Загадка золотого кинжала

Сборник

© DepositPhotos.com / MoreenB, grase, обложка, 2015

© Григорий Панченко, составление, 2015

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2015

ISBN 978-966-14-9034-4 (fb2)

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Электронная версия создана по изданию:

Загадка золотого кинжала. Сокровища мирового детектива: сборник / сост. и вступ. ст. к разд. Григория Панченко; пер. с англ. Т. Коева, М. Маковецкой, В. Малаховой, М. Великановой, Г. Панченко, О. Образцовой, М. Коваленко, Е. Гамаюнова, А. Немировой, М. Таировой; худож. А. Печенежский. — Харьков: Книжный клуб «Клуб семейного досуга»; Белгород: ООО «Книжный клуб „Клуб семейного досуга“», 2015. — 496 с.: ил.

ISBN 978-966-14-8708-5 (Украина)

ISBN 978-5-9910-3161-5 (Россия)

УДК 821.111

ББК 84.4ВЕЛ + 84.7США

Переводы печатаются в редакции Григория Панченко

Составление и вступительные статьи к разделам Григория Панченко

Перевод с английского Темира Коева, Марины Маковецкой, Валерии Малаховой, Марии Великановой, Григория Панченко, Ольги Образцовой, Марии Коваленко, Ефима Гамаюнова, Алины Немировой, Марии Таировой

Знакомые незнакомцы

Классический британский детектив — до сих пор «король жанра», чемпион в своей весовой категории. А категория эта — высшая.

Конечно, время от времени какое-либо направление обретает бо́льшую популярность: детектив-триллер, детектив-хоррор, полицейский детектив… Но дело даже не в том, что мода на них оказывается переходящей. Гораздо важнее, что все эти разновидности так или иначе группируются вокруг эталона. Того самого, который был задан британской классикой последних десятилетий Викторианской эпохи — и первых десятилетий после нее.

Впрочем, каноны классического детектива широки, при необходимости они могли вмещать многое. Это касается и литературных приемов, и авторского состава. К примеру, американец Брет Гарт без труда ухитрялся быть и певцом «Дикого Запада», и респектабельным (но при этом едко ироничным) английским писателем, причем свой творческий путь он завершил именно в Британии. А Эдгар Уоллес прошел этот путь в противоположном направлении — однако его связь с культурным пространством английского детектива оставалась неразрывной даже в самых «американских» рассказах. Бертрам Флетчер Робинсон, соратник и соавтор Конан Дойла, использовал конаническую формулу «прозорливый сыщик и его недалекий помощник», но акценты в ней совершенно иные, чем в паре Холмс — Ватсон. Да и сам Конан Дойл, случалось, нарушал свои собственные каноны — даже если это порой требовало «встать на сторону преступника». Тут, конечно, необходимы кавычки, однако Эрнст Уильям Хорнунг обходился без них.

Все это «знакомцы» — даже Робинсон и Хорнунг, долгое время остававшиеся вне поля зрения наших читателей. Теперь же, по всем правилам, представим публике еще двух джентльменов.

Генри Сетон Мерримен, автор чрезвычайно многоплановый, с равным успехом создавал детективы как на «привычном фоне» (частные сыщики, полицейские, пространство лондонских улиц), так и в военно-полевых декорациях. А писатель, скрывшийся под псевдонимом Ричард Марш, — его подлинное имя, Ричард Бернард Хелдман, стало известно с большим опозданием, — наоборот, тяготел к детективной классике (а также к… детективной фантастике), однако дополнял ее многочисленными «ноу-хау» с той стороны, демонстрируя изрядную осведомленность в области викторианского криминалитета. И неудивительно: Ричард Хелдман, прежде чем стать Ричардом Маршем, успел изрядно потрудиться на криминальной ниве, увидеть, как выглядит тюрьма изнутри, — и вовсе не горел желанием шокировать читателей этой частью своей биографии.

Так что, как видим, пространство британского детектива действительно способно вместить многое и многих.

Эдгар Уоллес

Найти Рекса

Кеддлеру, молодому юристу из городской прокуратуры, прочили блестящее будущее. Увы, однажды он устал довольствоваться материалом по делу, предоставленным трудолюбивыми, но абсолютно лишенными воображения констеблями, и начал собственное расследование, в коем преуспел — и настолько, что даже несгибаемый шеф полиции этот успех признал и предложил Кеддлеру пост у себя в Новом Скотленд-Ярде.

Конечно, тот с радостью принял предложение.

Но опять-таки увы — на государственной службе нет места самодеятельности. Кеддлер был определен в следственное отделение и вскоре понял, что вся его работа состоит в том, чтобы подготавливать те самые материалы по делу для своего преемника в прокуратуре.

Через полгода такого времяпрепровождения он подал прошение об отставке.

Вернуться на прежнее место он не мог, а потому — вопреки мнению друзей и мрачным прогнозам недавнего начальства — открыл в центре Лондона собственный офис, предлагая всем желающим услуги частного детектива.

Вскоре, несмотря на перечисленные выше зловещие предсказания, он приобрел и богатство, и известность — но если первое радовало, то второе скорее огорчало. И не потому, что Джон Кеддлер страдал излишней скромностью; просто уже трижды его опознавали именно тогда, когда жизненно важно было остаться инкогнито.

Он начал с работы на Провинциальный Банк по делу о фальсификации документов, в котором полиция потерпела неудачу, и постепенно набирал клиентуру — пока наконец не был призван Скотленд-Ярдом на помощь в поимке Рекса Джодера, он же Том-Милашка, он же Ламберт Соллон.

Несколько департаментов полиции жаждали привлечь Рекса за страховое мошенничество, выдачу себя за других лиц, кражи, подделку документов и иные преступления против собственности — самого разного рода. Главным обвинением, впрочем, было страховое мошенничество: некая весьма известная компания из Чикаго потеряла на этом семьсот тысяч долларов, которые очень хотела себе вернуть, — и вернуть, пока они не утекли сквозь пальцы Рекса, печально известного своей способностью прожигать чужие деньги.

Ради достижения столь желанной цели компания и наняла Кеддлера. Увы, в третий раз! От чрезмерно болтливых журналистов хитрый и безжалостный вор выяснил, кто именно представляет для него главную опасность, и два дня просидел в деревне, где располагался скромный коттедж врага. Стоило припозднившемуся Кеддлеру выйти из машины и открыть ворота, как ему на плечо обрушилось шесть фунтов мокрого песка. Песок был увязан в длинный мешок наподобие сардельки. Предполагалось, что удар придется не в плечо, а в голову — и окажется смертельным.

При иных обстоятельствах грустить бы нашему герою по непойманному вору до самого Страшного Суда, когда все, как известно, встречаются, однако преступник сам себе навредил, решив довести дело до конца.

Кеддлер не упал, а выхватил револьвер — но на дуле блеснул красный огонек от стоп-сигнала и выдал его Рексу.

Тот нырнул в кусты и скрылся, а наш герой, сами понимаете, был слишком хорошо воспитан для того, чтобы пугать соседей, среди ночи стреляя по удирающему преступнику. В некотором роде его можно было назвать рабом общественного мнения… но, однако ж, эта забавная история сослужила Кеддлеру добрую службу: он сосредоточил все усилия на деле Рекса — да так, что не прошло и недели, как полиция вскрыла некий сейф и обнаружила в нем аккуратные стопочки пропавших денег, оставленные введенным в заблуждение вором.

К этому результату привела изящная комбинация, для которой понадобились талант детектива, пьяный мужчина, напуганная девушка (Рекс был весьма слаб по женской части) и вырванные у нее неосторожные слова о ключе на шее возлюбленного. Поймали бы и самого вора, но полиция немного перестаралась с подготовкой к операции.

Плод двухлетней работы — работы рискованной и требовавшей предельного напряжения ума — был утрачен. Сказать, что Рекс был в раздражении, — значит, ничего не сказать. Ему светило пожизненное заключение, причем светил им не кто иной, как Джон Кеддлер. И с точки зрения страховой компании, чью благодарность тот заработал, Кеддлер был гарантией неприятного для вора исхода.

Но… спрошенный своим доверенным лицом: «А как же Рекс?» — Кеддлер ответил:

— А он подождет. Если честно, он мне больше не интересен.

И тот ждал — в дешевой квартире на одной из узких улочек Ламбета[1]. Ибо как раз ему детектив был по-прежнему весьма интересен.

* * *

Джон Кеддлер тем временем с удовольствием принял предложение развеяться и расследовать похищение драгоценностей леди Брессвел. Эта леди жила на озере Комо, а Кеддлер питал к итальянским озерам особые чувства.

Этой поездке было суждено свести его с маркизой Делла Гарда — несчастнейшей из смертных.

С самого начала ее замужество оказалось под косой вопросительного знака, который грозился целиком и полностью скосить всякую правдивую информацию, чтобы та, не дай Бог, не задушила цветник толков и сплетен.

Семейство Делла Гарда, несомненно, ненавидело маркизу, урожденную Мону Харрингэй, и ненависть их произрастала из глубочайшего разочарования. Маркизу они называли Secora Pelugnera (благородное семейство питало слабость к испанскому — языку своих предков Борджиа[2]), то есть «госпожа Парикмахерша» — кличка, призванная подчеркнуть тот полузабытый факт, что ее отец был изобретателем «Эликсира Харрингэя для роста волос».

Этот брак во всех отношениях следовало охарактеризовать как «удивительный». Муж, Джокоми, не был обнищавшим троюродным кузеном знатных господ — он являлся невероятно богатым главой семейства Делла Гарда. Таким образом, обычное объяснение того, что именно связало итальянского аристократа и дочку американского богача, в данном случае не подходит.

Встретились они в доме Харрингэев на Лонг-Айленде, где Джокоми Делла Гарда был в гостях. То был первый раз, когда он покинул Европу столь надолго, потому Джокоми страдал от тоски по дому, ощущал себя глубоко несчастным и, естественно, едва лишь встретив Мону, чисто инстинктивно на ней женился. Она же не смогла устоять перед сочетанием его приятной внешности и неотступности его ухаживаний.

Свадьба стала гвоздем светского сезона.

Любовная горячка отпустила Джокоми лишь тогда, когда мыс Сэнди Хук скрылся за кормой лайнера, сменившись ужасом пред несомненно грядущим семейным скандалом. Несмотря на милую внешность и прекрасные манеры, во всем остальном милым Джокоми отнюдь не был. Если точнее, им всецело владела жажда чужого одобрения — страсть пагубная, но наиболее близкая человеческому сердцу. Чем ближе была Генуя, тем меньше места в его сердце занимала жена — которая, вдобавок, успела уже утратить тот покров тайны, который, подобно болотному огню, всегда манил Джокоми и нередко заводил его в дебри приключений, но доселе не приводил к алтарю.

Мона осознала всю унылую тяжесть своей участи задолго до того, как ступила под холодные и давящие своды мрачного дворца, бывшего домом для шестнадцати поколений Делла Гарда. Ни суровое величие палаццо, ни очарование виллы Мендоса на берегах прекрасного озера Комо не могли заменить новобрачной утраченных иллюзий.

Однако единственная поездка на виллу не прошла даром.

Леди Брессвелл, дама добросердечная и порой весьма склонная поболтать, как раз показывала Кеддлеру красоты озера — благо, драгоценности удалось вернуть, и без скандала, неизбежного в случае вмешательства полиции. Потому дорогая моторная лодка ее светлости как раз пристала к берегу близ Карденавии, а слуги накрывали к обеду.

В этот-то миг из-за небольшого мыса вывернула лодка с юной девушкой.

Она гребла сама — уверенно и спокойно — и, кажется, не замечала леди и ее спутника, хотя и была от них всего ярдах в двенадцати.

Для Кеддлера все женщины прежде были, в общем, на одно лицо — но сейчас он замер в изумлении. Его очаровывало все: блеск солнца в золотисто-рыжих волосах, печать грусти на нежном личике, грациозный силуэт… казалось, то была не девушка, а видение из мира грез.

Он смотрел на нее, не отрываясь, до тех пор, пока лодка не скрылась за кустом фуксии, растущим на краю белого причала.

Тогда детектив глубоко вздохнул — и пробудился от оцепенения, чтоб услышать веселый смех леди Брессвелл.

— Кто это был? — спросил Кеддлер почти шепотом.

— Я уже дважды говорила, но вы были весь в своих мечтах, — улыбнулась леди. — Она хороша, правда?

— Кто она?

— Маркиза Делла Гарда. Американка, на которой женился Джокоми. Бедняжка — он тот еще мерзавец.

— О… — только и сказал Кеддлер.

* * *

Шестнадцать поколений парикмахеров, рабочих, угольщиков и крестьян — предки Моны по отцовской линии — передали ей смирение, терпение и способность вынести многое. Но по материнской линии ее предками были скорые на руку ребята, которые делали жизнь многих шерифов Дикого Запада до отвращения веселой.

Когда Джокоми, пойдя на чудовищное нарушение брачных обетов, ударил жену, та достала из ящика туалетного столика пистолет.

Это было весьма разумно — потому что на тот момент ее мягкие упреки довели Джокоми до слез злости и тот отправился в соседнюю комнату за хлыстом. Обратный путь разгневанному супругу попытался преградить камердинер Пьетро Рома, тоже в слезах — бедняга обожал хозяйку и готов был за нее умереть. Ему едва не удалось это сделать: в ярости оттого, что кто-то посмел ему мешать, Джокоми использовал хлыст как палицу, изо всех сил раскроив Пьетро голову рукоятью.

Управляющий, когда его расспрашивали об обстоятельствах, при которых слуга получил рану, вспомнил, что услышал выстрел, но полагал, что это просто щелчок того самого хлыста, — до тех пор пока по лестнице не спустилась маркиза, в дорожной одежде поверх вечернего платья и со шкатулкой с драгоценностями в руках. Впрочем, даже и тогда он лишь удивился, с чего бы ее светлости собираться в дальний путь так поздно и в такую дурную погоду.

Потом были доктора, полицейские, чиновники… И наконец побледневшие Делла Гарда собрались на семейный совет.

Прошло больше недели с тех пор, как Джокоми упокоился в мрачном семейном склепе у святых Терезы и Иосифа, когда семья вдруг вспомнила про Джона Кеддлера.

Он пришелся к слову по случаю вестей о том, что Пьетро Рому, слугу с проломленной головой, в ту же ночь скрывшегося из поместья, видели в Лондоне.

— Если и она там, — задумчиво сказал Филипп Делла Гарда, — нам ее не найти, будьте уверены. Англичане — те же американцы, они сделают все, чтобы ее спрятать. Надо нанять Джона Кеддлера. Тем летом он нашел драгоценности леди Брессвелл, да и в посольстве о нем говорят с уважением.

Старший родич Филиппа, князь Паоло Кречивикка, задумчиво огладил седую бороду:

— Я буду в отчаянии, пока эта женщина не предстанет перед судом. И согласен — по всему выходит, что этот проклятый мерзавец Пьетро может быть с ней связан. Деллимоно говорит, это он рассказал Парикмахерше о том, что у бедного Джокоми была связь с девицей из оперы. Наверняка эти плебеи сдружились. Любой ценой найми сеньора Кеддлера. Телефонируй ему немедленно.

Тридцать шесть часов спустя Джон Кеддлер был уже в Риме. Чудесную скорость ему обеспечили воздушные перелеты Лондон — Париж, Париж — Милан и Милан — Рим. Хотя такая быстрота реакции породила у Делла Гарда обоснованную уверенность, что детектив заинтересован в работе, особого энтузиазма он не проявлял. Окончательно поскучнел Кеддлер после того, как ему сообщили все, по выражению князя Кречивикка, прискорбные факты.

— В Англии ее, несомненно, оправдали бы, — поджав губы, сказал он. — Даже и в Италии… вы уверены, что разумно доводить дело до суда? Пресса… скандал…

— Мы, — самодовольно обнажил в улыбке мелкие зубы Филипп Делла Гарда, — выше общественного мнения. Лет двести назад мы разбирались бы с Парикмахершей без помощи суда, но теперь…

Теперь, по мнению всего семейства Делла Гарда, следовало опозорить мерзавку публичным разбирательством — а вердикт присяжных значения не имел.

— Понятно, — только и сказал Кеддлер. — У вас есть ее фотография?

И лишь увидев фото, он осознал, что ему предстоит идти по следу той, что владела его мечтами, своей «Девушки на лодке». Он нахмурился, и лицо его приняло странное выражение.

— Сделаю что смогу, — сказал он.

Когда он покинул Рим, оставив своих нанимателей странно недовольными, Филипп Делла Гарда — считавшийся среди знакомых чем-то вроде спортсмена — принял решение.

— Quis custodiet ipsos custodes?[3] — вопросил он. — Я отправляюсь в Лондон.

* * *

На аэродроме в Париже Кеддлера поймал журналист и взял интервью — которое, по удивительному стечению обстоятельств, прочла, сидя в Баттерси[4], Мона Делла Гарда:

Среди знаменитостей, предпочитающих воздушный транспорт для путешествия по континенту, оказался и известный частный детектив Джон Кеддлер. Как он сам заметил, авиация стала для него неоценимым благом. Например, когда он был вызван в Рим по делу об убийстве Делла Гарда, ему удалось совершить путешествие всего за сутки, тогда как сухопутным транспортом дорога заняла бы четыре-пять дней. Сейчас знаменитый детектив снова направляется в Лондон и, по его словам, надеется в скором времени передать маркизу в руки правосудия.

Разумеется, ни о Делла Гарда, ни о своих надеждах Кеддлер ничего не говорил. Он буркнул рекламному агенту авиационной компании хмурое: «Добрый вечер» — тем интервью началось и закончилось. Но Моне неоткуда было это знать, и она впала в дикую панику.

Ныне священный гнев оставил ее, и в силу вступила кровь шестнадцати законопослушных и богобоязненных парикмахерских поколений, ценивших человеческую жизнь и полагавших убийство явлением из мира газетных статей, столь же далеким от повседневности, как луны Сатурна.

— Вот интересно, мисс, читаете ли вы те клятые статьи в газетах? — спросила миссис Флеммиш, квартирная хозяйка.

То была провинциалка родом из Западного Девона, с вечно засученными рукавами и неукротимой энергией, у нее плита сияла ярче, чем корпус лимузина. Мона вышла на нее случайно и ныне жила в совершенном комфорте: миссис Флеммиш свято верила любому слову своих сестер по полу и ни разу не усомнилась, что мисс Смит — юная журналистка (Моне надо было как-то объяснить свой лихорадочный интерес к ежедневной прессе).

— Д-да, — кивнула она и побледнела.

Она часто бледнела последнее время; это делало ее еще более хрупкой и даже болезненной на вид и заронило в добрую хозяйку подозрение, что у ее гостьи — легочная хворь.

— Интересно, кто такой этот «Папа», который все пишет какой-то М. и просит ее телефагриговать… то есть телеграфировать… Вы не знаете, мисс, где это — Лонг-Айленд?

— В-в Америке, — быстро ответила та. — Близ Нью-Йорка.

— У-у! Небось из дому сбежала, — задумчиво заключила миссис Флеммиш. — Девки есть девки, даже в Америке. Но пусть бы отцу-то написала, да, мисс?

Мона кивнула.

Написать, да — отправить письмо. И это письмо уже было в пути — но оно разминется с адресатом посреди океана, потому что мистер Харрингэй в великом расстройстве сел на борт первого же корабля, шедшего в Англию.

Если бы можно было связаться с преданным Пьетро! Бедняга был в Лондоне, искал ее — безумие, конечно, ведь за ним наверняка следили. Как он мог найти ее и при этом не выдать?

Идея пришла на третий день после прибытия Кеддлера в Англию, и подали ее опять газеты: какой-то журналист нашел Пьетро среди бродяг и нищих на набережной Темзы и вытянул из него «неплохую историю». Может быть, он всегда там ночует? Стоило поискать. Мужская рука была бы сейчас очень нелишней в деле Моны, даже рука бедного преданного слуги.

— Вечером я должна кое-куда сходить, — сказала она хозяйке.

Та скривилась.

— Я б на вашем месте не выходила нынче, туман же поднимается, сами понимаете. Клятый этот лондонский туман. Читали про итальянскую леди-то в сегодняшней газете?

— Н-нет. — У Моны замерло сердце. — А что, есть свежие… то есть что за леди?

Миссис Флеммиш уселась в обитое цветастым хлопком кресло и зашуровала кочергой в камине.

— Они на нее детектива натравили. Как думаете, может, ее папаша объявления в газету шлет?

Мона с трудом, но взяла себя в руки и почти спокойно ответила:

— Может быть.

Миссис Флеммиш все смотрела в оранжевые и красные глубины камина.

— На ее месте, была б я богатая молодка, я бы уж знала, что делать, — вот те крест, знала бы.

Мона заинтересованно сдвинула брови — неожиданно было бы получить ключ к выходу из сложной ситуации от этой тетки, но…

— И что бы вы сделали?

— Замуж бы вышла за местного, вот что! Мой муженек был умница, как все эти валлийцы, и работал у адвоката в конторе. Он мне часто говорил: нельзя жену англичанина привлечь за преступление, совершенное за границей.

Мона сморгнула. Такая идея ей в голову не приходила — а если бы такое и случилось, она бы никогда не пошла на это. Даже самый безумный ученый не станет повторять эксперимент, который чуть было не стоил ему жизни.

— Денежки-то у нее всяко есть… — Кочерга ловко скользила между поленьев, охотясь за переливающимся разными цветами угольком. — Купит себе мужа, потом разведется, ее по-любому никто и после развода тронуть не посмеет.

Мона стояла и задумчиво кусала свои алые губы; только когда миссис Флеммиш обернулась, она кивнула самой себе и резко ожила.

— Я пойду, — сказала она. — Ключ возьму с собой.

* * *

Бледно-желтый туман окутывал улицы, на которых даже сейчас было полно людей, — шел Адвент[5], как легко было понять по праздничным витринам. Пятна золотого света, прорывавшегося сквозь туман, отмечали большие магазины, а вдоль тротуара выстроились киоски, странно выглядевшие в неверном, дрожащем свете керосиновых фонарей.

Она сглотнула, вспоминая иные недели Адвента, которые прежде были в ее жизни, и ускорила шаг. Вдали, над сереющей пустотой реки, проступила мрачная громада моста.

До Вест-Энда она добиралась на такси, вышла в самом темном углу Трафальгарской площади и отправилась пешком к Нортумберленд-авеню. Она успела миновать сияющее огнями крыльцо Гранд-отеля и скрыться в тумане, когда молодой человек, поджидавший там машину, осознал, кого он видел, и в изумлении вскрикнул.

Она услышала голос, оглянулась и, с ужасом узнав Филиппа Делла Гарда, побежала — быстро, не глядя, сквозь густой туман; пересекла оживленную трассу и нырнула в улицу Грейвен.

Филипп Делла Гарда!

Он ненавидел Лондон в любое время года. Привести его сюда в декабре могло только одно, в страхе думала Мона. Они поймают ее и утащат в Италию, чтобы навсегда заточить в тюрьму. Об итальянских тюрьмах ходили жуткие слухи — как известно, убийц там заживо хоронят в подземных камерах, куда не достигает ни свет солнца, ни человеческий голос, с ними запрещено говорить даже охранникам и священникам, и так, во тьме и молчании, они медленно сходят с ума…

Кажется, она кричала; страх только усилился оттого, что она оказалась в плотной, непроходимой мгле, ныне казавшейся символом грядущей участи.

Замужество ее спасет!

И безумная паника с безумной надеждой вкупе погнали ее вниз по Стрэнду. Она вглядывалась в лица мужчин, которые появлялись из тумана и в нем исчезали, не подозревая о ее великой задаче. Кто-то искоса подмигивал, кто-то, напротив, встречал ее изучающий взгляд холодно и сурово, а она пыталась решить свою судьбу в считаные мгновения, пока мужчина был еще на свету.

А потом ее накрыло вдохновение, и она ринулась вниз, на набережную. Там уже собирались бездомные — смутные, как тени, оборванные существа, так укутанные в лохмотья, что за людей их было сложно принять.

— У меня к вам дело. — Сердце ее отчаянно билось, когда она присела на самим Провидением уготованное пустое место близ мужчины, чье лицо только что рассмотрела в свете трамвайных огней.

Решение пришло мгновенно. В лице этого бродяги было что-то благородное, что-то выбивающееся из общей картины. Он не ответил, но подвинулся ближе.

Рядом с ними забормотал во сне нищий. У Моны сбилось дыхание.

— Не знаю, с чего начать… Я в беде. Скажу правду: я сделала кое-что в Италии, и теперь меня ищет полиция…

Продолжать она не могла физически.

— Полиция ищет, э? — В голосе бродяги мелькнуло странное удивление. — Сочувствую. Я и сам нынче в розыске.

Она невольно шарахнулась. Тот заметил и засмеялся. Мона взяла себя в руки: надо было идти до конца, каким бы горьким он ни был.

— У вас есть английское гражданство? — Минутное замешательство, кивок. — Вы женаты? — Мужчина помотал головой. — Если я вам дам денег, много-много денег, вы на мне женитесь? Срочно, прямо сейчас?

Он обернулся и уставился на нее в недоумении.

— Зачем?!

— Если… если я стану женой британского гражданина, они не смогут меня арестовать. Мне нужно только ваше имя, и я заплачу — чем угодно, сколько угодно!

Голос у нее совсем охрип от страха и волнения.

— Понял. Значит, хотите натурализоваться через замужество… Так?

Она кивнула.

— Это можно сделать быстро?

— Пожалуй, да. — Тот поскреб подбородок. — Завтра четверг, значит, если сделать оглашение, брак можно заключить в субботу. Вы где живете?

Она сказала.

— Годится: Баттерси мне почитай что родной. Если я… А-а, в любом случае встретимся в палате регистрации браков в субботу. Как вас зовут?

Она ответила, он задал еще несколько уточняющих вопросов. Умолк довольно надолго — кажется, что-то обдумывая. Мимо прошел, освещая путь фонарем, полицейский; бродяга наклонил голову, пряча лицо.

— И еще кое-что, — с мужеством отчаяния добавила Мона. — От вас мне нужно только гражданство. Как только все закончится — сразу разводимся, ясно?

— Угу, — кивнул тот и поднялся. — Пройдемся, — сказал он. — Провожу вас до Вестминстерского моста. Не удивляйтесь, если я вдруг перейду дорогу: будет очень неловко кое с кем встретиться, будучи в вашем обществе.

Она не возражала, и они пошли вдоль парапета. Стоило им поравняться с Иглой Клеопатры[6], как бродяга вдруг ухватил Мону за руку и оттащил в сторону. Туман развеялся, и стало видно, что вдоль тротуара идет высокий незнакомец, внимательно вглядываясь в лица спящих. Мону и ее спутника он не замечал — но сам был замечен.

— Если бы не вы, мисс, свел бы я с тем господином старые счеты… — пробурчал бродяга.

Они дошли до конца набережной, и Мона отправилась домой, не смея ни о чем думать.

* * *

Пятница стала для нее днем адских мук. Мона осознавала, что вручает свою судьбу в руки человеку, который, по собственному признанию, бежит от правосудия, и все же… и все же одна мысль страстно билась в ней: она должна, должна, должна рискнуть, иначе никак!

Утренние газеты сообщили новые подробности по делу Делла Гарда. В частности, там было интервью с Филиппом, который примерно половину полосы мелким шрифтом повествовал, как именно он увидел и опознал беглянку. Там же было сообщение, давшее Моне понять, с кем именно она собралась сочетаться браком. Касалось оно, вполне ожидаемо, Джона Кеддлера:

Мистер Кеддлер, нанятый семейством Делла Гарда для помощи полиции в поисках убийцы, также идет по следу международного преступника, известного мошенника Рекса Джодера, предположительно британца по происхождению. Его разыскивают за преступления, совершенные в Лондоне и в Нью-Йорке.

Осознание пронзило ее вспышкой молнии. Значит, тот прохожий на набережной был Кеддлер! Детектив, которого наняли ее разыскать. А ее жених — международный преступник. От такого озарения руки опустились, а уверенность в правоте серьезно поколебалась.

И все же после бессонной ночи, проведенной в размышлениях и тщательном взвешивании всех «за» и «против», она приняла решение, приведшее ее в офис регистрации гражданских актов.

С собой у нее была немалая часть денег, взятых из Италии: Мона давно предполагала, что ей придется бежать от жестокого мужа, и на этот случай держала деньги при себе. Внезапно она поняла, что не оговорила точную сумму платы за брак. Удовольствуется ли муж четырьмя тысячами фунтов? Впрочем, не важно. Стоит заключить брак — и она сможет связаться с отцом, а уж он-то способен удовлетворить любые запросы.

Оставалась одна опасность: вдруг этот человек не пожелает выполнить свою часть сделки — или, того хуже, не сможет? Но страх оказался пустым: стоило зайти в просторную прихожую офиса, как она увидела жениха. Сейчас, в наглухо застегнутом пальто, он выглядел куда презентабельнее, чем вчера. Мона даже нашла его симпатичным.

— Свидетельство будет выписано на вашу девичью фамилию, — сказал он шепотом. — Не волнуйтесь, оно от этого не перестанет быть действительным.

Она кивнула (на большее сил не было), и они прошли в зал, где пожилой джентльмен медленно и старательно писал что-то, сидя за большим столом.

Он глянул на них поверх очков.

— Так, это у нас мистер… э-э-э… — Он глянул в свидетельство. — Минуточку, молодые люди, минуточку.

Они сели, и Мона решила, что самое время оплатить услугу.

— Деньги, — сказала она и переложила в протянутую руку свернутые в трубочку банкноты.

Тот равнодушно взял их и, не пересчитывая, сунул в карман пальто.

Клерк как раз закончил писать и подал им знак подойти.

Монотонный его голос, зачитывающий положенные слова, доносился до Моны как сквозь сон. В какой-то момент ее холодный палец обхватил ободок кольца.

— Вот и все! — радостно сообщил новобрачный. — А теперь идемте-ка пообедаем, вы плохо выглядите.

Мона отрешенно переводила взгляд с него на кольцо и обратно.

— Нет! Я не пойду! — с неожиданной силой сказала она. — Я ведь говорила! Я сейчас же ухожу, только сообщите, где я могу вас найти.

— Юная леди! — Голос говорившего был почти ласковым. — Я ведь рискнул для вас кое-чем, так? Теперь окажите мне ответную услугу. Там, под дождем меня ждет один джентльмен. Он за мной шел все утро, и для меня единственный шанс избежать неблагоприятных последствий — выйти отсюда в вашем обществе.

— Но я не хочу… — начала было Мона, но выражение его лица ее переубедило. — Хорошо. Идемте в ресторан.

И они вышли под дождь.

Шаг, два, три — и вдруг раздался звук вроде удара бича, и мимо лица Моны пронеслась на безумной скорости свинцовая пчела в смертоносном полете, а ее спутник бросился на незнакомца, стоявшего в дюжине шагов от них. Второй выстрел был в небо, и через мгновение Мона с ужасом смотрела, как двое мужчин катаются по земле, сцепившись в смертельной схватке.

Бой не продлился долго: словно из ниоткуда, возникли трое полицейских, одного из мужчин забрали, а второй вернулся к Моне, счищая с пальто налипшую грязь.

— Такого я от него даже не ожидал! — искренне сообщил он.

Мона, сама не своя от страха, только выдохнула:

— Кто это был?

— Рекс Джодер, мой старый приятель. Уже месяц за мной охотится, — пояснил ее муж.

— А вы, значит…

— Джон Кеддлер, да. И, кажется, я только что потерял клиента. Идемте пообедаем, и заодно я расскажу, как вы можете получить развод, — я ведь немного юрист, сами знаете. И да: позвольте вернуть вам деньги…

* * *

Ни один юрист не посмел бы однозначно утверждать, насколько, исходя из условий договора об экстрадикции между Британией и Италией, можно было бы привлечь Мону Кеддлер за совершенное в Риме деяние. Джон Кеддлер мудро воздерживался от этих споров. Он имел беседу с нанимателем; тот обрушился на него водопадом гневных угроз и отправился восвояси. Мона пережидала бурю в безопасном месте — но эта буря была лишь легким ветерком.

Зима сменилась весной, а весна — летом. Итальянское правительство заверило всех заинтересованных лиц, что «история» с убийством Делла Гарда — семейная трагедия, в которой нельзя найти виноватого. Когда лето вновь сменила осень, Мона Кеддлер отправилась в Нью-Йорк.

Как ни странно — хотя супруги встречались за обедом, за ужином и за чаем бесчисленное количество раз, — они доселе ни разу не обсудили как следует вопроса о разводе. И как ни странно, только стоя у трапа отправлявшегося на Нью-Йорк корабля, Мона задала так мучивший ее вопрос.

— Не понимаю, Джек, зачем вы на это пошли…

— На что?

Помедлив, Мона пояснила:

— На этот брак. Вы ведь, по сути, разрушили свою карьеру детектива. И развод… не представляю, как его можно будет получить без… без неприятных подробностей. В Англии ведь все так строго с разводами. И вы теперь, по сути, соломенный вдовец. С моей стороны все это было диким актом эгоизма, но с вашей… Я не понимаю!

Он посерьезнел.

— Все это было сделано по самой невероятной причине.

— По какой же?

Но он был тверд и незыблем:

— Пусть она останется в тайне. Но если пожелаете, я сообщу ее вам в письме — только пообещайте не вскрывать конверт до тех пор, пока корабль не выйдет в открытое море.

Она пообещала, и он печальным взглядом с легкой болью в душе провожал уходивший из Саутгемптона «Олимпик» до тех пор, пока тоненькая фигурка на прогулочной палубе и носовой платок, которым она махала, не слились с другими фигурами и другими отчаянно трепетавшими носовыми платками.

Тогда он вернулся в город с камнем на сердце и четким пониманием, что жизнь его кончена.

В это время Мона в сотый раз перечитывала неровные карандашные строки:

Потому что я люблю вас с того дня, как увидел в лодке на озере Комо.

Ее багаж лежал на палубе, и она смотрела на приближающийся французский берег с невыразимо радостной надеждой в глазах.

Кеддлер забыл, что корабль останавливался в Шербуре на пути в Америку[7].

Ричард Марш

Тайна Дубовой виллы

I

Трагедия в Барнсе стала событием дня — о ней кто только не говорил и в каких только газетах она не обсуждалась. А жертвой этой трагедии оказалась миссис Незерби, пожилая вдова, которая жила со своей служанкой в маленьком уединенном коттедже в Барнсе, на Шелбурн-стрит: коттедж этот был известен в окрестностях под названием «Дубовая вилла».

Они занимали коттедж лишь вдвоем, и когда служанка, которую звали Мэри Фриман, заболела, а вызванный на дом врач обнаружил все признаки тифа, в результате чего ее увезли в больницу, вдова Незерби осталась в доме совершенно одна. И с того момента, как карета «скорой помощи» увезла служанку в больницу, никто уже больше не видел вдову в живых.

В субботу утром доктор Энсон решил навестить ее. Шторы были опущены во всем доме, и он казался необитаемым. Доктор сперва постучал, затем позвонил и, не дождавшись ответа, ушел[8]. По его словам, тогда он предположил, что миссис Незерби не захотела оставаться одна и уехала погостить к друзьям.

Приходили и звонили в дом также различные поставщики, но затем, видя, что им не отвечают, удалялись. Итак, насколько было известно, никто не посещал вдову Незерби до вторника 26 марта.

Вечером этого дня вдову решила навестить ее дочь с мужем, Джорджем Пентоном. Пентоны жили в Путни, а воскресенье 24 марта провели в Вестклиффе[9]. Оттуда миссис Пентон послала матери извещение, прося ее провести с ними вечер во вторник. Однако в Вестклиффе она ответа не дождалась и предположила, что мать написала ей домой, — но, вернувшись в Путни, тоже не нашла письма. И лишь через пару дней решила вместе с мужем навестить мать, чтобы узнать, не сталось ли с ней чего-нибудь.

Когда в семь часов вечера они с мужем подъезжали к Дубовой вилле, свет в доме виднелся лишь в одной из комнат — на втором этаже с фасада.

— Нигде ни огонька, кроме маминой спальни! — испуганно воскликнула миссис Пентон. — Что бы это могло значить?

Миссис Незерби имела привычку после наступления сумерек зажигать свет повсюду, даже в холле. В шутку она говорила, что без света ей скучно.

Как правило, миссис Пентон стучала в дверь особым образом, чтобы предупредить мать, что пришла именно она. Мистер Пентон, оставшийся внизу, заметил, что, когда жена постучала, свет в окне наверху исчез.

— Что случилось с Мэри? Она обычно такая проворная, — изумилась миссис Пентон.

— Свет в комнате твоей матери погас — наверно, она спускается к входной двери, — сказал ее муж.

— Могла бы поторопиться…

Миссис Пентон постучала еще раз, но снова никто не ответил. Она тревожилась все больше и больше.

— Джордж, наверное, что-то произошло! — срывающимся голосом воскликнула она. — Я чувствую, случилось что-то ужасное… Но что именно?

Теперь и муж разделял ее беспокойство. Они обошли дом со стороны кухни. Там было так же темно, как и с парадной стороны. Мистер и миссис Пентон знали, что все окна в доме миссис Незерби закрываются с помощью запатентованных задвижек — и, чтобы проникнуть в дом, нужно действовать со взломом.

— Как же нам быть?

Дрожа, миссис Пентон прижалась к мужу, чувствуя себя беспомощной и слабой перед лицом нависшей над ними неясной угрозы.

— Джордж, ради Бога, что же это?! Похоже, как будто…

Он прервал ее:

— Похоже, кто-то отворил и закрыл входную дверь.

— Джордж, только не уходи!

Миссис Пентон держала мужа за рукав и цеплялась за него со всем упорством женской слабости.

— Тогда иди со мной! — возразил супруг. — Но поскорее! Нужно посмотреть, кто вышел через парадную дверь.

— Джордж!

По ее восклицанию и судорожным движениям руки он понял, что сейчас начнется нервный припадок. Джордж успокоил жену, как мог, но при этом потерял драгоценное время. Теперь было уже не узнать, кто открыл и закрыл входную дверь и вышел за ворота. Если бы миссис Пентон не задержала мужа, тайна перестала бы быть тайной в первую же ночь.

В соседнем доме жила семья Томас — муж, жена и взрослые сын и дочь. Томас, будучи адвокатом, посоветовал прежде обратиться в полицию, а уже затем вместе с ее представителями входить в дом.

Спустя короткое время явился полицейский сержант с двумя констеблями. В их присутствии из окна кухни было выдавлено стекло, и первым через него проник мистер Пентон. Потом он отворил для остальных кухонную дверь.

Сержант, миссис Пентон и Томас с сыном вошли в дом. Они осмотрели его, зажигая газ в каждой комнате, в которую заходили, но никого и ничего, что свидетельствовало бы о причине трагедии, не обнаружили. Дом был пуст.

Только один предмет во всем доме привлек их внимание… Полоска ковра у постели миссис Незерби оказалась влажной, вернее мокрой, до такой степени, как если бы кто-то умышленно полил его водой. Именно в этой комнате Пентон и видел свет через штору. Кто-то был здесь, когда они стучали снаружи, и залил ковер. Но кто это был, оставалось неясным.

Ковер тотчас отослали на экспертизу, однако специалист, проводивший исследование, пришел к выводу, что в нем нет ничего примечательного — от крови, если она там и была, очевидно, не осталось и следа.

И главный вопрос, который встал перед полицейскими: что же случилось с миссис Незерби?

Казалось, она исчезла с лица земли. Известно было лишь, что в пятницу горничную увезли в больницу и пожилая женщина осталась одна, а в понедельник утром чеки с ее подписью обналичили в нескольких местах — но только не у ее обычных банкиров! Чеки на разные суммы, как обнаружилось, были обналичены у поставщиков товаров, с которыми миссис Незерби вела те или иные дела. Для такого состоятельного человека, как она, кредит был открыт повсюду.

И, видимо, эти места хорошо знал кто-то из преступников: всюду повторялась одна и та же история. В лавку входила женщина и заявляла, что она пришла от миссис Незерби из Дубовой виллы, заказывала массу товаров и рассчитывалась чеками, которые каждый раз намного превышали сумму покупки. Потом женщина брала сдачу и уходила. Кроме того, она во всех случаях упоминала, что миссис Незерби уехала ненадолго отдохнуть и просила послать ей товары по новому адресу. Каждый раз адрес она сообщала иной, но неизменно это был адрес какой-нибудь гостиницы. Покупки исправно доставлялись в каждую из названных гостиниц, но за ними никто не являлся.

Что было характерно, все чеки вместе — а их насчитывалось двадцать три — почти в точности достигали суммы, аккредитованной в банках на имя миссис Незерби. Очевидно, некто в общих чертах знал дела вдовы — и не желал возбуждать тревоги среди банковских служащих, превышая счет.

Кроме того, вскоре выяснилось, что в понедельник утром, на третий день после того, как Мэри увезли в больницу, какая-то женщина явилась в банк, где находился сейф миссис Незерби, с якобы собственноручно написанным ею письмом. В письме миссис Незерби, ссылаясь на то, что больна и не может выйти из дому, просила отдать ключи от сейфа своей горничной Мэри Фриман.

Ключ отдали, и, когда потом служащие банка вновь получили возможность заглянуть в сейф, оказалось, что «Мэри Фриман» захватила с собой все, что в нем находилось…

II

Газеты не очень-то сочувственно отнеслись к Скотленд-Ярду и возможностям его сотрудников. Об этом легко можно было догадаться даже по разговорам, которые вели между собой его агенты.

— Дэвис, вы читали вечерний выпуск «Скричера»?

Инспектор Дэвис, которому был адресован этот вопрос, издал восклицание, ничуть не выражавшее удовольствия.

— Да, читал… — неохотно сознался он. — Хорошо им трепаться, писакам, а вот попробовали бы сами расследовать это дело!

— И до сих пор тайна Дубовой виллы остается тайной и мы не знаем, где находится миссис Незерби…

— А я говорю вам, Эллис, что с нашей стороны было сделано все, что дозволяют английские законы. Этим писакам только и дел, что давать заурядным случаям самые незаурядные названия.

Как раз в это время затрещал телефон, и Эллис взял трубку.

— Слушаю.

— Кто говорит?

Судя по голосу, вопрос был задан девушкой или молодой женщиной.

— Скотленд-Ярд.

— А кто у телефона?

— Помощник инспектора Стивен Эллис. А со мной кто говорит?

На вопрос ответили вопросом:

— Хотите разгадать тайну Дубовой виллы?

— Кто вы?

Эллис, следуя примеру своей загадочной собеседницы, тоже начал отвечать вопросом на вопрос.

— Если хотите разгадать эту загадку, через полчаса будьте у Регент-серкус[10], перед входом в кафе Пончини. Купите бутоньерку из подснежников и фиалок и воткните в петлицу пальто. Возьмите с собой двух-трех переодетых в штатское агентов — не разговаривайте с ними, но пусть они будут на всякий случай под рукой. Понятно?

Голос умолк, и на свой следующий вопрос Эллис ответа не получил.

— Похоже, опять кто-то желает сыграть с нами шутку, — задумчиво произнес он, вешая трубку. Он передал старшему инспектору услышанное и добавил: — Я отправляюсь в кафе Пончини, да и вам, Дэвис, хорошо бы туда пойти. Возьмем с собой трех парней покрепче. Возможно, это очередная идиотская шутка, но мы не должны упускать ни единого шанса, если уж он нам предоставляется.

Полчаса спустя Эллис вошел в кафе Пончини. Едва он перешагнул порог, как услышал:

— Добрый вечер, господин Эллис! Вы пришли исключительно вовремя.

Сказавшая это девушка была, как решил про себя Эллис, очень хорошенькой.

— Это вы говорили со мной по телефону?

— Пройдемте и возьмем кофе. Так будет намного удобнее разговаривать.

Она провела его мимо длинного ряда столов с мраморными досками. По обеим их сторонам тянулись скамейки, покрытые пунцовым бархатом. Незнакомка села и предложила Эллису занять место рядом с ней.

— Закажите кофе, и поговорим.

Кофе заказали. Эллис внимательно разглядывал собеседницу. Она с милой улыбкой встречала его взгляд. Помимо того, что она была очаровательна, особенно приметной ее чертой являлась живость в движениях и во взгляде.

— Кто же вы? — спросил он, когда кофе был подан. — И что побудило вас ко мне обратиться?

— Я читаю чужие мысли, — ответила она.

— Да неужели? И что вы можете прочесть в моих?

— Нет, ваши меня не интересуют. Но я гляжу на лица тех, кто сидит сейчас вокруг, и знаю не только то, что они думают, но и что говорят, даже не слыша их… Вот посмотрите на тех двух молодых людей в конце стола — один из них, с усиками, рассказывает другому о девушке, которая сидела рядом с ними в омнибусе. Он говорит, что она дала ему свой адрес, а вот сейчас он читает этот адрес по бумажке, которую только что достал из кармана. «Руфь Дэннис, Баркхамс-стрит, 21 — вот где она живет, и, клянусь, я навещу ее там!» — говорит он своему приятелю.

— Какой, вы сказали, адрес?

— Я записала его, так что ошибки быть не может, проверьте после, если хотите, дело не в этом… А вот наконец и тот, кто нам нужен, — продолжала загадочная девушка. — У него бритое лицо, и он сел как раз напротив — значит, сам дается нам в руки. На такой дистанции у человека не может быть от меня тайн…

— Это одна из обычных шуток над полицией? — сердито спросил Эллис. — Да кто там, собственно, сидит? И прежде всего, кто вы такая?

— Ах, не все ли равно, кто я! И я не знаю, как зовут этого человека, но знаю, что он тот, кто нам нужен. Вы скоро сами это увидите. Сейчас к нему присоединится приятель…

В тот самый момент, когда она это сказала, в кафе вошел мужчина и принялся оглядываться. Увидев человека за столом, он поторопился к нему подойти. Вошедший был невысоким, плотно сложенным мужчиной, еще сравнительно молодым, с квадратной челюстью.

— Вот это хуже, он сел спиной ко мне! — воскликнула собеседница Эллиса. — Я не смогу понять, что он будет говорить, но мы поймем достаточно по ответам другого.

По-видимому, собеседники даже не обменялись приветствиями, а сразу же погрузились в разговор.

— Пейте ваш кофе и не смотрите туда, — сказала девушка Эллису. — Я буду следить за ними, этого достаточно. Меня они не заподозрят. Ага, вот они замолчали на время, а потом один из них сказал: «Я принес».

— Принес что?

— Вы скоро увидите это сами. Они обсуждают то, что приведет их на виселицу.

— Позвольте вам дать один совет, юная леди. Не заходите в своих шутках чересчур далеко! За кого вы меня принимаете?!

Эллис был разгневан сверх всякого предела.

— Если вы решите, что я шучу, то всегда успеете уйти, — хладнокровно возразила девушка. — А теперь сидите спокойно. Вы привели с собой констеблей? — спросила она после паузы.

— Да, и они пригодятся для вас, если зайдете в своей шутке слишком далеко!

— Не будьте глупцом! Пригласите одного из ваших людей сюда. Прикажите ему не спускать глаз с того, кто пришел первым, и следить за ним, когда он выйдет. Ваш человек не должен терять его из виду — и пусть потом сообщит о его действиях. А вот и второй уходит, мы с вами последуем за ним… Скорее пошлите вашего человека!

Тот из подозреваемых, который появился позже, встал с места. Что-то особенное в интонациях девушки заставило Эллиса, как ни странно, повиноваться почти против воли. Он тоже встал. Девушка прошептала:

— Тот человек говорит, что идет в «Эмпайр»[11], и мы последуем за ним. Подождите меня снаружи…

Эллис покинул кафе, чувствуя, что не подчиниться он не может. Пока девушка расплачивалась за кофе, к Эллису приблизился инспектор Дэвис. Человек с квадратной челюстью вышел на улицу, и девушка направилась за ним.

Эллис шагал рядом с ней, не упуская из виду человека, который направлялся вдоль Ковентри к Лейчестер-сквер.

— Откуда вы узнали, что он идет в «Эмпайр»? — спросил Эллис у своей спутницы.

— Я видела, как он говорил об этом.

— Я не понимаю, что вы хотите сказать. Вы утверждаете, будто видели, как он говорил, но между тем мы его не слыша…

— Это вы поймете впоследствии. А пока вам достаточно знать, что он, как вы сами можете убедиться, идет в «Эмпайр» и что, стало быть, я права.

Человек действительно повернул к театру.

— Мы тоже пойдем туда, — сказала девушка. — Хотя я не думаю, чтобы он там долго оставался, ведь сегодня у него другая цель.

У театра они увидели, что человек говорит с какой-то женщиной, и остановились неподалеку от них.

— Он говорит ей, — отметила спутница Эллиса, — что ему жаль, что дело обернулось таким образом, но пренебречь ситуацией он никак не может… Теперь он уходит, и нам нужно подумать, как его выслеживать — в автомобиле или кэбе.

— Возьмем такси, — решил Эллис.

Размышления о загадочной девушке все больше и больше завладевали его сознанием. Его неотступно преследовала мысль, что она просто желает над ними подшутить, и в то же время возникало недоумение, чем все это закончится.

Коротышка тоже отъехал от входа в театр в такси, и, если бы верх его машины не была опущен, ему удалось бы увидеть, что следом едет другое такси, причем с открытым для лучшего наблюдения верхом.

Спустя некоторое время девушка снова обратилась к Эллису:

— Есть тут поблизости какая-нибудь крупная больница?

— Да, конечно! Суррей-хоспитал как раз перед нами.

— Вы не могли бы захватить пару констеблей? Сейчас они могут нам пригодиться.

Впереди рабочие ремонтировали мостовую. Преследуемый автомобиль притормозил, и, воспользовавшись этим, девушка вновь повернулась к Эллису.

— Вам нужно посадить в наше такси констеблей, чтобы они все время были с нами. Вон там, за углом, я вижу, стоят двое.

Эллис выскочил из машины и вскоре вернулся с двумя полисменами, которые по совету девушки разместились на полу автомобиля, держа каски в руках, благодаря чему стали полностью невидимыми извне.

Между тем первый автомобиль тронулся и, обогнув угловой дом, вновь показался на дороге. У Эллиса возникло впечатление, что за это время коротышка для чего-то выходил наружу.

— Интересно, взял ли он это с собой? — задумчиво произнесла девушка.

— Что?

— То, за что его повесят.

— Если бы вы наконец перестали говорить загадками… — сказал Эллис почти умоляюще.

Они проехали еще около мили, и шофер сообщил:

— Машина, за которой мы следим, остановилась, пассажир покинул ее и вошел в больницу.

— Остановитесь там же, у подъезда! — приказала шоферу девушка. — Нам следует пойти за ним туда, — обратилась она к Эллису. — И предупредите швейцара, что мы должны увидеть вошедшего сейчас же, прежде чем он сумеет освободиться от того, что несет с собой!

Они вышли из экипажа. К ним сразу же приблизился швейцар с галунами.

— Проведите нас немедленно к господину, который вошел перед нами! — повелительно обратился к швейцару Эллис.

Тот заметно колебался.

— Как ваше имя и какое у вас к нему дело? — проговорил он наконец. — Может быть, док… э-э… этот господин не желает, чтобы его беспокоили!

— Я заместитель инспектора Скотленд-Ярда и приказываю вам тотчас провести меня к нему!

Швейцар повиновался. Эллис с девушкой направились за ним по коридору, следом шли полисмены. Остановившись перед дверью, швейцар сказал:

— Он здесь, вероятно.

— Подождите, — проговорила девушка, — полисмены пускай останутся у дверей, пока их не позовут… А теперь отворите дверь!

Все было сделано так, как потребовала девушка, и они вошли в комнату. Там был только один человек — именно тот, за которым они следили. Он стоял у стола и был занят разглядыванием содержимого какого-то свертка.

— Эй! — крикнул он, услышав, что дверь отворяется. — Кто там?

Девушка прошла вперед, Эллис вслед за ней.

— Видите! — воскликнула девушка, указав на страшный предмет, который человек небрежно вертел в руках.

— Что вам здесь надо? Симпсон, для чего вы завели сюда этих людей? — обратился он к швейцару.

— Вот голова миссис Незерби! — воскликнула девушка. — И, боюсь, это все, что от нее осталось…

Коротышка уставился на нее, и выражение его лица мгновенно изменилось. Теперь во взгляде его был страх.

— Энсон вам все рассказал? — проговорил он.

— Энсон… Вот имя, которое я не могла уловить. И до чего же я глупа, ведь могла бы догадаться: Энсон — это доктор в Барнсе, — сказала девушка. — А теперь быстро! Арестуйте этого человека, и поспешим к Энсону! Он-то нам больше всех и нужен… А вот этот джентльмен вряд ли будет отрицать, что предмет, который он держит в руках, — действительно голова миссис Незерби из Дубовой виллы.

— Ваше имя? — осведомился Эллис.

— Я доктор Линтот, хирург этого госпиталя. А кто вы такой и что вам здесь надо?

— Я полицейский и намерен вас арестовать, поскольку вы замешаны в убийстве миссис Незерби из Дубовой виллы в Барнсе.

Он позвал в комнату констеблей.

— Арестуйте этого человека! — приказал Эллис.

— Что за вздор! — воскликнул доктор Линтот.

— Вы слышали, что заявила эта леди? Действительно ли у вас в руках голова миссис Незерби?

— Откуда я знаю, чья это голова? Я принес ее сюда, чтобы препарировать, как обычно, поскольку завтра у меня практические занятия со студентами, и…

— А я вам говорю, что это голова миссис Незерби, — упорствовала девушка, — и нечего с ним разговаривать так долго! Если мы замешкаемся, то не поймаем доктора Энсона.

Несмотря на возражения, на доктора Линтота надели наручники, затем посадили его вместе с полисменами в то самое такси, на котором он приехал, и туда же поместили страшный предмет.

Эллис с девушкой отправились на втором автомобиле в Барнс. Их путь был длинным, и Эллис забрасывал спутницу вопросами, на которые она упорно отказывалась отвечать.

— Теперь вам осталось лишь разгадать тайну Дубовой виллы, — сказала она, — и вы это сделаете, я уверена, до наступления ночи. Какую роль я во всем этом играю, пояснять сейчас нет нужды… Закончив, вы получите все объяснения! Чувствую, что главный преступник, за которым мы сейчас гонимся, ускользает от нас.

Экипаж остановился. Некто, стоявший на мостовой, подошел к ним. Лицо его было неразличимо в опустившихся на город сумерках.

— Кто это? — проговорил Эллис. — Это вы, Дэвис?

— Человек, за которым вы велели мне следить, — инспектор Дэвис обратился с этими словами, разумеется, не к своему подчиненному, а к его спутнице, — оказался доктором Энсоном.

— Вы проследили его до самого дома? — быстро спросила девушка.

— Да. Он приехал в Барнс на поезде, а затем шел пешком.

— Как вы думаете, он знает, что за ним следят?

— Похоже, может предполагать… Он два раза останавливался и оглядывался.

— И видел вас?

— Этого я не скажу наверняка.

— Но это возможно? — настаивала девушка и, видя, что инспектор молчит, воскликнула: — Так я и знала! Вот откуда мое предчувствие…

Оставив автомобиль на дороге, они пешком направились к дому. Инспектор остался у ворот, а двое остальных проследовали в холл.

Открыла им горничная. На вопрос, дома ли доктор Энсон, она ответила, что сейчас доложит ему, и пригласила войти. На следующий вопрос — в какой именно комнате он может быть? — горничная ответила не словами, но жестом, указав на дверь в конце коридора.

Эллис, сообщив, что сам о себе доложит, направился к двери. Но напрасно он пытался повернуть ручку: дверь была заперта изнутри. Он постучал, ответа не последовало… Постучал громче, затем крикнул: «Доктор Энсон!» — но ответом ему по-прежнему было молчание.

— Вы уверены, что доктор там? — спросил Эллис горничную.

— Да, я видела, как он вошел, и не слышала, чтобы выходил.

— Придется ломать дверь, — сказала девушка, до сих пор стоявшая молча.

