне показалось, что он простой работник, а если так, то все, что он знает о нас, должно быть простыми, общеизвестными фактами. И что истина является секретом только в Хроматации, а Где-то-там для Кого-то-там это вовсе не секрет. Мы можем быть вполне обыденным знанием.

Мы несколько мгновений молчали.

– Он сказал, что все изменится через двадцать пять поколений, а Ангел Хансон сказал, что мы двадцать четвертое. Соображения есть?

– Если поколение считается по Ожиданию Первого Ребенка в двадцать лет, то куда заводит нас обратный отсчет?

Поскольку никто из нас не был виртуозом в сложной математике, нам пришлось взять листок бумаги и подсчитать. Точка «двадцать четыре поколения назад» была, по сути, скрыта во мраке пяти сотен лет, прямо с начала Эры Манселла. Следующее поколение, двадцать пятое – это будет наш с Виолеттой ребенок, и все, у кого насчитается столько же предков. Но это лишь порождало новые вопросы, не давая ответов.

Я поделился с Джейн своими мыслями, та поджала губы и согласилась, что найти Вестника на Ярмарке – по-прежнему наш лучший шанс. Она спросила, не хочу ли я поискать Ангелов.

– Каких именно?

– Тех, которые называют себя Хансонами.

– Возможно, – сказал я. – Каков план?

– Сбрось своего Желтого с хвоста завтра и встреться со мной у северных ворот за двадцать минут до утреннего лебедя.

– И что будет? – спросил я.

– Кто знает? – ответила она. – Но у меня есть ощущение, что мы сможем кое-что узнать.

В тот день я Джейн больше не видел. Мне опять пришлось сидеть рядом с Виолеттой за Высоким столом и помалкивать. После обеда меня снова отправили в головоломную комнату, где за мной присматривал личный дежурный Желтый, на сей раз Пенелопа Гуммигут. Я подумал – не сказать ли ей, чтобы она спасалась от Контролера-Заместителя Цветоподборщика, но не стал.

Первым зашел Томмо.

– Привет, Эдди. Твоя жена хочет поговорить со мной с глазу на глаз завтра в Палате Совета. Как думаешь, о чем?

Я предположил, что о гигантской сумме долга наличными за городской молниеотвод.

– О, – и я прямо увидел, как у него в голове вращаются шестеренки, прикидывая какую-то схему, – санкционированная префектом афера может стать моим лучшим моментом. Я мог бы поставить большую сумму на победу Джейн в мотогонке.

– Ты ставишь наличными? – спросил я. Любая игра, где что-то ценное ставится на неизвестный результат, была одной из Десяти Мерзостей.

– Я знаю кой-кого в Гранате, кто принимает ставки почти на все. Как думаешь, Виолетта может на это пойти?

– Если будешь ее спрашивать, постарайся, чтобы свидетелей не было.

– Сдается, мне может понравиться этот новый Главный префект, – сказал он. – Ты слышал, что Мелани отправляют в Изумрудный город в качестве домашней прислуги этого типа из Национальной Службы?

– Да.

– Вряд ли она будет ему только постель заправлять, готовить и гладить.

– Думаю, Мелани это понимает.

Виолетта не забирала меня из головоломочной тем вечером, а прислала Таню с заклеенным ухом.

– Дай догадаюсь, – сказал я, – Виолетте не нравится идея переоборудовать эту студию в мою спальную?

– Можно сказать и так. Она избила меня ручкой от метлы и чуть не оторвала мне ухо. Я планирую всех их отравить во время большого съезда де Мальва в Пурпур-Реджисе. Присоединишься?

– Хорошо, – согласился я так легко, словно кто-то пригласил меня сыграть в вист, – и как ты собираешься это сделать?

– Запеку в пирог наперстянку, – сказала она.

– Тебе ее много понадобится, а сейчас уже не сезон.

– Тогда в будущем году.

Я не думал, что это реальный план, но чувства, стоящие за ним, были вполне реальны.

– Почему ты хочешь спать отдельно, да еще на первом этаже? – спросила Виолетта, когда мы готовились ко сну. Я подумал о том, что мне сказала Джейн и что надо притвориться, будто все хорошо, но я не мог даже начать рассматривать такую возможность.

– Как думаешь, почему?

– Неприлично отвечать вопросом на вопрос.

– Неужели?

Я долго чистил зубы щеткой и нитью и забрался в постель, когда свет уже погасили. Виолетта прижалась ко мне, но, к моему великому облегчению, рук не распускала.

Контролер-Заместитель и охота на Ангела

Храм Цвета был простым восьмиугольным строением, накрытым куполом из случайным образом набранных цветных стекол, причем представители каждого оттенка должны были смотреть на свой, дабы укрепить свое место в обществе, а Серым следовало смотреть в бесцветное стекло и размышлять о тяжком труде и усердии, ведущие к вящему хроматическому благополучию. Присутствие обязательным не было, но вокруг часто ошивались Желтые, отмечая, кто пришел и, что важнее, кто не пришел.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Виолетта снова ушла рано, и я позавтракал с Таней и ее детьми, но не с ее мужем, который ел в ратуше и мало интересовался женой и потомством. Я, как всегда, отправился проводить утренний Пограничный Патруль и снова начал с диспетчерской под городом. Я нашел пару светилок, болтаясь по дому де Мальвы, и пришел рано, так что приблизился к большому круглому провалу внутри комплекса диспетчерской и бросил одну из светилок в воду.

Я смотрел, как она погружается в прозрачную жидкость все глубже и глубже, пока в конце концов не остановилась, осветив какую-то старую технику на дне. Я отправил следом еще одну, затем третью и четвертую, и все они очень симпатично смотрелись в глубине, освещая лестницы и галереи внизу и груду Железных Дровосеков. Один из них поймал первую светилку, которую я отправил вниз, уставился на нее, потом поднял взгляд ко мне. В круглой шахте, разделявшей нас, не было лестниц или ступенек. Я не знал, сколько Железный Дровосек пробыл там на дне, но, скорее всего, срок был изрядный. В то же самое время я подумал о том, как наш Дровосек выполняет свое задание по ложкам.

Во время патрулирования ничего достойного замечания не произошло кроме краткого вторжения мегафауны и гигантского ленивца, который вроде бы вошел и вышел, пересекши заграждение из цеплючей ежевики, словно его и не было. Наверное, у них была миграция.

Мой Желтый сопровождающий встал, когда я вышел из подземного комплекса, и проследовал за мной к Палате Совета, где я записал свой отчет. На обратной дороге я встретил Мелани в Стандартном дорожном костюме № 2, который выглядел так, словно его специально подогнали, чтобы он лучше облегал ее фигуру. Такие переделки запрещались, но я действительно не видел причин жаловаться – разве что кто-то позавидовал бы Мелани и ее эффектному виду, но таких здесь не было. Под статуей Нашего Манселла в два человеческих роста собралась небольшая группа проводить ее. Было пролито много слез, было много объятий, в основном от членов семьи и друзей, но и от нескольких предприимчивых молодых людей, которые годами мечтали, чтобы она хоть на миг прижала их к себе. Мэл всех крепко обняла.

– Все в порядке? – спросил я, когда мы шли к станции.

– Я за все свои двадцать пять лет ни разу не покидала Восточный Кармин, – улыбнулась она, – никогда не оставляла дом, где родилась, никогда не ездила на поезде.

– Даже в Гранат не моталась на каком-нибудь «форде»?

– Я Серая, Эдди. Это самое большое приключение в моей жизни. Я, возможно, увижу Изумрудный город – это же потрясающе!

– Надеюсь, все пройдет хорошо.

Она пожала плечами:

– Это и правда может оказаться весело. Господин Кальвадос человек неплохой, только туповатый и любит поговорить о цветах, причем разговаривать умеет куда цветистее, чем эти цвета создавать. Но как только я приживусь у него дома, передо мной могут открыться новые карьерные возможности. Он захочет похвалиться мной, я уверена.

Мы еще немного поболтали по дороге к станции, где я обнаружил Пенелопу Гуммигут, которая уже ждала нас, поскольку снова контролировала прибытия. Она кивнула сопровождавшему меня Желтому, Грэму, и он, сдав смену, повернул в город. Несколько пассажиров ожидали отъезда, но я не узнал никого, кроме путешествующего техника-гелиостатика, который пробыл здесь последнюю неделю с рутинным обслуживанием, и пары наших переработчиков из тех шестерых, предназначенных для переезда в Восточный Зеленый Сектор. Мало кто любил эту работу, так что они с радостью ухватились за более востребованную.

Вдалеке послышался свисток – приближался поезд. Мэл улыбнулась своей победной улыбкой и крепко обняла меня одной рукой, положив ее чуть ближе к моей пояснице, чем мне было бы комфортно, затем поцеловала меня в ухо, велела заботиться о Джейн, повернулась к Пенелопе, чтобы продиктовать свое имя, почтовый код и пункт назначения. Затем она пошла к платформе, где останавливались вагоны для Серых.

– Такое тесное объятие подлежит штрафу, – сказала Пенелопа.

– Такова Мелани, – ответил я. – Кого мы должны встретить?

Она заглянула в планшет.

– Эксперт по ирригации для обсуждения вопросов улучшения водоснабжения, эксперт по чатни из Восточного Синего Сектора на место господина Рози, пара Серых, приехавших ради возможности завести ребенка, и Контролер-Заместитель Цветоподборщика.

Если Пенелопа и знала о цели его приезда, она ничем этого не выдала.

Заместитель оказался добродушным типом с большим носом картошкой и непринужденной улыбкой. Я ожидал более мрачной, зловещей фигуры и должен признаться, что был несколько выбит из колеи его жизнерадостностью.

– Божечки, тут так жарко, что можно подпалить задницу барсука, – сказал он, вытирая лоб. – Вы Эдди Бурый? Рад познакомиться. Стивен Смарагд, Контролер-Заместитель Цветоподборщика – люди зовут меня Стив. Исследование вашего отца по замене симметричных частей тела ради расширения возможностей использования инвалидов, о чем он доложил в Гильдию, чрезвычайно важно, и его высоко оценили в Главном Управлении. Я буду рад с ним поговорить.

Он сообщил свои данные Пенелопе и показал балловую книжку. Я заглянул ему через плечо и увидел, что у него аж сорок тысяч баллов. Если Стиву было больше семидесяти, по моей оценке, ему не нужно было работать, он был достаточно стар и имел столько баллов, что легко мог уйти в отставку. Значит, он продолжал службу либо из любви к делу, либо из чувства долга.

Карлос Фанданго занимался байком, так что меня и Стива подобрал Стаффорд и повез в город на одном из велотакси.

– Давненько я не был в Западном Красном Секторе, – проговорил Стив, оглядывая иссушенный пейзаж. – В городе бывают встречи хромогенции? Я пристально наблюдаю за схемой миграции лебедей. Много езжу, так что могу детально засекать время. Когда ваши пролетают?

– Обычно примерно в 10.15 утром и в 17.07 вечером, но время порой варьируется и зависит от погоды.

– Они летают парами или поодиночке? – спросил он, делая заметки в блокноте. – Лебеди выбирают пару на всю жизнь, так что удивительно, что они не летают по двое.

Казалось, он не знал, чем лебеди были на самом деле. Он дружелюбно болтал всю дорогу до города, затем попросил Стаффорда высадить его у библиотеки.

– У нас немного книг, – сказал я. – Из-за давнего предписанного уровня комплектования у нас по пять библиотекарей на книгу. И книги, которые у нас остались, очень истрепаны, так что чтение превращается в дешифровку и сборку по памяти, оставшейся от предков.

– Библиотека в Изумрудном городе читается вслух, чтобы минимизировать износ, – сказал Стив, – что принято как Стандартная Переменная много лет назад. Каждую неделю библиотекарь зачитывает вслух новую книгу; эти события всегда посещаемы. Книга под названием «Хроматическое удовлетворение Очень Голодной Гусеницы»[38] лишь недавно перестала быть сорокасеминедельным бестселлером, но в Изумрудном городе много народу, и многие хотят прослушать книгу не один раз.

– О чем эта книга? – спросил я, поскольку не слышал о таком.

– О, это весьма аллегорическая история, – улыбнулся он, – раскрывающая явные преимущества Доктрины Манселла по сравнению со старым миром Прежних. Гусеница символизирует ненасытного потребителя материалов, который начинает с яблока, а затем постепенно пожирает все вокруг него. На шестой день упадочно разгульной жизни гусеница, сожрав шоколадное печенье и мороженое, страдает болью в животе, и в последний день случается Явление, отрицание гедонистического стиля жизни Прежних, когда гусеница, вкусив питательную, но более пролетарскую пищу в виде листика, превращается в яркую разноцветную бабочку современной манселлианской гармонии равенства и всеобщего хроматического изобилия.

– Сдается, эта книга очень заинтересовала бы наших префектов, – осторожно заметил я. – Не могли бы мы позаимствовать ее на время?

– Я уверен, что Национальное Управление захочет переиздать ее и распространить вместе с прочими книгами, несущими то же послание.

Мы остановились возле библиотеки, и он достал из рюкзака книжку с картинками и потрусил внутрь, чтобы отдать ее. Я увидел, как он говорит с госпожой Ляпис-Лазурь, на лице которой подозрительность и недоверие в десять секунд сменились радостным восторгом.

– Прошло прекрасно, – сказал он, вернувшись в велотакси. – Я глава проекта «Подходящее чтение для хроматического совершенствования Коллектива» Изумрудного города, и мне лично поручено Национальным Управлением Цвета перепечатывать и модифицировать книги, обладающие значительной культурной и социальной важностью.

– Я думал, что книгопечатание не разрешено.

– Это будет предложено в качестве Стандартной Переменной, – ответил он, – и я сейчас тестирую эту идею.

– Вы только что передали библиотеке эту книгу про Гусеницу?

– Нет, другую. Великолепную работу «Хроматическое путешествие Взломщика Билла»[39]. Это очередная аллегорическая повесть о шалопае, который обнаруживает, что отрицание патологического стяжательства былых времен – единственный возможный способ развития общества и обретения им счастья в рамках совершенной радужной гармонии Манселла. Он, однако, берет на воспитание младенца, показывая, что в каждой душе всегда есть место для совершенствования.

– Разъединенные, мы все же вместе, – произнес я, начиная подозревать, что Стив Смарагд – опасный фанатик Пути Манселла. – Я могу задать вопрос?

– Конечно.

– А в Изумрудном городе правда есть Летучие обезьяны?

Это был нарочито тупой вопрос, чтобы он не стал меня подозревать. Он рассмеялся:

– Это все байки, парень. Я ни одной не видел, но всегда надо быть осторожным.

– Какое облегчение, – проговорил я. – Мне проводить вас до ваших апартаментов или в Совет?

– Лучше высадите меня у Храма, – сказал он, назвав его так, как нам не дозволялось. – Я стараюсь хотя бы раз в день повторять слова, одинаковые для всех цветов. А ты?

– Каждый день, – соврал я. Такое пытались делать только люди типа Банти. – Когда вы закончите там, мой отец будет ждать вас у себя в кабинете, – сказал я, как только он выбрался из велотакси. – Но если вам что-то нужно, вообще что угодно, пожалуйста, немедленно обращайтесь.

– Ты очень добр, – улыбнулся Стив и дал мне и Стаффорду по блестящей монетке в пять баллов. Это было очень щедро – достаточно, чтобы вшестером неделю питаться в «Упавшем человеке».

Я спросил Стаффорда, что он об этом думает, пока мы поехали парковаться возле здания Совета, вовсю крутя педали, чтобы оторваться от Уэсли Златодятла, который сейчас был дежурным по «слежке за Эдди».

– Я слышал, что Заместители всегда очаровательны, – заметил Стаффорд, – чтобы произвести на всех хорошее впечатление. Этот опасно хромоцентричен, так что, по мне, все, кто не до конца предан Доктрине Манселла, должны считать себя под угрозой, несмотря на список твоего папы. Мы перевели несколько человек в укрытия получше и замуровали пару дверей, чтобы неучтенных не нашли, но я предупрежу всех в Серой Зоне, кто, на мой взгляд, особенно рискует.

Мы остановились как раз в тот момент, когда нас догнал Уэсли, весь багровый после пробежки от станции.

– Ты от меня так легко не отвяжешься, – пропыхтел он. Джейн сказала мне встретиться с ней у северных ворот за двадцать минут до дневного лебедя, чтобы пойти на так называемую охоту на Ангела. Оторваться от Уэсли было нелегко, поскольку он был самым сообразительным из пяти следящих за мной, но мы с Дугом выработали план, согласно которому его окружит небольшая толпа сельскохозяйственных Серых рабочих молчаливой, но непреодолимой стеной, ничего не говоря и не делая. Пока он будет разгонять их, я улизну в один из переулков, отходящих от площади. Я набросил рабочую куртку, припасенную заранее, и быстро удрал к северным воротам, где меня уже ждала Джейн. Она сидела на травянистом холмике за изгородью из цеплючей ежевики.

– Привет, – сказал я, – как дела?

– Видишь тот дуб в миле отсюда, над серебристыми березами?

– И?

– Я утром положила там труп господина Рози прежде, чем все встали. Хочешь знать, зачем?

– Был у меня такой вопрос.

– Я скопировала штрихкод с моего пальца на полоске бумаги и обернула ей его палец. Если то, что говорил Хансон, правда, и лебеди могут отслеживать наши перемещения, я хочу посмотреть, что случится, если он подумает, что мы еще живы.

– Это разумно? – спросил я.

– Наверняка нет. Мэл нормально уехала?

– На поезде, на котором прибыл Контролер-Заместитель.

– Какой он?

– Добродушный старик, какого я даже и не ожидал встретить. Если бы я хотел заставить кого-нибудь расслабиться прежде, чем отцветовать его на Плесень, я вел бы себя именно так.

– Тревожно. Смотри, лебедь.

Он летел в обычном направлении и на восемь минут раньше, но это было в пределах допуска.

– Кружит, – сказала Джейн, как только он оказался над нами. Лебедь не описывал обычную восьмерку, а описывал круги на крыле, с центром в том месте, где Джейн положила тело господина Рози. Он оставался здесь десять минут, затем продолжил движение по своей обычной орбите над городом, а после этого улетел в направлении Ржавого Холма.

– Хммм…

– А ты чего ожидала?

– Не знаю. А тебе обязательно так сжимать мне руку? Больно же.

– Это не я, – сказал я, показывая ей пустые ладони.

Это оказалась цеплючая ежевика. Обычно достаточно было держать дистанцию в шесть футов, но одна плеть подползла и прицепилась к Джейн. Она быстро высвободилась, и мы передвинулись чуть дальше. Немного поболтали о том, как бы мне добыть пропуск на Ярмарку. Команда должна была уехать на следующий день, чтобы потренироваться на месте или, в случае Джейн, на Гранатском велодроме. Это также было хорошим моментом для оценки противника.

– Во время свободной практики мы либо не показываем до конца наши умения, чтобы соперники почувствовали себя увереннее, – сказала Джейн, – либо наоборот, чтобы вызвать у них смятение.

– А что делает Джейми?

– Она всегда гоняет в полную силу, растопырив локти. Так, словно она одна на треке, и никогда не уступает.

– А ты?

– Я гоняю так же, так что кому-то придется уступить.

– Не нравится мне это. Минутку – еще один лебедь?

Я случайно глянул вверх, и мое внимание привлекла очень маленькая блестящая точка. Джейн обернулась и проследила мой взгляд.

– Где?

– Вон там.

Оно снова сверкнуло. Оно было так высоко, что его невозможно было увидеть, пока оно не преломляло солнечный свет. Нечто крошечное, не больше песчинки. Их там могли быть десятки, а мы бы и не заметили.

– Ты прав, – сказала она, – это точ…

Она не успела закончить, когда дуб, под которым сидел труп господина Рози внезапно превратился в огненный шар, звук и удар дошел до нас через 5,02 секунды. Мы были слишком далеко, чтобы получить какие-либо повреждения, но ошметки дерева – и, видимо, господина Рози – взлетели высоко в воздух, а затем попадали на землю, осыпав нас пылью, землей и ветками, которые снесло ветром.

– Итак, теперь мы знаем, – подытожила Джейн, поднимаясь, чтобы уйти. – Если они считают нас живыми, они делают нас мертвыми. И делают это быстро.

Возвращаясь в город, мы поняли, что огненный шар, поглотивший господина Рози, не остался незамеченным, и, по общему мнению, это была шаровая молния, хотя она ударила не в то время, когда мы ожидали их. Но раз уж эта пришла случайно – или была ранней пташкой, – теперь все обсуждали, будут ли еще.

Мимо нас проехал Престон Серый на «Форде-Т» с арбалетом, чтобы оценить ситуацию и устроить заземление, прежде чем кого-нибудь шарахнет, с ним были Дуг и Люси. Охота Джейн на Ангела оказалась пугающе успешной, и я крепко обхватил свой палец, несмотря на то что он и так был завязан. Когда гневный Ангел ниспосылает огонь небесный по приказу Творца, лучше перебдеть.

Обед

Зеленая Комната специально не запиралась, чтобы каждый мог использовать ее в любой момент по любой причине. Снаружи находилась памятная книга для последних слов, поскольку жители часто никому не говорили, что уходят, чтобы не вызывать пересудов. Это называлось «Зеленым выходом».

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Стив Смарагд сидел с нами за Высоким Столом и во время обеда был так же вежлив и забавен, как при поездке от станции. Его экземпляр «Взломщика Билли» хорошо зашел библиотеке, и книга стала столь популярной, что теперь к листу ожидания был свой лист ожидания.

В речи перед обедом Виолетта говорила о команде на Ярмарке Бесправилья и о том, что она ожидает замечательных спортивных успехов, и если кого-то дисквалифицируют по причине запрещенного цветования перед состязаниями, то их на год пошлют трудиться в переработочном цеху. Она подчеркнула наказание за дисквалификацию, а не за сами усиливающие цвета, так что, полагаю, невысказанной мыслью было – «не попадайтесь».

Затем Виолетта представила нам Контролера-Заместителя Цветоподборщика, который встал и похвалил местных за хорошее состояние и чистоту города, поблагодарил недавно ушедших в отставку префектов за их непоколебимую преданность долгу и пожелал новым префектам успеха в работе. Затем он перешел к рассказу о своей карьере в качестве Цветоподборщика и о том, что приверженность Книге Гармонии и Слову Манселла в их блистательной целостности является единственным путем к полной колоризации. Затем он рассказал забавный анекдот о Цветоподборщике, у которого возникла блистательная идея об эксперименте с цветом для прыжка в длину, поставленном на домашнем козле, и о том, как предмет эксперимента сбежал и размножился в дикой природе, что привело к возникновению прыгучего козла, которого мы знаем сегодня. Это вызвало много смеха. Виолетта встала, чтобы поблагодарить Заместителя от нашего имени, но замерла на полпути, когда он жестом велел ей снова сесть. С учетом того, что она была Главным префектом и подчинялась только Правилам, такой уровень наглости был немыслим в любом контексте, и в комнате внезапно воцарилось неуютное молчание. Виолетта, возможно, опрометчиво, села без единого слова. Когда Заместитель заговорил снова, тон его был мрачен.

– Вы все уже должны были слышать об ударе шаровой молнии сегодня днем, а это явное указание на то, что все должны осознавать опасности, которыми полна наша жизнь, и сознавать, что их можно избежать, строго придерживаясь Правил.

Все молчали. Он продолжил:

– Для обследования места происшествия была отправлена команда, но я сам взялся за расследование в ходе своей дообеденной прогулки. Я нашел дымящуюся дыру в земле и вот это.

Он достал несколько предметов, завернутых в жиростойкую бумагу. Это оказались останки господина Рози, но лишь опознаваемые фрагменты вроде стопы, руки и уха. Мало кто не дежурил по переработке, так что вряд ли мы исторгли бы наш обед, но все же.

– Мое расследование определило жертву как господина Рози, который принял Зеленый выход позавчера и был передан переработчикам в тот же день.

Это было серьезным делом, и тишина стояла такая, что упади булавка, было бы слышно.

– Я, – сказал он, – взял на себя смелость поговорить с Главным переработчиком, и у нее не нашлось объяснения ни тому, как кто-то сумел похитить двухдневный труп – собственность Коллектива, смею добавить, – ни тому, как он был перенесен за милю от города, ни почему вообще случился этот внезапный пожар, коий я ныне склонен считать действием человека, подверженного дурным шуткам, который нашел и установил взрывчатку, чтобы посмотреть, что выйдет.

Все продолжали молчать. Виолетта перехватила инициативу и встала.

– Это действительно очень серьезное дело, – сказала она, – и мы благодарим господина Смарагда за его искусное расследование и непоколебимую верность долгу. Вся эта печальная история будет тщательно рассмотрена Желтым префектом, но, как обычно, я попрошу преступников сделать шаг вперед согласно Директиве о предварительном раскаянии HP9–4FF и в течение восьми недель заниматься только ферментализацией метана.

Никто не выступил и не издал ни звука. Я незаметно глянул в сторону Джейн, которая сидела, барабаня пальцами по столу. Я подумал, что она готова сознаться.

– Последний шанс, – сказала Виолетта, – или мне придется наказать весь город.

Но прежде чем Джейн успела взять вину на себя, одна из Серых подняла руку.

– Очень хорошо, – продолжила Виолетта, – но не могла же этого сделать одна девушка?

Поднялись еще две руки, потом еще две, потом шесть, потом остальные сидевшие за столом подняли руки, и остальные Серые, и большинство младших оттенков, включая Джейн. Я увидел полнейшее отвращение на обычно благодушном лице Стива Смарагда. Виолетта тоже была в бешенстве, отчасти, наверное, из-за того, что случилось, а отчасти еще и потому, что это увидел Контролер-Заместитель Цветоподборщика.

– Вы запишете все имена, – сказал Смарагд Банти, – для личных дел. Такое вопиющее неповиновение должно быть зафиксировано, чтобы при повторном нарушении всех можно было идентифицировать и наказать.

Он обернулся к Виолетте:

– Вы не согласны, Главный префект?

Виолетта посмотрела на Банти, потом на меня, потом на Серых, потом на Контролера-Заместителя Цветоподборщика.

– Вы много себе позволяете, господин Смарагд, – медленно проговорила она. – Не вам отдавать приказы и выдвигать предложения. Жизнь во Внешних Пределах тяжела и удовольствия ограничены. Мои Серые могут быть непокорными, но это надежные работники, и карать их буду я, когда сочту нужным. Первые четверо, поднявшие руки, понесут наказание за всех, и я желаю списать этот несчастный инцидент на возбужденное состояние и необходимость выпустить пар.

– Они украли и взорвали труп, – заметил Смарагд. – Ваша снисходительность граничит с потворством!

Виолетта уже не скрывала гнева, и, должен сказать, это впечатляло.

– Правила, господин Смарагд, дают мне широкие полномочия осуществлять правосудие так, как я считаю нужным. Мой срок в должности, мой возраст и опыт невелики, и Гармония дозволяет мне интерпретировать Правила более мягко, пока я полностью не свыкнусь со своей новой ролью.

Воцарилась очередная неловкая пауза, пока Заместитель тихо не процедил сквозь зубы:

– Безоговорочно извиняюсь перед вами, вашими префектами и всеми под вашим руководством. Я больше ни слова не скажу по этому делу и вместо этого приберегу силы для работы, ради которой я приехал.

Побагровевшая Виолетта выдохнула, жестом велела всем Серым опустить руки, объявила, что можно приступить к обеду, и села. Я наклонился к ней и прошептал ей на ухо:

– Это был прекрасный пример лидерства, Виолетта.

Она знаком велела мне приблизиться и прошипела в ответ:

– Это преступление просто смердит тобой и Джейн. Если я найду свидетельства, что вы тут замешаны, я запихну Джейн в самую захудалую дыру во всем Зеленом Секторе, невзирая на гонки. Ты меня понял?

– Да, я тебя понял.

В остальном обед прошел без происшествий. Дважды я перехватил взгляд Джейн и подумал, что она, как и я, чувствует, что вся эта несчастная затея с господином Рози была, наверное, худшей ее идеей. Затем Стив заговорил с моим отцом о пересадке частей тела и возможности пересадки кистей рук или даже целых конечностей от одного человека другому. Они говорили о том, какая будет польза для производительности, если те, чья работа имеет сидячий характер, будут отдавать ногу тому, у кого активная работа. Заместитель Цветоподборщика, казалось, был особо увлечен этой идеей, даже занес ее в свой блокнот.

После обеда я пошел в головоломную комнату и тем вечером больше Джейн не видел. Папа зашел ко мне и сумел вставить два фрагмента за восемнадцать минут, побив сорокашестилетний рекорд. Я спросил, что он узнал от Стива Смарагда, и он ответил, что надо лишь подождать до утра. Странно, что Томмо не зашел. Вообще, я мог поклясться, что он весь день меня избегал.

Виолетта была молчалива и задумчива, когда мы готовились ко сну, и как только уличный фонарь погас, мы вместе уставились во тьму.

– Я не должна была так говорить с Заместителем, – сказала она. – Национальное Управление Цвета их слушает, и он не преминет отозваться обо мне плохо.

– Ты поступила правильно.

– Нет. Я была зла, что он бросил вызов моему недавно обретенному авторитету префекта. Серые могут быть ленивыми идиотами, но это мои ленивые идиоты, и с ними разбираться буду я, а не он.

– Даже так, – заметил я, – твоя выходка принесет тебе больше поддержки со стороны Серых.

– Мне не нужно одобрение скотины, – фыркнула Виолетта, – так к чему мне одобрение Серых? С ними не договариваются и не заводят дружбу, их эксплуатируют для их же блага, чтобы они могли понять, что самосовершенствование – единственный способ достичь хроматического прогресса. Правда, мы остаемся… терпимы к их порой капризным проделкам, но только до определенной степени. И все же, – сказала она, – то, что Серые все вместе взяли вину на себя, было весьма впечатляюще в смысле некоего обманчивого единства. Я почти зауважала их. О, кстати, у меня есть план, как тебе поехать в Гранат на все время Ярмарки.

– Правда? – Я такого не ожидал. – И как?

– Господин Киноварный и я завтра днем объясним все в поезде на Гранат. Ладно, надо поспать.

Я некоторое время лежал без сна. Дыхание Виолетты давно уже стало ровным и спокойным. Поездка на Ярмарку была хорошей новостью, но вот то, что тут замешан Томмо, вызывало тревогу.

Ярмарка

Если не принимать во внимание некоторых отщепенцев – всегда Оранжевых, – то Манселлианская доктрина настолько укоренилась в головах, что в поездах пассажиры, не задумываясь, рассаживались согласно Хроматической Иерархии – не только по вагонам, но и по местам в вагоне. Остановки по дороге обычно предвещали перетасовку, когда весь вагон с появлением новых пассажиров пересаживался с места на место, чтобы устроиться в точной хроматической последовательности. Сторонники Доктрины ссылались на это как на доказательство того, что Путь Манселла полностью сочетается с человеческой психологией.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Во время завтрака пошли слухи о Салли Гуммигут, которые подтвердились, как только я закончил Пограничный обход. Бывшая Желтый префект подцепила Плесень во время утренней пробежки и добровольно ушла в Зеленую Комнату, нацарапав короткую записку семье. Все ее домочадцы теперь сидели в карантинном отделении, маленькой деревянной хижине, притулившейся у восточного края границы, самой дальней точки от всего в пределах городской ограды.

– Салли Гуммигут наверняка пошла на сделку с Контролером-Заместителем, – сказал папа, когда я заглянул к нему по пути к железнодорожной станции, – чтобы ее забрали вместо Пенелопы.

Это было верное решение, особенно потому, что после крушения ее карьеры и при ее репутации в городе она стала практически ненужной.

– Будут и другие не из моего списка. Я думаю, как только префекты узнали, что я никого не буду цветовать на «большую П», они перестали просить. Горожане будут дохнуть как мухи, пока кто-нибудь не вмешается.

– Вмешается?

– Да.

– И каким образом?