Эллис попробовал нажать плечом, но дверь не поддавалась. Тогда он вышел за Дэвисом.

— Горничная говорит, что доктор в кабинете, но на стук он не отвечает… Придется ломать дверь.

— Это запросто! В нынешних новомодных домах редко попадаются двери, которые я не мог бы выломить.

Сказав это, Дэвис обернул платком руку и резко ударил могучим кулаком по дверной филенке. Она проломилась, точно была сделана из картона. Дэвис заглянул в отверстие.

— Энсон сидит в кресле перед столом, но что-то тут неладно… — пробормотал он.

Потом, ударив еще раз, расширил отверстие, просунул в него руку и отворил дверь изнутри ключом.

Все трое вошли в комнату. Доктор Энсон действительно сидел перед столом в спокойной позе, но был мертв.

Инспектор прикоснулся к его руке.

— Еще теплый. Он умер минут пять назад, не более…

Эллис нагнулся к мертвецу, понюхал его губы.

— Это цианистый калий. Возможно, он принял его, когда я начал стучать. Конечно, это самоубийство.

— Я говорила, он понял, что за ним следят. Когда постучали в дверь, он решил, что все кончено… Теперь я могу уйти, я больше здесь не нужна.

И девушка повернулась к двери. Дэвис запротестовал:

— Да помилуйте, мисс! Теперь ваше присутствие необходимо больше, чем когда-либо. Еще не все разъяснено…

— Это очень легко и займет минут пять, не более, — возразила она. И, посмотрев на Эллиса, с лукавым блеском в глазах добавила: — Я учительница в школе для глухонемых детей…

— Но ведь это ровно ничего не объясняет!

— Нет, объясняет. Я учу читать по губам, то есть учу глухонемых замечать движения губ у здоровых людей и имитировать эти движения. Благодаря этому они учатся говорить сами и понимать речь других. В своем деле я считаюсь экспертом. Мои родители тоже были учителями глухонемых, и я унаследовала от них этот навык, довольно редкий, но, как видите, не связанный с чем-то сверхъестественным. Поэтому, где бы я ни была, мне стоит только понаблюдать за лицами, и я на расстоянии могу узнать, о чем люди говорят между собой.

— Неужели это правда? — с сомнением проговорил инспектор.

— Кажется, сегодня я достаточно это доказала. Вчера вечером я была в кафе Пончини. Против меня сидели двое — один из них был этот умерший, другой — доктор Линтот. Было уже поздно, и мне показалось, что они, должно быть, уже хорошо пообедали, особенно доктор Линтот, который и привлек мое внимание своим чрезмерно веселым видом. Я подумала, что, судя по всему, они врачи, потому что говорили о медицине, о препаратах и о том, насколько трудно их доставать. Вдруг доктор Линтот заинтриговал меня вопросом: «С этой старухой из Барнса мы почти покончили, ведь так?» Другой, доктор Энсон, не ответил. А Линтот продолжал: «По ней будут учиться во всех главных лондонских больницах. А ведь признайтесь, без меня бы вам не обойтись! Самому приятно вспомнить, как ловко я помог вам выйти из затруднения». Энсон потребовал, чтобы он больше не говорил такого. «Ну хорошо, не буду, — сказал доктор Линтот, — но все же вы не помешаете мне выпить за старушку Н. как за ценное учебное пособие!»

Последние его слова поразили меня. С самого начала разговора, когда он упомянул о старушке из Барнса, я почему-то подумала о миссис Незерби… Кроме того, передо мной лежал вечерний выпуск газеты, где была большая статья об этом деле. И тут я ясно увидела, как он сказал: «…старушку Н.»!

— А как далеко от вас они сидели? — спросил Эллис.

— Через два стола на другой стороне зала. Потом я видела, как Линтот спросил: «А что вы сделали с остальным?» Доктор Энсон, видимо, колебался, но сказал: «Остается голова…» Затем они наклонились друг к другу так, что я не могла видеть лиц, и принялись шептаться. И наконец оба встали, чтобы уйти. «Так, значит, завтра вечером в подходящем для этого месте?» — произнес Линтот. «Да, и по дороге домой вы ее захватите!» Они вышли из ресторана, я последовала за ними. Тут я с полной ясностью осознала, что старушка, о которой они говорили, действительно миссис Незерби из Дубовой виллы, о таинственном исчезновении которой говорит весь Лондон. Я была уверена, что права, поэтому решила позвонить вам.

— Вы сказали нам все, кроме своего имени, — заметил инспектор.

— Меня зовут Джудит Ли.

— Погодите немного, — проговорил Эллис, когда она собралась уйти, — вот предмет, которая вас заинтересует.

На столе лежала пачка исписанной бумаги, а поверх нее — обрывок листа, на котором было набросано несколько строк.

Эллис взял его в руки и громко прочел:

Три человека вошли за мной в вагон и сразу же пробудили во мне подозрения. Потом эти трое вышли за мной в Барнсе. Они стремились оставаться незамеченными, но тщетно — я прекрасно понимал, что у каждого из них в кармане лежит пара наручников для меня. Когда постучат в дверь, я умру. Кладу этот листок на рукопись, которая многих избавит от излишних хлопот.

III

Рукопись эта до сих пор хранится в архивах Скотленд-Ярда и служит любопытным образцом исповеди преступника.

Из первых строк становится ясно, что траты доктора Энсона намного превышали его доходы и наступило время, когда он оказался на краю пропасти. В таком же точно положении находился его закадычный друг, доктор Линтот из Суррей-хоспитал. Они были вполне достойны друг друга. Однажды вечером, когда они обсуждали свои расстроенные дела, Линтот спросил, нет ли среди пациентов Энсона человека, за счет которого они могли бы поживиться… Вопрос был задан в шутку, но Энсон воспринял его более чем серьезно. Он сразу же остановился на старушке Незерби, даме очень состоятельной и жившей достаточно одиноко. Кроме того, родные ее тоже были богаты, так что, кроме самой Незерби, Энсон и Линтот никому не причинили бы особых неприятностей, если бы решили поправить свои дела за ее счет!

Да, именно так они рассуждали…

На обдумывание плана у них ушло два дня. Как признавался доктор Энсон, они отнеслись к факту убийства пожилой женщины совершенно хладнокровно, их беспокоил только вопрос, куда деть тело. Линтот заявил, что улаживание этого вопроса он берет на себя. Если удастся сделать так, что в дом миссис Незерби хотя бы около суток никто не будет заходить, можно расчленить труп и развезти части тела по лондонским больницам в качестве материалов для обучения начинающих медиков…

В пятницу 22 марта выяснилось, что горничная миссис Незерби заболела тифом. Доктор Энсон сообщил об этом в муниципалитет, и девушку в тот же день отправили в больницу из-за опасности эпидемии. Как утверждал в своей письменной исповеди Энсон, лишь после того, как девушка была помещена в больницу и он остался в доме наедине с миссис Незерби… о, будто бы лишь тогда ему пришло в голову, какой это отличный случай привести в исполнение все, что они с Линтотом задумали… По его словам, искушение пришло в такой форме, что противостоять он не имел силы. И спустя всего десять минут после того, как девушку увезли, ее хозяйка была мертва: Энсон убил старую женщину собственными руками.

После этого он завладел бумагами старушки и увидел, какую сумму может получить в банке, а также извлечь из сейфа. Спрятав тело убитой под кроватью, он захватил с собой бумаги и отправился по обычным визитам…

На другой день доктор Энсон вернулся и в присутствии кэбмена постучал в двери виллы. Не дождавшись ответа, он громко сказал, что, вероятно, миссис Незерби уехала.

Затем он отправил телеграмму Линтоту, и тот вечером пришел к нему. Узнав, какой суммой они могут располагать, приятель Энсона остался в высшей степени доволен — и тут же принялся за свою часть работы.

Линтот был актером-любителем и часто играл женские роли. Так что ему не составило труда перевоплотиться в некое подобие горничной. А поскольку он, кроме того, обладал навыком подделывать чужие подписи, то и подписал чеки за миссис Незерби.

Переодетого мужчину в нем не заподозрил никто — ни в лавках, ни в банках.

На следующий день они разрезали тело убитой на куски в ее же доме, и доктор Линтот развез их по знакомым медикам.

Во вторник вечером, когда миссис Пентон стучалась в дверь своей матери, доктор Энсон был в Дубовой вилле, где перед ним стояла двойная задача: во-первых, забрать с собой то последнее, что еще оставалось от трупа, а именно голову, во-вторых, уничтожить предательские пятна на ковре в спальне.

Доктор подробно описал чувства, его охватившие, когда он услышал стук в дверь… Энсон торопливо спрятал голову в захваченную с собой шляпную коробку и, погасив свет, поспешил вниз. Услышав, что шаги удаляются, и поняв, что посетители, очевидно, направились к черному ходу, он открыл дверь и выскользнул на улицу.

Насколько правдива была исповедь Энсона, так и осталось неизвестным. Линтот, его сообщник, ничего к ней не добавил. Пока его везли в тюрьму, ему удалось, несмотря на наручники, поднести руку к губам — и в тюрьму его доставили уже мертвым…

Среди вещей Линтота никаких бумаг не нашлось, но зато там обнаружили много женской одежды — включая платье, которое было опознано и лавочниками, и служащими банка как одеяние таинственной «Мэри Фриман».

Артур Конан Дойл

Судьба «Цветущего края»

Паровой буксир, надрывно пыхтя, шел перед трехмачтовым клипером, несшим лишь прямые паруса. Казалось, он был идеалом корабля, которому приходится пересекать океанские просторы: скоростной, хорошо оснащенный, со свежевыкрашенными черными блестящими бортами, изящными обводами кормы и острым, нацеленным вперед носом. Но любой, знавший хоть немного о «Цветущем крае» — а именно такое название носил клипер, — мог разразиться обличительной речью о том, как британских моряков не подпускают к этому судну на пушечный выстрел. В этом смысле корабль пользовался на берегах Темзы дурной репутацией. Казалось, на его борту собрались представители всего человечества. Кого тут только не было — китайцы, французы, норвежцы, испанцы, турки… Все они работали не покладая рук: кто-то задраивал люки, кто-то драил палубу, но крепко сбитый, могучий первый помощник капитана готов был рвать на себе последние волосы, когда обнаружил, что в экипаже никто не говорит по-английски и его распоряжения остаются непонятыми.

Капитан Джон Смит взял с собой в это плавание младшего брата Джорджа, решив, что, возможно, свежий морской воздух окажет благотворное влияние на здоровье молодого человека. Сейчас капитан и его брат сидели за круглым столиком друг напротив друга. На столе стояла бутылка шампанского, и ожидали лишь первого помощника, который не замедлил появиться. Взгляд его все еще горел гневом.

— А-а, мистер Карсвелл, — приветствовал его капитан, — думаю, вы не откажетесь выпить с нами по стаканчику за удачный вояж? Заодно и познакомимся получше. В конце концов, мы только через шесть долгих месяцев пути увидим свет маяков Сингапура.

Капитан Джон Смит слыл человеком общительным и добродушным. И сейчас его красное, загоревшее и обветренное лицо лучилось дружелюбием. От приветливых слов гнев первого помощника поумерился, и он залпом выпил фужер шампанского, поднесенный младшим Смитом. Однако глаза его еще поблескивали после недавней вспышки ярости.

— Это корабль на вас так удручающе действует, мистер Карсвелл? — между делом поинтересовался капитан.

— Да если б дело было в корабле, сэр!

Капитан хмыкнул.

— Ну, полагаю, на груз у вас тоже нареканий быть не может. Тысяча двести ящиков шампанского, подумать только! Они да еще тюки с одеждой — наше основное богатство. Значит, дело в команде?

Мистер Карсвелл согласно закивал.

— Правда в том, сэр, что этим мерзавцам необходима хорошая порка! Стоило нам выйти из порта, как я только тем и вынужден был заниматься, что пинать и всячески подгонять их. Боже всемилостивый, да ведь, кроме нас с вами да еще Тэффира, второго помощника, на борту и англичан-то нет! Стюард, кок и мальчик-слуга, я так понимаю, у нас китайцы. Плотник Андерсон — норвежец. А-а, совсем забыл про юнгу Эрли, он ведь тоже англичанин. Кто там еще у нас есть? Француз, финн, турок, испанец, грек и негр, а остальных я и опознать-то не могу, так как в жизни не видал никого похожего.

— Они с Филиппинских островов, — отвечал капитан. — Наполовину испанцы, наполовину малайцы. Их называют манильцами, поскольку родом они все из Манилы, порта на Филиппинах. Вы вскоре увидите, что они хорошие моряки, мистер Карсвелл, да и работники неплохие, готов за них отвечать перед кем угодно.

— Ну, пока что за них отвечаю я, — буркнул здоровяк Карсвелл, стиснув огромный кулак так, что пальцы покраснели.

Этот кулак впоследствии не раз пускался в ход, дабы навести хоть какое-то подобие порядка среди подозрительных личностей, с которыми Карсвеллу пришлось работать. Второй помощник, Тэффир, был для этого слишком мягок. Он оказался приятным молодым человеком, хорошим моряком и превосходным товарищем, но для того, чтобы привести в повиновение недисциплинированную команду, ему явно не хватало силы духа. Так и вышло, что Карсвеллу приходилось делать это в одиночку. Опасными, впрочем, казались только манильцы, остальные вполне готовы были повиноваться. Даже выглядели манильцы странно — плоские монгольские носы, узкие глаза, низкие покатые лбы, придающие лицам зверское выражение, и жидкие черные волосы, похожие на волосы американских индейцев. Кожа их была темно-кофейного цвета, и все они были невероятно сильны. Шестеро таких людей оказались на борту «Цветущего края». Их звали Леон, Бланко, Дюранно, Сантос, Лопес и Марсолино. По-английски хорошо говорил только Леон, часто выступавший переводчиком для остальных.

Карсвелл перевел манильцев на свою вахту, вместе с молодым левантийским красавчиком Ватто и испанцем Карлосом. Более послушные моряки были приписаны к вахте Тэффира. И вот в один из прекрасных июльских дней зеваки, высыпавшие на заливные луга Кента, любовались прекрасным судном, огибавшим Гудвинскую мель.

Более, за исключением одного-единственного случая, никто не увидит «Цветущий край» снова.

На первый взгляд, манильцы подчинились установленной на борту судна дисциплине. Однако косые взгляды из-под нахмуренных бровей словно предупреждали офицеров: не стоит слишком доверять этим парням. Из носового кубрика постоянно доносились жалобы на качество пищи и воды — к слову сказать, иногда они имели под собой основания. Однако крутой нрав первого помощника и его привычка мгновенно принимать решения и непреклонно следовать им давали жалобщикам мало надежд на понимание и сочувствие. Однажды Карлос попытался остаться лежать на койке, жалуясь на неведомую хворь, но первый помощник выволок бедолагу на палубу и подвесил его за руки на фальшборте. Несколько минут спустя Джордж Смит прибежал к своему брату-капитану и уведомил его об инциденте на носу судна. Тот, встревоженный, поспешил на место происшествия и, осмотрев матроса, решил, что тот и в самом деле болен. Таким образом, Карлосу разрешили вернуться обратно на койку и даже прописали лекарство. Вряд ли это благотворно сказалось на дисциплине и уж тем более на авторитете мистера Карсвелла среди команды. Прошло немного времени — и тот же самый Карлос затеял поножовщину с Бланко, самым огромным и жестоким среди манильцев. У одного из драчунов был нож, а у другого — ганшпуг, деревянный рычаг для подъема грузов. Карсвелл и Тэффир бросились разнимать матросов, и Карсвелл сбил Карлоса с ног мощным ударом кулака.

Вскорости после этого «Цветущий край» миновал Бискайский залив. Он шел на юг и достиг широт Кабо Бланко, полуострова на африканском побережье. Ветра дули крайне умеренно, и потому корабль двигался медленно: к десятому сентября, спустя шесть недель путешествия, он сумел достичь точки в девятнадцать градусов южной широты и тридцать шесть градусов восточной долготы. Именно в ту ночь тлеющие дотоле угольки недовольства превратились во всепожирающее пламя бунта.

Вахта первого помощника длилась с часу ночи до четырех утра. В эти мрачные ночные часы он оставался один на один с жестокими моряками, которыми должен был управлять. Пожалуй, укротитель львов, зашедший в клетку, был менее близок к смерти, нежели Карсвелл. Смерть, затаившись, поджидала его в каждой черной тени, отбрасываемой на залитую лунным светом палубу. Однако одна ночь, в течение которой он подвергался риску, сменяла другую, и, возможно, то, что он все это время оставался невредимым, сыграло с первым помощником дурную шутку: он стал чересчур беспечен. В любом случае, теперь этому пришел конец.

Пробило шесть склянок — три часа утра, когда рассвет едва-едва брезжит на горизонте. В это время двое мулатов, Бланко и Дюранно, тихо зашли Карсвеллу за спину и сбили его с ног ударами ганшпугов.

Юнга-англичанин Эрли, ничего не знавший о заговоре, находился тогда на полубаке. Сквозь хлопанье парусов фок-мачты и шум волн он внезапно услышал звуки борьбы и голос первого помощника, который кричал: «Убивают!» Юнга бросился на звук и увидал Дюранно. Тот с ужасающим упрямством продолжал бить Карсвелла по голове. Эрли попытался было остановить манильца, но тот свирепо рявкнул:

— Убирайся в кубрик!

Пришлось подчиниться. В кубрике спали французский матрос Кандьеро и плотник, норвежец по национальности. Оба они слыли людьми честными. Эрли рассказал им, что видел, и рассказ его подтверждался воплями Карсвелла, доносившимися с палубы. Плотник выбежал на палубу и обнаружил первого помощника, валявшегося со сломанной рукой и страшно изувеченным лицом. Услыхав приближающиеся шаги, Карсвелл крикнул:

— Кто здесь?

— Это я, плотник.

— Во имя Господа всемилостивого, помоги мне добраться до каюты!

Плотник послушался и наклонился к помощнику капитана, но в этот миг один из заговорщиков, Марсолино, ударил его сзади по шее и свалил на палубу. Удар не был опасным, однако плотник осознал, что ему стоит побеспокоиться о сохранности собственной жизни, и со слезами бессилия на глазах вернулся в кубрик. Тем временем Бланко, выделяющийся среди манильцев размерами и силой, с помощью другого бунтовщика поднял Карсвелла, все еще умолявшего о помощи, и перебросил через фальшборт в море. Он был первым, на кого напали, но отнюдь не первым, кого убили. А первым умершим оказался брат капитана, тот самый Джордж Смит, который намеревался совершить приятный вояж. Будучи на нижней палубе, он услыхал душераздирающие крики и бросился по трапу наверх. Как только его голова показалась над ступеньками, удар ганшпугом разнес ее вдребезги. Единственным достоинством приятного вояжера, который сохранила история, являлся тот неоспоримый факт, что Джордж Смит весил очень мало. Поэтому даже один человек смог выбросить его мертвое тело за борт.

К тому времени проснулся и капитан, тотчас же направившийся из своих апартаментов в кубрик. Но на пути туда его перехватили Леон, Ватто и Лопес. Они сообща били капитана ножами, пока тот не умер.

В живых оставался лишь второй помощник Тэффир, и его злоключениям следует уделить больше внимания, ведь в конечном итоге для него все завершилось куда благополучнее.

Он проснулся с первыми лучами солнца от возни и звуков ударов со стороны трапа. Эти звуки в такую рань опытный моряк мог истолковать лишь одним, единственно верным образом. Они означали самое худшее для офицера, находящегося в далеком плавании. С бешено колотящимся сердцем он спрыгнул с койки и побежал к трапу, однако путь ему преградило валяющееся на ступенях тело Джорджа Смита, на голову которого все еще продолжал сыпаться град ударов. Пытаясь выбраться наверх, Тэффир и сам получил удар по голове, сбросивший его вниз. Слегка оглушенный, Тэффир бросился обратно в каюту, по пути убавив свет в лампе. Она немилосердно чадила — маленький, но выразительный пример, позволяющий понять, как волновался тот, чьи руки зажгли ее. Затем взгляд Тэффира выхватил в полумраке тело капитана — со множеством ножевых ранений, валяющееся посреди ковра, в пропитанной кровью пижаме. Ужаснувшись увиденному, Тэффир вбежал в свою каюту и заперся там, ожидая следующего шага бунтовщиков и беспомощно трясясь от страха.

Может, ему и недоставало стойкости, но в сложившейся ситуации мог бы дрогнуть и самый отважный мужчина. Этот холодный рассветный час не способствовал раскрытию всего самого лучшего в человеке. Кроме того, зрелище двух тел, лежащих в лужах собственной крови, похоже, совершенно лишило Тэффира присутствия духа — ведь еще вчера вечером он ужинал с этими людьми! То и дело вздрагивая и сглатывая слезы, он напряженно ожидал звука шагов, которые могли бы оказаться для него предвестниками смерти.

В конце концов он дождался. По окованным бронзой ступеням трапа тяжело ступали по меньшей мере полдюжины мужчин. Крепкие кулаки грубо застучали в дверь каюты, и Тэффиру приказали выйти. Он знал, что слабый замок — не преграда для этих людей, а потому повернул ключ и вышел из каюты.

Все убийцы собрались здесь, и устрашиться их мог бы даже человек куда более смелый, нежели Тэффир. Кроме того, Леон, Карлос, Сантос, Бланко, Дюранно и Ватто даже в куда более спокойные времена выглядели зловеще. Теперь же в тусклом предрассветном освещении, вооруженные ножами и окровавленными дубинами, они казались явившимися прямиком из воображения какого-нибудь автора приключенческих романов. Манильцы стояли полукругом, в полной тишине. Дикие плоские лица были обращены к Тэффиру. Тот закричал:

— Что вы хотите со мной сделать? Собираетесь меня убить?

Произнося это все, он старался встретиться взглядом с Леоном. Тот единственный из всех хорошо говорил по-английски, что и сделало его вожаком.

— Нет, — ответил Леон, — мы не собираемся тебя убивать. Но мы убили капитана с первым помощником. На борту никто ничего не знает о навигации. Доведи корабль до безопасного места, чтобы мы могли сойти на берег.

Трясущийся второй помощник вряд ли мог получить более серьезные гарантии своей безопасности. Поэтому он облегченно выдохнул и тут же согласился на предложение Леона.

— И куда же мне направить корабль? — спросил он.

Смуглые манильцы зашептались по-испански, и наконец Карлос ответил на ломаном английском:

— Давай к реке Плата[12]. Хорошая страна. Полно испанский!

На том и порешили.

И тут словно холодный ветер омерзения пронесся по кают-компании, овеяв бездушных головорезов. Иначе как объяснить, что они взяли швабры и тщательно вымыли пол? Тело капитана при этом обвязали веревкой и вытащили на палубу. К чести Тэффира надо сказать, что он всячески пытался сделать похороны капитана хоть сколько-нибудь благопристойными. Однако Ватто, молодой красавчик левантиец, закричал, услыхав, как тело ударилось о воду:

— Вот и капитана нет! Не будет больше оскорблять нас!

Затем всем матросам велено было прийти в кают-компанию. Исключение сделали лишь для француза Кандьеро — он нес вахту у штурвала. Неповинным в бунте пришлось для спасения жизни притвориться, будто они полностью одобряют свершившееся злодеяние. Пожитки капитана разложили на столе и поделили на семнадцать частей. Ватто настаивал, что долей должно быть восемь — по числу участвовавших в бунте. Леон, однако, проявил смекалку и убедил подельников, что если каждый на корабле получит прибыль от содеянного, то замешанными в преступлении окажутся все, а следовательно, остальным будет некуда деваться. Делили деньги и одежду, а также большую коробку с обувью — небольшой личный бизнес капитана. Каждому досталась новая пара башмаков. Часы решили пока спрятать и продать позже, с тем чтобы разделить выручку от их продажи; что же до денег, то каждому досталось около десяти фунтов. После этого заговорщики плотно обосновались в кают-компании, и курс на Южную Америку был проложен. Так началась вторая часть постыдного путешествия этого злосчастного корабля.

Ящики с шампанским были вытащены на палубу и взломаны, каждый мог угощаться сколько влезет. Весь день слышалась канонада вылетающих бутылочных пробок, а воздух насквозь пропитался сладким, приторным и пьянящим запахом вина. Второй помощник номинально командовал кораблем, но не обладал ни каплей реальной власти. Ему угрожали и осыпали ругательствами каждый день. Если бы не вмешательство Леона, четко осознававшего, что без навигатора корабль никогда не достигнет большой земли, Тэффиру не удалось бы спастись от опасностей, ежедневно подстерегавших его. Ежедневно упиваясь шампанским до невменяемости, бунтовщики тыкали ножами ему в лицо. С другими ни в чем не повинными членами экипажа обращались не лучше. Сантос и Ватто пришли точить ножи на точильном камне плотника-норвежца и похвалялись, что делают это, чтобы вскорости перерезать плотнику горло. Молоденький красавчик Ватто вообще заявил, будто бы уже убил шестнадцать человек. Он беспричинно ударил ножом в плечо безобидного стюарда-китайца. Сантос же сказал французу Кандьеро:

— Ты жив еще два или три дня. Потом я тебя убью.

— Ну так давай, убей! — храбро вскричал француз.

— Видишь этот нож? — буркнул забияка. — Он сделает с тобой то же, что сотворил с капитаном.

Судя по всему, девять честных членов команды даже не предприняли попытки объединиться против восьми негодяев. Но поскольку они принадлежали к разным народам и говорили на разных языках, неудивительно, что они ничего не могли противопоставить вооруженным и сплоченным мятежникам.

Затем случилось одно из тех событий, которые обычно скрашивают монотонность морских путешествий. Вначале на горизонте показались мачты чужого корабля, а затем и весь корабль. Курсы двух кораблей пересекались, и Тэффир попросил разрешения подойти поближе и поговорить: он сомневался, верно ли определил широту.

— Я тебе разрешаю, — ответил Леон. — Но одно лишнее слово про нас — и ты покойник.

Когда на встречном судне увидали, что с ними хотят поговорить, то приспустили паруса, и два корабля легли в дрейф, покачиваясь на волнах Атлантического океана, примерно в сотне ярдов друг от друга. Кто-то из начальствующего состава встречного корабля крикнул:

— Это «Друг», приписан к порту Ливерпуля! А вы кто?

— «Луиза», семь дней назад вышли из Дьеппа, следуем в Вальпараисо, — отвечал Тэффир, следуя указаниям, которые ему шепотом передали бунтовщики. Затем он спросил о широте, получил ответ, и два корабля прервали общение.

Тоскливым взглядом смотрел измученный Тэффир на безукоризненно чистую палубу корабля из Ливерпуля и на безукоризненную выправку офицера, с которым разговаривал. Тот же, напротив, с изумлением и даже отвращением, приличествующим любому порядочному моряку, созерцал признаки небрежного обращения с оснасткой и грязную палубу «Цветущего края». Так или иначе, вскорости встреченное судно скрылось за горизонтом, и обреченный клипер вновь остался один в бескрайних просторах Атлантики.

Эта встреча едва не привела к гибели Тэффира. Леону потребовалась вся его убедительность, чтобы уверить в отсутствии предательства своих безграмотных, но донельзя подозрительных матросов. Впрочем, второго помощника ждали куда более мрачные минуты. Он явственно понимал, что стоит команде высадиться на берег, как он тут же станет бесполезным для них, и тогда они с удовольствием заставят его замолчать навеки. Прибытие к оговоренному месту высадки, таким образом, означало для него смертный приговор. Каждый день приближал его к неминуемой развязке, и поздней ночью второго октября впередсмотрящий заметил вдалеке землю. Он тут же оповестил об этом всех на корабле. И вот в предрассветной дымке на востоке показались очертания берегов Южной Америки.

Когда Тэффир вышел на палубу, он увидал бунтовщиков, которые собрались возле носового люка и явно обсуждали что-то важное. Их взгляды и жестикуляция подсказали второму помощнику, что сейчас на кону находится его судьба.

Леон вновь выступал за предотвращение кровопролития.

— Хотите убить второго помощника и плотника? — вопрошал он товарищей. — Ваше право, но я с этим дела иметь не желаю.

Мнения бунтовщиков резко разделились, и несчастному беспомощному Тэффиру оставалось лишь ждать, подобно овце на бойне.

— Что они хотят со мной сделать? — закричал он, обращаясь к Леону. Ответа не было, и тогда Тэффир обратился к Марсолино: — Они хотят убить меня?

Последовал ответ, окончательно лишивший второго помощника присутствия духа:

— Я не хочу. Но вот Бланко хочет.

Однако, к счастью для Тэффира, мысли бунтовщиков обратились к более насущным делам. Для начала они свернули паруса и спустили на воду шлюпки. Поскольку второй помощник был отстранен от командования, то управлять заговорщиками стало вообще некому. В результате на борту воцарился хаос: одни бросились занимать места в шлюпках, другие оставались на борту судна. Тэффир оказался в одной шлюпке с Ватто, славянином Паулем, юнгой Эрли и поваром-китайцем. Они уже отплыли на несколько сот ярдов от корабля, как вдруг услыхали голоса Бланко и Леона, требующих, чтобы они немедленно вернулись. Вот яркий пример того, как даже безупречные в целом люди могут совершенно потерять присутствие духа. В шлюпке их было четверо против одного бунтовщика, и все же они покорно повернули шлюпку назад, стоило им услыхать приказ. Повару-китайцу велели взойти на борт, а остальным разрешили оставаться в шлюпке и двигаться за судном.

Еще один бедолага китаец, стюард, попытался было занять место в другой шлюпке, но Дюранно вышвырнул его за борт. Китаец долго плавал, умоляя о пощаде и спасении своей жизни, однако Леон и Дюранно швыряли в него пустые бутылки из-под шампанского, пока одна из них не попала стюарду в голову и тот не утонул. Эта же парочка уволокла в кают-компанию мальчишку-рассыльного, тоже китайца по имени Кэссап.

— Пожалуйста, убейте меня быстро! — таковы были последние слова мальчика, услышанные французом Кандьеро.

Примерно в это же время остальные бунтовщики привели плотника в трюм и велели ему затопить корабль. Плотник просверлил четыре дыры в носовом отсеке и четыре — в кормовом. Туда начала поступать вода. Команда между тем запрыгнула в шлюпки — маленькую и побольше, — связанные между собой канатом. Бунтовщики были настолько невежественны и неспособны просчитать последствия, что находились вблизи от судна, даже когда то начало погружаться в воду. Если бы Тэффир буквально не взмолился о том, чтобы отойти подальше, их наверняка засосало бы в водоворот.

Повара-китайца бросили на палубе, и он вскарабкался на мачту. Его отчаянно жестикулирующая фигура стала последним, что можно было увидеть перед тем, как «Цветущий край» нашел свой бесславный конец среди лениво перекатывающихся волн. Затем шлюпки, изрядно нагруженные награбленным добром, медленно направились к берегу.

Четвертого октября, приблизительно в четыре часа дня, произошла высадка команды «Цветущего края» на побережье Южной Америки. Место высадки оказалось уединенным, а посему вглубь континента пришлось идти пешком. Поскольку матросы уже привыкли к качке, то и на суше двигались вразвалочку, моряцкой походкой. Узлы с пожитками они несли на плечах.

Согласно придуманной бунтовщиками легенде, они должны были представиться командой американского судна, шедшего из Перу в Бордо и потерпевшего кораблекрушение в ста милях от берега. Капитан и другие офицеры сели в другую шлюпку, которую впоследствии куда-то унесло. Прежде чем достичь берега, они провели в море пять суток.

Ближе к вечеру путешественники достигли небольшого домика, где жил одинокий фермер. Они рассказали ему свою байку, и он поверил, оказав им крайне радушный прием. На следующий день фермер отвез всех своих гостей в ближайший городок, который назывался Роча, и той же ночью Кандьеро и Тэффир получили возможность сбежать. В течение суток они поведали о своих злоключениях властям, и бунтовщики оказались в руках полиции.

Из двадцати человек, которые вышли из Лондона на борту «Цветущего края», шестеро приняли смерть от рук убийц. Осталось четырнадцать, восемь из которых подняли бунт. Шестерым же судьбой было предназначено выступить свидетелями против бунтовщиков. Не существует более наглядного примера длинных рук и стальной хватки британского правосудия, нежели тот факт, что спустя всего несколько месяцев эта смешанная команда была препровождена с далеких берегов Аргентины в центр Лондона. Славянин, негр, манильцы, норвежец, турок и француз стояли лицом к лицу в Центральном суде по уголовным делам.

Именно своеобразный состав команды корабля, а также чудовищность совершенных преступлений послужили причинами для живейшего внимания публики к этому судебному процессу. Причем смерть капитана и первого помощника вызвала у общественности меньшее негодование и куда менее повлияла на решение суда присяжных, нежели бессердечное убийство невинных китайцев. Наибольшие трудности вызвало определение степени вины каждого среди столь большого количества преступников, а также выявление тех, кто наиболее активно участвовал в пролитии крови. Показания дали второй помощник Тэффир, юнга Эрли, французский матрос Кандьеро и плотник Андерсон. Кто-то обвинял одного из заговорщиков, кто-то — другого. После самого тщательного расследования пятеро бунтовщиков — Леон, Бланко, Ватто, Дюранно и Лопес — получили смертный приговор. Все они были манильцами, за исключением левантийца Ватто. Самому старшему из них исполнилось всего двадцать пять лет. Приговор они выслушали с великолепным равнодушием, а перед его оглашением Леон и Ватто громко расхохотались, поскольку Дюранно забыл речь, которую намеревался произнести. А один из оставшихся в живых бунтовщиков, приговоренный к тюремному заключению, выразил надежду, что ему, возможно, позволят забрать башмаки Бланко.

Приговор был приведен в исполнение двадцать второго декабря перед зданием Ньюгейтской тюрьмы. Пять веревок судорожно дернулись напоследок, и трагедия «Цветущего края» обрела свое достойное завершение.

Воспоминания капитана Уилки

«Интересно: кто же он все-таки такой?» — думал я, украдкой бросая взгляд на своего попутчика, с которым мы, так уж получилось, делили купе в вагоне второго класса на маршруте Лондон — Дувр.

Признаюсь, рассуждать об этом я начал не сразу. Сперва меня одолевала бурная эйфория по поводу того, что наконец настали долгожданные дни каникул — и теперь мне предстоит веселье Парижа, а не унылая рутина больничных палат, где я завершал студенческую практику. Так что лишь какое-то время спустя я заметил, что в купе не один.

Конечно, все мы, добропорядочные современные британцы, сейчас согласны со знаменитым, при всей своей неписанности, правилом «Компания начинается с троих» — и поэтому, если где-нибудь нас оказывается всего лишь двое, упорно не вступаем друг с другом в даже какое-то подобие общения. Но в то время, о котором я пишу, это правило еще не распространялось во всей полноте своей на случайных спутников по железнодорожным путешествиям. Следовательно, я вполне мог с этим своим спутником и заговорить, не опасаясь нарушить его священное право воздерживаться от бесед с незнакомцами. По правде говоря, меня даже обрадовала возможность немного поболтать, скрасив тем самым пару часов дорожной скуки. Но все же я привык сперва составлять хоть какое-то мнение насчет личности и рода занятий своего будущего собеседника.

Поэтому я сдвинул на глаза кепи — и под прикрытием козырька оценивающе поглядывал на того, кому, видимо, предстояло сегодня стать таким собеседником. Итак, кем бы он мог быть?

Я имею все основания гордиться тем, что способен практически с первого же взгляда на человека определить его профессию, а иногда и некоторые детали биографии. Впрочем, тут у меня есть некоторое преимущество перед большинством простых смертных: я ведь, будучи студентом Эдинбургского университета, постигал азы врачебной науки под руководством одного виднейшего специалиста (назовем его Профессором), который был не только медицинским светилом, но и мастером таких вот «разгадок». Отлично помню, в какое изумление он повергал этим и студенческую аудиторию во время лекций, и пациентов во время обходов, регулярно попадая, что называется, «в яблочко», часто — довольно близко от него и никогда — «в молоко». Причем все это проделывалось мимоходом, без отрыва от основного дела: «Итак, любезный, судя по вашим пальцам, я скажу, что вы зарабатываете на жизнь игрой на музыкальном инструменте. Впрочем, в больницу вас привело не это. Ну-ка, посмотрим, что тут есть по нашей части…». Пациент замирал от изумления — а потом признавался нам, что часть его приработка (довольно жалкого) действительно составляло исполнение гимна «Правь, Британия!» на неком подобии примитивной флейты, сделанной из носика медного кофейника с просверленными в нем отверстиями.

По сравнению с блистательным Профессором я в искусстве человековедения был, конечно, еще учеником. Но мне все-таки не раз удавалось огорошивать коллег подобной же проницательностью — и я при каждом удобном случае старался попрактиковаться. Так что мои рассуждения о личности и профессии соседа по купе не были столь праздными, как то может показаться.

Пока что было очевидно одно: передо мной человек средних лет и, видимо, спокойного характера — потому что он как откинулся на мягкую спинку сиденья, так за все время не изменил позы, в разговор тоже вступать не пытался. Что ж, будем рассуждать последовательно.

Одет богато, но довольно-таки вульгарно; похоже, сейчас-то он принадлежит к среднему классу, причем к наиболее обеспеченной его части — однако пробился в люди с самых низов, причем не без труда. Цепкий взгляд близко посаженных глаз: если бы я оценивал моего спутника как стрелка́, то сказал бы, что такой в дальнюю цель попадает без промаха. Нос довольно длинный, четких очертаний (что там говорит по этому поводу физиономистика?). Щеки, наоборот, дрябловаты, и выражение лица довольно мягкое — но это искупается тяжелым прямоугольным подбородком и жестко очерченной линией нижней губы. В целом, пожалуй, личность сильного, не склонного к подчинению типа.

Так, что там с руками? Гм… Осмотр скорее разочаровывает. По рукам не скажешь, что их обладатель, так сказать, «сделал себя сам». Похоже, он никогда в жизни не занимался какой-либо физической работой. Ладони мягкие, без признаков ороговевших мозолей, суставы тоже не деформированы. Кожа на тыльной стороне кисти не имеет ни малейшего следа обветривания или загара: она прямо-таки на редкость белая, все вены проступают. Пальцы длинные, тонкие… Художник? Едва ли: с таким-то лицом и в столь безвкусном костюме! Кроме того, некоторые краски очень трудновыводимы и пятна от них, как правило, остаются на руках художника, а здесь — ни этих пятен, ни столь же своеобразных меток нитрата серебра (это я заранее отверг мнение, что мой попутчик может быть фотографом)…

Не выдаст ли какие-нибудь секреты его одежда? Увы, скорее нет, чем да. Костюм самый обыкновенный, без профессиональных признаков. Твидовое пальто уже весьма поношено — однако, насколько можно судить, правый рукав вытерт не сильнее, чем левый. Значит, этому человеку не приходится много писать.

Может быть, он коммивояжер? Едва ли: где в таком случае его чемоданы с образцами рекламируемых товаров? Где хотя бы один чемодан? Вообще никакого багажа нет, только небольшое портмоне в жилетном кармане.

Все эти мысленные тезисы я сейчас привожу исключительно для того, чтобы продемонстрировать свой метод. Пока что мой анализ привел лишь к отрицательным результатам; но теперь настало время перейти от анализа к синтезу — и, используя проясненные мной разнородные подробности, вывести из них, подобно химической формуле, подлинный облик моего соседа по купе. Посмотрим, что выпадет в сухой остаток.

Странно… Количество возможных профессий, разумеется, сильно уменьшилось — но выбор между ними сделать по-прежнему трудно. Проще сказать, кем мой визави определенно НЕ является. Он, безусловно, не юрист и не священник: о последнем я вообще мог подумать лишь из уважения к покрою его мягкой фетровой шляпы и чопорно-строгого галстука в клерикальном стиле.

Понемногу я склонялся к выбору между ростовщиком и букмекером — солидным букмекером, принимающим ставки на скачках только у респектабельных клиентов. Но против первого убедительно свидетельствовали данные физиономистики (слишком активный характер для такой деятельности, требующей холодного расчета!), а против второго — полное отсутствие той крайне специфической атмосферы, которая сопровождает каждого, имеющего отношение к ставкам и скачкам, даже в минуты его отдыха. Этакой вот рисковости, азарта, тяге к хождению по грани закона и беззакония… Ну как хотите — не может это быть характерно для обладателя такой вот консервативно-добропорядочной шляпы и галстука, даже если в ростовщики он, этот обладатель, тоже не годится!

И что же у нас получается? Крайне противоречивый портрет. Но, будем считать, благопристойный. Правда, этот вывод базируется прежде всего на почтении к «священническому» галстуку. И шляпе тоже.

…Дорогой читатель! Надеюсь, ты не думаешь, что я и в самом деле рассуждал так методично и последовательно? Нет, разумеется: тогда перед моим взором пролетали лишь отрывочные образы. Лишь теперь, сидя перед листом бумаги, я могу осознанно свести их в общую картину.

Тем не менее к финальному выводу — тому, в котором фигурируют благопристойность и шляпа, — я пришел не более чем за шестьдесят секунд. После чего понял, что, основываясь только на наблюдении, дальше не продвинусь.

Раз я уж упомянул, в качестве примера, химическую формулу, то продолжу аналогию: настало время использовать лакмусовую бумажку. В ее роли выступила газета «Таймс», лежащая на сиденье рядом с моим соседом. Замечательный повод вступить в беседу!

Собственно, с того момента, как я затеял разговор, по-настоящему и начинается эта история…

— Вы позволите? — спросил я, указывая на газету.

— Конечно, сэр, будьте добры! — чрезвычайно вежливо ответил попутчик, передавая мне номер «Таймс».

Некоторое время я молча просматривал разные колонки, пока наконец мой взгляд не уткнулся в раздел, где публиковались последние объявления о скачках. Тогда я удивленно присвистнул:

— Ну и ну! Кто бы мог подумать: судя по результатам ставок, в графстве Кембридж еще не определились с тем, кого считать фаворитом. Ох, извините, — я изобразил смущение, — вы, наверно, вообще не интересуетесь этими новостями?

— Сплошное жульничество, сэр! — горячо воскликнул мой собеседник. — Обман и происки врага рода людского! Нам, бренным созданиям, и без того отпущено не так уж много лет на этой грешной земле; как же человеку хватает безрассудства растрачивать краткий срок своей жизни на такое богопротивное деяние, как азартные игры?! К тому же без сколько-нибудь серьезных шансов на успех, — добавил он тоном ниже, — смотрите сами, сэр: тут принимаются ставки на три десятка лошадей, о большинстве из них по-настоящему ничего толком не известно… В общем, дохлый номер!

Сказать, что я был смущен, означает ничего не сказать. Никогда прежде мне не приходилось слышать из одних уст такого сочетания: высоконравственные религиозные доводы — и безошибочная логика житейской рассудительности. Причем все это никоим образом не приблизило меня к разгадке!

Я отложил газету, предчувствуя, что разговор обещает оказаться гораздо более интересным, чем чтение.

— Похоже, вы знаете толк в таких делах…

— Да, сэр. Скажу по чести: в прежнее время, пока я не сменил… специальность, на всю Англию едва ли нашлось бы хоть несколько человек, разбирающихся в таких делах лучше меня. Но что уж старое поминать…

— Значит, вы переменили специальность? — полюбопытствовал я нейтральным тоном.

— Было дело. И имя переменил тоже.

— О! Как необычно…

— Да как вам сказать, сэр… Бывают случаи, когда человек хочет, что называется, начать жизнь с чистого листа. Хочет спокойно смотреть в будущее, не шарахаться от собственной тени. Зачем же ему тогда оставлять прежнее имя — то, которое осталось из миновавшей, смененной жизни?

Тут в нашем разговоре повисла пауза — ибо я, судя по всему, невольно затронул больную тему, которую моему спутнику не хотелось обсуждать. Для поддержания разговора оставалось только предложить ему сигару. Что я и сделал.

— Нет, спасибо. — Он покачал головой. — Я бросил курить. И это, доложу я вам, было куда труднее, чем отказаться от своего прежнего имени и сменить род занятий… Так что вы кури́те, не стесняйтесь: мне будет даже приятно, по старой-то памяти, ощутить запах этого дьявольского зелья! А вот скажите, сэр… — Собеседник вдруг устремил на меня проницательный, поистине «стрелковый» взгляд серых глаз. — Мне ведь не показалось, что вы меня, прежде чем заговорить, как-то по-особенному рассматривали? Вроде как изучающе?

— Вам не показалось, — кивнул я. — Извините, такая уж у меня профессиональная привычка. Я медик и, случается, забываю, что передо мной не пациент на осмотре, а совершенно посторонний человек. Но вот уж не думал, что вы это заметите!

— Я много чего замечаю, хотя и не всегда показываю. Мне для этого даже не обязательно надвигать на глаза головной убор и этак украдкой посматривать из-под него. — Мой спутник едва заметно усмехнулся. — По правде сказать, я первым делом подумал: вы из породы детективов, а не медиков. Ваше лицо мне не знакомо, но это я прежде, когда был при деле, знал всех — а с тех пор уже много молодежи в профессию пошло…

— Вот как? Значит, раньше вы были детективом?

— Нет-нет! — Он усмехнулся уже открыто. — Я был, что называется, с другой стороны. Понимаете? Можете не удивляться, что я так легко в этом признаюсь: все старые счета закрыты, срок давности истек, мистер Закон потерял право предъявить мне какие-либо претензии… Так почему бы мне и не рассказать джентльмену вроде вас, каким негодяем я в свое время был?

— Ну, все мы не ангелы, — дипломатично заметил я.

— Это-то верно, но для мистера Закона я и вправду был «за чертой». Сначала — мелкое жульничество, потом как-то незаметно переходишь на кражи со взломом, ну и прочее в том же духе. Рассказываю об этом без особого смущения: я, как вы уже знаете, сменил профессию, это самая что ни на есть правда. В общем, сейчас я в самом деле словно бы о другом человеке говорю, понимаете?

— Вполне!

И это было правдой. Медицина — суровая профессия, так что я никогда не испытывал такого страха перед темными сторонами жизни — включая преступления и, если угодно, возможность общения с бывшим преступником, — как то случается со многими нашими благовоспитанными современниками, даже вполне мужского пола и взрослого возраста. Врожденная предрасположенность, воспитание в раннем возрасте, непреодолимые обстоятельства — все это порой сплетается так сложно, что преступник совсем не обязательно является «дегенеративным типом»: он вполне может быть и занимательным собеседником. Во всяком случае, сейчас мне трудно было бы представить более интересного спутника, чем этот экс-взломщик. Я сидел, попыхивая сигарой, слушал его, не перебивая, чем вскоре и растопил окончательно ледок настороженности, все-таки имевший место в первые минуты.

— Да, сэр, я теперь совершенно другой человек. Пожалуй, этот человек живет лучше, и уж точно достойней меня прежнего. В общем, мне повезло, что я сумел завязать. Но все-таки, — тут в голосе рассказчика вдруг прозвучали ностальгические нотки, — иной раз, особенно посреди безлунной ненастной ночи, меня одолевает такая печаль и тоска, что я прямо-таки с умилением вспоминаю, как бродил по темным улицам с верной «фомкой» в потайном кармане плаща… Смею вас заверить: в своем деле я был человек с именем и репутацией, уважаемый профессионал, один из последних представителей старой школы, а это что-то да значит! Редко бывало, чтобы мы, взявшись за работу, не доводили ее до конца, причем чисто и в должный срок. А все почему? Да потому, сэр, что мы умели ценить ученье — и готовили подлинных специалистов! Чтобы вот так просто на дело пойти — этого у нас, старых мастеров, и в заводе не было: ты сперва распробуй, каков черный хлеб ученичества, а потом начни карьеру с нуля и поднимись по всем ступеням лестницы… в переносном, понятно, смысле, хотя особого рода складные лесенки мы, случалось, и вправду использовали… Потому если уж кто овладевал секретами нашей школы до конца, то это были люди достойные, с понятиями!

— Нисколько не сомневаюсь, — кивнул я.

— Меня всегда считали одним из лучших учеников: и трудолюбие было при мне, и добросовестность, ну и талант, само собой: без таланта, на одной только усидчивости, далеко не уедешь. Сначала я изучал кузнечное дело, то есть… э-э-э… у нас так называется вообще работа по железу. Затем перешел к работе по дереву — что гораздо сложнее! — да еще и кое-какие навыки, связанные с механизмами, приобрел. Потом у нас был специальный курс «умелые руки», семестр «ловкость рук»… И только после этого меня допустили к первому карману! Эх, было время… До сих пор помню, как удивлялся мой бедный старый отец, почему это я, вернувшись из школы, все время трусь вокруг него. Знал бы он, что это я так выполняю домашнее задание: для отработки беглости пальцев мне надо было не менее дюжины раз за вечер опустошить его карманы и тут же украдкой снова положить в них обратно все, что достал, — и притом ни разу не попасться! Но он так этого и не узнал, бедняга. Старик до сих пор думает, что я работаю конторским клерком где-то в Сити… Так бы, наверно, и случилось, окажись я слаб в учении. Но я, повторяю, закончил школу в числе лучших, сэр!

— Полагаю, для того чтобы не утрачивать рабочую форму, требуется постоянно практиковаться?

— В каком-то смысле да, конечно. Но если уж человек достиг вершин мастерства, то он просто не сможет разучиться полностью. Сейчас покажу. Ох, нет, лучше чуть позже: извините, вы случайно стряхнули пепел себе на пиджак, вот здесь, видите? Ну а теперь — полюбуйтесь на результат! Не будете же вы после этого отрицать, что беглость пальцев даже без практики надолго сохраняется…

И он протянул мне золотую галстучную булавку, мою собственную. А ведь его рука лишь едва коснулась моей груди, будто бы помогая счистить пепел, я абсолютно ничего не почувствовал — и тем не менее результат действительно был налицо!

— Замечательно! — произнес я, пристраивая булавку на прежнее место.

— О, это как раз пустяки! Но мне и вправду приходилось браться за дела, требующие сноровки. Скажем, я входил в… в дружество, которое вскрыло новый патентованный сейф. Если вы читали газеты, то должны помнить этот случай. Шум поднялся изрядный: ведь тот сейф так широко рекламировали — дескать, «полная гарантия от взлома», непроницаемая броня, стопроцентная уверенность, то, се… А вот мы взяли да и справились с ним всего-то через неделю после того, как он был установлен в банке. У них патентованный противовзломный сейф — а у нас патентованные противосейфовые клинья, полная гарантия взлома. Этак поочередно, с толком, с расстановкой: первый клинышек такой тонкий, что едва рассмотреть, а когда вогнали последний, так уже спокойно можно вставлять рычаг и выламывать покореженную дверцу. Вот уж где пришлось поработать и руками, и головой!

— Да, что-то я об этом читал. Но, помнится, в тех же газетах сообщалось, что взломщик предстал перед судом и понес заслуженную кару…

— А-а, ну да, одного из наших чуть попозже замели по тому делу. Но он не раскололся, остальных не выдал и про наши фирменные методы, ну, насчет клиньев, тоже не рассказал. Что поделать: такие вот секреты фирмы стоят больше, чем свобода или даже жизнь любого из дружества. Впрочем, вам, сэр, уже, должно быть, надоел мой рассказ о делах минувших дней…

— Нет, что вы, продолжайте! Все очень интересно.

— Правда? Скажу честно: мне тоже очень по душе наш разговор. Так хорошо, когда беседуешь с кем-то, кому можно доверять! И так редко это случается! А ведь такой разговор — он, ну, словно бы пар выпустить помогает, давление стравить: вовремя проделаешь — и уже гораздо легче… Ну, тогда давайте продолжим. Был со мной еще один случай — такой, что прямо вспомнить не могу без смеха!

Я закурил следующую сигару и приготовился внимать.

— Я в ту пору еще был совсем мальчишкой, но уже считался хорошим специалистом. Так вот, «пас» я как-то в Сити одного толстосума, у которого, всем известно, были очень дорогие золотые часы. Несколько дней я следовал за ним неотступно, ожидая, когда выпадет удобный шанс; и когда мне действительно улыбнулась удача — можете поверить, я ее не упустил. И вот этот финансовый воротила, вернувшись домой, вдруг обнаруживает, что на часовой цепочке у него ничегошеньки-то и нет. А так уж вышло, что эти часы обладали для него какой-то особой ценностью, не сводящейся к деньгам как таковым. Если не ошибаюсь, это был подарок от отца на совершеннолетие или еще что-то в сходном духе… Да, точно, именно так: там на крышке была выгравирована надпись. Я-то, когда часы изъял, ничего такого не заметил, да и не было у меня времени к деталям приглядываться; но отнести их к тому нашему коллеге, который занимается переплавкой золота, мне предстояло лишь наутро, так что успел свою добычу внимательно осмотреть. И понял, что это не просто драгоценный металл определенного веса, а фамильная ценность. Натурально, открываю вечернюю газету, заглядываю в отдел коротких объявлений… Так и есть: бывший владелец, твердо настроившийся вернуть свое имущество, обещает за возвращение часов награду в тридцать фунтов, при этом гарантирует, что «никакие вопросы задаваться не будут». И адрес указан: Каролайн-сквер, 31.

Что тут скажешь: предложение показалось мне заслуживающим внимания. Так что я упаковал часы в пакет, оставил его в одном надежном трактире, где не задают лишних вопросов, — и отправился по названному адресу.

Прихожу. Хозяин как раз обедал — но когда слуга передал, что его, мол, желает видеть некий молодой человек, то спустился из столовой очень даже быстро. Я так понимаю, он уже догадывался, какой такой молодой человек к нему пожаловал и по какому делу… Проницательный такой старикан, умный и, пожалуй, даже добродушный — вот только не по такому вопросу я к нему пришел, чтобы положиться на это последнее качество. Сразу ведет меня в свой кабинет, садится в кресло, выжидающе смотрит…

— Ну что, юноша, — говорит наконец, — с чем вы ко мне пришли?

— По поводу объявления насчет ваших часов, — отвечаю. — Может статься, что я сумею их для вас добыть.

— А-а, так вот кто их у меня стащил!

— Ни в коем разе! — говорю. — Я, если хотите, ничего не знаю и знать не хочу о том, при каких обстоятельствах вы своих часов лишились. Я вообще лишь посредник. Да, меня послал тот, у кого ваши часы в настоящий момент находятся, — но если меня, к примеру, арестуют, то вам, во-первых, нечего мне предъявить, во-вторых же и в главных — это навсегда закроет вам путь к той семейной реликвии, которую вы сейчас хотите вернуть.

— Ладно, — отвечает. — Не буду на вас давить. Возвращайте часы — и вот вам чек на тридцать фунтов.

— Чеком не пойдет. Золотыми соверенами.

— Столько наличности в золоте я у себя дома по понятным причинам не держу. Придется посылать за ней в банк. Времени на это потребуется примерно час.

— Тем лучше! — соглашаюсь я. — Потому что ваши часы я по тем же причинам тоже в своем кармане не держу — во всяком случае, прямо сейчас. Так что давайте пока на этот часок расстанемся, я вернусь с часами, а вы подготовьте деньги.

Словом, я вышел, взял часы из трактира и в положенный срок явился снова. Пожилой джентльмен сидит у себя в кабинете, а на столе перед ним — горка золотых монет.

— Вот ваши деньги, — говорит он.

— Вот ваши часы, — отвечаю я.

Старикан, по всему видно, был рад завершению сделки: прямо-таки схватил свою реликвию, открыл крышку, посмотрел на надпись, убедился, что механизм работает, и с довольным ворчанием запрятал часы в карман пиджака. Посмотрел на меня, улыбнулся — и заявляет:

— Хорошо, юноша, мы уже разочлись, так что теперь давай-ка не будем считать друг друга дураками. Я знаю: ты не просто посредник — ты их у меня и украл. Предлагаю дополнительное соглашение. Расскажи мне, как именно тебе удалось это проделать, и я не пожалею еще пять фунтов в качестве дополнительного приза.

— Мне нечего вам сказать, — говорю я. — Даже с глазу на глаз нечего. А уж для свидетеля, который сидит вон за той портьерой, — нечего вдвойне!

Профессиональная наблюдательность для людей нашего круга обязательна, а уж я-то ею отличался даже в столь нежном возрасте. И, конечно, заметил, что портьера оттопыривается чуть больше, чем в прошлый раз.

— Да, мальчик, ты, как вижу, всегда настороже, — отвечает он даже без особого неудовольствия, все с той же улыбкой. — Что ж, дело сделано — расстаемся. Я теперь тоже буду настороже, так что теперь ты часы у меня так просто не уведешь: отнесусь к их хранению о-о-очень внимательно! Засим более не задерживаю. Нет, не сюда, — я направился мимо него к ближайшей двери, — это дверь в буфетную. Вот выход.

И сам поднялся, открыл мне дверь, только что ручкой на прощание не помахал.

Я вышел на улицу — и тут же как припустил во все лопатки! Уже и после того, как пересек площадь, долго еще петлял, проскакивал через подворотни, путал след. Лишняя предосторожность, скажете? А вот и нет: часы-то снова были у меня — пока я разбирался, будто бы перепутав дверь, пока старик выпускал меня наружу… В общем, хотя он и намеревался «быть настороже», но свой карман не уберег. А поскольку неизвестно, когда он это обнаружил (может, и сразу!), то лучше было не рисковать. Так или иначе, следующим же утром семейная реликвия отправилась на переплавку. Неплохо сработано, правда? Старый финансист думал меня обобрать — но вместо этого я сам дважды содрал с него шкурку!

Эта история подействовала на моего собеседника, как звук военной трубы на старого боевого коня. Раньше он осторожничал — но теперь, поведав о своем триумфе, отбросил сомнения и рвался в бой. Было видно, что даже если он и вправду сменил род занятий, все-таки гордость прошлыми достижениями его прямо-таки переполняет и самое искреннее (допустим) раскаяние в своей преступной деятельности не может с ней сравняться.

— …Да, это была шутка что надо! Но, с другой стороны, случалось и наоборот. Один такой случай мне особенно запомнился: мелочь, но поучительная! Хотя вам он, наверно, тоже известен — об этом было упоминание в одной-двух газетах.

— Возможно — но, прошу вас, рассказывайте!

— Короче говоря, когда я своим нелегким трудом заработал наконец достаточную сумму, чтобы можно было жить со спокойной уверенностью в завтрашнем дне, я на эти деньги купил себе дорогое кольцо с бриллиантом. Ну, знаете, чтобы в случае чего все сбережения были, как говорится, под рукой, причем сразу. Такой вот надежный запас на трудные времена. Буквально только что купил его, даже не успел доехать из ювелирной лавки домой — как вдруг в омнибус входит молодая девица, вся из себя элегантная да стильная, и садится рядом со мной. Клянусь, что я даже и не думал обращать на нее профессиональное внимание, просто сижу себе — и вдруг чувствую в кармане ее жакета (а омнибус был битком набит, нас прямо-таки притиснуло друг к другу) некий предмет, как раз на уровне собственной руки. Мне даже не пришлось его ощупывать, чтобы понять: это кошелек. Ну, такое уже можно назвать провокацией, вы согласны? Когда я садился в омнибус, работать в нем я не собирался, у меня была одна мысль: добраться до дома. Но раз уж такие дела — отчего бы не совместить полезное с еще более полезным?

Работа в движущемся транспорте, как известно, требует особой тщательности, даже когда объект вроде бы находится вплотную и легко извлекаем. Так что я с виду продолжал сидеть, как сидел, — но на самом деле буквально сам вокруг себя обвился и, чуть ли не завязавшись в узел, все-таки сумел втиснуть руку в карман своей соседки. Еще через несколько секунд я добрался до ее кошелька. И надо же такому случиться, что, когда дело было уже фактически сделано, эта юная особа внезапно поднялась, намереваясь выходить! Я едва успел выдернуть руку обратно — хотя, поскольку я профессионал высокого класса, выдернул-то я ее не просто так, а с кошельком. Все было проделано виртуозно, пропажи своего кошелька девушка не заметила — но, как выяснилось, я тоже не заметил кое-чего. Мое кольцо, сэр, мое драгоценное, только что купленное кольцо соскочило с пальца и осталось в ее кармане! То есть я это даже заметил, но позже, когда омнибус уже тронулся. Само собой, вскочил как ошпаренный, выпрыгнул на ходу, бросился к месту остановки, надеясь найти ту девушку, как-то пристроиться к ней в уличной толпе, снова добраться до ее кармана… Но если уж человеку не везет, то не везет: больше я ее так и не увидел.

Судьбе было угодно нанести мне еще один удар, сэр, жестокий удар: кошелек, который я добыл такой дорогой ценой, оказался почти пуст. Жалкие медяки в нем были, четыре пенсовые монеты и одна в полпенса. Представляете?!

С другой стороны — оно, в общем, и поделом мне, болвану: нечего было покушаться на кошелек бедной девушки. Но все-таки как вспомню сейчас, так прямо в жар бросает. Ведь целых две сотни стоило это кольцо, и даже не фунтов, а золотых: представляете — ровно двести соверенов в обмен на четыре с половиной пенса! Эх, была бы возможность перенестись во времени назад… Сейчас-то я знаю, в чем была моя ошибка: надо было, вытаскивая кошелек, согнуть безымянный палец. Если бы Господь дал мне еще один шанс… Господи, прости меня, что я такое несу?! О, я нераскаянный грешник!

Мой спутник, очевидно, был подвержен переменам настроения: только что я сравнил его с боевым конем, воспрявшим при звуках труб, — и вот теперь он уже снова в унынии. Признаюсь, я не собирался поддерживать в нем чувство раскаяния. Моя цель была совершенно иной: подтолкнуть его к дальнейшим рассказам.

— Да, судя по вашим словам, карманные кражи — наиболее рискованная разновидность вашего бывшего ремесла, — произнес я нарочито нейтральным тоном. — Наверно, даже кража со взломом менее опасна…

— Ах! — горячо воскликнул он, моментально выйдя из минорного состояния. — Вот уж где вы попали пальцем в небо, сэр! Да ведь кража со взломом — это высшая игра, вершина мастерства, наилучшее испытание для ловкости рук, силы интеллекта и твердости духа! Кража со взломом — благородный спорт, занятие для избранных. Карманная кража по сравнению с ней — все равно что рыбалка по сравнению с охотой на крупного зверя! Да, вот поистине точное сравнение. Представьте себе большой загородный дом, сэр, со всем и всеми, что его охраняет: прочные стены, огнестрельное оружие, многочисленные слуги, цепные псы… А против всей этой мощи — только вы, одинокий маленький человек, и всех-то у вас сообщников, что верная фомка, верный бурав да ваш собственный ум, унаследованный от славных предков и отточенный годами обучения. И когда вам удается одержать верх, то это — триумф высшего разума над грубой силой, наглядный пример того, что человеческая воля сильнее надежных засовов и прочных решеток!

— Гм… Вообще-то эти сравнения обычно приберегаются для других случаев, — осторожно заметил я.

— О да, сэр! Людям свойственно недооценивать деяния, требующие высшей отваги. Да что там далеко ходить: среди нашего брата тоже распространены веяния насчет «взаимно безопасных методов», а эти адепты новой школы, жалкие непротивленцы, на такой «безопасности» прямо-таки помешаны. Ну нет, я не сторонник таких крайностей! В комплекс моего обучения, да будет вам известно, входил курс, который называется «работа с гарротой». Знаете, что это такое?

— Если не ошибаюсь, испанское орудие казни.

— С них, испанских иностранцев, станется. Но у нас так именуют особый метод ограбления, когда объект сперва придушивают — легонько, до потери сознания, не до смерти, конечно, что мы, преступники какие! — а только потом грабят. Впрочем, сам я участвовал в таком «гарротировании» лишь один раз. Но совсем не потому, что я трусливый сторонник этой вот новомодной «взаимной безопасности», просто такие методы не по мне, сэр. Я человек твердых принципов: все-таки надо давить противника интеллектом, а открытое насилие — последнее дело. Вообще же я перепробовал практически все методы работы. Однажды мне даже довелось быть прикованной к постели вдовой с тремя малолетними детьми! Тоже, скажу я вам, экзотический способ — но хоть придушивать никого не надо.

— Кем-кем вам довелось быть?!

— Прикованной к постели вдовой. С тремя детьми. Малолетними. Ну, знаете — сперва рассылаются объявления, потом организуется благотворительная подписка… Ах да, вы, пожалуй, действительно можете этого не знать… Но, как я вижу, вы всерьез интересуетесь наиболее яркими эпизодами, связанными с нашей профессией. Похвально, сэр, весьма похвально! Хотите, я расскажу вам еще один случай — самый для меня опасный? В тот раз я был как никогда близок к тому, чтобы попасть на каторгу!

— Конечно, хочу!

— Тогда слушайте. Как-то раз мы с приятелем решили на время оставить город и потрудиться в сельском захолустье… не важно, где именно. Наша штаб-квартира была расположена в небольшом провинциальном городе (каком именно — я, уж не обижайтесь, вам тоже не скажу), но работали мы, понятно, не там, а на выездах, в ближней и дальней округе. Работали много, успешно, не покладая рук. Вскоре о нашей деятельности прошел слух — и тамошние домовладельцы сделались, на мой взгляд, даже чуть слишком бдительными да еще постоянно оповещали друг друга о каждом «подозрительном типе», замеченном в окрестностях. Пора было менять планы и место резиденции. Но мой напарник, Малыш Джим, отличался замечательной отвагой — и он решил, что недостойно нашей чести сейчас отступать. Бедняга Джим, он уже давно оставил эту юдоль скорби… Малышом его прозвали не зря: в охвате груди он был всего тридцать четыре дюйма, а если мерить по бицепсу, то вообще порядка двенадцати. Но нет такой мерки, которой можно было бы измерить его сердце, самое великое, самое мужественное во всей Англии!

Он сказал, что раз нам брошен вызов, то мы обязаны его принять; я, что поделаешь, должен был с этим согласиться. А потом оказалось, что «принять вызов» означает, ни много ни мало, ограбить Морли-холл, усадьбу знаменитого полковника Морли…

По-хорошему, полковник Морли был вообще самым последним человеком, к жилищу которого нам следовало бы приближаться. Этот джентльмен отличался проницательностью и хладнокровием, повидал мир в самых разных его проявлениях, а что самое для нас худшее — он, оказывается, гордился своим умением изобличать и задерживать преступников, причем гордился отнюдь не безосновательно. Знай мы обо всем этом тогда — даже Малыш Джим, конечно, не стал бы нарываться. Однако мы ничего не знали.

Причина, которая заставила нас остановить выбор именно на его доме, была, в общем-то, случайной. У полковника недавно работал грум, редкостный бездельник, которого Морли в конце концов и выгнал; он выгнал, а мы — повстречали и расспросили. Этот парень, в злобе на своего бывшего хозяина, нам многое порассказал о доме и даже нарисовал чертеж, простенький, но помогающий лучше сориентироваться.

Морли-холл очень даже прилично охранялся, все двери и ставни в нем запирались накрепко, но шанс у нас все же был. Дело в том, что, по словам того грума, один из люков, выходящих на крышу, запирался неплотно: там был сломан язычок замка, и этого вроде бы никто из домашних еще не заметил. Люк этот вел в один из малых чуланчиков, ну да не важно — окажись мы там, сумеем добраться куда угодно. Однако оставалась весьма серьезная проблема: как нам попасть к тому самому люку, то есть на крышу?

Этого нам бывший грум подсказать не мог. Но общая идея была ясна — и она нам понравилась. Имелся в ней, как сейчас говорят, этакий вот творческий элемент. Ведь настоящий мастер-взломщик думает не только о том, сколько столового серебра он сумеет из дома вынести и какие драгоценности хранятся в секретере. Не менее важно сделать все чисто и красиво. А если такое вдобавок удается проделать так, как прежде никто не делал, то это вообще праздник…

Мы подошли к делу ответственно: сколько-то дней не работали даже по мелочам, вообще залегли на дно, чтобы местные жители успокоились. А потом мы с Джимом выбрали ночь потемнее, осторожно перелезли через ограду (ограда вокруг Морли-холла была серьезная, но нас это не остановило) и подобрались к усадьбе вплотную. Помню, дул сильный ветер, и облака неслись по небу как бешеные. Вокруг не было ни души, а в окнах дома — ни огонька.

Мы внимательно осмотрели дом со стороны фасада, но не обнаружили подходящего способа пробраться на крышу. Тогда Джим решил обойти Морли-холл кругом. Только углубился в сад — и тут же выбегает оттуда, притом в такой радости, словно уже обобрал полковника начисто. Хватает меня за руку, ведет через сад и показывает: «Ну ты только погляди, Билл, — вот уж удача, так удача! Тут днем, верно, ремонтировали крышу или уж не знаю что — но, как бы там ни было, приставную лестницу рабочие на ночь не убрали!» Смотрю — и верно: лестница стоит, как раз до крыши, а рядом с ней на земле какие-то лотки, ведра для строительного раствора, всякий рабочий инструмент…

Мы еще раз осмотрелись, прислушались — все тихо. Выждали немного — нет, тихо все, никакая не ловушка… Ну и полезли вверх: Джим первый, я за ним. Взобрались, сидим на кровле, готовимся после короткой передышки начать пробираться к тому люку — и вот тут происходит самое ужасное, сэр: лестница, по которой мы только что поднялись, вдруг встает торчком и отодвигается от края крыши. А потом начинает бесшумно опускаться, опускаться… и вот она уже лежит на земле!

Сперва мы думали — может, она сама заскользила по влажной почве; это, конечно, вряд ли, но бывает и хуже. Но долго так думать у нас при всем желании не получилось, потому что нас вдруг окликнули.

«Эй, там, наверху!» — гаркнул кто-то из сада.

Мы, вытянув шеи до самого предела и сверх него, постарались осторожненько заглянуть через край крыши, все-таки открыто не показываясь. Видим — внизу, на участке, покрытом декоративными зарослями высокой травы, стоит человек. Ну, мы, понятно, на всякий случай продолжаем молчать, будто нас тут и нет.

К сожалению, он-то знал, что мы там очень даже есть…

«Эй, наверху! Да-да, именно вы двое! Ну, как себя чувствуете? Удобно вам там, надеюсь? Вы, жулье столичное, небось, думали, что у нас в графстве народ ничего не смыслит? Ну и каково ваше мнение по этому поводу сейчас, в свете, ха-ха, всего происшедшего?»

После этого мы не могли уже думать, что остались незамеченными, — но по-прежнему лежим, молчим, что тут скажешь. «Как себя чувствуете», надо же! Конечно, чувствовали мы себя куда хуже, чем хотелось…

«Ладно, если хотите, можете молчать: все равно я вас вижу, — продолжает он. — Не надейтесь, господа жулики, что сумеете вывести меня из терпения, — я вас, если хотите знать, вот уже неделю поджидал, каждый вечер садясь в засаду вот за этим кустом роз. Нисколько не сомневался, что лестница окажется для вас слишком сильным соблазном, особенно после того, как вы увидели мои двери и оконные решетки. Так и получилось. Джо! Джо!»

«Да, сэр!» — прозвучал чуть в стороне новый голос, а через секунду из-за соседнего куста показался еще один человек.

«Бдительно следите за крышей, Джо. Оставляю двух этих голубчиков вашему попечению — ненадолго, само собой. Я сейчас съезжу к железнодорожной станции и попрошу прислать сюда несколько констеблей. Аи revoir, господа! Полагаю, вы не будете в обиде, если вам придется немного подождать?»

И полковник Морли — мы давно уже поняли, что с нами говорит лично владелец усадьбы, — направился к дому. Через несколько минут мы услышали стук копыт его лошади, скачущей прочь по аллее.

Прямо-таки не могу описать, сэр, какими глупцами мы в этот миг себя ощутили. Дело было даже не в грядущем аресте, хотя это, разумеется, тоже скверно; однако то, что мы, два выдающихся профессионала, мастера старой школы, попались в такую простенькую ловушку… Нет, мысль об этом была поистине невыносима! Но что оставалось делать?!

Мы посмотрели друг на друга — и в наших взглядах было совершенно одинаковое отвращение. Потом мы, не сговариваясь, истерически расхохотались. Право слово, это спасло нам жизнь: иначе еще до приезда констеблей я и Джо прямо-таки сдохли бы на той крыше от осознания собственной никчемности.

Воздав должное юмористической стороне ситуации, мы заметались по крыше в поисках пути к спасению. С этим, увы, дело обстояло безнадежно: труба для стока дождевой воды, карнизы внизу или еще что — все это было вне пределов досягаемости. Так что нам пришлось оставить эти попытки. Мы, пригорюнившись, снова сели на крышу и посмотрели друг на друга теперь уже безо всякого смеха. Все шло к тому, что нам, видимо, так-таки остается положиться на судьбу в лице полковника Морли с полицией. И вдруг меня озарило. Я подошел к тому люку, ради которого мы, собственно, сюда и забрались, наклонился, ощупал крышку…

Хоть верьте, хоть нет, но полковник Морли, так умело заманивший нас в ловушку с подставным сообщником и приставной лестницей, а потом столько времени поджидавший, когда же мы на эту приманку клюнем, — он, оказывается, забыл снять с крючка настоящую наживку. А может, и сам не знал, что она настоящая: просто случайно совпало, а он не проверил вовремя. Короче говоря, замок этого люка действительно был сломан, а крышка прилегала неплотно.

Так и вправду порой случается: умный человек, особенно очень умный — он, бывает, сам себя перемудрит. И тогда вся его проницательность ни к чему не приведет именно из-за простенькой ошибки, одной-единственной, нелепой, чуть ли не детской. Вы не замечали такого, сэр? Нет? Ну, вы покамест слишком молоды, вам еще предстоит многое повидать в жизни…

Как легко понять, мы недолго задумывались перед тем, как буквально нырнуть в этот люк. Он действительно вел в небольшой чулан; мы выскочили оттуда, сбежали по лестнице, пронеслись через библиотеку, открыли там ставни — и удрали сквозь окно прежде, чем карауливший возле дома слуга (кажется, это был тот самый «уволенный» грум, наш якобы сообщник!) сообразил, в чем дело. Хорошо бы при этом еще было прихватить из дома полковника хоть один-другой «сувенир», там было много дорогих безделушек — но, не буду врать, мы остереглись потратить на это хоть одну секунду. Вполне могло статься, что лишних секунд у нас взаправду нет. Уже и то, что мы сумели унести оттуда самих себя, — тоже большая удача!

Жаль, что я не видел лица полковника, когда он вернулся в усадьбу с констеблями — и обнаружил, что западня пуста, а птички ускользнули!

— И с тех пор, надо полагать, ваши с полковником пути больше не пересекались? — предположил я.

— Да как сказать, сэр… Если честно, то мы все-таки обчистили его. Пускай только через несколько лет — но зато мы тогда вынесли все его столовое серебро подчистую: не то что до последнего блюда, а прямо-таки до последней ложечки! Так что, сами понимаете, дело было не только в мести: финансовый вопрос, как ни крути, тоже весомая штука. Во всяком случае, для таких, как мы.

— Но как же, во имя всего святого, вы двое сумели это проделать?!

— Мы трое. В наше с Джимом дружество тогда вступил еще один малый… не будем называть его имя… О, скажу не хвастаясь: это был отличный замысел, сэр, замечательно продуманный и блестяще осуществленный! И, что особенно ценно, мы все провернули не под покровом ночи, а открыто, прямо-таки средь бела дня. Как именно провернули? Ну, слушайте.

Прежде всего надо было выманить полковника из дома. И мы сочинили письмо от имени некого сквайра Бразервика, живущего не менее чем в десяти милях от Морли-холла. Опять-таки не хочу хвастаться, но письмо было написано мастерски. Тут имелась и… это… некая психологическая тонкость: сквайр был с полковником в сложных, не совсем чтобы теплых отношениях — так что раз уж он пишет такое… А было в том письме вот что: дескать, сквайру известно, что несколько лет назад к полковнику в дом забрались воры, которых не удалось задержать, — и он, сквайр, имеет основания полагать, что этой ночью те же самые воры намерены покуситься на его, сквайра, усадьбу. А поскольку, как уже выяснилось, их не так-то просто задержать — то не соизволит ли полковник, забыв прошлые разногласия, прибыть и оказать помощь? Уж вдвоем-то они, Бразервик и Морли, наверняка сумеют передать этих преступников в руки правосудия!

После этого я облачился в ливрею дома Бразервиков — был случай ею обзавестись, но это отдельная история — и лично доставил письмо в Морли-холл: «Полковнику в собственные руки, срочно!» После чего, не дожидаясь ответа, тут же отправился будто бы назад, к своему хозяину: дескать, сквайру сейчас особенно нужно, чтобы все верные слуги были на месте… В связи с содержанием письма это ни у кого подозрений не вызвало.

Едва удалившись так, чтобы меня нельзя было увидеть из Морли-холла, я притаился за живой изгородью возле ближайшего поля. У меня не было сомнений, что уж на такое-то послание полковник откликнется. Так и вышло: четверти часа не прошло, гляжу — едет он на своей гнедой кобыле, спешит, по сторонам не оглядываясь…

Да, вот еще что замечу: есть у меня один ценный навык, о котором прежде в нашей беседе, кажется, не упоминалось. Я умею подделы… то есть копировать любой почерк. Стоит мне его только разок как следует рассмотреть — и все, этого уже достаточно. Трудно, скажете? Да не так уж и трудно, сэр, если долго практиковаться и отнестись к делу с полной ответственностью. Ну, еще и талант нужен, конечно, это да.

Вот сейчас этот навык нам и пригодился. Письмо от сквайра — это раз. А два — это когда сразу после того, как Морли проскакал мимо изгороди, я вырвал из записной книжки страницу и торопливо написал:

Вокруг усадьбы сквайра действительно ошивались подозрительные типы. Ждем их ночью — но есть риск, что они наведаются не туда, а к нам в Морли-холл. Поэтому я уже оповестил банк и распорядился, чтобы там подготовили сейф, чтобы принять наше столовое серебро. Приказываю: упакуйте его как следует прямо сейчас. Вскоре из банка прибудет за ним специальный экипаж. Помогите погрузить серебро туда, а кучера угостите пивом. Когда все, что может привлечь воров, окажется в банковском сейфе, я с гораздо более спокойной душой смогу провести всю ночь в засаде у сквайра Бразервика.

Мне, видите ли, пару дней назад попало в руки одно письмо полковника — как именно попало, это тоже отдельный разговор, но теперь составить такое послание для меня труда не составило. И вот с этим посланием я, по-прежнему как слуга сквайра Бразервика, опять являюсь в Морли-холл. Дворецкому говорю, что полковник догнал меня на полпути к Бразервику и вручил вот эту записку.

Мое появление вызвало большой переполох, но не потому, что кто-то в чем-то усомнился: наоборот, все кинулись выполнять указание хозяина. Все серебро было уже почти упаковано, его поместили в большой ящик, переложили слоями опилок и ваты, оставалось только заколотить крышку гвоздями, когда к воротам подъехал прочный закрытый возок, как раз из числа тех, которые употребляются для перевозки ценных посылок. Один из моих сообщников остался на козлах, а Джим (он в своем строгом костюме и шляпе выглядел точь-в-точь как банковский служащий по особым поручениям) спрыгнул и принялся распоряжаться, причем всем немедленно стало ясно: надо спешить, потому что эти работники банковской службы могут уделить им буквально считаные минуты.

«Кто тут старший? Ну, подготовили упаковку для банка? Живо, живо заканчивайте! — слышу, Джим командует. — А теперь грузите все в кузов! Что? Еще не закрыли? Ну вот еще новости, что за халатность!»

«Обождите немного, сэр: я хотел бы только…» — попытался возразить дворецкий.

«Нет у нас времени ждать. Нам еще по нескольким адресам ехать: вся округа в тревоге, всем срочно требуется отправить фамильное серебро в банковские сейфы… Если вы не готовы — до свидания, не задерживайте, мы прямо сейчас отправляемся в имение лорда Блэкбери».

«О, мы сейчас заканчиваем, сэр! — заторопился дворецкий. — Вы там, рястяпы, скорее — уже не заколачивайте, просто веревкой обвяжите, вот так… Ф-фух, готово! Но… Это ведь будет доставлено в целости и сохранности, сэр?»

«В самой что ни на есть. Можете уже не волноваться об этом грузе», — говорит Джим, помогая запихнуть тяжелый ящик в глубину кузова.

«Однако… Гм… Полагаю, я все-таки должен его сопровождать и присутствовать при передаче в банковский сейф», — заявляет дворецкий.

«Вот и отлично! — Джима такими вещами не смутишь. — Только на козлах места, как видите, нет, да и в самом кузове скоро не будет: когда мы приедем к лорду Блэкбери, там нас загрузят под завязку. Сделаем вот что. Сейчас ведь ровно двенадцать, так? Значит, ждите нас перед входом в банк незадолго до половины второго: раньше мы от его светлости не вернемся».

«Отлично, в полвторого, даже раньше, жду вас у банка. Надеюсь, вы не задержитесь!» — воспрял духом дворецкий.

«Не задержимся. До скорой встречи!» — невозмутимо заканчивает разговор мой напарник. И возок выезжает со двора, да и я там тоже не задерживаюсь. То есть мне как слуге Бразервика надлежит отправиться в другую сторону, но за ближайшим же поворотом я пускаюсь через рощу наискосок, срезаю угол — и через несколько миль сообщники меня подбирают. А дальше мы сразу же направляемся к границам графства, садимся там на поезд, едущий в Лондон… Короче говоря, еще до полуночи вся фамильная утварь полковника была переплавлена, а по металлу никто никогда не определит, кому он принадлежал раньше. Серебро есть серебро, сэр!

— Да уж, вижу, вы любитель рисковать! — сказал я без возмущения, скорее даже с улыбкой: настолько сильное впечатление на меня произвела разносторонность талантов старого пройдохи.

— Что поделать: в нашей профессии без риска — никуда, тут скорее на излишней осторожности погоришь, — последовал ответ.

Тут поезд начал притормаживать перед станцией. Прежде мне как-то не пришло в голову спросить, куда едет мой спутник, — но сейчас вдруг стало ясно, что это его остановка: он надел пальто и явно приготовился к выходу. Я остался сидеть.

— А вы, сэр, едете до Дувра? — поинтересовался экс-мошенник.

— Да, — кивнул я.

— А потом дальше, на Континент?

— Да.

— Понятно, собираетесь путешествовать по Европе… И как долго, если не секрет?

— Не очень долго: неделю или немногим более.

— Ну, доброго вам пути, я схожу здесь. Не помню, сэр, в ходе всех этих разговоров был ли у меня случай представиться? Нет? Ох, прошу прощения! Джон Уилки меня зовут, а прежде я носил прозвище Капитан, капитан Уилки… Впрочем, эти времена миновали безвозвратно. Рад знакомству, сэр, сердечно рад! Мой зонтик, случайно, не возле вашего сиденья? — Он потянулся было посмотреть, но сразу же подался назад. — О, вижу, нет, извините: вот он, в углу. Всего доброго!

Поезд остановился, дверь купе открылась — и отставной взломщик, приветливо кивнув мне на прощание, ступил на платформу станции и мгновенно исчез в шумной толпе.

Я закурил вторую сигару, улыбнулся, подумав о том, какого необычного попутчика послала мне судьба, — и хотел было взять забытую им газету («Таймс» так и остался лежать на сиденье). Как раз в этот момент прозвучал сигнал отправления поезда, вагон медленно тронулся с места…

И вдруг, к своему величайшему удивлению, я обнаружил, что кто-то заглядывает снаружи сквозь приоткрытое окно купе. Бледное лицо было так искажено волнением, что я едва смог узнать его — хотя оно принадлежало человеку, с которым мы только что ехали вместе.

— Вот, возьмите это! — выкрикнул он, швыряя в купе небольшой предмет. — Берите-берите! Этот поступок был недостоин меня, сэр, да и семь фунтов четыре шиллинга — все равно не деньги, но вам они, надеюсь, еще пригодятся. Извините, просто не совладал с искушением!

С этими словами он исчез окончательно. Поезд набирал скорость. Я, не зная, что и думать, подобрал брошенный в окно предмет — и на миг словно окаменел.

Это был мой старый кожаный кошелек, с билетами в оба конца и со всеми моими деньгами, предназначенными для поездки на Континент: их действительно было ровно семь фунтов четыре шиллинга. Когда «капитан Уилки» ухитрился вытащить этот кошелек из моего кармана — известно только ему самому. Я все-таки полагаю, что это произошло в тот миг, когда он делал вид, что ищет зонтик.

Но важнее не то, в какой момент «капитан» меня обокрал, — а то, что он все-таки вернул украденное. Надо думать, его преступная карьера действительно осталась в прошлом, но после того, как он в таких подробностях описывал свои прошлые подвиги, руки старого вора самопроизвольно вспомнили прежнюю профессию.

К счастью для меня, сам «капитан» все-таки сумел убедить их (то есть свои собственные руки) в том, что возвращаться к прежним занятиям — совсем не дело…

Бертрам Флетчер Робинсон

Хроники Аддингтона Писа

Красным по белому

— Фью, фью-у, фьюти-фью, — пищала флейта этажом выше.

— Сил моих больше нет! — яростно дернул я за сонетку. — И я не намерен долее это терпеть!

Меня зовут Джеймс Филлипс, и я снял комнаты в первом этаже, очарованный тем, сколь тихим и уединенным местом была Кейбл-стрит: основной поток уличного движения разбивался о Вестминстерское аббатство, словно о волнолом, и расходился на два рукава, северный и южный, оставляя наш дом покачиваться на сонных волнах тихой заводи.

Сами комнаты были обставлены весьма старомодно — единственной уступкой современности была мастерская, в которую можно было попасть из гостиной. Идеальное обиталище для человека искусства, скажете вы; но нет! Два дня назад я въехал, и уже два вечера сосед сверху мучил меня своими потугами научиться играть на флейте. Непростительное вторжение в частную жизнь — вот как я такое называю.

— Вы звонили? — просунул голову в дверь Хендри.

Джек Хендри, бывший пехотный сержант, а нынче помесь лакея, горничной и кухарки, был само совершенство: поддерживал мою одежду в идеальной чистоте, поджаривал мне мясо и между делом занимался ужасно нехудожественной резьбой по дереву.

— Чьих рук дело эти адские звуки? — вопросил я.

— Вы про флейту, сэр?

— В точку, Хендри.

— А-а, он с Ярда, сэр.

— С какого еще ярда?!

— Так, это, Скотленд-Ярда, — произнес он с той многозначительностью в голосе, которую многие считают приличествующей разговорам о полиции. — Пис его зовут, инспектор Аддингтон Пис. О нем еще в газетах пишут.

— Не читал.

— А вот когда вы жили в Париже и когда в Риме, я газеты выписывал, — доверительно сказал Хендри. — И там что ни номер, так все о нем да о нем. Прыткий он парень, сэр, очень прыткий!

— Кем бы он ни был, он должен прекратить издавать эти звуки, — ответил я. — Более того, Хендри, сейчас я пойду и скажу это ему.

На лице старого служаки написалась искренняя тревога; кажется, он вообразил, что я намереваюсь совершить нападение на сотрудника полиции и на пару месяцев отправиться в ближайший участок, поставив крест на своей репутации.

Я же ринулся вверх по лестнице с той скоростью, с которой идет на подвиг благородный муж, когда кровь кипит в его венах. Инспектор Аддингтон Пис мог быть самым всемогущим детективом из всех живых и вымышленных романистами, но играть на флейте по вечерам он не будет, пока Джеймс Филлипс остается его соседом снизу.

Я постучал в дверь. Звуки прекратились.

— Входите! — сообщил приятный голос.

Инспектор Аддингтон Пис сидел перед камином, озарявшим серый декабрь светом гостеприимства. Он был невысокого роста, гладко выбрит, румяный и кругленький, как куропатка по осени. Что до возраста, то ему было от тридцати до сорока — точнее по виду не скажешь.

Он не стал вставать, но приветливо глянул на меня своими ярко-голубыми глазами поверх очков в золотой оправе. И как утюг заглаживает складки на ткани, так этот взгляд сгладил мое напряжение.

Нельзя ругать человека, который принимает вас как дорогого гостя, — даже если он плохой музыкант. Потому я стоял в дверях, молчал и переминался с ноги на ногу.

— Ваше негодование совершенно обосновано, мистер Филипс. — Пис грустно улыбнулся флейте, которую все еще сжимала его пухлая рука. — Мои труды не спешат увенчаться успехом.

— Но откуда… — начал я.

— Тц-тц, сэр! — прервал тот. — Сперва вы обрывали шнур звонка, потом хлопнули дверью и пронеслись вверх по лестнице. Кем вы еще можете быть и что еще могло вас сюда привести?

Я рассмеялся в ответ: мне нравилось его чувство юмора. Он предложил мне отличную сигару, я ее раскурил, уселся в кресло — и вскоре забыл все свои печали за приятной беседой. Час пролетел незаметно, и, собираясь уже уходить, я спросил, не согласится ли тот отужинать со мной, когда я вернусь из Клаудшема в Норфолке, где собирался провести Рождество. Пис ответил, что это было бы замечательно, а затем, наклонившись прикурить от уголька, спросил:

— Собираетесь остановиться у барона Стина?

— Да.

— А почему?

— Почему? — эхом ответил я.

— У вас есть родственники? Друзья?

— Мой единственный родственник — дядюшка, старый сморчок, что живет близ Карлайла и до сих пор ругает меня последними словами за то, что я отказался зарыть в землю данный мне талант и заняться цифирью в прокуренной конторе. Что же до друзей — я довольно богат, инспектор, потому в друзьях недостатка не испытываю. А вы имеете нечто против барона Стина?

— О нет, ничего, — ответил тот в свою флейту, отчего его слова прозвучали странно и загадочно.

— Я знаю, он довольно дерзко сыграл на бирже, и те, кого он обыграл, теперь на него злы… но сложно найти второго такого понимающего друга. Потому — да, завтра я еду в Клаудшем.

Мы тепло пожали друг другу руки и расстались — он провожал меня улыбкой, пока я спускался к себе.

— Не забудьте об ужине! — крикнул я. — Увидимся после Нового года.

— Если не раньше, — со странным смешком ответил тот. — Если не раньше.

* * *

Вечером двадцать четвертого декабря я сошел с поезда на крохотной станции Клаудшем. Только что выпал снег, и с болот дул пронизывающий холодный ветер. Вдалеке четырежды ударили часы; мы как раз проехали под украшенной гербом аркой ворот и взбирались на горку по парковой дорожке, мимо одиноких оборванцев-дубов и согбенных бурей елей, черными пятнами уродовавших девственную белизну лужаек.

На вершине холма дорога резко вильнула. Подо мною лежало поместье Клаудшем, а за ним до самого туманного горизонта простиралась хмурая равнина, сливаясь вдалеке с серым сумраком Северного моря.

Сам дом располагался в широкой долине, по форме напоминающей гигантскую пригоршню, — только со стороны моря в эту чашу, подобно зубам, впились темные утесы. Сам дом фасадом выходил на лужайку и полукруг мрачного леса, где смешались дубы и ели. От полумесяца главного здания отходили два флигеля, к одному из которых была пристроена церковь. Позади здания до самых утесов тянулась неровная еловая аллея, к ней с обеих сторон примыкала аллея тисовая и обсаженные лаврами клумбы.

С высоты холма дюжина человек и мальчик-почтальон верхом на пони, взбиравшиеся мне навстречу, казались черными пигмеями, затерянными в бесконечной белизне.

Наш холостой хозяин был в отлучке, когда меня проводили в большой зал, куда спустились к чаю все собравшиеся гости. По природе своей я стесняюсь незнакомцев, особенно когда их много, потому я был очень рад увидеть Джека Таннана, седеющего циника из Академии художеств, устроившегося в уголке подальше от сквозняков и женской болтовни.

— Филипс! Срочная нужда в деньгах настигла?

— О чем вы?

— Ой, вот только этого не надо! Я здесь, чтобы написать портрет старины Стина, и взамен хочу пятнадцать сотен. Лорд Томми Ретфорд — вон он, знаешь его, да? — хочет избавиться от старой мебели. Ну, эти его комнаты на Пикадилли. Меблированы дельцом с Бонд-стрит, и Томми получит двадцать пять процентов с каждой сделки по продаже, которую сумеет заключить. Дама, которая с ним беседует, — миссис Тальбот Слингсли. Милашка, в Нью-Йорке попала в беду и на уста всей Америке, а здесь в Лондоне в один ход завоевала свет и сердце Слингсли. Странное дело, скандалы никогда не пересекают Атлантику — соленая вода легко отстирывает любое грязное белье. У огня — старый лорд Блейн. Очень уважаемый, втихую дает деньги в рост. Ну, знаешь: «Анонимное лицо даст вам деньги под расписку». На софе — это красотка миссис Билли Блейд. Изображает, что безнадежно влюблена в Стина, но наш веселый кобель для нее слишком умен. Тот долговязый — ее муженек. Полюбуйся, как он ползает по зале. Небось думает, как бы половчее стянуть серебряную пепельницу или вроде того. Ну красота же, а, Филипс?

— И это — высший свет?! — воскликнул я.

— О! — Таннан усмехнулся, с горьковатым весельем глядя на собравшихся. — Ты не прав. Это сливки общества — возлюбленная журналистами и критиками блистательная толпа нищебродов, благослови их Бог. Отличная компания, чудесные друзья — главное, успеть подальше спрятать все ценное, прежде чем с ними подружиться.

Я допил чай, он затянулся с видом глубокого удовлетворения.

— Небось хочешь посмотреть дом? — предложил он. — Пойдем, буду тебе экскурсоводом. Хочу прогуляться немного перед ужином.

Экскурсия, несомненно, удалась. Мы переходили из комнаты в комнату, любуясь резными дубовыми панелями, изумительными портретами, мебелью от Шератона, витринами со старинным фарфором, доспехами, гобеленами… Дом был полон семейных сокровищ де Лунов, у которых, собственно, барон его снимал.

И хотя нынешний глава рода де Лун — всего лишь старый пьяница, живущий на восемьсот фунтов годовой ренты в крохотном домишке в Истборне, род этот некогда бывал и знаменит, и славен, и оставил след в английской истории.

В торце гостиной, над камином, висел портрет в дубовой раме. Рейнольдс[13], и притом отличный. Мальчику на картине было не более пятнадцати лет, но во взгляде его была та отстраненная серьезность, которая обычно присуща людям, прожившим долгую и нелегкую жизнь.

Присмотревшись внимательнее, я заметил, что в нижнем правом углу картину реставрировали или перерисовывали, и обратил на это внимание Таннана, спросив, не знает ли он, в чем дело.

— А-а, они убрали с картины волка. И были на то причины, я скажу, — ответил тот.

— Волка?

— Услышал бы старик де Лун, что я об этом рассказываю, — вышвырнул бы меня вон, Богом клянусь. Но дом нынче не его, а Стина, так что я в безопасности. Только при дамах об этом не заговаривайте, ясно?

— Ясно, ясно… — Меня снедало любопытство. — Так что же?

— Дамам вредны такие истории, они пугают их, — пояснил Таннан. — Так вот, Филипп, шестой граф де Лун, был нашим послом в Санкт-Петербурге примерно году в тысяча семьсот девяностом. Как-то раз на охоте он подстрелил волчицу, отказавшуюся покинуть свое логово, и обнаружил, что она защищала своих детенышей. Один из них был совсем белый — видимо, альбинос. Граф не дал собакам порвать волчонка и увез его к себе. Вскоре он вернулся в Клаудшем — с женой, ребенком (единственным сыном) и этим волчонком. Говорят, сперва тот был совсем ручной, но с годами становился все злее, и наконец его пришлось держать на цепи в конюшне.

В Сочельник, на закате, граф ехал верхом по парковой дорожке, возвращаясь с охоты. Он услышал жуткий крик со стороны утесов — там уже тогда были сады. Он пришпоривает лошадь, и вот он уже несется по мрачной еловой аллее. Вдруг лошадь замирает, сбрасывает его и уносится прочь. Граф встает — по счастливой случайности он цел — и видит: над растерзанным трупом его единственного сына стоит белый волк с оборванной цепью на шее…

Говорят, граф был настоящий гигант, и притом человек горячий, с буйным темпераментом. Он бросился на зверюгу и, хотя тяжко пострадал, все же одолел ее голыми руками — Бог знает, как ему это удалось. Наследовали ему уже предки нынешних владельцев, боковая линия. Жутенькая история, а?

— Но почему ее не стоит рассказывать при дамах?

— Потому что волк доселе бродит по поместью. Ни один слуга в Норфолке не согласится вечером идти в нижний сад — особенно в Сочельник.

— Но, Таннан, милейший… Неужели вы можете верить в подобное?

— Не знаю, не знаю — но если у меня есть возможность не ходить сегодня вечером к утесам, я туда не пойду. Только представь, Филлипс: ели отбрасывают синие тени на снег, и среди них крадется белая зверюга с окровавленной пастью… бррр! Идем, стоит выпить пару коктейлей до…

— Прошу прощенья, — прервали нас. — Барон просил передать, что ждет вас у себя. Вас, сэр, особенно, — поклонился слуга в мою сторону.

Мы пошли за ним; Таннан шепотом пояснил, что этот малый — большой умница, личный камердинер барона Хендерсон.

Сам барон — толстый, краснолицый и добродушный — поприветствовал нас с той чистосердечной радостью, которую вызывает в хозяине хорошо принятый гость (?).

Он был очень интересный человек, этот барон. Любой, кто с ним разговаривал, подпадал под его ошеломительное обаяние и вскоре терял всякое собственное мнение.

Но, что ни говори, а он был настоящим ценителем искусства. Очень мило с его стороны было похвалить мои акварели.

Ужин тем вечером был превосходный и прошел за приятной и остроумной беседой. Наш холостой хозяин был в превосходном настроении, шутки в свой адрес он встречал взрывами смеха. На другом конце стола сидел тощий и грустный молодой человек, секретарь барона. Моя прелестная соседка сказала, что его зовут Терри, он должен был стать священником, но неудачная игра на бирже разорила семью, и родители пристроили сына к барону. С улыбкой она добавила, что секретарь очень предан своему хозяину — что и неудивительно, ведь благодаря ему утраченное богатство понемногу возвращается в семью.

Я не слишком азартен и отдаю предпочтение тем играм, в которых надо думать, — а потому рулетка быстро мне наскучила, и, проиграв те несколько фунтов, что у меня были при себе, я предпочел далее наблюдать за тем, как отражается на лицах игроков их переменчивая удача.

Незадолго до одиннадцати барон, утративший немалую сумму денег, но не свое отличное настроение, нас покинул, и я, не дожидаясь, пока все снова вернутся к игре, тоже отправился к себе в спальню, где меня ждало куда более приятное общество: любимая трубка и несколько интереснейших книг.

Спальня моя была довольно велика, отлично обставлена и располагалась на первом этаже в самом конце правого флигеля. Окна выходили на нижний сад, под ними проходила дорожка, ведшая от главной подъездной аллеи к черному ходу.

Паровое отопление нагрело воздух в спальне, от гобеленов и тяжелого балдахина над моей огромной кроватью пахло затхлой сыростью. Как в лавке тканей в жаркий июльский день! Я вскочил, отдернул занавески и, открыв окно, высунулся наружу, жадно глотая свежий зимний воздух.

Была тихая безлунная ночь, освещенная мириадами созвездий, блиставших на черном небосводе. Несмотря на сугробы, было довольно тепло — не больше двух градусов мороза. Вдалеке над утесами колыхалось туманное покрывало, серебристое и невесомое, как лунный свет, но тисы и древние лавры ярко выделялись на белом снежном ковре. Тьма залегла в еловой аллее, поделившей сад пополам.

Тишину нарушил бой часов: прозвонило четыре четверти, затем раздалось одиннадцать мелодичных ударов.

Часы были в часовне по правую руку от меня; но как я ни высовывался из окна, ее скрывал от взгляда угол здания.

* * *

То, что я намерен рассказать дальше, несомненно, превратит меня в посмешище. Но я могу лишь описать то, что видел, — а что до умозаключений, то многие люди, куда более мудрые, чем я, пришли к тем же выводам. В любом случае, это было нечто жуткое.

Я как раз переодевался, решив сменить халат на домашнюю куртку, когда услышал крик — еле слышный, но исполненный такого ужаса, что в зеркале я едва узнал собственное вмиг перекосившееся от страха и побледневшее лицо.

Крик раздался еще раз, и еще — и вдруг все стихло.

Я ринулся к окну, вглядываясь в ночную тьму.

Сады спали в глухой темноте. Было тихо. Ничто не двигалось — только с утесов наползали рваные полосы тумана, словно души погибших моряков покинули ставшую им могилой отмель и тянулись к жилью.

Была ли то игра воображения? Или — к этой мысли я склоняюсь сейчас — то было воспоминание о трагедии, случившейся много лет назад?

Как бы то ни было, я увидел ЭТО.

Оно бежало по узкой обсаженной тисами тропинке, что вела из нижнего сада. Вдоль тропы была невысокая, примерно по грудь человеку, стена, но ветры пробили в ней несколько брешей, в которые виднелась зелень тисов и сама дорожка. И вот я уловил какое-то движение. Я вгляделся внимательнее — и сквозь следующую брешь в стене четко увидел: нечто тяжелой рысью бежало в мою сторону.

Нас разделяло не меньше пятидесяти ярдов, а звезды не давали достаточно света, но мне показалось, что это был зверь — около четырех футов в холке, грязно-белого цвета. Он ярко выделялся на фоне темной хвои и совершенно сливался со снежным фоном.

Вдруг он остановился, припал на задние лапы, словно прислушиваясь к чему-то.

Затем снова побежал вперед тяжелой неуклюжей рысью, то скрываясь за стеной, то вновь мелькая в прорехах между камней, и вскоре скрылся за углом.

Уверен, он свернул налево у часовни, пересек заснеженный парк и скрылся в лесу — где волкам и место.

* * *

Я все еще стоял у окна, зачарованный и напуганный прикосновением неизведанного, когда услышал легкие шаги на дорожке внизу. Из-за угла мелкими шажками выбежал человек, за ним ярдах в двенадцати следовали еще двое. Меня мало волновало в тот миг, что они здесь забыли, — я был слишком рад видеть живых людей.

Электрическая лампа у меня за спиной бросила яркий круг света на снег под окном, и когда первый из бегущих ступил в него и замер, видимо, глядя на меня, я ясно увидел его лицо.

То был инспектор Аддингтон Пис!

— Вы слышали крик? — резко спросил он, потом кивнул сам себе и, узнав меня, обратился уже по имени: — Мистер Филлипс, вы слышали крик?

— Да, кричали где-то в еловой аллее. — Я дрожащим пальцем указал направление. — Не понимаю… необъяснимо! Понимаете, я видел, как что-то пробежало меж тисами. Вы должны были видеть…

— Нет, нам ничего не встречалось. А что это было?

— Что-то вроде… собаки, — помедлив, ответил я, не смея говорить о своих соображениях на этот счет.

— Собаки… Занятно! Остальные тоже уже легли?

— Нет, они играют в рулетку.

— Отлично. Я вижу, тут есть черный ход. Не могли бы вы меня впустить, когда я проверю сад?

— О, разумеется.

— Если встретится кто-нибудь из ваших приятелей, не стоит говорить, что я здесь, хорошо?

Я кивнул, и он, развернувшись, побрел по газону прочь.

За ним следовали те двое.

* * *

Набросив пальто, я спустился по лестнице к заднему крыльцу. Из зала, где играли в рулетку, доносился звон монет и веселый гомон — всем явно было не до нас с инспектором. Открыв дверь, расположенную в самом центре здания, напротив парадной, я вышел в сумрак между колоннами.

Как я уже говорил, ночь была довольно теплая — так что если я и дрожал тогда, то не от холода, а от охватившего меня возбуждения.

Добрых двадцать минут я провел так, вслушиваясь и всматриваясь в ночную тьму, — и это были не лучшие двадцать минут в моей жизни. Нервы мои были на пределе, зрение обострилось от страха, и я обшаривал глазами сад, наполовину в испуге, наполовину в предвкушении некоего зловещего явления.

И оно не замедлило — показался инспектор Пис, во всей фигуре и в каждом шаге которого читалось: он несет дурные вести.

— Что случилось? — спросил я.

— Следуйте за мной, — вместо ответа велел он и направился обратно.

Мы обогнули правый флигель, прошли под моим окном и вышли к месту, где кончалась тисовая аллея. Каменные фавны, стоявшие у входа в нее, склонялись над нами в неверном звездном свете.

— Та… собака — когда она была здесь, вы могли ее видеть?

— Нет. Досюда мне из окна не видно — угол загораживает.

— Так… И она не возвращалась?

— Нет. Вот тут я уверен совершенно.

— Хорошо… Тогда смотрите: она не побежала дальше по дороге — в этом случае ее увидел бы я; не свернула на боковую тропинку — в этом случае она пробежала бы у вас под окном; остается предположить, что она бежала напрямик.

— Пожалуй…

Отвернувшись от фавнов, мы смотрели теперь на огромный снежный треугольник, лежавший перед нами, — его сторонами послужили часовня, стена дома и дорога, на которой мы сейчас стояли. Ни деревца, ни камня — скрыться было совершенно негде.

Вдоль стены бежала тропинка, ведшая к маленькой дверце одного из черных ходов.

В часовню попасть можно было только из дома.

— Итак, если тварь пропала где-то в этом треугольнике (а она пропала, ведь я ее не встретил), вариант только один: она каким-то образом попала в дом, — заключил инспектор. — Это единственное возможное объяснение. Постойте здесь, пожалуйста, мистер Филипс… Нам повезло, что выпал снег, — но, право, лучше бы дворники отнеслись к своим обязанностям с меньшей ответственностью…

Из кармана он достал электрический фонарик, включил его и, шаря перед собой лучом, направился к тропинке у стены. Склонившись в три погибели, он внимательно изучал все вокруг, направляя фонарь то на мерзлую землю тропинки, то на снег по ее сторонам. Не менее тщательно он осмотрел подоконники окон первого этажа и крохотное пространство перед дверцей. Он представлял собою забавное зрелище, этот маленький человечек, когда, припав к земле, вглядывался и всматривался — словно полный снежный зверек, напавший на след.

Своей охоты он не оставил до тех пор, пока не нашел добычу: что-то заставило его вдруг пасть на колени и испустить радостное восклицание — сродни птичьему воркующему кличу. Потом он поднялся, покачал головой, с опаской покосившись на окно, и медленно, склонив голову набок и глядя себе под ноги, побрел ко мне.

— Собака, вы сказали… Почему именно собака?

— Ну, оно было похоже на крупную собаку, — пояснил я и, набравшись храбрости, уточнил: — Или на волка.

— Что ж… зверь это был, человек или и то и другое — но убийца сейчас скрылся в доме.

Я вздрогнул, изумленный.

— Убийца?! Кого убили?

— Барона Стина. Мы нашли его на скалах, всего израненного.

— Но… но это невозможно! — возразил я. — Он оставил рулетку всего за четверть часа до того, как я увидел вас!

— О, он был железный человек. На него это похоже — до последней минуты веселиться как ни в чем не бывало. Меж тем у меня в кармане ордер на его арест по подозрению в мошенничестве в особо крупном размере. Кто-то предупредил его — у берега пришвартована яхта, а лодка ждала барона на берегу. Времени терять нельзя. Идемте!

* * *

У осененного колоннами садового крыльца ждали те двое. Инспектор отвел их в сторонку, с минуту они шепотом совещались — и двое скрылись в ночи, а инспектор зашел в дом.

Что они сделали с телом барона? Спрашивать я не смел.

Тихо ступая, мы вошли в прихожую, и Пис, схватив меня за рукав, сказал:

— Вы потрясены, что неудивительно, мистер Филлипс, но… признаться, мне необходима ваша помощь. Сможете собраться и принять участие в расследовании?

— Постараюсь быть полезен, — ответил я.

— Тогда проводите меня в вашу комнату.

На цыпочках мы поднялись по лестнице, очень удачно избежав встречи с гостями и слугами. Там инспектор сразу же нажал кнопку электрического звонка, но прошло не меньше четырех минут, прежде чем на его зов откликнулись и в дверях показался красный растрепанный лакей, ошалело уставившийся на меня и моего гостя.

— Уж извини, что помешал вашим танцам, — улыбнулся ему Пис, ласково глянув поверх очков.

— Ох… простите, сэр, вы меня прямо напугали… да, мы там, у себя, танцы устроили, хотя Бог видит, не знаю, откуда вы…

— Очень скользкий пол, посыпан мелом…

Лакей посмотрел на свои испачканные мелом ботинки и понимающе ухмыльнулся.

— Итак, все слуги сейчас на танцах?

— Почти все, сэр, нет только Эдварда, который прислуживает гостям, да мистера Хендерсона.

— А Хендерсон где?

— Он личный камердинер барона, сэр, — ходит, где хочет, никто не смеет за ним следить. Простите, сэр, я так понимаю, вы останетесь ночевать?

— Это мой друг, — вмешался я. — И он останется на ночь, хотя тебе не следует об этом волноваться.

— Такой сметливый парень, конечно, знает, когда стоит держать язык за зубами, — одобрительно кивнул головой Пис, — и не будет бегать по всему дому и счастливо вопить, что его посвятили в тайну, не так ли?

— Уж конечно, не буду, — ответил тот. — Даю слово!

И инспектор рассказал ему о случившемся: о запланированном аресте, об убийстве, о том, что он — инспектор полиции. С каждой фразой парень все больше бледнел, но лицо его оставалось внимательным и сосредоточенным.

— Чем могу быть полезен, сэр? — спросил он наконец. — Барон был хорошим хозяином; может, плохим человеком — но хозяином хорошим. Если я могу чем-нибудь помочь в поимке того негодяя и убийцы, только скажите!

— В этой комнате устроено паровое отопление. А в остальных спальнях? В коридорах?

— То же самое, сэр. Открытый огонь лишь в комнатах для приемов. Когда в том году барон проводил ремонт, камины оставили, но только для красоты — их никогда не топят. Хотя нет! На первом этаже топят иногда.

— И где сейчас горит огонь?

— Так, в столовой недавно погас… — Слуга начал загибать пальцы, — В большом зале горит, в библиотеке, где поставили рулетку, в малой гостиной… еще в кабинете барона. Вроде все.

— А в кухне?

— Ох, ну да, конечно: еще в кухне и у нас в людской.

— Теперь точно все?

— Да, сэр. Теперь точно.

Аддингтон Пис довольно вздохнул и с легкой улыбкой уставился в потолок.

— Дальше. Ванные комнаты.

— Ванные комнаты?

— Именно.

— Ну, их по две в каждом крыле. Но некоторые джентльмены предпочитают принимать ванну у себя в комнатах[14].

— Что ж, отлично. Представление о доме я получил. Теперь вот что: гости ведь не разойдутся в ближайшее время?

— О нет! Еще часа два не разойдутся, сэр.

— Отлично. Тогда вот что, мистер Филлипс, отправляйтесь-ка попытать удачу. Сейчас половина двенадцатого, в четверть первого жду вас здесь. Я пока прогуляюсь по дому с нашим новым другом. Полагаю, у барона был секретарь?

— Да, его зовут Терри.

— Отлично, возьмете его с собой: мне надо с ним поговорить. Все ясно?

Я сказал «да», и мы расстались.

Зайдя в библиотеку, я с минуту простоял, глядя на игроков, как деревенский простак на пантомиму. Было что-то невероятно театральное, нереальное в звоне золота, блеске драгоценностей, в раскрасневшихся от азарта лицах, в криках крупье, вращающего колесо…

Как можно так веселиться, когда на утесе еще не остыла кровь гостеприимного хозяина, когда неведомый ужас крадется сквозь снег, — как можно так веселиться в подобное время, если только ты не играешь роль весельчака! Странный у меня был вид, должно быть. Хорошо, что меня никто не заметил: все были слишком заняты игрой и даже не заметили, что дверь открылась и кто-то зашел.