– Да любым, каким можно его остановить. Я уверен, что мы сможем заставить его образумиться, как только объясним альтернативу… Подумай сам, мы с Робином Охристым защищали этот город от Плесени долго как могли – Робин отдал за это жизнь. Да пусть я Серым стану, если все это было напрасно.

Я хотел было возразить, но он поднял руку.

– Я сделаю то, что нужно сделать, Эдди. Как Цветоподборщик, я отвечаю за здоровье горожан, и ответственности этой я с себя не сниму, что бы там ни было. Теперь – что с твоим планом попасть на Ярмарку?

Я сказал, что понятия не имею, и мы договорились держать связь по телеграфу через Бельму, чье положение теперь было неуязвимым. Мы обнялись, и я оставил его с его мыслями и планами.

Важность Ярмарки требовала, чтобы поезд остановился в 10.07 у нас вместо того, чтобы пролететь мимо, как в любой другой день. Когда он замер у платформы, она была непривычно людной. Команда Восточного Кармина насчитывала четырнадцать горожан, на одного меньше максимального количества, поскольку Смородини пришлось взять на себя обязанности Виолетты и Банти на время их отсутствия. В команде было три хоккейбольных игрока – Виолетта, Дейзи и Люси, причем Дейзи и Люси также участвовали в хоккее на моноциклах. Велосипедную команду возглавлял Дуг, в ней были еще Эрл Серый и Оскар Зеленолугги. Обоих я плохо знал. Они будут участвовать в гонке на скорость и выносливость, но не в городском фристайле, поскольку последнему жителю Восточного Кармина, попытавшемуся выполнить велосипедный трюк, теперь хватало интеллекта лишь на то, чтобы пересаживать растения из горшка в горшок в теплице. Таня была надеждой города в жонглировании, а в топиарном искусстве – стрижке на скорость и фристайле – нас представляли миссис Сирениа и Софи Ляпис-Лазурь, которые присоединятся к команде из восьми человек со всего Красного Сектора. Варенье было епархией Лизы Пунцетти, а Банти Горчичная со своей субконтртубой будет участвовать в соревновании на самую низкую ноту. Следует упомянуть и о команде байкеров в составе Джейн, Карлоса и Амелии в качестве младшего механика. Еще были четверо из «массовки» – Таня потребовала, чтобы дети поехали с ней за счет обещанных выходных, а Пенелопа Гуммигут значилась «главным помощником» Виолетты – этот титул был, похоже, специально придуман, чтобы она смогла поехать бесплатно. Ей очень повезло, что она не осталась со своей бабкой Салли Гуммигут, иначе бы села в карантин вместе с остальными. Кроме ярмарочной делегации в поезде были бывший префект де Мальва, его жена, мать и сын Хьюго. Они решили немного отдохнуть в Пурпур-Реджисе перед съездом всех де Мальва.

Я не был в списках делегации на Ярмарку Бесправилья, как и Томмо. Виолетта сказала мне, что мы будем работать в городе, независимо от Ярмарки, что весьма меня озадачило.

Пассажирские декларации заполнял Уэсли, который был не слишком опытен и работал медленно, чтобы не сделать ошибки. Но как только он закончил и велосипеды, моноциклы и байки были проверены, взвешены и погружены, мы тоже погрузились и тронулись в путь под возбужденные крики горожан, пришедших нас проводить.

– Итак, милая женушка, – сказал я, наслаждаясь комфортом вагона «только для префектов», – в чем дело?

Виолетта глянула на Банти, которая явно была в курсе. Де Мальва сидели в дальнем конце, старательно нас игнорируя, но даже при этом Виолетта говорила шепотом.

– Говоря одним словом, Эдди: наличность.

– Расплатиться за молниеотвод?

– Долг ежедневно растет. Он будет висеть на нас вечно, если мы вскоре не расплатимся.

– Так ты надеешься победить на Ярмарке?

– Очень. Но есть одна засада: все баллы, которые мы получим, будут чековыми, а нам нужны баллы на предъявителя, твердая валюта для выплаты долга. Так что я поговорила с Томмо, у него есть связи в Гранате, люди, которые готовы принять ставку на победу Джейн в мотогонке. Эта Джейми «Бешеная Сука» Можжевелли, надо сказать, выиграла двадцать восемь из тридцати двух гонок, в двух согласно Правилам, победила по дефолту как выжившая. Мы имеем шансы сорвать хороший куш, если Джейн победит, хотя это и не слишком вероятно.

– И что за ставка?

– Мы думаем, что от десяти до двадцати к одному, поскольку Джейн никогда не участвовала в гонках, но известно, что она гоняет быстро – Карлос постарался, чтобы ее рекорды публиковались на спортивных страничках «Спектра».

– Если Томмо поставит тысячу, – сказала Банти, которая все подсчитала, – и будет десять к одному, мы получим десять тысяч. Наликом.

Однажды у меня на руках было сразу пятьдесят восемь наличных баллов, и все. Десять тысяч – огромная сумма. Но Виолетта еще не закончила.

– Впрочем, мы целимся не на тысячу, – добавила она.

– Еще бы, – заметил я. – Можжевелли бешеная гонщица, и Джейн может и проиграть, и тысяча пойдет коту под хвост.

– Ятевео бояться – в лес не ходить, – сказала Банти, которая явно была в этом замешана, – мы поставим пять тысяч.

– Круто, – ответил я, прежде чем успел осознать, что в этом плане есть две большие проблемы. Первая Манселлианская. – Я не эксперт, но это же полностью против эдикта Манселла, который запрещает ставки. Префектам Восточного Кармина мало проблем?

– В том и соль! – объяснила Банти. – Мы в этом не замешаны. Все это обстряпал Томмо. Это он поставит пять тысяч и пожертвует выигрыш городу в обмен на раннюю пенсию. Если что-то пойдет не так, Томмо Киноварный хорошо известен своей нечестностью, так что никто никогда не поверит, что мы в деле – и мы вчетвером ничего не писали на бумаге и не говорили вслух с кем-либо еще.

– Понимаю… – Я перешел ко второму вопросу: – А где вы собираетесь взять эти пять тысяч первоначальных наличных баллов?

– Это хороший вопрос, – сказала Виолетта, – и вот тут на сцену выходишь ты. Ты, буквально говоря, сидишь на деньгах.

– Как это?

– Ты слышал о Радужной Комнате?

Дурацкий вопрос. Все слышали о Радужной Комнате. Если родители низкого или среднего оттенка жаждали продвинуть своего ребенка по социальной цветовой лестнице, то за хорошую взятку наличными женщину сводили ради репродуктивного сношения с кем-то с более широким хроматическим зрением. Я сам был зачат в Радужной Комнате. Мама была только на 23,4 процента Красной, а папа на 50,2. От них я мог получить максимум 55, но они хотели для меня большего. Мама ездила в Изумрудный город под предлогом дипломного курса по складыванию бумаги, а вернулась домой беременной и беднее на две тысячи баллов наличными. Эта практика считалась непристойной, но не то чтобы совсем против Правил. Гармоническое руководство по Верности признавало, что без возможности расторгнуть брак вполне вероятно, что несчастные люди будут формировать физическую привязанность к другим и лучше уж ее разрешить. Легально было менять «личную благосклонность» на «товары», так что обмен наличности на семя разрешался, пусть и с натяжкой. Однако полностью незаконным было то, без чего невозможно забеременеть вообще: цветование на овуляцию без записки от префекта. Но за наличность можно купить все, что имеет цену. Я не знаю имя человека, зачавшего меня, как и моя мать. В Радужной Комнате нет имен. Это просто бизнес – чисто сделка. Я несколько секунд молчал.

– Ты шутишь.

– Я серьезна как никогда, милый – как я сказала, ты сидишь на состоянии. Сидишь, – добавила она, подчеркивая, – на…

– Спасибо, я понял.

– Тогда все решено, дорогой. Томмо снял тебе комнату в «Зеленом Драконе» и уже нашел несколько клиенток, но он уверен также в изрядном количестве пациенток без предварительной записи. С твоими восьмьюдесятью шестью процентами ты, думаю, будешь очень популярен.

– Восемьдесять семь, если округлить. Но я не бык-производитель, Виолетта.

– Нет, – согласилась она, – до первой клиентки. А вот после станешь. Шестеро в день – обычное дело для более энергичных мужчин, так что я решила снизить до трех с учетом твоего несколько худосочного телосложения. В перерывах много жидкости и закусок… Или ты считаешь, что три для тебя слишком много?

– Я вообще не буду этого делать, Виолетта.

Она была озадачена.

– Но почему нет? Получишь невинное внебрачное сам-знаешь-что, и все ради твоего города, просто подумай, это же чрезвычайно повысит силу твоей собственной цветовой группы.

– У меня такое ощущение, что мне придется встречаться с более низкими пурпурными, – ответил я, – даже некоторые де Мальвы захотят повысить зрительный дар своего потомства – прямо как ты.

– Честно говоря, Эдди, – сказала Виолетта с улыбкой, чтобы преуменьшить то, что явно было ее планом, – ты всегда плохо обо мне думаешь. Мне вообще такого в голову не приходило. Кроме прочего, я позволю тебе удержать процент в качестве карманных денег, оплачу все расходы на отель плюс дам пропуск на четыре дня на многие туристические аттракционы Граната. Между свиданиями ты сможешь пойти посмотреть Плохо Нарисованную Карту, Цветной Сад или Мемориал Оза.

– Я все это уже видел.

– Тогда Последний Кролик, мы знаем, что его ты не видел. Несколько дней отдыха в Гранате – это не жук чихнул. Я слышала, в переулках действительно можно достать хороший лаймовый, и не учтенные Правилами романы и периодику можно прочесть меньше чем за балл.

– Я не буду этого делать, Виолетта. Хотя Правила верности весьма растяжимы, правила Согласия священны.

– Я же не заставляю тебя, – ошеломленно сказала она. – Я просто… хочу, чтобы ты понял, что ты должен сделать.

– Я не товар, готовый к употреблению, Виолетта.

Она сузила глаза и повысила голос:

– Манселл сладчайший, Эдвард, как ты можешь быть таким эгоистом? Мы все товары, готовые к употреблению. Содержимое твоих тестикул принадлежит тебе не более, чем мои яйцеклетки мне – наша репродуктивность такая же часть наших общественных обязанностей, как и наш труд или посмертная переработка наших тел. Я отвечаю за две с половиной тысячи человек, Эдвард, и нравится тебе это или нет, эта ответственность ложится и на тебя как на мужа Главного префекта – тебя станут превозносить за то, что ты распространишь себя среди женщин, жаждущих лучшего будущего для своих детей, и дважды честь тебе и хвала за то, что поможешь избавить от непосильного долга город. Если откажешься, я могу лишь констатировать, что ты непомерно эгоистичен и недостоин даже презрения.

Я посмотрел на Банти, которая пожала плечами:

– По мне, это весьма разумно, не так ли?

– Я не буду этого делать, Виолетта.

– Почему?

– Потому что не хочу: это отвратительно, я не такой человек и – погоди, почему я вообще должен объяснять тебе причину?

– Мы все делаем то, чего нам не хочется, Эдди, – сказала Банти. – Я хотела играть на тромбоне, но меня заставили играть на тубе. Это то же самое.

– Как это – то же самое? Короче, вот мой последний ответ – вы меня не заставите. Директива о Согласии в этом отношении предельно ясна, и у тебя будут большие проблемы, если узнают, что ты принуждала любого человека, любого пола к любым отношениям интимного характера.

Виолетта пододвинулась ко мне поближе и неприятно положила мне руку на бедро.

– Я знаю Правила, Эд, – успокаивающе сказала она, – я просто надеялась на твою разумность.

Она глянула на Банти, и та кивнула.

– Хорошо, – произнесла Виолетта, – вот в чем загвоздка: ходят слухи о не учтенных в Серой Зоне. Ты ничего не слышал?

У меня холодок по спине прошел.

– Не понимаю, о чем ты.

– Думаю, понимаешь. Перед тем как Салли Гуммигут подхватила Плесень, она отвела меня в сторонку и вкратце рассказала о том, что подозревала годами. – Она с лживой нежностью погладила меня по руке. – Не паникуй, милый, в настоящий момент это не вопрос первостепенной важности, поскольку это разозлит Серых, а их лучше не злить. Но, – добавила она, – если ты эгоистично думаешь, что твоя устаревшая концепция согласия важнее краха и почти гарантированной Перезагрузки для любого, кого поймают на укрывательстве, ну, твоя проблема.

Я ничего не сказал, и это фрустрировало – вот у Джейн наверняка нашелся бы лаконичный и выразительный контраргумент, который заставил бы и Виолетту, и Банти заерзать, но у меня таких не было. Мы были одни в купе для префектов, и я тут сам по себе.

– Я ничего не знаю о неучтенных, Виолетта.

Она вздохнула и снисходительно улыбнулась.

– Пупсик, Салли сказала мне, что один живет в твоем собственном доме. Гарри Лайм? Полулицый? Ничего не напоминает?

Я надеялся, что не показал тревоги. Салли Гуммигут постаралась, чтобы ее наследие сохранилось и после Зеленой Комнаты.

– Так что, технически говоря, ты укрыватель – как и твой отец. Перезагрузка, тыковка – для вас обоих. Банти, теперь, когда ты знаешь, ты будешь действовать?

Она устроила большое представление из своей притворной нерешительности.

– Только если попросишь… У меня много дел поважнее, чем прочесывать Серую Зону ради неучтенных.

Виолетта улыбнулась мне:

– Решение за тобой, тыковка.

Я сделал глубокий вздох. Единственным фактором, играющим мне на руку, было время. Сейчас мне надо было только согласиться на Радужную Комнату, я не должен был ничего делать – пока.

– Хорошо же, – сказал я, – но если Джейн проиграет и все это будет впустую, то получится, что пять тысяч пролетели мимо твоего кармана, а я четыре дня буду заниматься понятно чем без согласия даром.

Банти неприятно хмыкнула:

– Тогда уж постарайся, чтобы она победила.

Радужное братство

Радужная Комната, как и многое в Хроматации, была одновременно и разрешена, и запрещена. Ее существование было против Правил, но она имела огромное значение для тех, кому требовалось социальное продвижение и у кого были наличные – и часто это были те же, кто распоряжался Правилами. Если вам был нужен хороший пример лицемерия, правящего государством, то дальше можно не искать.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

После этого мы мало разговаривали. Вагон тихонько погромыхивал по рельсам, поезд попыхивал, и все это служило успокаивающим аккомпанементом, под который пар тянулся за окном. Мы на короткое время остановились в Западном Багрянце, затем в Восточном Багрянце, где к нам присоединилась заместитель Красного префекта, которая чувствовала себя неловко и нервно представилась.

– Участвуете в состязаниях на Ярмарке Бесправилья? – спросила Банти.

– Нет, – она немного покраснела, – у меня дела в Гранате. Я вернусь домой как можно быстрее.

Мы больше ничего не говорили, и меньше чем через час поезд прибыл на железнодорожную станцию Граната. В последний раз я был здесь меньше месяца назад, но мне показалось, что прошло сто лет – и за это время я узнал многое, но мало хорошего.

Нас встретили организаторы, все с красными лентами через плечо. Они приветствовали всех нас на «CDXCVI[40] Ярмарке Бесправилья Красного Сектора» и выразили надежду, что наше пребывание здесь будет приятным и веселым. Они также должны были проводить участников состязаний к домам, где те будут жить, и к людям, которые будут их принимать. От каждого дома в Хроматации ожидалось, что там будет иметься провизия для равного домочадцам количества гостей; столица Сектора вроде Граната могла разбухнуть вдвое без особого дискомфорта.

Запряженная лошадьми повозка была готова отвезти байки прямо на выставочную территорию Ярмарки к северу от города. Банти и Виолетта приветствовали соответствующие им по званию местные чины – думаю, в Гранате было по три префекта каждого цвета, с учетом размера города – и для них подогнали велотакси. До того как отправиться по делам, Виолетта передала мне «Билет Городского Гранатского туристического такси», горячо обняла меня на публике и велела исполнять мой долг усердно и профессионально, сказав, что она через несколько дней встретится со мной. Затем она направилась к семье, которая почти сразу же должна была выехать в Пурпур-Реджис. Когда Виолетта отошла, ко мне приблизилась Джейн и сразу поняла, что что-то не так.

– В чем дело, Эд?

– Потом расскажу.

Мы договорились встретиться попозже в чайной в Инфоцентре Плохо Нарисованной Карты, и она вместе с Карлосом и Амелией пошла проследить, чтобы байки в целости и сохранности доставили на велодром.

– Куда едем, командир? – спросил Носильщик, забирая мои вещи.

– Это, это и это в «Зеленый Дракон», – отдал распоряжения Томмо, показывая на наши чемоданы, и как-то с опаской подошел ко мне.

– Виолетта тебе сказала? – спросил он, как только Носильщик потрусил прочь с нашим багажом.

– Мне стоит в морду тебе дать, Киноварный. По какому праву ты продаешь мои яйца тому, кто даст больше?

– Кто даст больше? – отозвался он. – Отличная идея. Никогда не думал устраивать в Радужной Комнате аукцион. Думаешь, так лучше пойдет?

Я сказал Томмо, что ненавижу его, и пошел в направлении центра города, заставив того почти бежать, чтобы не отставать от меня.

– Послушай, – увещевал он, – это может очень хорошо для нас с тобой сработать.

– Чтобы ты цену устанавливал?

– И все остальное. Я сказал Виолетте, что мы сможем брать пятьсот за встречу с тобой, но поскольку у тебя 86 процентов, я могу выбить почти тысячу за раз.

– Вообще, я ближе к восьмидесяти семи.

– Да все равно. Пурпурные хотят сбалансировать Красный/Синий в своих детях, а Красные всегда хотят стать еще краснее. Мы сможем получить, сколько захочешь – плюс по пятьсот чистой прибыли за каждое осеменение! Я готов отдавать тебе четверть от этой суммы.

– Только четверть? – саркастически отозвался я, ускоряя шаг.

– Ну большую часть работы делаю я, – сказал он, даже не понимая, как по-идиотски это звучит, – добываю клиенток, назначаю время, подкупаю Цветоподборщика, держу отель в порядке и коридорных на нашей стороне. Тебе только и остается делать, ну, понятно что. И самый цимес в том, что мы получаем прибыль в любом случае – выиграет Джейн или проиграет. Это же беспроигрышный вариант для всех нас.

Я остановился так резко, что он чуть не врезался в меня.

– Слушай, ты, паразит, мне Виолетта руки выкрутила, чтобы я согласился, но сейчас ты, Томмо Киноварный, вот что для меня сделаешь – придумаешь, как добыть пять тысяч баллов таким способом, чтобы мне не пришлось нарушать мою верность Джейн. Сделай это для меня, и когда я стану Красным префектом, я буду нехило тебе должен, а мне кажется, что Томмо будет очень рад иметь у себя в долгу префекта.

Он недоверчиво уставился на меня.

– Ты правда не хочешь этого делать?

– Не хочу. Почему бы тебе не выдать себя за меня, Томмо? Это гораздо больше подходит тебе, чем мне.

– Не выйдет. Клиенты чуют такое кидалово – никто и пуговицы не даст, пока не увидит твоих баллов в книжке и не прочтет показаний твоего теста Исихары. Риск велик – они захотят убедиться, что товар надежный. Они не узнают, кто ты: по традиции ты закрываешь имя большим пальцем, чтобы сохранить анонимность.

– Заткнись на минутку, Томмо, – велел я. – Ты не понимаешь, насколько для меня все это оскорбительно?

– Правда?

– Правда.

– Дай подумать, – сказал он, как будто не планировал делать ничего подобного, – но поскольку у нас забронированы комнаты в «Зеленом Драконе» с оплатой за все, есть смысл их использовать, верно?

– Пожалуй.

Мы продолжали молча идти по оживленным улицам столицы Сектора.

Статус Граната с учетом коммунального пищевого потребления и управления требовал другого набора Правил, и потому ратуша была пропорционально больше, как и городская площадь перед ней, чтобы вмещать все население для речей, праздников и переклички раз в две недели. И более впечатляющей была статуя Манселла – в три человеческих роста, бронзовая и отполированная до блеска.

Мы с Джейн говорили о том, каково управлять городом такого размера, и зная то, что мы уже знали, повышенный уровень Плесени, приписываемой урбанизации, никогда не был связан с дурными санитарными условиями, высокой плотностью населения или пониженной моралью, как внушал нам «Спектр», но с пониженным порогом терпимости к правонарушениям. Нарушение Правил каралось почти сразу же, вероятно благодаря сети Желтых, которые подчинялись префектам, затем дело передавалось в руки Цветоподборщиков, которые совершали необходимое.

– Этот город по мне, – сказал Томмо, воодушевленный возвращением в место, где было столько возможностей сделать деньги. – Я привез негативы того яркого фотопроекта, о котором тебе говорил, и только что приметил фотостудию, где можно размножить снимки со скидкой – и очень вероятно, что она работает как эксклюзивный магазин. Встретимся в отеле.

Затем он исчез, но вместо того, чтобы пойти в отель, я двинулся туда, где находился аттракцион «Последний Кролик», прямо в стене города напротив Цветного Сада. Аттракцион утратил часть своего лоска с тех пор, как подох Последний Кролик, но экскурсии все еще проводились. Я воспользовался своим «Полным Туристическим билетом в Гранат» для входа, и меня сопроводил восторженный гид, который рассказал нам все о Последнем Кролике, вероятно, теми же словами, какими рассказывалось все это, пока Кролик был еще жив, только теперь гид употреблял прошедшее время вместо настоящего. Мы увидели его опустевший вольер, тот самый лист одуванчика, которым он подавился, и короткое представление, в котором человек в костюме кролика показывал последние моменты его жизни в интерпретивном танце. Когда гид спросил нас, есть ли вопросы, какой-то мужчина спросил, сколько лет было кролику, и гид ответил, что его поймали сто шесть лет назад, но за это время он не демонстрировал никаких признаков старения, так что считалось, будто он вообще не стареет. Ребенок в переднем ряду спросил, откуда известно, что это Последний Кролик, и гид ответил, что с тех пор никто никогда не видел другого кролика, потому сочли, что это последний.

– А что, если Где-то-там, – сказал я в воцарившейся задумчивой тишине, – может, на другом острове, за морем могут быть другие кролики?

Все уставились на меня.

– Где-то-там? – спросил гид.

– Да, – ответил я, – где-то не здесь.

– Есть только здесь, – укоризненно произнесла женщина рядом со мной. – Так говорит Наш Манселл.

– Только ленивые мечтатели забивают себе голову такой пустой ерундой, – вклинился кто-то еще, и мать того ребенка прикрыла ему уши на случай, если я еще что-нибудь скажу.

– Вам лучше уйти, – сказал гид.

Потом я пошел в Цветной Сад и обошел клумбы в совершенстве окрашенных цветов. Обещание полной колоризации никогда не казалось таким пустым; скорее оно виделось мне системой контроля посредством мечты, чем по сути оно и было. Я сел на лавочку, мгновение смотрел на зеленую траву, затем поднял взгляд наверх, где высоко кружили два лебедя, но скорее над местом Ярмарки. Я посмотрел на свой все еще заклеенный пластырем палец.

– Эдвард де Мальва, – сказал я на ресепшене в «Зеленом Драконе». – Три ночи. Думаю, у вас есть бронь.

Это был тот же менеджер, которого я видел в свой прошлый приезд сюда. Худощавый человек с красивым носом и единственным ухом. Он носил свой синий кружок высоко на лацкане – неофициальный, но широко распространенный знак, что он умеет улаживать дела. Сегодня этот кружок имел большую актуальность.

– Господин де Мальва, – сказал он с обезоруживающе неискренней улыбкой, – как мы рады, что вы остановились в нашем маленьком отеле.

Он повертел головой, чтобы проверить, нет ли кого рядом, но все равно понизил голос:

– Мы ожидаем большой… Радужный трафик на этой Ярмарке, и требуем, чтобы все наши особые гости вели себя осторожно. Хотя плодотворные связи с другими не неправомочны, передача валюты ради знакомства не дозволена. Потому я настаиваю, чтобы все подобные транзакции проводились вне гостиницы, чтобы не причинить урона репутации заведения. Как обычно, для наших Радужных гостей зарезервирована Пустопорожняя комната. Уверен, кое-кто из прочих уже там.

– Прочих?

Мне не приходило в голову, что в Радужном бизнесе на этой неделе задействованы и другие. Менеджер объяснил, где находится Пустопорожняя комната, затем показал мне коридорного по имени Сонни, «скрытного как могила», по словам менеджера. Я поблагодарил менеджера и пошел в Пустопорожнюю комнату. Пусть я и велел Томмо подыскать другой источник дохода, чтобы покрыть нашу ставку, я мало надеялся на то, что он это сделает, так что я был намерен, по крайней мере отчасти, поучаствовать в том, ради чего я здесь, – хотя я не хотел, и мне нужно было поговорить с Джейн.

На двери Пустопорожней комнаты была табличка «Только для членов общества», так что я постоял, набрал в грудь побольше воздуха, толкнул дверь и вошел. Внутри было с полдесятка человек, все хорошо одеты. Они оживленно разговаривали, но когда я вошел, резко замолчали.

– Это частное собрание, – сказал мужчина, сидевший у стойки со стаканом муть-воды в руке, – так что идите своей дорогой.

– Нет, – ответил я, – я в нужном месте. Я здесь ради… Радуги.

Говоривший поднялся и подошел ко мне с широкой улыбкой, протянув руку.

– Тогда добро пожаловать в Радужное Братство. Вы впервые?

– А видно?

– Да за милю. Все в порядке, парень, у всех нас поначалу были опасения – первый раз сложнее всего. Главное – нырнуть, а потом плывешь по течению. Как правило. Я, кстати, господин Синий.

– Привет, – сказал я, – Эдди…

– Мы не используем настоящих имен, – быстро остановил меня он, – только цвет, который вы приносите клиенту. Итак, вы…?

– Видимо, господин Красный.

– У нас уже есть господин Красный.

– Господин Кармазин?

– И такой есть.

– Может, я буду господин Бурый?

– Недостаточно ярко. Мы здесь продаем обещания, друг мой, продвижение вверх для ребенка клиентки. Ты можешь быть господином Алым. Джентльмены, – провозгласил он громким голосом, – Это господин Алый, новенький в нашем деле. Это господин Кармазин, господин Зеленый, господин Желтый, господин Пурпурный и господин Ультрамарин. Господин Красный сидит возле юкки с мистером Лаймом, а за пианофорте – господин Багрянец.

– Здравствуйте, – сказал я, получив в ответ разной степени восторженные приветствия.

– Выпьете? – спросил господин Синий. – В Пустопорожней комнате подают лучшую муть-воду в Секторе.

Гранат любил альтернативы чаю и кофе и теперь стал местом, где смешивание муть-воды и ее производных достигло уровня искусства. Я решил познакомиться с мастерством местного бармена.

– Вы можете приготовить «След мохнатого копыта»?

Бармен был впечатлен.

– Господин понимает в муть-воде, – сказал он. – Одно Копыто сейчас будет готово.

– И где вы стоите по шкале? – спросил господин Красный, усаживаясь рядом со мной возле стойки.

– Извините?

– Сколько красного вы предлагаете?

– Спокойно, Красный, – господин Синий, похоже, выдвинул себя в руководители этой маленькой группы, – ты знаешь, что мы такого не спрашиваем. Оставь сделки и прочие недостойные аспекты агентам, ладно? Все, что нам нужно знать, – расписание, и чтобы никто не перетрудился.

Все рассмеялись, но второй господин Красный не стал.

– Тут нечему смеяться, – сказал он. – Каждый раз как я сюда прихожу, появляется кто-то краснее меня, и мне приходится предлагать семя по сниженной цене клиенткам с ограниченным бюджетом, а мне семью кормить надо.

– Это потому, что у тебя в яйцах Красного маловато, старина, – ответил господин Кармазин, и стало ясно, что они враждуют, – может, будешь строить карьеру где-нибудь в другом месте?

– Давайте сохранять дружелюбие, – попросил господин Синий. – Мы в одной лодке, помните.

Господин Зеленый присоединился:

– Клиенток будет много, работы всем хватит, увидите.

– Меня волнует не объем трафика, – сказал господин Красный, – а волатильность цен.

– Одно Мохнатое копыто, – Бармен поставил передо мной стакан с муть-водой, – скажите, как вам.

Это был высокий стакан, охлажденный, с корочкой темной земли по краю. Я понюхал напиток и сделал глоток.

– Хорош, – сказал я, – очень хорош. Торфянистый, с привкусом глины, оттенок высохшего на солнце озерного дна и капелька мочи тяжеловоза под конец. Если скажете, что взяли это из следа копыта, я вам поверю.

Бармен кивнул в знак признательности и вернулся к протирке стаканов.

Заговорил господин Желтый.

– Местный? – спросил он.

– Из Восточного Кармина, по ту сторону Ржавого Холма.

– Ты знал Кортленда Гуммигута?

– Недолго.

– Гнусный клещ, сделал Желтым дурную репутацию. А правда, что Салли Гуммигут ушла в отставку из-за коррупции, а потом умерла от Плесени?

– До последнего слова.

– Сама нарвалась, насколько я слышал. Хочешь совет, парень? Много отдыхай и пей много жидкости, восемь часов сна и плотный завтрак. Не жадничай и не думай, что сможешь больше четырех раз в день, или к десятой встрече зачатие не будет гарантировано. – Он дружески положил мне руку на плечо. – Сделаешь ли ты это один раз или превратишь Радугу в свою карьеру, твоим лозунгом всегда должен быть профессионализм.

– Профессионализм? – фыркнул господин Зеленый. – Да ладно. Тут нет ни возврата денег, ни обращения к префектам.

– Клиенты запоминают лица, дурак, – сказал господин Желтый, – а нам всем нужны постоянные заказы. Помнишь, что случилось с господином Лазурью во время Ярмарки в Кобальте шесть лет назад?

Все они понимающе закивали, но объяснять никто ничего не стал.

– Ты сам по себе или ради своего города? – спросил у меня господин Синий.

– Ради города. Мне угрожал префект, обещая отыграться на других, если я откажусь.

– Большинство из нас так начинали, – сказал господин Желтый, – нас убеждали сделать доброе дело для общины. А потом просто становишься товаром. Вот Господин Ультрамарин занимается этим на постоянной основе и зарабатывает для своего городка больше наличности, чем их шляпная фабрика.

– Уже шестнадцать лет, – добавил тот самый господин Ультрамарин.

С учетом того, сколько зарабатывала наша линолеумная фабрика, это, вероятно, оправдается и в моем случае.

– Не допускай, чтобы у тебя дома узнали о том, чем ты занимаешься, – по-доброму предостерег господин Зеленый. – Никто не любит Радужность – меньше всего партнеры клиенток, что побывали здесь. Мы напоминаем им о том, чего они сами не смогли сделать, чего у них нет, о детях, которые на самом деле не от них.

Остальные понимающе закивали, и разговор переключился на Ярмарку и в особенности на мотогонку. Они слышали о «быстрой как молния новенькой из Внешних Пределов», но не думали, что она сможет сместить Бешеную Суку, эту «опасно безумную». Все они оставили окошко в своем расписании, чтобы посмотреть соревнование.

Дверь открылась, и Томмо сунул голову в комнату.

– Эй, Эдди, – сказал он, – выйди на словечко?

– Вы агент? – спросил господин Синий, и Томмо кивнул.

– Тогда ждите на парковке «фордов» снаружи.

– Я просто хотел…

– Да плевать мне, – сказал господин Синий, – ты неграмотный? Это наше личное пространство, где мы поддерживаем друг друга в перерывах. И это значит, что пока мы здесь, мы неприкосновенны – понял?

Он говорил так агрессивно, что Томмо, не проронив ни слова, торопливо прикрыл дверь.

– Агенты, – фыркнул господин Желтый, – подонки из подонков, выжимают выгоду из пота наших гонад.

Все они от души рассмеялись, и я согласно кивнул. Следующие два часа я провел в разговорах среди самых дружелюбных и понимающих мужчин, которых я когда-либо встречал. И все же я ощущал глубоко запрятанное возмущение; в жизни мало того, что мы можем отказаться отдать, но среди этих вещей было согласие, и мало кто из нас находился здесь добровольно. Большинство оказались в Братстве по финансовой необходимости, по принуждению или по обеим причинам.

– Ты ведь сам дитя Радуги? – спросил господин Красный, вроде бы подобрев ко мне.

– Да.

– Как и большинство из нас. Думаю, это какой-то цикл.

Пока я был там, пришли еще один Красный, два Зеленых и, что необычно, Серый. Казалось, что в Радужном Братстве нет вообще никакой иерархии.

– Добро пожаловать, – сказал я, – удивительно встретить вас здесь.

– Не стоит удивляться, – ответил Серый, заказав «Сосновую рощу» с привкусом мха, – мои услуги весьма востребованы, хотя и в обратном смысле.

– Как это?

– Если Серая выходит замуж за более высокий оттенок, но они уговариваются, что их дети останутся Серыми, она приходит ко мне, чтобы устранить любую вероятность цветного зрения у своего отпрыска. Я необычен тем, что я полный Серый – во мне нет ни намека на цвет. Иногда оставаться Серым так же трудно, как удерживаться в высоком цвете.

– Но как они могут позволить себе вас? – спросил я.

– Это всегда бесплатно, – улыбнулся он. – Я ни гроша не зарабатываю.

– Кто же оплачивает комнату и питание?

Он окинул взглядом Пустопорожнюю комнату, но ответил господин Синий.

– Все скидываются, – сказал он. – И тебя попросят сделать взнос. Братство поддерживает своих.

Неофициальная программа

Команды на Ярмарке делились на Красных, Зеленых, Желтых и Синих. Каким бы ни был твой личный оттенок, ты выступал за цвет твоего Сектора. Кое-кто сделал подсчет, и оказалось, что Серые и бывшие Серые составляли почти две трети победителей. Если бы Гран-при базировался только на личной аффилиации, Серые выходили бы полными победителями семь раз из каждых десяти лет.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Когда я в конце концов вышел из Пустопорожней комнаты, я сказал Томмо, что не хочу с ним разговаривать, а он сказал, что все в порядке, но первая моя клиентка назначена сегодня на 9 вечера, прямо перед выключением света. Она остановилась в отеле, так что все будет быстро и легко. Она придет ко мне в номер.

– Я мог бы записать к тебе сегодня троих, – добавил он, – так что я полностью на твоей стороне.

– А то. Ты придумал альтернативный план, чтобы добыть пять тысяч баллов на ставку?

– Погоди – ты серьезно не хочешь этого делать? Я-то подумал, что Эдди просто играет в паиньку.

– Я никогда не был так серьезен. Если ты не отменишь мою встречу в девять, я просто не явлюсь – скажешь, что со мной произошел несчастный случай в двери-вертушке.

– Ты не посмеешь.

– Не посмею?

Он прищурился и уставился на меня.

– Может, все-таки посмеешь. Но что мы скажем Виолетте? Она требует от меня ежедневный финотчет.

– Да что хочешь, то и скажи. Просто отмени встречу.

– Не могу. Я уже взял деньги, и клиентка отцветовалась на овуляцию. Ты же не хочешь, чтобы она предприняла все эти хлопоты и вошла в охоту просто так? Все улажено, Эдди, сейчас отступать некуда.

Я злобно глянул на него, затем вышел из отеля и зашагал по улице к центральной почте и телеграфу. Томмо, что было весьма разумно с его стороны, решил не ходить за мной. У меня оставалось еще шесть часов, чтобы придумать, как бы отвертеться – или решить просто не явиться.

Я вошел в здание почты.

– Эдвард Бурый, – обратился я к одному из работников, назвавшись прежним именем, чтобы упростить дело, – есть что-нибудь для меня?

– Ваш почтовый код?

– RG6 7GD.

Почтовый работник просмотрел документы и сказал, что для меня ничего. Я сказал, что хотел бы отослать телеграмму, так что быстро нацарапал на бланке сообщение. Почтовик посчитал слова и потребовал два балла. Сообщение гласило:

ДОРОГОЙ ПАПА ПРИБЫЛ В ГРАНАТ НОРМАЛЬНО ВИОЛЕТТА НАСТОЯЛА НА ОПЛАЧЕННЫХ АПАРТАМЕНТАХ ПИТАНИЕМ ЗЕЛЕНОМ ДРАКОНЕ ЧТОБЫ ПОМОЧЬ ГОРОДСКИМ ФИНАНСАМ СООБЩАЙ ПРОИСШЕСТВИЯХ ДОМА НАИЛУЧШИМИ ПОЖЕЛАНИЯМИ ЭДВАРД

Он догадается, что происходит, и если он знает меня, поймет, что я не хочу этого. Чайная и туристический центр Плохо Нарисованной Карты находились напротив почты, и там я нашел ожидавшую меня Джейн. Она носила красный кружок вместо зеленого, что было немыслимо тяжелым правонарушением, но нам было уже все равно. Мы поцеловались у всех на глазах и отправились на Ярмарку.

Мы прошли по Болотной улице, мимо цветового магазина, шорных и ремонтных мастерских, затем вышли через Северные ворота. Хотя Ярмарка не охватывалась Правилами и по сути управлялась сама собой на основе нашего врожденного чувства послушания, она все равно должна была оставаться вне пределов юрисдикции префектов, так что всегда проходила за внешними маркерами.

– Как дела? – спросил я. – Еще не видела вживую Бешеную Суку Можжевелли?

– Встречусь с ней позже, на первой тренировке.

Джейн описала все, что произошло с момента прибытия, а произошло немного – по большей части команды знакомились с объектами и занимались предварительным осмотром оборудования после транспортировки. Они еще не были на треке, и она сказала, что если у меня нет дел, то я могу пойти посмотреть первую тренировку.

Мы прошли мимо яблоневого сада с одной стороны и поля кормовой кукурузы с другой, затем сняли наши кружки и сунули их в карман, как только вышли за громадные ворота, встроенные в заросли цеплючей ежевики, обозначавшей внешнюю границу. Состязающиеся должны были носить верхнюю одежду в цветах команды общезримого оттенка, чтобы все их узнавали, но не должны были демонстрировать индивидуальной хроматической аффилиации. Здесь ты выступал только за свой Сектор.

– Итак, – сказала она, – что ты здесь делаешь и в чем состоит великий план Виолетты и Томмо?

– Ох, да ничего великого, – ответил я, подумав, что, наверное, с Радужной Комнатой я должен был решить дело сам, на случай если от первого свидания нынче вечером отвертеться действительно не удастся, – просто Томмо хочет использовать мои связи, чтобы сбыть эти его голые картинки и попытаться привлечь кого-нибудь в качестве модели.

Она склонила голову набок и уставилась на меня:

– А при чем тут Виолетта?

– Им надо, ну, сорвать быстрых денег, чтобы поставить на твою гонку.

– И они смогут столько наварить?

– Видимо.

Яблоневый сад закончился, и мы оказались на краю территории Ярмарки, на арене, охватывающей ипподром Граната, игровые поля и дорожку велодрома. Все велосипедисты проверяли свои машины на перпетулите, чтобы чувствовать поверхность, машины и друг друга. Наш велодром в Восточном Кармине был практически идеально ровным, но Гранатский пострадал от перпетулитного некроза, в результате которого появилось несколько уродливых бугров, задиров, волнообразностей и впадин – особенно на выходе из третьего поворота, где нужно быть уверенным, что твоя скорость достаточно велика, чтобы на вираже не угодить в яму.

– И на какую ставку метит Томмо? – спросила Джейн.

– Он думает поставить двадцать к одному на твою победу, но мы не узнаем ставки точно, пока люди не увидят, как ты гоняешь. На пять тысяч баллов потенциальный выигрыш составит – минутку, я тут где-то на бумажке записал – вот, шестьдесят тысяч баллов.

Она присвистнула.

– Этого хватит на большой цветовой всплеск в городе, и Виолетта прославится как Главный префект, который это сделал. А Томмо правда уверен, что сделает пять тысяч на нескольких десятках голых фоток? Этого парня надо бить сильно и часто.

– Так его и лупили. Никакого видимого эффекта.

Пока мы смотрели, велосипедист на велодроме попытался пройти поврежденный участок на полной скорости, но большое переднее колесо погнулось от удара, и всадник вылетел, приземлившись прямо на физиономию, и потерял сознание. Небольшая толпа, собравшаяся посмотреть тренировки, зашепталась, и хотя никто не хотел видеть серьезных травм на велодроме, это было делом обычным и добавляло ажиотажа.

– Хорошо, что это не наш, – сказал кто-то, пока стонущего гонщика укладывали на тележку, чтобы отвезти к Цветоподборщику для неотложной помощи.

Мы пошли прочь от велодрома к месту, где жили остальные соревнующиеся. Гранат пять лет не принимал Ярмарки, так что ограда из бирючины обильно разрослась – в самый раз для скоростной стрижки кустов. Мы уже увидели госпожу Сирениа и Софи, которые рассматривали отведенные им кусты, чтобы прикинуть, какую им можно придать форму и получится ли выстричь восхитительные «карнизы» или «пустоты», которые всегда нравились судьям.

Остальные соревнования – полевые и на треке, гонка на моноциклах, городской велофристайл, хоккейбол, кричалки, музыкальные конкурсы – проводились в гигантском крытом павильоне, где также проходили состязания по смешению цветов. Там мы обнаружили Банти, которая полировала свою субконтртубу среди моря остальных гигантских инструментов и, похоже, не видела ни нас, ничего другого.

Дальше разместились торговцы, скупавшие и продававшие интересные предметы: что-то легально, но большинство нет. Люди приходили сюда с чемоданами, чтобы товары можно было проносить без осуждающего взгляда Желтых.

Первый торговец, на которого мы наткнулись, продавал цеплючую ежевику в горшках и ятевео-бонсай, а дальше на столах лежала старая техника – сотни мобильных телефонов, калькуляторов и дисков с желобками. Также там были книги, периодика, одноразовая бумажная продукция и всякие предметы на цветолом. Дальше шел прилавок с леталками и таксонометрический дилер, который с радостью дал мне балл за замеченного мной зебренка. Дальше торговали штрихкодами, а рядом с торговцем стояла женщина, продававшая Вечнодвижи и светилки, и все это либо светилось, либо тихо жужжало. За ними продавались детали одного из двенадцати известных существ искусственного происхождения. В центре стояла голова Железного Дровосека, которая, судя по надписи, «дает ответы на простейшие арифметические задачки, моргая».

– За функционирующие детали Железных Дровосеков плата наличными, – сказал торговец, увидев нашу заинтересованность, – балл за пять фунтов лома, десять за фунт функционирующего. Кстати, – добавил он, – могу и купить, если у вас есть деталь на продажу, слишком большая для вашего чемодана.

– Как думаете, зачем они были нужны? – спросила Джейн.

– Непонятно, – ответил торговец. – Я знаю три типа, самый большой может вмещать человека и усиливать его десятикратно, так что, наверное, это просто для тяжелой работы. Два других типа не нуждаются в человеке и могли быть разработаны для боя.

– Боя с кем? – спросил я.

– Не знаю, – ответил он. – Например, с большими животными типа ринозавров, только, может, еще больше.

– Думаю, они сражались с людьми, – предположила Джейн.

– Зачем Железному Дровосеку сражаться с людьми? – не понял торговец.

– Люди использовали их для сражения с другими людьми, – сказала она после вспышки озарения. И как только она это произнесла, все стало совершенно очевидным. Эти гусеничные машины, сторожевые вышки, летающие машины, мелочи, что взрываются, когда их бросают в мусоросжигатель, эти закопанные жестяные банки, что убивают.

– Это была долгая и жестокая война, многие погибли. Зубы Прежних, которые мы находим, говорят о тысячах. Может, и тысячах тысяч.

Это был неосмотрительный разговор, но на то и существовала Ярмарка Бесправилья. Все еще желая найти Вестника, мы отправились к шатрам второстепенных аттракционов, к их тускло расписанным щитам, рекламирующим уродливые диковины внутри. Эти шатры стояли вокруг большого открытого пространства, в центре которого была костровая яма с крупными бревнами для сидения. Плохо одетые люди, которые готовили кукурузу или жарили мясо, выглядели, как будто балансируют на самом краю цивилизованного общества, как те, кто либо отрекся от Пути Манселла, либо был отвергнут им, но не могли решиться предаться более простым обычаям Бандитов. Я понимал, как Гарри Лайм с его лицевой травмой счел это безопасным местом для жизни.

За палатками были свиньи, козы и прочий скот, привязанный к вбитым в землю кольям. Там стоял стол мясника с кучей потрохов на траве рядом. В них рылись закутанные в покрывала Прыкажники, выискивая лучшие части и не обращая внимания на мух и шакалов, которые сидели рядом, ожидая своей очереди.

Дальше в загоне стояли тягловые волы, лежали горы навоза, кучи мусора и два трупа на телеге для переработчиков – один из них был тот самый велосипедист, явно не переживший травмы. Дальше было еще больше Прыкажников, живших под навесами из грязной холстины, грубо натянутой на каркас из жердей.

– Как выглядит Вестник? – спросил я.

– Думаю, как тот, что мы видели у себя в голове, – ответила Джейн, – опрятный, вежливый, с монотонным голосом.

Одна из Прыкажниц подошла к нам и вытянула из-под покрывала грязную руку. Я мог бы почуять ее вонь за десять футов, язвы на ее коже сочились сукровицей.

– Помогите моему ребенку, – сказала она и показала нам, на краткий миг, того ребенка, которому мы должны были помочь, прижимая его к своему нагому изнуренному телу в красных волдырях. Ребенок был маленьким, грязным и безжизненным – думаю, уже давно. Я попятился, как и Джейн.

– Переработчики ее не возьмут, – добавила она. – Контроль качества. Поможете мне?

Джейн вытащила монетку из кармана и бросила перед Прыкажницей, по обычаю, и мы быстро пошли прочь.

– Ох, – оглянулся я через плечо, пока Прыкажница рылась в траве в поисках монетки, – по сравнению с ними Бандиты куда гигиеничнее.

– Сосредоточься, Эдди. Вестник.

Мы медленно пошли вокруг палаток, пытаясь найти Вестника, и даже втихаря расспрашивали, но единственная информация, которую удалось добыть – что были и другие, кто интересовался тем же самым.

– Я мог бы посмотреть в палатке с двухголовой овцой, – с надеждой сказал я, – или среди антропологических диковин в банках.

Однако времени на это не было, поскольку где-то пронзительно протрубили три трубы, и мы вернулись на игровое поле для первого состязания: на самую низкую ноту, взятую на медном духовом инструменте. Это был звездный момент Банти, хотя состязание было не столь зрелищным, поскольку по ходу выступавший багровел лицом, и ему требовалось много дуть, чтобы выдать ноту ниже порога человеческого слуха. К счастью, под рукой был дрессированный слон, чтобы показывать, что и когда он слышит. Банти уверенно вышла на второе место после Зеленого участника, который сумел выдуть ноту даже ниже на супер-суб-басовом саксофоне, причем напугал слона, который бросился бежать, растоптав суб-басовый кларнет Синего участника.

Вскоре после этого на отборочные вышли команды по хоккейболу, чтобы выяснить, кто будет выбран для команды Сектора. Состав Восточного Кармина хорошо себя показал, причем Виолетта вела мяч достаточно долго, пока его не перехватил противник из Зеленых, и ее унесли с поля на носилках, а она держалась за голень и орала от боли.

– Музыка для моего слуха, – сказала Джейн. – Придешь на тренировку байков?

– Ни за что не пропущу.

Первая тренировка

Мотобайки – единственная технология, которая продвинулась за последние двести лет. Главная причина – Префекты любили смотреть гонки.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Два наших байка были готовы к действию, вокруг них хлопотали механики. Их гироскопы разгонялись при помощи списанных Вечнодвижей, и в воздухе уже висел низкий гул. Он скорее ощущался через землю у нас под ногами, чем слышался. Карлос и Амелия сгрудились вокруг байка Джейн, и как только мы пришли, они заговорили на своем непонятном языке – что-то насчет шпинделей и лебедок или магнитных подшипников и всякого такого. Зеваки, которых было очень много, радовались подготовке не меньше, чем самим гонкам, в то время как Желтый репортер «Спектра» расспрашивал интенданта Желтой команды, чего следует ожидать.

Кто-то остановился рядом со мной, и, повернувшись, я увидел Люси, прямо с отборочных по хоккейболлу.

– Поздравляю с отбором в команду.

Она кивнула, и мы поболтали о том, выступила ли Лиза Пунцетти так успешно в спортивных кричалках, как мы надеялись, когда по группе зрителей и состязающихся прошел внезапный шепот. Вскоре мы поняли почему.

– Это та, кого Джейн надо победить, – сказала Люси, показывая туда, где инженер выводил байк на стартовую линию. Гонщица, на которую она показывала, шла следом: высокая изящная женщина с роскошными блестящими черными волосами, стянутыми в пучок. Она была в поношенных наколенниках, перчатках и плотной куртке. Кончик ее носа, как я заметил, украшала ссадина, несомненно полученная в результате неудачного маневра или чего-то такого. Она не смотрела по сторонам, сосредоточившись на байке.

– Джейми «Бешеная Сука» Можжевелли, – пояснила Люси на случай, если я не догадаюсь, – готова показать нам, на что способна. Видишь вон тех людей? – Она указала на разномастную группу мужчин и женщин.

– Да.

– Игроки. Они пришли сравнить Джейн с Бешеной Сукой прежде, чем установить уровень ставок. Джейн никогда не участвовала в гонках, но у нее очень хорошее время – даже лучше, чем у Можжевелли, – так что они сегодня посмотрят на обеих и отрегулируют ставки.

Как только байк Бешеной Суки завелся и воздух заполнил вой опасно быстро вращающихся маховиков, она перебросила ногу через седло, мгновенно собралась, и стартер опустила флажок. Вой стал пронзительнее, когда Бешеная Сука разогналась по кругу, пригнувшись, чтобы снизить сопротивление воздуха. Толпа наблюдала в гробовом молчании, как она проходит первый поворот и выходит на вираж, по-прежнему ускоряясь, почти горизонтально пройдя колесами прямо под белой линией безопасности.

– Лихо, – сказала Джейн.

– Она не удержится, – сказала Амелия, тоже уставившись на это зрелище.

Бешеная Сука вышла из виража, проехала по краю дыры, в которую раньше угодил велосипедист, затем разогналась по прямой до закругления, снова прошла по белой линии, умело выйдя из виража, и пересекла стартовую линию на скорости почти на секунду выше рекорда Джейн. Это продолжалось и на втором заходе, пока примерно на середине предпоследнего поворота гироскопы, лишенные массы ускорения, не начали замедлять байк. Бешеная Сука вышла из виража на сниженной скорости, обогнула противную дыру, затем пересекла финишную линию, где ее уже ждали ее механик и команда.

– Это восемьдесят пять процентов максимальной скорости, – заметил Карлос. – Она будет на гонках выжимать девяносто восемь и пройдет последний поворот без мотора, но у нее будет достаточно разгона, чтобы не затормозиться на вираже.

– Так ты говоришь, что она победит? – спросил я.

– Нет, – сказала Люси, – но считай, что да.

– Ладно, – сказал Карлос Амелии, – заводи.

Они подсоединили большой Вечнодвиж к пазовому валу, и тяжелые маховики медленно начали раскручиваться. Я оставил их и подошел к Томмо, который наблюдал за процессом.

– Добрый день, – сказал он. – Джейн способна побить ее? Второе место не принесет ни денег, ни славы.

– Знаешь что? – ответил я. – Я не уверен, что есть разница, победит она или нет. Мы здесь просто пытаемся отбить вынужденный долг за молниеотвод, который повесила на нас продажная префект, которую сейчас перерабатывают на жир и костную муку.

– То есть Джейн не хочет биться за победу?

– Она жилы надорвет ради победы – но не ради города. Ради себя. Она любит побеждать. Ты мог заметить.

– А, – послышался голос, – господин Алый. Интересуетесь гонками?

Это был господин Синий из Братства. С ними были господа Зеленый, Красный, Ультрамарин и Серый. Большинство мужчин на Ярмарке расстегивали воротнички и снимали галстуки, пользуясь относительной свободой, но члены Братства были одеты безупречно, отчего выделялись на общем фоне.

– Вроде того, – внезапно вспыхнул я. – Джейн моя… Ммм… бывшая девушка.

– Занятно, – сказал господин Серый.

– Это твой агент? – спросил Зеленый, уставившись на Томмо.

– Томас Киноварный к вашим услугам, – начал Томмо. – Я всегда в поисках нового клиента, если кто из вас, джентльмены…

– Позвольте вас прервать? – сказал господин Зеленый, и потом, пока Томмо ждал продолжения, добавил: – Это было законченное предложение, ничего больше.

Все они рассмеялись.

– Я Люси, – представилась Люси. – Мы с Эдди друзья.

Все они вежливо приподняли шляпы, и поскольку она была моей подругой и логика предполагала, что она тоже Красная, господин Красный протянул ей свою визитку. Она посмотрела на нее, подняла брови и глянула на меня. Я пожал плечами, и внезапно меня бросило в жар, но объясняться не пришлось, поскольку дальше должна была гонять Элис Синэй, и она как раз с визгом сорвалась с места, пробуксовав колесом. Ее на миг мотнуло в сторону, но она быстро выправилась и прошла первый поворот – но на добрых шесть дюймов ниже Бешеной Суки.

– Не думаю, чтобы у Элис Синэй был шанс, – сказал я.

– Тут дело не только в скорости, но и в потенциальной энергии, – заметила Таня, которая тоже пришла посмотреть представление со своими детьми. – Бешеная Сука гонит вовсю, но это заставляет ее гироскопы быстрее выдыхаться. Штука в том, чтобы достичь лучшего баланса скорости и расхода энергии. Если у тебя остается вращающаяся масса, когда проходишь последний поворот и летишь к финишной, вот тогда гонка выиграна.

– Чем выше стенка, тем быстрее едешь, – сказал Томмо, беседующий с господином Серым, – но если слишком разогнаться, перелетишь через ограду. Я бы не стал оценивать шансы гонщика, если такое произойдет, как и тех зрителей, в которых он влетит.

Слишком близкое присутствие Братства заставляло меня ощущать себя неловко, особенно рядом с Джейн. Но они ничем не показывали, что намерены уйти, так что я сам отошел, делая вид, что ищу обзор получше. Не помогло. Ко мне подошел Томмо, и Люси, и Таня с детьми, затем все остальные. Мы смотрели на заезд Эммы Джолти, и хотя она на старте была быстрее Элис, ее байк был меньше и не столь эффективно обтекаем, и она пришла позже всех.

Настала очередь Джейн, и толпа более чем в сотню человек молча смотрела, как она садится на байк, который Карлос с Амелией выкатили на старт. Я заметил, что и Бешеная Сука Можжевелли со своей командой также стоит здесь, скрестив руки на груди, чтобы понять, чего ожидать от Джейн. Джейн сорвалась со старта почти без шелеста шин, но к гонке она подошла по-другому – быстро вошла в поворот и почти так же близко к белой линии, что и Джейми, но затем сбросила газ и вышла из виража прежде, чем поворот закончился, затем быстро разогналась по прямой и повторила это на всех поворотах. К моменту, когда она вышла из последнего поворота, стало понятно, что у нее еще есть вращающая масса, когда она пересекла финишную линию третьей, с отставанием в три десятых секунды от Элис. Если она хочет победить Джейми, ей придется нагнать почти полторы секунды.

– Судя по этому заезду, – сказал Томмо, – она, вероятно, аутсайдер с пятнадцатью или двадцатью к одному. Хорошо, если мы выиграем, но с учетом ее шансов, вряд ли от нее этого ожидают. В гонке ей придется больше выложиться.

Томмо отошел договариваться о ставках, а мы направились туда, где Амелия и Карлос уводили байк в ангар. Что раздражало, Братство увязалось за мной.

– Это была хорошая скорость, – сказал я Джейн. – Как думаешь, ты сумеешь побить Бешеную Суку?

– Может, да, – ответила она, – может, нет.

Мы почти дошли до ангара, и тут появилась Джейми Можжевелли. У нее было странное, бесцветное выражение лица и почти немигающий взгляд. Они формально поздоровались, пожали руки, но на этом вежливая часть закончилось.

– Итак, новенькая, – сказала Джейми, – и к чему все это представление?

Джейн бесстрастно смотрела на нее.

– Я знаю, куда ты целишь, – продолжала Бешеная Сука. – Думаю, что ты гоняла на семидесяти пяти процентах и выписывала эти ленивые восьмерки, чтобы заставить меня думать, что ты не особо крута – но я видела твое время, Мятлик, ты можешь лучше.

– Каюсь, – сказала Джейн, – и, прости, к чему этот разговор?

Джейми наклонилась поближе.

– О, я не знаю, – произнесла она и внезапно показалась совсем не опасной, – я думала, что приду сюда и буду выглядеть, словно я тебе угрожаю, толпе такое нравится. Ты намерена гнать быстрее, чем сегодня?

– Весьма вероятно, – призналась Джейн.

– Хммм, – ответила Джейми, – ну ты не очень упирайся, поскольку хотя я вне гонок увлекаюсь флористикой, играю со щенками и разговариваю с деревьями, но когда доходит до гонки, на меня словно нисходит зеленый туман, и я делаю все, чтобы победить. Буквально все. Честно говоря, меня с этого корежит, но у меня словно что-то щелкает в голове. Так что я тут типа, чтобы извиниться на случай, если я тебя убью или серьезно покалечу.

– Очень предусмотрительно, – сказала Джейн, которая была слегка ошарашена странным пониманием Джейми своей безжалостности, – но я точно так же поступаю, чтобы победить.

– Этого будет недостаточно, – улыбнулась Джейми, – я не люблю побеждать, но ничего другого я не принимаю. Встанешь на моем пути – и почувствуешь мои локти. Слушай, я рада, что мы поговорили, а теперь мне лучше снова вернуться к прежней роли.

Она нахмурилась и зашагала из ангара. Господин Зеленый неосторожно шагнул к ней, чтобы предложить свою визитку и услуги. Она не взяла визитку и ожгла его взглядом.

– Еще раз встань у меня на пути, – прорычала она, – я тебе голыми руками твой источник пропитания вырву. Усек?

– Да, – проблеял он, быстро отступая. – Простите.

– Это правда? – спросил я Джейн. – Про семьдесят пять процентов и остальное?

– Полностью, – сказала Джейн. – Джейми куда лучше, чем я думала, и забавно чокнутая. Кто это?

Братство столпилось позади меня, видимо, желая быть представленными.

– Ребята, с которыми я познакомился. Им хотелось встретиться с настоящей гонщицей. Джейн Мятлик… ребята.

– Привет, – с подозрением протянула Джейн.

Господин Зеленый сунул руку в карман за визиткой, но я замотал головой, и он сделал вид, что стряхивает невидимую ниточку с пиджака.

– Вы слишком хорошо одеты для Ярмарки, – заметила Джейн, – и я чувствую запах мыла, хотя банное время давно прошло. Эдди, ты якшаешься с Братством? Это что, схема Томмо и Виолетты по добыче денег?

– Это оскорбительно, – сказал господин Синий, который схватывал на лету и явно привык к таким речам. – Мы шанти-квартет, который будет развлекать зрителей между мероприятиями.

– Вас пятеро.

– Я дублер, – нашелся господин Красный, понимавший, как и все они, когда надо поддержать легенду. – Господин Серый недавно немного охрип.

Господин Серый закашлялся, чтобы придать правдоподобия вранью.

– Ну, мы пошли, – сказал господин Синий, – репетиция. Приятно было с вами познакомиться, барышня Мятлик, и удачи вам завтра.

Они поспешили прочь, но Джейн продолжала с подозрением смотреть на меня.

– Что происходит?

Я подумал об угрозе Виолетты раскрыть неучтенных, если я откажусь от всего этого.

– Ничего. Ты можешь побить Джейми?

– Не увиливай. Томмо, рассказывай, в чем дело.

Томмо только что вернулся.

– За тебя предлагают пятнадцать к одному, – сказал он, – они знают, что ты придерживала скорость, но все равно считают, что у тебя не хватит опыта, чтобы победить.

– Неужели? – Она почти сквозь зубы это процедила. – А как именно ты намерен добыть денег, чтобы сделать ставку?

На лице Томмо отразился ужас, и он посмотрел на меня.

– Я уже говорил тебе, – вмешался я, – голые фотки Томмо. Гранат – большой рынок. Я не желаю ими торговать, но, черт побери – мне пришлось поехать в Гранат на Ярмарку.

Джейн сузила глаза.

– Значит, эти ребята были не из Радужного братства? – спросила она.

– Нет.

– А что ты думаешь, Таня?

Таня глянула на меня, затем на Томмо. Она определенно догадалась, что ребята были как раз из Братства.

– Думаю, – медленно заговорила она, – что иногда надо верить людям на слово.

Джейн посмотрела на Люси, и та кивнула.

– Ну хорошо.

Проблема не была решена никоим образом, но поскольку было всего четыре часа дня, то у меня оставалось еще пять часов до первого свидания. Однако у провидения были свои планы.

– Это ты, муж?

Это была Виолетта, и прежде чем я успел что-то сказать, она продолжила:

– Почему ты не в «Зеленом Драконе», не набиваешь Красных дамочек Красными детишками?

– Ой, – пискнул Томмо, пытаясь улизнуть, но Люси наступила ему на ногу.

Я думал, Джейн взорвется, но нет. Она посмотрела на Виолетту, затем на Томмо, затем на меня и спокойно спросила:

– Зачем ты скрыл от меня правду?

Больше не было смысла врать.

– Поскольку если я этого не сделаю, Виолетта вытряхнет неучтенных из Серой Зоны и пошлет всех причастных на Перезагрузку.

– Это правда? – обратилась Джейн к Виолетте.

– Разумеется, – ответила та, – и тебе лучше завтра победить, поскольку если заработанные Эдди пять тысяч пойдут коту под хвост, случится то же самое. Какая ставка, Томмо?

– Пятнадцать к одному.

– Значит, на пять тысяч мы можем выручить…

– Семьдесят пять тысяч, – встряла Люси.

Она улыбнулась:

– Достаточно, чтобы выплатить долг за молниеотвод и проложить несколько цветовых труб. Послушай, – проговорила Виолетта, пытаясь звучать примирительно, – лично мне не хочется выдворять неучтенных из Серой Зоны. Живи и давай жить другим, говорю я. Я уважаю Серых и все, что они для нас делают, но теперь, когда я Главный префект, город двинется вперед. Мы друг друга поняли?

– Безусловно, – сказала Джейн.

– Тогда я покидаю вас. Муж, не пора ли тебе кое-куда идти? – И она удалилась.

– Прости, – сказал я, как только Виолетта отошла подальше, – но я…

– У тебя еще нет свидания?

– Первое сегодня вечером, в девять.

Джейн дала Люси знак отпустить ногу Томмо.

– И ты этого хочешь?

– Нет, но у меня и правда нет выбора.

Она ничего не сказала и обняла меня, затем пошла посмотреть, не сможет ли что-то поменять в байке.

– Что же, – вздохнул Томмо, – все прошло куда лучше, чем я представлял – я думал, Джейн двинет в морду тебе, потом мне.

– Она еще может, – ответил я.

– Не бери в голову. Пока у нас все идет по плану.

– Это у вас с Виолеттой все по плану. А я – я просто бык-производитель.

Ценность ничего

Поскольку дальняя телефонная связь была запрещена после Скачка назад, главным средством связи между городами был телеграф. В целом он был надежен, но не слишом приватен – чтобы Желтые не читали твоих сообщений, безопаснее было использовать почту, хотя время доставки писем могло занять от пяти дней до восемнадцати лет, в зависимости от того, сколько раз ты переезжал.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Я вернулся в город с Таней и ее детьми, которые здесь вели себя куда лучше, чем в Восточном Кармине. Она была разговорчивой и дружелюбной, но мандраж перед тем, что мне предстояло сделать вечером, вселял в меня депрессию, и беседа шла вяло. Она спросила меня, все ли в порядке, и я сказал, что да.