Я прошел к камину, закурил и стал смотреть на игроков, постепенно успокаиваясь под веселый шум голосов. Здесь собрались все — и мужчины, и женщины, беспечные гости на празднике.

Все — кроме одного человека. Того, что лежит там, на утесе, под зимним небом.

Прошло полчаса, прежде чем я сумел заставить себя принять участие в игре и поставил на красное. Ставка выиграла, и я грустно рассмеялся — должно быть, несколько нервно и надтреснуто: молодой человек, склонившийся над столом прямо передо мной, удивленно оглянулся, и я увидел, что это Терри, секретарь.

И снова мне везло!

— Что-то случилось, мистер Филлипс? — поинтересовался тот. — Вы плохо выглядите.

— Не стоит волноваться, право. Но я хотел бы перемолвиться с вами парой слов. Наедине.

— О, сейчас. Дайте мне пару минут…

Время ему понадобилось, чтобы собрать немалый выигрыш и разложить его по карманам. Соверен выскользнул у него из пальцев и покатился по полу — кажется, Терри и не заметил.

— Я должен кое-что вам рассказать. Не могли бы вы подняться ко мне?

Тот помедлил, с сожалением глядя на игорный стол, за которым ему так широко улыбнулась Удача.

— Дело очень важное, — добавил я, и секретарь молча пошел за мной.

Я тоже молчал — только когда мы поднялись по лестнице и прошли коридор, ведший к моей комнате, я счел возможным заговорить.

Терри сидел на кровати, зябко ежась и завернувшись в балдахин, как в одеяло, а я рассказывал, все по порядку, с начала и до конца, ничего не утаив, даже своей уверенности в сверхъестественной природе виденного мною зверя.

Молодой человек выслушал, не шелохнувшись, только все бледнел и бледнел, так что к концу рассказа на меня из теней смотрела белая гипсовая маска, а не живое лицо.

В какой-то момент он выкрикнул: «Боже мой!» — и упал на постель, сотрясаясь в припадке истерических рыданий. Я попытался помочь, но был с такой силой отброшен, что предпочел дать ему выплакаться и не вмешиваться больше.

Когда Пис зашел, секретарь барона все еще тихо вздрагивал, давясь всхлипами, но пока я объяснял Пису, что случилось, успокоился, сел, ухватившись за столбец балдахина, и теперь внимательно смотрел на нас.

— Это инспектор Аддингтон Пис, — представил я своего знакомца. — Можете ему что-нибудь рассказать?

— Не сегодня… — Тот снова всхлипнул. — Не сегодня, умоляю. Господа, вы не представляете, что для меня это известие… не представляете… Может быть, завтра…

И он снова упал на постель, пряча лицо в ладонях, — беспомощное, несчастное создание, чьи невзгоды в тот миг глубоко затронули мое сердце.

— Вам надо хорошенько выспаться, вот что, — сказал я, погладив его по плечу. — Дайте руку.

Терри уцепился за меня, благодарно кивнув, и мы с инспектором проводили его до спальни — к счастью, она была в том же крыле и идти было недалеко. Он поблагодарил, и мы в молчании — его боль передалась и нам — вернулись назад.

— Скажите мне, Пис, — начал я, когда дверь моей спальни закрылась за нами, — что мне явилось там, в тисовой аллее?

Инспектор сидел в кресле и тщательно протирал очки большим фланелевым платком.

— Мне кажется, ответ вам известен, — добродушно улыбнулся он.

— Хотите посмеяться над моей наивностью?

— Ничуть. Ваша вера опирается на семейную легенду де Лунов, которую я тоже знаю. Странно ли поверить в то, что волк — призрак?

— Но я жду, что вы убедите меня в обратном.

— А я не намерен этого делать. Весь ход дела указывает на вашу правоту.

Я, распахнув глаза, уставился на него, чувствуя, как страх поднимается по жилам. Я был почти напуган — напуган до обидного. Пис же, откинувшись в кресле, отсутствующим взглядом смотрел на противоположную стену.

Когда он заговорил, мне показалось, что он беседует более с самим собой, чем с кем-то еще.

— Итак, барон Стин встретил смерть на открытом месте между небольшим утиным прудом и беседкой, — сказал он. — Он отчаянно боролся за жизнь, сцепившись с врагом не на шутку, катаясь по земле… Четыре или пять рваных ран на шее, все обильно кровоточили… Теперь что касается убийцы — кем или чем бы он ни был. Он не мог сбежать вниз к морю: там в лодке ждали матросы, и они мгновенно прибежали на крики. Я немедленно расспросил их — нет, они ничего не видели. Он не сворачивал ни вправо, ни влево — хотя дорожки были тщательно выметены (несомненно, по приказу самого барона — он явно не желал, чтобы его могли выследить), снег по сторонам был нетронут. Единственный путь отступления, который ему остается, — тисовая аллея, причем он не выходил за пределы изгороди, о чем нам опять же говорит нетронутый снег. Итак, чем бы ни был тот или то, что вам явилось, оно убило барона Стина, и — помните, мы говорили об этом — оно не могло скрыться нигде, кроме как в самом доме. — Он помолчал и продолжил: — Предположим, вы обознались в темноте и это на самом деле был человек. В таком случае его одежда должна быть насквозь мокрой от крови. Нельзя так яростно бороться и остаться вовсе… незапятнанным. Сжечь одежду он не мог — огонь горит только внизу, и в комнатах полно народа. Выстирать ее он тоже не мог — ни одна ванная, ни одна раковина не использовалась. Я обшарил сундуки и шкафы — пусто. Насколько я могу судить, исходя из той немногой информации, что у меня есть на данный момент, все в этом доме — кроме двух человек — имеют надежное алиби.

— А кто исключение? — жадно поинтересовался я.

— Хендерсон, личный слуга барона… ну и вы.

— Инспектор Пис!

— Тц-тц, друг мой. Я просто констатировал факт. И должен заметить, мистер Хендерсон меня интересует куда больше — хотя бы потому, что он сбежал.

— Сбежал? Но это все объясняет!

— Совсем не все. Думаю, в его случае дело скорее будет о краже, чем об убийстве.

Я молча смотрел на него — раздражающе невозмутимого, уютно обхватившего пухлыми руками колено.

— Пис, — я с трудом владел своим голосом, — что вы от меня скрываете? Неужели нечто воистину нечеловеческое, невероятное повинно в случившейся трагедии?

Тот потянулся, зевнул и ответил:

— Знаете, я полагаю, вам стоит лечь спать. Дверь не закрывайте: пожалуй, ближе к утру я бы хотел вздремнуть у вас на диванчике.

* * *

После завтрака собравшимся сообщили новость — вызвавшую несколько тихих истерик, панику среди горничных, спешно отряженных паковать вещи, и тщательно отрепетированную скорбь многочисленных должников барона.

В пестрой толпе ловко скользил инспектор Аддингтон Пис, исполненный понимания и сочувствия ко всем и каждому. Он смиренно извинялся за запертые двери уборных; он столь внимательно наблюдал за тем, чтоб огонь правильно разожгли, постели правильно заправили, а вещи правильно упаковали, что каждая горничная была свято уверена: он в нее влюбился.

Он сообщил, что мистер Хендерсон украл золотой сервиз и был пойман.

Гости, уже свято уверенные, что Хендерсон и есть убийца, вздохнули с облегчением.

Ближе к обеду в дом принесли тело барона, до того лежавшее в одной из беседок, и в наше общество вошла смерть, внушив мне отвращение к шуму и гомону, к шепотку и болтовне гостей над мертвым телом. Я искал единственного, кто искренне скорбел, — молодого секретаря Мориса Терри, — но никак не мог найти. Слуга сказал, что тот не покидает постели, не в силах оправиться от удара судьбы, и я поднялся наверх, желая утешить беднягу. Дверь была закрыта, на стук никто не ответил.

— Терри, это Филипс, — громко сказал я в замочную скважину. — Откройте дверь.

— У меня есть ключ, — мягко сообщили мне. — Если позволите, я им воспользуюсь.

За спиной стоял инспектор Пис.

— Но это недопустимо! Если человек желает остаться наедине со скорбью, не должно ему мешать.

— Человеку плохо.

— Почему вы так уверены?

— Я одолжил у садовника лестницу и заглянул в его окно. Терри без сознания — или был без сознания десять минут назад.

Инспектор ловко вытолкнул ключ из скважины и, с помощью дубликата открыв дверь, зашел. Я последовал за ним.

На кровати лежал бедняга Терри — полностью одетый, бледнее полотна простыней, тяжело дыша и силясь ослабить воротник дрожащей рукой. Жалкое и горькое зрелище!

— Я велю послать за доктором, — шепнул я, потянувшись к звонку, но инспектор остановил меня.

— Подойдите. Я должен кое-что вам показать.

Легким и по-женски аккуратным движением он расстегнул воротничок и запонки, помедлил — взгляд поверх золотых очков стал строгим и суровым.

— Если все окажется так, как я полагаю, мне потребуется понятой. Вы не против?

— Против, но возражать не буду.

— Отлично. — Он расстегнул жилет и рубашку.

На голой груди молодого человека, черным пятном по белому, тянулась полоса засохшей крови — темной, свернувшейся, спекшейся намертво с кожей.

— Мой бог! Срочно доктора, он ведь, должно быть, едва не истек кровью! — вскричал я.

— Не стоит, — сухо ответил инспектор. — Это кровь барона Стина.

* * *

Прошла неделя. Я скучал в своих комнатах на Кейбл-стрит, когда внезапно зашел инспектор Пис, держа на локте дорожное пальто.

— Наконец-то вы вернулись! — воскликнул я. — Что с Морисом Терри?

— Скончался. Несчастный. — В его голосе прозвучала искренняя печаль. — Но если подумать, то это лучший для него выход.

— А само дело? Как он это сделал? Зачем? — настаивал я.

— Пришлось потрудиться, но головоломку все же удалось собрать. Рассказать вам?

— Вы обещали, — напомнил я.

— Что ж, это было интересное дело, необычное. Хотя нечто общее есть с кильским делом 1889 года — делом Готтштейнов…

Он зажег трубку и уселся, снова глядя в никуда.

— Я был уверен, что убийца находится в доме. Туда он попал, несомненно, через боковую дверь, к которой прошел на ваших глазах. Я тщательно все осмотрел и обнаружил кое-что важное: Стин вышел через ту же самую дверь; более того, он кого-то опасался, потому что попытался запутать следы, свернув с дорожки и сделав круг по газону. Его широконосые ботинки я ни с чем не спутал бы — а значит, враг прятался в том же крыле. Но кто это был, вот в чем вопрос.

Я не нашел в доме испачканной одежды, не обнаружил следов того, что одежду стирали или каким-то образом от нее избавились. Если верить тому, что мне сообщили, все гости (кроме вас) были за рулеткой, все слуги (кроме Хендерсона и человека, прислуживавшего гостям) — на танцах в людской. В ходе осмотра лакей, который показывал мне дом, обнаружил, что недостает золотого сервиза. Резонно было предположить, что вор — Хендерсон. Он вполне мог знать и о том, что хозяин намерен сбежать, и об ордере на его арест. Отличный момент для ловкой кражи, которую даже не заметят в поднявшейся суматохе. Но мог ли тот же человек быть и убийцей? Я решил, что нет. Как раз смерть хозяина разрушила бы его план.

Мне повезло побеседовать с фермером, который довез Хендерсона до Норбриджа. Он сказал, что подобрал того ровно в одиннадцать часов у конюшен, как и было уговорено. А это за целых пять минут до убийства — то есть камердинер из списка подозреваемых исключался.

Вернувшись с фермы, я еще раз внимательно осмотрел сад. У самого угла беседки, футах в пятнадцати от трупа, снег был испачкан в крови. Но как? Я терялся в догадках, пока не пришел к очевидному выводу: убийца пытался отмыть руки снегом, потому что вода в пруде замерзла. Но тогда и одежда должна была быть испачкана! Но вы видели совершенно белую фигуру… что же такое на ней было? Или — не было ничего?

Это была отличная идея, чрезвычайно продуктивная.

К счастью, я взял с собой пару человек на случай поимки Стина — это дало мне бо́льшую свободу действий. Они оба отличные ребята, так что я оставил их осматривать беседку и лавры в поисках спрятанной одежды, которую убийца скинул, осознав, насколько страшную улику та представляет. Я как раз возвращался в дом, когда все происшедшее живо встало у меня перед глазами.

С тисовой аллеи ясно видно подъездной путь, который как раз здесь делает поворот. Должно быть, убийца нас заметил — и что может быть разумнее в такой ситуации, чем встать на четвереньки и спрятаться за невысокой изгородью? Теперь понимаете, что именно вы увидели? Однако, подумалось мне, он должен был изрядно замерзнуть. И простудиться.

Несколько часов пришлось посвятить тому, чтобы опередить гостей, собиравшихся на поезд в одиннадцать тридцать. Уверен, ни один сундук не избежал моего внимания — и пусть кредиторы покойного барона будут мне благодарны за то, что несколько ценных вещиц, затерявшихся — по чистой случайности! — в дамском багаже, вернулись на место.

Когда началась шумиха, я отправился на поиски Терри и обнаружил, что тот не покидал своей комнаты. Что любопытно, его окна выходили как раз туда, где прошел, запутывая следы, барон. Интересный молодой человек, а? Против него было слишком многое. Милейший садовник и его лестница позволили мне заглянуть в окно, а посетив экономку, я обзавелся дубликатом ключа. Остальное вы знаете.

— Кроме мотива. Зачем Терри убил своего хозяина?

— Не думаю, что мы когда-нибудь это узнаем, — ответил инспектор. — Но, насколько мне удалось выяснить, Стин был ответственен за разорение его семьи. Возможно, получая место секретаря, молодой человек этого попросту не осознавал. В любом случае, он не принимал участия в побеге барона: в то время он был в постели.

— В постели?! — воскликнул я.

— Не перебивайте, пожалуйста. Полагаю, произошло следующее. Терри был в постели, когда заметил, что барон крадется у него под окном. Возможно, он услышал его шаги, выглянул и понял, что происходит. Возможно, правду об отце ему рассказал подлец Хендерсон. Или, возможно, барон пообещал ему некую финансовую компенсацию (а ведь Терри нужно было кормить мать и сестру), которую наряду с другими, куда более серьезными финансовыми обязательствами надеялся оставить при себе, сбежав. В любом случае, что бы это ни было — страсть, месть или чувство оскорбленной справедливости, оно охватило молодого человека. Он схватил первое попавшееся оружие — нож для бумаг в виде кинжала, премерзкая штука, не выношу их! — и ринулся в погоню. Когда произошло то, что произошло, Терри охватил ужас, который неизбежно охватывает впервые совершивших убийство. Он судорожно оттирал руки снегом, он сорвал с себя пижаму, зашвырнул ее вглубь беседки, спеша избавиться от следов преступления. Наутро ее нашли мои помощники. А Терри в своей первозданной наготе ринулся к дому. Он заметил, как мы спускаемся с холма, и припал на четвереньки, прячась за изгородью. Кто мы? Его заметили? Поверьте, мистер Филлипс, считал Терри себя правым или нет, все, о чем он думал в тот момент, — это виселица. В любой момент могла подняться тревога! Он не решился вымыться и ждал, пока кровь засохнет. Затем оделся, дрожа от холода или начавшейся лихорадки, и поспешил в место, казавшееся ему самым безопасным: к столу с рулеткой…

— Ему повезло, что он умер.

— Нам тоже, не пришлось тратиться на веревку, — мрачно кивнул инспектор.

Предвыборная кампания мистера Корэна

Десять вечера! Мой шумный сосед — Биг Бен, обитающий на башне Парламента, — не позволил бы в этом усомниться.

Последний удар часов догнал меня на лестнице; когда же я постучался в дверь скромного обиталища инспектора Аддингтона Писа, воцарилась желанная тишина.

В тот вечер я бежал к своему другу от невыносимого чувства одиночества, которое, бывает, приходит к людям летними ночами. Нашел я его у окна: маленькая кругленькая фигурка на фоне ночной луны, любующаяся, как море черепичных крыш разбивается о скалу Вестминстерского аббатства.

С Темзы дул ветерок, неся желанную после жаркого июльского дня прохладу.

Инспектор обернулся и кивнул мне в знак приветствия.

— О, в такую ночь даже полицейский становится романтиком?

— Или философом.

— «Максимы и мысли Диогена, полицейского». Или «Максимы и мысли Аристотеля, сотрудника Скотленд-Ярда», — рассмеялся я. — Можно узнать, что сподвигло вас на сию высокую стезю?

Тот молча подал мне листок бумаги. В свете лампы он оказался старой газетной вырезкой — посеревшей и испачканной, — повествующей, как некий Джеймс Корэн, студент, был доставлен в участок в Боу-корт за пьянство с отягчающими обстоятельствами в виде нападения на арестовавшего юношу констебля. За это юноше полагались семь фунтов штрафа или неделя общественных работ.

— Не сказал бы, что это событие мирового значения.

— И все же, как выяснилось, достаточный повод для шантажа.

— Какой идиот на подобное купится?! Газете ведь лет двадцать уже, не меньше, — возмутился я.

— Если точнее, в этом месяце событию тридцать два года.

— То есть этому студенту сейчас лет пятьдесят, а то и более. Не понимаю! Если с тех пор он скатывался все ниже, едва ли эта история его сколько-нибудь затронет, а если он стал уважаемым человеком — он, несомненно, может позволить себе игнорировать столь никчемное обвинение. Шантажировать кого-либо штрафом за хулиганство, случившееся в семидесятых, — это кем быть надо!

Инспектор заложил пухлые ручки за спину и посмотрел на меня поверх очков мягко и очень ласково — так, бывает, профессор смотрит на студента, разъясняя группе его ошибки.

— Мистер Джеймс Корэн — респектабельный вдовец, предприниматель из маленького городка Брэндон в тридцати пяти милях от Лондона, проживающий с сестрой, Ребеккой, и двумя дочерьми. В десять утра он является в «Ателье модной одежды» — это его предприятие на Оксфорд-стрит — и покидает его в тринадцать минут шестого.

В родном городе мистер Корэн занимается общественной деятельностью: большой эксперт в организации канализационной системы, написал брошюру о вывозе мусора. А главное — он пропагандист общества трезвости, весьма ценимый благотворительными организациями. Среди его наград за деятельность в этой сфере — часы, три чернильницы и серебряный поднос. О делах мирового значения он помышляет не больше, чем гусеница — о мировом рынке овощей: все его интересы вращаются вокруг Брэндона и Оксфорд-стрит. Это важно учесть, мистер Филлипс.

Итак, полгода назад мистеру Корэну пришло письмо. В него была вложена эта вырезка. В письме его обличали в лицемерии и грозились ославить пьяницей на весь Брэндон — если только сумма в двадцать фунтов не окажется в сундуке в летнем домике, который стоит в дальнем конце сада.

Разумеется, мистер Корэн был в отчаянии. Он-то мнил этот досадный инцидент давно забытым: о нем не знала даже его семья. А если учесть, что в том месяце его ждали выборы в совет округа, на которых его поддерживало в первую очередь движение трезвенников, удар был нанесен очень метко. При подобных обстоятельствах и куда более умные люди поступают глупо и послушно платят шантажистам.

Послезавтра, в воскресенье, последуют новые выборы — и вчера мистер Корэн снова получил письмо от шантажиста, только на сей раз у него требуют не двадцать, а сотню фунтов. К счастью, ему хватило ума понять, что заплатить снова — значит воодушевить преступника на новую наглость. Так что, прибыв в город, он направился прямиком в Скотленд-Ярд. Я выслушал его, сел в поезд до Брэндона и пособирал информацию о нем и его семействе, хотя в дом к нему не заходил. Судя по всему, Корэн говорил правду.

— Сотню фунтов надо заплатить сегодня?

— Нет, ему дали сутки собрать деньги. Срок — сегодня к одиннадцати вечера.

— И вы устроите ловушку и поймаете рыбку, как только она заглотнет приманку?

— Именно, — кивнул инспектор. — Но хотя дело пустяковое, мне не дает покоя сам Корэн. Что он за человек, если его до сих пор терзает та давняя история?

Полчаса спустя я отправился к себе, окрыленный обещанием поделиться со мной первым новостями о том, чем закончится эта комедия, — благо, на трагедию дело тянуло бы только для шантажиста, буде его поймают.

* * *

И вот когда на другой вечер я сидел и курил — а сигарета отлично идет после хорошей чашки чая и вкусного бутерброда, — мой слуга, Джек Хендри, приоткрыл дверь и сообщил, что ко мне пришли. Едва он успел договорить, как в комнату ворвался гость — долговязый незнакомец с седыми усами. За ним семенил инспектор Пис, с неловкой, словно извиняющейся улыбкой на лице. В какой-то момент он ловко обогнул своего спутника и, слегка поклонившись, сообщил:

— Мистер Филлипс, позвольте представить вам мистера Корэна. — И добавил: — Нам нужна ваша помощь.

Корэн смотрел на меня, нервно потирая руки. Сам он был длинный, и лицо у него тоже было длинное, унылое, с безвольным ртом и какими-то невнятно-серыми глазами. От самых квадратных носков своих туфлей и до небольшой лысины на макушке он был невероятно, почти до отвращения респектабелен.

— Это, разумеется, весьма смело с моей стороны так говорить, сэр, — начал он неуверенно, — но вы, можно сказать, последняя соломинка для утопающего, сэр, вот как. Осмелюсь спросить, сэр, бывали ли вы в Брэндоне?

— Увы, не довелось, — ответил я.

— Мистер полицейский сообщил мне, что вы бывали за границей. А следовательно, вам-то привычно полное разложение нравов, царящее в иных городах, и едва ли вы можете представить тот чистосердечный энтузиазм и великую тщательность, с которыми у нас в Брэндоне принято подходить к труду — даже сказать, к священному долгу — следить за физической и моральной чистотою нашего графства. Лишь человек, полностью чистый от всяких подозрений, может быть избран нами! И вот, представьте, я медленно и упорно поднимался от члена спортивного комитета на выставке цветов до вероятного кандидата в Парламент — и вдруг пустяковая юношеская выходка времен Политехнического на Риджент-стрит грозит полностью уничтожить мои многолетние труды, превратив меня в пьяницу, хулигана — практически в преступника! Поверьте, сэр, они никогда не остановятся на малом! Хорледж и Пэнтон, попади эти факты к ним в руки, не постесняются упомянуть их на платформах. Что там, они их на плакатах пропечатают!

Он умолк, тяжело дыша, и утер пот со лба большим шелковым носовым платком.

Все это до невозможности забавно, но бедолагу было по-настоящему жаль — настолько он был серьезен и искренен.

— Если я могу быть чем-то полезен, — ответил я в тон, — я в вашем распоряжении.

— Дело это весьма деликатное… видите ли, Эмили, моя младшая дочь, весьма тесно общается с в высшей степени неподходящим молодым человеком…

— Понимаю, — кивнул я.

— Этот молодой человек — Томас Эпплтон, если угодно, — по натуре своей весьма сомнительная личность. Моя сестра, Ребекка, однажды видела его катающимся по Темзе в компании девиц… как бы так выразиться, отчетливо актерской наружности.

— Надо же!

— И представьте, он посещает мюзик-холлы!

— Неужели ваша сестрица его и там видела?

— О нет, сэр! Но информация из самого надежного источника. Так вот, разумеется, мой отцовский долг повелевал отлучить этого юнца от дома, что я и сделал. Вдобавок я вынудил дочь пообещать мне, что она прекратит всякое общение с этим человеком. Полагаю, именно он утрудился раскопать тот давний скандал, подробности которого нет нужды упоминать, и теперь тщится шантажировать меня из низкой мести. Но если в Англии еще есть правосудие, он не уйдет!

— А чем я буду для этого полезен? — успел я задать вопрос, пока Корэн задыхался от негодования.

— Если позволите, — вмешался инспектор, — все просто. Нам никоим образом нельзя дать родственницам мистера Корэна понять, что мистер Эпплтон подозревается в шантаже и, более того, что ему по этому поводу грозит арест. Сами понимаете в свете вышесказанного, что информация может легко попасть не в те руки. Я ночую сегодня у Корэнов, мне нужен помощник. В Ярде его искать бесполезно — поди найди там молодца, у которого на лбу не написано «Я из полиции». Вы же, мистер Филлипс, выглядите абсолютно невинно. Так не откажетесь ли вы оказать мне дружескую поддержку?

Разумеется, я согласился. Не мог же я устоять перед подобным великолепным и забавным приключением!

* * *

Было решено, что мы с инспектором притворимся торговыми партнерами мистера Корэна, которых тот вызвал к себе по какому-то срочному делу. О нашем прибытии семью известили телеграммой.

Первые четверть часа наше купе было забито народом; потихоньку наши спутники выходили один за другим, пока наконец не остались мы трое. Все это ужасно беспокоило бедного Корэна. Он почесывался, потирал руки и делал странные нервные ужимки. Решившись наконец заговорить, он сильно наклонился к нам, словно самые сиденья могли его подслушать.

— Я упомянул мою сестру, Ребекку… так вот, она женщина весьма незаурядная.

— Понимаю, — ответил я, поскольку и обращались более ко мне.

— Последнее время нам случилось разойтись во мнении на… гм, вопросы местного значения. Если нечто вызовет в ней подозрения, это приведет к весьма печальным для меня последствиям…

— Я буду нем как рыба.

— Видите ли, по ее завещанию мои дочери… гм, очень сильно выиграют. Но она ничтоже сумняшеся лишит их наследства, буде узнает, что я попал в… гм, ту самую неприятную ситуацию. Понимаете?

— Вполне. Не стоит усугублять ваше и без того печальное положение, не так ли?

Корэн согласно вздохнул, умолк и не прерывал мрачного молчания до самого Брэндона.

У станции уже ждал кеб. Несколько поворотов, короткий спуск — и вот мы уже замерли у огненно-алой кирпичной стены. Идя по дорожке к дому, я с любопытством глядел по сторонам.

Дом — тоже кирпичный — был выстроен в несколько неопределенном стиле: похоже, зодчий намеревался создать нечто в манере Тюдоровской эпохи, но ему пришлось прогнуться под современные требования гигиены и строительных нормативов. Окружал это строение немаленький сад, с лаврами и живыми изгородями, бежавшими вдоль газонов и вившихся по ним дорожек.

Вдали виднелась обшарпанная крыша летнего домика — того самого, которому суждено было сыграть в нашем приключении столь важную роль.

Когда мы зашли, пробило половину шестого.

Нас провели прямо в комнаты на втором этаже; поскольку переодеваться было не надо, уже через десять минут мы были готовы спуститься к столу.

* * *

Дочери мистера Корэна — очаровательные румяные девушки — устроились в своих креслах с той нарочитой небрежностью, что выдает долгое ожидание гостей.

Мисс Ребекка — суровая дама в очках и с огромным фолиантом, чьи пленительные изгибы за шестьдесят лет превратились в острые углы, — расположилась у окна. Со стуком опустив книгу и спустив очки на кончик носа, она величественно и вместе с тем смиренно поприветствовала прибывших.

Словом, естественно и непринужденно себя чувствовали, кажется, только инспектор да еще фокстерьер, встретивший нас звонким радостным лаем.

Впрочем, несмотря на мрачноватую атмосферу, которую создавали мистер Корэн и его сестра, ужин был вполне вкусен.

Мой интерес, хотя я вовсе не дамский угодник, привлекла Эмили — пресловутая жертва несчастной привязанности. Мы даже осмелились несколько раз посмеяться вместе, несмотря на осуждение со стороны старших. Когда я отвлекался от милой беседы с ней, то мог насладиться тем, как мисс Ребекка допрашивает инспектора Писа.

О, это был воистину допрос, и самый суровый — словно это она была инспектором, а он — подследственным в деле о самых тяжких преступлениях. Особенно пожилую даму интересовал вопрос вивисекции.

— Мой брат, — говорила она громко и сурово, — отказывает в поддержке нашему движению против вивисекции[15]. Инквизитор и палач — вот что я на это говорю! А каковы ваши взгляды на этот вопрос?

— Они не отличаются от ваших, мадам, — мягко улыбался подлый маленький лицемер. — Но ведь, несмотря ни на что, вы добились успеха?

— Местная ветвь нашего движения, смею заявить, уже в течение ближайших недель сможет претендовать на то, чтобы стать образцом для всей Англии, — ответствовала та.

— Тетушка просто рехнулась на этой вивисекции, — шепнула Эмили. — Так что будьте поосторожнее, если она и вас начнет пытать.

Я рассмеялся и сменил тему.

Когда дамы нас покинули, Корэн поведал нам свою печальную биографию.

Оказывается, семейство его обитало на Севере, так что вести о том самом прискорбном событии до них не дошли, оставшись только в единственной газете. А вскоре и сам Корэн уехал в Шеффилд и только через десять лет, получив несколько тысяч наследства, смог выкупить пай в своем нынешнем деле, которое привел к процветанию.

С горечью он повествовал нам про Томаса Эпплтона, неподходящего молодого человека и главного подозреваемого, когда инспектор выскользнул из кресла и, отдернув штору, внимательно уставился в окно.

Увы, мне было видно только пустую лужайку да темнеющую за ней изгородь, слабо различимую в серых летних сумерках.

— Прекрасный вечер, не так ли? — обернулся к нам инспектор.

Мы недоуменно уставились на него, а он, как ни в чем не бывало, опустил штору и вернулся на место, по дороге успев погладить лежавшего на коврике у окна фокстерьера.

— Что-то случилось? — наконец вопросил мистер Корэн.

— Ничего особенного. Но если вы хотите держать наше дело в секрете, говорите тише.

— О чем вы?

— Кто-то из вашей семьи подслушивал под окном.

— Хотите сказать, что моя же кровь за мною шпионит?! Да как вы могли подумать!

— Собака, — просто ответил инспектор.

— Чушь!

— Вовсе нет. Штора не была опущена до конца, и собака заметила, как кто-то подошел к окну. Она вздернула уши, показав это. Затем она завиляла хвостом: значит, за окном был кто-то, хорошо ей знакомый и даже приятный, — на незнакомца она бы залаяла. Вот и все. Довольно очевидно, мне кажется.

— Вы видели, кто это был? — Мистер Корэн вмиг позабыл свой праведный гнев.

— Нет. Но в любом случае я полагаю неразумным продолжать разговор. Не лучше ли нам присоединиться к дамам?

* * *

Тем вечером мой друг был воистину душой компании.

Бедняжка Эмили, с печалью во взоре смотревшая в сгущавшиеся за окном тени, была усажена за фортепьяно и принуждена облекать мечты о возлюбленном в немудреные импровизации. Мисс Ребекку инспектор Пис вовлек в спор о местных питейных заведениях, и почтенная леди продемонстрировала нам незаурядное ораторское дарование. Даже наш мрачный хозяин — и тот оживился, делясь своими мыслями о современных методах водоснабжения.

В общем, когда пробило десять и суровая мисс увлекла девушек за собою собираться ко сну — в Брэндоне ложатся рано, — я не мог не пожать Пису руку и не выразить своего восхищения. Тот не ответил, зато увлек нас в уголок, где быстрым шепотом раздал распоряжения:

— Мистер Корэн, без четверти одиннадцать вы покинете дом через двери гостиной и, пройдя в летний домик, оставите там сверток, как было условлено. Вернувшись, не закрывайте щеколды — дверь может мне понадобиться. Поднимитесь к себе и постарайтесь уснуть. Мистер Филлипс! Вы останетесь на страже в своей спальне. Если пожелаете наблюдать за садом — а вы, несомненно, пожелаете! — потрудитесь сделать это так, чтобы вас было незаметно снаружи. Когда мистер Корэн покинет дом, слушайте, не отправится ли кто-то следом за ним. Если отправится — вы должны узнать, кто это. Ясно?

— Да. А вы?

— А я постараюсь найти место, откуда можно незаметно понаблюдать за летним домиком. Доброй ночи!

* * *

Я вернулся в комнату, снял халат и, устроив стул так, чтоб луна не выдала меня кому-нибудь там, в лаврах, принялся ждать чего-нибудь интересного.

То была летняя ночь — мягкая, теплая, ленивая, истинно английская. Душноватый воздух полнился цветочным ароматом, в залитом лунным светом саду не трепетал ни единый листочек.

Часы прозвонили три четверти; еще не затих звук последнего удара, как на лужайке показался мистер Корэн и направился к летнему домику, очертания которого смутно угадывались в тенях среди деревьев.

Как мне и было сказано, я прильнул к приоткрытой двери, вслушиваясь в тишину.

Минута утекала за минутой, но ни звука не было во всем доме. И почему медлил Корэн? Я непременно услышал бы, как он поднимается по лестнице. Нехорошо нарушать указания инспектора. Но это не мое дело.

Я вернулся на свой стул. Пробило полночь.

Часы звонили где-то внизу. Я очнулся от своей полудремы и подумал, что еще полчаса — и я иду спать: в конце концов, дело-то пустячное, глупый шантаж.

Становилось по-настоящему скучно. И не закурить даже!

Я был уверен: Пис непременно заметит огонек и не преминет завтра пройтись по этому поводу.

Десять минут первого. Четверть первого…

Стоп! Что это там показалось на дорожке?

Человек. Двое.

Я наклонился вперед, весь внимание, сна ни в одном глазу.

Их разделял добрый десяток шагов и один преследовал другого осторожной, крадущейся походкой — так приличные люди других приличных людей не преследуют.

Первый свернул к летнему домику, но пошел не по гравию дорожки, а по мягкому торфу. Второй поступил точно так же, идя след в след.

Странное то было зрелище: неясные тени, медленно скользящие по саду, то скрываясь среди лавров, то возникая черными силуэтами в ясном лунном свете.

Вот первый нырнул в темноту у домика; второй пробежал несколько шагов, замер, пригнулся и вдруг ринулся вперед. Я не слышал криков, но отчетливо разобрал звук удара и глухой стук упавшего тела.

Мне, конечно, было велено оставаться в доме. Так. Но Пис точно не ожидал, что негодяев будет двое. Так что я спустился, вышел через дверь в гостиной и, пробежав прямо по газону… увидел престранную компанию. Трое стояли, сгрудившись, и перешептывались.

В одном я узнал инспектора Писа, другой был мне совсем не знаком, а третий… а третьим, к моему удивлению, оказался не кто иной, как старина Корэн.

* * *

— Так, мистер Филипс, а вам чего понадобилось? — едко поинтересовался инспектор.

— Ну… я подумал…

— И вы туда же! Этот молодой человек подумал, что неплохо бы ему совершить экскурсию в этот восхитительно банальный летний домик; мистер Корэн подумал, что неплохо бы помочь мне, шныряя по саду, вместо того чтобы тихо лежать в постельке; теперь еще и вы решили подумать бог знает о чем и тоже заявились сюда! Неужели так сложно просто делать то, что вам говорят?

— Но… — я совсем смутился, — там было два человека, я решил, что может понадобиться моя помощь. Откуда мне знать, что это просто мистер Корэн решил поступить по-своему?

— Вам, конечно, очень весело, — упомянутый Корэн буквально дрожал от ярости, — но, между прочим, я тут поймал мерзавца, вздумавшего пробраться на мой участок со всем нам известной целью. Инспектор Аддингтон Пис, я обвиняю Томаса Эпплтона в шантаже!

— Мистер Эпплтон, не могли бы вы объясниться? — мягко спросил инспектор.

Молодой человек, надо сказать, не выглядел преступником; он спокойно стоял и с интересом наблюдал за нами.

— Ну, несомненно, я незаконно проник на чужую территорию; но это никак не объясняет, ни почему здесь ждет готовый арестовать меня за шантаж полицейский, ни почему мистер Корэн напал на меня и повалил на землю.

— Так я и думал! Наглость и хамское поведение — метка, неизменно выдающая преступников. Инспектор, окажите любезность, передайте мне наручники!

— На пару слов, мистер Корэн, — ответил тот и отвел его в сторонку, оставив меня наедине с мистером Эпплтоном.

— А что, здесь просто все с ума сходят, или это воздух такой? — поинтересовался тот у меня.

Я невольно рассмеялся.

— Вот уж не знаю! Но вас-то как, бога ради, занесло в эти края в такое время суток?

— Увы, не могу вам ответить, — сказал тот. — Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

Вскоре вернулся Корэн, на лице его ясно была написано некоторое сомнение.

Вообще, под внешней педантичной скучностью в нем скрывался поистине огненный темперамент — сейчас, как никогда, готовый вырваться на волю. Впрочем, это вполне объяснимо — мой собеседник стал для него воплощением немыслимо коварных замыслов и неимоверно мерзкого предательства, в конце-то концов.

— Пока что я решил отложить решение вопроса о вашем аресте, — сообщил он.

— Будет скандал, — вздохнул Эпплтон.

— А ты этого хочешь, да?! — вскричал старик. — Надеешься, что у тебя есть на меня окорот?! Нет уж, молодой человек, это вы берегитесь!

— Какой еще окорот, мистер Корэн? Вы нынче говорите загадками. Просто на вашем месте я дважды подумал бы перед тем, как начать преследовать невиновного.

— Невиновного?! Тогда как вы, позвольте спросить, здесь оказались?

— А это уже только мое дело, — мягко ответил тот.

Корэн снова сцепил руки, потирая их, — я уже заметил, что это выдавало в нем высшую степень нервного напряжения.

— С-ступайте, — прошипел он. — Ступайте вон, покуда я вас не придушил!

Получасом позже я лежал в своей постели и раздумывал.

Простенькое дельце обернулось заковыристой головоломкой.

В самом деле, почему инспектор не отправился спать, а остался на страже в саду? Значит, он полагал, что кто-то еще может прийти за деньгами?

Или Эпплтон. Если он невиновен, то что забыл в летнем домике?

Впрочем, я слишком устал, и на долгие размышления меня не хватило.

* * *

От прикосновения к плечу я проснулся.

Надо мной стоял мистер Корэн.

— Через полчаса у нас завтрак, — сказал он странным тоном.

— Постараюсь не опоздать, — недоуменно ответил я.

— Простите за дерзость, мистер Филлипс, но будьте осторожны при мисс Ребекке. У нее настоящее чутье на скандалы, и она весьма проницательна. А ведь я отец и не могу не думать о будущем своих девочек. Она же ни пенни им не оставит, если узнает всю правду. Да и ее сердце может не выдержать.

— Печально было бы и подумать, мистер Корэн…

— Спасибо за понимание! Так что будьте осторожны, умоляю!

Оставив меня в веселом и несколько циничном недоумении, он ушел.

В Лондон мы направились без четверти девять; инспектор проводил нас до станции и там покинул, объяснив, что у него остались в городе еще дела.

Корэн был в отличном настроении — насколько это вообще было возможно для такого человека, как он. Должно быть, его переполняло ликование от того, что враг был у него в руках. Как бы то ни было, он много и подробно рассказывал мне о речи, которую намерен был произнести в восемь вечера и которую полагал венцом своей предвыборной кампании и залогом победы.

Я же мог только выразить сожаление, что мне не придется ее услышать.

Пообедав в клубе, я вернулся домой и с некоторым удивлением застал там инспектора Писа — сидящим в самом удобном кресле и с вечерней газетой в руках.

— Надо же! Не ожидал, что вы так быстро вернетесь.

— Очень удобное кресло, — ответил он. — Приятно посидеть.

— А как дела в Брэндоне?

— Просто замечательно. Настолько, что мы возвращаемся туда поездом в 4:10.

Я попытался вытянуть из него хоть немного подробностей, но все, чем он согласился поделиться, было обещание, что произойдет нечто любопытное, и сообщение, что я непременно должен это увидеть.

Впрочем, он отлично знал, что мне этого будет вполне достаточно.

Пригородный поезд как раз стоял под парами у перрона, когда из кассы вышел тучный краснолицый мужчина и направился в нашу сторону. При виде него Пис коротко сжал мое запястье.

— Это мистер Хорледж, он поддерживает главного противника мистера Корэна, — шепнул он.

— О, так вы приобрели новых приятелей?

— Парочку, — ответил инспектор и шагнул в вагон.

* * *

Мы остановились в небольшой старинной гостинице в самом центре — прелестном местечке, где из белой штукатурки и дубовых панелей выглядывали почерневшие от времени потолочные балки. Да, город обновлялся, а она оставалась все той же, что и триста лет назад…

Таких гостиниц вообще немало в окрестностях Лондона; с почтенным и недоуменным видом взирают они на кирпичные новостройки, что подступают все ближе и ближе, покуда под их натиском не падет старый «Лесовик» или «Единорог» и не родится на его развалинах очередной юный «Палас-отель»…

Поужинали мы довольно рано, и в полвосьмого Пис поднялся, сказав:

— Речь будет не раньше восьми, но все равно стоит поторопиться… идемте.

Трибуна была пока пуста, но передние ряды скамеек уже занимали любопытствующие господа. Мы, впрочем, выбрали места у входа. Мимо нас потихоньку проплывал весь город — ну, или его наиболее серьезная часть. На трибуну поднялось несколько старцев, исполненных чувства собственной важности и значимости.

Наконец под дружный топот и бурные, продолжительные аплодисменты появился мистер Корэн и обменялся рукопожатием с седоусым председателем собрания.

И вот когда председатель начал объявлять, что речь будет говорить «наш уважаемый и всем известный сосед», в зал просунулась багровая физиономия Хорледжа.

Постояв с минутку за дверями, он зашел и тихо уселся на скамью позади нас. Зачем-то мы встали и сели за ним — я смысла в этом не видел, Пис, несомненно, видел, но делиться им не желал.

Председатель закончил объявление, и под новые аплодисменты на трибуну поднялся мистер Корэн. Он постоял, довольным взором окидывая собравшихся. Их интерес, восторг, одобрение, казалось, вливали в него жизненные силы. Это было видно даже по жесту, которым оратор попросил тишины.

И вот он начал:

— Друзья мои!..

Но его прервал Хорледж.

Он вскочил со своего места и закричал:

— Председатель, у меня вопрос!

Его выходка вызвала удивленные возгласы, недовольное ворчание и заинтересованный шепоток — но не более того. Кажется, политическая борьба была здесь не слишком остра. Впрочем, Хорледжа собравшиеся определенно знали. Как-никак, самый богатый лавочник в городе.

— Не лучше ли вам задать ваш вопрос по окончанию речи? — предложил председатель.

— Нет-нет, — вмешался Корэн. — Пусть спрашивает. Я отвечу.

Он судорожно сжимал и разжимал кулаки, но взгляда не отводил. Известная доля мужества у него все же была.

— Лучше вам отказаться от участия в выборах, — сказал Хорледж, ковыряя пол носком ботинка.

— И оставить вашего кандидата без соперника? Ну уж нет!

— Откажитесь, умоляю! Не заставляйте меня прилюдно вас позорить.

— Вы тратите наше время.

— Что ж, господа! Мистер Корэн не может участвовать в выборах, поскольку…

* * *

Все-таки в легком похлопывании по плечу, которым полицейский привлекает внимание своей жертвы, есть нечто особенное, почти колдовское. То, что не позволяет спутать это прикосновение ни с чем другим и заставляет узнать его даже тех, кто до того его не испытывал.

Вот и Хорледж вмиг побледнел; он только и мог, что прохрипеть:

— А вы еще кто такой?

— Инспектор Аддингтон Пис, криминальная полиция. Мистер Хорледж, вынужден сообщить вам, что вы сейчас стоите на грани того, чтобы стать шантажистом.

Говорил он так тихо, что даже я еле-еле разобрал его слова, хотя стоял совсем рядом.

— Но… как же так?!

— Я бы хотел поговорить с вами и мистером Корэном, если вы не против. После нашей беседы вы будете вольны поступать как знаете. Согласны?

Мистер Хорледж долго не раздумывал и во всеуслышание заявил, что его могли дезинформировать, а потому ему нужно вкратце прояснить вопрос наедине с кандидатом. Предложение было встречено горячим одобрением: хоть что-то интересное в будничном и сером течении предвыборной кампании.

И вот под взглядом пары сотен глаз мы прошли между рядами скамеек, поднялись на трибуну и скрылись в маленькой комнате позади нее.

— Пятнадцатого июня Общество противников вивисекции, которое вы, мистер Хорледж, возглавляете, получило перевод на двадцать фунтов от неизвестного благотворителя.

— Так.

— Эти деньги были получены от мистера Корэна под угрозой разглашения информации, в которую вас посвятила сегодня мисс Ребекка и правдивость которой вы сегодня установили, сверившись со старыми газетами в Британском музее.

— Но… но я не знал… разве это незаконно? — заблеял лавочник.

— Шантаж, каковы бы ни были его цели, — определенно вне закона, — терпеливо ответил инспектор. — Так вот, недавно была предпринята еще одна попытка вымогательства. Она провалилась, и в связи с этим вас поставили в известность сами знаете о чем.

— Эх, не стоило связываться со старой стервой… — вздохнул Хорледж. — Впрочем, по-любому оно было нечестно. Но этот господин Уныние… простите, мистер Корэн, я хотел сказать, но наш присутствующий здесь друг настолько добродетелен, что мне показалось очень забавным… в любом случае, будем считать, что его секрет умрет вместе со мной. Пусть выигрывает свои выборы, я буду нем как рыба.

— Отлично. В таком случае спасибо, вы свободны, а мне надо кое-что сказать этим господам.

— Ну и напугали же вы меня, вот умереть не встать! Надеюсь, Корэн, вы не держите зла и все в порядке? Так я пойду.

Стоило ему выйти, наш знакомец упал в кресло, закрыв лицо руками.

— Чудовищно! — прорыдал он. — Инспектор, вы уверены, что это моя сестра?

— Абсолютно.

— Но что мне делать? — вопросил он, с самым жалобным видом переводя взгляд с меня на Писа. — Выйти из гонки?

— Ни в коем случае, — твердо сказал мой друг. — Ступайте и выиграйте ваши выборы. А чтобы опасность больше не тяготила вас… идите и расскажите им все.

— Рассказать? Рассказать этим уважаемым людям? — вскричал тот.

— Именно. Они только больше проникнутся к вам уважением и любовью. Неужели вы думаете, что в Брэндоне живут не люди? Или хотите, чтоб этот скандал так и висел над вами всю жизнь дамокловым мечом? А ведь кто-нибудь непременно доберется до него, буде вы продолжите заниматься политикой. Нет уж, Корэн, будьте мужчиной. Расскажите им все.

— Я… я буду.

Он поднялся, вытянулся в струнку, взгляд его преисполнился решимости, и он вышел из комнаты на трибуну с видом, с каким солдат идет в безнадежный, но славный бой.

Пис проводил его взглядом одновременно насмешливым и сочувствующим.

— Попомните мои слова, мистер Филлипс, — сказал он. — Редко когда так дешево покупается репутация человека отчаянно храброго.

* * *

Прошло не менее двух дней, прежде чем мне довелось узнать путь, которым инспектор пришел к разгадке. Привожу его здесь как яркий вообще пример метода работы моего друга.

— Мне было совершенно очевидно, что шантажист хорошо знает мистера Корэна, его характер и его отношение к выборам, в той же мере, как и его дом и участок. Все это указывало или на родственника, или на близкого друга; но поскольку друг едва ли стал бы хранить при себе годами вырезку из старой газеты, я предпочел родственника.

Мистер Корэн упомянул свою ссору с сестрой; она же в разговоре с горечью жаловалась мне на равнодушие брата к Обществу противников вивисекции, где она состоит секретарем, и на финансовые трудности, испытываемые обществом. Она раз за разом возвращалась к этой теме, обратив тем самым на нее мое внимание.

Еще до прихода мистера Эпплтона я тщательно обыскал место будущего преступления и нашел в одном из ящиков комода письмо от мисс Эмили. Летний домик служил им почтовым ящиком! Так что я ожидал его визита. О причинах его я, впрочем, умолчал в беседе с Корэном, не желая навредить бедной девушке. Надеюсь, теперь-то сердце сурового отца смягчится по отношению к ним… что же касается Эпплтона, то я проверил информацию о нем, но не нашел ничего, кроме хорошего. Так что из списка подозреваемых он был исключен самым первым.

Кто подслушивал под окном… не знаю, полагаю, это была мисс Ребекка. Но она определенно не ходила той ночью за деньгами.

Утром я обнаружил, что в день первого удачного шантажа общество противников вивисекции получило анонимное пожертвование размером в двадцать фунтов. Я проследил за домом; вскоре после полудня мисс Ребекка направилась к мистеру Хорледжу, главе общества. Некоторое время они беседовали, затем он отправился в Лондон, где я проследил за ним до зала периодики в Британском музее. Это многое упрощало.

Мисс Ребекка, несомненно, сразу поняла, кто мы. Мистеру Хорледжу она поведала свой секрет из чистой женской вредности. Я предположил, что он предпримет нечто вечером, во время выступления Корэна. Как видите, я не ошибся.

— А что же выборы?

— Корэн их выиграл и получил место в Совете графства. Что тут сказать, мистер Филлипс… оно его по праву!

Брет Гарт

Дело о похищенном портсигаре

По рассказу А. К***н Д***йла

(Бьюсь об заклад — мои читатели ни за что не догадаются, какого писателя я имею в виду, так что подскажу им хотя бы название его рассказа: «Родни Стоун и прочие истории легкого веса»[16])

Когда я заглянул к Хемлоку Джонсу в его столь памятную нам обоим квартиру на Брук-стрит, мой друг сидел перед камином в глубокой задумчивости. Как это было принято меж нами, я тут же, прямо от входа, пал ему в ноги и почтительно облобызал его ботинки. По двум причинам: во-первых, только из этого положения мне удавалось как бы невзначай, украдкой бросить взгляд на сухощавые черты усталого, умного лицо Хемлока — и еще до первых слов попытаться оценить степень его сосредоточенности; во-вторых же — чтобы подчеркнуть мое искреннее и глубочайшее преклонение перед сверхчеловеческой проницательностью Великого Сыщика.

Мой друг, поглощенный разгадыванием какой-то глубочайшей и предельно запутанной тайны (Хемлок Джонс никогда не утруждал себя более мелкими, рядовыми задачами), смотрел в пол. Казалось, он не заметил меня даже после того, как наши взгляды встретились. Но, предположив это, я ошибся. Впрочем, я ведь всегда ошибался, пытаясь угадать, чем сейчас занят могучий интеллект лучшего детектива всех времен и народов.

— Идет дождь, — сказал он, все так же не поднимая глаз.

— Джонс! Как вы узнали?! — поразился я. — Вы сегодня выходили из дому?

— Нет. Но ваш зонтик мокр. И ваше пальто — как нетрудно убедиться, оно попадает в поле моего зрения — тоже хранит следы влаги, в точности соответствующие тем, которые оставляют дождевые капли.

Я был до глубины души потрясен неуязвимостью этой логической цепочки.

— Кроме того, — небрежно заметил Великий Сыщик, окончательно закрывая тему, — в данный момент я слышу, как дождь барабанит по оконному стеклу.

На несколько секунд я весь превратился в слух — и могу засвидетельствовать под присягой: да, этот звук действительно был здесь слышен. А значит, сейчас действительно шел дождь. Мой друг не обманывал меня.

— Над чем вы работаете сейчас? — спросил я, меняя тему. — Над какой загадкой, оказавшейся не по силам лучшим умам Скотленд-Ярда?

Великий Сыщик слегка переменил позу (в результате чего я утратил возможность снова припасть к его ботинку) и некоторое время задумчиво смотрел на меня, кажется, решая, стоит ли отвечать. Наконец он заговорил:

— Чем я занят сейчас? Сущими пустяками, мой друг. Визит князя Капольского, озабоченного пропажей кремлевских рубинов — такая ерунда, что ее даже не стоит упоминать: эту загадку я решил сразу, прямо во время его визита. Просьба махараджи Путибада помочь ему в поисках фамильного меча с украшенным бриллиантами эфесом — тоже простейший случай; кстати, заодно мне удалось восстановить честное имя телохранителя этого махараджи… правда, посмертно: он, как водится, был обезглавлен тотчас же, при первом подозрении. Что там еще… Великая герцогиня Буттер фон Бротт обратилась ко мне, чтобы выяснить, где и с кем ее супруг провел ночь на четырнадцатое февраля… нет, это тоже не интересно… А! Вот действительно любопытное дело: вчера вечером сосед по дому, встретившись со мной на лестнице, поинтересовался, отчего это я не ответил на его звонок.

Последнюю фразу Хемлок произнес, многозначительно понизив голос. Я не сдержал улыбки — и тут же понял, что был не прав. Мой друг посмотрел на меня без тени одобрения.

— Да будет вам известно, — холодно сказал он, — что благодаря этому вопросу я сумел раскрыть сразу две тайны: по какой причине Пауль Фебер убил свою жену и что случилось с Джонсом! Понятно, не с тем, который я.

Услышав о раскрытии этих двух прославленных своей неразрешимостью дел, я буквально онемел от почтения. А мой друг, вернув в голос свойственную ему бесстрастность, продолжал:

— Итак, как видите, «загадки, оказавшиеся не по силам лучшим умам Скотленд-Ярда» — это и в самом деле пустяки. По крайней мере, если сравнивать их со случаем, происшедшим лично со мной. Вы хотели знать, над чем я размышлял перед вашим приходом? Именно об этом случае, небывалом в истории криминалистики: меня обокрали!

— Обокрали вас? — Я вскочил, опрокидывая журнальный столик и от изумления даже позабыв, что только что лишился дара речи. — Вас, грозу преступного мира?!

— Да! — В голосе Великого Сыщика прозвучали горькие ноты. — Разумеется, я предпочел бы умереть, чем признаться в этом. Но вам, знающему меня с первых лет моей детективной карьеры; вам, кому известно мое отличие от простых смертных; вам, многие годы восторгавшемуся любыми моими умозаключениями; вам, сделавшемуся истовым поклонником моего индуктивного метода, хотя вы и путаете его с дедуктивным; вам, всецело передавшему себя в мое распоряжение, ставшему моим рабом, припадающему к моим ботинкам; вам, ради удовольствия быть моим спутником забросившему свою врачебную практику — кроме самых легких пациентов, почти не приносящих дохода, да и тем вы, если мне срочно требовалось ваше присутствие, без колебаний прописывали стрихнин вместо хинина, а мышьяк вместо слабительного; вам, пожертвовавшему своей судьбой для того, чтобы стать моей тенью, — я расскажу всю правду!

Я с чувством обнял моего друга. Он же, как мне показалось, прижал руку к сердцу — но нет: Хемлок, никаким чувствам неподвластный, в этот момент просто положил руку на жилетный карман, из которого виднелась золотая цепочка, — то ли чтобы прикрыть часы, то ли, наоборот, собираясь посмотреть время.

— Садитесь, — сказал он. — Возьмите сигару.

— Я сейчас воздерживаюсь от курения сигар.

— Вот как? И почему же?

Я заколебался. Возможно, мои щеки или уши залил румянец стыда: должен ли я признаться моему другу, что при моей нынешней практике сигары сделались слишком дорогим удовольствием — и мне по карману лишь трубочный табак? Или такое признание слишком постыдно?

— Да просто потому, что предпочитаю трубку, — ответил я со смехом, стремясь замаскировать смущение. — Расскажите лучше об этой беспрецедентной краже. Что именно у вас похитили?

Мой друг встал, подошел к камину и повернулся спиной к огню, заложив руки за спину. Задумчиво посмотрел на меня сверху вниз.

— Помните портсигар, который мне подарил турецкий посол в благодарность за помощь в расследовании исчезновения фаворита великого визиря с пятой хористкой из кордебалета Театра комедии? Именно он и был похищен. Я имею в виду портсигар. Инкрустированный бриллиантами, как эфес путибадского меча.

— Один из которых, самый крупный, был поддельным, — кивнул я.

— Действительно. — Великий Сыщик улыбнулся на все тридцать два зуба. — А откуда вам это известно?

— Да вы же сами мне рассказали, Хемлок. В тот же вечер. Помню, как меня восхитила ваша способность с первого взгляда отличить подделку. Но, во имя бога, — не хотите же вы сказать, что у вас пропал именно этот памятный дар?