Я остановился возле почты, чтобы забрать телеграмму от папы с ответом на ту, что послал ему раньше.

ДОРОГОЙ СЫН. ПЛЕСЕНЬ ЗАБРАЛА ДОНАЛЬДА СИНЭЯ НО ДАЛЬШЕ НЕ ПОЙДЕТ ЕСЛИ МЫ СУМЕЕМ ЭТО ОСТАНОВИТЬ. УДАЧИ ЛЮСИ И ДЖЕЙН И ВСЕЙ КОМАНДЕ. ПОМНИ ЧТО НЕТ ЭТО ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ ОТВЕТ И НЕ ТРЕБУЕТ РАЗЪЯСНЕНИЯ. ВЕРЬ ЧТО НАЙДЕШЬ ЧТО ИЩЕШЬ. ДА БУДУТ ТВОИ ПОМЫСЛЫ ЧЕСТНЫ С ЛУЧШИМИ ПОЖЕЛАНИЯМИ ОТЕЦ

Телеграмма сказала мне немногим больше, чем я уже знал, но я не хотел, чтобы он или Серые брали дело в свои руки.

ДОРОГОЙ ОТЕЦ. БЫЛО БЫ БОЛЬШОЙ ОШИБКОЙ ПРЕДПРИНИМАТЬ РАДИКАЛЬНЫЕ МЕРЫ ДЛЯ ОСТАНОВКИ РАСПРОСТРАНЕНИЯ ПЛЕСЕНИ. ПРЕДЛАГАЮ СПОКОЙНЫЙ И РАЗУМНЫЙ ПОДХОД. ТИХОЙ САПОЙ. ДЖЕЙН ТРЕТЬЯ НА ПЕРВОЙ ТРЕНИРОВКЕ. БАНТИ ВТОРАЯ С ТУБОЙ. ВИОЛЕТТА ЛЮСИ ДЕЙЗИ В ХБ КОМАНДЕ. НИ ОДНОГО НАМЕКА НА ТО ЧТО МЫ ИЩЕМ КАКИЕ-НИБУДЬ НАМЕКИ НА ТО ГДЕ ЗНАК ВОПРОСА. МОЯ ЛЮБОВЬ БЕЛЬМЕ ТВОЙ СЫН

Я перечитал, отдал телеграфистке и заплатил три балла. С такими ценами я разорюсь, прежде чем вернусь домой. Я вернулся в «Зеленый Дракон», где увидел в вестибюле господина Синего, болтавшего с управляющим отелем. Увидев меня, он прервал беседу.

– Та встреча вышла немного неловкой, – заметил он. – Джейн ваша девушка?

– Даже больше.

– Жена?

– Еще больше.

– О, – сказал он, – вы не можете друг без друга? Два сердца бьются в унисон?

– Что-то вроде.

– И она не знала о Радуге?

– Нет.

– А теперь?

– Да.

– Она рассердилась?

– Нет.

– Ох… Так значит, тебя принудили к этому?

– Нет. Вроде. На самом деле, да.

Я потер глаза, и он по-отечески положил руку мне на плечо.

– Меня тоже заставляли первые три года. Потом пошло легче, особенно когда жена перестала прикасаться ко мне и уехала с каким-то Индиго. Я думаю о ней каждый день; этот бизнес все у меня отнял. – Он замолчал, задумавшись. – Скажи мне, в какой валюте измерялась эта угроза?

– Если я не добуду пять тысяч баллов, люди начнут умирать.

– А, – сказал он и на миг задумался прежде, чем спросить: – Можно узнать, сколько в тебе Красного?

– Восемьдесят семь процентов. Если округлить.

Он поднял брови.

– Шутишь?

– Нет, – сказал я и показал ему свою балловую книжку. Он хохотнул.

– С такими многообещающими яйцами, парень, думаю, мы с тобой сможем проделать кое-какую магию, срубить легких денег и найти решение твоей проблеме. Встретимся на парковке «фордов» через полчаса.

За «Зеленым Драконом» рядом с давно не использующимся городским ледником парковались все «Форды-Т», поскольку многие отдаленные городки не имели железнодорожного сообщения, а «форд» был практически единственным реальным альтернативным транспортным средством. Когда я через полчаса пришел туда, там было около полудюжины человек. Агенты и клиенты, агенты Радужных, агенты клиентов, клиенты, выступавшие как агенты для других клиентов, и даже агенты других агентов, жаждавшие сорвать самый лучший куш со сделки.

Если принять в расчет всех агентов, отель, еду, напитки и Цветоподборщика с овуляционным цветованием, Радужные Комнаты давали большой доход, и не только донору.

Томмо разговаривал с заместительницей Красного префекта, которую мы видели в поезде, и явно готов был заключить сделку.

– Вы не покинете нас на минуточку? – сказал заместительнице Красного префекта господин Синий, который тоже только что прибыл. – Господин Алый только что сменил агента. Мы вскоре поговорим с вами. Пять минут?

Она с облегчением быстро удалилась, к великому огорчению Томмо.

– Подождите, в чем дело? – спросил он.

– Ты меня слышал. Больше ты не представляешь господина Алого.

– Вы не можете!

– Кажется, я только что смог. Кто представляет вас, господин Алый?

– Прости, Томмо, но меня представляет господин Синий.

У Томмо глаза полезли на лоб, он открыл было рот, но господин Синий перебил его:

– Слушай внимательно и запоминай.

Он повернулся к остальным агентам:

– Кто здесь представляет продажу Красноты?

Трое мужчин и женщина подняли руки, вероятно, каждый из них представлял какого-то Красного Радужника. Я встречал только двоих Красных, так что, может, с тех пор еще кто приехал.

– Нам надо поговорить ради нашего общего блага.

Агенты закивали, заинтересованные его возможным предложением.

– Большинство из вас уже знают меня как господина Синего, – сказал он, – но сегодня я агент господина Алого. Его прежний агент Томмо Киноварный мошеннически взял на себя полномочия, так что теперь переговоры веду я. Понятно?

Они согласно забормотали.

– Хорошо. Господин Алый, покажите им вашу балловую книжку.

Я открыл последнюю страницу, где отмечалась моя Красность: 86,7 процента. Вид у них стал раздраженный, один вскинул руки, кто-то выругался под нос.

– Предположим, – сказал один, – но даже если господин Алый может получить львиную долю клиенток, существует лимит, насколько много и часто он может заключать сделки. Рынка все еще может хватить на всех.

– Все куда хуже, чем вы думаете, – уверил их господин Синий. – Может, он выглядит и не очень, но он очень даже крут, когда доходит до дела. Ему почти не надо восстанавливаться, товар всегда доставляется наилучшим образом, и пока есть еда и питье, он будет продолжать раздавать свой дар.

– Я вам не верю, – сказал один из агентов.

– Скепсис сделает вас банкротом, друг мой, так что слушайте: господин Алый может удовлетворить до десяти-двенадцати клиенток в день не вспотев, и мы планируем по сходным ценам обслужить всех клиенток, невзирая на бюджет. Вот так я смотрю на это дело, дамы и господа, – на этот год Красный бизнес для вас закрыт. Можете паковаться и ехать домой.

– Тогда зачем вы с нами вообще разговариваете?

– Я говорю с вами, – медленно произнес господин Синий, – поскольку господин Алый вынужден был жениться ради усиления цветности, и он с его бывшей девушкой хотят насладиться небольшим личным временем прежде, чем жизнь их разлучит. С восьмьюдесятью семью процентами Эдди может легко брать по семьсот пятьдесят за раз. За три дня на тридцати клиентках – минимум – это двадцать две с половиной тысячи.

Он помолчал ради пущего эффекта, затем понизил голос:

– Этот бизнес – его бизнес – может стать вашим за каких-то шесть тысяч. Дайте нам эту сумму заранее, и мой клиент согласится уйти с рынка, застегнуть штаны наглухо, сохранив свой дар исключительно для любимой женщины. Вы успели уговориться о встречах для господина Алого, господин Киноварный?

– Одна сегодня в девять вечера, еще девять на потом. И я ожидал еще предложений.

– Хорошо. Значит, вы, господа, берете его клиенток и эту встречу в девять вечера сегодня – дадите ей небольшую скидку за замену оплодотворителя. Решайте между собой, кто возьмет эту работу. Согласны?

Агенты переглянулись, сказали, что им надо поговорить, а затем всей толпой пошли на другую сторону парковки. Томмо открыл было рот, но господин Синий приложил палец к его губам.

– Согласны, – объявил за всех один из агентов после десятиминутных переговоров, – похоже, мы с вами договорились. Наличные передадим вам первым делом с утра.

Мы все пожали друг другу руки, господин Синий сказал, что для него удовольствие вести с ними дела, и мы пошли назад в отель.

– Оу, – сказал Томмо в восхищении, – это потрясно. Могу я спросить…

Он не закончил, поскольку господин Синий схватил его за запястье, дернул на себя и припечатал к стене, затем схватил за ухо и так потянул, что я даже увидел разрыв на верхушке уха. Я никогда не видел, чтобы кто-то нарочно отрывал другому ухо – по крайней мере, не на соревнованиях.

– Ты последний раз торгуешь чужой верностью, – прорычал господин Синий. – Господина Алого принудили, а это значит, что ты соучастник. Ты заберешь шесть тысяч и передашь их до последнего балла господину Алому. Кивни, если согласен, или я оторву тебе ухо и в глотку забью. Не сомневайся, я это сделаю.

Томмо кивнул, и господин Синий его отпустил.

– Все в порядке, господин Алый?

– Да, – ответил я. – Спасибо вам.

Господин Синий сказал, что мне не следует болтаться вокруг отеля, чтобы остальные не подумали, что я шабашу. Я спросил, чем мне отблагодарить его за доброту, а он просто ответил – «Братство своих не бросает» и «не жди, чтобы поделиться добром», затем снова улыбнулся, пожал мне руку и пошел прочь. Я посмотрел на Томмо, который зажимал ухо платком.

– Ты ведь сам мог это устроить, – сказал я. – Почему не сделал?

– Я об этом не думал. Я не в лиге господина Синего и сейчас чувствую себя полным идиотом. Вообще, тебе бы следовало пожалеть меня и выразить сочувствие.

– Не дождешься. Как только получишь деньги, поставь их все на победу Джейн, понял?

– Правда?

– Да.

Я пришел на почту прямо перед закрытием и отправил папе короткую телеграмму:

ДОРОГОЙ ОТЕЦ. ЗЕЛЕНЫЙ ДРАКОН ТОЛЬКО ЧТО ЗАСНУЛ. СПАСИБО ЗА СОВЕТ. ДВУХГОЛОВОЙ ОВЦЫ ЕЩЕ НЕ ВИДЕЛ МОЖЕТ ЗАВТРА. ЛУЧШИЕ ПОЖЕЛАНИЯ ЭДВАРД

После этого я пошел и сел в «Подкове», модном муть-водном баре за углом отеля, заказал себе двойной мутный со свежей травой и разговорился с каким-то посетителем, которому было любопытно, зачем я здесь. Он задавал много вопросов. Я понял, что это Желтый, отлавливавший тех, кто пренебрегал Правилами. Я проболтал с ним как можно дольше, чтобы у него не оставалось времени накрыть настоящего правонарушителя. Он спросил меня, не знаю ли я, где добыть лаймового, и я почтительно послал его на программу переобучения по вопросам здравоохранения. Тут он раскрылся, дал мне пять баллов за образцовость и пошел себе.

Я оставался в «Подкове» до последнего звонка, затем поспешно вернулся в отель и тайком поднялся по задней лестнице. Я спал на удивление хорошо.

Предупреждение

Большие города, просто города, городки и села функционировали по слегка различающимся Правилам. Идеальный размер поселения составлял 2500 человек, ибо Манселл сказал в своих писаниях: «Каждый да знает другого, и благодаря осведомленности будет легче вести себя вежливо». Крупные города, как говорил Манселл, – это «необходимое зло, где нужда в коммерции перевешивает товарищеские отношения».

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Я встал поздно, вымылся и неторопливо позавтракал, прежде чем пойти в город. Здесь утром было спокойнее и теплее, чем я привык. Как сказала Люси, это результат того, что плиты мостовой и здания сохраняют тепло. Дул легкий освежающий ветерок. Но я не хотел бы жить в этом городе – Внешние Пределы нравились мне больше. Там было по-простецки, да, но много деревьев и рек, и не такие жесткие Правила.

Я подошел к почте и заметил нескольких Желтых со своей фирменной походочкой «по делу, но не по делу», от чего могло показаться, что они куда-то спешат, но на самом деле они патрулировали. Никто из них не смотрел мне в глаза, но это не обязательно значило, что за мной не следят. Ходили слухи, что одни Желтые нарочно светились на улицах Граната, чтобы отвлекать внимание от других, которые по-настоящему следили за всеми нами. Я встал в очередь у почты, пока та не открылась, затем забрал короткое сообщение от папы, которое просто потрясло меня:

ДОРОГОЙ ЭДДИ. КОНТРОЛЕР-ЗАМЕСТИТЕЛЬ МЕРТВ. БОЮСЬ ХУДШЕГО. ПРЕДПРИНЯЛ ВСЕ НЕОБХОДИМЫЕ МЕРЫ. ГОРЖУСЬ ТОБОЙ. СОБЩЕНИЕ МЖЕТ ОКЗАТЬСЯ ЗТРУДНЕННЫМ. ЛЮ ТЕБЯ ПАПА

Я дважды перечитал сообщение, отойдя в сторонку. Меня внезапно охватили жар и гнев, и поначалу отрицание. Я быстро встал назад в очередь, но когда я оказался снова первым и написал просьбу пояснить, мне сообщили, что телеграф в Восточном Кармине на время закрыт до получения очередного сообщения о ситуации с развитием заболевания. Поскольку новости подтвердились, я ощутил внутри противную дурноту. Не зная, как дальше быть, я, шатаясь, вышел из двери и наткнулся на Джейн, которая искала меня.

– Менеджер в отеле сказал мне, что ты здесь. Пошли, пошли со мной.

– Не беги, – сказал я, когда она разогналась, – это не разрешается, и они очень строго за этим следят.

Она замедлила шаг, и я протянул ей телеграмму.

– Пришло прошлым вечером, но получил десять минут назад.

Она быстро прочла.

– Судя по опечаткам, отправляли спешно. Телеграфистка может за это лицензию потерять. Сюда.

Мы свернули налево в переулок, затем направо и снова налево и вошли в чайную «Сара Сиддонс»[41]. Похоже, открыли ее только для нас, и персонал удалился. За столиком в глубине сидели Люси, Амелия и Таня с Дугом. Дейзи, как заметил я, расположилась на другой стороне улицы от кафе на случай появления Желтых. Присутствовал еще один человек: Клифтон, брат Джейн. Его не было в списках Ярмарки, он оставался в Восточном Кармине, стало быть, приехал сюда нелегально. Я заметил, что он сидел рядом с Таней и держал ее за руку, в то время как ее дети играли на полу с вечномышью, которую нашли, и не осознавали происходящего.

– Привет, Эд, – сказал Дуг. – Я слышал, Виолетта продала тебя в Радужные. Мне жаль.

Я вкратце объяснил, что отвертелся от роли производителя, но все равно получу шесть тысяч, поскольку Братство своих не бросает.

– Но если ты не сеял, то ты не в Братстве, – сощурилась Джейн, – зачем им тебе помогать?

– Потому что они знают, что я пошел на это ради спасения чужих жизней. Для принадлежности к Братству достаточно выказать намерение. Это хорошая компания, и для меня честь быть среди них.

Люси сказала, что ничего не поняла, но сейчас есть дела куда важнее, так что мы продолжили, хотя я и заметил, что Джейн крепче сжала мою руку, когда узнала, что я не занимался Радугой.

– Клифтон? – спросила Джейн. – Что происходит?

Он глубоко вздохнул.

– Ладно. Вчера утром Заместитель Цветоподборщика попросил нескольких уволившихся Серых зайти к нему в Колориум, а когда они отказались, он пошел прямо в Серую Зону, чтобы посетить их на дому, со своим чемоданчиком в руке. Ему загородили дорогу, и после спора с папой – то есть Главным Привратником, ему было сказано, чтобы он уезжал следующим же поездом или последствия будут необратимы. Цветоподборщик заявил, что Серый ему не указ и что папа и прочие Серые – пятно и позор на Пути Манселла, и он постарается, чтобы они все умерли от Плесени, даже если ему понадобится для этого армия помощников.

– И что случилось потом? – спросила Джейн.

– Была потасовка, Цветоподборщика толкнули, он ударился головой о бордюрный камень и умер на месте.

В комнате воцарилась гробовая тишина.

– Стаффорд рассказал префектам, что это был несчастный случай? – спросил Дуг.

– Пытался, но Смородини лишь повторял: «о боже, о боже, о боже» и «вы, Серые, будете стоить городу жизни, Стаффорд», и все такое. Он послал телеграмму в Главное Управление сам, поскольку госпожа Охристая отказалась это делать.

Клифтон перевел дух и сделал еще глоток чая.

– Быстро распространилось сообщение, чтобы все хватали что могут и бежали из города, но только Серые и низкоцветные восприняли его всерьез.

– А ты? – спросила Джейн.

– Мама с папой велели мне добраться до тебя, сеструх. Я взял светилку и прятался возле переработочного цеха до темноты, а когда стемнело, с небес снизошел огонь, уничтожив все. Город полыхал так, что я даже в переработочном цеху чувствовал жар, и я думаю, что даже спасшихся обнаружили и перебили, поскольку склон холма периодически освещали отдельные огненные шары. Около двух часов ночи, когда все утихло, я взял светилку, чтобы видеть дорогу, и отправился сюда, куда и пришел вскоре после рассвета.

– Что с моим отцом? – спросил я.

– Я не знаю, что случилось с ним и с твоей мамой, Люси. Или с твоими, Дуг. Насколько я знаю, выбрался только я, но точно не скажу.

Мы все молчали, и я ощущал в груди сосущую пустоту из-за всего того, что случилось с городом, но больше всего из-за папы. Они с Бельмой были хитроумны и сообразительны и понимали ситуацию, но Хансон тоже был не дурак, а рассказ Клифтона об охоте за отдельными беженцами говорил о такой скрупулезности и решимости, от которых кровь стыла в жилах. Хансон и прочие производили выбраковку и делали это хорошо.

– Мы запомним всех недавно погибших, – ровным тоном сказала Люси, – друзей и родных, коллег и товарищей. Их будет не хватать.

Все мы склонили головы. Когда Люси произнесла эти слова, немного полегчало. Высказывание того, что мы все чувствовали, вынесло это на поверхность, и это было тем, с чем мы все могли согласиться. Я думал обо всех, кого знал, и хотя за то краткое время, что я пробыл в городе, я познакомился менее чем с десятой частью жителей, те, с кем я был знаком, мне нравились. Трудно было свыкнуться с мыслью, что тех, кто были живы и здоровы еще вчера – работали в торговле или на фабрике, в кухнях, на полях и в мастерских, – уже не было.

– Для скорби будет время, – негромко подытожил Дуг, – но теперь-то что?

Хороший вопрос.

– Префекты Граната узнают имена всех из Восточного Кармина, кто находится здесь, – сказал я, – а новости о разрушении Восточного Кармина придут скоро. Правила гласят, что нас либо вернут на место, либо переселят туда, где мы нужны, так что готовьтесь к допросу – это часть процесса.

– Виолетта знает? – спросила Люси.

– Почти наверняка, – сказал я. – Мне будет интересно посмотреть на ее реакцию.

С той стороны улицы послышался свист Дейзи, и мы постарались сделать вид, что вовсе не обсуждаем массовое убийство целого города, в то время как Клифтон, который находился тут нелегально, спрятался в туалете. Появилась небольшая группа Желтых, но после краткого обсуждения только самый главный вошел в чайную.

– Доброе утро, – мрачновато поздоровался он, вежливо кивнув нам. – Дастин Колмен, Заместитель Желтого префекта Граната. Похоже, вы уже слышали новости…?

Мы кивнули.

– Примите мои искренние соболезнования, – сказал он. – Представить не могу, что вы сейчас переживаете, и лишь на миг прерву вашу скорбь. Главный префект Анджела ван Пурпур просила меня выразить ее сочувствие и хочет сказать, что наш город примет вас с распростертыми объятиями.

– Вы очень добры, – сказала Джейн. – Мы ценим это.

– Хорошо, – он развернул листок бумаги со списком имен, напротив некоторых уже стояли галочки. – Мне поручено лично передать всем бывшим жителям Восточного Кармина, что мы вас приветствуем, и как только вы будете в состоянии, зайдите в ратушу и посетите Бюро по Переселению в Комнате 101, где мы зарегистрируем смену вашего адреса и обсудим возможности работы и детали поселения. Оскар Зеленолугги и Софи Ляпис-Лазурь уже проходят процедуру, пока мы разговариваем, и я могу лично гарантировать, что вас переселят вместе и без вынужденного расселения. Сделать это, однако, надо сегодня, чтобы мы могли выделить чрезвычайные карманные деньги, чтобы поддержать вас до того, как вы получите новую работу. Согласны?

Мы кивнули, и господин Колмен отметил и наши имена. Он был совершенно не против, чтобы мы заглядывали ему через плечо, и я заметил, что не отмечены только Дейзи, Томмо, Пенелопа Гуммигут и Банти. Закончив, Дастин еще раз выразил соболезнования от имени Главного Префекта и добавил, что в такие темные моменты наша разделенность всегда сводит нас вместе, затем ушел.

– Он показался мне довольно искренним, – сказала Люси.

Дуг в третий раз спросил, каков план, так что мы решили просто продолжать все как есть и держаться друг друга, пока не поймем, что делать дальше. Клифтон выждет три дня, затем появится у ворот города как «осиротевший брат Коллектива», чтобы его переселили, как всех нас.

– Я пойду в Главное Управление прямо сейчас, – сказала Амелия. – До гонок еще полно времени.

И пока Амелия пошла в Бюро по Вопросам Переселения, остальные направились к месту Ярмарки, каждый в своих мыслях. Сейчас нам не хотелось делиться переживаниями, так что все шли молча, думая, что вдруг каким-то чудом наши близкие друзья и семьи спаслись. Хотя я верил, что папа и Бельма выбрались, я не мог знать наверняка. Серый парень Люси и другие люди, которых я не знал, такие же как Джетро, Саманта, господин Бакстер, Гарри и Берти Маджента, наверняка тоже мертвы, и это было так неправильно. Среди хаоса горя и потери рождалось чувство чудовищной, ощутимой несправедливости – и гнева. Но это был не тот гнев, который можно было как-то выплеснуть, поскольку некуда было. Хансон был Где-то-там, до него не дотянешься. Я также сильно подозревал, что его действия вовсе не будут считаться преступлением, и его просто послал это сделать кто-то другой.

Восточный Кармин был уничтожен не потому, что он сделал что-то не так или его нельзя было спасти. Его уничтожили потому, что он начал немного причинять беспокойство.

Двухголовая овца

Все жители – собственность Коллектива, и всеобщим долгом является обеспечение того, чтобы общественная собственность была полностью обихожена ради полного и продуктивного осуществления своего долга перед Коллективом.

Правило 76.2.45.23.1 Книги Гармонии

Мы с Джейн держались за руки, пока шли к месту проведения Ярмарки. Мы и прежде теряли людей, но это было совершенно другое. Я рассказал, как мне удалось избежать радужничанья, и она ответила, что это впечатляет, и, да, как и сказал господин Синий, я должен передавать добро дальше. Она сказала, что рада, что мне не пришлось радужничать, а я ответил, что рад, что она рада. Мы сжали руки друг друга и вышли за городские стены.

– Я не буду гонять ради победы, – подумав, сообщила Джейн, – смысла нет.

– Не могу винить тебя. И что ты будешь делать?

– Просто развлекаться. Это моя первая настоящая гонка. Не буду париться и сяду на хвост кому-нибудь.

– Хороший вариант. Скажи Томмо, чтобы не делал ставок, и мы сохраним шесть тысяч.

– Скажу.

Мы молча шли, пока не добрались до мототента. Обычно там ковырялся в окружении сотен деталей Карлос, перебирая байк ради какого-нибудь небольшого усовершенствования, но нынче утром он сидел на стуле и пялился в пустоту.

– Значит, и ты слышал новости, – предположил я. – Мне жаль.

– Спасибо, – ответил он, не глядя на меня. – Твой папа и Бельма выбрались?

– Не знаю.

– Они смекалистые. Выберутся. Амелию видел?

– Она пошла в Бюро по вопросам переселения.

– А.

– Моя гонка в середине дня, – сказала мне Джейн. – Не сходишь в ту Комнату 101? Если они распределяют места поселения, было бы хорошо знать, где поселят тебя, и я хотя бы смогу постараться устроиться поближе, может, в том же квартале.

Я подумал над этим пару мгновений.

– Хорошо, – ответил я, – но я думаю, что сначала схожу посмотреть на двухголовую овцу, чтобы проветрить голову.

– Передай обеим головам мой привет.

Я вышел из-под тента и двинулся мимо велосипедных команд, тренировавшихся перед соревнованием на «самое большое расстояние, покрытое за час». Дуг и Эрл разминались, но Зеленолугги еще не вернулся из ратуши. Обычно от такого зрелища меня было за уши не оттащить, но сегодня все было иначе, и я направился к аттракционам, чтобы отвлечься. «Удивительная двухголовая овца», как я и ожидал, поражала. Посмотрев на некоторые неживые диковины – либо рассованные по банкам либо в виде скелетов, – я был допущен к настоящей живой двухголовой овце, здоровой и даже блеющей. Еще более странным было то, что у двух голов был один штрихкод – точнее, два сливались в один нечитаемый. Я долго разговаривал с хозяином, и он сказал, что она такой родилась, и если я наткнусь на что-нибудь еще двухголовое, то мне надо срочно связаться с ним, и он хорошо мне заплатит.

– Я так и думала, что найду тебя здесь, – сказала, входя в шатер, Виолетта. – Боже, у этой овцы правда две головы?

Овца повернула к ней обе головы и посмотрела на нее всеми четырьмя глазами.

– И правда две, – продолжила она. – Эдди, мне действительно жаль твоего отца.

Я повернулся к ней:

– Ты же знала, да?

– Что знала?

– Что Восточный Кармин будет уничтожен?

– Проклятье, НЕТ!

– Твоя семья выехала.

Она помрачнела, осознав, как это выглядит.

– Это было совпадение.

– Неужто?

– Да. Пойми, если бы я знала, что случится, я сделала бы все, чтобы это предотвратить.

– Правда?

– Да, правда. Хочешь доказательств? Я хотела стать Главным префектом с тех пор, как узнала, что я в очереди, а теперь у меня ничего нет. Вчера под моим руководством был город, сегодня я буду рада, если мне дадут подписывать повестки дня Совета до конца жизни. Потеря моего города висит надо мной как камень и не дает продвигаться. Да, я знала, что должен был сделать Заместитель, но нет, я не знала, что случится, если его убьют.

Мы мгновение сверлили друг друга взглядом, и у меня возникло неприятное ощущение, что это носит все черты семейной склоки.

– Похоже, – сказал я, – что твой папаша очень хорошо понимал, во что это выльется.

Она на миг растерялась, и, кажется, полностью эту идею она не смогла отмести.

– Я не могу за него говорить. Так работает Путь Манселла, Эдди. Почти пять сотен лет мира, и всего-то надо следовать Правилам.

– И это оправдывает массовые убийства?

Она огляделась по сторонам, проверяя, нет ли кого, затем понизила голос:

– Хорошо, я в какой-то мере с тобой согласна. Слово Манселла порочно. Мы можем сделать его лучше, изменить его. Мы планировали это поколениями. Пурпурные под руководством де Мальва могут стать во главе этого процесса. То, что случилось с Восточным Кармином, Ржавым Холмом и Малиналией, не должно было случиться. Мы думали построить лучшее, более пурпурно-ориентированное будущее. Коллектив будет вечно благодарен за освобождение от несправедливого лидера, а взамен мы попросим Коллектив дать присягу единственному истинному цвету.

Я слишком устал, чтобы спорить. Лидерство де Мальва будет точно таким же, только с более надменными Пурпурными. И не будет защиты ни от Утопиакорпа, ни от Бледного Всадника – но это, как и многое другое, было неведомо Виолетте, да и почти всем остальным.

– Может, ты права, может, под Пурпурными будет лучше.

– Я очень рада, что ты так сказал, – ответила она, упустив явный сарказм, – и я хотела, чтобы ты знал, что можешь присоединиться ко мне в попытке все изменить и покончить с массовыми Плесенями. При власти де Мальва, при авторитете моего отца среди де Мальва я смогу снова получить пост Главного префекта. Но, – добавила она, – мы должны быть мужем и женой, поскольку Пурпурные очень ценят брак и семейное единство, так что я готова пойти на некоторое соглашение, включающее Джейн. Передай ей, ладно? Мы можем разрешить эту ситуацию ко всеобщей выгоде.

– Хорошо, – ответил я, – и, кстати, Джейн будет участвовать в гонке не ради победы, так что, пожалуйста, не думай, что ты так выиграешь какие-то наличные.

– Сейчас это уже мало что значит, – задумчиво сказала она. – Долг Восточного Кармина за молниеотвод погиб вместе с ним.

Она поблагодарила меня за то, что я согласился обдумать ее предложение, и мы, моргая, вышли на солнечный свет и наткнулись на ту же Прыкажницу, которую я видел вчера. Она все еще была закутана в шерстяное покрывало, она высовывала вперед свою тощую покрытую язвами руку, издавая низкие гортанные звуки по поводу своего мертвого ребенка, который, похоже, все еще был у нее под покрывалом.

– Отвратительно, – содрогнулась Виолетта.

– Возьми, – сказал я, и не желая бросать монетку женщине под ноги, положил ее ей в ладонь. Я почти сразу же пожалел об этом, когда ее костлявая рука, на диво быстрая и сильная, схватила меня за запястье и притянула к ней.

– Помоги мне, – низким хриплым голосом прошелестела она, – похоронить мое дитя.

– Извини, нет, – ответил я, выдернув руку.

– Помой ее, – сказала Виолетта. – Мими Оранж случайно прикоснулась к Прыкажнице в прошлом году, и ее три месяца несло.

Виолетта отвела меня к моечному пункту и заставила отскрести мое запястье и руку щеткой для ногтей до красноты.

– Хорошо, – отпустила она меня в конце концов, – пойду посмотреть на игры. Банти сейчас отправилась в Комнату 101, я собираюсь после обеда. Пойдешь со мной? С нами лучше обойдутся, если мы представимся как муж и жена.

Коллектив любил крепкие браки, будь они притворные или нет, так что я согласился встретиться с Виолеттой в ратуше в три часа, что даст мне возможность посоветоваться с Джейн. На прощание она спросила, не видел ли я Оскара Зеленолугги, поскольку он не явился на командную велогонку. Я сказал, что не видел его со вчерашнего дня, и мы разошлись.

Поскольку до мотогонок оставалось часа два, я пошел посмотреть на интересные антропологические диковинки в банках, которые странным образом привлекали, хотя и были неприятны. Темнота жидкости, в которой они хранились, добавляла зрелищности, как и размер банок – в основном высоких и узких, в которые можно было целиком запихнуть человека стоя. В коллекции по большей части были такие же люди, как и мы, за исключением двух экземпляров – одни Бандит и один Прежний.

– Как вы добыли Прежнего? – спросил я хозяина, которому по виду совершенно не была интересна коллекция, он горько жаловался, что эти банки трудно перевозить, и года не проходит без того, чтобы какая-нибудь не упала и разбилась, другая протекла, и на всякие прочие несчастья с «людьми в банках».

– Не знаю, – ответил он, – может, его законсервировали во время Того, что Случилось. Хотите, отверну крышку, и вы потрогаете его голову? Два балла.

– Нет, спасибо. А что значит «антропологический»?

– Не знаю. Может… что-то про изучение людей в банках?