— Нет, — после короткой паузы сказал он. — То есть да, этот портсигар был украден, но вовсе не пропал: я намерен, не поднимая шума, а тем более не обращаясь к полиции, вскорости найти его и вернуть в свою собственность. В своей профессии вам часто приходится сталкиваться с ситуацией, когда гнойный абсцесс не вскрывается сам — и тогда его приходится вскрыть врачу. Ну вот, а я на сей раз не обращусь к вам, врачу, за помощью, но проведу всю операцию собственными руками.

— Во всем мире не найдется рук лучше! — с энтузиазмом воскликнул я. — Уверен: портсигар уже можно считать возвращенным!

— Золотые слова. — Мой друг вновь улыбнулся. — Тем не менее, учитывая наше многолетнее сотрудничество, я, не отказываясь от мысли закончить это дело самостоятельно, готов выслушать ваши предположения. Итак?..

Он достал из кармана записную книжку и карандаш.

Я едва мог поверить своим глазам и ушам: несравненный Хемлок Джонс готов выслушать советы столь заурядного человека, как ваш покорный слуга! Благоговейно облобызав его руку (ту, которая с карандашом), я с воодушевлением начал перечислять возможные меры:

— Первым делом — дать объявления в газеты, объявив награду за находку. Отдельно напечатать множество объявлений на листках малого формата, чтобы разместить их на стойках пабов и в кондитерских. Ну и в ломбардах, само собой. А еще я бы все-таки известил полицию. И проверил бы карманы всех слуг, которые бывают в доме. А заодно и свои собственные карманы. То есть, — я натужно хихикнул, — ваши собственные. В смысле — вам надо проверить свои карманы: на случай, если… Ну, вы меня поняли.

Мой друг с самым серьезным видом записывал все эти предложения.

— Впрочем, — стушевался я, — вы, наверно, уже все это проделали?

— Не исключено, — загадочно ответил он, пряча записную книжку в карман. — А сейчас, надеюсь, вы извините меня: я должен вас покинуть, всего на несколько минут. Чувствуйте себя как дома. Вон там, возможно, найдете что-нибудь интересное для себя. — Великий Сыщик махнул рукой в сторону книжных полок. — А вот тут сигары, трубочный табак, если вы все-таки его предпочитаете… и на столике в углу — виски.

Кивнув мне напоследок, Хемлок, храня на лице все то же бесстрастное выражение, направился к выходу.

Я слишком хорошо знал, что спрашивать его о чем-либо сейчас абсолютно бесполезно. Вот так работает интеллект Великого Сыщика, в определенный момент переключающийся на разгадку какого-то запутанного дела — и все остальное вокруг словно перестает существовать.

Безусловно, я не упустил шанс удовлетворить свое любопытство и действительно заглянул на полки. Там оказались отнюдь не книги, а закупоренные стеклянные баночки с разного рода субстанцией внутри и этикетками на крышках: «Мусор дорог и обочин» — вслед за чем на каждой банке значилось название улицы, а иногда и пригородного района. Конечно же, эти материалы служили моему другу незаменимым подспорьем при расследовании преступлений.

На одной из полок хранились не образцы мусора, а, как гласила надпись, «Образцы обивки сидений»: омнибусы разных маршрутов, кэбы, открытые экипажи… По соседству я обнаружил «Волокна канатов, веревок и циновок». Но интереснее всего оказалась коллекция «Окурки и спички, подобранные на полу Палас-театра, сектор R, ряды 1–50».

Вот они, проявления системы, превращающей труд детектива в точную науку, — и все это, подумать только, разработал мой знаменитый друг! Крайне трудно было не восхититься его гениальным интеллектом. Мне это, во всяком случае, не удалось.

Я все еще стоял возле полок, когда входная дверь вдруг открылась и на пороге возник незнакомец. Это был скверно одетый увалень самой нерасполагающей наружности, в поношенном пальто, старом шарфе и бесформенной кепке. Сочтя его присутствие здесь более чем неуместным, я смерил пришельца уничтожающим взглядом — после чего тот неловко попятился и, бормоча извинения, что, мол, ошибся квартирой, вновь исчез за дверью. Было слышно, как он торопливо спускается вниз по лестнице.

Этот визит показался мне крайне подозрительным, особенно после рассказа о краже. С другой стороны, уж кто-кто, а я точно знал о том, что когда гениальный интеллект моего друга сосредоточивается на очередном расследовании, он становится рассеян во всех бытовых проявлениях. Таким образом, Великий Сыщик, поглощенный вдруг возникшей мыслью, мог не только выйти из квартиры, оборвав разговор буквально на полуслове, но и оставить открытой дверь. Не говоря уж о том, чтобы позабыть запереть ящики своего бюро, в одном из которых и хранился тот портсигар…

Я тут же решил проверить эту свою мысль — и обнаружил, что был совершенно прав: все ящики были не заперты и все, кроме одного, легко выдвигались (а этот единственный почему-то застрял, его удалось выдвинуть лишь частично). Кроме того, ручки ящиков были засалены, как будто кто-то открывал их плохо вымытыми пальцами. Зная почти маниакальную приверженность моего друга к чистоте, я взял данное обстоятельство на заметку, чтобы при первой же возможности рассказать о нем Хемлоку, но — увы! — забыл это сделать. Вскоре, хотя и не прямо сейчас, вы увидите, как моя забывчивость отразилась на грядущих событиях…

Хотя мой друг заявил, что выходит «всего на несколько минут», его отсутствие затянулось. Уютно устроившись в кресле у огня, я незаметно задремал под мерный стук дождевых капель. Должно быть, все предшествующее навеяло мне странный сон: будто чьи-то ловкие руки скользят вдоль моего тела, прощупывая карманы. Разумеется, это был только сон: разве в доме Великого Сыщика возможно хоть что-то подобное наяву? Тем более что когда я открыл глаза, Великий Сыщик сидел по другую сторону камина, пристально уставясь на пляшущие в очаге языки огня.

— Вы так сладко спали, что жаль было вас будить, — с улыбкой ответил он, предупреждая мой вопрос.

— Как ваши успехи? — поинтересовался я, протирая глаза. — Уже напали на след?

— О да! Даже в большей степени, чем рассчитывал. И должен признать: этому успеху я во многом обязан вам!

До предела воодушевленный этими словами, я ждал продолжения — но напрасно: мой друг захлопнул записную книжку, спрятал ее в карман и более не произнес не слова. Что ж, мне следовало бы помнить, что скрытность является неотъемлемой частью натуры Хемлока Джонса.

Я рассказал ему о странном визите, но он только улыбнулся. А потом еще раз улыбнулся, когда я встал, собираясь идти домой.

— Будь вы женаты, — сказал он, — я бы посоветовал вам сперва взять одежную щетку и как следует почистить рукав. Потому что на нем остались короткие волоски от муфты — и как раз в том месте, в котором они должны быть, если мужчина прогуливается под руку с представительницей прекрасного пола, чьи изящные пальчики скрыты в меховой муфте. Котиковой, если не ошибаюсь…

— На сей раз вы дали маху, — возразил я. — Это мои собственные волосы. Перед тем как направиться к вам, я забежал в парикмахерскую — и моего рукава касалась не дамская муфта, а фартук мастера, который делал мне стрижку.

Хемлок слегка нахмурился, тем не менее проводил меня до дверей и — высокая честь, большая редкость! — подал мне пальто. При этом зачем-то ощупал его отвороты и карманы, а потом провел рукой от манжеты до плечевого шва. Но поскольку это точно происходило наяву, я предпочел не задавать моему гениальному другу лишних вопросов.

— Заглядывайте ко мне снова! — сказал он, дружески пожав мне руку на прощание.

— Всенепременно, Джонс! — с энтузиазмом воскликнул я. — Мне нужно только два перерыва по десять минут днем, чтобы наспех перекусить хотя бы сухой коркой, и четыре часа ночью, чтобы хоть немного подремать. А все остальное время я круглые сутки готов быть в вашем распоряжении!

— Нисколько не сомневаюсь, — ответил Великий Сыщик, и лицо его коротко озарила всегдашняя непроницаемая улыбка.

Тем не менее в следующие дни я ни разу не смог застать его дома. Правда, вскоре мне довелось встретить Хемлока Джонса возле своего собственного скромного жилища. Мой великий друг явно вел какое-то расследование, потому что был замаскирован: длиннополый ярко-синий фрак, полосатые брюки, огромный, как колесо, воротник, закрывающий пол-лица, высокий белый цилиндр — и бубен в руках. Великолепный камуфляж, в котором узнать Хемлока было решительно невозможно (у меня это получилось только потому, что таков был его всегдашний маскировочный костюм — и за долгие годы успел мне достаточно примелькаться). Разумеется, я, как у нас было заведено в таких случаях, прошел мимо, не поздоровавшись и даже не обернувшись, — чтобы не мешать моему другу идти по следу преступника.

И была еще одна встреча в Ист-Энде: выйдя из дома своей пациентки, жены налогового инспектора, я вдруг с изумлением обнаружил на улице Великого Сыщика не в его обычном камуфляже, а переодетым в нищего. Мой друг стоял напротив ломбарда и с великолепно разыгранной тоской смотрел сквозь стекло на витрину. С воодушевлением осознав, что Хемлок, видимо, и в самом деле следует подсказанному мною плану, я подмигнул ему (на что он никак не отреагировал) и подал милостыню (на что он тоже не отреагировал).

Через двое суток я получил от Великого Сыщика записку, приглашающую прийти к нему этим вечером. Нечего и говорить, что я последовал приглашению.

О ужас! Не знаю, какими словами поведать читателям об этой встрече — последней моей встрече с великим Хемлоком Джонсом! Надеюсь, вы извините меня, что прежде чем продолжить повествование, я сперва откинусь на спинку кресла, проверю свой пульс… дам ему успокоиться… Ну вот сейчас он более или менее ровный. Все, можно продолжать. Еще раз прошу прощения за вынужденную паузу.

Когда я вошел, мой великий друг стоял спиной к камину. Выражение его лица было таким, что я невольно остановился: лишь раз-другой за все годы нашего знакомства мне доводилось видеть нечто подобное. Передо мной был не человек, но некая квинтэссенция одновременно дедуктивного и индуктивного метода, лишенная всех свойств, присущих вещественному миру: жалости, слабости, дружеской привязанности, представлений о добре и зле… Овеществленная формула правосудия, его ледяной алгебраический символ! И действительно: моему помраченному взору вдруг показалось, что сквозь плоть Хемлока проступает исконная сущность Великого Сыщика, сердцевина, выточенная из твердого, до звона промороженного льда, — а все бренное вокруг этого стержня постепенно истаивает, отпадает, осыпается… и вот уже шляпа Великого сыщика начинает сползать с его головы… вот она едва удерживается на развесистых хрящах его могучих ушей…

Обойдя меня, Хемлок запер дверь. Затем подошел к окну, опустил ставню, запер и ее тоже. Придвинул к камину широкое кресло, чтобы никакой злоумышленник не мог проникнуть в комнату (или, если на то пошло, покинуть ее) через дымоход. А когда Великий Сыщик снова повернулся ко мне — в его руке был револьвер.

Я понимающе кивнул, без слов одобряя все принимаемые Джонсом меры предосторожности. И вдруг заметил, что дуло смотрит мне в лоб, а курок взведен.

— Выкладывайте портсигар, — сказал мой друг абсолютно ледяным голосом.

— Я не получил его, Хемлок, — ответил я с совершенно искренним удивлением. — Вы что, отправили мне найденный портсигар посылкой? Когда — сегодня?

— Иного ответа я от вас и не ждал. — Великий Сыщик горько улыбнулся, но, к моему облегчению, все же опустил револьвер. — Что ж, придется вам предстать под обстрелом еще более убийственного оружия: моей логики. И уж поверьте — лучше бы я разрядил в вас весь барабан. Итак, приготовьтесь выслушать доказательства вашей вины по законам дедукции и индукции.

— Но, Хемлок! — ахнул я, — Не считаете же вы на самом деле, что…

— Молчать! — взревел он. — Сесть!

Я повиновался обоим приказам.

— Вы сейчас сами изобличите себя, — безжалостно продолжал мой друг. — Человек, многие годы изучавший мои методы, восхвалявший их, аплодировавший им, не может поступить иначе. Вспомните ваши слова в тот миг, когда впервые увидели этот портсигар! «Замечательная вещица! Хотел бы я иметь такую же…» Подтверждаете?!

— Да, но…

— Никаких «но»! Это был ваш первый шаг к преступлению. Логическая цепочка «хотел бы я иметь такую же…» — «да, я хочу иметь такую же вещицу» — «как мне надо действовать, чтобы заполучить именно эту вещицу?» совершенно безупречна. Вы согласны? Молчать! Но мой метод, как вам известно, стремится к совершенству — и я задумался. Да, всего сказанного достаточно, чтобы обвинить вас в краже. Но ваше восхищение моими методами — чувство при данных обстоятельствах поистине нечестивое! — заставило меня предположить еще один мотив. Расшифровать его опять-таки помогли вы сами. Дело не только в желании похитить драгоценную вещицу. Вы курите сигары.

— Но, Хемлок, — робко попробовал возразить я, — я ведь сказал вам, что предпочитаю труб…

— Глупец, — произнес мой друг с великолепным презрением, — конечно, вы сказали мне это, что вам еще оставалось! И тем самым снова изобличили себя. Что может быть естественнее, чем отвергнуть самый повод для обвинения еще до того, как оно выдвинуто? Но со мной такие штуки не проходят, о нет! Однако повторю: для меня побудительный мотив, связанный с корыстью, не выглядел полностью убедительным. Что же послужило для вас дополнительным стимулом? Элементарно! Ответ: любовь! И этот ответ стал для меня очевиден в тот момент, когда я обнаружил на вашем рукаве волоски от котиковой муфты.

— Но, Хемлок! Ведь я немедленно объяснил…

— Молчать!!! Безусловно, я предвижу все ваши отговорки. Вы скажете, что обнимать юную особу в котиковой муфте — одно, а совершить ограбление — совсем другое? Так вот, приготовьтесь выслушать порочность этого довода. Если бы вы вообще читали хоть что-нибудь, кроме спортивных колонок в журналах, то знали бы, что котиковая муфта означает не любовь, но корыстный интерес. Вы же, дважды глупец, украли мой драгоценный портсигар, чтобы купить вашей пассии эту муфту!

— Но…

— Я ведь уже говорил: никаких «но»! Неудачливый, разоряющийся врач с ничтожной практикой — да разве был у вас иной способ купить женщине, за которой вы ухаживаете, меха, кроме как похитив и продав мой портсигар?! О пагубная страсть! Понимая ее губительность и ради нашей давней дружбы, я даже готов не преследовать ту юную особу, ради которой вы пошли на преступление… Молчать!!!! Я раскрыл ваши мотивы — и теперь не так уж и важно, где находится сам похищенный предмет. Соглашусь, что большинство ограбленных в первую очередь заинтересовались бы именно этим. Но мой метод выше подобной прозы…

Более не пытаясь возражать, я с жадностью ловил каждое его слово. Мне, конечно, было известно, что я невиновен, но какое это могло иметь значение по сравнению с полетом гениальной логики Великого Сыщика!

— Вы похитили портсигар в тот самый вечер, как я показал вам его, а потом небрежно бросил в ящик. Признаю, это был искусный ход: совершить преступление, так сказать, не вставая с места. Молчать!!!!! Отлично помню: ваше кресло как раз было пододвинуто близко к бюро… Помните, как я подал вам пальто? Тогда я незаметно измерил длину рукава от манжеты к плечевому шву; а потом посетил вашего портного, проверил его выкройки — все совпало: у вас и раньше были руки такой же длины, с точностью до дюйма. И длина вашей руки идеально соответствует расстоянию от кресла до ящика!

Я сидел, онемев.

— Остальное уже было делом техники, — продолжал Джонс. — Снова появившись на пороге квартиры, переодетый и загримированный, всего через несколько минут после своего ухода, я обнаружил: вы уже сунули нос в мои полки. Правда, ящики бюро вы при мне не открывали, но ручка каждого из них смазана мылом и когда позже, прощаясь, я пожал вашу ладонь, то обнаружил на ней следы мыла. Пока вы дремали у камина, я ощупал ваши карманы на тот случай, если вы до сих пор не продали портсигар и все еще носите с собой: ведь это было прежде, чем в поле моего зрения попали волоски на вашем рукаве. Но даже после этого я сохранял иллюзии насчет вас, мой друг. Я дал вам время раскаяться. Оставаясь неузнанным, я следил за каждым вашим шагом: то в обличье бродячего негритянского музыканта…

— Негритянского? Но ведь та половина вашего лица, которая не была скрыта, оставалась бе…

— Не имеет значения. То бродячего музыканта, то нищего перед ломбардом…

— Постойте, Джонс. Но раз уж вы следили за ломбардом — то, значит, согласились с моей версией насчет…

— О дважды и трижды глупец! — Голос Хемлока зазвенел от сдерживаемой ярости. Да разве стал бы я следовать вашим советам — советам вора?! Нет, я поступил противоположным образом: притворившись, что наблюдаю за ломбардом, наблюдал за вами!

— А искать портсигар вы, стало быть, даже не собирались… — упавшим голосом произнес я.

— Нет, — произнес он со своим обычным бесстрастием.

О горькое разочарование! Я встал с кресла и, сам не зная зачем, подошел к тому ящику бюро, который мне не удалось открыть в прошлый раз. С силой дернул за ручку, до сих пор смазанную мылом, — и отчасти преуспел: ящик выдвинулся наполовину. Я засунул в него руку, пошарил немного, пытаясь определить, что мешает ему открыться полностью, — и действительно нащупал некий металлический предмет. В следующий момент из моей груди вырвался крик восторга. На ладони у меня лежал тот самый портсигар.

Но стоило мне встретиться взглядом с Хемлоком, как стало ясно: обвинительный приговор еще не отменен. Хуже того — в глазах Великого Детектива сверкало презрение.

— Я ошибся в вас… — медленно проговорил он. — Мне казалось, что вы, даже будучи преступником, все-таки не опуститесь до подобной слабости и трусости. Значит, вы не продали портсигар, но действительно заложили его в ломбарде. А затем, путем повторной кражи добыв деньги, выкупили его — или, может быть, выкрали прямо из ломбарда, раз уж воровство стало для вас столь привычным делом? — и в одну из темных ночей, когда я следил за вашим домом, прокрались в мой дом, чтобы сперва спрятать портсигар, а теперь вот найти, принести украденное к моим ногам, как побитая собака? И ради чего?! Нет, не для того, чтобы избегнуть обвинения в воровстве: дело обстоит гораздо хуже — этим глупым, бездарным способом вы пытались посеять во мне, Хемлоке Джонсе, сомнения в безупречности моих методов! Отныне я слишком презираю вас, чтобы предать такое ничтожество, как вы, в руки правосудия. В соседней комнате ждут трое полицейских — но не стану звать их, как намеревался сделать минутой ранее. Да случится с вами худшее из всего возможного: ступайте прочь, живите, как хотите, — и забудьте, что я когда-либо считал вас своим другом!

Могучей рукой он взял меня за ухо, как мальчишку, провел по коридору, распахнул передо мной дверь и выставил на лестничную площадку. Через несколько секунд дверь приоткрылась снова — и Великий Сыщик вышвырнул из своей квартиры, как ненужный хлам, мою шляпу, пальто, зонт и галоши. А потом дверь в его жилище вновь захлопнулась. Для меня — навсегда.

* * *

Я действительно никогда больше не видел моего великого друга.

С прискорбием сообщаю, что моя жизнь после этого действительно переменилась. Я значительно расширил свою врачебную практику, теперь мои пациенты гораздо чаще выздоравливают, чем умирают, — да и мое собственное здоровье заметно улучшилось. Я держу собственный экипаж для выездов и живу в собственном доме, причем не в Ист-, но в Вест-Энде[17].

Но иногда мне приходит в голову мысль: каких же высот я мог бы достигнуть, не случись со мной того позорного падения! Ведь Великий Сыщик не мог ошибиться — и, значит, я действительно похитил у него портсигар. А то, что я этого совершенно не помню, указывает только на помрачение сознания.

Ведь так же? Или, может быть, у вас есть какие-то другие версии?

Случай из жизни Джона Окхерста

Он всегда считал это знаком свыше. Бродить по рыночной площади в семь утра под жарким июльским солнцем — что могло разниться с его привычками больше? В эти дни в Сакраменто его бледное лицо мелькало нечасто, а до двух пополудни он вообще предпочитал не показываться на людях. Спустя годы, оглядываясь на свою долгую и богатую событиями жизнь, со свойственной людям его профессии убежденностью он заключил, что это был именно знак свыше, и ничто иное.

Однако я, скромный летописец, считаю своим долгом уточнить, что мистера Окхерста в это утро и это место привело нечто гораздо более прозаичное. Ровно в половине седьмого, обогатив себя двадцатью тысячами долларов, он поднялся из-за карточного стола, уступил место своему помощнику и удалился, не поднимая шума, прочь от сосредоточенно склонившихся над столиком голов. Но, прошествовав по коридору и переступив порог своей роскошной спальни, он был поражен открывшимся ему видом: из неосмотрительно открытого окна светило солнце. И едва он потянулся задернуть шторы, как что-то остановило его; возможно, редкой красоты утро или новизна посетившей голову идеи. Он взял со столика шляпу и спустился по черному ходу на улицу.

Разновидность людей, в такую рань покинувших свой дом, была чужда мистеру Окхерсту. Вокруг него спешили по делам молочники и комиссионеры, лавочники распахивали двери своих магазинов, горничные подметали ступеньки, изредка мимо пробегал ребенок. На детей мистер Окхерст взирал с отстраненным любопытством, но без тени того холодного неодобрения, которое обычно предназначалось для более напыщенных представителей рода человеческого. Впрочем, полагаю, ему хотя бы отчасти льстили трепетно восхищенные взгляды женщин: даже для этих мест, богатых на мужскую красоту, его внешность была выдающейся. Мистер Окхерст был нелюдим и сторонился общества, с достоинством держась от него поодаль, и все попытки прекрасных дам подступиться к нему разбивались о непреклонное безразличие, но в это утро юная леди в поношенном платье, восторженно бежавшая следом за ним, удостоилась легкого румянца на бледном лице. Он вскоре прогнал ее; но до того она успела узнать, что он щедр — впрочем, рано или поздно это выясняли все представительницы прекрасного пола — и что непроницаемо черные его глаза на самом деле карие или даже светло-серые — а вот этим, вероятно, до нее не интересовался никто.

Внимание мистера Окхерста привлек маленький садик у белого коттеджа в переулке, усаженный розами, гелиотропом и вербеной. Эти цветы он часто видел в букетах, а букеты, как известно, — те же цветы, только в более компактном и дорогом оформлении, однако сейчас ему показалось, что в природном своем очаровании они несравнимо прекраснее. Роса еще не высохла на листьях, еще не пришел садовник с ножницами, и мистер Окхерст любовался цветами, видя в них не будущий подарок для мисс Этелинды, которая отплясывала в варьете исключительно для его удовольствия, как сама утверждала, и не дань красоте и очарованию мисс Монморисси, с которой мистер Окхерст намеревался сегодня ужинать, а лишь красоту природы, радовавшую его глаз. Как бы то ни было, он прошел дальше и оказался на площади, где, присмотрев себе скамейку в тени тополя, протер сиденье носовым платком и только затем сел.

Утро было чудесное — ни дуновения ветерка, только платаны изредка шелестели листвой, будто пробуждаясь ото сна для нового утра и дыша полной грудью. На горизонте виднелись горы, едва различимые на фоне неба и такие бесконечно далекие, что даже солнце, казалось, оставило надежду до них дотянуться и в отместку отыгралось на пейзаже, беспощадно расцветив его своими лучами. Поддавшись внезапному порыву — такое случалось с ним нечасто — мистер Окхерст снял шляпу и откинулся на спинку скамьи, обратившись к небу. На ветке прямо над его головой беспокойно перекликались какие-то птицы, не зная, чего ждать от человека. Тишина их успокоила, и несколько храбрецов слетели на землю к самым ногам мистера Окхерста; спугнул их только проезжавший мимо велосипедист.

Подняв глаза, мистер Окхерст увидел человека, медленно приближавшегося к нему. Человек этот вез за собой странную повозку, не поддающуюся словесному описанию, и в повозке этой, полулежа на подушках, восседала женщина. Мистер Окхерст с первого взгляда понял, что это удивительное средство передвижения — изобретение этого мужчины и его же исполнение. Сложно сказать, что натолкнуло мистера Окхерста на эту мысль: возможно, замысловатая конструкция или сильные, явно рабочие руки мужчины, который правил ею с уверенностью знающего человека и гордостью за собственное творение. И лишь затем, всмотревшись в его лицо, мистер Окхерст понял, что оно ему знакомо. Отточенная годами память на лица всех людей, с которыми приходилось вести какие-либо дела, не подвела и сейчас, мгновенно выдав соответствующую характеристику: «Фриско, бар „Полька“. Поставил на красное недельную зарплату, что-то около семидесяти долларов. Проиграл. Больше не приходил».

Однако мистер Окхерст ничем не выдал себя, уверенным и спокойным взглядом окинув мужчину, — тот же, напротив, покраснел, смутился и так неудачно оступился, что повозка и ее прекрасная пассажирка оказались совсем рядом с мистером Окхерстом.

Вряд ли я позволю себе судить о роли, которую эта дама сыграет в нашей насквозь правдивой истории, по внешности — если вообще в этом есть смысл, потому что мнения по этому поводу разошлись чуть менее чем полностью. Покойный полковник Старботтл, чей богатейший опыт взаимодействия с прекрасным полом я частенько перенимал, к моему вящему сожалению вовсе не оценил прелестей нашей героини. «Калека, соломенные волосы, воспаленные глаза, кожа да кости — таких высокодуховных дев на каждом шагу полно», — именно такова была его характеристика. С другой стороны, оценка прекрасного пола была высокомерно-пренебрежительной, что кое о чем говорило. Мисс Селестина Говард, вторая ведущая танцовщица в варьете, спустя годы с непосредственной прямотой определила ее как «змею и нос с горбинкой». Мадемуазель Бримборион вспомнила, что всегда предупреждала некоего мистера Джека о том, что эта женщина способна «отравить ему все существование». Однако мистер Окхерст, чье впечатление для нас наиболее важно, увидел только худенькую бледную женщину с запавшими глазами, разительно отличавшуюся от своего спутника. Долгие страдания, и одиночество, и некая скромная невинность сквозили в ее манерах, в опрятном целомудренном платье; само же платье было отделано со вкусом до мельчайших деталей, что и натолкнуло мистера Окхерста на мысль, что она придумала и сшила его сама, равно как повозка была авторским творением ее спутника. На бортике повозки покоилась рука — маленькая, но красивой формы, с тонкими, очень женственными пальцами, полная противоположность мужицким ладоням ее спутника.

Движение повозки отчего-то застопорилось, и мистер Окхерст шагнул вперед, намереваясь помочь. Он приподнял колесо над бордюром, и на долю секунды случайно коснулся этой руки — хрупкой, невесомой и холодной, как снежинка, и прикосновение это тут же растаяло. Затем случилась заминка, после которой завязался разговор, и женщина время от времени застенчиво вставляла в него словечко.

Оказалось, что они женаты, что последние два года она прожила инвалидом — отказали ноги из-за ревматизма, что до недавнего времени она была прикована к постели, пока ее муж, мастеровитый плотник, не придумал вот эту самую повозку. Он возил ее на прогулку, подышать свежим воздухом, каждый день перед работой — в единственное свободное время, да и внимания они утром привлекали меньше. Они обращались ко многим врачам, но безуспешно. Им посоветовали отправиться на серные источники, но это было слишком дорого. Мистер Деккер, муж, накопил для этой поездки целых восемьдесят долларов, но, когда они проезжали Сан-Франциско, его карманы обчистили — мистер Деккер был так неосторожен! (Внимательному читателю нет нужды уточнять, что это был комментарий его жены.) Больше им ничего не удалось скопить, и они оставили эту идею. Ужасно, когда средь бела дня тебя вот так вот обворовывают, не правда ли?

Мистер Деккер густо покраснел, но мистер Окхерст, и бровью не шевельнув, выразил свое сочувствие и составил им компанию до палисадника, которым восторгался по пути сюда. Здесь он попросил их задержаться, подошел к двери и заговорил с хозяином. Тот был поражен экстравагантным до нелепости выбором цветов, но выполнил пожелание, и мистер Окхерст вернулся к повозке с охапкой роз, гелиотропов и вербены. Он положил этот разномастный букет миссис Деккер на колени, и когда она с искренним восхищением склонилась над цветами, мистер Окхерст улучил момент и отвел ее мужа в сторону.

— Возможно, — негромко сказал он, и в его голосе не было ни тени личной неприязни, — вы правильно сделали, что солгали ей тогда. Теперь вы можете сказать, что карманника арестовали и деньги были вам возвращены.

И мистер Окхерст незаметно вложил четыре двадцатидолларовые монеты в мозолистую ладонь мистера Деккера. Тот стоял в полном ошеломлении.

— Скажите это или придумайте что-то еще, но только не правду. Пообещайте, что не скажете.

И мистер Деккер пообещал. Мистер Окхерст возвратился к повозке. Миссис Деккер все еще любовалась цветами, и когда она подняла глаза на мистера Окхерста, в них заблестели слезы. Но в ту же секунду мистер Окхерст вежливо приподнял шляпу и был таков, успешно избежав благодарности.

Как ни печально об этом говорить, но мистер Деккер не сдержал обещания. Он слишком сильно любил свою жену, и в эту ночь со всей широтой своего доброго сердца он, как и все преданные супруги, принес в жертву семейному счастью не только самого себя, но и своего друга и благодетеля. Справедливо будет отметить, что о великодушии мистера Окхерста он говорил со всем пылом и, как свойственно таким простым работягам, увлеченно повествовал о превратностях судьбы и переменчивости удачи.

— А теперь, Эльзи, милая моя, скажи, что простила меня, — сказал мистер Деккер, упав на одно колено перед постелью жены. — Я сделал это из лучших побуждений; ради тебя, милая, я поставил тогда все наши сбережения. Я надеялся выиграть и преумножить наш капитал, чтобы хватило денег на дорогу и даже осталось на новое платье.

Миссис Деккер улыбнулась и накрыла руку мужа своей.

— Я прощаю тебя, Джо, дорогой, — сказала она, все так же улыбаясь и глядя куда-то в потолок. — А тебя стоило бы выпороть за то, что солгал мне, негодный мальчишка! И за все те слова, которые мне пришлось говорить. Но больше не будем об этом. Если будешь паинькой и подашь мне вон тот букет роз, я тебя прощу.

Порывистым движением она схватила букет, спрятала за ним лицо и воскликнула:

— Джо!

— Что, милая моя?

— Как думаешь, этот мистер — как ты его назвал? — мистер Джек Окхерст дал бы тебе эти деньги, если бы я не сказала то, что сказала?

— Конечно. (?{1})

— А если бы он меня не увидел?

Мистер Деккер поднял взгляд. Миссис Деккер как-то умудрилась спрятать за розами все лицо, и только глаза опасно блестели.

— Нет, конечно! Все дело в тебе, Эльзи, — только посмотрев на тебя, он сделал то, что сделал.

— Так значит, нас спасла бедная больная я?

— Милая моя, маленькая, замечательная моя Эльзи, женушка моя ненаглядная, конечно! Как мог он устоять!

Миссис Деккер благодарно обняла мужа за шею, все еще заслоняя лицо букетом роз, и зашептала что-то ласковое и бессмысленное про старого доброго Джо, ее медвежонка — но я должен сказать, мой долг как летописца призывает меня избавить читателя от настолько интимных подробностей семейной жизни, а потому на этом и закончу.

Тем не менее на следующее утро миссис Деккер, выехав на площадь, ощутила легкое беспричинное раздражение и немедленно попросила мужа отвезти ее домой. Более того, она была чрезвычайно поражена, встретив на обратном пути мистера Окхерста, и даже усомнилась, а он ли это, и обратилась к мужу с просьбой опознать в идущем навстречу незнакомце их вчерашнего знакомого. Мистер Окхерст также был удивлен — в отличие от искреннего приветствия мистера Деккера, отношение его жены было куда более прохладным. Мистер Окхерст понял это с первого взгляда. «Муж во всем ей признался, и теперь ей неприятно меня видеть», — сказал он себе, философски приняв противоречивость женской натуры, перед которой пасуют лучшие умы сильной половины человечества. Он задержался лишь для того, чтобы взять у мистера Деккера его рабочий адрес, а затем приподнял шляпу и, не глядя на женщину, пошел своей дорогой.

Простодушный мистер Деккер удивился тому, как поднялось настроение его жены после сдержанной и явно неловкой встречи, но принял это за очередную милую женскую причуду.

— Ты была слишком строга к нему, Эльзи, — пожурил он жену. — Боюсь, он решил, что я не сдержал обещания.

— В самом деле? — равнодушно отозвалась она.

Мистер Деккер заступил ей дорогу.

— Эльзи, ты выглядишь, будто высокопоставленная леди на выезде в собственной карете на Бродвее, — сказал он. — Никогда прежде не видел тебя такой. Ты прямо-таки расцвела!

Пару дней спустя владелец серных источников в Сан-Исабель получил следующую записку, написанную хорошо ему знакомым изящным почерком мистера Окхерста:

Дорогой Стив!

Я обдумал твое предложение о покупке четвертной доли Николаса и решил принять его. Но сомневаюсь, что дело окупится прежде, чем ты увеличишь количество жилой площади и оформишь ее по высшему классу, ведь селиться там будут мои клиенты. Предлагаю сделать достройку основному зданию и возвести два или три новых домика. Посылаю мастера, который сможет немедленно приступить к работе. С ним приедет его больная жена, присмотри за ними так, как смотрел бы за нами.

Возможно, после скачек я сам туда заеду посмотреть на дела, но в этом сезоне игр устраивать не планирую.

Всегда твой,

Джон Окхерст

Только последнее предложение этого письма вызвало недовольство.

— Я могу понять, — сказал мистер Хэмлин, соучредитель мистера Окхерста, когда ему показали это письмо. — Я могу понять, почему Джек вообще взялся за эту гостиницу — дело-то денежное и скоро окупит себя с лихвой, если не бросать его на полдороге. Но что меня вывело, так это какого черта он отказывается от карт в этом сезоне — а ведь мог бы отыграть бо́льшую часть своих вложений в эту затею! Подозреваю, что за этим кроется какой-то хитрый план.

Этот сезон мистер Окхерст мог считать успешным для себя — и крайне убыточным для нескольких джентльменов из парламента, судей, полковников и всех прочих, кому выпала честь разделить с ним полночный карточный стол. И все же в Сакраменто он скучал. Недавно приобретенная привычка выходить на прогулку рано утром изумляла друзей мистера Окхерста, как дам, так и джентльменов, но лишь отчасти могла утолить его любопытство. Некоторые даже пытались за ним шпионить, но выведать удалось только то, что маршрут прогулки пролегал по направлению к площади, где мистер Окхерст сидел какое-то время на одной и той же скамейке и возвращался, так ни с кем и не повстречавшись; таким образом, теория «ищите женщину» потерпела поражение. Некоторые суеверные джентльмены, коллеги по профессии, считали, что он таким образом приманивал удачу; другие, более трезвомыслящие, склонялись к версии о сборе информации.

После скачек в Мэрисвилле мистер Окхерст отправился в Сан-Франциско, оттуда вернулся в Мэрисвилль, но спустя пару дней его уже видели в Сан-Хосе, Санта-Крузе и Окленде. Все, кто с ним встречался, утверждали, что он был беспокоен и возбужден, в отличие от обычного своего флегматичного состояния. Полковник Старботтл отметил, что в клубе в Сан-Франциско Джек отказался сдавать.

— Руки дрожат, сэр, ничего не могу поделать. Возможно, не стоило злоупотреблять сегодня спиртным.

Из Сан-Хосе он отправился в Орегон по суше, экипированный весьма недешево — лошадьми и всем необходимым. Но в Стоктоне его планы резко изменились, и спустя всего четыре часа после прибытия в город он на единственной оставшейся лошади въехал в каньон серных источников на Сан-Исабель.

Это была очаровательная треугольная долина у подножия трех пологих гор, заросших темными соснами, земляничными деревьями и толокнянкой. На одном из склонов примостилась гостиница; ее беспорядочно разбросанные здания и длинная веранда просвечивали сквозь листву, кое-где попадались и крохотные, будто бы игрушечные белые домики. Мистер Окхерст не был большим поклонником природы, но открывшийся ему вид вызвал то самое непривычно возвышенное чувство, посетившее его на утренней прогулке в Сакраменто. Он ехал по дороге, минуя кареты с женщинами в ярких одеждах, и суровый калифорнийский пейзаж постепенно пропитывался человеческим теплом, человеческими красками. А затем показалась и веранда, убранная цветами для вечера. Мистер Окхерст, умелый наездник, не замедлил хода, а так и проскакал галопом, поднял лошадь на дыбы у самого подножия веранды и в облаке поднятой пыли спустился на землю.

Какие бы бурные чувства ни сжигали мистера Окхерста изнутри, он вновь обрел привычное спокойствие, едва лишь ступив на порог веранды. По старой, въевшейся под кожу привычке он повернулся к любопытствующей толпе и окатил ее холодным равнодушием, как встречал всех — и мужчин, пренебрежительно фыркавших себе под нос, и женщин, замирающих от восторга. Лишь один человек вышел вперед, чтобы поприветствовать его, — по иронии судьбы это оказался Дик Гамильтон, вероятно, единственный здесь, кто был безупречен по происхождению, образованию и занимаемой должности. К счастью для репутации мистера Окхерста, он также был богатым банкиром и общественным активистом.

— Кто это был? — встревоженно спросил молодой Паркер. — Ты его знаешь?

— Разумеется, — ответил Гамильтон со своим обычным нахальством. — Это человек, которому ты неделю назад проиграл тысячу долларов. Но до сегодняшнего дня я не имел чести знать его лично.

— Но разве он не картежник? — полюбопытствовала мисс Смит, самая молоденькая из присутствующих.

— Так и есть, — ответил Гамильтон. — Но поверьте, моя юная госпожа, нам всем далеко до его честности и открытости. Хотел бы я так же бесстрашно полагаться на судьбу.

Но мистер Окхерст не слышал этого разговора; к тому времени он уже лениво прогуливался по верхней зале, не переставая, однако, держать ухо востро. Внезапно он услышал за спиной легкие шаги, а затем знакомый голос позвал его по имени, и кровь тут же застучала в венах. Он обернулся, перед ним стояла она.

Но как она изменилась! Если мне недоставало слов, чтобы описать инвалида с запавшими глазами, причудливо одетую жену рабочего, где найти мне слова для этой грациозной и со вкусом одетой леди, в которую она превратилась за эти два месяца? Она была красива, и это было чистейшей правдой. И вы, и я, дорогой мой читатель, мы оба тут же отметили бы, как очаровательные ямочки сменились истинной красотой, избавленной теперь от затаенной застенчивой печали. Изящные черты носа с горбинкой стали жестче и строже. Мягкое наивное удивление в этих милых глазах теперь казалось не более чистосердечным, чем вежливый ответ на галантные речи собеседника, и она более не вызывала жалости — теперь она могла сама управлять чувствами своего собеседника. Но ни вы, ни я не были в нее влюблены — в отличие от мистера Окхерста. Боюсь, этот бедняга видел в складках парижского платья ту же трогательную невинность, что сквозила в ее облике в те времена, когда она сама шила себе одежду. И самое поразительное откровение — теперь она могла ходить, и ее чудесные маленькие ножки сейчас были обуты в самые крохотные туфельки из всех, что когда-либо делали парижские мастера, с дурацкими голубыми бантиками и фирменным знаком Чеппела на узкой подошве, Рю-де-где-то-там, Париж.

Он побежал ей навстречу, окрыленный, с распростертыми объятиями, но она спрятала руку за спину, бегло окинула взглядом залу и остановила взгляд на нем — взгляд бесстрашный и самоуверенный, разительный контраст с ее прежней застенчивостью.

— Я твердо решила для себя не пожимать вашей руки. Только что на веранде вы прошли мимо меня, не удостоив и словом, а я побежала за вами, как, верно, делали многие несчастные женщины.

Мистер Окхерст не нашелся с ответом, изумленный такой переменой.

— А ведь именно вам следовало бы знать. Кто изменил меня? Вы. Вы воссоздали меня заново — из беспомощной, больной, нищей женщины с двумя платьями во всем гардеробе, и то собственного шитья. Вы подарили мне жизнь, здоровье, силу и благополучие. Это сделали вы, сэр, и вы это знаете. Нравится ли вам результат?

Она подхватила подол своего платья и присела в шуточном реверансе. А затем, внезапно смягчившись, протянула ему обе руки.

Речь эта была возмутительно резка и не приличествовала статусу леди, как отметит любой справедливый читатель, но мистеру Окхерсту, боюсь, она изрядно польстила. Не то чтобы он был непривычен к откровенному женскому вниманию, но куда подевалась скромность, с каковой он всегда ассоциировал миссис Деккер? Что случилось с обреченным на страдания ангелом, с женщиной, которая держала Библию на ночном столике, посещала церковь трижды в день и хранила верность мужу? Подобные слова из уст миссис Деккер привели его в полнейшее замешательство.

Он держал ее за руки, а она продолжала:

— Отчего же вы не пришли раньше? Что привело вас в Мэрисвилль, Сан-Хосе, Окленд? Как видите, я следила за вашими передвижениями. Я видела, как вы спускались в каньон, я ждала вашего появления. Почему вы не писали мне? Обязательно напишите… Добрый вечер, мистер Гамильтон.

Она убрала руки, только когда Гамильтон, поднимаясь по лестнице, почти поравнялся с ними. Он вежливо приподнял шляпу, фамильярно кивнул мистеру Окхерсту и пошел дальше. Когда он скрылся из виду, миссис Деккер вновь подняла глаза на мистера Окхерста.

— Однажды придет день, когда я попрошу вас об услуге.

— Прошу, не медлите, — с готовностью откликнулся мистер Окхерст.

— Нет-нет, сперва вам нужно получше меня узнать. А затем в один прекрасный день я попрошу вас убить этого человека!

Она звонко рассмеялась, снова показав свои очаровательные ямочки, пусть и немного сдержанные, на щеках появился девичий румянец, а карие глаза ее блестели так невинно, что мистер Окхерст, который смеялся крайне редко, был просто вынужден присоединиться. Ягненок, пригласивший лису на вылазку в овечий загончик неподалеку, — именно такой представлялась ему эта сцена.

Несколько вечеров спустя миссис Деккер покинула общество своих поклонников, извинившись, отшутилась от сопровождения и бегом помчалась через дорогу в свой маленький домик, один из тех, что строил ее муж. Входя в прихожую, она дышала часто и загнанно — возможно, так ее до сих пор полностью не оправившееся от болезни тело протестовало против физических нагрузок — и положила руку на грудь, пытаясь отдышаться. Включив свет, она с изумлением обнаружила на диване своего мужа.

— Выглядишь взволнованной и напряженной, Эльзи, милая, — сказал мистер Деккер. — Ты хорошо себя чувствуешь?

Бледное лицо миссис Деккер при этих словах снова зарумянилось.

— Вовсе нет, — ответила она, — только здесь немного болит. — И она снова прижала руку к спрятанной в корсете груди.

— Могу я что-то для тебя сделать? — спросил мистер Деккер и обеспокоенно поднялся.

— Сбегай в отель и принеси мне немного бренди, да побыстрее!

Мистер Деккер убежал. Миссис Деккер закрыла дверь и заперла ее на задвижку, а затем, накрыв рукой живот, извлекла источник боли. Это был сложенный листок бумаги, исписанный, как ни печально это говорить, рукой мистера Окхерста. С горящими глазами и щеками она смотрела на записку, пока за порогом вновь не раздались шаги, и лишь тогда торопливо затолкала ее под корсет и отперла задвижку. Когда мистер Деккер вошел, она улыбнулась через силу и объявила, что ей стало лучше.

— Ты сегодня снова пойдешь к ним? — безнадежно спросил мистер Деккер.

— Нет, — отозвалась миссис Деккер, не сводя с двери мечтательных глаз.

— Я бы на твоем месте не пошел, — с видимым облегчением сказал мистер Деккер. После паузы он сел на диван и притянул к себе жену. — Знаешь, о чем я думал, когда ты вошла, Эльзи?

Миссис Деккер взъерошила пальцами его жесткие черные волосы.

— Понятия не имею.

— Я вспоминал былые времена, Эльзи. То время, когда я смастерил тебе карету, когда возил тебя на прогулку, заменив и лошадь, и кучера. Тогда мы были бедны, Эльзи, а ты была больна, но мы были счастливы. Сейчас у нас есть деньги и дом, а ты стала совсем другой. Я хочу сказать, милая, что теперь ты совершенно другая женщина. И в этом вся беда. Я мог сделать тебе карету, мог построить для тебя дом, но на этом все и кончается, Эльзи. Я не мог создать тебя саму. Ты сильная и красивая, Эльзи, и совершенно новая, но так получилось, что я не приложил к этому и руки!

Он замолчал. Она ласково положила руку ему на лоб, другую все еще прижимая к животу, будто бы физически ощущая таящуюся там боль, и сказала ласково и успокаивающе:

— Но ведь это и впрямь ты постарался.

Мистер Деккер печально покачал головой.

— Нет, Эльзи, не я. У меня была возможность, но я ее упустил. Ты теперь совершенна, но это не моя заслуга.

Миссис Деккер подняла невинные, удивленные глаза на мужа. Тот поцеловал ее и продолжил уже немного веселее:

— Но я думал не только об этом, Эльзи. Я думал, что, возможно, ты слишком много внимания уделяешь этому мистеру Гамильтону. Не то чтобы это плохо, для тебя или для него, но могут пойти слухи. Ты здесь такая одна, Эльзи, — сказал он, глядя на нее любящими глазами, — лишь о тебе здесь не говорят, лишь тебя не осуждают и не порицают.

Миссис Деккер была рада, что он заговорил об этом. Она тоже об этом думала, но не могла проявить неуважение к мистеру Гамильтону, настоящему джентльмену, без того чтобы не настроить его против себя.

— Он всегда ведет себя со мной так, словно я знатная леди из его круга, — добавила она с легкой гордостью, что вызвало улыбку ее мужа. — Но я придумала план. Он не задержится здесь, если я уеду. Если, например, я поеду в Сан-Франциско навестить маму на пару дней, к моему возвращению он уже исчезнет.

Эта идея привела мистера Деккера в восторг.

— Конечно же, — воскликнул он, — поезжай завтра же. Джек Окхерст тоже уезжает, и я вверю тебя его заботе.

Миссис Деккер не сочла это осмотрительным.

— Мистер Окхерст наш друг, Джозеф, но ты же знаешь, что о нем говорят.

На самом деле она не знала, как ей уехать в тот же день с мистером Окхерстом, но этим поцелуем мистер Деккер разрешил все сомнения, и она уступила ему. Немногие женщины манипулировали своими супругами с таким изяществом.

В Сан-Франциско она пробыла неделю, а вернулась немного худее и бледнее, чем до того. Она объяснила это возможными чрезмерными нагрузками на организм и перевозбуждением.

— Я почти все время была на улице, мама подтвердит, — сказала она мужу, — и все время одна. Чем дальше, тем более независимой я становлюсь, — игриво добавила она. — И прекрасно обхожусь без сопровождения. Джо, дорогой, я такая смелая! Мне кажется, я бы обошлась даже без тебя!

Но эта поездка, как оказалось, не принесла ожидаемого результата: мистер Гамильтон никуда не делся, и в тот же вечер нанес им визит.

— Я придумала, что делать, Джо, — сказала миссис Деккер, когда мистер Гамильтон удалился. — Номер, в котором живет бедный мистер Окхерст, просто ужасен. Давай ты пригласишь его остановиться у нас, когда он вернется из Сан-Франциско? У нас ведь есть свободная комната. Не думаю, — хитро добавила она, — что мистер Гамильтон тогда зачастит к нам.

Мистер Деккер рассмеялся, умилился ее маленькому кокетству, ущипнул за щечку и согласился.

— Женщины забавны тем, — сказал он позже по секрету мистеру Окхерсту, — что, не имея своего плана, могут взять чужую идею и на ее основе выстроить такое! И дьявол меня побери, если потом ты сможешь вспомнить о том, кто изначально все задумывал! Это меня просто потрясает!

Неделю спустя мистер Окхерст поселился в домике Деккеров. Все знали о том, что они с хозяином дома вместе ведут дела, так что репутация миссис Деккер была в безопасности. Тем не менее немногие женщины добивались подобной известности. Она была хозяйственна, бережлива и набожна. В стране, где женщинам было дозволено многое и прощалось еще больше, она выходила в свет исключительно со своим мужем. В век просторечия и двусмысленности она всегда была точна и аккуратна в своей речи. В засилье моды на кричащие украшения она не носила ни бриллиантов, ни других драгоценных камней. Она никогда не выходила за рамки приличия в общественных местах и не поощряла свойственную калифорнийскому обществу фамильярность. Она осуждала безбожие и пренебрежение к религии. В обсуждении недавно опубликованной статьи по материализму она говорила с мистером Гамильтоном на равных, и те немногие, кто присутствовал при этом, вряд ли забудут, с каким достоинством и в то же время убеждением она выдвигала свои возражения. Немногие забудут и выражение лица мистера Гамильтона, полное изумления и восхищения, а вскоре затем — серьезности и язвительности, с которой он сдавал свои позиции одну за другой. И уж конечно, об этом не забудет мистер Окхерст, который с того момента начал ощущать легкое раздражение по отношению к своему другу, и даже страх — если, конечно, этот термин уместно употребить в отношении мистера Окхерста.

Ибо с того дня мистер Окхерст начал подавать признаки изменения своих обычных привычек. Теперь его едва ли можно было найти в местах обычного пребывания, в барной комнате или в кругу прежних собеседников. На столике в его номере в Сакраменто копились записки на розовой и белой бумаге, написанные небрежным почерком. В Сан-Франциско выяснилось, что он страдает органическим заболеванием сердца, и врач прописал ему полный покой. Мистер Окхерст стал больше читать, полюбил долгие прогулки, продал своих лошадей и начал посещать церковь.

Как сейчас помню его первое появление там. Он пришел не за компанию с Деккерами и даже не на их обычное место — просто вошел, когда началась служба, и тихо присел в последнем ряду. Каким-то загадочным чутьем прихожане узнали о его присутствии, и некоторые из них так забылись, что не удосужились даже обернуться, чтобы адресовать свои реплики по назначению. Впрочем, еще до конца службы стало очевидно, что под «несчастными грешниками» подразумевался именно мистер Окхерст. Пастор тоже не остался в стороне: повествуя в своей проповеди об архитектуре храма Соломона, он метафорически коснулся пагубных пристрастий и занятий мистера Окхерста, да так увлекся, что сердца прихожан воспылали праведным гневом. Однако, к счастью, сердце самого Джека затронуто не было — рискну предположить, что он просто ничего не услышал. Его красивое бледное лицо, отмеченное тенью усталости и задумчивости, было непроницаемо. Лишь единожды, во время гимна контральто, в его темные глаза закралась такая смутная мягкость, такая неизбывная тоска и безнадежность, что те, кто за ним наблюдал, сами воспряли духом. Также хранится в моей памяти отчетливое воспоминание о том, как он встал, дабы получить благословение, в застегнутом на все пуговицы пальто, с безукоризненными манерами, как никогда готовый к дуэли со Всевышним. Покинув церковь, он скрылся так же тихо, как и появился и, на свое счастье, избежал комментариев о своем дерзком поступке. Внешность его была классифицирована как вызывающая, подобающая лишь бесстыжему развратнику либо бедолаге, проигравшему пари. Некоторые решили, что со стороны псаломщика было серьезным упущением не выставить мистера Окхерста за дверь, как только стало ясно, кто он такой, а один из постоянных прихожан заявил, что отныне он не может водить в эту церковь свою жену и детей, дабы не подвергать их возможному пагубному влиянию, и придется подыскать другую. Еще один соотнес присутствие мистера Окхерста с рядом радикальных тенденций широкой церкви, что, к своему вящему сожалению, он последнее время отмечал в пасторе. Дикон Сойер, чья болезненная, тонкой физической организации жена уже принесла ему одиннадцать детей и умерла в отчаянной попытке произвести двенадцатого, открыто заявил, что присутствие такого блудника, как мистер Окхерст, оскорбляет память усопших, а этого он как настоящий мужчина допустить не может.

Примерно в это же время мистер Окхерст, столкнувшись с обыденным миром, в котором он доселе бывал нечасто, осознал, что в его лице, фигуре и походке было что-то такое, что отличало его от прочих мужчин — нечто, пусть не компрометирующее все его былые заслуги, но по крайней мере выдававшее крайне подозрительную индивидуальность и оригинальность. Убедившись в этом, он сбрил свои длинные роскошные усы и принялся каждое утро старательно приглаживать вьющиеся волосы. Он зашел так далеко, что под горячую руку попала и небрежность в одежде — свои маленькие аккуратные ступни он спрятал в самые крупные и тяжелые уличные туфли. Поговаривают, что он отправился к своему портному в Сакраменто и заказал ему одежду «как у всех». Портной же, привычный к утонченному вкусу мистера Окхерста, просто его не понял.

— Я имею в виду, — раздраженно сказал мистер Окхерст, — что-то респектабельное, что-нибудь не в моем стиле, понимаете?

Но сколько бы мистер Окхерст ни прятал свою ладно скроенную фигуру в непритязательные простые одежды, что-то было в его осанке, в повороте его красивой головы, в мужественности и силе, в полном и совершенном контроле над своей мимикой и движениями, в спокойной уверенности в себе — не столько осознанной, сколько природной, инстинктивной, — что куда бы он ни шел, с кем бы он ни шел, он всегда выделялся из толпы. Пожалуй, мистер Окхерст никогда не осознавал этого в полной мере — до тех пор, как, следуя совету и поддержке мистера Гамильтона и собственным предпочтениям, стал брокером в Сан-Франциско. Еще до того был выдвинут протест против его присутствия в Палате — помнится, этот протест очень выразительно продвигал Уотт Сандерс, который считается изобретателем системы вытеснения нищих акционеров, а также имел репутацию причины банкротства и самоубийства Бриггса из Туолеми — еще до того этот формальный протест респектабельности против беззакония, меткие суждения мистера Окхерста и его же манеры и самообладание не только взбудоражили мелкую шушеру, но изрядно подпортили охоту и хищникам, кружившим под ним с трофеями в клювах.

— Разрази меня гром! — так высказался об этом Джо Филдинг. — Когда-нибудь он доберется и до нас, помяните мое слово!

До конца летнего сезона на источниках Сан-Исабель оставалось всего несколько дней. Высший свет уже уехал, и общественная жизнь подозрительно затихла. Мистер Окхерст был мрачен. Потихоньку становилось ясным, что даже безупречная репутация миссис Деккер более не сможет защищать ее от сплетен, вызванных его присутствием. Впрочем, будет справедливо по отношению к миссис Деккер отметить, что на протяжении последних ужасных недель она выглядела настоящей мученицей — изможденной, но все еще прекрасной, и по отношению к клеветникам держалась ласково и всепрощающе, как человек, который опирается не на праздное поклонение толпы, а на чистоту собственных убеждений, и доверяет им больше, чем народной любви.

— Они говорят обо мне и мистере Окхерсте, дорогой, — сказала она одному из друзей, — но лучше всего на эти наветы сможет ответить мой муж — или же небеса. Мой муж никогда бы не прошел мимо друга в момент его нужды, в момент, когда все изменилось и богатство обратилось в нищету.

Это была первая утечка информации о том, что Джек обеднел, притом что всем было доподлинно известно, что не так давно Деккеры приобрели некую ценную собственность в Сан-Франциско.

Пару вечеров спустя случилось нечто, нарушившее всегда царившую в Сан-Исабель гармонию. Это случилось за обедом; мистер Окхерст и мистер Гамильтон, сидевшие вместе за отдельным столиком, внезапно поднялись со своих мест с необычайным оживлением. Выйдя в коридор, они направились в крохотную каморку, пустовавшую в то время, и закрыли за собой дверь. Затем мистер Гамильтон повернулся к своему другу с улыбкой, наполовину серьезной, наполовину веселой, и сказал:

— Если уж нам суждено поссориться, Джек Окхерст, тебе и мне — во имя всего святого и не очень, пусть это произойдет не из-за…

Уж не знаю, чем он собирался закончить эту фразу, но сделать это он по ряду причин не смог, ибо в ту же секунду мистер Окхерст поднял свой бокал с вином и выплеснул его содержимое Гамильтону в лицо.

Они стояли друг напротив друга, будто бы переняв чужие характеры. Мистер Окхерст дрожал от возбуждения, и подрагивал бокал в его пальцах, который он поставил на стол. Мистер Гамильтон стоял прямо, как столб, был бледен, и с лица его каплями стекало вино. После паузы он холодно произнес:

— Значит, так тому и быть. Но запомни: здесь и сейчас наша вражда объявляется открытой. Если я паду от твоей руки, ты уже никогда не сможешь восстановить ее репутацию. Если ты падешь от моей руки, тебя не назовут мучеником. Мне жаль, что все зашло так далеко, но, видит Бог, чем скорее мы разрешим это, тем лучше.

Он с достоинством повернулся, прищурил свои холодные серые глаза, будто бы вкладывая шпагу в ножны, и холодно вышел.

Двенадцать часов спустя они встретились в узкой лощине на Стоктон-роуд, в двух милях от гостиницы. Мистер Окхерст принял свой пистолет из рук полковника Старботтла и сказал негромко:

— Как бы все сегодня ни обернулось, в гостиницу я не вернусь. В моей комнате я оставил письменные указания. Пойдешь туда…

На этом он оборвал свою речь и отвернулся, пряча глаза, к вящему изумлению своего секунданта.

— Я десятки раз был секундантом Джека Окхерста, — рассказывал позже полковник Старботтл, — и я до тех пор ни разу не слышал, чтобы он не договорил то, что собирался. До того момента я и подумать не мог, что отвага покинула его!

Выстрелы прозвучали почти одновременно. Мистер Окхерст уронил обездвиженную правую руку и выронил бы пистолет, но тренированные пальцы и сила воли взяли свое, и он сжимал оружие до тех пор, пока не перехватил его другой рукой, почти не двинувшись с места. Затем была тишина, показавшаяся вечностью, в легких клубах дыма смутно проглядывало несколько силуэтов, а затем торопливый, задыхающийся голос полковника Старботтла произнес ему в ухо:

— Ему досталось о-го-го, кажется, задело легкие!

Джек поднял потемневшие глаза на своего противника, но, кажется, ничего не слышал — кажется, он вслушивался в другой голос, отдававшийся эхом откуда-то издалека. Затем он снова замолчал, дожидаясь, пока врач, закончив с первым пациентом, подбежит к нему.

— Он хотел бы поговорить с вами, — сказал врач. — У вас не так много времени, я знаю, но, — добавил он, понизив тон, — считаю своим долгом сказать, что у вашего противника времени еще меньше.

При этих словах по обычно безразличному лицу мистера Окхерста пробежала тень отчаяния, безнадежного в своей силе.

— Вы ранены, — сказал врач, глянув на безвольно висящую руку Джека.

— Пустяки, только царапина, — торопливо сказал Джек и добавил, горько усмехнувшись: — Удача миновала меня сегодня. Но что ж, идем узнаем, чего он хочет.

Широкими, лихорадочными шагами он обогнал врача в следующую секунду уже стоял у тела умирающего — как и большинство людей при смерти, он лежал тихо и неподвижно среди взволнованной группы людей, и лицо его было спокойным. Мистер Окхерст, напротив, взволнованный, упал на одно колено рядом с ним и взял за руку.

— Я хочу поговорить с этим джентльменом наедине, — сказал Гамильтон своим обычным повелительным тоном, обращаясь к людям вокруг него. Когда они расступились, он взглянул Окхерсту в лицо. — Мне нужно кое-что рассказать тебе, Джек.

Лицо его было белым — но лицо мистера Окхерста, склонившегося над ним, было еще белее, и во взгляде его была тревога и обреченность перед лицом неминуемой беды, и такая усталость в нем была, такая безнадежная зависть к чужой смерти, что умирающий проникся. Даже перед лицом собственного забвения он дрогнул, и циничная улыбка покинула его губы.

— Прости меня, Джек, — прошептал он еще слабее, — за то, что тебе придется услышать. Мною движет не гнев, но долг. Я не могу исполнить его перед тобой, не могу умереть спокойно, пока ты не узнаешь все. Это очень печальная история, но уже ничего не поделаешь. Вот только мне стоило бы пасть от руки Деккера, а не твоей.

На щеках Джека вспыхнул румянец, и он было приподнялся, но Гамильтон держал его цепко.

— Слушай же! В моем кармане ты найдешь два письма. Забери их! Почерк тебе знаком. Но обещай, что прочитаешь, лишь оказавшись в уединении. Обещай мне.

Джек не произнес ни слова и сжал письма пальцами так, будто они были раскаленными углями.

— Обещай мне, — еле слышно прошептал Гамильтон.

— Почему? — спросил Окхерст, роняя руку своего друга.

— Потому что, — с горькой усмешкой сказал умирающий, — потому что… когда ты их прочтешь… ты вернешься туда, куда зовет тебя сердце, и там обретешь гибель!

Это были его последние слова. Он слабо сжал руку Джека, затем хватка ослабла, и он скончался.

Было почти десять вечера; миссис Деккер отдыхала, томно откинувшись на диване с романом в руках, пока ее муж в барной комнате гостиницы вел разговоры о политике. Это была теплая ночь, и французское окно, выходящее на маленький балкон, было приоткрыто. Внезапно она услышала на балконе шаги и с легкой тревогой подняла глаза от книги. В следующую секунду окно торопливо распахнулось, и в комнату ступил мужчина.

Миссис Деккер вскочила на ноги, тихонько вскрикнув в тревоге.

— О боже, Джек, ты с ума сошел? Он вышел всего на минуту, может вернуться в любой момент. Приходи через час, завтра, в любое время, когда мне удастся от него отделаться, — но сейчас уходи, дорогой, прошу тебя.

Мистер Окхерст прошел к двери, закрыл ее на задвижку и, не произнеся ни слова, повернулся к миссис Деккер. Его лицо осунулось, а пустой рукав пальто скрывал забинтованную и окровавленную руку.

Тем не менее голос ее не дрогнул.

— Что случилось, Джек? Зачем ты здесь?

Он распахнул полу плаща и бросил два письма ей на колени.

— Я здесь, чтобы вернуть тебе письма твоего любовника, чтобы убить тебя — а затем и самому умереть, — сказал он едва слышно.

Среди многочисленных достоинств этой прекрасной женщины была и неукротимая отвага. Она не лишилась сознания, не закричала — просто тихо села на диван, сложила руки на коленях и спокойно сказала:

— А почему бы и нет?

Если бы она дрогнула, выказала хоть тень страха или раскаяния, попыталась объясниться или попросить прощения, мистер Окхерст счел бы это несомненным свидетельством ее вины. Но только храбрый человек способен увидеть, насколько храбр другой человек. Отчаяние не уступает ничему — только другому отчаянию. А мистер Окхерст мыслил сейчас не настолько здраво, чтобы оценить ситуацию с точки зрения объективной морали. Даже сейчас, охваченный гневом, он не мог не восхищаться этой стойкой женщиной.

— Почему бы и нет? — с улыбкой повторила она. — Ты подарил мне жизнь, здоровье и счастье, Джек. Ты подарил мне свою любовь. Почему бы тебе не забрать свои подарки обратно? Давай же. Я готова.

Она протянула ему руки с совершенной грацией мягкости, не покидавшей ее с первого дня их встречи здесь. Джек поднял голову, бросил на нее безумный взгляд, упал на колени и порывисто прижал подол ее платья к горящим от лихорадки губам. Но миссис Деккер была слишком умна, чтобы тотчас же праздновать победу; слишком умна и все же слишком женщина, чтобы удержаться и не закрепить успех. В эту же секунду, будто бы следуя порыву гневной и оскорбленной личности, она поднялась и повелительным жестом указала на окно. Мистер Окхерст также поднялся, бросил на нее взгляд и, не говоря более ни слова, исчез из ее жизни — навсегда.

Оставшись одна, миссис Деккер закрыла окно и заперла его на задвижку, а затем подошла к каминной доске и одно за другим сожгла в пламени свечи оба письма. Не подумайте лишь, что даже в этот непростой момент она осталась хладнокровна. Ее рука дрожала, и, не будучи по природе своей жестоким человеком, на несколько минут (возможно, чуть дольше) она почувствовала себя ужасно, и уголки ее чувственного рта опустились. Когда вошел мистер Деккер, она кинулась к нему с чистосердечной радостью и уютно устроилась на его широкой груди, дающей чувство безопасности, — что донельзя взволновало и растрогало беднягу.

— Я слышал сегодня страшные вести, Эльзи, — сказал мистер Деккер, когда с нежностями было покончено.

— Не рассказывай мне ничего страшного, милый; я чувствую себя нехорошо сегодня, — ласково попросила она.

— Но речь о мистере Окхерсте и Гамильтоне.

— Прошу тебя!

Мистер Деккер не мог устоять перед миниатюрным изяществом этих безупречных рук и чувственных губ и взял ее руки в свои. Внезапно он сказал:

— Что это?

Он указал на подол ее белого платья. Там, где его коснулась рука мистера Окхерста, виднелось пятнышко крови.

Разумеется, ничего страшного не произошло; она всего лишь слегка порезалась, когда закрывала окно, створка такая массивная! Если бы мистер Деккер не забыл закрыть ставни перед уходом, возможно, этого бы не произошло. В этой реплике было такое искреннее раздражение, такой праведный напор, что мистер Деккер преисполнился сожаления. Но миссис Деккер простила его с изяществом, которое я отмечал ранее на этих страницах. С позволения читателя, мы оставим эту пару в ореоле всепрощения и уверенности в своем семейном счастье и вернемся к мистеру Окхерсту.

Спустя две недели он вошел в свою квартиру в Сакраменто и с привычным достоинством уселся за столик с «фараоном».

— Как рука, Джек? — спросил его какой-то неосторожный игрок и улыбнулся.

Джек поднял спокойный взгляд на говорившего.

— Немного мешает сдавать, но я могу делать это и левой.

И игра продолжилась в чинном молчании, всегда сопровождавшем столики, за которыми восседал мистер Окхерст.

Генри Сетон Мерримен

Неисповедимые пути

И совет сердца устави, несть бо ти вернее его.

Сирах, 37, 17[18]

Был вечер, и речка Уолкхем, между Хоррабриджем и полуразрушенными кирпичными домами изрядно заросшая по берегам, почти совсем погрузилась во тьму. По колено в воде брел мужчина — больше полагаясь на свое знание русла, чем на зрение. Искусный рыбак, он использовал белую мошку, которую так любит мелкая коричневая форель — быть может, потому, что никогда не отказывается полакомиться у стола своих крупных белых сородичей.

На крючок ему попалась крупная рыба, и, не смея отшагнуть в темноту под нависшим над водою дубом, рыбак предпочел измотать добычу, дав ей выйти на глубокую воду. Через десять минут форель была в сачке, но стоило открыть вершу, как рыбак замер в страхе.

В нескольких шагах от него стоял человек.

Рыбак сдавленно прохрипел слова приветствия.

— Не стану вас оскорблять предложением не бояться, — ответил незнакомец, и его слова были словами несомненного джентльмена. Он стоял спокойно, позволяя реке обтекать себя, как большую скалу. Волосы его были коротко острижены.

Странная мысль медленно рождалась в мозгу рыбака — рыболовы, они вообще скоры на руку, но редкие тугодумы.

— Да-да, — кивнул его мыслям незнакомец. — Я из Дартмура. Полагаю, вы слышали о моем побеге.

— Слышал, — осторожно, чтоб не обидеть чем-то, ответил рыбак.

— И что говорят? Где я скрываюсь?

— О, полиция, как и всегда, на верном пути.

Тот горько рассмеялся, но вскоре смех его перешел в сухой кашель.

— А я был там, в развалинах. Сидел и обдумывал убийство. Я украл у булочника буханку хлеба — но не хлебом единым, а? Ха-ха-ха!

Рыбак молча протянул беглому каторжнику свою флягу. Тот с неожиданным знанием дела открутил необычной конструкции серебряную крышечку, налил себе около стакана и выпил.

— Четыре года не пил! — выдохнул он, возвращая фляжку. — А вы, между прочим, теперь пойдете за соучастие.

Должно быть, рыбак был в курсе таких юридических подробностей, потому что он лишь рассмеялся.

— Знаете Принстаун, а?

Рыбак кивнул, глядя вдаль, в сторону болот.

— Читали правила там на входе? Parcere subiectis[19] над воротами в камне выбито. Бог ты мой!

Рыбак кивнул, и они вместе направились к берегу.

— Вопрос в том, — наконец сказал беглый каторжник, — будете вы мне помогать или нет. Я ведь, господи, я ведь чуть не убил вас, пока вы баловались с этой рыбиной!

— О да, я был уверен, что вам такая мысль приходила в голову. Вас ведь было совсем не слышно, вода так шумела…

Оба собеседника были немалого роста, сейчас они меряли друг друга внимательными взглядами — и в какой-то миг в глазах беглого каторжника блеснула улыбка надежды.

— Значит так: мне нужен ваш плащ, ваши бахилы, зюйдвестка… чехол от удочки и длинная палка — сойдет рукоятка от сачка… Вы откуда?

— Из Плимута. Назад поеду в полвосьмого из Хоррабриджа.

— Обратный билет есть?

— Есть.

— Его тоже.

Рыбак задумчиво разбирал удочку.

— А положим, я скажу «ну, попробуй отними»? — протянул тот.

Беглый каторжник трезво оценил обстановку и ответил:

— Придется крепко подраться. — И захохотал, но резко умолк, очевидно, без всякого удовольствия распознав знакомые уголовные нотки в своем смехе.

— На это нет времени, — ответил рыбак.

И каторжник изумленно выдохнул. Играя по-крупному, он едва надеялся выиграть, но…

…Но тот — неторопливо и аккуратно — отстегнул помочи, снял бахилы и присел, расшнуровывая башмаки.

— Помоги снять, — указал он. — Насквозь промокли.

Беглый каторжник преловко стянул с него мокрые толстые носки и надел поверх своих. Потом натянул грубые рыбацкие башмаки, отдав взамен свои.

— Это я вот это, по-твоему, надеть должен?

— Да, хотя они несколько вышли из моды, — ответил каторжник. — Впрочем, художник сапожнику не судья.

— И впрямь! — согласился рыбак, аккуратно завязывая шнурки.

Повисло молчание.

— Полагаю, вы повидали мир? — неожиданно спросил каторжник.

— Есть малость, — ответил рыбак, роясь по карманам в поисках обратного билета.

— И как думаете, станет девушка четыре года ждать парня, которого, с точки зрения всего света, стоит забыть как можно скорее?

Рыбак был тугодум, но не дурак, а ответ тут мог быть только один, но… что-то заставило его солгать. Наверное, доброе сердце. В общем, что-то такое было в этом каторжнике — и он ответил так:

— Станет, наверное. Девушки — они такие.

Каторжник промолчал, но словно ожил внутренне — должно быть, ложь и правда вышла во спасение.

Не сказав ни слова, даже «спасибо», он забрал макинтош, вершу и чехол для удочки. Теперь, полностью замаскированный, он выглядел совершенно безобидным последователем почтеннейшего сэра Айзека Уолтона[20].

Они постояли, глядя друг на друга. Потом беглый каторжник спросил:

— Не одолжите пятерку?

— Не вопрос. — Рыбак достал кошелек, набитый банкнотами, достал пятифунтовую купюру. — Точно хватит? — уточнил он, усмехнувшись.

— Если вам не жалко — еще пятерку.

Тот дал.

— Благодарю. Можно узнать ваше имя и адрес? Хотел бы вернуть все это вам, если… если возможность представится.

Попытка сказать это равнодушно провалилась.

— Калеб Эс Харкнесс, ВМФ США, фрегат «Боец», сейчас на рейде в Плимуте, — кратко сообщил тот.

— А-а, так вы американец!

— И потому я, выражаясь по-моряцки, хрен клал на ваши законы.

— Мистер Харкнесс, значит… или…

— Я капитан.

Они пожали друг другу руки и на том расстались.

Только прихрамывая в казенных ботах по дороге на Тэвисток, капитан понял, что он сам так и не задал своему знакомцу ни одного вопроса. До города было две мили — и неизвестно еще, ходят ли оттуда поезда на Плимут, дождь лил отчаянно, а без макинтоша капитан совсем промок, но он ни о чем не жалел. Порой по лицу его пробегала улыбка.

У капитана Харкнесса были весьма своеобразные и стойкие взгляды на мир — о чем, впрочем, большинство не подозревало, поскольку он не спешил этими взглядами делиться. И превыше всего он ценил благородную и бесстрашную невозмутимость, которой, как известно, так славна британская аристократия. Не было на свете человека, ни даже толпы людей, которая могла бы напугать капитана Харкнесса. Уж конечно, не боялся капитан и того бедолаги, что оставил его без макинтоша, удочки и бахил.

Все мы стремимся приблизиться к идеалу.

Калеб Эс Харкнесс полагал себя самым невозмутимым человеком в обоих полушариях.

Беглый каторжник его превзошел.

Признать свое поражение?

Проще было расстаться с вышеупомянутыми предметами, не получив никакой гарантии их возвращения, кроме хорошего произношения собеседника.

Два дня спустя он получил посылку. В ней были бахилы, макинтош, отличная английская удочка и две пятифунтовые банкноты.

* * *

Америка любит показывать, насколько она ценит своих славных сынов, но не всегда проявляет мудрую умеренность, воздавая им почести. Если бы тем же отличалась Англия, многие из нас были бы милосерднее к своим перьям; но об этом судить британской публике как наиболее пострадавшей стороне.

Продвижение Калеба Эс Харкнесса было неизбежно: во-первых, он был человек непревзойденной дерзости, во-вторых, он отлично знал, что дерзким быть благоразумно.

Корабль его жизни лег на прямой курс вверх по лестнице чинов в действующем флоте — и когда достиг положенного ему предела, повернул к флоту пассивному, сиречь к маленькому уютному дому в Вашингтоне и распростертым объятиям сливок общества сего благословенного города.

Здесь он тоже имел успех, ибо свет оценил его дерзость едва ли не выше, чем море. Вдобавок он открыл в себе новый талант: заставлять окружающих выглядеть нелепо и смешно — а ведь на свете нет людей более чувствительных, чем американские сенаторы.

А потому через шесть лет мы обнаружим Калеба Эс Харкнесса не в русле реки, но посреди вашингтонского великолепия. В столице устраивали торжества по случаю того, что Англия избрала для мирного взаимодействия с заморскими светилами одну из ярчайших своих звезд.

Хотя полномочный посол пока еще не появлялся на публике — но он был старшим сыном британского графа и имел собственный титул, а этого Вашингтону (и доброй доле Бостона с Нью-Йорком) было вполне достаточно.

Вдобавок посол уже показал, что может играть на равных одновременно с двумя американскими политиками и их компетентными секретарями, а следовательно, завоевал уважение всех политических партий (кроме той, к которой принадлежали пострадавшие в ходе «игры на равных» политики).

Президентский дневной прием побил рекорды посещаемости — а это значило, что на лестницах не хватало места, а пальцы правой руки у американских принцев крови и выборной элиты уже давно затекли.

От этой толпы наш знакомец бежал вглубь здания, ожидая начала происшествия, — и наткнулся на мужчину и женщину, зашедших в залу и теперь с интересом глядевших по сторонам.

— Бог ты мой! — воскликнул Харкнесс, когда взгляд его, мрачно и неспешно обходивший вокруг, наткнулся на даму.

Простим ему это недостойное джентльмена восклицание, ибо, может статься, наш американец никогда еще не встречал столь совершенного Божьего творения. В лице, глазах, в каждом движении этой дамы было то бесстрастное достоинство, которым, случается, бывают облечены умные и красивые женщины в пору прощания со своей юностью.

Она была довольно высокого роста, с легкими темно-русыми волосами и глубокими голубыми глазами, полными радостного жизнелюбия. Не чрезмерно стройная, она была похожа на юношу, чья сила и красота — в соразмерности его тела.

При виде такой моряки и солдаты задумываются, на что же похожи ее братья.

Все это Харкнесс отметил про себя, оглядев незнакомку с той ненавязчивой тщательностью, что так свойственна американцам вообще.

Он стоял у завешенного портьерой входа, застегивая перчатку, когда его толкнули.

— Прошу прощения, не заметил, — хлопнул капитана по плечу генеральный секретарь английского посольства. — Искал кое-кого. Бог мой, что за духота… А вот и он!

И секретарь направился к только что зашедшей паре.

— Монти, поспеши, ты срочно нужен, — сказал он юноше, бывшему заметно моложе своей спутницы, которой он бросил пару слов.

Та рассмеялась, и секретарь вновь направился к Харкнессу.

— Харкнесс, позвольте представить вам леди Сторрел.

Тот мягко улыбнулся, великолепно понимая, что просто попался под руку: отнимая у дамы кавалера, нельзя его никем не заменить.

— Леди Сторрел, позвольте представить вам адмирала Харкнесса, человека, который, несомненно, сделает Америку Владычицей морей!

И, от души расхохотавшись, секретарь забрал Монти, и они ушли.

— Неужели взаправду сделаете? — улыбнулась леди Сторрел, и в улыбке ее была удивительная для адмирала смесь детской непосредственности и аристократизма истинной англичанки.

— Непременно. Но каким образом — этого я вам не скажу.

— И не стоит. Вы ведь американец?

— Да, но только не надо вот этого.

— Чего именно? — Леди недоуменно сморгнула.

— Ну, полагаю, — в его серьезных глазах мелькнул озорной огонек, который леди заметила и который ей понравился, — вы намереваетесь поделиться с кем-нибудь впечатлениями от всего, здесь происходящего. Полный бедлам, не так ли?

— О да, — рассмеялась она. — Бедлам!

Еще несколько минут — и они уже сидели в уютном уголке, окруженном цветами, и она щебетала о том о сем, как школьница, отпущенная домой на выходные, а он слушал и порой вставлял пару метких словечек или ироничное замечание.

Она заговорила о себе — и, естественно, о своем муже. Об их доме в Англии, о его карьере и о своей ненависти ко всякой политике…

— Кстати! — вдруг воскликнула она. — А вот и он.

Харкнесс увидел высокого мужчину в парадном облачении британского дипломата.

— О! Это он, значит, ваш муж? — спросил он глухо.

Она улыбалась, взглядом маня супруга, как это умеют делать женщины; но что-то в голосе Харкнесса привлекло ее внимание, и она резко обернулась.

— А что?

Чиркнув кортиком по паркету, адмирал поднялся, ожидая официального знакомства.

— Мой муж — адмирал Харкнесс.

Они обменялись кивками и не успели сказать ни слова, как вбежал тот самый юнец Монти.

— Э, да тут похуже будет, чем в Симле[21], — вздохнул он. — Элис! Элис, я нашел лед — и это лучший лед на свете! — сообщил он затем леди Сторрел.

Она мягко улыбнулась адмиралу и позволила увести себя.

Двое самых высоких на приеме мужчин остались наедине, меряя друг друга взглядом.

Наконец терпение Калеба Эс Харкнесса истекло.

— Значит, она таки ждала, — сказал он.

Лорд Сторрел подкрутил усы рукой, затянутой в белоснежную перчатку.

— Да, ждала.

Он огляделся по сторонам. В зале почти никого не было. Он указал адмиралу на оставленную им лавочку и предложил:

— Присядьте — и, если хотите, я расскажу вам забавную историю.

— А ваша жена ее знает? — уточнил Харкнесс, садясь.

— Нет.

— В таком случае, и мне незачем. Лучше ей остаться при вас, как по-моему.

Англичанин усмехнулся и замолчал, что-то обдумывая.

— Все-таки, для своего же блага, хотел бы вам ее рассказать. Не хотелось бы, чтобы вы… вообразили себе некую фантастическую цепь событий.

— И все же не стоит, — упрямо, со свойственной американцам устаревшей рыцарственностью возразил Харкнесс. — Можете просто назвать ряд фактов. Я сам их свяжу.

Лорд Сторрел сидел, зажав коленями ладони — большие и грубые, явно знакомые с тяжелым трудом.

— Что ж… Вообразите, что некто попал в уличную драку в Дублине. Некто, кто должен был быть совсем в другом месте. Вообразите, что, гм, британское войско проигрывает в ней, и некто одним ударом убивает такую пьяную дрянь, как ирландский подстрекатель. И вот в его смерти обвиняют невиновного, так что наш некто вынужден пойти и признаться во всем, назвавшись, впрочем, чужим именем. И получает пять лет. Положим, через три с половиной года он сбегает, возвращается домой и заявляет, что разводил скот в Америке, — некто всегда был дурным шалопаем и ни разу не написал с тех пор, как в сердцах хлопнул дверью родного дома. И все это, положим, некто натворил ради девушки, чувства к которой он пронес…

Адмирал Харкнесс тем временем заметил, что, кажется, несколько наиболее любопытных гостей приема выяснили, кто именно был полномочным послом, и теперь с невинным видом фланировали вокруг. Он громыхнул стулом, вставая.

— Да, это все несложно вообразить.

Надо отдать должное самообладанию лорда Сторрела: стоило ему заметить, в чем дело, как на лице его немедленно возникла вялая улыбка, с какой только британскому послу и пристало обсуждать морские дела с американским адмиралом.

— Что ж, я в ваших руках, — сказал он.

— А я был в ваших шесть лет назад. Полагаю, теперь мы квиты.

И они оба покинули зал.

В любви как на войне

Secret de deux, secret de Dieu[22].

Чтобы стать солдатом, нужна только храбрость; но чтобы стать врачом, нужны еще и мозги…

Вот и я стал врачом — военным врачом, весьма юным, едва знакомым со своим полком и полностью сознающим, сколь он в этом полку уступает даже последнему сержанту.

Девушка же, которой принадлежало вынесенное в эпиграф умозаключение насчет солдата и врача, была исключительно хороша собой, темноглаза, и уста ее были самыми пленительными из всех, что когда-нибудь говорили с американским акцентом.

В ту пору сердце мое еще волновали столь суетные вещи, не то теперь. Ныне его способен взволновать лишь чистый звук труб да глухой рев полков, поднимающихся в штыковую.

Мы тогда сидели на веранде в посольстве в столице некоего колониального государства на севере Индии, называть которое нет нужды. Местный раджа испытывал небольшие затруднения с претендентом на престол, чьи права основывались на событиях времен библейских и справиться с которым он не мог без нашей помощи. Генерал Элиас Дж. Уотсон из Бостона путешествовал, желая расширить кругозор — свой и своей дочери.

— Он просто хочет однажды написать книжку обо всем на свете, — поясняла оная дочь, Берта Уотсон, с мягкой и мудрой улыбкой, когда окружающие окончательно уставали расширять кругозор генерала.

Уотсон был в Симле, когда услышал, что на помощь радже Оадпура[23] отправляют войска — и немедленно поспешил в Оадпур. С собой он вез уйму рекомендательных писем от господ, жаждавших наконец от него избавиться, к господам, совершенно не желавшим оказывать ему какие-либо услуги. Однако его наивность и простодушный интерес ко всему на свете вскоре сделали его своим для нас — или то сделала мягкая и мудрая улыбка его дочери?

Эта улыбка словно говорила: вот я знаю нечто, вам неведомое, — и все как один мы отчаянно желали постичь, что же именно. Я, впрочем, не преуспел.

Военным врачам в принципе не дано преуспеть в такого рода полковых соревнованиях, поскольку они, как правило (и я не был исключением), бедны как церковные мыши.

Зато иногда Берта танцевала со мною — как тогда, на случайном балу в посольстве.

— Еще разок? — спросила она, выдав помянутую гениальную мысль.

И вручила мне бланк Его Королевского Величества канцелярии, служивший программкой мероприятия.

Я на седьмом небе от счастья схватился за карандаш. Ведь говорят же люди, что порой женщины дарят свою благосклонность людям бедным и незначительным!

Правда, едва ли это были женщины, подобные Берте Уотсон.

Я и помыслить не мог, что она может предпочесть меня, скажем, майору Лемезюрье-Грослену (который был наделен массой достоинств, среди которых богатство было отнюдь не единственным) или Остину Грэму… Особенно Остину Грэму.

Ходили слухи — несомненно, пущенные нашими дамами, способными учуять самый тонкий аромат интриги, — что между Грэмом и Бертой Уотсон возникло… своего рода взаимопонимание. Что ж, она никогда не улыбалась на его слова так мягко и мудро, как на слова всех остальных, — но и только. Большего я не замечал.

Наверное, она полагала его умнее себя; наверное, была в этом права.

Грэм был умнейшим из нас — и храбрейшим. Мне он говорил, что делал деньги, а теперь решил сделать себе имя на этой маленькой победоносной войне.

Был он хорош собой, невозмутим и в любых обстоятельствах выглядел тем, кем и являлся: потомком древнего и славного рода.

Мы дружили — нам выделили одну квартиру в некоем подобии сторожки перед дворцом раджи. Потому я знал, что Грэм, будучи командиром подразделения, работает день и ночь и что у него есть замечательный план подавления мятежа одной внезапной атакой на крепость в двадцати милях от нас, где засел «претендент».

— Вы знаете, мне кажется, — бросила Берта, когда я со всей старательностью вписал свое имя в правительственный бланк, — что это все просто… как вы, британцы, говорите, «демонстрация силового превосходства». Не настоящая война. Вы не собираетесь сражаться. Все слишком тихо, слишком ровно: торжественные молебны, обмен визитками, суаре-дансан…

Она посмотрела на меня — и, будь мне ведома хоть одна военная тайна, я выдал бы ее немедля.

— А вы, значит, все же собираетесь воевать, — заключила она со спокойствием в голосе удивительным и пугающим.

У нее, кажется, не было никаких оснований вывести это, ведь я не сказал ни слова. Лишь позже я осознал, что меньше всего усилий требует ложь невысказанная.

— Видите ли, я всего лишь полковой врач. Как ни странно, бригадир не посвящает меня в свои замыслы, — ответил я.

— Я хорошо знаю войну… — помедлив, начала она.

Промедление было вызвано неудачно расстегнувшейся пуговицей ее длинной перчатки, которую прекрасная Берта все пыталась застегнуть.

— Позвольте помочь? — со всем пылом юности я бросился на помощь.

— А? Да, конечно, если вам так хочется… Так вот, — продолжила она с той спокойной уверенностью, которой я с тех пор настолько не доверяю, — если бы я была ответственна за операцию, я бы так и делала — давала балы, обменивалась визитками, устраивала бы молебны. Ведь здесь полно шпионов. Даже слуги — они легко могут читать всю корреспонденцию и доносить ее содержание Как-его-там-хану. И в итоге план кампании будет известен ему не хуже, чем самому бригадиру.

— Уверен, это не так, — возразил я. — Грэм держит все письма в аптечке, запертой в дорожном чемодане, крышка которого наглухо завинчена.

— Вот как? Что ж, лучше, как это говорят у нас в Америке, перебдеть, да? Ну так вот, как я говорила, будь я начальником операции, я бы так и делала — убедила Как-его-там-хана, что это все только демонстрация силового превосходства, а потом — один ночной марш, и еще до рассвета устроить ему янки-дудль[24] во все поля.

Она посмотрела на меня, уверенно кивнула и, достав веер, начала им обмахиваться.

— Вот так я повела бы кампанию. Знаете, папенька приехал сюда посмотреть, как сражаются британские солдаты. Мы ждем уже месяц — и, надеюсь, в театре войны скоро третий звонок. Он много думал о британских солдатах, да… Он ведь, хоть и генерал, настоящей войны не видел никогда. А я говорю: если ты генерал, который не бывал в бою, то грош тебе цена, иди и сдохни! Что?

— Ничего.

— Вы что-то сказали.

— Я только хотел сказать, что доведись вам проводить военную кампанию — вы, безусловно, поступите именно таким образом, как только что описали.

— Так просто я не сдамся, — возразила она серьезно… и мы сменили тему.

Насколько помню, мы заговорили о врачебном ремесле, и вскоре я уже вовсю рассказывал о своем увлечении того времени — природных наркотических препаратах. Она была весьма заинтересована — или старалась казаться таковой, и я пообещал прислать им в «эспедицию», как она это называла, бутылочку отличного совершенно безвредного средства, которое помогает от морской болезни и зубной боли. Я до сих пор держу при себе некоторое количество этого средства, под этикеткой «Берта» — все же, полагаю, в этом имени что-то есть…

* * *

Домой я возвращался в глубоких раздумьях. То, что изложила мне Берта Уотсон, было планом Остина Грэма. Но ведь не такой человек был мой друг, чтобы выбалтывать подобные секреты!

Теперь я знаю: если женщина любит, ей не нужны слова, чтобы знать, что на уме у мужчины. Но тогда… тогда я не знал ни этого, ни многих других важнейших вещей.

Дни тянулись, а мы все никак не приближались к цели: решению проблемы раджи. Газет в то время в колониях не было. Их, впрочем, с успехом заменяли базарные сплетни, подчас передававшие новости точнее и быстрее самой осведомленной прессы. На базарах приходили к тому же выводу, что и Берта Уотсон: что мы здесь лишь для показухи.

Чем дальше, тем более уверенными становились эти толки, и потихоньку они, как сорняками, обрастали интересными подробностями: то ли мы боялись претендента, то ли поссорились с раджой…

Грэм приходил и уходил. Порой в расположении его ждали странные туземцы, один из которых говорил на хиндустани с шотландским акцентом. Когда я сообщил ему это, он рассмеялся:

— Зато на своем родном языке я говорю без индийского акцента!

Английский у него действительно был как у уроженца Глазго. Я дал ему прикурить, и мы проболтали о том о сем полчаса, ожидая Грэма. Но мой случайный знакомец так и не представился.

Наконец однажды около полуночи меня разбудил майор Лемезюрье-Грослен в полном обмундировании — и в глазах его горел тот странный огонь, который мне был не знаком дотоле, но — весть Бог и конная гвардия! — я частенько с тех пор встречал.

— Поднимайся, ты, костоправ! — крикнул майор. — Ты всяко будешь нужен, но сейчас ты нам просто необходим. С Грэмом что-то не так — и это как раз тогда, когда мы собрались покончить-таки с этим ханом! Да поторопись же, черт дери! Будет славная драчка, я такую не пропущу ни за какие блага!

У Лемезюрье-Грослена было восемь тысяч в год, поместье в тюдоровском стиле и титул баронета впереди — но ничто из этого не заставляло его глаза так гореть.

— Что с Грэмом? — спросил я, одеваясь.

— Если б я знал! Не можем его добудиться. То ли паралич хватил, то ли он пьян мертвецки. — Майор подал мне пояс.

Мы поднялись в комнату Остина Грэма. Он лежал на своей постели, глаза его были прикрыты.

Я осторожно приподнял одно из отяжелевших век пальцем.

— Где он ужинал? С вами, в общей столовой?

— Нет, с Уотсонами.

— Когда вы виделись последний раз?

— У меня, в десять. Он поменял время выступления на без четверти полночь — войска уже пошли. Я вернулся его поторопить, и вот… Весь план атаки — его рук дело, это был бы его звездный час, он должен был сам командовать штурмом… Эх! Какие шансы у него были, а он, черт его дери, лежит тут бревном!..

По ходу осмотра сердце мое билось все тревожнее — странная мысль пришла мне на ум. Я спустился к себе, открыл «Берту». Тот же запах!

Вернувшись, я сказал:

— Помогите обуть его и одеть.

При неровном свете свечи мы кое-как одели Грэма. Лемезюрье-Грослен был крупный малый, а меня мое ремесло приучило ворочать трупы, потому скоро наш друг был в полном обмундировании у меня на руках. Кавалерийская каска чудом держалась у него на голове под каким-то немыслимым углом, сам он был совершенно без сознания, но живой.

— Теперь помогите усадить его в седло.

То был первый и последний на моей памяти раз, когда майор уронил монокль.

— Не смею ослушаться. Но учтите: я полагаю, что вы или пьяны, или рехнулись.

Мы спустились вниз, я влез на лошадь, Лемезюрье-Грослен передал мне Грэма (весу в нем было не меньше четырнадцати стоунов[25]), которого я пристроил перед собой, и мы отмахали двадцать миль в одном седле.

Через час, уже в виду крепости хана, Грэм пришел в себя — как я и полагал, свежим и готовым к делу, словно после хорошего сна. Времени объясняться толком не было, так что я сказал:

— Вас опоил кто-то из туземных шпионов. Как видно, прознали, что атакуем сегодня. Мне сказали, что войска уже выдвинулись на маршрут, так что я не стал давать вам лекарства, а просто подвез к месту действия.

Рад заметить, что он мне поверил.

* * *

Мне нашли бодрую лошадку, до того тягавшую легкую артиллерию и доставившую солдатам немало проблем своим характером, и я направился на квартиры: мне нечего было делать на поле боя. Когда я уже подъезжал к сторожке, мне помстилось, что мимо мелькнуло белое платье.

Был почти рассвет, и над рисовыми полями повисла легкая розовая дымка. Все было полно того ощущения чистоты и покоя, какое всегда оставляет, уходя, индийская ночь.

Моя комната была на первом этаже и, кажется, услышав стук копыт, кто-то выскользнул из нее и побежал по каменным ступеням вверх.

Я спрыгнул наземь, вдалеке бухнула пушка. Моя лошадка бодро вздернула уши — несмотря на сорок миль, которые она прошла без отдыху за последние пять часов.

Я ее стреножил и пошел в комнату — но не в свою, а наверх, к Грэму.

Мисс Уотсон стояла там и, в ярком свете южного утра я увидел лицо женщины, пережившей бессонную ночь.

— Слуга майора Грэма сказал мне, что майору плохо, и я пришла. У меня есть право… право знать, что с ним и где он! — сказала она с привычным самообладанием.

— Он на поле боя, — ответил я, и глухой отдаленный выстрел подтвердил мои слова.

Берта Уотсон прикусила губу — та слишком дрожала.

— Прозвенел третий звонок, — пояснил я, припомнив давний разговор на веранде посольства.

— Как он туда попал?

— В моем седле, без сознания. Пришел в себя примерно за час до начала запланированных боевых действий. Кто-то опоил его, чтобы майор не мог принять участия в операции. Кто-то, кто боялся его — или боялся за него. Меня вызывал майор Лемезюрье-Грослен, и о случившемся знаем только мы трое. Я — единственный медик, связанный с этим делом, и я могу удостоверить, что использовано было местное наркотическое средство, а следовательно, преступник — туземец. Вероятно, местный шпион, пытавшийся таким образом сорвать операцию, предупредить о которой своих он не успевал. Понимаете?

Она смотрела на меня — очень внимательно и серьезно.

— Никто не подумает, что дело было иначе. Что это был некто, привязанный к майору Грэму, некто, в панике поддавшийся искушению спасти его жизнь от опасности и тем едва не причинивший ему великий вред…

Я кивком указал ей на дверь: следовало уходить, скоро здесь станет людно.

— Надо же! — воскликнула она. — А я-то считала вас глупым, несмотря на ваш монокль. А глупец здесь совсем не вы…

Потом она вдруг развернулась ко мне и севшим голосом прошептала:

— А если его убьют?

— Это профессиональный риск, мисс Уотсон. Нам остается лишь ждать и надеяться, что он вернется живым.

И он вернулся — по словам бригадира, «с Крестом Виктории на рукаве». Я был поблизости от мисс Берты Уотсон, когда она встретила майора Грэма, и то, что мелькнуло в ее глазах, доселе заставляет меня грустить о том, насколько я одинок…

Эрнст Уильям Хорнунг

Не синекура

I

Я до сих пор не могу сказать наверняка, что поразило меня больше — телеграмма, призывающая обратить внимание на объявление, или же само это объявление. Телеграмма находится сейчас прямо передо мной. По-видимому, отправили ее с Вир-стрит в восемь утра 11 мая 1897 года, а в серый унылый Холлоуэй она прибыла еще до половины девятого, застав меня неумытым, но уже в работе — я старался успеть побольше до полуденной жары, когда находиться в мансарде станет невыносимо.

См. объявление мистер Мэтьюрин Дейли Мейл может тебе подойти прошу попробуй если нужно поговорю…

Я в точности повторяю текст телеграммы, которая лежит передо мной — написанная явно на одном дыхании, она поразила меня до глубины души. Еще более меня поразили инициалы в подписи. В них отчетливо проглядывал некий титулованный специалист, практиковавший в двух шагах от Вир-стрит; тот самый, кому судьба за грехи послала такого родственничка, как я, — именно так он однажды выразился. Называл он меня еще и не так — позором семьи, например, и последовавший затем комментарий я не рискну здесь воспроизвести. Наилучшим решением для меня было бы пойти к заправленной с утра постели, лечь на нее и умереть. Еще раз я дерзну сунуть нос в этот дом, и меня вышвырнут за порог. И все вышесказанное мой дорогой и близкий родственник высказал мне прямо в лицо, затем позвонил лично и еще припечатал своими ужасными рекомендациями — и этот человек теперь снизошел до вежливой телеграммы! Нет слов, чтобы выразить все мое изумление. Я просто не мог поверить своим глазам. И все же доказательство говорило само за себя: даже апостол, формулируя послание, не смог бы сделать его настолько узнаваемым. Скупая недоговоренность, краткость изложения, экономия на содержании, и это притом, что «мистер Мэтьюрин» остался при своем титуле! О да, в этом был весь мой выдающийся родич. Впрочем, если вдуматься, все остальное тоже было вполне для него характерно. О нем ходила слава щедрого человека, и не беспричинно. Конечно, это могла быть секундная прихоть, какие посещают порой даже самых расчетливых людей — утренняя газета, чашка чаю, случайно попавшееся на глаза объявление, и все последующее тонет в тумане проснувшейся совести.

Так или иначе, я должен был это проверить, и чем скорее, тем лучше — хотя работы все еще было навалом. Я в то время писал цикл статей о тюрьмах, выискивая неполадки в системе, и литературный ежедневник филантропического толка публиковал мои обвинения, смакуя их тем больше, чем серьезнее они были. Такие условия ограничивали мои творческие порывы, но приносили некоторый доход. Первый чек с оплатой пришел вместе с утренней почтой, и чтобы купить «Дейли мейл», мне понадобилось сперва его обналичить, что в общем и целом дает представление о моем плачевном финансовом положении.

Что же касается объявления — что еще можно о нем сказать? Предполагалось, что я увижу скрытый смысл между строк с первого взгляда, но я не видел его; мне помнилось лишь, что там требовался «мужчина-сиделка с проживанием» для «пожилого джентльмена со слабым здоровьем». Мужчина-сиделка! Далее шло совершенно нелепое примечание «щедрая компенсация для выпускников гимназий и университетов», и вот тут-то меня и озарило: я бы смог получить эту работу, если бы захотел. Иной выпускник просто побрезговал бы таким предложением, в моих же стесненных обстоятельствах это было спасением. А мой родственник, смилостивившись, пообещал замолвить за меня словечко — единственный человек, который действительно мог помочь мне, ведь кто еще мог дать убедительную рекомендацию сиделке? А обязанности разве непременно должны быть тошнотворными? Уж всяко там будет лучше, чем здесь, в мансарде сдающегося внаем дома. А ведь еще и кормить будут! Это и многое другое я передумал по пути обратно в свою презренную обитель, а потому заскочил напоследок в ломбард, обзавелся приличным костюмом, пусть слегка старомодным и подъеденным молью, а также новенькой соломенной шляпой, и не прошло и часа, как я уже восседал на империале конки[26].

Адресом в этом объявлении указывалась квартира в Эрлс-Корт, и чтобы добраться до нее, мне потребовалось пересечь весь город до окружной железной дороги и еще семь минут идти пешком. Время перевалило за полдень, деревянные тротуары приятно пахли смолой, по улице разгуливали мужчины в сюртуках и дамы в перчатках. Было неплохо снова очутиться в цивилизованном мире. Единственное, чего я опасался, — встретить знакомое лицо, но удача сегодня мне улыбалась. Я нутром чувствовал, что получу эту работу и скоро смогу бегать по этому самому тротуару, выполняя поручения старика, а может быть, катать и его самого в инвалидном кресле.

Мне стало неуютно, впрочем, когда я добрался до квартир. Их оказалось совсем немного, и все мостились по одной стороне улицы. На палисаде перед окнами первого этажа красовалась вывеска местного доктора, и я искренне ему посочувствовал — должно быть, держаться на плаву здесь было непросто. Себе я тоже посочувствовал; в мечтах это жилье представлялось мне гораздо более презентабельным, чем оказалось в реальности. Здесь не было балконов, швейцар был без ливреи, и совершенно отсутствовал лифт — а ведь мой бедняга жил на третьем этаже! Я побрел вверх по лестнице, с сожалением вспоминая Маунт-стрит, и чуть не столкнулся с каким-то унылым типом, спускавшимся навстречу мне. Затем я постучал в дверь справа, и мне открыл краснощекий молодой человек в сюртуке.

— Мистер Мэтьюрин проживает здесь? — спросил я.

— Верно, — отозвался он с улыбкой, явно довольный происходящим.

— Я, гм… пришел по объявлению в «Дейли мейл».

— Вы уже тридцать девятый! — воскликнул этот энергичный господин. — Тридцать восьмого вы, должно быть, повстречали на лестнице, а ведь день еще не закончился. Прошу прощения за чрезмерное внимание; первый отборочный тур пройден, так что можете войти. Немногие заходили так далеко. Целая толпа набежала сразу после завтрака, но теперь швейцар отсеивает самых неблагонадежных, и за последние двадцать минут явился только тот, последний. Входите же.

И меня шустро втянули в просторную комнату с большим окном, дававшим много света; у этого окна мой проводник осмотрел меня еще более внимательно, не утруждая себя дежурными любезностями, а затем приступил к допросу.

— Вы закончили университет?

— Нет.

— Гимназию?

— Да.

— Какую?

Я ответил, и он облегченно вздохнул.

— Ну наконец-то! Вы первый из всех, с кем мне не пришлось спорить на тему значения слова «гимназия». Вас из нее выгнали?

— Нет, — ответил я после секундной заминки. — Нет, меня никто не выгонял. А вы не выгоните меня, если я задам встречный вопрос?

— Разумеется, задавайте.

— Вы сын мистера Мэтьюрина?

— Нет, мое имя Теобальд. Вы же видели внизу вывеску.

— Вы доктор? — уточнил я.

— Его личный доктор, — сказал Теобальд, явно довольный собой. — Доктор мистера Мэтьюрина. По моему совету он решил обзавестись сиделкой и хотел бы видеть в этой должности джентльмена. Обычно он принимает не более нескольких посетителей в день, но вас, я полагаю, он увидеть захочет. Некоторые вопросы он предпочитает задавать лично, так что нет смысла дважды проговаривать одно и то же. Пожалуй, я пойду и уведомлю его о вашем визите, чтобы не тратить время зря.

И он удалился в комнату у самой входной двери, насколько я мог расслышать, — квартирка-то была крохотная. Однако теперь нас разделяли две закрытые двери, и мне оставалось только вслушиваться в неясное бормотание за стенкой, прежде чем доктор вернулся за мной.

— Я уговорил его вас принять, — зашептал он, — но, признаюсь, не могу предсказать исхода встречи. Ему очень трудно угодить. Приготовьтесь увидеть брюзгливого старика и знайте, что в случае договоренности легкой работы ждать не придется. Это вам не синекура, имейте в виду.

— Могу я спросить о его недуге?

— Конечно, конечно — как только вас возьмут на эту работу.

Затем доктор Теобальд проводил меня к пациенту. Он вышагивал впереди, исполненный достоинства, полы его мантии колыхались, и я не сдержал улыбки, однако посерьезнел в тот же миг, как переступил порог слабо освещенной комнаты. В ней неприятно пахло лекарствами, поблескивали склянки, а на полутемной постели возлежал изможденный человек.

— К окну его, к окну, — сварливо забормотал он, — посмотрим-ка, кто у нас тут. Занавеску отдерни. Да не так сильно, чертяка, чтоб тебя!

Доктор воспринял ругательство совершенно спокойно, как часть своих обязанностей, и я тут же перестал его жалеть. Мне стало ясно как день: этот единственный пациент — вся его практика. Ему еще придется доказать мне, что он чего-то стоит как доктор, если нам придется заботиться о пациенте вдвоем.

Лицо мистера Мэтьюрина было мертвенно-бледным, и в сумерках поблескивали его зубы, как будто сморщенный рот не мог их больше прятать, разве что во время разговора, и я клянусь, невозможно представить себе нечто более устрашающее, чем этот не сходящий с лица оскал. Так мистер Мэтьюрин поприветствовал меня, пока доктор поправлял занавеску.

— Ты небось решил, что сможешь за мной приглядывать, а?

— Уверен, что смогу, сэр.

— И безо всякой помощи, учти! Больше здесь не будет ни души. Сам будешь готовить себе и мне. Думаешь, справишься?

— Думаю, да, сэр.

— А с чего такая уверенность? Опыт есть?

— Нет, сэр, опыта нет.

— А почему тогда ведешь себя так?

— Я просто хотел сказать, что буду очень стараться.

— Просто хотел! Он просто хотел, видите ли. В учебе тоже старался, не так ли?

Я приуныл: это был удар ниже пояса. Больной смотрел на меня проницательно, и слова оправдания застряли у меня в горле.

— Нет, сэр, — просто ответил я.

Старик довольно захихикал.

— А ты смотришь правде в лицо, я гляжу, и очень даже бодро так смотришь. Смотрел бы иначе — мигом бы спустили тебя с лестницы, да еще и подзатыльник на дорожку выдали! Повезло тебе. Может быть, повезет и еще больше. Так значит, ты учился в гимназии, и неплохой, но в университет так и не попал. Так?

— Именно так.

— Чем занимался после окончания школы?

— Я получил наследство.

— А потом?

— Все потратил.

— А потом что?

Я стоял как столб, не понимая, к чему он ведет.

— Ну же, что потом было?

— Можете спросить моего родственника, что было потом. Он довольно известная личность и пообещал замолвить за меня словечко. Боюсь, мне больше нечего сказать.

— Но тебе придется, уж смотри! Ты что думаешь, я ничего не вижу? Гимназист вроде тебя пойдет на такую работу, только если у него есть на то веская причина. Мне нужен в некотором роде джентльмен, остальное не так важно, но ты должен рассказать мне, что случилось, если уж не хочешь при всех. Доктор Теобальд, можете катиться к черту, если еще не поняли. Этот молодой человек либо подойдет мне, либо не подойдет, но вас это уже не касается. Когда я приму решение, он спустится и передаст его вам. А теперь давайте, давайте, выметайтесь уже, и если вам что-то не по нутру, впишите это в счет!

От волнения слабый голос больного набрал силу, и последние слова вдогонку врачу он выкрикнул визгливо, на высоких тонах; врач же удалился с таким видом, что я сразу понял — в счет он впишет еще и не это. Хлопнула дверь комнаты, затем входная, затем каблуки простучали по лестнице. Я остался в этой квартире наедине с этим весьма своеобразным человеком и его дурным характером.

— И сразу дышать стало легче, — проскрипел больной, тут же приподнявшись на одном локте. — Может, мое тело меня и подводит, но в нем еще осталась старая добрая душа, чье самочувствие для меня будет поважнее. Вот потому-то мне и нужен джентльмен. Этот малец мне даже курить запрещал и целыми днями торчал рядом, чтобы проконтролировать. За «Мадонной в кресле» лежит пачка, подай-ка.

Он имел в виду репродукцию картины Рафаэля, рама чуть отошла от стены; я отвел ее в сторону, и мне в руки вывалилась пачка сигарет.

— Спасибо, теперь огоньку.

Я чиркнул спичкой и подержал ее, пока старик затягивался, и внезапно вздохнул — все это невыносимо напомнило мне старого доброго Раффлса. Со сморщенных губ больного сорвалось кольцо дыма, достойное самого А. Дж.

— И себе тоже возьми. Я, бывало, курил и бо́льшую отраву, но это даже не «Салливанс»!

Я не могу вспомнить, что я сказал тогда или сделал. Я просто понял, в один удивительный момент, что А. Дж. Раффлс находится прямо передо мной собственной персоной!

II

— О да, Кролик, мне пришлось дьявольски поднапрячься, чтобы доплыть; но был бы ты на моем месте, ты бы понял! Меня спас закат. Все море горело в его свете. Я изо всех сил старался плыть только под водой, а курс держал по солнцу. Когда оно село, я, должно быть, отплыл уже на милю, и остался при этом совершенно незамеченным. Я рассчитывал, что дело выгорит, и надеялся только, что меня запишут в самоубийцы. Меня скоро вычислят, Кролик, но лучше уж виселица, чем самому наложить на себя руки.

— Мой старый добрый друг, как замечательно снова оказаться с тобой рядом! Не могу поверить: мне кажется, будто я очнулся от ужасного кошмара, и мы вновь стоим на борту того немецкого лайнера. Я думал, что больше никогда тебя не увижу!

— Да, все могло обернуться и так, Кролик. Я рисковал головой, поставив на карту все, что имел. Но дело действительно выгорело, и однажды я даже расскажу, как именно.

— Не то чтобы я сгораю от желания узнать подробности. Мне достаточно видеть тебя здесь. Не хочу знать, как и зачем ты дошел до жизни такой, но боюсь, что твое состояние действительно плачевно. И ни слова не говори, пока я не осмотрю тебя как следует!

Я отдернул одну из штор, сел на кровати и самым тщательным образом осмотрел своего пациента. Наверняка определить его состояние я не смог, но убедился, что мой дорогой Раффлс совсем не похож на себя прежнего, и, вероятно, прежним ему уже не бывать. Он состарился на пару десятков лет и выглядел сейчас по меньшей мере на полтинник. Волосы его поседели, безо всякого маскарада, и лицо заливала бледность. В уголках глаз и губ залегло больше морщинок. Сами же глаза — серые, внимательные, напоминающие блеск отточенной стали — напротив, смотрели ясно и живо, как и всегда. И рот его, как и прежде, с зажатой в зубах сигаретой, принадлежал старому доброму Раффлсу — сильному духом и без капли совести. Только физическая сила покинула его, но и этого хватило, чтобы мое сердце облилось кровью при виде старого пройдохи, которого я ценил более чем кого бы то ни было в своей жизни.

— Как думаешь, я постарел? — спросил он наконец.

— Есть немного, — признался я. — Но это из-за волос, по большей части.

— И это тоже долгая и трудная история, которую тебе как-нибудь предстоит выслушать. Хотя я частенько думал о том, что начало ей было положено в том долгом заплыве. Но Эльба, должен признать, все-таки чудное место. А Неаполь и того чуднее!

— Так ты все-таки направился туда?

— А то! Этот рай в самом сердце Европы и был создан для таких, как мы. Но ничто на свете не заменит этих прохладных лондонских уголков. Здесь от жары не страдают; а если и случается, то эти страдальцы сами и виноваты. Это как в крикете — не оценишь, пока не увидишь со стороны. Так что вот он я, и я был здесь последние шесть недель. И намереваюсь немного встряхнуться.

— Но, старый мой друг, ты уже не в той форме, что раньше, разве не так?

— Форме? Дорогой мой Кролик, я умер, я покоюсь на дне морском, и не вздумай забыть об этом хоть на секунду.

— Так ты здоров или все-таки болен?

— Скажем так, я отравлен лечением Теобальда и этими вонючими сигаретами, и от долгого лежания в постели ослаб, как котенок.

— Тогда какого черта ты все еще лежишь, Раффлс?