Я посмотрел на другой экспонат, на сей раз в форме как у Хансона. Бейдж на груди указывал, что его имя Найджел Уильямс, сверху была аббревиатура СЗО, так что очень похоже, что это был тот самый Найджел, что пропал со станции засева облаков, который встречался с Бандиткой по имени Мина и имел от нее сына, которого он никогда не увидит. На его губах застыла странная улыбка, а открытые глаза были молочно-белыми.

Поскольку здесь больше делать было нечего, я поблагодарил хозяина и вернулся на Ярмарку к моменту соревнований по топиарному искусству, в котором победил Зеленый Сектор с великолепным «белкоидом, держащим орех», где орех был насажен на шкворень. Это была потрясающе хорошая работа. Красная команда заняла последнее место, и не без причины: Софи Ляпис-Лазурь не явилась.

– Молодежь сегодня не понимает ничего в Большом Искусстве, – вздохнула госпожа Сирениа, добавив: – Но с учетом обстоятельств, думаю, это можно понять.

Я встретился с Люси на городском фристайле, где мы насмотрелись безумно опасных трюков, исполненных с запредельной лихостью, граничащей с прямым сумасшествием.

– Даже не понимаю, как они это делают, – сказала Люси, когда один из велосипедистов Желтого Сектора умудрился выполнить двойное заднее сальто на земляном скате, одновременно выпустив велосипед в воздухе, крутанув его малым колесом вокруг большого прежде, чем схватить его снова и идеально приземлиться.

– Много практики и скудное понимание концепции риска, – предположил я. – Ты еще не побывала в Бюро по вопросам переселения?

– Нет еще. Эрл пошел после велоспринта. Я еще не видела его и не знаю, как все прошло.

Я спросил ее, не собирается ли она продолжать свою работу с гармониками, и она ответила, что хотя все ее выкладки сгорели, она сможет их восстановить – но на сей раз втайне. Она не хотела снова попасть в список подлежащих Плесени.

– А как в итоге ты отвертелся от радужничанья?..

Я рассказал ей, и ее заинтересовала идея о том, чтобы делать добро авансом, а не в уплату, затем спросила, когда я намерен это сделать, и я заметил лопату у забора.

– Знаешь, а вот прямо сейчас.

– Не задерживайся, – сказала она. – У Джейн заезд в полдень.

Вестник

Вестников видели с зарождения государства, но существовали они только в устной традиции, поскольку официальное упоминание о них было строго запрещено, и известны были под сленговым термином Злой дух. По отдельным сведениям, их видели довольно часто – то и дело то тут, то там, то одного, то другого.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Я взял лопату и вернулся к Прыкажнице, которая продолжала сидеть на том же месте. Я постоял поодаль за ее спиной пару минут, и все, кого она просила о помощи, либо уходили, либо торопливо проходили мимо или пытались прогнать ее, как бродячую козу. На шестой раз ее пнули, чтобы отошла подальше от аттракционов, а дважды ей досталось просто так. Я подождал, пока толпа рассосется, затем подошел к ней.

– Привет, – медленно проговорил я, поскольку не знал, не влияет ли состояние кожи Прыкажников на их разум и слух, – я Эдди де Мальва.

Как оказалось, болезнь не влияла ни на что.

– Привет, Эдвард, – сказала Прыкажница нормальным голосом, – меня зовут Линдси. Линдси Зеленая, хотя я больше не использую фамилию. У тебя с собой лакрицы нет?

– Нет.

– Жаль. Купить я не могу, и никто никогда не дает мне лакрицы, когда я попрошайничаю – только монетку или еду. Побираться так паскудно. Ты никогда не побирался?

– Нет.

– Всем стоит – в какой-нибудь момент жизни. Разок понищенствуешь, совсем по-другому смотришь на свое отношение к другим.

– Звучит разумно.

Складки ее капюшона на миг упали, и я впервые увидел ее лицо. Она была истощенной, грязной, кожа ее почти отслаивалась, но она была молода, немногим старше двадцати, и у нее были яркие, настороженные глаза. Нос у нее был маленький, вздернутый, и портила его только открытая язвочка на самом кончике.

– Ты умеешь говорить нормально? – удивился я.

– Прежний голос, который ты слышал – попрошайницкий.

– И помогает?

– Как правило. Ты здесь, чтобы убить меня этой лопатой?

– Нет, ты просила помочь похоронить твое дитя.

Она несколько секунд смотрела на меня.

– О, так я неверно поняла. Я принимаю твое предложение.

Она протянула мне руку – я помедлил лишь секунду, прежде чем принять ее, и она повела меня к отхожим ямам. Смрад был тяжелый, но я изо всех сил старался не показывать этого. Я чувствовал, как трется о мою кожу шершавая кожа ее руки и ощущал влажность язв. Она остановилась за рощей серебристых березок, где было безлюдно, и обернулась ко мне:

– Здесь будет хорошо.

– Соболезную твоей потере, – сказал я, вонзая лопату в землю.

– Ничего я не потеряла, – ответила она, – я ни разу не была беременна и даже не ощущала чужой кожи своею. Смотри.

Она показала мне ребенка, который был вовсе не ребенком, а большой телесного цвета куклой без одной ноги.

– Кукла?

– По какой-то причине дети Прежних играли с ними, – сказала она. – Я думаю, дети Прежних были мягкими и уязвимыми гораздо дольше наших; может, даже не могли разговаривать по-взрослому до трех лет или выполнять полезную работу до восьми.

– Я такое слышал. Так ты хочешь, чтобы я похоронил твою куклу?

– Нет, – сказала она, обнимая маленький манекен и пряча его в складках плаща, – но у меня есть два вопроса: откуда ты знаешь, что моя болезнь не заразна?

– Я не знал.

Она кивнула, довольная моим ответом.

– Тогда второй вопрос: ты приехал на Ярмарку, чтобы что-то найти?

Теперь я понял. Я проявил благородное намерение, и вот награда. Моя мать наверняка сделала что-то подобное для кого-то вроде Линдси много лет назад.

– Я ищу Вестника.

– Тогда тебе надо пойти и поговорить вот с ним.

Она показала мне на человека, который сидел на бревне возле фургона, глядя на нас.

– Спасибо, – сказал я. – Вот, возьми.

Я дал ей монетку в десять баллов, самую большую и наименее истертую, что у меня были. Пожелал ей всего доброго и пошел к мужчине, одетому в хорошо поношенный Экстремальный туристический № 2 не по размеру.

– Господин Бакстер? – Узнав его, я помахал рукой. – Что вы здесь делаете?

В свою очередь он, очевидно, не узнал меня, но понял причину моей растерянности.

– Ты хочешь сказать, – медленно произнес он, что еще какой-то Бакстер уцелел?

Это не был наш Бакстер, наш Апокрифический Человек, это был другой. Изначально их было десять, как говорил наш Бакстер, и он считал, что остальные мертвы. Похоже, этот тоже так считал.

– Одного я знал, – ответил я. – Бакстера № 4.

– Я его помню. Якобы загадочный и слегка плаксивый.

– Он. Когда вы в последний раз виделись?

– Уу, – сказал он, крепко задумавшись, – лет сто двадцать назад, может, больше. Как у старого приятеля дела?

– Не знаю. Он жил в Восточном Кармине, а у нас была эпидемия Плесени…

– Мы не подвержены Плесени.

– …которую уничтожил очистительный огонь с небес.

– Мы подвержены истреблению очистительного огня, – признался он. – Пойду-ка я все же поищу его. Какой город, говоришь ты?

– Восточный Кармин.

– Ах-ха. Линдси передала мне, что у тебя благородные намерения. Она хорошо разбирается в людях. Ты хочешь встретиться со своим Вестником?

– Моим Вестником?

– Они подстраиваются под конкретного человека. Что бы ты ни хотел узнать, лучше следить за формулировкой вопроса. Врата твоего сознания вот-вот откроются, но у тебя всего две минуты.

– И все?

– Быстро полученное знание ведет к поспешности в решениях. Возвращайся через год, если тебе понадобится второй заход. Готов?

– Нет.

– Нормально, никто не готов.

Он достал из кармана пудреницу, типа той, в которой вы можете держать успокаивающий лаймовый, чтобы пережить день. Но это не был лаймовый, это был бледно-мандариновый, и с кратким сдвигом моего красного в пурпурно-синие под звучание громкого соль-мажорного аккорда, напротив меня возник другой я. Он был одет как я, только при галстуке и слегка прозрачный. Как прочие Вестники, он был у меня в голове, но взаимодействовал с моим зрением. Когда я на миг глянул на Бакстера, Вестник оставался на месте и оказался лишь на периферии моего взгляда.

– Привет! – сказал второй я. – Добро пожаловать в Конфигурацию «Вестник» Модуль Один. Я вижу, что тебе более двадцати лет и ты обладаешь продвинутыми навыками общения, так что базовая детская ориентация не понадобится. Я также вижу, что ты HE-315-PJ7A-M. Есть ли у тебя другое имя, которым ты хотел бы называться?

– Эдди.

– Спасибо, Эдди. Для меня установлен основной шлюз, чтобы выглядеть как ты, но, если это поможет, я могу принять иную форму. Многие выбирают любимых ушедших, или отсутствующих родственников, или друзей. Я могу использовать твою память, чтобы создать их или ты можешь сам задать изменения. Ты также можешь попросить меня создать рандомизированное сочетание черт людей, которых ты знал. Чего бы ты хотел?

Я сказал, не задумываясь:

– Мою мать.

И она возникла передо мной, такой, какую помнил я по двум сохранившимся у нас фотографиям. Казалось, что ее фотография ожила, и глаза мои увлажнились.

– Здравствуй, мама, – сказал я.

– Я не твоя мать, – ответил Вестник, – я просто выгляжу как она. Сейчас я по умолчанию настроена на простой отклик. Хочешь ли, чтобы я вела себя по-матерински, чтобы общаться было проще?

– Я был бы рад.

– Помни – две минуты, – сказал Бакстер и ушел. Линдси уже закутала куклу и брела назад к шатрам.

– Я также вижу, что ты подвержен потере внутренней настройке времени во время цикла сна, – сказала моя мать, – хочешь, реконфигурирую твои внутренние часы ради поддержания точного времени во время сна? Побочный эффект – случайное пробуждение и дурные сновидения, если наешься сыра или прочих молочных продуктов.

Маму терзали дурные сны. Наверное, она выбрала это, когда впервые встречалась с Вестником.

– Это было бы полезно.

– Сделано. Ты умывался утром?

– Да, конечно. Каждое утро.

– Просто проверяю. Я также вижу, что ночное зрение по умолчанию отключено, как и твое внутреннее позиционирование. Включение позиционирования потребует перехода на метрическую систему. Предоставить тебе доступ?

– Конечно.

– Готово. Хочешь ли получить доступ к косинусу, синусу, логарифмам, тангенсам и высшей геометрии?

– А что это?

– Узнаешь.

Я израсходовал почти минуту выделенного мне времени. Вот почему моя мать возвращалась на Ярмарку каждый год.

– Мы можем приостановить реконфигурацию?

Моя мать улыбнулась:

– Конфигурация приостановлена, Эдди. Ты помыл за ушами, и готов ли ты перейти к Модулю Два, «Продвинутой конфигурации»?

– Нет, спасибо. Ты можешь ответить на вопросы?

– Ты не ответил про уши.

– Конечно.

У нее был смущенный вид.

– Ты хочешь сказать, что конечно не ответил или что вымыл уши?

– Вымыл уши.

– Хорошо. Насчет вопросов: ты сейчас настроен на базовое знание, так что мои ответы будут ограничены.

Мне осталось меньше минуты, так что думать надо было быстро.

– Что такое Плесень?

– Это смертельная реакция на оттенок DFE799, известный как некротизирующий Turburcoloursis, являющийся специфически смертоносным для сконструированных подвидов E698b Homo coloribus. Для всех прочих людей это скучный зеленый, грубо говоря цвета крыжовенного киселя. Плесень держится в резерве в качестве последнего средства против нарушителей, которые проявили себя скорее как угроза, чем благо для колонии. Плесень может быть активизирована посредством света или краски, но в любом случае смертельна.

– Кто ее использует?

– Мне жаль, у меня нет информации. Эдди, у тебя кто-то есть?

– Да, ее зовут Джейн. Итак… что мы делаем здесь, в Резервации?

– Мне жаль, Эдди, информация ограничена. С этой девушкой у тебя серьезно?

– Да, очень. Что такое субъект?

– Существительное. Имеет несколько значений. Перечислить?

– Нет, отмени.

– Отменено. А эта девушка, это серьезно в смысле брака?

– Нет, я уже женат на бывшем Главном префекте по имени Виолетта, которую я терпеть не могу. Все сложно.

– О, – она насупилась, – да, это звучит очень сложно. У меня есть внуки?

– Один на подходе.

– Здорово! – Она хлопнула в ладоши. – От Джейн?

– Нет, Виолетта. Как я уже сказал, это сложно.

– И каково тебе с этим жить?

– Почему ты меня спрашиваешь обо всем этом?

– Извини, – сказала она, – я должна составить отчет по психологии внеземной колонии. Я понимаю, что это немного глупо.

– Ты часть меня? – спросил я.

– Исследования показали, что проговаривать моменты при столкновении с трудностями, когда оказываешься один во враждебном окружении, чрезвычайно полезно. Я – независимое сознание в твоем собственном сознании. Я умираю, когда ты умираешь, но я здесь, когда бы тебе ни понадобилось. У вас нет преимущества передачи навыков через родителей, а внепланетная коммуникация невозможна, так что все знания должны передаваться внутренне от одного поколения другому.

– Я не понимаю.

– Мне жаль, но запрос требует уточнения. Говори яснее, Эдди. Вернемся к твоему утреннему умыванию. Голову мыл?

– Не было времени, и не хотелось.

Мои внутренние часы говорили, что мне осталось двадцать две секунды, и я начал отчаиваться.

– Где-то-там существует?

– Эдди, милый, снова нужно уточнение. Конечно, Где-то-там существует. Это так просто – любое место, которое не здесь.

– Как я смогу снова поговорить с тобой?

– При наличии практики ты сможешь получить доступ ко мне в любой момент.

Осталось всего несколько секунд, но я должен был спросить что-нибудь, потому сказал первое, что пришло в голову.

– Чем было То, что Случилось?

– Что я тебе говорила о корректн…

Она не закончила, я ощутил резкую боль где-то за глазами и снова остался один на пустыре за шатрами Прыкажников, где в нос мне ударил запах дыма, что мешался с запахом жареных потрохов и отхожих канав.

В глубокой задумчивости я медленно побрел к месту соревнований, мимо аттракционов, торговых прилавков и того, что выглядело как «Новые Бандитские Плясуны» – может, они все-таки существовали. Я остановился перекусить, заказал какое-то мясо на шпажке и, заплатив, сел поесть. Вестник на самом деле не ответил ни на один мой вопрос – просто добавил кучу новых. Мой Вестник был сущностью внутри меня и всегда там был, сказала мне она. И я могу достучаться до нее сам. В этом было мало смысла, но при всем при том я теперь мог делать математические вычисления, хотя прежде не мог. Я брал два случайных шестизначных числа и перемножал их. Я не делал никаких подсчетов – просто знал результат точно так же, как вдруг внезапно освоил вышивку, отцветовавшись на квилтинг. Ради эксперимента я взял эти большие числа и разложил на простые делители. Их оказалось восемь, и все это я понял за 3,76 секунды. Я также знал, что нахожусь в 526 метрах от того места, где разговаривал с господином Бакстером, и знал, в каком направлении идти, чтобы туда попасть, и точно знал, сколько это времени у меня займет.

– Эдди?

Выцветающий желтый

Леталки, будучи высвобождены из земли или выпущены из своей коробочки, взмывали на свою приблизительную высоту парения в 3 дюйма, а затем бесцельно зигзагами опускались вниз, пока не достигали самой низкой точки земной поверхности – по общему мнению, это место находилось где-то далеко в море. Там они веками слеживались, покрывались почвой и порастали травой и пальмами. По общему мнению, это место являлось гнездом Кракена.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Это была Пенелопа Гуммигут. Прежде она никогда не называла меня Эдди – значит, что-то стряслось. Вид у нее был испуганный, и поначалу я подумал, что это из-за гибели Восточного Кармина и всех его жителей. Отчасти это было именно так, но не только.

– В чем дело? – спросил я, стараясь говорить вежливо, несмотря на то, что она мне не слишком нравилась, а ее бабку и ее дядю я ненавидел.

– Мы потеряли Банти.

– Вернется, – сказал я, – скорее всего в музыкальном шатре или в Желтом клубе, учится новым способам кошмарить людей.

– Нет, – ответила Пенелопа, – в смысле… она мертва.

– А, вот как, – сказал я, не почувствовав особых сожалений или печали. – Что случилось? Драка? Удачное падение? Удар хватил, пока дула в эту дурацкую тубу?

– Нет, – сказала Пенелопа, – подвинься. Нельзя, чтобы нас подслушали.

Я подвинулся на скамейке.

– Я сопровождала Банти в Бюро по Переселению, – понизила она голос. – И она сказала мне ждать ее возле ратуши, и если она не вернется через час, то она мертва и мне надо найти тебя или Виолетту.

Звучало не слишком хорошо.

– И как давно ее нет?

– Семьдесят одну минуту и восемь секунд. Процедура Переселения вряд ли занимает больше десяти минут; я сама периодически проходила ее в Восточном Кармине.

– Дерьмо, – выругался я себе под нос.

– Эдвард, мне тревожно.

Мне тоже было тревожно. Теперь, когда Пенелопа заговорила со мной об этом, я осознал, что никто из ушедших в Бюро по Переселению не вернулся, а заместитель Колман хотел, чтобы все мы как можно быстрее отметились в Комнате 101. Похоже, было еще одно Правило, касающееся В-уведомления, о котором мы не знали – до сегодняшнего дня.

– Банти взяла меня за руку и крепко сжала ее прежде, чем войти туда, – сказала Пенелопа. – Я думаю, она понимала, что есть шанс, что она оттуда больше не выйдет, и хотела предупредить всех вас.

– Ты не видела Софи? – спросил я, и Пенелопа покачала головой. На глаза ее набежали слезы.

– А Эрл, госпожа Сирениа и Зеленолугги?

Я знал, что эти люди пошли в Комнату 101. Пенелопа снова покачала головой.

– Я знаю про Плесень, – сказала Пенелопа. – Я слышала, как бабушка и Кортленд о ней говорили. Бабушка заняла мое место в списке на Плесень, но у нее были опасения, что Заместитель Цветоподборщика превысит свои полномочия и дело кончится плохо. Потому меня внесли в список на Ярмарку, чтобы со мной ничего не случилось. Думаю, де Мальвы решили так же. Но если мы не пойдем в Комнату 101, нас найдут и в любом случае заразят Плесенью. Эдди, я не хочу умирать.

Она уставилась на меня своими огромными глазами, и внезапно она перестала казаться противной Желтой – это был просто перепуганный ребенок, пусть и Желтый, и противный.

– Я тоже, Пенни. Но нам нужно доказательство, прежде чем мы донесем это до остальных. Сделаешь вот что: поболтаешься у ратуши и будешь говорить всем жителям Восточного Кармина, которые подойдут, чтобы не шли пока на Переселение и встретились в «Саре Сиддонс». Не говори им зачем и не покидай ратуши, пока не получишь от меня известие. Сможешь?

Она сказала, что это самое важное поручение в ее жизни, и убежала.

До старта гонок оставалось двенадцать минут и девять секунд, но вместо велодрома я отправился в переработочный цех.

Трусцой туда было четыре минуты и девять секунд дороги, а сам цех был гораздо больше, чем в Восточном Кармине, но в больших городах было больше органических отходов – и Плесени.

– Эдвард де Мальва, – сказал я, входя в жаркую и вонючую атмосферу переработочного цеха, где на газу кипели огромные котлы того, что лучше всего описывается словом «слизь». Медленно вращались потолочные вентиляторы, желтые от испарений, со стен и окон капал конденсат. – Инспекция.

Контролер сказал мне, что в этом году у них уже была инспекция, но я настоял, и он пустил меня, пробормотав «смотрите, только на полу не поскользнитесь».

Мне не пришлось долго искать Зеленолугги, госпожу Сирениа, Софи Ляпис-Лазурь и Банти. Все они были бесцеремонно свалены под навесом с надписью «Приход» рядом с трупами коров и свиней, пищевыми отходами и даже тушей полуразложившегося бизона, наполовину поглощенного перпетулитом. Софи лежала лицом вниз, но из носа, вокруг рта и из белков Зеленолугги все еще торчала щетинка Плесени. Амелия Киноварная тоже была здесь и Эрл Серый. Я смотрел на всех них с какой-то тупой трудно описываемой отстраненностью. Наверное, это снова был гнев и нарастающая беспомощность – Плесень настигнет нас в любом случае, и уж если хорошие Желтые Граната не сумели нас убить, то Хансон точно дело доделает. Хуже всего, что это тянулось уже очень долго, и люди, которые этим занимаются, свое дело знают.

Глубоко вздохнув, я собрал их кружки и с ошеломлением обнаружил, что в спешке они забыли балловую книжку Банти в кармане ее нижней юбки. Я быстро покинул переработочный цех и направился к велодрому, чтобы поговорить с Джейн. Гонка не продлится долго, и мы сумеем вместе обсудить нашу стратегию. У нас было шесть тысяч баллов наличностью от Братства на взятки, но с этим далеко не уйдешь.

Гонка

Будем честны, байк нарушал столько регулировок Скачка назад, что его уже сто лет как следовало запретить. Но, как и немногие другие вещи, слишком полезные, чтобы от них отказываться, вроде парового локомотива и проводного телеграфа, он просто оставался, нарушая правила по традиции. Некоторые говорили, что это было доказательством того, что Режим, каким бы строгим он ни был, однажды рухнет.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Я прибыл на велодром в тот момент, когда гонщики сорвались со старта с негромким взвизгом шин и тихим вздохом маховиков, когда энергия перешла из вращательного движения в поступательное. На гонке будет на два поворота больше, чем на тренировке, так что старт был более сдержанным. Как и сказала Джейн, гонять на байке – это вопрос не только скорости и управления, а еще и дозировки энергии. Бешеная Сука Можжевелли быстро возглавила гонку, на хвосте у нее повисли Элис Синэй и Эмма Джолти. Я бросился к старту, где стояли Карлос, Люси и Томмо.

– Как дела? – спросил я.

– Они все идут на ста двух процентах оптимального вращения гироскопа, кроме Эммы Джолти, которая разогналась до ста двенадцати.

– Это нормально? – сказал я.

– Это на грани нормальности, но это единственный шанс для нее прийти второй.

Мы смотрели, как гонщики проходят первый поворот. Это всегда было красноречивым маневром, поскольку, несмотря на ограждение трека, гироскопы с карданным подвесом должны не только вращаться на шарнирах, чтобы позволить байку обогнуть угол, но и наклоняться в противоположных положениях, чтобы взаимно компенсировать силы. Это был хорошо известный феномен, но первый и второй поворот всегда самые опасные, поскольку гироскопы поворачивались на 360 градусов, и ошибка в балансе сильно увеличится. Так и оказалось – Эмма Джолти почти сразу попала в беду. Джейн пришлось притормозить, чтобы они не оказались в опасной близости, и пока Бешеная Сука и Элис Синэй легко прошли по стенке, байк Джолти пошел по иной траектории, и было видно, как она давит на правую рукоятку, пытаясь взять его под контроль.

– У нее подвес заклинило, – сказал Карлос, и мы смотрели, как байк все сильнее трясется, пока не разлетелся на куски со злобным металлическим визгом.

Люди инстинктивно попадали наземь, когда пять больших тяжелых гироскопов вылетели из гнезд, вращаясь упали на трек и разлетелись оттуда во все стороны на смертоносной скорости. Один прошел сквозь маленькую группу зрителей, словно сквозь ячмень, а второй перебил деревянный флагшток справа от нас, пролетел сквозь будку таймкипера и снес шляпу с одного из судей. Третий и четвертый запрыгали к аттракционам, где их продвижение можно было засечь по крикам и воплям, а последний оторвал секцию обтекателя Джейн, отрикошетил от поля, пролетел над противоположным огороженным треком и попал в зрителя на трибуне. Джейн вильнула, но удержала курс, и три оставшихся гонщицы вскоре прошли по стенке и снова съехали вниз, пока распорядители пытались убрать обломки байка и затащить Эмму Джолти внутрь кольца трека. Она была жива, но потеряла стопу.

– Джейн не выиграть на такой скорости, – сказал Томмо, – если только в рукаве у нее нет хитрого плана.

Мы с Карлосом переглянулись.

– Джейн не говорила вам, чтобы вы не участвовали? – сказал я. – И не делали ставок?

– Нет, – сказал Томмо, побелев лицом, – я поставил шесть тысяч на победу Джейн, как договаривались. Минуточку, она что, собирается прийти последней?

Это было, мягко говоря, проблемой. Если Джейн проиграет, мы потеряем все и предстанем перед Желтыми Граната практически без ничего, кроме разве что смекалки и имевшейся при нас одежде.

Я быстро набросал мелом послание для Джейн на доске сообщений и высоко поднял ее, чтобы она увидела, проезжая мимо. Времени у меня было мало, так что я просто написал:

Новый план: Победить!

Она коротко кивнула, пролетев мимо – но предупреждая Джейн о новом плане, я также предупредил и Бешеную Суку, и Элис Синэй, которые теперь оглядывались через плечо на Джейн, отстающую от них на четыре корпуса.

– Нам нельзя ни на день задерживаться в Гранате, – сказал я Томмо. – Как быстро ты можешь забрать выигрыш, если Джейн победит?

Он сказал мне, что почти немедленно, так что я велел ему пошататься там, откуда он планирует забирать деньги и потом – чем бы ни кончилось – встретиться с нами в «Саре Сиддонс» как можно скорее. По тону моего голоса он все понял и поспешил прочь.

– Зачем нам покидать город? – спросила Люси, перекрывая вой байков, когда гонщики взлетели на стену и прошли поворот мимо хлопотавших над Эммой служителей. – Кроме того, Ярмарка еще не закончена, у нас нет виз, да и куда нам ехать? Не домой же – там дымящиеся развалины.

– Тебе придется мне поверить. Ты должна пойти и найти всех из Восточного Кармина, сказать им, чтобы не ходили на Переселение и пришли на встречу в «Саре Сиддонс». Не ищи Пенни, она перехватывает всех, чтобы не ходили в ратушу. И не ищи Софи, Оскара, Эрла, Амелию или Банти. Они уже мертвы.

– Откуда ты знаешь?

Я показал Люси и Карлосу балловую книжку Банти из переработочного цеха и маленькую коллекцию цветных кружков. Они побледнели.

– Это Амелии, – сказала Люси, показывая на один из кружков, – на нем скол.

– Знаешь, что мы с Джейн хотим сделать с этим безумием? Сражаться с ним.

– Пойду найду всех, – сказала она и заторопилась прочь.

Гонщики преодолели угол трассы и снова понеслись по прямой все еще в прежнем порядке. Я несколько раз видел гонки, и часто все начиналось только на предпоследнем отрезке и двух последних поворотах, когда по-настоящему сказывались преимущества в сбережении энергии.

– Куда мы пойдем? – спросил Карлос. Он достаточно прожил, чтобы понимать, что не все так радужно в Саду Манселла.

– Куда угодно, – откликнулся я. – Что-нибудь придумаем.

Когда гонщики заложили очередной вираж, я заметил, что они движутся по стене чуть выше в ожидании позднего обгона. Они проскочили почти в футе под белой линией, Можжевелли впереди, Синэй у нее на хвосте. Джейн тем временем решила, что за три круга до конца ей как раз пора действовать, и быстро ускорилась на последней трети прямой, пройдя стену быстро и высоко, поставив переднее колесо сразу за задним Можжевелли и напугав Синэй, которая в ожидании столкновения, когда гонщики пронеслись плотной группой почти горизонтально, ослабила хватку, что отбросило ее на фут ниже по стене, где ее легко перехватили. Когда они спустились на прямую, Джейн меньше чем на корпус отставала от Бешеной Суки. Однако Элис еще не использовала все уловки и нагнала их, поддав мощности, затем подрезала Джейн, чтобы заставить ее затормозить.

Однако Джейн была сделана из более крепкого материала и удержала позицию, и оба байка столкнулись, взвизгнув резиной. Они мгновение шли в сцепке, дымя шинами и отставая от Бешеной Суки, пока байк Элис не перевернулся набок и не перелетел вместе с гонщицей через ограждение, сбивая зрителей крутящимися колесами.

Толпа замолчала, и радостные выкрики, что мы слышали раньше – по большей части, видимо, от Зеленых, – уступили место немому восхищению, когда два оставшихся байка рванули по треку с головокружительной скоростью, причем Джейн все сближалась с лидером, пока не повисла в нескольких миллиметрах от заднего ее колеса. Когда они помчались по прямой, Бешеная Сука обернулась, и в этот момент Джейн попыталась обойти ее по внешней стороне. Можжевелли была слишком хитрой для этого и отклонилась вбок, чтобы заблокировать Джейн, и через несколько секунд они обе заложили поворот на еще более высокой скорости, на сей раз пройдя над белой линией безопасности. Радиус поворота был коротким, скорость высокой, так что обеих жестко впечатало в сиденья.

На следующей прямой Джейн попыталась обойти Можжевелли слева, но затем тут же бросилась вправо, ожидая, что Бешеная Сука попытается ее заблокировать. Она прибавила ходу и начала нагонять Можжевелли на прямой. Обе прижались к байкам, чтобы снизить до минимума сопротивление воздуха. К концу прямой Джейн была на полколеса впереди, и поскольку обе не хотели уступить поворот, никто достаточно не снизил скорость, и обе высоко промчались по стене. Белая линия, что лежала в футе под краем, всегда считалась пределом безопасности, проехать над которой было просто немыслимо, но именно так и вышло, когда они попытались обогнать друг друга на повороте – сцепившись вместе. Джейн по-прежнему вела на полколеса, ее шины опасно приблизились к верхней грани. Если она перелетит через край, она покалечится – и проиграет.

Но Можжевелли как раз и попыталась спровоцировать ее именно на этот маневр. Толпа ахнула, когда Бешеная Сука с визгом ускорилась, и это подбросило ее выше по стенке, и поскольку Джейн была справа от нее и теперь они соприкасались, это толкнуло Джейн еще выше. Джейн могла бы притормозить ради безопасности, но ситуация была из серии «кто спасует первым», и вряд ли Джейми и Джейн из тех, кто уступает.

Все или ничего.

Шины Джейн были прямо на кромке стены, затем частично оторвались от нее, и я закрыл глаза и стал ждать внезапной тишины, треска, вопля толпы, затем радостных возгласов Зеленых, когда Можжевелли спустится со стены, сделает последний поворот и полетит к финальному виражу и по финишной прямой к славе. Но этого не произошло. Толпа вздохнула как один, и я открыл глаза. Можжевелли слишком мощно и быстро разогнала гироскопы, и поскольку ее запасенная энергия теперь истощилась, скорость ее снизилась, и она скатилась ниже, дав Джейн фору в полкорпуса. Я подумал, что теперь-то победа достанется легко, но и у Джейн иссякла мощность, так что они могли полагаться лишь на сохраненную инерцию. Сейчас в дело вступала масса – чем тяжелее гонщик и байк, тем дольше он сможет поддерживать скорость при отключенном двигателе, и казалось, что Бешеная Сука, более крупная, на более тяжелом байке сможет получить преимущество, пока они катили на хорошей скорости к последнему повороту.

Вираж забрал их скорость, и они вышли на финальную прямую с преимуществом Джейн всего в одно колесо. Они пригнулись за обтекателями и тонко контролировали свои потерявшие мощь машины – любая дрожь или поворот колеса, любое увеличение трения приводили к потерям энергии. Они катились целую вечность, гонка из стремительно быстрой превратилась в тягуче-неторопливую, но оттого не стала менее напряженной. Можжевелли медленно нагоняла Джейн, и если бы финиш был в десяти ярдах дальше, она могла бы стать первой, но нет. Она сократила дистанцию, но не всю, и Джейн в конце концов победила на ширину торца шины – около десяти сантиметров.