— Потому что в постели всяко лучше, чем за решеткой, что тебе, боюсь, доподлинно известно. Говорю же тебе, я мертв, и самое страшное, что может со мной случиться, — нечаянное возвращение в мир живых. Разве сам не видишь? Я даже нос не смею высунуть наружу, по крайней мере днем. Ты и понятия не имеешь, сколько прекрасных невинных шалостей недоступны мертвецу. Я даже «Салливанс» не могу закурить, потому что во всем мире никто не был привязан к ним сильнее меня. Никогда не знаешь, на чем срежешься.

— Что привело тебя в этот особняк?

— Мне нужно было жилье, и один человек на корабле посоветовал мне этот адрес. Славный парень он был, Кролик, я назвал его своим рекомендателем, когда подписывал бумаги. Видишь ли, на берег меня снесли на носилках. Весьма плачевное зрелище: престарелый австралиец без единого друга у себя на родине, без единой надежды, даже целебные энгадинские воды не помогли, и что делать, куда податься сентиментальному старику? Он пожелал умереть в Лондоне. Такова история мистера Мэтьюрина. Если она не тронула твое сердце, ты просто бесчувственный чурбан. Но, конечно, гораздо сильнее она тронула сердце Теобальда, моего друга. Он неплохо на мне нажился. Я полагаю, он был бы рад скрепить наши отношения официально.

— Разве он ни о чем не догадывается?

— Разумеется, догадывается, господь с тобой! Но он понятия не имеет, что я вижу его насквозь. За все время, что я был в его власти, он пролечил меня ото всех болячек, которые нашлись в медицинском словаре. Справедливости ради я полагаю, что он считает меня прожженным ипохондриком. Но этот юноша далеко пойдет, если будет продолжать в том же духе. Он сидел со мной каждую вторую ночь, и за каждую получал гинею.

— Немало, должно быть, гиней у тебя завалялось!

— Немало, верно. Не могу сказать тебе всего, но, думаю, переводиться они не будут и впредь.

Я не собирался расспрашивать его о том, откуда взялись деньги. Как будто мне было до этого дело! Но зато я спросил, каким чудом ему удалось напасть на мой след, и в ответ получил улыбку — с такими улыбками пожилые джентльмены потирают руки, а пожилые дамы клюют носом. Прежде чем ответить, Раффлс выдохнул кольцо сизого дыма идеальной формы.

— Я ждал этого вопроса, Кролик. Прошло немало времени с тех пор, как я вытворял подобное, и имею право гордиться собой. Разумеется, прежде всего я вычислил тебя по этим твоим «тюремным» статьям. Авторство не было указано, но явно чувствовалась рука моего Кролика!

— Но кто выдал тебе мой адрес?

— Я вытянул эту информацию из твоего редактора, чудесного человека. Заявился к нему среди ночи, как и подобает приличному привидению, и пять минут спустя он со слезами выдал все. Я представился твоим единственным родичем, заявил, что ты скрываешься под чужим именем, и я назвал бы ему свое, попроси он об этом. Но он не попросил, так что, Кролик, я спустился по лестнице в самом отличном расположении духа с твоим адресом в кармане.

— Это было прошлой ночью?

— Нет, неделю назад.

— Так выходит, объявление тоже подал ты, и телеграмму отправил тоже!

Конечно же, я совсем об этом забыл, охваченный восторгом воссоединения, — иначе не стал бы озвучивать свое удивительное открытие с таким апломбом. Раффлс посмотрел на меня так, как, бывало, смотрел в прежние времена, остро и беспощадно из-под прикрытых век.

— К чему все эти ухищрения? — с возмущением воскликнул я. — Почему ты просто не взял кэб и не приехал ко мне?

Раффлс не сказал, что я безнадежен; и старым добрым Кроликом он меня тоже не назвал.

Какое-то время он хранил молчание, а затем заговорил, и его тон заставил меня устыдиться.

— Видишь ли, Кролик, я теперь существую в нескольких ипостасях. Один я покоится на дне Средиземного моря, другой же, старый австралиец, мечтает умереть на родине своих предков, но прямо сейчас ни в какую могилу не собирается. Старый австралиец не знает в этом городе никого — ему нужно крепко стоять на ногах, если он хочет на них устоять. Сиделка Теобальд — его единственный друг и видел слишком многое, просто запудрить ему мозги не выйдет. Ну как, проясняется дело? Поймать тебя на крючок — уже задание непростое, но заставить Теобальда сделать это — вот высший пилотаж! Начать с того, что он был категорически против того, чтобы я завел себе кого-то еще. Хотел заграбастать себе всего меня, безусловно. На что не пойдешь, чтобы сохранить курицу, несущую золотые яйца! Так что он будет получать пять фунтов в неделю за то, что я все еще жив, а в следующем месяце он женится. В каком-то смысле это грустно, в каком-то прекрасно — ему понадобится больше денег, чем он думает, и в крайнем случае мы всегда сможем его использовать. Он полностью в моей власти.

Я не мог не восхититься вслух содержанием телеграммы; весь мой знаменитый родич был в этой десятке тщательно подобранных слов. Заодно я пожаловался на то, как старый мерзавец со мной обращался. Раффлс не удивился: в былые времена мы вместе обедали у этой личности и произвели тщательную профессиональную оценку наличия и древности имеющихся в доме семейных реликвий.

Теперь-то я знал, что телеграмма с указанием времени отправки была брошена в ближайший ящик на Вир-стрит вечером накануне того дня, когда в «Дейли мейл» появилось это объявление. Все это также было тщательнейшим образом продумано, и Раффлс боялся одного — что объявление все-таки задержат, несмотря на точные инструкции. В таком случае мне бы пришлось отправиться прямо к доктору за разъяснениями по поводу телеграммы. Но все неблагоприятные факторы удалось нейтрализовать, сократив риск до неизбежного минимума.

По мнению Раффлса, больше всего он рисковал в собственном доме. Прикованному к постели инвалиду, которого он изображал, было бы крайне неудобно ночью столкнуться с Теобальдом в коридоре. Но Раффлс и эту проблему решил своими методами, простым смертным недоступными. Таких ночных приключений, в целом вполне невинных, он припомнил немало; а в то время как он говорил, я подметил еще кое-что. Его комната была первой по коридору, и внутренняя перегородка отделяла ее как от этого коридора, так и от всех прочих помещений. Таким образом Раффлс, лежа в постели, мог слышать каждый шаг на голых каменных ступенях и успевал принять соответствующее положение до того, как гость переступал порог комнаты.

Ближе к полудню заявились новые претенденты на место, с полным правом уже занятое мною, и именно мне пришлось их отшивать. Где-то после трех часов пополудни Раффлс внезапно глянул на часы и поспешно спровадил меня на другой конец Лондона за вещами.

— Сдается мне, Кролик, что ты помираешь с голоду. Сам-то я ем очень мало и то по большим праздникам, но вот о тебе забывать не следовало. Перекусишь где-нибудь по дороге, но не вздумай набивать желудок — вечером нас ждет праздничный ужин!

— Неужели сегодня? — удивился я.

— Сегодня в одиннадцать, у Келлнера. Можешь хлопать глазами сколько пожелаешь, но не так уж и часто мы там появлялись, и персонал, скорее всего, успел смениться. В любом случае, стоит рискнуть разок. Я побывал у них вчера вечером, притворившись типичным американцем, и заказал ужин ровно на одиннадцать.

— Ты уже тогда был так во мне уверен!

— Ужин не повредил бы в любом случае. Мы будем поглощать его в отдельной комнатке, но ты, конечно, можешь приодеться, если есть во что.

— Все вещи остались у моего дорогого родственника.

— И во сколько обойдется съездить за вещами, рассчитаться и привезти их сюда?

Я подсчитал.

— Десятки хватит вполне.

— Вот возьми. На твоем месте я бы поторопился. На выходе встретишь Теобальда, скажи ему, что работу ты получил, что тебе надо ненадолго отлучиться и что меня нельзя оставлять одного. И да, святой Иисусе! В ближайшей кассе — на Хай-стрит их несколько — возьми мне билет в партер «Лицея», а когда вернешься, скажи об этом. Тогда этот молодой человек вечером нас не потревожит.

Доктора я нашел в крохотной приемной. Пиджака на нем не было, а рядом стоял высокий бокал, который я заметил, несмотря на все усилия Теобальда загородить его собой. Мне даже стало его жаль.

— Так, значит, вам все-таки свезло, — сказал доктор. — Что ж, как я и говорил и как вы уже, должно быть, и сами заметили, тут вам не синекура. Во всяком случае, для меня это было так. Многие другие на моем месте просто плюнули бы и ушли, не потерпев такого обращения. Но помимо профессиональных соображений есть и другие, и в подобной ситуации простить можно многое.

— Но что за ситуация? — спросил я. — Вы обещали рассказать, если меня возьмут.

Доктор Теобальд пожал плечами, как делают все истинные врачи, оставив простор для толкования. В следующую секунду он вернулся к официальному тону. Моя речь, должно быть, выдавала во мне джентльмена, а ведь я был всего лишь сиделкой! Он, казалось, вдруг об этом вспомнил и решил освежить и мою память.

— Увы, — сказал он, — я обещал это до того, как узнал, что у вас нет никакого опыта. Должен сказать, я поражен, что мистер Мэтьюрин взял вас, несмотря ни на что. Но теперь только от вас зависит, как долго я позволю ему развлекаться. Что же касается его недуга, молодой человек, не вижу смысла озвучивать его вам — вы же ни слова не поймете. Считаю своим долгом только предупредить, что этот несчастный джентльмен — сложный и неординарный случай, а это уже огромная ответственность, даже без учета некоторых нюансов. На этом считаю должным прекратить обсуждение моего пациента. Если найдется время, я обязательно к нему поднимусь.

Не прошло и пяти минут, как он ушел наверх, и снова я увидел его у кровати больного только под вечер, когда вернулся. Но от билета в «Лицее» он не отказался; Раффлс счел, что мне он без надобности, и широким жестом прямо при мне предложил его доктору Теобальду.

— И не волнуйтесь за меня сегодня, — проскрипел он слабым голосом вдогонку. — Я могу послать за вами в любое время, как понадобится, а эту ночь, надеюсь, в кои-то веки проведу спокойно.

III

Из квартиры мы вышли в половине одиннадцатого, выждав момент, когда лестница пустовала. Наши осторожные шаги не производили шума. Однако сюрприз меня поджидал еще на площадке — Раффлс отчего-то повел меня не вниз, а вверх на два этажа, и в итоге мы вышли на совершенно плоскую крышу.

— В этом здании два входа, — разглагольствовал он, расхаживая меж печных труб на фоне звезд. — Один у нашей лестницы, а другой за углом. Но швейцар здесь только один, живет под нами и следит только за ближайшей к нему дверью. Мы спустимся по другой лестнице, чтобы избежать встречи с ним, да и Теобальд тогда точно нас не заметит. Я узнал об этой хитрости, следя за почтальонами: они входят через одну дверь, а выходят через другую. Теперь давай за мной и смотри под ноги!

Причина для осторожности действительно была — оба крыла здания оканчивались Г-образными вертикальными колодцами, доходящими до самого фундамента, а перила были такими низкими, что с легкостью можно было споткнуться и полететь в бездну. Однако мы довольно быстро добрались до второй лестницы; как и первая, она имела выход на крышу. А еще пять минут спустя мы уже с комфортом ехали в двухколесном экипаже, забирая к востоку.

— Эта берлога не слишком изменилась, Кролик. Стало больше светящейся рекламы, но и только… А-а, разве что это дурновкусие, конная статуя с золотыми стременами — во всем городе такого не сыщешь! Что-то в этом есть, конечно, но раз уж они ее здесь поставили, почему бы не покрасить старику ботфорты, а лошади копыта в черный цвет? Еще, конечно, стало больше велосипедистов. Тогда все это только начиналось, если помнишь. Нам бы тоже велосипед сейчас пригодился… А вот и наш старый клуб, весь разряженный к юбилею. Господи, Кролик, мы непременно должны будем туда заглянуть! Однако, старина, на твоем месте я бы не высовывался, пока мы едем по Пикадилли. Если тебя заметят, обязательно вспомнят и обо мне, а у Келлнера нам нужно быть крайне осторожными. А вот и он! Я рассказывал тебе, как пришел сюда, щеголяя акцентом заправского янки? Тебе тоже не мешало бы щегольнуть, особенно в присутствии официанта.

Наш кабинет был наверху. И едва переступив порог, даже я, знавший прежнего Раффлса до мозга костей, был поражен. Столик был накрыт на три персоны. Я шепотом сказал об этом Раффлсу.

— Ба, да неужели? — гнусаво отозвался Раффлс. — Слушай, парень, наша дама нас бросила, но тарелку ты не убирай. Я-то за нее уже заплатил.

Я никогда не бывал в Америке и никоим образом не хочу оскорбить американцев, но и словечки, и сама интонация его фраз с легкостью бы меня провели. Я взглянул на Раффлса, чтобы убедиться, что слова принадлежали ему, а кроме того, у меня было что сказать.

— Какая еще, черт побери, дама? — изумленно воскликнул я, когда мы остались одни.

— Нет никакой дамы. Они неохотно резервируют столики на двоих, вот и все. Кролик, мой милый Кролик — за нас!

И мы чокнулись бокалами, в которых плескалось штейнбергское 1868 года[27]; но моя рука не поднимается описать всю изысканность блюд, которые мы поглощали в тот вечер. Это была не просто еда, не набивание желудка, но утонченное пиршество богов, достойное самого Лукулла. И к этому божественному столу сел я — я, хлебавший баланду в тюрьме Уормвуд Скрабс и затягивавший пояс в мансарде Холлоуэй! Блюд было немного, но каждое — само совершенство, и было бы несправедливо отдать пальму первенства чему-то одному, обделив остальное, но что касается меня, то вестфальская ветчина в шампанском покорила мое сердце раз и навсегда. Да и то шампанское, что мы пили — не столько пили, сколько смаковали! Это ведь было «Пол Роже» 1884 года, для меня — высший сорт; но даже оно не искрилось и переливалось так, как мой друг, старый разбойник, втянувший меня в это приключение по самые уши. И ему стоило бы довести дело до конца — именно так я ему и сказал. Со дня моего возвращения из-за решетки я изо всех сил старался жить правильно, но мир был ко мне несправедлив. Я уже собирался перейти к главному, к моему окончательному решению, как нас прервал официант с «Шато Марго» на подносе, и принес он не только великолепное вино — на серебряной поверхности лежала также визитная карточка.

— Пусть войдет, — коротко сказал Раффлс.

— А мы кого-то ждем? — удивился я, когда официант удалился.

Раффлс, потянувшись через стол, сжал мою руку. Глаза его отливали сталью.

— Кролик, будь со мной, — сказал он своим прежним голосом, одновременно твердым и обаятельным; когда он говорил так, я никогда не мог устоять. — Если начнется заварушка, Кролик, я прошу тебя остаться со мной.

И тогда все завертелось — дверь распахнулась, и в комнату, кланяясь, впорхнул человек в щегольском сюртуке и золотым пенсне. В одной руке он держал шляпу, в другой — черный саквояж.

— Вечер добрый, джентльмены, — поприветствовал он нас с радушной улыбкой.

— Садитесь, — спокойно ответил Раффлс. — Позвольте мне представить мистера Эзру Б. Мартина из Чикаго. Мистер Мартин мой будущий шурин. Эзра, познакомься, это мистер Робинсон, менеджер «Спаркс и Компани», прославленной ювелирной фирмы на Риджент-стрит.

Я навострил уши, но ограничился лишь кивком головы. Я не был уверен, что, заговорив, смогу соответствовать своему новому имени и происхождению.

— Я пригласил мисс Мартин также присутствовать на этой встрече, — продолжал Раффлс, — но, к великому моему сожалению, ей нездоровится. Завтра утром мы отправляемся в Париж девятичасовым поездом, и она решила, что ей лучше хорошенько выспаться. Прошу прощения, что разочаровал, мистер Робинсон, но будьте уверены, я обеспечу вам отличную рекламу.

Раффлс поднял правую руку к свету, и на мизинце блеснуло бриллиантовое кольцо. Я мог поклясться, что пять минут назад его там не было.

Продавец выглядел разочарованным, но при виде кольца его глаза загорелись; он принялся за разглагольствования о том, сколько оно стоит и сколько его людям пришлось выложить. Мне предложили угадать сумму, но я вежливо покачал головой. В тот вечер я был лаконичен как никогда.

— Сорок пять фунтов! — вскричал ювелир. — Да за него и полусотни мало!

— Это верно, — покивал Раффлс. — Чертовски дешево вышло. Но, между прочим, молодой человек, вы получили за него наличными. Не забывайте об этом.

Не буду расписывать свое полнейшее непонимание происходящего — просто скажу, что искренне наслаждался каждой минутой. Это был Раффлс во всей красе, Раффлс прежний, он ничуть не изменился — в отличие от меня.

Выяснилось, что загадочная дама, моя сестра, недавно обручилась с Раффлсом, и он был полон стремления в знак своей любви осыпать ее подарками. Я не совсем уловил, кто кому подарил это кольцо, но за него явно уже заплатили; где и как — я тоже терялся в догадках. Обратно на землю меня вернул блеск драгоценностей, появившихся из саквояжа. Они сияли не хуже, чем лампы на потолке. Мы все склонили головы к столу. Я все еще не имел ни малейшего понятия о том, что происходит, но был морально готов к нарушению закона. Полтора года тюрьмы не проходят даром.

— Вот эти, — сказал Раффлс. — Мы отберем для нее несколько, а то, что не понравится, — вернем обратно. Как вам идея?

— Я хотел предложить то же самое.

— Тогда вперед, Эзра. Ты должен знать вкусы своей сестры, так что поможешь выбрать.

И мы выбрали — о, чего мы только не выбрали! И обручальное кольцо с бриллиантом, ценой в девяносто пять фунтов, безо всякой возможности сторговаться до девяноста. И бриллиантовое колье ценой в двести гиней[28], расчет возможен в фунтах. Предполагалось, что это будет подарок жениха. Свадьбу, таким образом, можно было считать свершившимся событием, и роли брата мне было не избежать. Я решил внести свою лепту и предположил, что сестре понравилась бы бриллиантовая звезда (ценой в сто шестнадцать фунтов), но высказал также опасение, что могу не потянуть такую сумму — за что немедленно получил пинок по ноге под столом. Сошлись на сотне, я уже и рот боялся открывать. А затем все вдруг спохватились — денег-то у нас при себе не было, хотя Раффлс заверил, что перевод из Нью-Йорка уже давно должен был прийти.

— Но я вас совсем не знаю, джентльмены! — воскликнул ювелир. — Я даже не знаю, в каком отеле вы остановились!

— Я же сказал, что не в отеле, а у друзей, — напомнил Раффлс растерянно, но без возмущения. — Это правда, сэр, чистая правда, я бы никогда не стал подвергать вас такому риску! Сейчас мы что-нибудь придумаем. Да, сэр, именно это я сейчас и сделаю!

— Неплохо бы, — горячо поддержал его ювелир. — Не то чтобы я не верил, что деньги у вас есть, в конце концов, мы их видели. Но я связан правилами и должен им следовать, ведь я работаю не на себя, и потом, вы сказали, что завтра утром едете в Париж!

— Девятичасовым, верно, — признал Раффлс. — И я наслышан, в Париже пруд пруди ювелирных лавок. Но это было бы нечестно, так что не берите в голову. Сейчас я что-нибудь придумаю, сэр, обязательно!

Он курил сигарету за сигаретой, а мы с ювелиром дымили сигарами. Раффлс сидел, нахмурившись, на его лице отчетливо читалась напряженная работа мысли, и мне было совершенно ясно, что его планы пошли наперекосяк. Впрочем, вполне оправданно — неужели он надеялся провести сделку на четыреста фунтов, уплатив всего десять процентов? Мне это даже казалось недостойным Раффлса; что же касается меня, то я был готов в любую минуту вцепиться нашему собеседнику в глотку.

— Мы могли бы выслать вам деньги из Парижа, — наконец протянул Раффлс. — Но как мы, в свою очередь, можем знать, что вы пришлете нам именно те украшения, о которых шла речь?

Ювелир замер на своем стуле с пылающим взглядом — репутация его фирмы говорила сама за себя.

— Боюсь, ваше имя мне знакомо не более, чем мое — вам, — заметил Раффлс со смешком. — Однако вот вам! Я нашел выход. Упакуйте их сюда!

Он высыпал сигареты из алюминиевого портсигара[29], пока мы с ювелиром хлопали глазами в изумлении.

— Кладите сюда, — повторил Раффлс. — Все три вещицы, что мы выбрали. Упаковку можете оставить себе, просто проложите их ватой. Затем мы пошлем за веревкой и сургучом, запечатаем прямо здесь, и тогда вы сможете забрать их с собой. В течение трех дней должен прийти перевод, мы отправим вам деньги, а вы перешлете нам коробку, и не вздумайте ее вскрыть! И нечего смотреть так уныло, мистер ювелир; вы ведь нам совсем не доверяете, а вот нам вам — приходится. Позови официанта, Эзра, спроси, есть ли у них здесь бечева и воск.

Все нашлось, и все прошло без сучка без задоринки. Ювелиру, конечно, лишние предосторожности пришлись не по душе, но товар все равно оставался с ним — и проданный, и непроданный, — так что возразить здесь было нечего. Своими руками он упаковал колье, кольцо и звезду в вату, и в портсигаре осталось еще столько места, что Раффлс под самый занавес чуть было не доложил туда еще и бриллиантовую брошку в виде пчелы за пятьдесят один фунт десять шиллингов. Однако он сдержался, чем крайне опечалил ювелира. Наконец портсигар был перевязан бечевой и запечатан, по забавной случайности бриллиантом того самого кольца, что было продано ранее.

— Надеюсь, у вас в лавке не припасено еще одно кольцо, точная копия моего, — пошутил Раффлс, вручая коробок ювелиру; тот немедленно спрятал его в саквояж. — А сейчас, мистер Робинсон, оцените мою любезность по достоинству — я не предложил вам ни глотка, пока дело не было сделано. Теперь же отведайте «Шато Марго», сэр, и я уверен, вы оцените его карат на восемнадцать, не меньше.

Обратно мы взяли кэб, и я рискнул задать пару вопросов, но Раффлс осадил меня резко и громко, чтобы кэбмен ничего не услышал. Я даже немного обиделся. Мне все еще было неясно, в чем суть сделки Раффлса с этим человеком с Риджент-стрит, и, разумеется, я горел любопытством. Но пришлось прикусить язык до самого возвращения в квартиру — осторожного, через черный ход. Только тогда Раффлс положил руки мне на плечи и расплылся в знакомой улыбке.

— Эх ты, Кролик! Неужто не мог потерпеть до дома?

— А ты почему не предупредил? — возразил я в том же тоне.

— Потому что твоя физиономия, друг мой, не умеет хранить секреты, и только полное неведение тебя выручает! Ты был растерян так же, как и этот старый пройдоха, — а вот если бы знал все заранее, так хорошо бы не получилось.

— Так в чем же дело, скажи наконец?

— В этом, — сказал Раффлс и выложил на каминную полку портсигар. Он не был ни перевязан, ни запечатан, и стоило поддеть его ногтем, как крышка подалась, а под ней, заботливо разложенное ювелиром на вате, лежало все это — кольцо за девяносто пять фунтов, колье за двести и моя звезда за сотню!

— Коробков было два! — воскликнул я.

— Именно, мой сообразительный Кролик. Один был заранее упакован и взвешен, и лежал у меня в кармане. Не знаю, заметил ли ты, как я взвешивал в руке все три украшения? Я знаю наверняка, что подмены не заметил никто, потому что я исполнил ее под самый конец, уже когда колебался над брошью. Ты был тогда совсем растерян, а продавец — ослеплен удачей. Это не составило абсолютно никакого труда; гораздо сложнее было отправить вчера Теобальда в Саутгемптон под каким-то предлогом, а после его ухода проскользнуть на Риджент-стрит собственной персоной при свете дня. Но это того стоило, определенно, и риск был оправдан. Милая коробочка, правда? Жаль, что сигареты оказались паршивые, но важно было, чтобы сорт был известный. «Салливанс» выдали бы меня завтра с головой.

— Но коробок ведь откроют не завтра?

— Разумеется, нет. А теперь, Кролик, настало время распорядиться капиталом.

— Я готов на все!

Мой голос звучал искренне, но Раффлсу требовалось более веское подтверждение. Я ощутил его пронизывающий взгляд, пробирающий до костей, но даже этого, казалось, было недостаточно, потому что Раффлс взял меня за руку и сжал с пылом, которого я за ним прежде не замечал.

— Я знаю, Кролик, я никогда в тебе не сомневался. Только на сей раз запомни — теперь моя очередь платить по счетам!

А уж как он платил и что из этого вышло, вы узнаете в следующий раз.

Подарок к юбилею

Золотая комната Британского музея известна, пожалуй, разве что американским туристам и прочим иностранцам; истинный же лондонец в моем лице впервые услышал о ней от Раффлса, который как-то раз предложил туда заглянуть.

— Чем старше я становлюсь, Кролик, тем реже заглядываюсь на эти камешки, которые зовутся драгоценными. Не припомню, чтобы они когда-либо окупались хотя бы в половину своей рыночной стоимости в фунтах. Помнишь первый сейф, который мы вскрыли вместе? Ты тогда даже глаза открыть боялся. Содержимое тянуло на тысячу фунтов, а по факту нам досталось не более пары сотен. Та же история с ардагскими изумрудами, не говоря уже о колье леди Мелроуз, а последнее наше дело совсем меня доконало! Сотня фунтов за товар, достойный четырехсот, и еще тридцать пять ушли на саму операцию, потому что кольцо, купленное мной за наличные, принесло мне всего десятку. В жизни больше никогда не притронусь к бриллиантам! Даже будь это сам Кохинор; со знаменитыми камнями всегда уйма мороки, а если их резать, ценность падает в арифметической ретрогрессии. Кроме того, это снова придется обращаться к скупщикам краденого, а я сыт этим народом по горло. Вот ты болтаешь об издателях и редакторах — а ведь известный нам обоим Барабба не был ни грабителем, ни издателем. Он был самым настоящим барыгой, прожженным, закаленным, с мощнейшей подпольной сетью под каблуком. А нам хотелось бы чего-то вроде официально зарегистрированного сообщества воров, и чтобы возглавлял его какой-нибудь старый мошенник-филантроп, взявший на себя всю коммерческую сторону дела.

Возмущался Раффлс тихо, себе под нос — рискну предположить, что не столько из боязни спугнуть мое решение вернуться в дело, сколько потому, что в это время мы прогуливались по крыше глухой ночью, наконец покинув нашу прожаренную июньским солнцем квартиру. Над головой сияли звезды, внизу переливался огнями Лондон, а Раффлс держал в зубах старую добрую «Салливанс». Я тайно заказал пачку высшего сорта, вчера вечером посылка наконец прибыла и уже успела оказать свое благотворное влияние — Раффлс сделался значительно разговорчивее. Правда, изредка он меня поддевал, но я мог позволить себе не обращать внимания на упреки, особенно необоснованные.

— А как ты собираешься сбыть это золото? — спросил я мимоходом.

— Нет ничего проще, дорогой мой Кролик.

— Эта твоя Золотая комната что, битком набита монетами?

Раффлс только рассмеялся в ответ.

— Нет, Кролик, золото там в основном в виде старинных украшений, ценность которых, полагаю, значительно преувеличена. Но золото есть золото, от Феникса до Клондайка, и если обчистим эту комнатку, выгода будет весьма значительной.

— Но как?

— Я бы переплавил все золото в слиток и в спешном порядке ввез бы его на родину из Америки.

— А потом?

— Заявился бы в Английский банк и затребовал его стоимость наличными. Ты смог бы это сделать.

Это мне было известно, так что я какое-то время молчал, держа свои возражения при себе. Мы, как два кота, ступали босиком по прохладной и угольно-черной поверхности крыши.

— А как ты намереваешься вынести столько золота, чтобы хватило для наживы? — наконец спросил я.

— А вот ты и перешел к сути, — отозвался Раффлс. — Мое предложение — просто отправимся разведать обстановку, посмотреть, что и как. Ночь, пожалуй, придется провести в укрытии — боюсь, это единственный вариант.

— Ты вообще бывал там раньше?

— Давно, и не застал их новинку — кажется, именно ее они выставили сейчас. Я читал об этом когда-то, уже не помню, где именно, но знаю наверняка, что это нечто вроде золотой чаши стоимостью в несколько тысяч. Несколько бессовестно богатых людей, объединившись, подарили ее стране, а двое просто бессовестных намереваются снова ее приватизировать. В любом случае стоит на нее взглянуть, как думаешь, Кролик?

Думал ли я! Я сжал его руку.

— Когда, когда, ну когда же? — зачастил я от волнения.

— Чем скорее, тем лучше, пока не закончился медовый месяц нашего друга Теобальда.

Наш доктор на прошлой неделе женился, в связи с чем ненадолго покинул город, но никому не позволил отобрать у себя практику — по крайней мере, ту ее часть, которая касалась непосредственно Раффлса. Мы прекрасно понимали, почему он принял такое выгодное для нас решение. Тем не менее я ежедневно строчил ему отчеты, а также телеграммы, утром и вечером, содержанием которых занимался сам Раффлс, к своему величайшему удовольствию.

— Ну так когда, когда же? — снова затараторил я.

— Если хочешь, можем прямо завтра.

— Ты имеешь в виду просто разведку?

Остальное меня не смущало.

— Нам необходимо все разузнать, Кролик, прежде чем приступить к делу.

— Ну хорошо, — вздохнул я. — Но завтра уж точно!

Именно завтра все и завертелось.

Тем же вечером я спустился к швейцару и со второй золотой монеты успешно купил его абсолютную преданность. Легенда, которую сочинил мне Раффлс, была вполне правдоподобна. Один больной джентльмен, мистер Мэтьюрин (не забыть бы, как его зовут), отчаянно тоскует по свежему воздуху. Доктор Теобальд строго запретил ему выходить, и больной изо дня в день донимает меня просьбами отвезти его на природу хотя бы на день, пока стоит такая чудесная погода. Сам же я свято уверен, что один день ни капельки не повредит здоровью мистера Мэтьюрина. Могу я попросить вас об одной невинной маленькой услуге? Швейцар колебался. Я добавил еще полсоверена, и сопротивление было сломлено. В половине восьмого на следующее утро, пока еще стояла прохлада, мы с Раффлсом укатили в Кью-Гарденс, наняв ландо и оставив водителю указания, что забрать нас следует в полдень.

Швейцар помог мне спустить больного вниз в инвалидном кресле, которое мы, как и ландо, арендовали по такому случаю в Харродсе[30].

К садам мы добрались в начале десятого. К половине больной решил, что нагулялся, и, повиснув на моей руке, побрел к выходу. Мы взяли кэб, оставили записку для водителя ландо, удачно успели на поезд в сторону Бейкер-стрит, взяли еще один кэб, и к Британскому музею, минуя оживленную толпу, прибыли вскоре после открытия музея для посетителей.

Это был один из тех чудесных дней, что останутся в памяти многих жителей города. Приближалось шестидесятилетие правления королевы Виктории, бриллиантовый юбилей, и в его честь в городе установилась отличная погода. Раффлс, правда, заявил, что эта жара достойна Италии и Австралии одновременно, и действительно, короткие летние ночи едва ли успевали хоть немного охладить дерево, кирпич и асфальт. В тени колоннады Британского музея ворковали голуби, а доблестный караул выглядел не таким уж и доблестным — казалось, медали были слишком тяжелы для них. Несколько чтецов прошли мимо меня в здание, из простых же посетителей мы были почти одни.

Мы сидели на лавочке, безо всякой конспирации вчитываясь в купленный Раффлсом за два пенни путеводитель.

— Вот эта комната, — сказал Раффлс, — номер сорок три, подняться на один этаж и сразу повернуть направо. Идем, Кролик!

И мы пошли; молча, но Раффлс шагал странно — широко и ровно, и только когда мы достигли коридора, ведущего к Золотой комнате, он на секунду повернулся ко мне.

— Сто тридцать девять ярдов отсюда до выхода на улицу, — сказал Раффлс. — Без учета лестницы. Двадцати секунд нам хватило бы, я полагаю, но тогда нам придется перелезать через ворота. Нет, Кролик, запомни: идти нужно будет медленно, как бы ни хотелось ускориться.

— Но ты же упоминал, что на ночь мы где-то спрячемся…

— Все так, на всю ночь. Нам нужно будет добраться туда, залечь на дно и на следующий день, после того как дело будет сделано, преспокойно выйти наружу, смешавшись с толпой посетителей.

— Но как же! С карманами, набитыми золотом…

— И ботинками, и рукавами, и штанинами — всем! Оставь это мне, Кролик, погоди немного, и скоро тебе придется примерить две пары брюк, сшитых вместе понизу! Сейчас мы просто изучаем обстановку. А-а, вот мы и пришли.

Не мне описывать вам эту так называемую Золотую комнату, которая меня лично весьма разочаровала. Конечно, в стеклянных контейнерах вдоль стен и посредине действительно могли лежать подлинные произведения ювелирного искусства, относящиеся к периодам истории, о которых наслышан каждый британец с классическим образованием. Но с профессиональной точки зрения я бы предпочел ограбить скорее какую-нибудь витрину в Вест-Энде, чем эту гору этрусских и древнегреческих артефактов. Золото на самом деле не такое мягкое, как на вид; но глядя на него, так и кажется, что можешь откусить черенок золотой ложки и не поперхнуться. И кольца я носить никогда не стремился. Но величайшим надувательством из всего, по этой логике, несомненно, была та самая чаша, о которой говорил Раффлс. И, к слову, он и сам это почувствовал.

— Не толще бумаги, поди ж ты, — пробормотал он. — А выкрашена, как пожилая, но молодящаяся дама! Но Господь свидетель, она прекраснее всего, что я видел за всю свою жизнь. И я должен заполучить ее, Кролик, клянусь всеми богами!

Чаша была заключена в небольшой прозрачный куб из витринного стекла в торце зала. Возможно, для Раффлса она и была, по его пылкому заверению, прекрасна, но я смотрел на нее без особого восторга. На подставке под чашей были выгравированы имена богачей, сделавших свой вклад в национальное достояние, и я погрузился в размышления о том, на что именно пошли пожертвованные ими восемь тысяч фунтов. Раффлс же тем временем изучал свой путеводитель с жадностью школьницы, дорвавшейся до знаний.

— Это сцены мученичества святой Агнессы, — зачитал он вслух, — нанесенные на поверхность чаши полупрозрачным слоем… один из величайших образцов этой техники. Так я и думал! Кролик, приземленное ты существо, неужели тебя это не впечатляет? Ее стоит заполучить хотя бы ради того, чтобы вести достойную такой ценности жизнь! Тончайшее золото, богатейшая эмалировка, эта вещица — единственная в своем роде. И как здорово придумали повесить эту крышку, так отчетливо видно, насколько тонки стенки. Как думаешь, Кролик, удалось бы нам завладеть ею, если очень сильно постараться?

— Только попробуйте, сэр, — сухо произнес голос справа от нас.

Неужели этот безумец решил, что мы будем в комнате одни? Я должен был предусмотреть, но, охваченный тем же безумием, позволил ему говорить все, что вздумается. А теперь над нами бесстрастно возвышался констебль в короткой летней форме, со свистком на цепочке, но без дубинки на поясе. Господи! Я как сейчас его вижу: средний рост, широкое добродушное лицо с капельками пота, влажные от того же пота усы. Он строго смотрел на Раффлса, а тот весело смеялся в ответ.

— Собираетесь арестовать меня, офицер? — поинтересовался Раффлс. — Вот была бы умора, только подумайте!

— Я ничего такого не говорил, — ответствовал полицейский. — Но в Британском музее, сэр, такие слова из уст джентльмена вроде вас звучат по меньшей мере странно! — И он приподнял шлем, приветствуя моего бедного больного друга: Раффлс сегодня был в сюртуке и цилиндре, что как нельзя шло исполняемой им роли.

— Что? — вскричал Раффлс. — Странно то, что я просто сказал своему другу о желании владеть этой золотой чашей? В таком случае мне действительно стоило бы ею завладеть! Мне безразлично, кто меня услышит. Это одна из прекраснейших вещиц, что я видел в своей жизни.

Констебль уже расслабился, из-под его усов теперь проглядывала улыбка.

— Полагаю, вы не одиноки в своем мнении, сэр, — сказал он.

— Разумеется! Так что я сказал, что думаю, только и всего, — небрежно сказал Раффлс. — Но если без шуток, офицер: неужели в таком стеклянном контейнере чаша в безопасности?

— Пока я здесь — да, — ответил констебль то ли в шутку, то ли всерьез.

Раффлс изучал его лицо, констебль изучал Раффлса, а я молча наблюдал за ними обоими.

— Кажется, вы здесь один, — наконец заметил Раффлс. — Разве это разумно?

Беспокойство прозвучало в его голосе, благородное и практичное одновременно. Это было беспокойство неравнодушного ученого, сердце которого болит за национальное достояние, никем, кроме него, не ценимое по достоинству. И, справедливости ради, в комнате нас действительно было только трое; несколько посетителей, бывшие здесь, когда мы вошли, уже покинули помещение.

— Я не один, — доброжелательно сообщил констебль. — Видите стул у дверей? Один из служителей музея сидит там целый день.

— И где же он сейчас?

— Разговаривает с коллегой прямо за дверью. Если прислушаетесь, то сами поймете.

Мы прислушались, и действительно уловили разговор, но не совсем за дверью. Я даже задумался, действительно ли они стояли в коридоре, по которому мы пришли. Судя по голосам, стояли они где-то у противоположной стены.

— Вы имеете в виду того парня с бильярдным кием? — настойчиво поинтересовался Раффлс. — Мы видели его на пути сюда.

— Это был не бильярдный кий, а указка! — возмутился образованный офицер.

— Лучше бы это было копье, — поделился своей тревогой Раффлс. — Или даже секира. Негоже так небрежно охранять национальное достояние. Я напишу об этом в «Таймс»! Вот увидите, все напишу!

И так вышло, что Раффлс, не привлекая особых подозрений, обратился в брюзгливого старикашку. Я понятия не имел, зачем ему это, и полицейский, кажется, тоже был растерян.

— Да боже вас храни, сэр, — сказал он. — У меня все в порядке, уж обо мне-то вам действительно не стоит беспокоиться.

— Но у вас даже дубинки нет!

— Не то чтобы это меня печалило. Видите ли, сэр, еще довольно рано. Пара минут, и эти залы заполнятся посетителями, а в толпе, как известно, безопаснее всего.

— А-а, так скоро народу прибавится?

— В любую минуту, сэр.

— Вот как!

— Обычно комната долго не пустует, сэр. Полагаю, причина тому — празднование юбилея королевы.

— Ну хорошо, но что, если бы я и мой друг были профессиональными ворами? Дружище, да мы бы завалили тебя в мгновение ока!

— Это уж вряд ли. И в любом случае, вам бы не удалось сделать это, не подняв шума на весь музей.

— Что ж, я все равно напишу в «Таймс». Я, знаете ли, разбираюсь в таких вещах и не позволю подвергать риску подобное сокровище. Вы сказали, что служитель стоит за дверью, но я не слышу его так хорошо — судя по всему, он на другом конце коридора. Сегодня же обо всем напишу!

На секунду мы все прислушались, и Раффлс оказался прав. А затем я приметил одновременно две вещи: Раффлс подался на пару дюймов назад, приподнялся на носках, немного согнул руки, и глаза его блеснули. Точно также блеснули и глаза напротив — глаза нашего друга констебля.

— Тогда смотрите, что сделаю я! — вскричал он, и цепочка на свистке, закрепленная у него на груди, звякнула, свисток взлетел к губам, но так их и не коснулся. Прозвучал резкий хлопок, как будто одновременно разрядились два ружейных ствола, и констебль повалился на меня, да так, что я еле успел его подхватить.

— Неплохо, Кролик! Я вырубил его, вырубил все-таки! Сбегай-ка к дверям и посмотри, не услышали ли чего служители, и если что, выруби их тоже.

Я, как сомнабула, исполнил то, что мне сказали. Не было времени на размышления, не говоря уже о протестах и упреках, хотя поражен я был, наверное, даже больше, чем констебль, когда Раффлс послал его в нокаут. Но даже в таком состоянии инстинктивная осторожность истинного вора меня не покинула. Я побежал к двери, скользнул в коридор и замер перед фреской с изображением Помпей. У дальней двери все еще болтали двое служителей, но они не услышали ни звука, в чем я убедился, пристально наблюдая за ними краем глаза.

День стоял жаркий, как я уже упоминал, но я обливался ледяным потом; а потом поймал свое мутное отражение в раме фрески и от страха вновь пришел в себя, когда Раффлс встал рядом, держа руки в карманах. Но при виде его я испугался еще больше — с одного взгляда было ясно, что и руки, и карманы его пусты, и самая опрометчивая выходка за всю историю его приключений была совершенно бессмысленна.

— Очень любопытно, очень, но им далеко до Неапольского музея, а уж до самих Помпей и подавно. Тебе следует как-нибудь побывать там, Кролик. Я даже сам тебя отвезу. А между тем, помни: идем медленно! Бедняга еще и глаз не открыл. Если промедлим, нас могут за него повесить.

— Нас! — трагически прошептал я. — Нас!..

Мои колени подогнулись, когда мы подошли к служителям музея. Но Раффлсу непременно нужно было их прервать и спросить дорогу в Доисторический зал.

— По лестнице наверх.

— Благодарю. Тогда мы, пожалуй, сделаем круг по Египетскому залу.

И мы ушли, а они продолжили беседовать как ни в чем не бывало.

— Ты, должно быть, безумен, — с горечью сообщил я.

— Должно быть, когда-то и был, — согласился Раффлс. — Но не теперь, и я выведу тебя отсюда. Сто тридцать девять ярдов, помнишь? Осталось не более ста двадцати, не так уж и долго. Держи себя в руках, Кролик, ради всего святого. Мы должны идти медленно. От этого зависит наша жизнь.

И мы с этим справились — а в остальном же нам просто чудовищно повезло. На улице, у самого подножия лестницы, кто-то расплачивался за кэб, мы вскочили в него, Раффлс оглушительно крикнул: «Черинг-Кросс»! — должно быть, по всей округе было слышно.

Мы свернули на Блумсбери-стрит в молчании, и Раффлс вдруг постучал кулаком в окошечко кучеру.

— Куда ты нас везешь, черт побери?

— Черинг-Кросс, сэр.

— Я же сказал, Кингс-Кросс! Разворачивайся давай и гони что есть мочи, иначе мы опоздаем на поезд! Наш отходит в десять тридцать пять, в Йорк, — сказал Раффлс, когда окошечко захлопнулось. — Мы купим там билеты, Кролик, а затем просочимся в подземку и по ней доберемся до Бейкер-стрит и Эрлз-Корт.

И всего через полчаса он уже вновь восседал в своем инвалидном кресле, которое мы со швейцаром тащили вверх по лестнице, — несчастный инвалид, чье шаткое здоровье не вынесло в Кью-Гарденс более часа! И только когда мы отделались от швейцара и наконец остались одни, я изложил Раффлсу все, что думал о нем и его выкрутасах, просто и откровенно, используя все богатство английского нелитературного языка. В запале я перегнул палку, как никогда не бывало ранее, а Раффлс, на удивление, выслушал все мои словесные излияния без единого слова — вернее, он все это время сидел передо мной настолько ошарашенный, что даже не удосужился снять цилиндр, хотя его брови, удивленно ползущие все выше и выше, вполне могли сбросить цилиндр и сами.

— Ты в своем репертуаре, черт бы тебя побрал! — яростно заключил я. — Задумываешь одно, а мне говоришь совсем другое…

— Но не сегодня, Кролик, клянусь!

— Ты хочешь сказать, что и в самом деле задумывал только подыскать убежище?

— Разумеется.

— Ты ведь просто притворялся, что это разведка!

— Ничего подобного, Кролик, никакого притворства.

— Тогда, ради всего святого, почему ты сделал то, что сделал?

— Любой бы уже догадался, кроме тебя, — ответил Раффлс, все еще дружелюбно улыбаясь. — Это было секундное решение, порыв, который снизошел на меня в тот момент, когда констебль увидел меня насквозь и этим выдал себя. Я не горжусь тем, что сделал, и не верну себе доброе расположение духа, пока в газетах не напишут, что он жив. Но без этого нокаута нам было не обойтись.

— Почему это? Людей не арестовывают за желание украсть, даже прилюдно озвученное!

— О, меня следовало бы арестовать, если бы я, напротив, устоял перед этим соблазном, Кролик. Это был шанс на миллион! Мы могли ходить туда каждый день всю оставшуюся жизнь и ни разу не остаться одни в комнате, да так, чтобы этот бильярдист с указкой наперевес в то же время находился вне зоны слышимости. Это был дар свыше, и пренебречь им было бы плевком в лицо судьбы!

— Но ты не воспользовался им, — сказал я. — Ты ушел, так ничего и не взяв.

Жаль, что мне никак не удалось запечатлеть ту легкую улыбку, с которой Раффлс покачал головой, — ту самую, что он приберегал для особенных случаев, которых не лишена наша профессия. Все это время он не снимал цилиндр, немного надвинутый на брови. И тут я наконец понял, где была золотая чаша.

Много дней она стояла у нас на каминной полке, драгоценный трофей, об истории и судьбе которого ежедневно строчили в газетах, даже накануне юбилея королевы. И, по слухам, Скотленд-Ярд тоже сбился с ног, перетряхивая город сверху донизу. Как нам удалось выяснить, констебль отделался легким сотрясением мозга, и с того момента, как я принес Раффлсу вечернюю газету с этим известием, расположение его и в самом деле улучшилось, что для его уравновешенного характера было не менее необычно, чем сам тот отчаянный поступок. Сама же чаша все так же не вызывала во мне восторга. Да, она была изысканной работы, но весила так мало, что переплавка ее на золото принесла бы не более трех сотен. Но Раффлс заявил, что вовсе не собирается ее плавить!

— Преступить законы страны, Кролик, это пустяковое дело. Но уничтожить эту вещицу будет преступлением против Господа и Искусства, и я скорее добровольно насажусь на шпиль Сент-Мэри Абботс[31], чем пойду на такое!

Ответить мне на подобное было нечем. Вся эта история давно вышла за рамки здравого обсуждения, и разумному человеку оставалось только пожать плечами, расслабиться и начать получать удовольствие. Особенно приятно было читать в газетах ориентировки, в которых Раффлс был описан привлекательным молодым человеком, а его напарник — старикашкой с явно криминальной внешностью и вообще порядочным проходимцем.

— Смотри-ка ты, в самую точку! — веселился Раффлс. — Но вот о моей ненаглядной чаше все будто забыли. Посмотри на нее, старина, ну посмотри же! Она так роскошна и чиста одновременно! Святая Агнесса, должно быть, изрядно намучилась, но это стоило того, чтобы остаться запечатленной на этой золотой поверхности. А что касается происхождения чаши… Ты знаешь, что ей пятьсот лет, что она когда-то принадлежала Генриху Восьмому и Елизавете? Кролик, когда меня кремируют, положи мои останки в эту чашу и закопай нас вместе, да поглубже!

— А до тех пор?

— Она радость моего сердца, отрада моей души, свет моих очей!

— А если другие очи ее увидят?

— Я никогда не позволю этому случиться, так и знай.

Слова Раффлса могли показаться нелепостью, если бы он не был жив исключительно благодаря этой нелепости. Он ценил красоту в любом ее обличье с непостижимой искренностью, и никакая нелепость не могла этого скрыть. А его восхищение чашей было, по его собственному заявлению, совершенно бескорыстным, ибо как коллекционер он был лишен самой приземленной из радостей — демонстрации своей коллекции друзьям. Однако в самый разгар помешательства Раффлс внезапно вновь обрел рассудок — так же внезапно, как лишился его тогда в Золотой комнате.

— Кролик! — воскликнул он, отшвырнув газету через всю комнату. — У меня появилась идея, которая придется тебе по душе. Я придумал, куда ее деть!

— Ты имеешь в виду чашу?

— Именно.

— Тогда мои поздравления.

— Благодарю.

— Поздравления со здравым смыслом, уточняю.

— Благодарю еще раз. Но ты что-то совсем не расположен к этой вещице, Кролик. Пожалуй, я не признаюсь тебе в задумке, пока не претворю ее в жизнь.

— На здоровье, — сообщил я.

— Тебе придется выпустить меня на пару часов под покровом сегодняшней ночи. Завтра воскресенье, юбилей королевы во вторник, и старина Теобальд возвращается накануне.

— Не имеет значения, когда он вернется, ты же уйдешь поздно.

— Не очень поздно, иначе они закроются. Нет, никаких вопросов, я все равно не отвечу. Пойди и купи мне коробку печенья у «Хантли и Палмерс». Любой сорт, главное, чтоб было фирменное, и упаковка самая большая, какую найдешь.

— Раффлс!

— Никаких вопросов, Кролик. Делай то, что сказано, а я займусь остальным.

Его лицо светилось уверенностью в успехе. Для меня этого было достаточно, так что я исполнил его неожиданную просьбу, уложившись в четверть часа. Минутой спустя Раффлс открыл коробку и вытряхнул все печенье в ближайшее кресло.

— А теперь газеты!

Я притащил целую стопку. Он уморительно-трогательно попрощался с чашей, упаковал ее в газеты, намотав много слоев, и в конце концов положил ее в коробку из-под печенья.

— Теперь оберточную бумагу. Не хочу, чтобы меня приняли за разносчика.

В итоге получилась весьма симпатичная посылка, аккуратно перевязанная бечевой. Гораздо сложнее оказалось упаковать Раффлса таким образом, чтобы даже швейцар не опознал его, столкнувшись лицом к лицу. А солнце все еще стояло высоко. Но Раффлс все равно решил идти, и когда он выходил, даже я не узнал бы его.

Отсутствовал он что-то около часа, еще и не стемнело толком, и первое, что я спросил — как повел себя швейцар. Раффлс прошел вниз неузнанным, но на обратном пути решил перестраховаться и вернулся через черный ход и крышу. Только тогда я смог выдохнуть.

— А что ты сделал с чашей?

— Сбыл ее с рук!

— Почем? За сколько?

— Дай подумать. Пришлось взять два кэба, шестипенсовик за посылку, еще два пенса за уведомление. Да, всего вышло пять футов восемь пенсов.

— Но это твои расходы, Раффлс! А что же в плюсе?

— Ничего, мой друг.

— Как это ничего!

— Ни единой монетки.

— Я не удивлен. Всегда думал, что цена ее преувеличена, и с самого начала тебе это говорил, — раздраженно сказал я. — Но что ты с ней сделал, ради всего святого?

— Отправил королеве.

— Не может быть!

Жулики бывают разные. Раффлс, сколько я его знал, всегда принадлежал к одному типу, но сейчас в кои-то веки он обратился в жулика невинного, большого седовласого ребенка, упивающегося восторгом от собственной шалости.

— Вернее, я послал ее сэру Артуру Биггу[32] с пометкой передать королеве в качестве подарка и любезно расписался от всего воровского мира, — сказал Раффлс. — Надеюсь, ты доволен. Я решил, что они переоценят посылку, если я отправлю ее королеве напрямую. Так что да, я проехался до почтового отделения и отдал ее на отправку с объявленной ценностью и уведомлением. Или делать как следует, или не делать вовсе.

— Но почему же, — простонал я, — почему ты вообще это сделал?!

— Мой дорогой Кролик, мы вот уже шестьдесят лет счастливо живем в этой стране под рукой прекраснейшей из королев. Весь мир пользуется этой знаменательной датой, чтобы внести свой вклад в поздравления. Каждая нация кладет к ее ногам свои лучшие сокровища, каждый класс общества тоже делает свой вклад — кроме нас, Кролик. Я просто исправил эту несправедливость, почтив имя нашей братии.

На этих словах я, впечатлившись речью, подошел к Раффлсу, назвал его истинным джентльменом, каким он был и будет всегда, и пожал его мужественную руку; однако меня все еще грызли сомнения.

— Не думаешь, что посылку отследят?

— А какие отпечатки можно снять с картонной коробки от «Хантли и Палмер»? — отозвался Раффлс. — Именно поэтому я послал тебя за ней. И я ничего не писал своей рукой на бумаге, которую могли опознать. Я просто напечатал несколько строк на самой обычной открытке — еще полпенни вышло, — купить которую можно по всему нашему королевству. Нет, старина, единственной угрозой был почтамт, где я заприметил полицейского, и тогда, конечно, у меня пересохло в горле. Налей-ка нам виски, Кролик, и «Салливанс» тоже не забудь.

И мы с Раффлсом чокнулись бокалами.

— За королеву! — торжественно сказал Раффлс. — Храни ее Боже!

Джентльмены шутят

Тонкий английский юмор — не менее значимая категория культуры, чем классический английский детектив. А когда обе они оказываются совмещены в рамках одного текста, его принадлежность к детективному жанру отнюдь не страдает. Наоборот!

Не нужно представлять таких классиков, как Джером К. Джером и Роберт Луис Стивенсон. Оба они в своем творчестве к детективу обращались неоднократно: когда всерьез, а когда с иронией. В данном случае перед нами именно иронический вариант.

Если отвлечься от мелких подробностей, выдающих Викторианскую эпоху, может создасться полное впечатление, что Джером К. Джером подшучивает не над современным ему театром, а над нынешними детективными телесериалами. Во всяком случае, теми из них, которые помечены «для семейного просмотра», — что, похоже, соответствует требованиям викторианской сцены. Приходится признать: культурная преемственность существует и там, где ее, кажется, лучше бы избежать. А впрочем… джеромовские представления о том, что мы совсем недавно назвали бы «пороками массовой культуры», отмечены такой идилличностью, что, может быть, и не стоит так уж сожалеть о все еще сохраняющейся связи эпох. Увы, есть вещи, которые связывают их гораздо более неприятным образом.

Примерно то же можно сказать и о рассказе Стивенсона. Даже при беглом взгляде на него становится понятно, почему со вторым циклом произведений о принце Флоризеле мы не познакомились тогда же, когда с первым. Вместе с тем идеологические ограничения отошли в прошлое — но… актуальность и стивенсоновского сюжета, и стивенсоновской иронии тоже более чем очевидна.

Фермерская идиллия Флетчера (которая, как видим, отнюдь не противоречит детективным поворотам сюжета) — культурное пространство особого порядка. Йоркшир, коренная английская глубинка, «соль земли», во все эпохи служила для британских, точнее, именно английских писателей одной из двух точек опоры. Вторая точка, безусловно, приходилась на столичный мегаполис, очень разный во времена раннего Конан Дойла и поздней Агаты Кристи, но сохраняющий преемственность. Вот и Йоркшир ее сохраняет тоже, во все времена и во всех мирах, включая такие разные измерения, как фермерские детективы мистера Поскитта, ветеринарную утопию Джеймса Хэрриота — и… Шир, где обитают хоббиты Толкина.

Джером К. Джером

Из цикла «За и перед кулисами»

Комический персонаж

Особые приметы: неотступно следует за Героем по всему свету. Неловко признаться, но Герой без него, похоже, даже нос вытереть не сумеет.

Привязан к Герою с детства, хотя в этом самом детстве Герой использовал его как что-то среднее между боксерской грушей и футбольным мячом. Уже став взрослым, Комический Персонаж чрезвычайно гордится этим обстоятельством и сохраняет к Герою пылкую любовь.

Он обычно птица невысокого полета, этот Комический Персонаж: деревенский кузнец, мелкий торговец или кто-то в этом роде. Может ли он быть аристократом или хотя бы богачом? Увольте: только не на Сцене. Тут выбор невелик: у вас есть или деньги и титул, или чувство юмора. Другой вопрос, можно ли называть чувством юмора то, что нещадно демонстрируют со Сцены всяческие Комические Персонажи, но лордам и в таком отказано. В этом смысле на Сцене хуже лорда только полисмен.