Толпа взорвалась безумными воплями – исключая Зеленых, которые считали, что победная серия Джейми «Бешеной Суки» Можжевелли не прервется никогда. Гонщицы остановились и слезли с байков – теперь они были бесполезны. Я думал, что Можжевелли будет в ярости из-за проигрыша, но она оказалась куда лучше, чем я считал. Она обняла Джейн, затем пошла посмотреть, как дела у остальных гонщиц.

– В чем дело? – сказала Джейн, как только нашла меня. Она была разгоряченной и потной, и я подумал, что предпоследний вираж испугал ее больше, чем она ожидала, но насколько я видел, победа в гонке была не таким большим делом – по крайней мере, для нее. Это было всего лишь забавой – в итоге исход для нее ничего не значил.

– Бросай все, – сказал я, – мы идем в «Сиддонс». Они убивают всех, кто идет в Бюро по Переселению. Мы потеряли Амелию, Эрла, Софи, Оскара, Банти и госпожу Сирениа. Люси собирает всех, Пенни перехватывает тех, кто идет в ратушу, Томмо забирает выигрыш.

– О, я забыла его предупредить, что приду последней.

– Это лучшая твоя ошибка.

Мы отвели байк с трека и затолкали под тент. Карлос тут же подсоединил к нему Вечнодвиж, чтобы разогнать гироскопы.

– Я уезжаю, – сказал он, пристегивая ремнабор и сумку к байку. – Буду ехать на Вечнодвиже. У меня есть друзья в Зеленграде. Было весело, спасибо за предостережение, и, Джейн, сегодня ты дала мне повод для гордости.

– Дай-ка, – Джейн схватила пластырь и замотала его указательный палец, – объяснять некогда, но держи свой штрихкод закрытым, и тебя не найдут.

Я увидел, как к нам с чемоданом несется Томмо.

– Тебе нужны наличные? – спросил я Карлоса.

– Продержусь. У меня есть заначка, и у Смотрителя много умений. Боюсь, больше мы не увидимся. Удачи вам.

Мы пожали друг другу руки, и через мгновение он сорвался с места, направляясь на запад по открытому травяному полю. Мы несколько мгновений смотрели ему вслед, затем пошли назад в город. Джейн раздавала автографы и рассказывала о гонке журналистам «Спектра», пока мы не добрались до городских границ, где такой уровень славы больше не дозволялся. Я по дороге рассказал ей обо всем, что случилось, она несколько раз качала головой, но не удивлялась.

– Восточный Кармин выбракован, – сказала она, – и префекты Граната заметают следы. Каков твой план?

– Мой план – спросить нет ли плана у тебя.

– Нет.

– Сойдет.

Побег

Побег из общества считался совершенно невозможным, пока необходимость не припирала, и вот тогда ты осознавал, что он не просто возможен, но и многие пытались сделать это до тебя – с разной степенью успеха, что неприятно.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Через тридцать шесть минут мы были в «Саре Сиддонс», в цокольной кладовой, любезно предоставленной Серым обслуживающим персоналом, понимавшим, что некоторые вещи надо обсуждать приватно и подальше от любопытных ушей Желтых. Люси и Пенелопа хорошо потрудились, и все уцелевшие жители Восточного Кармина были здесь. Дети Тани почуяли неладное и сидели тихо.

Мы с Джейн за последние полчаса много говорили, и я рассказал ей все о Вестнике, и как к моим врожденным умениям прибавилась базовая математика и непрерывная временная развертка наряду с новой системой измерения.

– Я могу также выходить на любую точку, где я бывал прежде, – сказал я, – с завязанными глазами, а еще я вижу ночью.

– Мы знали, что Вестники живут у нас в голове, – сказала Джейн, – но как доступное приложение к сознанию? Почему?

– Не знаю. Мне кажется, что мы гораздо более одарены и приспособляемы, чем думаем, и что у нас есть более высокая цель, вероятно, требующая регулируемых умений и способности функционировать самостоятельно, без обучения.

Мы начали встречу, рассказав всем о том, что случилось и что случится, если все пойдут на Переселение, затем рассказали о том, что я видел в переработочном цеху, и показали всем балловую книжку Банти и прочие собранные мной свидетельства. Кружки, бейджи заслуг, даже фото детей и жены Зеленолугги, которое я нашел у него в кармане. Сомнений в происходящем не было.

Наша маленькая группа была охвачена не столько горем – поскольку гибель Восточного Кармина притупила наши чувства, – сколько гневом. И страхом. Все нервно переглядывались, пытаясь найти кого-нибудь хоть отдаленно оптимистично настроенного, но таковых не было.

– Они не сделают такого со мной, – после краткой паузы сказала Виолетта. – Я Пурпурная. И я де Мальва.

– Тебя предупредили, чтобы ты не ходила в Комнату 101?

– Нет, – негромко произнесла она. – Не предупредили.

– Они забрали Банти, – сказала Джейн, – а более верной и горячей последовательницы Книги Гармонии не сыщешь. Если они убили ее, они могут убить любого. Ни заслуги, ни цвет не дают исключения. Мы умрем потому, что так велят Правила.

– Проклятье, – выругалась Виолетта.

Она потерла виски и уставилась в пол. Пенелопа, стоявшая рядом, сочла это проявлением горя и положила ей руку на плечо, которую та тут же сбросила. Виолетту тревожили не потеря друзей и города, а утрата ее хроматических привилегий.

– Но у нас есть план, – сказала Джейн. – Благодаря Томмо, Эдди и Виолетте у нас есть семьдесят пять тысяч баллов наличностью. Поверьте, большинство префектов и мелких чиновников – включая Желтых – можно купить. Это рискованно, но это, возможно, наш единственный шанс. Мы разделим наличность поровну, то есть каждому достанется… ммм…

– Пять тысяч семьсот шестьдесят девять, – сказал я, – и три в остатке.

Это была огромная сумма – большинство из нас за всю жизнь надеялись накопить три-четыре сотни. Мы не обманывали себя насчет того, на сколько хватит даже такой крупной суммы и сработает ли это вообще.

Почти минуту царило молчание, пока все переваривали эту мысль, соображали, что это может значить, и прикидывали свой следующий шаг.

– Значит ли это, что я не буду участвовать в скоростной варке джема? – спросила Лиза.

– Чтобы у нас был хоть какой-то шанс на выживание, – сказала Джейн, – всем нам надо покинуть Гранат или скрыться до наступления ночи. Если Заместитель Желтого префекта Дастин Колмен намерен сделать свое дело, мы станем удобрением для цеплючей ежевики еще до рассвета.

– Ты говоришь глупости, – сказала Лиза, которая все еще была в стадии отрицания. – Я приехала сюда, только чтобы сварить джем и, может, получить пару призов. С меня довольно. Книга Гармонии знает, как лучше, и защитит всех нас. Вы безумны – и опасно безумны. Особенно ты, Эдди. А Виолетта? Уж ты-то должна понимать. Почему ты не защищаешь префектуру Граната?

– Потому что Эдди прав!

Лиза громко возмущенно фыркнула и вышла. Дейзи побежала за ней, но мы с Джейн переглянулись. Зная Лизу, мы понимали, что она не упустит шанс получить за ежемалиновый джем что угодно – даже смерть.

– Я считаю себя своего рода специалистом по грязным делишкам, – начал Томмо с утверждения, с которым никто не мог и не собирался спорить, – и как сказала Джейн, любого чиновника можно купить. Я бы предложил использовать часть этого налика, чтобы добыть сменную балловую книжку с фальшивым именем в одном городке, затем немедленно уехать в другой прежде, чем тип, которого вы купите, захочет вас еще подоить. Как только получите фальшивое имя, все будет проще. Главное, не светить налик – люди позавидуют и распустят язык. Надо держаться тихо.

– Сменные книжки можно получить, – пропищала Пенелопа в повисшей задумчивой тишине, – если использовать Правило 2.4.65.99.2, о котором мало кто знает, поскольку префекты и Желтые о нем помалкивают. Все, что требуется для получения балловой книжки на любое имя – личное заявление, фотография и свидетельство или письменное подтверждение от любого префекта.

– Я подпишу все для всех, – сказала Виолетта, не поднимая глаз. Она резко втянула воздух. Нарушение любого из Правил было таким противоестественным, что даже предположение казалось немыслимым.

– Годно, – сказал Дуг, который делал заметки, – спасибо.

– Что бы мы ни сделали, это надо делать немедленно, – напомнила Джейн, – пока Колмен и его Желтые прихвостни не поняли, что мы больше не пойдем в Бюро по Переселению добровольно, тогда они точно придут за нами.

Дейзи вернулась, качая головой:

– Лиза пойдет соревноваться, это желание всей ее жизни, и ничто не удержит ее от изготовления совершенного ежемалинового джема на глазах у ликующей толпы.

– Даже смерть?

– Да.

– Чокнутая, – сказала Джейн.

– Ты сама рисковала на гонках, сеструха, – заметил Клифтон, – это то же самое. Смерть или слава. Джем, гонка, велогонка, кухня – в чем разница?

– Согласна, – сказала Джейн, – и это ее выбор. Но она Желтым не разболтает?

– Прямо сейчас ее интересует только джем, – ответила Дейзи, – но если ее спросят, то может проговориться. Время работает против нас.

– Через час будет поезд, – сказал Томмо, сверившись с расписанием, – и за пятьсот баллов можно взять билет без разрешения на проезд. Контролеры отъезда, как правило, низшие Желтые; на них баллов с лихвой хватит, чтобы пройти, особенно в таком месте, как Гранат. Люди постоянно приезжают и уезжают, и не всех учитывают.

– Ворота в ограде не охраняются, – добавила Джейн, – и светилки на Ярмарке стоят недорого – так что если кто хочет выйти и отправиться в путь после темноты, это тоже возможно.

– Полное безумие, – фыркнула Виолетта. – Я поеду в Пурпур-Реджис. Я предстану перед отцом и моим цветом, безупречная репутация и приверженность долгу защитят и продвинут меня по карьере. Может, присоединишься ко мне, Эдвард? Женатые Пурпурные путешествуют вместе и их редко останавливают и допрашивают – мы часто проходим мимо контролеров отъезда, просто отмахнувшись.

Я посмотрел на Джейн. У нас не было планов кроме побега из Граната – а возможность скрыться в чисто Пурпурном анклаве имела определенную привлекательность. Я кивнул Джейн, и она сказала:

– Мы едем в Пурпур-Реджис с тобой. Эдвард твой муж, а я буду Джейн Фанданго, твоя личная помощница.

Виолетта посмотрела на нас обоих. Вероятно, Джейн не входила в ее планы, но это не имело значения. Она знала, как и все мы, что сейчас в первую очередь надо просто выбраться отсюда.

– Таня? – сказала Виолетта. – Поедешь с нами? Объединенный фронт де Мальва может оказаться полезным, а вдова с репродуктивной способностью и вынашивающая Красно-Мальвовое дитя сможет подыскать себе другого Пурпурного мужа, достаточно богатого и влиятельного.

Таня покачала головой:

– Хватит с меня Пурпурных. Мы с Клифтоном и моими детьми будем прорываться в Северный Синий Сектор. Терн-сити славится откровенной снисходительностью, когда доходит до Правил, и там мы найдем место, чтобы жить спокойно, не вызывая вопросов.

Это показалось хорошей идеей – если они смогут добраться в целости и сохранности.

– А ты, Дейзи? – спросил я.

– Мы с Дугом возьмем «форд» и рванем в Восточный Кармин, чтобы проверить, нет ли выживших; может, заглянем в лагерь Бандитов, вдруг кто из Серых там найдется. А потом – кто знает?

– Но как вы добудете «форд»? – спросила Таня.

– Да просто возьмем без спроса, – ответил Дуг.

Это был беспрецедентно дерзкий план, я никогда не слышал, чтобы кто-то брал «форд» без спроса.

– Мы можем прикинуться Красной супружеской парой, – сказал Томмо Люси, подтверждая, что он до сих пор безнадежно влюблен, даже во время кризиса. – Киноварные большая семья и смогут дать нам безопасный приют. Ты сможешь продолжать свою работу по гармоникам.

Люси посмотрела на него и, думаю, поняла, что каким бы Томмо ни был, его уникальная изворотливость может по крайней мере дать неплохой шанс на выживание.

– Хорошо, – сказала она, – но мы Красные супруги только номинально и больше ничего.

– Согласен, – ответил Томмо.

– Нет, я серьезно – никаких прежних глупостей. Может, поцелуйчик на публике, чтобы не вызывать подозрений, и все. Никаких обжиманий на верхней полке, общей постели и всего такого. Я имею в виду абсолютно никакой лишней близости, Томмо, и ты должен уяснить это прямо сейчас, или уходим раздельно.

Он вздохнул:

– Да, я понял, и я согласен.

– Куда вы поедете? – спросил я.

Люси с Томмо переглянулись.

– Да, – сказала Люси. – Куда?

– Вы поедете в Малиналию, – сказала Джейн, – и найдете Железного Дровосека, у которого много ложек.

– Прости, что? – спросила Люси.

– Назовите ему свои имена, и он поймет, что вы наши друзья, – сказал я, – а ваша нужда в ложках даст ему повод функционировать.

– Не уверена, что все понимаю.

– Вам придется нам поверить, – сказала Джейн, затем повернулась к остальным и подняла свой замотанный палец, добавив: – Есть еще одно, о чем мы должны сказать. Лебеди могут видеть вас, если ваши штрихкоды не закрыты. Замотайте их и будете не видимыми для лебедей, отслеживающих ваши передвижения. Но вам придется скрывать их до конца жизни.

– Лебеди, Железный Дровосек с ложками, указательные пальцы, невидимость, – перечислила Дейзи, – все это трудновато переварить. Но я сделаю так, поскольку пока ты всегда оказывалась права, а выбора у нас мало.

– Пенелопа? – спросил Дуг. – Куда ты хочешь отправиться?

Бывшая Желтая контролерша казалась все более растерянной. Она обвела всех нас по очереди скорбным взглядом. Она была самой младшей, так что, если говорить о смерти, ей предстояло потерять больше всего.

– Я могу поехать с тобой, Виолетта?

Виолетта оторвала взгляд от той точки на линолеуме, в которую мрачно смотрела.

– Конечно, – согласилась она после краткого раздумья. – Почему бы и нет?

Джейн взяла кружок госпожи Сирениа и протянула его Пенелопе.

– Как только мы выедем из сектора, ты станешь Пенни Сирениа, сироткой, дочкой хорошего друга, ныне горничной Виолетты. Ты потеряла свою балловую книжку на Ярмарке. Поняла?

Пенелопа была в шоке от перспективы участия в таком вопиющем и аморальном нарушении Правил, но сумела кивнуть.

Собрав в общее полотно наши планы, мы теперь должны были осуществить их.

– Что же, – сказала Люси, – делим деньги и всем удачи. Лучше нам больше никогда не встречаться.

Все кивнули, мы негромко попрощались и пожелали друг другу удачи, обсуждая детали наших планов и идей, пока Люси пересчитывала нашу наличность. Это заняло у нее почти сорок минут.

Трудности бегства

Пассажиры железнодорожных поездов проверялись только в пункте посадки и пункте прибытия. Если у вас имелось достаточно наличности, можно было путешествовать в пределах железнодорожной сети неограниченно долго, пока вы обладали доступом к Всесезонному Суперабонементу на Все Станции. Считается, что не менее сотни душ пользуются этой лазейкой, чтобы бегать от властей.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Этим днем из Граната уходили два поезда с разницей в час. Томмо, Люси, Клифтон и Таня с детьми уехали на первом вроде бы без проблем – мы с Джейн смотрели из шляпного магазина напротив станции, как они купили свои билеты и пошли к платформе. Контролер отъезда, коротко переговорив с Томмо, оставил их в покое и пошел проверять кого-то другого. Дейзи и Дуг также благополучно отбыли, используя свой новый план «взять без спроса» – вероятно, у них был хороший выбор, поскольку форд-парковка была набита машинами.

Мы с Джейн бесцельно бродили по городу, заглядывая в витрины магазинов, чтобы убить время до встречи с Виолеттой и Пенни у касс. Томмо был прав насчет того, что в кассах все продажные, и в результате, обеднев на две тысячи баллов, мы обзавелись четырьмя билетами до Пурпур-Реджиса в одну сторону. Мы двинулись к платформе и контролерам. У Джейн была тысяча баллов в переднике ее Уличного неформального № 1, но весь наш оптимизм испарился, когда мы нос к носу столкнулись не с низшим Желтым, а самим Дастином Колменом, Заместителем Желтого префекта Граната. Это явно не было его обычной работой, его статус был гораздо выше. Нет, он пришел сюда за нами. Кто-то наверняка шепнул Желтым.

– Так-так, – сказал он с легкой усмешкой, – куда-то едем?

Виолетта до сих пор не оправилась от шока после потери своих привилегий и молчала, потому вмешался я.

– В Пурпур-Реджис, на Собрание де Мальва. С удовольствием посетим Бюро по Переселению по возвращении.

– Неужели? – спросил Колмен. – Вы не можете уехать до того, как Совет разрешит. И можете мне поверить – он не разрешит.

– Вот, – протянула Джейн кулак ладонью вниз. – Это должно все уладить.

– Вы предлагаете мне наличные, чтобы я проигнорировал мои обязанности вразрез с Правилом 6.09.78.44?

– Да всех вас можно купить, – сказала она, – вопрос в цене.

Он улыбнулся:

– Вам меня не купить, барышня Мятлик.

Он произнес это так, что стало понятно – он не шутит. Мы с Джейн переглянулись, затем посмотрели на только что подошедший поезд.

– В моей власти остановить отбытие поезда, – сказал он, правильно истолковав наши намерения.

– Это не те путники, которых вы ищете, – послышался голос.

Все мы обернулись на голос и увидели господина Бакстера, стоявшего в дверях зала ожидания. Это явно был не наш Бакстер, а тот, которого я встретил чуть раньше. Поскольку в Гранате он тоже был апокрификом, мы все снова отвернулись из-за долгой привычки его игнорировать.

Правила, которыми был намерен воспользоваться Колмен, были из того же набора, в котором утверждалось, что Бакстеров нельзя видеть. Потому любой Бакстер мог делать что хотел без помехи или последствий. Когда Колмен повторил, что мы никуда не едем, Бакстер быстро подошел, схватил Колмена за правое ухо и оторвал его одним быстрым движением. Но, конечно, он этого не сделал – поскольку он был апокрификом. Согласно Правилам, Колмен внезапно и необъяснимо лишился уха.

– Это не те путники, которых вы ищете, – повторил Бакстер, пока Колмен корчился от боли, зажимая платком рану, чтобы остановить кровь. – Еще раз проигнорируешь меня – глотку пережму.

Намерения Бакстера были ясны: он мог задушить Колмена на переполненной платформе, и смерть этого Желтого была бы зафиксирована как «необъяснимая».

Колмен какое-то мгновение пялился на Бакстера, затем посмотрел на нас и сдавленно проговорил:

– Это… не те путники, которых я ищу.

– Они могут ехать по своим делам, – низким голосом продолжил Бакстер.

Колмен закусил губу, но поделать ничего не мог. Он не хотел нарушать Правила, но и умирать не хотел. И ему было необходимо выбрать что-то одно.

– Можете следовать по своим делам, – сказал он наконец.

– Идите, – сказал Бакстер.

Колмен отошел в сторону и пропустил нас.

– Идите.

Бакстер отдал Колмену его ухо, и все мы сели в поезд или, скорее, мы с Виолеттой пошли в купе для префектов, а Джейн с Пенелопой разместились в следующем вагоне для «достойных оттенков». Мы не говорили ни слова, пока не выехали за врата города и не помчались по сельской местности.

– Мой отец и остальные де Мальва подергают за веревочки, – сказала Виолетта, у которой улучшилось настроение, – и все эти проблемы исчезнут. Я не буду неблагодарна за мое спасение здесь, в Гранате, и Джейн с Пенелопой получат кое-какое положение. Важно держаться объединенным фронтом, Эдди. Для начала мне, возможно, придется стартовать с самого низа, но если я буду проявлять надлежащее усердие и демонстрировать надежную репродуктивную ценность, мы с тобой максимум за десять лет поднимемся на вершину Коллектива.

– Может, ты прекратишь торговать моими репродуктивными возможностями?

Она подняла на меня взгляд.

– Не будем обманывать себя, Эдди – это единственная твоя ценность, и она может привести тебя в высокие сферы. Хоть чем-то вырази, что ты подумаешь об этом, Эдди, и в качестве поощрения я стерплю твое увлечение Джейн. Она сможет остаться твоей побочной Серой, пока ты от нее не устанешь, или она от тебя – но чтобы мы с тобой могли выжить и процветать, мне нужно твое сотрудничество.

– Я поговорю с Джейн.

– Эдди, ты понимаешь, что ты ничем ей не обязан?

– Ошибаешься, – ответил я. – Я обязан ей всем.

Она чуть помолчала, затем добавила:

– Я ношу твоего ребенка. Неужели это ничего для тебя не значит?

– Это была всего лишь запланированная тобой беременность, Виолетта – меня не спрашивали.

Она хотела было что-то сказать, но замолчала. Но отчасти она была права, подумал я. Это был мой ребенок, и это должно было что-то значить. Может, не здесь и сейчас, но в какой-то момент. Мы с Виолеттой, нравится мне это или нет, будем связаны всегда. Мы продолжали ехать в молчании. Единственное, что нарушило нашу поездку, была необходимость пересадки, когда мы ждали поезда на платформе, ежесекундно переживая, что нас могут остановить, задержать и забрать в Комнату 101 или ближайший ее эквивалент. То, что этого не случилось, было результатом умения Джейн убеждать и нескольких увесистых взяток. Мы приехали в Изумрудный город вечером, обеднев на три тысячи баллов наличными.

– Это заработок за двадцать семь лет, – заметила Пенни, – восемьдесят восемь лет для Серого.

Все мы заселились в Железнодорожный отель Изумрудного города, оставаясь в «Пассажирской транзитной зоне», чтобы нам не пришлось регистрироваться на входе или выходе из города. Все мы получили номера согласно Спектральной аффилиации, что означало, что мы с Виолеттой имели собственную комнату, в то время как Пенелопа и Джейн – под именами Фанданго и Сирениа – проведут ночь в хостеле «Суб-хромогенетический приют для низших Пурпурных (женский)», по десять человек на комнату. Мы, конечно же, могли есть вместе, и делали так, но по какой-то причине к столовой был приписан Желтый, и он, не скрываясь, ходил между столов, высматривая нарушения. Стараясь не вызывать подозрения, я разливался, рассказывая о Последнем Кролике, а остальные выглядели скучающими, что в этом случае не требовало от них усилий – и Желтый ушел в другую часть зала. Между переменами блюд выступал Оранжевый иллюзионист, который предлагал распилить добровольца пополам и потом восстановить, а затем Серый мужской хор спел «Охрахому». Виолетта подпевала – у нее был очень хороший голос, – а после того, как мы занялись основным блюдом, я заметил кое-кого знакомого возле раздачи. Высокая Серая с гибкой фигуркой в форме официантки. Я ткнул Джейн, и она оцепенела. Это была Мелани. Желтый занимался тем, что штрафовал Синюю чету за «недопустимое наполнение тарелки в салат-баре», так что Джейн подалась вперед и шепнула всем нам:

– Ведите себя так, будто не знаете ее.

– Кого? – немного беспомощно спросила Пенни.

– Держитесь меня, – сказала Джейн, – и обращайся с ней как с Серой.

– С кем? – спросила Пенни, все еще не понимая. Но тут Виолетта тоже заметила Мелани и успокаивающе накрыла ладонью руку Пенни.

– Добрый вечер, – протянула Мелани голоском официантки, подходя к нам, – вы уже закончили?

Я ответил, что закончили, и она стала собирать тарелки, тихонько разговаривая.

– Твой отец и Бельма выжили и скрылись в Северном Синем Секторе, – сказала она, не сводя настороженного взгляда с Желтого, – вместе с Эдриеном Кармазином, Родди Морково, близняшками Циан и Джебом Серым.

Я знал близняшек, эту пару идиотов, но не остальных.

– Джеб бегает быстрее всех, кого я только знаю, – выдохнула Джейн. – А твои и мои родители?

Мелани покачала головой:

– Джеб единственный из Серых, о котором мы знаем. Могут быть и еще. Пока неизвестно.

Я положил под столом руку на бедро Джейн и тут же увидел слезы в ее глазах, редкое проявление эмоций. Но затем она быстро моргнула пару раз, и слезы исчезли.

– Как ты узнала, что мы здесь? – спросил я.

– Я приехала сразу же, как узнала о Восточном Кармине, и останусь тут наблюдать за приезжими на случай, если кто-то еще выбрался и ему нужна будет помощь. Я могла бы приютить вас всех, но только в Серой зоне Изумрудного города, а въезд и выезд туда ограничен.

Мы с Джейн переглянулись.

– Насколько?

– Серая Зона – закрытый город в городе. Доступ оттуда в Изумрудный город только по работе. В Восточном Кармине было намного свободнее. Не идеальное место, но я могу вас туда провести, пока вы прикидываете свои возможности.

Мы некоторое время подумали над этим.

– Спасибо, Мелани, – заговорила первой Виолетта, – но мы с Пенни едем в Пурпур-Реджис; Джейн и Эдвард могут поступать как им угодно, но я советую им ехать с нами. Я де Мальва. У меня есть связи. Там мой отец. Я добьюсь своего.

Я не мог представить, чтобы Виолетта когда-нибудь сумела принять образ жизни Серых – или хотя бы выполнять черную работу, если до того дойдет. Я посмотрел на Джейн, и та кивнула. Войти в Хроматическое сообщество сразу на высшем уровне имело смысл для нашего дела.

– Мы попытаем счастья в Пурпур-Реджисе, – сказала Джейн, – но можем и вернуться. Спасибо.

– Ну хорошо, – сказала Мелани, – удачи всем. Мой почтовый индекс вы знаете; пришлите весточку, если передумаете. Секундочку, сейчас приму ваш заказ, – добавила она более громко, когда Желтый снова появился в поле зрения. – Манселловский шоколадно-сливочный шербет содержит лишь сорок процентов настоящей глины, так что он и питателен, и экономичен.

Мелани не вернулась за заказом, пришел кто-то другой, и больше мы ее не видели. Думаю, у нее были свои планы, и она не хотела попадаться Желтым.

– Мы уедем завтра? – спросила Пенни. – Префекты Граната наверняка предупредили префектов Изумрудного города.

– Красный Сектор не почешется по поводу нарушителей, которые вызывают волнения где-то вне Сектора, – сказала Виолетта.

– И Бакстер мог вывести Колмена из строя, – добавила Джейн.

– Вы уверены в этом? – спросил я.

– Нет, – хором ответили Виолетта и Джейн.

– Тогда остаемся в боеготовности и надеемся на удачу, налик и наше хитроумие.

Мы не прикоснулись к десерту, оплатили счет и разошлись по комнатам. Прежде чем погасили свет, мы с Джейн приняли ванну вместе, не потому, что нам надо было помыться, а чтобы поговорить. Мы сыграли в камень-ножницы-бумага, чтобы решить, кто сядет около крана, и после долгого молчания Джейн заговорила о своей потере. Она знала, что ее родители не сбежали бы, пока не помогли бы всем, кому могли, и я понял, что она гордится ими и ищет в этом утешения.

– Я рад, что твой папа спасся, – сказала она. – Если бы мы знали, где Люси, мы могли бы рассказать ей о Бельме.

– Наверняка с ними все хорошо, но ежедневная безопасность теперь в прошлом, особенно когда Хансон и Утопиакорп хотят, чтобы они были мертвы и мы тоже. Хочешь, помою тебе голову?

Джейн странно посмотрела на меня, сказала, что такое делали только папа с мамой или Мелани, затем добавила, что да, очень хочет.

Тогда я расплел ее косы и вымыл ей голову, и хотя мы делали понятно что уже двадцать семь с половиной раз, сама обыденность этого небольшого момента сильно укрепила то, что было между нами.

– Думала ли ты, что это В-уведомление когда-нибудь случится с нами? – спросил я, промывая ее каштановые пряди.

– Оглядываясь назад, – ответила она, – я думаю, что это обязательно должно было случиться после того, как Робин Охристый отказался кого бы то ни было цветовать на Плесень, а твой отец продолжил эту политику. Возможно, наш город был на испытательном сроке, раз вызвали Заместителя Цветоподборщика, а если он погибает или пропадает, то всему конец.

Мы мгновение помолчали.

– Что ты собираешься делать с Виолеттой? – спросила Джейн. – Тот пурпурный фасад, которые она хочет поддерживать вместе с тобой, требует близких отношений, чтобы не вызывать подозрений.

– И что это значит?

– Семья. Она носит твое дитя, и если ты не заведешь еще одного, это тоже будет подозрительным, а Виолетта не захочет ребенка ни от кого менее Красного, чем ты.

Я нашел шампунь и стал намыливать ей волосы.

– Мы придумаем что-нибудь, чтобы ты была довольна.

Но Джейн не хотела оставлять тему.

– Вам все равно придется жить вместе, со всеми этими декорациями и привилегиями высшего цвета. Такая жизнь может показаться комфортной. Да и будет такой.

Я взял кувшин, чтобы промыть ей волосы.

– Смотри, – сказал я, – мне придется сблизиться с ней ради нашего с тобой общего дела. Мы же этого и хотели, верно? Этого хотела ты. То есть, как мы вообще сможем связаться с такими, как Хансон, Творец, Утопиакорп и все такое, не будучи на самой вершине? Это может быть лучший и единственный шанс добиться хоть каких-то значимых перемен: мы с тобой используем Виолетту с ее связями. Это было твое предложение, Джейн.

Она немного подумала.

– И я до сих пор так считаю, Эдди, но гибель города заставляет остановиться и подумать. Мне кажется, мы… должны расстаться прямо сейчас, чтобы ты мог жить жизнью Пурпурного без помех. Не будет ни Джейн, ни страха, ни пресмыкательства – ты глубоко погрузишься в Пурпурное общество, и через десять-двадцать лет никто и не подумает, что ты не просто послушный Пурпурный муж. Вот тогда мы и ударим.

Я перестал промывать ее волосы.

– Ты ведь шутишь?

– Я серьезна как никогда. Дело прежде всего, и ради него можно всем пожертвовать.

– Без тебя для меня в этом нет смысла, – сказал я. Внезапно у меня сжалось сердце от чувства неминуемой потери. – Я сам это сделать не смогу. И не хочу.

Она выбралась из ванны и встала на коврик с надписью «Добро пожаловать в Изумрудный город». Вода капала с ее обнаженного тела.

– Это испытание нашей преданности делу, – сказала она, не глядя мне в глаза.

– Тогда я провалил испытание, – повысил я голос. – Мы в этом вместе. Навсегда.

Она завернулась в полотенце и собрала одежду.

– Значит, таков был твой план? – спросил я. – Все, что я делил с тобой, эти наши моменты вместе, когда мы рисковали всем – это все была игра?

– Может, я ошибалась в тебе, – сказала она, – думала, что, когда придет черед больших решений, ты отступишь и сойдешь с дистанции.

– Да ладно тебе!

– Нет, – она ткнула в меня обвиняющим перстом. – Живи счастливо, и я однажды вернусь. Не усугубляй.

– Этого не будет, Джейн.

– Тогда ты бесполезен для борьбы. Надо было тогда позволить ятевео сожрать тебя.

– Да, – сказал я. – Наверное. Если бы я умер тогда, мне было бы гораздо проще.

– Не играй в бездомного щенка, Эдвард – ты выше этого. Я буду на связи.

Она наклонилась, чтобы поцеловать меня, но я отстранился. Она открыла дверь и оставила меня с пустотой в душе и одинокого. Несколько минут я сидел на краю ванны, размышляя – вдруг все, что она сказала, имело смысл – и, как бы то ни было неприятно, смысл имелся. Я просто ненавидел категоричность всего этого, и мысль о жизни с Виолеттой вместо Джейн повергала меня в бездонный ужас.

Я медленно оделся и пошел в свою спальную. Виолетта еще не спала, но как будто ощутила, что меня не стоит трогать, и не сказала ничего. Я смотрел в потолок, злой на себя и на Джейн, пока свет снаружи не погас. Мне отчаянно хотелось пойти и поговорить с ней, но в женский хостел вход был строго запрещен, и сунься я туда, в меня полетели бы тапки.

Я только через пару секунд осознал, что вижу в темноте.

Путешествие в Пурпур-Реджис

Исключительно Пурпурный анклав был делом беспрецедентным, он возник лишь потому, что династии де Мальва и фон Пурпур обрели значительную власть и влияние. Предполагается, что один из Пурпурных сидел на важной позиции в Главном Управлении, или Главное Управление одобрило эту идею. Непонятно, что именно сыграло роль.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Нас разбудил шум за дверью, но оказалось, что это коридорный расставляет обувь, усердно начищенную ранним утром. Мы облегченно вздохнули, но это показывало, в каком напряжении мы оба находимся. Виолетта избегала моего взгляда, и мы оделись, отвернувшись друг от друга.

Завтрак прошел сдержанно, но мы хотя бы поели, пусть даже копченая рыба была не первой свежести.

– Где Джейн? – спросила Виолетта.

– Уехала рано утром, – ответила Пенни, – и забрала чемодан.

Она посмотрела на нас обоих по очереди – она поняла, что это значит. Виолетта могла бы сказать что-нибудь грубое, но вместо этого тактично – насколько умела – промолчала.

Мы вернулись к себе, собрали вещи, затем встретились в вестибюле за пять минут до отхода нашего поезда, поскольку не хотели оставаться на публике ни на минуту дольше необходимого. Я подумал было уйти и воспользоваться предложением Мелани, поскольку предполагал, что именно так и поступила Джейн, но не стал. Она всегда оказывалась права в прошлом и, вероятно, была права и сейчас. Кроме того, я не мог придумать, как при встрече не смотреть на нее глазами бездомного щенка.

* * *

Мы почуяли проблему почти сразу же, как пришли на станцию, поскольку в кассовом зале были двое Желтых. И столкнуться нам предстояло не с контролерами приезда-выезда, поскольку мы были пассажирами транзитными, а со стандартной выборочной проверкой. За Желтыми, за кассовым залом виднелся наш поезд, манящий, с открытыми дверьми, в которые заходили пассажиры.

– И как мы их пройдем без Джейн? – спросила Пенни. – Она очень хорошо умеет давать взятки.

– Придется мне, – неубедительно сказал я.

– Нас пустят на переработку – оглянуться не успеем, – сказала Виолетта, делая глубокий вдох. – За мной.

Она двинулась через зал быстрой царственной поступью.

– Никогда не ела более дрянной рыбы, – заговорила она громко и раздраженно, – словно в моче мариновали. Более того, я насчитала восемь тараканов прошлым вечером, в то время как Предельно допустимая концентрация постельных паразитов допускает не более четырех.

– Я оставлю жалобу, – сказала Пенни, подхватывая очевидную идею – высшая Пурпурная, которая не жалуется громко на что бы ты ни было, вызывает подозрения, а Пурпурной в гневе лучше не попадаться под руку.

– Неужели это стоит твоего драгоценного времени, дорогая? – спросил я, отыгрывая свою роль.

– Стандарты следует поддерживать, – высокомерно ответила она, – или мы опустимся до Серых – никчемных, грязных и неинтеллектуальных.

Уловка сработала. Мы прошли спокойно, показали наши билеты у барьера и вышли на платформу.

– Очень хорошо, – сказал я.

Виолетта искренне улыбнулась, что бывало редко.

– Ведущая актриса театральной группы шесть лет подряд! Но больше я на такое не пойду.

Мы сели в поезд, но какое-то препирательство позади нас заставило меня обернуться, и сердце мое упало. Джейн спорила с двумя Желтыми.

Я тронул Виолетту за локоть, она обернулась, вздохнула и скривилась:

– С ней все будет в порядке, Эдди, у Джейн прирожденное умение выживать. Даже не думай идти и ввязываться в это. Единый фронт, ты не забыл? Муж и жена?

Я уставился на нее, потом на Пенелопу.

– И что я, по-твоему, должен сделать?

Пенни прикусила губу, посмотрела на Виолетту, потом на меня.

– Я удивлена, что ты еще не там, – заметила она.

– На чьей ты стороне? – спросила Виолетта, и Пенни пожала плечами.

– Ладно, ступай, – сказала Виолетта, – мы займем наши места. Поезд уйдет с вами или без вас.

Она пошла в вагон, а я повернул туда, где допрашивали Джейн.

– Привет, – весело спросил я, – в чем проблема?

Желтые смерили меня взглядом.

– Вы знаете эту женщину?

– Конечно. Барышня Фанданго – ассистентка моей жены. Мы едем в Пурпур-Реджис на съезд де Мальва.

– У нее нет балловой книжки, и она утверждает, что ее украл случайный приятель, пока она была без чувств от лайма. Это правдоподобно?

– Еще как. Мы можем идти? Наш поезд отходит через минуту, и моя жена…

– Я хотел бы видеть и вашу балловую книжку, сэр. Значит, де Мальва? Кое-кто из этой семьи нелегально покинул вчера Гранат. Вы же Эдвард?

– Вообще-то Торкиль. Я что, дурак путешествовать под собственным именем?

Он внимательно посмотрел на меня и решил, что да, дурак.

– Вы должны показать мне свою балловую книжку, сэр. Здесь или в ратуше. Решайте.

– В этом нет необходимости, – сказал я, – и если вы будете тянуть дольше, то навлечете гнев госпожи де Мальвы.

Глаза его сузились.

– Значит, в ратуше, как понимаю?

– Барышня Фанданго! – послышался у нас за спиной громкий голос. – Где, Манселл вас побери, вас носит? Нацветовались с каким-нибудь Серым, руку на отсечение даю. Вы хоть секунду можете ноги не раздвигать?

Это была Виолетта. Это сочетание громкости и вульгарности шокировало не только Желтых, но и всех в зале. Воцарилось молчание.

– Простите, мэм, – проблеяла Джейн. – Он спер мою балловую книжку. Больше такого не будет.

– Лучше бы не было, дуреха. Пошла в поезд. Муж, ты тоже.

Мы пошли было, но Желтые не были убеждены до конца.

– А вы кто? – спросил старший Желтый.

Она обернулась, пронзив их взглядом и поджав губы.

– Вы что себе позволяете? – самым надменным тоном сказала она. – У меня и так был несчастный случай с этой вашей рыбой, так что утром я несколько раз бегала в туалет, мне хватит на утро дерьма и без вас!

Они оба аж попятились. Ставка Виолетты была понятна: ошеломить их таким возмутительным языком, чтобы они забыли обо всем остальном и захотели поскорее отделаться от нее.

– Вы… вы… не должны с нами так разговаривать.

Она подалась к ним и понизила голос:

– Вы смеете спорить со мной, с де Мальва? Я близкая личная подруга вашего Главного префекта. Пошли прочь, или Нашим Манселлом клянусь, я посвящу остаток моих дней тому, чтобы отправить вас обоих в переработочный цех… навсегда. Поняли?

– Вы не можете, – промямлил Желтый, который еще не говорил.

– Хочешь проверить?

Они оба решили, что им этого не хочется, и вежливо раскланялись. Виолетта развернулась на месте и быстро зашагала к поезду, по дороге крича охраннику:

– Не смей дуть в свой свисток, пока мы не сядем!

Он и не стал, и через несколько минут наш поезд радостно пыхтел, унося нас прочь от Изумрудного города.

– Спасибо, – сказал я, сидя в Пурпурном вагоне, но Виолетта не ответила. Не то от стресса, не то от тухлой рыбы, не то от того и другого она побежала в туалет, где ее и стошнило.

Поездка в Пурпур-Реджис требовала лишь одной пересадки в Аквамаринстере на короткую ветку до Пурпур-Реджиса. Ждать нужно было около часа. Впервые мне выпала возможность поговорить с Джейн, так что мы отправились в станционное кафе. Войдя туда, мы услышали, как чета пенсионеров-Синих обсуждает гибель Восточного Кармина. У дурных новостей длинные ноги; официальный отчет весь грядущий месяц не будет сходить с передовиц «Спектра», несомненно вместе с каким-нибудь нравоучением о том, что вспышка Плесени всегда связана с падением морали, отсутствием производства или не слишком усердным следованием Доктрине Манселла.

Мы купили по стакану красноглинистой воды и по пирожному и сели у окна. Несколько минут мы ничего не говорили. Я начал:

– Виолетта славно разыграла карты в Изумрудном городе, правда?

– Мы были лучшими подругами в детстве, – ответила Джейн, – пока Хроматическая политика не вмешалась. Моя мать была нянечкой Виолетты. Думаю, потому я и прожила так долго. Мы довольно схожи, хотя мне неприятно это сознавать.

Снова повисла пауза.

– Почему ты передумала? – спросил я.

Она глубоко вздохнула:

– Из-за Мэл. Она сказала, что нам с тобой лучше быть вместе, что мы нужны друг другу, что части больше, чем целое[42], что мы были хорошей командой, поддерживали друг друга, регулярное и содержательное сам-знаешь-что, и блаблабла, и все такое. Ты что, улыбаешься?

– Нет. Да. Ну, чуточку. Послушай, я просто рад, что ты вернулась.

Она чуть поразмыслила.

– Ненавижу компромиссы. Я хотела больших перемен – а вместо этого нам приходится договариваться через Виолетту и использовать ее положение как трамплин, чтобы добиться того, чего мы хотим. Но вы с Мэл можете оказаться правы – это может быть наш лучший и единственный шанс, и мы должны сделать это вместе, поддерживая друг друга.

– Мы еще молоды, – сказал я. – Виолетта еще добьется поста Главного префекта, и мы сможем пустить в ход наш новый план под прикрытием Пурпура. У нас есть хорошие связи в Изумрудном городе с Национальной Службой Цвета, и, возможно, это путь к успеху – к самому Творцу через Национальную Службу и Главное Управление. Если бы мы знали раньше то, что знаем теперь, мы сразу бы построили такой план.

– Думаю, он был бы таким, даже если бы мы и не знали, просто он рухнул из-за В-уведомления и Ярмарки.

Она больно ущипнула меня за руку.

– Ой! За что?

Джейн пожала плечами:

– За то, что заставил меня думать о тебе. Ненавижу эмоции, когда они толкают меня на нелогичные поступки.

Она отпила глоток красного землистого напитка, затем поморщилась.

– Отвратительно.

Я тоже попробовал. Она была права – отвратительно. Землистый, но совершенно неправильный. Я нашел ее руку под столом и сжал ее, а она сжала мою в ответ.

Вернувшись в поезд, я сказал Виолетте, что ее план хорош и что я буду просто образцом супруга де Мальва ради внешнего благолепия, чтобы мы могли делать карьеру как молодая высокопоставленная Пурпурная пара, продвигаясь в Хроматической иерархии. Я добавил, что мы с Джейн останемся вместе, но со временем мы можем обсудить второго ребенка.

– Вы с Джейн будете держаться тихо?

– Поскольку мы оба видим в темноте, нашим временем будет ночь и никогда день.

– Похоже, мы договорились, – сказала она, и мы пожали друг другу руки.

Дорога извивалась по лесу, и за пятнадцать минут до прибытия в Пурпур-Реджис мы проехали по симпатичному виадуку, пересекавшему внутреннюю приливную лагуну. Станция была прямо рядом с городом, но за его пределами, что позволяло не-Пурпурным путешественникам пользоваться веткой, не заходя в анклав «Исключительно для Пурпурных». Никаких контролеров на платформе не наблюдалось, что было совершенно нормальным, как заверила нас Виолетта, и мы вместе с прочими Пурпурными пассажирами пошли по дорожке к границе анклава, очерченной воротами, оградой из цеплючей ежевики и множеством предупреждений возможным нарушителям о том, что проход дозволен только оттенкам Пурпурного. Еще через сотню метров мы прибыли к сторожке, где Привратница и ее сотрудники приветствовали всех и распределяли по номерам.

Виолетта сказала им, кто она, спросила, где ее отец, и добавила, что ей нужно увидеться с ним по срочному вопросу. Пока Привратница делала запросы, мы читали объявления и узнали, что Съезд де Мальва состоится еще через неделю, но делегаты уже начали прибывать и почти спонтанно формировать подкомиссии с названиями вроде «Бремя Лидерства» и «Как добиться от ваших Серых лучшего и большего» и, откровеннее всего, «Переопределение Читерства в Век Пурпура».

Привратница вернулась и сказала, что у отца Виолетты сейчас встреча, но он будет ждать ее через час в музее и чайной «Мэри Лаванди»[43].

– Великолепно, – сказала Виолетта, – покажите нам наши комнаты, и мы отдохнем.

Привратница объяснила, что комнаты еще не готовы, поскольку мы приехали на четыре дня раньше и свита Виолетты оказалась больше, чем ожидалось, но их подготовят как можно скорее, и нам предложили прогуляться по набережной, пока господин де Мальва не примет нас всех.

Мы последовали совету Привратницы и пошли к берегу. Прилив отступил, обнажая скользкую полосу, некрасивую, неопрятную и пахнувшую солью, дохлой рыбой и гнилыми водорослями. Виолетта села на камень и уставилась на море, полагаю, чтобы придумать, как бы лучше вернуться к власти. Сейчас она выглядела счастливее, чем была с самого Граната, но мне стоило оставаться настороже – у ее отца тут могла быть власть и свои планы, не обязательно включавшие Джейн или Эдди. Пенелопа шарила между валунами в поисках окаменевших ракушек, пока мы с Джейн болтали с рыбаками.

Это были крепкие ребята с обветренными лицами, в толстых вязаных свитерах, при первой возможности готовые запеть морские шанти[44], которые поначалу были интересны, но на третьей песне начинали малость надоедать. Рыбаки были по большей части низкоцветными де Мальва и Перванш[45] и выполняли не только полезную, но и декоративную функцию, поскольку Пурпурные префекты желали видеть, как суда входят и выходят из гавани, хотя за пределами города не было готового рынка для свежего улова. Они рыбачили только в виду берега, отчасти ради той самой декоративности, отчасти из-за опасностей, которых было полно в море. Судя по их разговору, утонуть было самым лучшим из того, что могло с ними случиться. Мы знали, что воды вокруг Хроматации кишели кошмарными существами, но рыбаки испытывали почти извращенное наслаждение, рассказывая красочные истории о гигантских осьминогах, способных разломать судно, о Кракене, которого никто не мог описать, поскольку уцелевших после встречи с ним не было, о сокрушительных приливах и водоворотах, разрывающих судно. Добавьте к этому еще и давно известную Глубинную Жабу – громадную жабообразную ядовитую тварь, таившуюся в воде глубже чем по грудь, которая хватала жертву за ноги и утаскивала под воду, чтобы спокойно сожрать. Неудивительно, что рыболовство было недоиспользованным ресурсом Коллектива – оно считалось слишком опасным.

Они показали нам свои лодки, 6,2 метра длиной, сделанные из перпетулита, с небольшой надстройкой впереди, чтобы защищать от дождя и брызг. Источником движения был большой, исключенный из запрета Скачка назад Вечнодвиж, расположенный в центре лодки, который они называли «пропеллор» – что-то вроде трехлезвийного ножа, вращающегося под водой и толкавшего воду назад, продвигая судно вперед. Его контролировало шарнирное устройство, стоявшее за пропеллором, направляя массу воды. Затем они показали нам сети, которыми они чрезмерно гордились, и продемонстрировали различные узлы с потрясающим множеством использований.

– Они показывали вам свои узлы? – спросила Виолетта, когда мы пошли назад в город.

– Да.

– Они действительно любят свои узлы.

Мы заказали чай и булочки с черникой в чайной, и, как оказалось, их подавали с рыбой, как и все здесь. Прошло еще полтора часа, прежде чем дверь наконец открылась. Виолетта подпрыгнула, ожидая увидеть отца, но это оказался Главный префект анклава. Он выглядел величественно в своих общезримых одеждах чистейшего и совершеннейшего пурпурного цвета, который я только видел. Он был Ультрафиолетом, высочайшего Хроматического ранга.

– Ваш отец сейчас придет, – любезно сказал он. – Меня зовут Джетро де Мальва. Представьте меня вашим спутникам?

Пурпур-Реджис. Поезд дальше не идет

Пурпур-Реджис, насколько все могли заверить, существовал ради того, чтобы предоставлять представителям династии Пурпурных место для составления планов по ослаблению Манселлианской Доктрины. Пока он остается единственной реальной попыткой сделать это за последние примерно пятьсот лет.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

– Это Джейн Фанданго, моя личная ассистентка из Восточного Кармина, через год она должна начать свое обучение на Смотрительницу. Эта юная девица – Пенелопа Сирениа, осиротевшая дочь дорогой близкой подруги, ныне моя горничная. – У Виолетты действительно не оставалось иного выбора, кроме как продолжать врать, пока мы не придумаем лучшей стратегии. – И лучшее на закуску – это мой муж, Эдвард. Мы ожидаем первого ребенка этой зимой.

Ультрафиолет поздравил нас обоих, тепло пожал нам руки и пригласил сесть в приватной комнате подальше от болтовни и суеты основной столовой.

– Известия о вспышке Плесени в Восточном Кармине быстро достигли нашего слуха, – сказал Джетро де Мальва, подзывая официантку, – и о последующем опустошительном ударе нескольких шаровых молний – чрезвычайно несчастливое стечение обстоятельств. Примите мои искренние соболезнования по поводу утраты вашего лидерства и города. Очень удачно, что ваш отец, мой брат, отправился отдохнуть именно в это время. Он приятный и утонченный человек, которого погубила не в меру ретивая Желтая. Они бывают неприятны, и за ними надо присматривать.

– Согласна, – сказала Виолетта. – Когда мой отец присоединится к нам?

– Скоро.

Джетро де Мальва заметил, как Виолетте повезло, что мы с ней были на Ярмарке Бесправилья во время вспышки Плесени, а затем спросил меня, в каких соревнованиях я принимал участие.

– Ни в каких, – ответил я, – я был в группе поддержки. Виолетта играла в хоккейболл.

– А вы? – обратился де Мальва к Джейн.

Она бросила на меня взгляд, не понимая, к чему все это ведет, но, как и Виолетта, осознавала, что ложь надо поддерживать.

– Мой отец – Карлос Фанданго, сэр, Смотритель. Я была на Ярмарке в качестве техника гиро-байка.

– Тогда вы должны знать Джейн Мятлик, которая выиграла гонку для Восточного Кармина? Нам телеграфировали.

– Опередила Джейми Можжевелли едва ли на три дюйма, – сказала Джейн. – Это была захватывающая гонка, и Красная команда как никогда близко подошла к Гран-при.

– Я видел, как гоняет Джейми Можжевелли и не думал, что ее когда-либо опередят. Какова эта Мятлик?

– Решительная, – ответила она. – До того, как стать Мятлик, она была Серой, и, думаю, Серость из нее так и не вывелась.

– Ах-ха. И где она теперь?

– Мы оставили ее в Гранате, – сказала Джейн. – Я лично присмотрела, чтобы ее переселили так, как подобает тому, кто принес славу Сектору.

– Хорошо, хорошо. А вы, Пенелопа? Почему вы были на Ярмарке?

– Я заведовала снаряжением, – голос ее дрожал. – Команда прошла через многое, требовался постоянный ремонт.

– И вы считаете, что стирка и ремонт одежды – достойное занятие для Сиреневой?

Конечно нет. Для Желтой – возможно, и точно для Серой – но никогда для Сиреневой.

– Иначе она не попала бы в команду, – пришла на помощь Джейн. – Никто не должен упустить шанса побывать на Ярмарке как минимум раз в жизни. Городской Цветоподборщик отцветовал ее на эти умения как раз для этого случая.

Лгать становилось все проще и проще. Немудрено, что это считалось настолько категорически незаконным. Джетро де Мальва некоторое время смотрел на Джейн, затем перевел взгляд на меня, затем на Виолетту.

– Изумительно, – сказал он. – Я Ультрафиолет, а этот статус связан с определенными ожиданиями. Не только в смысле того, что от меня ожидают другие, но и что я ожидаю от других.

Он ждал, что мы что-то скажем, но мы молчали, так что он продолжил:

– Коллектив функционирует на основе понимания и признания иерархии, единства и доверия. Без доверия общество скатится к темному доманселловскому веку лжи и жестокости. Великая философия Манселла диктует, чтобы стремящиеся манипулировать доверием ради собственной выгоды удалялись из общества прежде, чем успеют отравить его. Вы понимаете, о чем я говорю?

Звучало угрожающе, но мимолетная надежда сильна, так что мы ждали, чтобы он высказался до конца.

– Префекты Граната предупредили нас, что вы можете отправиться сюда, и мы с братом, вашим бывшим Главным префектом, следили за вами, когда вы возвращались с берега, и, согласно моей инструкции, он опознал всех вас.

Повисла мертвая тишина, и я ощутил странное облегчение от того, что больше не надо вилять. Виолетта нервно хихикнула и извинилась. Джетро де Мальва посмотрел сначала на Джейн.

– Вы не Фанданго, вы Мятлик. Но чтобы показать, что я ценю спорт, поздравляю вас с победой в гонке.

– Спасибо, – ответила Джейн, поскольку отрицать было нелепо.

– Пенелопа так называемая Сирениа, – продолжил де Мальва, переключаясь на Пенни, – вы Гуммигут. Вы носите чужой кружок, и вы лгали перед лицом Главного префекта. Хотя я и надеюсь, что вам чудовищно стыдно, я верю, что вы еще дитя, и на вас дурно повлияли развращенные авантюристы.

– Моя ложь – моя собственная, – покаянно ответила Пенелопа. – Я сама несу полную ответственность за мои действия, как следует любому доброму члену общества, и приму любое наказание, которое вы сочтете должным.

Быстрое и добровольное признание своих проступков всегда было лучшим поведением, и она это знала.

– О вас мы знаем меньше, Эдвард Бурый – только то, что вы сын человека, который уклонялся от своих обязанностей, что привело к трагическим последствиям, и что вас сторонились в родном городе за наглость предлагать улучшения в процессе организации очередей.

– Это было ошибкой, – сказал я. – Теперь я это вижу.

– Теперь Виолетта, – обернулся он к ней в конце концов, – дорогая моя племянница. Хотя вас нельзя полностью винить в гибели Восточного Кармина, вы были Главным префектом, когда его поразила Плесень. Вы оставили Контролера-Заместителя Цветоподборщика – откровенное легкомыслие – без помощи, пока искали личной славы на хоккейном поле.

– Я была неопытна, признаю.

– Юность и неопытность не являются оправданием. Если вы считали, что не можете нести бремя обязанностей, связанных с вашей должностью, вы должны были просить замены. Префект всегда в первую очередь заботится о городе, а потом уже о своих амбициях.

– Да, – кивнула она, – вы говорите мудро.

Повисла пауза. Наши проступки были оглашены, будущее наше было в его власти. Но мы были в Пурпурном анклаве, и Виолетта имела связи. Все могло обернуться как угодно.

– По счастью, вы все еще можете послужить Коллективу.

– Скажите, как это можно сделать, – смиренно попросила Виолетта.

Джетро де Мальва положил руки на стол. У него были большие ладони, отметил я, и пальцы как сосиски.

– Ваше бегство из Граната вызвало беспокойство в Национальной Службе Цвета. Я сообщил, что вы здесь, и они выслали сюда инквизиторов. Вы полностью и добровольно расскажете все, что знаете, как вы это узнали, как сбежали из Граната и кто вам помог сюда добраться.

Мы нервно переглянулись.

– Бывает, – продолжил он, – что жители с пытливым складом ума достигают ограниченного уровня ненужного знания. Большинство сознательных людей игнорируют его и продолжают жить как жили. Система рухнет, если позволит вам проскользнуть сквозь сеть, и теперь ваша функция – обеспечить, чтобы такого не случилось с остальными. Ваши показания сделают Коллектив сильнее и устойчивее.

Первой заговорила Джейн.

– Я ничего им не скажу.

– Нет, вы все расскажете. У вас всего два варианта. Первый – полное сотрудничество с инквизиторами и легкая смерть в Зеленой Комнате. Второй – вы будете упорствовать, и вас естественным образом пожрет Плесень, и вы захлебнетесь в собственных выделениях. Я такое видел, это неприятно.

– Все в Доктрине Манселла неверно, – сказала Джейн, – и это будет раскрыто.

Джетро де Мальва на миг замолк.

– Если вы действительно хотите улучшений, то добейтесь их повиновением, тяжким трудом и хорошим выбором партнера для размножения, а не эгоистичными требованиями незаслуженных свобод.

– А Перезагрузка? – спросил я. – Или Ночной поезд в Изумрудный город, В-уведомления и Плесень? Если Правила так совершенны, как вам кажется, почему они допускают убийство как форму общественного контроля?

Он обернулся ко мне:

– Люди, друг мой, порочные, несовершенные животные и требуют порочного и несовершенного регулирования для эффективного управления.

Повисла пауза, и, к чести Виолетты, она еще не сдалась.

– Вовсе нет необходимости поступать так, – сказала она. – В вашей власти укрыть нас здесь и сказать инквизиторам, что мы уехали, умерли, отправлены на переработку. Наши имена можно изменить и понизить по должности. Для вас может представлять интерес то, что я ношу ребенка с потенциально большим пурпурным даром зрения. Он, я и другие, которых мы еще зачнем, могут многое дать де Мальва в династическом смысле. Мой отец может поручиться за мою твердую приверженность Пути.

– Хорошее замечание. Брат, присоединитесь к нам?

Бывший префект Де Мальва вышел оттуда, где тайно слушал нас, стоя сразу за дверью. Мы все послушно встали и почтительно поклонились – за исключением Виолетты, которая против протокола бросилась к отцу и крепко его обняла.

– Папочка, – проговорила она своим противным девочковым голоском, – я такой ужас пережила.

– Ну-ну, – необычно по-отечески сказал он, – все хорошо.

Все мы сели за стол.

– Я могу что-то сделать для Пурпурных, папа? – спросила Виолетта. – Да, я оступилась, но ты можешь помочь мне исправиться.

Де Мальва глянул на Джетро, который кивнул.

– У нас большие планы, – сказал де Мальва, – и Джетро хочет, чтобы я в этом поучаствовал. Но новый Хроматический порядок невозможно построить на крошащемся кирпиче и плохой извести.

– Я де Мальва, – сказала Виолетта, которая не могла не ощутить угрозы, – твоя дочь.

Он нежно положил ей руку на плечо.

– Дорогая моя Виолетта, как только ты решила взять дела в свои руки, ты продемонстрировала свою непригодность к поддержанию привилегий лидерства. Хороший и честный Главный префект последовал бы всем предписаниям, возложенным на него, поскольку точно знал бы, что Правила верны, истинны и справедливы. Мы избавили бы тебя от Комнаты 101, если бы ты попыталась туда пойти, но чтобы заслужить жизнь, порой надо продемонстрировать абсолютную приверженность Правилам.

– Меня остановили бы, попытайся я войти в Бюро по Переселению?

– Конечно. Но как только ты свернула с Пути Манселла, ты перестала быть нам нужна.

– Папа?

– Нам нужно продемонстрировать Национальной Службе Цвета нашу уступчивость, чтобы снять подозрения, – сказал Джетро, – передав все, что ты знаешь, инквизиторам. Это будет твой вклад. Твоя жертва продвинет и возвысит твой оттенок. Понимаешь?

Виолетта вздохнула и побарабанила указательным пальцем по столу.

– Теперь понимаю. Спасибо.

Мы переглянулись. Планы Виолетты – и, если уж на то пошло, и наши – были разбиты в пух и прах. В Пурпур-Реджисе не было нам убежища. Все кончится инквизиторами, потом Зеленой Комнатой. Мы должны были что-то сделать.

– Заигрывания с Национальной Службой вас не спасут, – сказала Джейн, – вас уничтожат как Восточный Кармин.

– Творец, – добавил я, – видит все.

Джетро и де Мальва хмыкнули:

– Мифы и чушь! Будущее за Пурпурными.

Виолетта отколола свой пурпурный кружок и осторожно положила на стол.

– Он больше не понадобится. Здесь есть Зеленая Комната?

– Я не могу этого позволить, – сказал Джетро. – Ни тебе, ни остальным.

– Использование Зеленой Комнаты – прерогатива члена общества, – пискнула Пенелопа, – и согласно Правилу 1.2.4.17.31 может быть использована, когда индивидуум чувствует, что его полезность для Коллектива исчерпана. Вы чувствуете, что ваша полезность для Коллектива исчерпана, госпожа де Мальва?

– Да.

Джетро де Мальва улыбнулся:

– Коллектив потеряет ценный актив в вашем лице, девица Гуммигут. Тебе лучше поторопиться с решением, Виолетта, я окажу тебе эту маленькую услугу. Остальным я не дам так легко уйти. Я проинструктировал нескольких крепких Сиреневых следить за каждым из вас, чтобы вы снова не попытались ускользнуть. Но вы можете свободно перемещаться в пределах анклава и думать о своих проступках.

Мы встали и медленно вышли из чайной, затем направились на городскую площадь. Мы уже увидели тех Сиреневых, о которых упомянул де Мальва. Они по большей части держались не на виду, в дверях, но висели у нас на хвосте. Мы смешались с прочими Пурпурными, которые прогуливались, дыша морским воздухом, и остановились у статуи Нашего Манселла в два человеческих роста.

– Ты действительно принимаешь Зеленый Выход? – спросила Пенни.

– А альтернатива-то какая? – ответила Виолетта. – Я не вижу себя в бегах на всю жизнь, не представляю, как я рожу ребенка на пыльном полу какой-нибудь лачуги при помощи вшивой Бандитки, а затем буду работать как прислуга у какой-нибудь беззубой карги без манер и воспитания. Я ненавижу всех вас за то, что вы позволили мне сделать все это с собой.

Она говорила тихо и без эмоций, и я невольно ощущал некоторое сочувствие к ней и ее драматическому падению. Она села на скамейку под статуей Манселла, обхватив голову, пока Пенни смотрела на голубей так, словно никогда в жизни их не видела.

– И что теперь? – обратился я к Джейн.

– Не уверена. Вижу четырех Сиреневых у нас на хвосте, сколько видишь ты?

– Шестерых – ответил я, – и еще пара в дверях ножного СПА-лаунжа.

– Что такое ножной СПА-лаунж?

– Не знаю. Так над дверями написано.

– Думаю, мы можем просто сделать ноги, – сказала она, – и будем надеяться, что сможем откупиться, когда они нас догонят. Лебедь.

– Где?

– Над морем, летит сюда.

Она подняла голову – да, вот он, где-то в миле от нас. Ей пришла в голову идея – она улыбнулась, затем сняла пластырь с указательного пальца. Это был вызывающий и агрессивный шаг, основанный на глубоком презрении к властям предержащим, которые несправедливо обрекли нас на смерть. Вот за это я и любил ее.

– Ты страшный человек, Джейн Мятлик. Если Хансон узнает, что ты в третий раз выжила, он может разозлиться так, чтобы обрушить на тебя дождь огненный.

– Верно, – сказала она. – Представь, как он взбесится, когда и твой засечет?

Меня не надо было убеждать, и я сорвал пластырь с пальца. Мы высоко подняли их и стали ждать, пока лебедь не пройдет над нашими головами. Он накренился, сделал несколько кругов, затем улетел в сторону Аквамаринстера.

– У нас есть час, если ориентироваться по господину Рози. Надо предупредить тех, кого это касается. Эй ты!

Мы подошли к одной из Сиреневых, неловко прятавшейся в дверном проеме.

– Привет! – слишком весело и улыбчиво как немного чокнутая сказала Джейн. – Вам, наверное, сказали, что мы опасны, и приказали при помощи физической силы удерживать нас в Пурпур-Реджисе? Я права?

– Нам также не велели разговаривать с вами, – ответила та.

– Ну так говорить буду я. Слышала о Восточном Кармине? Как там вспыхнула Плесень, а потом его опустошил очищающий пламень небесный?

– Нам сказали, что это шаровая молния.

– Вам солгали. Через час ты увидишь в небе дрон, а через пару после этого секунд Пурпур-Реджис будет уничтожен, и в пламени погибнут все его обитатели.

– Я тебе не верю.

– Можешь не верить, – сказал я, – но де Мальва объявил нас опасными именно поэтому. Тебе под тридцать, у тебя двое детей, лет десяти и восьми. За себя не боишься – бойся за них. Повторяю – у тебя час.

Она ничего больше не ответила и побежала прочь.

Мы вернулись к статуе Манселла и снова замотали пальцы. Пенни была там, совсем потерянная, поскольку Виолетта решила принять Зеленый Выход. Она подсела к нам поближе, чтобы показать, что она с нами.

– Итак, – сказала Джейн. – Как думаешь, в какую сторону лучше?

Городская площадь располагалась на высоком обрыве, откуда просматривался весь берег. Слева были утесы и рваная прибрежная полоса, переходившая в мыс в миле от нас, справа почти то же самое – только мыс находился в шести или семи милях. Утесы поросли старыми буками и каштанами, но в обоих направлениях больше почти ничего и не было, и никаких признаков жизни. Насколько я понимал, без разницы было, в какую сторону идти.

– Эдди? Что думаешь? Восток или запад?

– А что, если, – медленно произнес я, – отправиться куда-нибудь еще?

– Так я тебя об этом и спрашиваю.

– Нет, – сказал я, кивая в сторону моря. – Куда-то в смысле в Где-то-там.

Она проследила взглядом, куда я указывал – на пустой горизонт, где волны ярко блестели в солнечном свете и пустоту одиночества нарушали только немногочисленные морские птицы и отдельные облачка.

– Это может быть тридцать миль или тысяча, – сказала она.

– Нет, – ответил я. – Сто пятьдесят один и девятьсот девяносто две тысячных километра в направлении юго-восток тень юг.

– Что такое километр?

– Это подарок от моей матери. Для тебя девяносто четыре мили.

– И что там?

– Шир-бор[46].

– Что такое Шир-бор?

– Я не знаю. Я просто знаю, что он там. – Я прикоснулся пальцем к голове. – И прежде, чем ты спросишь, я отвечу, что это тоже от матери. Думаю, так работает наитие. Вестник, мой Вестник. Ты готова?

Она снова посмотрела на море, потом на меня, потом на оставшихся Сиреневых. Подозвала Пенелопу.

– Пенни, ты никогда не хотела прокатиться на лодочке?

– Неа.

– Либо лодочка, либо инквизиторы и Зеленая Комната.

– Они не могут отправить несовершеннолетнюю в Зеленую Комнату. Это противоречит Правилу 2.34.1.1.88, – почти механически сказала она.

– Думаешь, это их остановит?

Пенни на миг задумалась.

– А рассказы о морских чудовищах настоящие?

– Сами истории настоящие, верно. А вот чудовища – не уверен. Может, и нет.

– «Не уверен, может, и нет» сейчас звучит прямо ободряюще.

Приняв решение, мы неторопливо двинулись по тротуару в сторону мола, большого волнолома, сделанного из перпетулита. Вход и выход был только один, так что оставалось надеяться, что Сиреневые за нами не пойдут.

Я обернулся посмотреть на Виолетту, но она смотрела в пустоту, несомненно оплакивая утрату удачи и приближающееся самоузеленение. Она перехватила мой взгляд, и я помахал ей, она помахала в ответ и снова уставилась в землю.

Мы шли прогулочным шагом, надеясь не вызвать подозрений. На моле стояла смотровая беседка, и Сиреневые наверняка подумают, что мы туда и направляемся. Мы не ошиблись, поскольку они остановились у начала дорожки и сели, ожидая нашего возвращения или появления инквизиторов.

– Ахой, рыбаки, – поздоровалась Джейн, когда мы застали их за игрой в карты за большой перевернутой лодкой и грудой старых сетей, – у меня странный вопрос: сколько просите за вашу лодку прямо сейчас? Платим наличными, и у нас щедрое настроение.

Они уставились на нас, рассмеялись и назвали первое пришедшее в голову число.

– Восемь тысяч – и она ваша, дамочка, и мы до кучи еще накинем и добрых шанти.

– Десять тысяч, – сказал я, – если без шанти.

– Лодка ваша. Отплывайте сейчас, а то прилив пойдет.

– Нам подходит, что бы это ни значило, – сказала Джейн, и мы затрусили вниз по ступенькам, где стояла на приколе лодка. Мы робко сели в нее, и пока один из рыбаков показывал Джейн как работать с рулевым устройством, Вечнодвижем и штукой под названием «нафигатор», я отсчитал наличные и передал их его товарищу.

– Вы куда направляетесь? – поинтересовался рыбак, впервые подумав задать вопрос.

– Шир-бор, – сказал я.

– Куда?

– Девяносто четыре запятая сорок четыре сотых мили юго-восток тень юг, – ответил я.

– Девяносто четыре мили? – отозвался он. – Вы чокнутые, вы погибнете.

– Может быть. Ах да, не ходите в Пурпур-Реджис. Минут через пятьдесят огненный столп с небес уничтожит его по приказу нашего Творца.

Они переглянулись и быстро ушли. Полагаю, что, если у человека в кармане десять тысяч наличных баллов, ты к нему прислушиваешься.

– Я тоже хочу поехать.

Это была Виолетта, последовавшая за нами.

– Ты уверена?

– Мне все равно, как умереть – в Зеленой Комнате или в пасти Кракена, – но как минимум здесь вид лучше, и я не буду одна.

Мы с Джейн переглянулись.

– Тебе решать, – сказал я.

Джейн уставилась на Виолетту, склонив голову к плечу. В детстве они дружили, может, снова смогут подружиться. Возможно, именно этого не хватало политике гармонии больше всего – гибкости.

– Хорошо, – кивнула она и протянула Виолетте руку, чтобы та могла взобраться на борт.

И безо всякой шумихи Джейн запустила Вечнодвиж, передвинув рычаг, и мы оттолкнулись от стены гавани. Рыбаки махали нам вслед, и несмотря на две тысячи сверху, запели шанти о том, как наша экспедиция потерпит крах, что нас сожрут Кракены, осьминоги и Глубинная Жаба и что они надеются, что наша смерть будет безболезненной или хотя бы быстрой.

Вода

Воды вокруг Хроматации были недоиспользованным ресурсом, как в смысле рыболовства, так и в смысле отдыха, и по весьма весомым причинам.

Тед Серый: «Двадцать лет среди хроматийцев»

Джейн вела маленькую лодочку при помощи чего-то под названием «румпель» в задней части судна, и мы пошли к выходу из гавани, где море становилось более неспокойным. Как только мы оставили мол, она увеличила скорость, как предложил ей рыбак, «чтобы лучше контролировать лодку», и, оказавшись на открытой воде, мы направились на юго-восток-тень-юг по «нафигатору», который трясся и качался так, что, казалось, был совершенно непригоден для океанской навигации.

Я увидел, как на молу появилась одинокая пара Сиреневых, которые кричали, чтобы мы вернулись, но их умоляющие голоса быстро заглушил плеск волн об обшивку.

Мы продвигались вперед и уходили все дальше. Пурпур-Реджис вскоре стал маленьким, затем превратился в размытое пятно, под конец в точку. Мы не видели, как прилетели высотные лебеди, но через час восемнадцать минут после того, как первый лебедь засек наши штрихкоды, мы увидели последствия: на сей раз шанса не оставили никому. Пурпур-Реджис превратился в огромный огненный шар, и звук взрыва из-за расстояния прозвучал как глухой рык.

Уцелеть могли только те, кто сомневался, надменные и непоколебимые сгорели на месте.

– Мне жаль твоих отца и мать, – сказал я Виолетте, а Джейн утешающе положила руку ей на плечо. Она не ответила ничего, только смотрела. Очень скоро мы стали видеть только огонь и дым, потом только дым, а потом лишь берег в дымке. Погода была ясной, дул легкий ветер, и пока не было видно ни морских тварей, ни Глубинной Жабы, ни Кракена, ни гигантских осьминогов.

Мы с Джейн по очереди работали с румпелем, в то время как Пенни и Виолетта сидели в каюте впереди, завернувшись в найденные там одеяла, дрожа скорее от страха, чем от холода. Я вел по компасу всего десять минут, пытаясь найти хотя бы среднее в колебаниях его стрелки, но потом сдался и просто вел туда, где, на мой взгляд, лежал юго-восток-тень-юг, и когда я порой смотрел вниз, я замечал, что был более-менее точен.

Мы шли вдоль берега четыре часа, затем направились в открытый океан. Не раздумывая, я сменил направление на юг-тень-запад, и когда Джейн спросила зачем, я ответил «из-за ветра и течения», а когда она спросила – откуда я знаю, я сослался на Вестника. Вскоре мы потеряли берег из виду, и ситуация стала куда более тревожной, чем я представлял. Сначала это было просто приключение в рамках уже привычной опасности, но теперь наше решение начинало выглядеть абсолютно идиотским. Хотя никто из нас не говорил этого вслух, куда более разумным казалось теперь последовать вдоль берега и попытаться высадиться там, где мы могли бы поселиться как неучтенные – и с учетом еще остававшейся у нас наличности, это, вероятно, был куда более надежный план, чем тот, которому мы следовали сейчас.

На закате я решил стать тем, кто выскажет невысказанное, и спросил Джейн, следует ли нам продолжать. Виолетта и Пенни посмотрели на меня, и по их лицам я понял, что они определенно за возвращение, но понимают, что лучше помалкивать. Сейчас решали мы, и они принимали это.

– Мы идем дальше и верим в твоего Вестника, – сказала она. – Если не найдем этого Шир-бора через сто миль, повернем назад и поищем высадку дальше к востоку. Как далеко мы ушли?

– Пока тридцать одна миля. Если Шир-бор действительно где-то там, при нашей скорости будем на месте в ноль восемь часов ноль семь минут завтра утром.

Ночь была пасмурной и безлунной, и ветер утих, так что я сменил курс на восток для компенсирования. Джейн пошла порыться в контейнерах на носу и нашла несколько светилок. Она установила их на шесте в центре лодки, откуда они освещали наши обеспокоенные лица и темное море вокруг, где в наших усталых глазах, как только сморгнешь, гребни волн превращались в щупальца жабы. На носу нашлась бочка воды и галеты, но вода была с металлическим привкусом, а галеты как картон.

Никто не спал, и поскольку мы были легко одеты, мы начали замерзать, и когда настал рассвет и зрение вернулось в наш мир, я с ужасом заметил, что по-прежнему никакого берега не видно – но, по счастью, и морских чудовищ тоже. Наконец, спустя почти три часа после рассвета, мы увидели что-то прямо по курсу. Сначала это было какое-то легкое облачко, затем полоска, и, наконец, земля. Что было самым волнующим и неожиданным, вскоре мы увидели еще одну лодку, которая полным ходом двигалась к нам. Она была больше и изящнее нашей, и когда она подошла поближе, мы увидели, что на ее борту… Прежние, все высокие, с маленькими головами, в форме с надписью «Береговая охрана». Они улыбались, что было неожиданно. Мы все нервно переглянулись.

– Глушите мотор, мы подходим, – крикнула женщина, и очень скоро они оказались рядом и помогли нам перебраться на свое судно, где мы разместились в теплой каюте. Нам раздали невероятно мягкие одеяла, чтобы завернуться, и теплое питье со вкусом шоколада, но раз в двадцать слаще. Я никогда ничего настолько вкусного не пил.

– Вы в Союзе Федеративных Государств, – сказала женщина, устраиваясь на сиденье, в то время как лодка сменила направление и понеслась назад к земле, – СФГ. Вы меня понимаете?

Мы закивали, и я сказал:

– Мы вас понимаем.

– Меня зовут Этьенн, – продолжала женщина, – и я буду вашим куратором по гражданству. Сколько времени у вас заняло путешествие?

– Четырнадцать часов девять минут, – сказал я. – Вы собираетесь вернуть нас назад?

– Господи, нет, – она покачала головой. – Там вы были собственностью корпорации «Утопия», но как только вы пересекаете демаркационную линию Резервации, вы становитесь свободными гражданами Союза. У вас те же права, что и у любого из нас. Вы голодны?

Мы закивали, и нам дали сэндвичи. И снова, вкус у них был потрясный.

– Вы не против, если мы посмотрим ваши штрихкоды? – спросила Этьенн. – Вы не обязаны, но ваши документы на гражданство будет куда легче изготовить, если мы будем знать ваши штрихкоды.

Мы все послушно сняли пластыри с ногтя, и Этьенн направила на штрихкод какую-то техноштучку, которая запищала.

– Ваши карточки гражданина будут ждать вас, когда мы причалим – для нас честь, что ваши первые шаги по земле СФГ будут шагами свободного человека.

– У нас много вопросов, – сказала Джейн. – Для начала – что такое гражданин?

– Мы ответим на все ваши вопросы, – сказала она, нажимая кнопки на пульте управления, – но предлагаю задавать их медленно, чтобы осознать ответ. А осознавать придется много.

– Вы сказали, что мы собственность, – спросил я. – Такое дозволено?

– Да и нет.

– Нельзя никем владеть, – пискнула Пенни. – Это против Правила 2.3.8…

Голосок ее оборвался.

– Кто нами владел? – спросила Виолетта.

– Долгая история, но если вкратце, то самая первая ваша версия была скорее секвенирована, чем рождена, и для особой цели.

– Секвенирована?

– Мне очень жаль, – вздохнула Этьенн, – вы лишь седьмые беженцы, которых я встретила за свою карьеру – секвенированы означает «собраны, созданы, изготовлены».

– Как Железный Дровосек? – спросил я.

– Ого, – сказал член команды, стоявший рядом с нами, – сдается, адаптивные андроиды еще на ходу. Айрбас Роботикс будут довольны.

– Не слушайте Фрэнка. Вы не Железные Дровосеки, вы созданы органически.

– Как чатни? – спросила Пенни, все еще сбитая с толку.

– Ближе, но нет.

– Для чего нас создали?

– Я дам вам быстрый и неприятный ответ, тонкости позже, но вас содержали в Резервации ради проверки генетической устойчивости встроенных цветоэкстрактивных умений и самовосстанавливающихся систем. Мы, Устаревшие люди, должны обучаться всему, что знаем, и нам трудно быть специалистами в более чем двух дисциплинах, мы вообще мало что умеем в пятнадцать лет нашей жизни и плохо восстанавливаемся, иногда вообще не восстанавливаемся. А вы рождаетесь с умениями и знаниями, которых никому из нас не достичь за двадцать жизней, у вас потенциальный срок жизни более ста лет и заживает на вас все просто фантастически.

– Все равно не понимаю, – призналась Джейн.

– Времени для объяснений теперь много, – сказала Этьенн, – но нет смысла планировать полет к звездам, если все твои функции не продержатся более трех поколений после достижения цели. Большинство из вас – двадцать четвертое поколение от Нулевой пары, и насколько мы знаем, больших сбоев не было.

– У нас очень легко отрываются уши, – задумчиво проговорила Виолетта.

– Ну за исключением этого.

– Но зачем нам отправляться к звездам? – спросила Джейн.

– Потому что здесь мы оставаться не можем, – ответила Этьенн, – а приближающаяся неминуемая катастрофа требует концентрации, изобретательности и беспрецедентного уровня сотрудничества.

Эта фраза прозвучала из ее уст как мантра, лозунг, декларация миссии. Она произнесла это, как мы обычно говорим «Разъединенные, мы все же вместе», но в то же время она на самом деле верила этим словам.

– Я все равно еще не понимаю, – сказала Виолетта.

– Но мы поймем, – кивнула Джейн, – со временем.

– Мудрые слова, – ответила Этьенн. – Homo coloribus V3.4 довольно редки. Вы будете пользоваться спросом – но только если пожелаете. Некоторые читают циклы лекций, другие предаются садоводству и простой жизни, остальные возвращаются к работе в поддержке инфраструктуры. Выбор полностью за вами. Теперь, – продолжила она, сверившись снова со своим дальновидом и указав на меня и Джейн, – он показывает, что вы оба дважды мертвы, а один из вас трижды. Как так вышло?

– Мы нашли способ обманывать лебедей ради нашего преимущества, – сказала Джейн.

– Мы называем их дронами, и проблем со статусом мертвеца нет – многие беженцы это поняли.

– Мы сможем когда-нибудь вернуться? – спросил я, подумав о папе.

– Боюсь, нет. Доступ во все Резервации обычным гражданам запрещен. Никто не согласен с тем, что делает Утопия, но их работа признана «чрезвычайно важной для выживания вида», так что им многое прощается.

– А как же Книга Гармонии? – спросила Пенни. – Манселл, хроматическая иерархия?

– Мы обо всем расскажем во время информационной встречи. Теперь ваши имена. У меня в базе данных только серийные номера.

– Виолетта Элизабет де Мальва, – сказала Виолетта, и Этьенн ввела имя, предварительно попросив дальновид произнести его вслух.

– Пенелопа Джоан Гуммигут, но все зовут меня Пенни.

– Отлично. А вы?

– Джейн Серая, – сказала Джейн, которой никогда не нравилась фамилия Мятлик.

– Хо-ро-шо, – пробормотала Этьенн, заставляя дальновид произнести ее имя прежде, чем обернуться ко мне. – А вы?

– Его имя Эдвард Серый, – сказала Джейн, не медля ни секунды, – Эдди. Мы женаты. Два дня уже.

– Это правда?

– Да, – кивнул я.

– Резерватные браки требуют хотя бы одного свидетеля, или придется заключать их заново.

– Я была свидетелем, – сказала Виолетта. – Думаю, они будут очень счастливы.

– Тогда примите мои поздравления, – произнесла Этьенн под одобрительные возгласы остальной команды, – с настоящего момента ваш брак официально признан.

У меня с души внезапно упал камень, и не только потому, что я был теперь женат на Джейн по ее собственному настоянию, но из-за внезапного резкого ощущения свободы, от того, что меня считали равным, и люди, обладающие властью, спрашивали о моих желаниях и положительно реагировали на мои просьбы. Джейн взяла меня за руку и крепко сжала ее.

– Вы не могли бы записать меня как Теда? – спросил я. – Мне всегда нравилось это имя.

Она так и сделала, затем спросила, нет ли у нас каких-то проблем со здоровьем, о которых им следовало бы знать.

– Я беременна, – сказала Виолетта, – но на раннем сроке.

Этьенн сделала еще одну заметку и добавила, что ей очень жаль, что партнера Виолетты с ней нет.

– Все в порядке. Он был моим мужем, но не срослось. Со временем могло бы и сложиться, знай я то, что знаю теперь, но ему лучше с той, с кем он сейчас, и, честно говоря, я не могу его винить.

Этьенн, ощутив щекотливый момент, сказала:

– Пока хватит вопросов, но прежде чем мы приедем и вас повезут в отель отдохнуть перед более детальным информированием и полным отчетом, не хотите ли вы испытать зрение в полном спектре?

– Насколько долго? – спросила Джейн.

– Мы можем перенастроить кору вашего головного мозга здесь и сейчас, и вы будете видеть в полном спектре всегда. Эта опция всегда была доступна для вас при корректном цветовании, и это не приведет ни к каким потерям в обретении навыков впоследствии.

– Полноцветное зрение всегда было доступно для нас? – спросила Виолетта.

– Боюсь, что так, – ответила она. – Я знаю, что это может звучать несколько разочаровывающе.

Она не шутила. Все, что мы когда-либо испытывали, наши ожидания, наши желания, наши общественные порядки – все строилось на громадной лжи.

Мы горячо закивали.

Этьенн тонким пальцем еще пару раз нажала кнопку своего дальновида и велела нам смотреть на экран.

Я не могу описать тот цвет, который мы видели, но на сей раз не было ни острой боли, ни лая собак или шороха мятой бумаги, просто медленное вливание в нас наших недостающих цветов. Я увидел, как Джейн рассматривает свои руки, затем смотрит на меня, затем на лодку, на которой мы находились – та была бледно-зеленой.

– О боже, – сказала Виолетта, – посмотрите на небо!

Мы подняли взгляд и увидели простор темно-голубого, невообразимо совершенного цвета.

Этьенн улыбнулась:

– Не устаю восторгаться этим моментом. Наслаждайтесь, пока не причалим.

И мы сидели на корме и смотрели на мир в новом, почти детском восторге, пока заходили в порт и медленно двигались мимо других лодок с трепещущими на ветру флагами всех цветов, которые только можно вообразить. На суше были деревья зеленого, по-настоящему зеленого цвета, и люди, собравшиеся на пристани встретить нашу лодку, носили одежду почти неограниченного спектра хроматических оттенков, более тонких, разнообразных и красивых, чем я вообще мог себе представить.

Подойдя ближе, мы увидели, что хотя встречавшая нас толпа почти полностью состояла из Прежних, среди них было двое таких же, как мы – ниже ростом, с большими глазами и крупной головой, с улыбкой до ушей и с наскоро сделанным плакатом с простой надписью «Добро пожаловать». К тому времени мы все уже были в слезах.

Джейн крепко сжала мои руки в своих ладонях.

– О, дивный новый мир[47], – прошептала она мне на ухо, – в котором так много цвета!

Благодарности

Выражаю благодарность Кэролин Мэйз, которая была моим редактором последние шестнадцать лет, которые я сотрудничал с издательством «Ходдер», а теперь переходит в другую редакцию. Я мог бы пожелать ей удачи, но в этом нет необходимости – она продолжит быть великолепной. Кэролин поддерживала меня не только советами, но и чуткостью в редактировании: она детально знала не только, как я пишу, но и как я правлю тексты, и всего парой слов могла подсказать, как добиться существенных улучшений. Одного предложения «Может, мы перейдем к точке Х немного раньше?» хватало, чтобы я целиком переписал все начало романа, поскольку я точно понимал, что она имела в виду – и она тоже знала, что я это знаю. То же касалось редактирования отдельных строк, развития персонажей, и темного искусства того, когда именно «много» становится «слишком многим», а «мало» становится «слишком малым» в шлифовке побочных сюжетных линий и необходимой экспозиции. Неизменно поддерживающая и вовлеченная. Мои книги стали существенно лучше благодаря ее участию.

Также я хотел бы поблагодарить моего нового редактора, Джо Дикинсона, который привнес свои идеи и опыт в работу над «Рэдсайдской историей», и роман в итоге получил не одного редактора, а сразу двух, что весьма его украсило. Я с предвкушением жду, что в сотрудничестве с Джо мы достигнем такого же взаимопонимания, как и с Кэролин.

Благодарю Кэти Кейли, самоотверженно возложившую на себя роль одного из первых читателей, и весьма преуспела на этом поприще. Она очень помогла мне в нескольких аспектах – один из самых весомых, например, касался сестры Томмо, Франчески, которую тот придумал в «Оттенках серого» чтобы придать большее значение брачному рынку Восточного Кармина; деталь, о которой я совершенно позабыл и продолжил воспринимать Франческу как еще одного персонажа. Ее сюжетная линия перешла к Амелии, кузине Томмо.

Не могу не упомянуть о кончине доктора Джона Уотена, который на протяжении многих лет выполнял роль моего Официального Научного Консультанта – и был идеальным человеком для нее. Его отличало сочетание знаний и чувства юмора, так что он мог посоветовать, как привнести в мои идеи «причудливый оттенок научного правдоподобия», ту самую черту, подарившую моим книгам в этой области глубину. Без его участия мы бы такого не достигли.

И, наконец, выражаю благодарность Оззи, чьи притупившиеся зубы и помутившееся зрение не уменьшили энтузиазма во всем, что касается палок и прогулок. Мы приветствуем в команде Ффорде нового члена, Бублика, и пускай пока в его голове нет ни единой мозговой клетки, под бдительным надзором Оззи он, несомненно, проявит себя как верный и бесценный компаньон.

Джаспер Ффорде

Сентябрь 2023

Спасибо за выбор нашего издательства! Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

https://eksmo.ru/nam-ne-vse-ravno/?n=ITD000000001415885

Notes

1

Явная отсылка к «Ярмарке Тщеславия» У.М. Теккерея.

2

Палитра голубой-пурпурный-желтый-черный.

3

Бакфаст – порода пчел.

4

Велосипед с очень большим передним колесом, популярный в 1870–1880-х годах и самый распространенный тогда тип велосипеда в мире.

5

Интенсивно-зеленый цвет с голубым оттенком.

6

Явная аллюзия на «Апокалипсис»: «и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными». (Откр. 6:7–8)

7

Мартин-Бейкер Эйркрафт – британский производитель кресел для летательных аппаратов, один из пионеров разработки и создания катапультных кресел.

8

Baker – пекарь (англ.).

9

АР – аварийный радиомаяк.

10

Гдетотам – остров из «Питера Пэна», на котором живут потерянные дети.

11

Возможно, из-за того, что число 73 уникально, по мнению Шелдона Купера из «Теории Большого взрыва»

12

Генри Уодсворт Лонгфелло (27 февраля 1807 года, Портленд – 24 марта 1882 года, Кембридж) – американский поэт и переводчик. Автор «Песни о Гайавате» и других поэм и стихотворений.

13

Персонажи из романа Ф. Баума о волшебнике страны Оз.

14

Имеется в виду «Алая буква» – magnum opus американского писателя Натаниэля Готорна. Опубликован в Бостоне в 1850 году и с тех пор считается одним из краеугольных камней американской литературы.

15

В оригинале Skye, Скай, созвучно со sky – небо.

16

Ренфрю из Королевской канадской конной полиции – популярная серия мальчишеских приключенческих книг Лори Йорка Эрскина.

17

ПЗВ (DAC – Direct Air Capture), прямой захват воздуха – это технология, которая улавливает углекислый газ непосредственно из воздуха с помощью специальной механической системы. Технология прямого захвата воздуха предусматривает втягивание атмосферного воздуха, из которого в результате серии химических реакций извлекается углекислый газ (СО2), остальная часть воздуха возвращается в окружающую среду. Это то, что растения и деревья делают каждый день с помощью фотосинтеза, но технология Direct Air Capture делает это намного быстрее, используя для своих нужд только воду и энергию. Углекислый газ в чистой, сжатой форме может затем храниться под землей или использоваться повторно.

18

Уильям Шекспир. Ромео и Джульетта. Перевод Бориса Пастернака.

19

Parker Brothers – североамериканская компания – производитель игрушек и настольных игр. Издатель ряда настольных игр и лицензионных видеоигр по вселенной Звездных войн.

20

Настольная игра (стратегия, дипломатия, конфликты).

21

Схема лондонского метрополитена, созданная Генри Беком.

22

A jack-in-the-box – популярная американская детская игрушка, на русском языке больше известная под названием «чертик в табакерке».

23

Пояс Ван Аллена, или Радиационный пояс – область магнитосфер планет, в которой накапливаются и удерживаются проникшие в магнитосферу высокоэнергичные заряженные частицы (в основном протоны и электроны).

24

Уолтер Джон Де Ла Мар (25 апреля 1873 года – 22 июня 1956 года) – английский поэт, писатель и романист, наиболее известный работами в жанрах сверхъестественной фантастики и детской литературы.

25

Роджер Джозеф МакГоф (родился 9 ноября 1937 г.) – английский поэт, автор перформансов, телеведущий, детский писатель и драматург. Он представляет программу BBC Radio 4 «Поэзия, пожалуйста».

26

Дороти Гейл – героиня сказки «Удивительный волшебник из страны Оз», детской книги американского писателя Лаймена Фрэнка Баума, вышедшей в свет в 1900 году. В странах бывшего СССР широко известен пересказ Александра Волкова, «Волшебник Изумрудного города», изданный под его именем со ссылкой на оригинал. Железный, точнее, Жестяной Дровосек – тоже герой обеих сказок.

27

Персонаж сериала «Бонанза», упоминаемого ниже.

28

«Бонанза» – американский телесериал, который транслировался на канале NBC с 12 сентября 1959 по 16 января 1973 года. Просуществовав четырнадцать сезонов, «Бонанза» вместе с сериалом «Даллас» входит в десятку самых длительных драматических телесериалов. Спустя более четырех десятилетий после завершения до сих пор выходит в синдикации на ряде каналов. Сериал рассказывал о семействе Картрайт, которые обитали возле озера Тахо, штат Невада, в середине девятнадцатого века.

29

Спасибо (валлийский).

30

Роман Джейн Остин.

31

Рик Э́стли (6 февраля 1966) – британский певец, музыкант и автор-исполнитель.

32

Гордон – темно-зеленый средний яркий оттенок зеленого.

33

Иоганн Кристоф Па́хельбель (1 сентября 1653 года, Нюрнберг – 3 марта 1706 года, там же) – немецкий композитор и органист.

34

Одно из наиболее известных произведений Пахельбеля – Канон ре мажор.

35

Электромеханический клавишный музыкальный инструмент. Разработан в начале 1960-х годов в Великобритании. Звук генерируется посредством воспроизведения магнитофонных лент, по одной на каждую клавишу. Меллотрон получил широкое распространение в неакадемической музыке в 1960-е и 1970-е годы как замена полноценному оркестру.

36

Лайм-Реджис – маленький город на западе графства Дорсет.

37

Городок в Уэльсе.

38

Аллюзия на детскую книжку с картинками американского художника и писателя Эрика Карла, рассказывающую о превращении прожорливой гусеницы в изящную бабочку.

39

«Взломщик Билл» – детская книжка с картинками 1977 года, проиллюстрированная Джанет Ольберг и написанная Алланом Ольбергом о грабителе, который случайно крадет ребенка.

40

498.

41

Сара Сиддонс (5 июля 1755 – 8 июня 1831) – английская актриса валлийского происхождения, одна из самых известных трагикомедийных актрис XVIII века.

42

Перевернутая цитата из «Начал» Эвклида – «И целое больше части».

43

Видимо, имеется в виду Mary Lavender, производитель резинок для волос, расчесок и прочей розовенькой бьюти-продукции.

44

Песенный жанр, песни британских моряков.

45

Фиолетово-голубой цвет.

46

Конечно же, это Шербур, портовый город на северо-западе Франции, но после Того, Что Случилось старые названия забыты и перепутаны.

47

«О дивный новый мир» – антиутопический сатирический роман английского писателя Олдоса Хаксли, опубликованный в 1932 году. В свою очередь, заглавие романа отсылает к драме Шекспира «Буря»:

Какое множество прекрасных лиц!

Как род людской красив! И как хорош

Тот новый мир, где есть такие люди!

В целом роман Ффорде полон аллюзий на роман Хаксли.

Content

Джаспер Ффорде
Рэдсайдская история

Добро пожаловать в Восточный Кармин

Национальная служба цвета

Господин Бальзамин

Городок

Томмо Киноварный

Упавший человек

Колориум

Главный префект де Мальва

Я становлюсь де Мальвой

Жизнь мечты

Мэл и гиробайк

Гран-при

Мандариновая труппа

Дома у де Мальва

Джейн Мятлик в ночи

Пьеса – прежде всего

Мы едем на север

Малиналия

Ратуша

Желтые и смерть

Ангел

Железный Дровосек

Снова дома

Бандитка

Доклад

Завтрак

Патрулирование и последние проводы

Судебное разбирательство

Дейзи успевает

Новый статус, новая работа

Виолетта расставляет все по местам

Головоломка

Муж и жена

Все меняется

Мобильная связь

Контролер-Заместитель и охота на Ангела

Обед

Ярмарка

Радужное братство

Неофициальная программа

Первая тренировка

Ценность ничего

Предупреждение

Двухголовая овца

Вестник

Выцветающий желтый

Гонка

Побег

Трудности бегства

Путешествие в Пурпур-Реджис

Пурпур-Реджис. Поезд дальше не идет

Вода

Благодарности

Notes