Главная цель жизни Комического Персонажа сводится к тому, чтобы влюбляться в служанок и получать от них пощечины. Последнее обстоятельство его не только не обескураживает, но, по-видимому, пробуждает в нем еще большую влюбленность.

Комический Персонаж острит (или так ему кажется) при любых обстоятельствах, даже самых грустных. Особенно хорошо ему это удается на похоронах, или когда в усадьбу являются судебные приставы и описывают все имущество Героя, или когда Герой по ложному обвинению ждет повешения.

Подозреваем, что в реальной жизни подобного типа прикончили бы, что называется, еще до завершения первого акта. Но на Сцене с ним приходится мириться.

Комический Персонаж всегда стоит на стороне добра и против злодейства. Разрушить планы Злодея — еще одна цель его жизни: пусть и не главная, зато тут ему куда более везет. Главный Злодей и злодеи рангом пониже совершают свои злодейства буквально у него под носом, так что в последнем акте Комический Персонаж всех их разоблачит.

Любопытно, что он ведь тоже находится буквально у них под носом, тем не менее никто из злодеев, занимающихся своим злодейским промыслом, не видит его в упор. Остается только удивляться этому феномену, который мы решимся назвать Сценической Слепотой. Мы всегда думали, что в жизни подобная слепота — намеренный прием, используемый некоторыми юными леди для того, чтобы не замечать тех, кого они не желают замечать. Но оказывается, такие леди обладают прямо-таки орлиным взором по сравнению со своими сестрами по Сцене (и братьями тоже).

Эти несчастные мастера Сценической Слепоты входят в комнаты, где им приходится буквально протискиваться среди множества людей, причем именно тех, которых видеть не просто желательно, а прямо-таки необходимо: через некоторое время они попадают в ужасную беду исключительно потому, что кое-кого в тот момент не увидели. Однако упорно не замечают вообще никого — даже когда он стоит между ними, разговаривающими друг с другом.

С нетерпением жду пьесы, в которой какой-нибудь режиссер, сторонник новых веяний, заставит персонажей носить конские шоры. Право, это будет хоть какое-то объяснение.

Кроме феномена Сценической Слепоты существует еще и Сценическая Глухота. Клянемся: она достойна отдельного рассмотрения. Другие персонажи, стоя непосредственно за спиной наших персонажей, болтают столь громко, что нашим приходится повышать голос до крика — но нет, наши, оказывается, все это время слышат только друг друга и даже не подозревают, что на Сцене есть еще кто-нибудь, кроме них. Когда они после получасовых воплей уже окончательно охрипнут, кто-то на заднем плане будет со страшным грохотом убит, причем в падении он увлечет за собой всю мебель, которая, понятно, тоже будет падать отнюдь не тихо; вот только тогда один или двое из наших неуверенно произнесут, что, кажется, «слышен какой-то шум».

Вернемся к Комическому Персонажу. Всегдашним украшением Сцены становится его перепалка с женой (если он женат) или с возлюбленной (если он не женат). Они ссорятся с утра до вечера. «Вот какая тяжелая у них жизнь!» — возможно, подумаете вы; но им, по-видимому, она вполне нравится.

Чем живет Комический Персонаж, каким образом он зарабатывает на жизнь: свою, своей жены (впрочем, по ее виду можно смело заключить, что жизнь в ней едва теплится), а также остальной семьи — это овеяно глубочайшей тайной, которую мы раскрыть не беремся. Уже упоминалось, что богатство ему присуще в столь же малой степени, что и аристократизм; но, по-видимому, он и не стремится хоть что-нибудь заработать. Иногда Комический Персонаж держит лавку, однако, судя по его манере вести бизнес, осознанно торгует себе в убыток.

Начнем с того, что он по щедроте душевной просто-напросто не требует ни от кого из своих гостей (а как их иначе назвать?), чтобы те платили за покупки. Отчасти это понятно: все гости-покупатели находятся в крайне стесненных обстоятельствах, и у него не хватает духу требовать с них деньги, пока их финансовое положение не улучшится — а оно, конечно, не улучшается, да и с чего бы? Так что хозяин лавки наполняет им корзинки вдвое большим количеством провизии, чем они намеревались купить, сердито отпихивает протягиваемые ему деньги и утирает скупую мужскую слезу.

Спрашивается: ну почему ни один Комический Персонаж не удосужится открыть продуктовую лавку по соседству с домом, где живем мы?

Когда выясняется, что торговля не приносит большого дохода (так иногда бывает при подобном ведении дела), семейный бизнес пытается поддержать жена Комического Персонажа. Она поселяет в доме квартирантов. Плохая идея: в результате хозяева и жильцы тут же меняются ролями. Главный Герой и Главная Героиня, кажется, давно уже ждали чего-то в этом роде — они тут же являются и завладевают всем домом, прочно сев на шею семье Комического Персонажа.

Безусловно, Комический Персонаж и слышать не хочет о том, чтобы брать плату (хотя бы только за стол и кров) с того человека, который в счастливые детские годы лупил его смертным боем. Кроме того, разве Героиня (ныне сделавшаяся женой Героя) не была в свое время самой прекрасной и задорной девушкой их общей родной деревушки, что в тихом графстве Линкольншир? (С содроганием думаем о том, каково же было жить в той деревушке, если этот образец уныния считался там эталоном веселья!) А раз так — то простой человек, у которого в груди бьется благородное сердце, не может даже намекнуть этим своим друзьям, что за квартиру вообще-то положено платить, да и стирка тоже обычно не бесплатна.

Жена Комического Персонажа с этим не согласна. Но он гневно осуждает ее черствость — так что в результате мистер и миссис Герой продолжают жить на дармовщинку до последнего акта. Ровно на тех же условиях (то есть вообще ни на каких) семья Герой получает уголь, мыло и свечи, а также масло для волос геройского ребенка.

В некоторых случаях Герой пытается вяло и смутно, но зато неоднократно возражать против такого порядка вещей. Суть его возражений примерно такова: он не хочет даже слышать о том, чтобы сидеть на шее у этих достойных людей и быть им в тягость, лучше он уйдет прочь и сядет где-нибудь на обочине. Что он будет там делать? Единственное, что умеет без посторонней помощи: голодать. Комический Персонаж выдерживает по этому поводу с Героем настоящую баталию (словесную) — и в итоге одерживает решительную победу. В результате его благородный друг так и не пересаживается с шеи на обочину.

После того как вечером мы наблюдаем примеры столь возвышенного бескорыстия на театральной Сцене, поутру бывает вдвойне обидно оказываться свидетелями или даже участниками совсем других сцен. Например, тех, которые устраивает нам квартирная хозяйка, беспардонным образом вламывающаяся к нам из-за такого пустяка, как просроченная (подумаешь, всего-то на жалкие три, ну пусть четыре недели!) оплата за жилье, — и требующая, чтобы мы или внесли деньги немедленно, или столь же немедленно, как она говорит, «выметались прочь». А затем, высказав все, что намеревалась, но отнюдь не умолкая после этого, она выходит от нас и торжественно спускается по лестнице, причем ее голос, злонамеренно повышающийся, становится по мере удаления не тише, но громче… Да… Так вот, подобное несовпадение Сценической и обыденной реальности навевает печальные мысли.

Впрочем, свое бескорыстие Комический Персонаж щедро делит со множеством других персонажей. На Сцене бескорыстие — норма, а не исключение. Там с утра до вечера только и делают, что раздают нуждающимся кошельки: на Сцене это некий аналог чаевых, меньше кошелька дать никак нельзя. Как только вы услышите, что кто-то попал в беду, первым делом вытаскивайте из кармана кошелек, суйте его в руку несчастного, а потом (или одновременно) эту же руку крепко пожмите. После чего можете утирать скупую слезу и уходить: пешком, потому что себе вы не оставили даже денег на проезд. Так что бодрым шагом отправляйтесь домой и берите новый кошелек.

Люди среднего класса и прочие обыватели, не имеющие такого большого запаса кошельков, на Сцене имеют право проявлять щедрость и более умеренно, раздавая направо и налево бумажные фунты целыми фунтами, а слугам протягивая в качестве чаевых не менее пяти фунтов (в данном случае это не вес, но банкнота).

Есть на Сцене и скупцы, которые доходят до такой низости, что могут ограничиться всего лишь совереном[33]. Но, как правило, до этого опускаются только Главные Злодеи; впрочем, лордам это тоже разрешено. А вообще-то респектабельные обитатели Сцены никогда не рискуют дать меньше кошелька.

Но хватит о кошелькодающих. Кошелькополучающий тоже хорош: он, конечно, исступленно благодарит (хотя и никогда не интересуется, что там внутри кошелька), зато выражает твердую уверенность, что благодетеля непременно вознаградит Небо. Уж и не знаем, получится ли это у последнего: на Сцене от Неба требуют слишком многого. Небо должно устроить судьбу каждого, оказавшегося в бедственном положении, так что ему, честно говоря, даже и нет необходимости самому прилагать какие-либо усилия. Оно же (по крайней мере, на Сцене) обязано заботиться о погашении всех денежных сумм, подаренных или ссуженных положительным персонажам. Да еще от него, как правило, требуют, чтобы оно вознаградило дарителя «тысячекратно», что, по здравом размышлении, выглядит бессовестно высокими процентами.

От Неба требуют также и наблюдения за тем, чтобы сбылись все проклятия, обрушенные на Злодея. А вместо отдыха оно должно заниматься исполнением аналогичных проклятий местного масштаба, которые арендаторы обрушивают на землевладельца. Оно вообще обязано отомстить за всех положительных персонажей и одновременно всем же им помочь. По крайней мере, оные персонажи в этом уверены.

Когда обремененный семьей Главный Герой за чужую провинность отправляется в тюрьму, то, разумеется, именно Небо должно заботиться о его жене и ребенке до тех пор, пока Герой не выйдет на свободу. Интересно, что будет, если оно прекратит эту заботу, скажем, на сутки раньше? Право, не знаем: до сих пор оно ни разу не рискнуло.

А еще Небо (во всяком случае, на Сцене) всегда за Героя и Героиню. Но зато оно против полиции.

В последнее время начали появляться пьесы, где Комический Персонаж не входит в число совсем уж положительных героев — но зритель все равно не может таить на него зла. Ну да, этот тип предает Героя, грабит Героиню и помогает (правда, в качестве невольного сообщника) прикончить Доброго Старого Джентльмена; ну так что же?! Зато он проделывает все это так беззаботно, с таким очаровательным добродушием, что мы не чувствуем себя вправе сердиться на него. Вот так они, Комические Персонажи, и выходят сухими из воды.

Впрочем, их спасает не только это: в последнем акте Комический Персонаж имеет право заявить, что во всем виноват его соучастник. А так как это Злодей во всех смыслах, то такой исход воспринимается более чем положительно.

Комический Персонаж никогда не бывает сколько-нибудь приличным спортсменом. Если утром он выходит из дома с ружьем, то к вечеру возвращается домой с подстреленной охотничьей собакой. Если отправляется со своей возлюбленной на лодочную прогулку, то эту возлюбленную ожидает подмоченная репутация (да нет же, в буквальном смысле — а вы что подумали?!). Если же эта прогулка будет пешей, то тяжкие душевные переживания (и легкие телесные повреждения) ожидают его самого.

А если Комический Персонаж отправится со своей возлюбленной к ее матери, то практически невозможно удержать его от того, чтобы он не опрокинул на себя чай и не поперхнулся булочкой.

Комический Персонаж никогда не бывает счастлив в семейной жизни. Вообще-то нам кажется, что он сам прилагает для этого массу усилий: ну разве так себя ведут? Как, по-вашему, можно быть счастливым в семейной жизни, одаривая свою жену прозвищами вроде «Ах ты мой старый будильник!» или говоря ей: «Эй, старуха, да ты у меня горяча, как газовая колонка!» Да и другие сравнения не лучше, даже если Комический Персонаж считает их ласковыми именами: «Ах ты моя кошечка, драная, облезлая…», «Терочка ты моя ржавенькая для орешков мускатненьких…» или, того лучше, «Славная моя обезьяшка-орангуташка…» — ну и далее по списку.

Полагаем, что вы сами имели шанс убедиться: если регулярно говорить такое своей законной супруге, то вас ожидает очень насыщенная, но не слишком приятная семейная жизнь. А если сказать это, даже всего один раз, своей возлюбленной — то ее (семейной жизни) может и вообще не быть…

Но несмотря ни на что, Комический Персонаж со всеми его недостатками — наш всеобщий любимец. Потому что его-то, в отличие от Главного Героя, не требуется без конца вытаскивать из всяческих затруднительных положений. И длинных, нудных, морализаторских речей он тоже не произносит: это опять-таки прерогатива Главного Героя.

Спасибо и на том.

Да будет Сцена ему пухом.

Законник

Особые приметы: очень стар, очень высокого роста, очень худощав. Абсолютно сед. Носит исключительно костюмы, вышедшие из моды еще в прошлом поколении, — тем не менее меняет их семь раз в неделю.

Кроме того, у Законника нависшие брови, зато подбородок гладко выбрит: мало сказать до синевы, а прямо-таки чуть ли не до кости. Любимое слово законника — «О!».

В реальной жизни нам прекрасно известны и молодые законники, и законники-франты, и законники-коротышки, однако на сцене Законники всегда бывают очень худы, старомодны и весьма стары. Самому молодому Законнику, которого нам когда-либо довелось видеть на Сцене, было с виду лет шестьдесят, а самому старому — около ста сорока пяти, если округленно… но округлять приходится в сторону уменьшения.

Заметим кстати, что на Сцене невозможно судить о возрасте людей по их внешнему виду. Мы видели, к примеру, старушек, которым на вид никак нельзя было дать меньше семидесяти лет, и вдруг оказывалось, что их сыновьям едва исполнилось четырнадцать. В то же время человек среднего возраста, только что женившийся вторым браком на молодой, непременно выглядит как девяностолетний старец.

С другой стороны, немолодая, держащая себя с достоинством и в высшей степени почтенная матрона оказывается, если верить Сцене, ветреной, легкомысленной и неопытной особой крайне юного возраста, гордостью всей деревни или любимицей всего полка.

Ну а тучный, страдающий одышкой джентльмен, при виде которого возникает впечатление, будто бы он не отказывал себе ни в каких удовольствиях, а бегал в последний раз лет сорок пять назад, — на самом деле отнюдь не какой-нибудь солидный отец семейства, как подумали бы вы, судя по его внешности, но совсем наоборот: юнец-сорванец, беззаботный мальчишка.

Глядя на него, никто не сделал бы подобного вывода, однако все его недостатки состоят исключительно в том, что он так молод и легкомыслен. Впрочем, есть в нем хорошие задатки, и он, конечно, остепенится, когда возмужает. А покамест все молодые люди в окрестностях хотят с ним дружить, и все девушки в него влюблены.

— Вот он идет, — говорят они, — наш милый, милый Джек, дорогой мальчик, пылкий юноша, всегда первый в наших молодежных состязаниях, о Джек, который своей детской невинностью привлекает к себе все сердца. Ура! Ура! Ура! Давай плясать, Джек, — у тебя глаза сверкают, точно звезды.

Ну и уже нечего дивиться, что по законам Сцены дама с лицом восемнадцатилетней девушки на самом-то деле очень не молода, ибо является матерью нескольких персонажей среднего возраста.

Опытный зритель в театральном мире никогда не делает выводов на основании того, что он увидел. Он ждет, когда ему расскажут, что именно он увидел.

На Сцене у Законника никогда не бывает собственной конторы. Он занимается юридической практикой непосредственно в домах клиентов. Законник приезжает к ним за сотни миль для того, чтобы сообщить самую незначительную информацию по их делу.

Ему никогда не приходит в голову, что было бы гораздо проще написать письмо. Графа «путевые издержки» в общем счете расходов по делу должна содержать колоссальную сумму.

Два момента в жизни клиента доставляют Сценическому Законнику величайшее наслаждение. Первый — когда его клиент неожиданно получает наследство; второй — когда он так же неожиданно его теряет.

В первом случае Сценический Законник бросает все свои дела и мчится сломя голову совсем в другой конец Англии, чтобы сообщить клиенту радостную новость. Он входит в скромное жилище, снимаемое упомянутым наследником, вручает служанке свою визитную карточку, и его вводят в гостиную. Законник входит с таинственным видом и садится с левой стороны Сцены, тогда как его клиент садится с правой. Обыкновенный, заурядный юрист приступил бы к делу без околичностей, но для обитателя страны под названием Сцена поступить так было бы излишне просто. Он пристально смотрит на своего клиента и говорит:

— У вас был отец.

Клиент поражен. Откуда этот чахлый старец с проницательным взглядом и в траурном облачении мог узнать столь тщательно хранимую тайну? Он приходит в замешательство, что-то бормочет, но невозмутимый Законник не сводит с него своего проницательного до полной остекленелости взгляда, и клиент понятия не имеет, как ему теперь быть. Одно ему ясно: все увертки ни к чему не поведут. А потому, изумленный и озадаченный тем обстоятельством, что этот странный посетитель знает все его семейные тайны, клиент подтверждает факт: да, у него был отец.

Законник улыбается спокойной, торжествующей улыбкой и почесывает подбородок, как видно, вновь начинающий зудеть от непрерывного бритья.

— Если мне сообщили верные сведения, — продолжает он, — у вас также была и мать.

О да, этот человек настолько проницателен, что от него ничего не скроешь. Так что клиент сразу сознается: все верно, мать у него тоже была.

Далее Законник, точно какую-то великую тайну, рассказывает клиенту всю его (не свою, а клиента) биографию, со дня рождения до настоящего времени, а также биографию его ближайших родственников. Не проходит и получаса, в самом крайнем случае — около сорока минут, как клиент уже почти введен в курс дела.

Но есть случай, когда Законник страны под названием Сцена испытывает еще большее наслаждение. А именно — когда клиент теряет все свое состояние. Законник сам отправляется в деревню с целью сообщить об этом несчастье. Он ни за что в мире не поручит этого дела кому-нибудь другому и нарочно выбирает особенно неподходящую минуту. Наиболее удобным временем для такого сообщения он считает день рождения старшей дочери, когда дом полон гостей. Ровно в полночь бьют часы — а с последним их ударом за праздничным столом материализуется Законник и сообщает жуткую весть.

То-то и оно, что Сценический Законник совершенно не имеет понятия о рабочем времени — он заботится лишь, чтобы подобное известие произвело самое неприятное впечатление. Если он не может сделать этого в день рождения, то дожидается дня свадьбы: встает в несусветную рань, отправляется в деревню и, конечно же, портит праздник. Это его хобби: замешаться в толпу счастливых и веселых людей, а потом уехать и оставить их убитыми горем.

Сценический Законник — очень разговорчивый джентльмен. Он считает своей профессиональной обязанностью рассказывать о семейных делах клиента первому встречному. Законника хлебом не корми, но дай ему возможность посплетничать о семейных тайнах доверившихся ему людей с людьми, явно не заслуживающими никакого доверия.

К слову сказать, на Сцене все имеют привычку рассказывать совершенно незнакомым людям как собственные секреты, так и секреты своих друзей. Много времени для этого не требуется, а уж свободные пять минут непременно найдет каждый. «Садитесь, мой друг, и я расскажу вам историю моей жизни», — говорят на Сцене; «Пойдем выпьем», — произносят в реальной жизни. Это синонимы.

Уважающий себя Законник непременно должен был в детстве качать на колене Главную Героиню (уточним: в ее, а не своем детстве): «О, она тогда была совсем крошка, вот такусенькая». По-видимому, это также входит в число его профессиональных обязанностей. Кроме того, он обычно успевает по-отечески перецеловать всех хорошеньких девушек и потрепать по щечке всех горничных. Хотели бы мы иметь такие же профессиональные обязанности!

Кроме того, если случаются какие-нибудь печальные происшествия, уважающий себя Законник должен прослезиться; для этого он отворачивается, достает платок и говорит, что, кажется, ему попала в глаз муха. Бурные аплодисменты: зрители, конечно, оценили трогательность момента.

А еще уважающий себя Законник никогда не бывает женат, во всяком случае на Сцене (а вообще-то мы слышали от замужних дам, что удачные браки имеют место очень редко — то есть, может быть, Законник ничего и не потерял). В молодости он был влюблен в мать героини: «О, это была святая женщина… — (Законник отворачивается и изгоняет из глаза муху) — теперь она с ангелами». Надо заметить, что джентльмен, бывший ее мужем, не совсем уверен в этом… Впрочем, его сомнения не мешают Законнику стоять на своем.

Стоит уточнить, что в более легких драматических жанрах Законник обычно совсем не похож на описываемого нами персонажа. В комедии он — человек еще молодой, у него есть своя контора, и он женат (последний факт не подлежит сомнению хотя бы потому, что жена и теща этого Законника проводят бо́льшую часть дня в его кабинете, своим присутствием оживляя это скучное и мрачное место).

У комедийного Законника всего-навсего один клиент, или, лучше сказать, одна клиентка. Эта дама очень мила и чрезвычайно любезна, но отличается сомнительным прошлым — и мы твердо уверены, что лучше не пытаться развеять сомнения: будет только хуже. Но как бы то ни было, кроме ее дел, другой работы у бедняги нет. Если учесть все это, следовало бы ожидать, что клиентка будет радушно принята семьей Законника, ан нет: его жена и теща чисто инстинктивно терпеть ее не могут. Так что бедный молодой человек, услышав на лестнице шаги кого-либо из них, должен оперативно прятать свою клиентку в угольном погребе или запирать ее в сейф.

Стоит ли удивляться, что мы и сами не слишком рвемся стать клиентами Сценического Законника, и читателям нашим этого не советуем. Особенно если вы, дорогой читатель, окажетесь не в драме, а в комедии (что порой случается). Судебный процесс — такая штука, которая может сильно расстроить нервы даже при самых благоприятных обстоятельствах; а уж если за него возьмется какой-нибудь Законник-из-комедии — то от нервов останутся разве что лохмотья.

Горничная

Особые приметы: так просто не сформулируешь, поскольку на Сцене обычно представлены два вида горничных. Мы считаем, что этого слишком много, но изменить ситуацию бессильны.

Впрочем, приступим к описанию профессии. Ну ладно, уговорили: двух ее, профессии, разновидностей.

Во-первых, Горничная, работающая (тяжело и много) на съемных квартирах. Сердце доброе, лицо замурзанное, одета по последней моде, принятой у огородных чучел. Ее главное занятие — чистка сапог. Она чистит обувь по всему дому и в любое время дня (ночи тоже). Когда Главный Герой завтракает, она приходит, подсаживается к столу и чистит сапоги Героя прямо над его тарелкой. И даже во внутренних комнатах она ухитряется найти сапоги, чтобы их чистить.

У такой Горничной особая манера чистки. Одной и той же щеткой она и стирает грязь с обуви, и намазывает ее гуталином, и наводит окончательный глянец. Гуталина при этом изводится немыслимое количество. Горничная, кажется, целый день чистит один и тот же сапог, дышит на него и трет его так, что удивляешься, как еще не образовалась дырка, — но все же никак не может завершить свою работу. Удивляться этому нечего, так как, присмотревшись, вы увидите, что объект, над которым она трудилась все это время, хорошо знаком нам по назойливой рекламе современной обуви: «Спешите приобрести! Только у нас! Удобство и экономия! Сапоги и ботинки из лаковой кожи, не нуждающиеся в постоянной чистке!».

Видимо, над бедной девушкой кто-то подшутил.

Горничная этого типа использует обувную щетку и в качестве расчески, и для того, чтобы нанести на лицо косметику.

Мы знакомы с одной горничной (настоящей, а не Сценической!), которая работала в таким вот многоквартирном доме — в Блумсбери, если вам это интересно: да, нам довелось некогда там жить[34]. Эту девицу трудно было назвать эталоном опрятности, но все же она не походила на существо, исповедующее принцип «вот-я-как-мусор-убираю-так-в-этом-рабочем-платье-и-спать-укладываюсь-а-утром-не-умывшись-иду-на-работу», что нас, в то время усердно изучавших теорию драматического искусства, весьма удивляло. В результате однажды мы даже не удержались от прямого вопроса.

— Отчего это, Софрония, — поинтересовались мы, — вы хотя бы издали похожи на человеческое существо, а не на то пугало для ворон, каким вам надлежит быть согласно костюмерному искусству Сцены? Разве вы никогда не пудрите носик сапожной щеткой, не завиваете волосы угольными щипцами, не умываетесь дегтем, не используете в качестве шляпных булавок вертела для жаркого?

— Да господи ж ты боже мой! — воскликнула она. — Что я, дура распоследняя, чтобы вести себя так — или чтоб задавать такие вопросы?!

С тех пор у нас как-то пропала охота интересоваться этим предметом — даже когда мы переселились в более престижное жилище.

…Другой вид служанки на Сцене — Горничная в загородном имении. О, это согласно научной классификации не просто иной вид, но поистине другой отряд! Изящное, прелестное, элегантно одетое создание. Ее обязанности сводятся к тому, чтобы смахивать пыль с ножек кресел в гостиной. Другой работы у нее нет, но зато, надо сознаться, эту деятельность она исполняет в совершенстве. Войдет в комнату — смахнет пыль с ножек кресел (или только одного кресла, стоящего посреди Сцены), выйдет из нее — опять смахнет.

Если уж существует на Сцене что-то, по-настоящему избавленное от пыли, так это ножки кресел.

Она лелеет планы выйти замуж за слугу в том имении — разумеется, когда они накопят достаточно денег для того, чтобы открыть собственное дело. Например, приобрести или построить скромную гостиницу. Они уверены, что легко справятся с управлением гостиницей, ведь это так просто, даже без соответствующего опыта! Мы не разделяем этих их убеждений, но мы — не они.

Свадьба не раз оказывается под угрозой, потому что Горничная и ее жених постоянно ссорятся. Для этого они всегда приходят в гостиную. Странно: у них есть кухня, за ней сад, за ним фонтан, а за ним вдали горы (посмотрите на декорацию), но нет! Сцена у фонтана не происходит: во всем доме нет другого места для их ссор, кроме гостиной. И ссорятся они так энергично, что даже ножки кресел иногда остаются недовытертыми от пыли.

Надо думать, Горничной и слуге недолго приходится копить деньги на обзаведение гостиницей: щедрость остальных персонажей невольно подталкивает к мысли бросить любые занятия в реальной жизни (все равно они приносят плохой заработок) и наняться прислугой на Сцену. Это гораздо прибыльнее.

Если кто-нибудь на Сцене поинтересуется у Горничной, дома ли ее госпожа, или попросит ее опустить письмо в почтовый ящик, то в качестве чаевых он дает ей за это никак не менее соверена; в конце же пьесы все так и стараются сунуть ей в руку пятифунтовые банкноты. А Добрый Старый Джентльмен (если его еще не прикончили посредством Комического Персонажа) каждый раз дает ей десять фунтов[35].

Сценическая Горничная сплошь и рядом обходится со своей хозяйкой очень нахально — зато в нее регулярно влюбляется хозяин. Спокойствию в доме это, как легко догадаться, не способствует.

Впрочем, иногда на Сцене представлена и по-настоящему верная Горничная, но в таком случае она непременно ирландка. Иной вариант исключен.

На Сцене каждый из мужчин, посещающих дом, непременно должен мимоходом чмокнуть Горничную в щечку, ущипнуть ее за бок и сказать: «Джейн, а тебе когда-нибудь говорили, что ты сущая прелесть?» (и снова: чмок в щечку, щип за бочок). Они все уверены, что это ей очень нравится.

Много лет тому назад, когда мы были еще совсем молоды, нам захотелось убедиться, бывают ли и в жизни ситуации, подобные тем, какие мы видим на Сцене. Придя в дом одного из наших добрых приятелей, мы немедленно приступили к делу.

Их горничная была далеко не так прекрасна, как положено на Сцене, но мы смирились с этим. Она ввела нас в гостиную, а затем сказала, что пойдет и доложит обо мне хозяйке.

Мы решили, что пора приступать, и, устремившись вперед, загородили девушке дорогу к двери. Держа перед собою шляпу и чуть склонив набок голову, как того требуют правила Сцены, мы сказали ей: «Пожалуйста, не уходи, будь любезна!»

Горничная, по-видимому, испугалась. Мы и сами чувствовали себя не в своей тарелке, тем не менее нужно было продолжать.

«Знаешь ли, Джейн, — сказали мы (ее звали вовсе не Джейн, но мы ведь в этом были не виноваты), — что ты сущая прелесть: тебе когда-нибудь говорили такое?» А далее проделали положенный чмок, щип и, если так можно выразиться, щекот (пальцем под подбородком).

Но все напрасно: мы не имели успеха. В гостиной не было зрителей, готовых смеяться и аплодировать, так что мы вправду выглядели настолько глупо, что даже испугались этого. Но, призвав на помощь все свое мужество, продолжали гнуть прежнюю линию.

Приняв обычный для Сцены вид комического слабоумия, мы поманили к себе девушку. Повторим: на Сцене, мы это видели не раз, такое всегда срабатывало.

Но это была неправильная горничная, и она неправильно себя повела. А именно — перепрыгнула через диван и, укрывшись за ним, закричала: «Помогите!»

Мы никогда не видели, чтобы на Сцене девушки делали что-нибудь подобное, и это совершенно сбило нас с толку. Но мы сочли глупым останавливаться на полдороге и очертя голову ринулись дальше.

Обежав вслед за девушкой вокруг дивана, мы настигли ее у двери и немедленно поцеловали еще раз. В ответ она расцарапала нам лицо, громко завопила: «Полиция!», «Убивают!» и почему-то «Пожар!!!» — а затем, сумев вырваться, убежала прочь.

Почти сейчас же вслед за этим на пороге появился наш приятель.

— Что же это, Дж. Клапка Дж., дружище, — сказал он, — да ты никак пьян?

Мы ответили ему, что он ошибается, и по законам Сцены… Но тут на сцене появилась его жена, разъяренная до последнего предела. Она даже не спросила, пьяны ли мы, а сразу с уверенностью воскликнула, что нам не следовало являться к ним в «таком непотребном виде». И все наши старания убедить ее, что даже самые трезвые мужчины ведут себя именно таким образом (во всяком случае, на Сцене) оказались совершенно напрасны.

Она заявила, что ей решительно нет дела до того, как ведут себя на Сцене, но у себя в доме она не допустит такого безобразия, а если приятели ее мужа не умеют вести себя как джентльмены, то им лучше никогда не приходить сюда даже в качестве гостей.

На следующее утро мы получили письмо из адвокатской конторы в Линкольн-Инне; там говорилось, что накануне утром их клиентка, мисс Матильда Хеммингс, подверглась с нашей стороны жестокому нападению, повода для которого она отнюдь не давала. В описании наших действий фигурировали два удара (в бок и под подбородок), болевой захват, которому подверглась клиентка, когда она пыталась спастись бегством из комнаты, а также переход к оскорблению действием, причем в таких формах, что подробности они готовы обсудить только при личной встрече.

В заключение было сказано, что если мы представим письменное извинение, а также выплатим их клиентке, мисс Матильде Хеммингс, компенсацию в размере пятидесяти фунтов, то они посоветуют вышеупомянутой клиентке, мисс Хеммингс, не возбуждать против нас уголовного дела. В противном же случае таковое дело будет возбуждено немедленно.

Мы показали это письмо нашим собственным адвокатам, причем в подробностях рассказали им, как было на самом деле. Они согласились с тем, что случай очень печальный, но посоветовали нам заплатить пятьдесят фунтов. Как можно скорее. Что мы и сделали, хотя для этого пришлось залезть в долги.

С тех пор мы утратили всякое доверие к законам английской Сцены и никому не советуем пользоваться ими как руководством для поведения в реальной жизни.

Джозеф Смит Флетчер

Снотворное мистера Поскитта

(Вечерние истории йоркширского фермера)

Каждый, кто имел удовольствие быть знакомым с мистером Поскиттом, знает: этот почтенный йоркширец не только радушный хозяин, но и отличный товарищ. А тем из нас, кто бывал на полднике у Поскиттов (куда более приятная трапеза, чем поздний ужин), знают, что следует за нежными цыплятами и домашней ветчиной, приготовленными миссис Поскитт. Огонь в гостиной бодро пылает, пол чисто подметен, шторы задернуты, под лампой с плотным абажуром появляются графин, и сигары, и старомодная, вычурная свинцовая табакерка, а мистер Поскитт велит гостям взбодриться, угощаться напитками и чувствовать себя как дома. И когда гости, расположившись поудобнее, берут в руки бокалы, сигары и трубки, мистер Поскитт начинает свои истории. Мало кто знаком с Йоркширом и его жителями — с их радостями и печалями, с их забавными нравами — лучше него; и мало будет тех, кому не по нраву его рассказы о больших и малых житейских трудностях, которые мистер Поскитт со всей проницательностью и чутьем наблюдал все семьдесят лет в трудах и отдыхе, радости и горе. Некоторые из его сказок на ночь (слушатели назвали их так, потому что мистер Поскитт настаивает: эти истории — не что иное, как подготовка ко сну, и никогда не заканчиваются позже десяти вечера) бывают смешными, а некоторые — печальными. Верю и надеюсь, что пересказ некоторых из них может доставить немного удовольствия тем, кто сможет представить уютное тепло очага мистера Поскитта.

Лондон, май 1910 г. Дж. С. Флетчер

Сторож «Высоких Вязов»

Тем холодным и мрачным февральским утром все вокруг выглядело промозглым и до крайности неприятным. Там, на невысоком пригорке, который на фоне лугов и кукурузных полей, казалось, почти достигал масштабов горы, стоял хутор — беспорядочная мешанина грубых серых стен и красных крыш; дом, сараи, конюшни, амбар, коровники, разбросанные там и сям без всякого видимого порядка. Два-три высоких вяза, голые и почерневшие от зимней сырости, высоко вздымались над трубами и фронтонами, как часовые, застигнутые спящими на посту; над их верхушками на фоне безрадостного серого неба лениво хлопали крыльями полдесятка грачей, их редкие жалобные крики только добавляли этому месту еще больше тоски. И все же опытный глаз, понимающий в земледелии, мог с уверенностью заявить: на ферме «Высокие Вязы» все обещало быть в полном порядке. Дом, хоть и очень старый, ремонта не требовал, да и остальные здания тоже; и земля была отличная. Но требовался всего один взгляд, чтобы понять: дом некоторое время стоял пустым, казалось, в окнах уже давненько не теплился ни свет лампы, ни огни камина, а в большой, вымощенной камнем кухне шаги звучали бы глухо, как в склепе. Чувство мертвенной пустоты лежало и на остальных подсобных помещениях — конюшни, амбар, коровники стояли безжизненные и пустые, пребывая словно в некоем призрачном молчании. И под кудрявыми туманами, покрывавшими добрые акры полей, вместо урожая колосились сорняки.

Этим февральским утром двое молодых людей, похожих настолько, что никто бы не усомнился, что они братья-близнецы, стояли на каменном крыльце, глядя друг на друга со взаимным сомнением. Оба высокие, хорошо сложенные, крепкие ребята лет двадцати шести, светловолосые, голубоглазые, румяные, с квадратными челюстями, свидетельствующими о решительности, и непоколебимым видом, вовсю заявлявшим, что обладатели его обещают стать весьма успешными людьми.

Схожие лицом, они и одеты были похоже. Оба в охотничьих куртках с несколько вызывающим узором, на каждом надет модный жилет с позолоченными пуговицами, на обоих — нарядные галифе из саржи, дополненные нежно-палевыми гетрами из Ньюмаркета. Шляпы-котелки, украшенные перьями куропатки, оба брата носили слегка сдвинутыми на левую бровь. И в эту минуту оба жевали по соломинке.

— Чудное место, Симпсон, — сказал один из парней после минутного молчания. — Взаправду чудное место!

— Точно, Айзек, — согласился второй. — Точно, братишка. Самое чудное место, которое я видел своими глазами. Более верного слова не подобрать.

Айзек Гривз деловито прикусил соломинку, приподнял свой залихватский котелок и почесал в затылке.

— И чего здесь не так? — сказал он. — В чем тут дело? Хороший дом, и остальное ничего, хоть и старое; хорошая земля.

— Ага, заброшенная, к несчастью, — ответил его брат. — Отличные грядки с чертополохом.

— Все можно поправить, — сказал Айзек. — Толика терпения и труда, главное — это хорошая земля. И — почему они не сдадут ее внаем?

Симпсон Гривз покачал головой. Он тоже прикусил соломинку — еще более рьяно.

— Что-то мешает, видимо, — сказал он. — Эти двое, последние жильцы, не стали оставаться — быстренько смылись, оба. С чего — понятия не имею.

Айзек выплюнул соломинку и вытащил из жилетного кармана сигару. Он зажег ее и, прежде чем заговорить, неспешно затянулся дважды или трижды.

— Ну, — сказал он в конце концов, — нет сомнений, Симпсон, если нам не дурят головы и эту ферму действительно собираются сдавать, такую сделку ни один человек в здравом уме не пропустит. У меня трудные времена, да и у тебя не лучше. Эта земля, этот дом, вся ферма куда получше того, что у нас есть, а платим мы в два раза больше. И конечно, срок истекает на Благовещение. Слышь — у нас есть предписания стряпчего; давай съездим в Сикастер к нему и послушаем, чего он нам скажет.

— Тогда вперед, — согласился Симпсон. — Это всего лишь еще пять миль или около того.

Привязанные за уздечки к калитке, у садовых ворот стояли две крепкие лошадки, на которых братья вскоре отправились в ближайший городок. Не задерживаясь дольше, чем было нужно, чтобы отвести лошадей в стойло и выпить по кружке пива в «Золотом льве», они явились в контору стряпчего, который вел дела по ферме «Высокие Вязы», и в положенный срок предстали перед ним.

— Говори лучше ты, Айзек, — прошептал Симпсон, более скромный, чем его брат-близнец. — Выясни все, что можно.

Айзек был ничуть не против — он знал, что ему нужно, и без колебаний устремился прямо к делу.

— Доброго утра, сэр, — сказал Айзек. — Наше имя — Гривз, Айзек и Симпсон Гривз, братья. Мы как раз оставляем ферму у тракта Вудбэрроу, вон там, и подыскиваем другую. На Корнчестерском рынке поговаривают, что вы очень дешево сдаете одну ферму, «Высокие Вязы», так мы подумали, что стоит взглянуть на нее и поговорить о ней с вами.

Стряпчий пристально посмотрел на обоих братьев, сначала на одного, потом на второго, и прочистил горло, весьма уклончиво покашливая.

— Да, — сказал он. — Да. Вы уже побывали на месте, мистер Гривз?

— Осмотрели каждый дюйм этим утром, — ответил Айзек.

— И? — отозвался стряпчий.

— Земля хороша, только неухоженная, — сказал Айзек.

— Очень неухоженная, — добавил Симпсон.

— И конечно, именно поэтому вы так мало просите за нее? — предположил Айзек, проницательно глядя на законника.

Тот проконсультировался со своими тщательно отполированными ногтями, но вдруг посмотрел на Айзека с искренней улыбкой.

— Суть в том, что я не могу сдать ее, — сказал он. — Ферма пустует уже четыре года. Двое пробовали: один остановился на месяц, второй — на две недели. Оба сказали, что лучше заплатят за пару лет аренды, чем пробудут там еще хотя бы один день. И — вот вы здесь!

Братья переглянулись и покачали головами.

— Чегой-то странно это все, Айзек, — сказал Симпсон.

— Еще как странно, Симпсон, — отозвался Айзек, выделяя каждое слово, и повернулся к стряпчему. — И, скажите на милость, в чем же дело, сэр? — спросил он.

Стряпчий усмехнулся — не слишком-то бодро — и развел руками.

— Сказали, что там водятся… призраки, — ответил он.

— Призраки? — повторил Айзек. — В смысле, привидения, э? Ну, не думаю, что парочка привидений на что-нибудь всерьез повлияют для нас, да, Симпсон, братишка?

— Не-а, думаю, нет, — флегматично ответил Симпсон.

Стряпчий перевел взгляд с одного на другого и улыбнулся.

— Ну хорошо, я расскажу вам, что случилось, — сказал он. — Эти оба — ни один из них — казались не более напуганными призраками, чем вы, но могу сказать с уверенностью: я видел, что они пережили такой сильный ужас, что едва не лишились рассудка. Вот и все.

Две пары голубых глаз вперились в законника, становясь все шире и шире, оба рта мало-помалу открывались.

— Я просто расскажу вам об этом, — сказал стряпчий, который явно был не прочь сыграть роль рассказчика, — и потом, когда вы все услышите, сможете решить, будете браться за дело или нет. Итак, четыре года назад «Высокие Вязы» арендовал старик по имени Джозайя Мейдмент, который жил там почти тридцать лет. Странноватый старый чудак, ни разу не был женат и жил почти всегда один. Ни домработницы, ни даже служанки у него не было — всю работу по хозяйству вела его соседка.

— У нее и возьмем ключи от дома, — сказал Айзек.

— Именно так. Впрочем, — продолжил стряпчий, — чуть больше чем четыре года назад старый Мейдмент внезапно исчез. Утром вышел из дому, надел воскресный костюм, будто собрался на рынок — и больше его никто не видел. И даже не слышал о нем! Причин тоже никто не смог понять. Были у него и деньги в банке, и ценные бумаги — человеком он был обеспеченным. Мы вешали объявления, делали все, что могли, но напрасно. Какое-то время мы хранили его вещи, но потом имущество распродали, и вскоре ферму сдали новому жильцу. Это случилось три года спустя, и тогда же начались неприятности.

— С привидениями? — спросил Симпсон.

— Ну, с чем-то странным, — улыбаясь, ответил стряпчий. — Не успел новый жилец перевезти на ферму свой скарб, как понял, что что-то не так. В первую же ночь пропала его овчарка — собака, которая была у него уже много лет. Сначала думали, что она вернулась в старый дом, но нет — просто исчезла. А потом лошади по ночам начали издавать в конюшне такие звуки, что спать стало совсем невозможно. А когда к ним кто-нибудь приходил проверить, что происходит, то они дрожали от страха. И коровы тоже. А овцы — все — забивались в угол загона, на каком бы поле их ни пасли. Короче, вся ферма была объята паникой. Но что ее вызвало? Никто ничего не видел. Фермер и его люди дежурили по ночам — никакого толку. Как только они поворачивались спиной, все начиналось по новой. В конце месяца люди уехали — и были рады этому.

Близнецов полностью захватил рассказ. Их взгляды молили о продолжении.

— Через некоторое время появился второй, — продолжал стряпчий. — И то же самое случилось и с ним. Его овчарка исчезла, а лошади, овцы и другая скотина были донельзя перепуганы. И даже хуже! Это был молодой, но уже женатый парень с женой и ребенком, живым и веселым мальчиком лет пяти. В один прекрасный день его мать была занята делами и отпустила его в сад поиграть под яблонями. И так как он долго не возвращался, пошла искать его — и нашла, но в каком состоянии? Безумным! Совершенно безумным! Бедный мальчик утратил рассудок — от страха. И жилец, конечно, съехал. Вот, джентльмены, и вся история «Высоких Вязов». Странная, но правдивая.

Айзек Гривз глубоко вздохнул, пристально взглянул на брата и покачал головой.

— Ну и историю вы мне поведали — никогда такого не слыхал! — сказал он. — И как же вы объясните все это, сэр?

Стряпчий развел руками.

— Объясню?! — воскликнул он. — Мой дорогой сэр, попросите лучше объяснить любые тайны мироздания, которые поставили в тупик не один человеческий ум! Никто вам не объяснит этого! Все, что я знаю, — это то, что случилось с этими людьми. Говорю: они были перепуганы — перепуганы самым ужасным образом.

— Думаю, все местные знают эту историю? — спросил Айзек.

— Будьте уверены, иначе ферму уже давно бы арендовали при такой-то низкой плате, — ответил стряпчий. — Никто из местных не станет иметь с ней дела — только не они!

Айзек посмотрел на Симпсона. Целую долгую минуту они молча не сводили с друг друга взглядов, затем Айзек обратился к стряпчему:

— Вы просите десять шиллингов за акр?

— Буду счастлив, если арендатор согласится на это, — устало отозвался законник.

— Снизьте до восьми, и мы согласны, — сказал Айзек. — И начнем с того, что все выясним. Призраки, сэр, не слишком беспокоят нас с Симпсоном — мы рискнем. Но… — Тут Айзек углубился в подробности условий аренды, чтобы стряпчий понял: он имеет дело с практичным человеком.

На Благовещение близнецы пригнали в «Высокие Вязы» стада, и к ночи все было готово. Дом был полностью обустроен и заполнен всем, что нужно для жизни, — стараниями двух умелых, трудолюбивых женщин, экономки и дюжей служанки. Уютный, приветливый дом.

— Может, осядем здесь на год или два, Айзек, — сказал Симпсон вечером, когда оба брата курили в гостиной. — Все в полном порядке.

— Ага, осталось только землю привести в порядок, — сказал Айзек. — Мы ж не собираемся так быстро сматываться отсюда, как те, другие ребята, правда, Симпсон, братишка? Призраки, не призраки, все едино.

— Хотелось бы знать, услышим мы что-нибудь или увидим? — задумчиво пробормотал Симпсон.

Айзек бросил взгляд на пару новеньких ружей, висевших над камином, и покачал головой — самоуверенно и грозно.

— Если я увижу какого-нибудь призрака, — сказал он, — то наделаю в нем дыр. Хорош будет призрак, способный выдержать заряд из моей четверки!

— Ага, — сказал Симпсон, — но потом, как говорят некоторые…

Он замолчал, потирая подбородок, и его брат уставился на него, подозревая, что тот колеблется.

— Ну? — нетерпеливо спросил Айзек. — И что?

— Как некоторые говорят, — сказал Симпсон, — есть призраки, которых не увидишь. Можно только ощутить их.

Айзек налил себе выпить и зажег сигару. Он сунул руки глубоко в карманы галифе, повернулся к брату и пристально, тяжело посмотрел на него.

— Кажется, ты боишься, Сим, — сказал он.

Симпсон ответил таким же тяжелым взглядом.

— Ну уж нет! — ответил он. — Я не боюсь ничего, что могу разглядеть и понять. И все же мы оба сошлись на том, что это чудно́е место. В смысле — странное.

— Странное, не странное, но мы здесь, братишка, сняли ферму за смешные деньги и тут останемся, — сказал Айзек. — Если нас что-нибудь и выкурит отсюда, так только то, чего я отродясь не видал.

Часом позже, к девяти вечера, братья взяли фонарь и, по своему обычаю, решили обойти ферму — посмотреть, все ли в порядке перед сном. Они, эти двое, были парнями при деньгах и пригнали с собой довольно ценный скот. Конюшни, овчарни, хлев, коровники — все было полным-полно, а свинарники так и вовсе заполнены под завязку: Симпсон и Айзек полагали, что на свиньях можно сделать деньги. Давно уже так не бурлила жизнь на старой ферме.

Они шли от конюшен к стойлам, от овчарен к коровнику, от курятника к амбару — все было в полном порядке. Лошади сонно обернулись и уставились на желтый, неровный свет фонаря, коровы влажно поблескивали глазами в полутьме, телята, стоявшие по колено в соломе возле яслей, лениво глядели на хозяев. Над этой медлительной жизнью, над высокими крышами с причудливыми коньками царила глубокая синяя ночь, пронзенная сиянием тысяч и тысяч звезд.

— Все в порядке, — сказал Айзек, когда они дошли до свиней. — Между прочим, где Триппетт привязал новую собаку?

— На заднем дворе, я говорил ему, — коротко отозвался Симпсон.

— Давай глянем на нее, — предложил Айзек.

Они обошли дом по вымощенному булыжниками двору туда, где возле задней двери стояла кирпичная конура. Услышав шаги, из нее вышла маленькая колли, которая, увидев хозяев, легла на живот — по-своему поклонилась. Айзек окинул собаку внимательным взглядом.

— Никогда таких собак не видел, откуда Триппетт их берет, Симпсон? — сказал он слегка капризно. — Почему от него ничего приличного не допросишься? Смотреть не на что.

— В любом случае, он сказал, что это хорошая овчарка, — ответил Симпсон.

— Да он обо всех собаках так говорит, — сказал Айзек. — Проверю ее сам завтра. Идем — вижу, собаку уже накормили.

Овчарка тем временем скулила, дрожала и пресмыкалась изо всех сил. Она подползла к братьям, натянув цепь, и умильно завиляла хвостом, услужливо заглядывая в лицо своими карими глазами.

— Да уж, не слишком-то она хороша, — прокомментировал Айзек. — Наверняка очередной Триппеттов доходяга. Пошли, Сим.

Они пошли обратно, и новая собака, овчарка, купленная за соверен у очень близкого друга, вздрогнула и заскулила, едва только свет скрылся за углом. Потом она вернулась в конуру и свернулась клубком, прислушиваясь к каждому звуку, словно испуганный ребенок в темной комнате.

Братья обошли дом с обратной стороны, по выгону. Вокруг них лежала спящая земля, тихая, как море в штиль. Ни единого звука, ни огонька, который отразился бы от оконных стекол. Они на минуту замерли под величественным темно-синим куполом, усыпанным колючими звездами.

— Какое тихое это место ночью, Сим, — сказал Айзек, непроизвольно понизив голос до шепота. — Я понятия не имел…

Фонарь с грохотом выпал из пальцев Симпсона — эти пальцы, дрожащие, судорожно схватили руку брата и стиснули ее стальной хваткой.

— Господи, Айзек, что это? Что там такое?! — задохнулся он.

Айзек взглянул туда и понял, что дрожит. Прямо перед ним из темноты явилось нечто, казавшееся шарами яркого зеленого огня — нет, алого, желтого, разноцветного огня, горящего, сверкающего и… глядящего на него. Целую секунду он, как и Симпсон, стоял, будто связанный по рукам и ногам, а потом с криком: «Ружье, ружье!» — развернулся и бросился к дому, а за ним мчался его брат. Но когда они выбежали назад, сжимая в руках ружья, глаза исчезли. И из ближайшего леса в глубокой ночной тишине вдруг послышался странный крик — такого они еще никогда не слышали. Долгий, плачущий, словно вопль беспредельного отчаяния.

Братья, тяжело дыша, вернулись в дом и заперли дверь. После они стояли в гостиной, глядя друг на друга — по лицу каждого градом катился пот, и, взглянув раз, отвели глаза. Повинуясь единому порыву, оба налили себе по стакану горячительного и опрокинули его одним духом.

— Айзек, — сказал Симпсон. — Там что-то есть!

Айзек отложил ружье, отряхнулся и попытался рассмеяться.

— Вздор! — сказал он. — Мы — парочка придурков, Симпсон. Это все оттого, что мы впервые здесь ночью и не забыли рассказ стряпчего — вот потому-то все так и странно. Мы видели лису, только и всего.

— У лисы не бывает таких больших глаз, — сказал Симпсон. — И что ты скажешь насчет крика? Ты наверняка ни разу не слышал такого, Айзек, никогда! И я тоже!

— Значит, это сова, — сказал Айзек.

— Не путай меня совами! — ответил Симпсон. — Нет, ни собаки, ни лисы, ни что-либо еще не издает таких звуков по ночам! Айзек, там что-то есть!

— О, да и черт с ним! — сказал Айзек. — Иначе я начну думать, что ты такой же пугливый, как тот стряпчий. Пойдем-ка спать.

И они отправились спать, и, пока они спали, ничего не произошло. Но рано поутру Айзека разбудили громкий стук в дверь и голос экономки, взволнованный и перепуганный.

— Мистер Айзек, сэр, мистер Айзек! Да когда ж вы проснетесь наконец, сэр!

— Что стряслось? — рявкнул Айзек. — Пожар, что ли?

— Новая собака, сэр, которую Триппетт купил намедни, — о, скорее бы вы спустились, сэр! Нам так страшно!

Айзек спрыгнул с постели, накинул впопыхах одежду и выбежал из комнаты. На лестнице он столкнулся с Симпсоном, тоже одетым кое-как — и очень бледным.

— Я слышал, — сказал он. — Пошли!

Они сбежали вниз по лестнице и через кухню вышли на задний двор. Там сгрудились перепуганные люди — пастух, Триппетт, парочка деревенских парней, экономка и служанка. И возле их ног лежала несчастная маленькая колли — мертвая. Одного взгляда хватило, чтобы понять: ей полностью разорвали горло.

После, зайдя в дом, братья обменялись долгим молчаливым взглядом. Побледневшие, с безумными глазами, они едва сдерживали дрожь в руках. Симпсон заговорил первым — слабым, неуверенным голосом.

— Там что-то есть, Айзек, — тихо сказал он. — Там. Что-то. Есть!

Айзек стиснул зубы и крепко переплел пальцы.

— Я разберусь с этим, Симпсон, — сказал он. — Разберусь!

— Ага, но что это?

— Погоди, — ответил Айзек.

Затем начали происходить те же события, что ознаменовали быстрый отъезд их предшественников. Лошади в конюшнях перепугались; скотину нашли сбившейся в кучу и тяжело дышащей в углу хлева, а овцы разбежались с пастбища по окрестным лесам и тропинкам. И оба брата смотрели и смотрели — но ничего не видели, даже огненных глаз. До этих событий ни Айзек, ни Симпсон понятия не имели, каково это — соприкасаться с чем-то за пределами обычного, материального мира. Родом из оборотистой семьи, которая работала и зарабатывала крестьянским трудом многие годы, они только и делали, что улаживали дела, ловко торговали и спали так же хорошо, как и ели. Нормальные люди: не слишком отягощены воображением, да и нервы их никогда не беспокоили. Но с того момента, как они поселились в «Высоких Вязах», все начало меняться. Постоянно перепуганные по ночам лошади и коровы, и причину страха невозможно было определить; вечное беспокойство, потому что никто не знал, что может случиться в любую минуту, — все это вместе с бессонницей, подорванным здоровьем и расстроенным аппетитом. Симпсон не выдержал первым; он был куда восприимчивее к вещам подобного рода и не такой стойкий, возможно. Айзек это заметил и только сильнее разозлился на эту тайну, тем более что у него не получалось справиться с ней.

Однажды ночью дело дошло до крайности. В глухой полуночной тиши в конюшне началось столпотворение. Лошади кричали от ужаса; а когда двое братьев добрались до них, то поняли: каждое животное изо всех сил рвалось наружу в неистовой борьбе за свою жизнь — лишь бы выйти. Лишь только Айзек отпер дверь, лошади помчались вперед, сбив его с ног в дикой скачке, перепрыгнули невысокую ограду загона и с диким ржанием рассыпались кто куда, скрывшись в темноте. Поутру некоторых нашли в полях неподалеку, часть пригнали из дальних деревень, но все как одна отказались даже близко подойти к конюшне.

Несколько дней спустя Симпсон вышел к завтраку, одетый словно в дорогу.

— Послушай, Айзек, — сказал он, — ничего не спрашивай, просто поверь мне. Я уезжаю — по этому делу. Вернусь завтра к вечеру. Нельзя все оставлять как есть!

Затем он притворился, что ест, отправился восвояси, и от него не было никаких вестей вплоть до следующего дня, когда Симпсон вернулся в сопровождении высокого седого незнакомца с военной выправкой, который вел на поводке бладхаунда[36]. За ужином все трое обсуждали дела: незнакомец загадочным образом был уверен, что сможет решить проблему, которая прежде никому не поддавалась.

Той ночью взошла почти полная луна, и в девять вечера на улице было светло едва ли не как днем. Незнакомец вывел собаку и привязал перед домом к столбу, который Айзек заранее надежно вкопал в землю. По команде огромный пес трижды пролаял — глубокий звук эхом отозвался в вечерней тиши. И откуда-то из лесу в ответ послышался тот самый длинный, отчаянный крик, который братья слышали уже несколько раз, но не могли определить, откуда он исходит.

— Вот он! — воскликнули они одновременно.

— Тогда, что бы это ни было, оно приближается, — сказал хозяин бладхаунда. — Приготовьтесь!

Он что-то приказал собаке, и та в тот же момент доверчиво села возле костра. Все трое, вооруженные дробовиками, затаились среди кусов на краю сада и стали ждать.

Через несколько минут бладхаунд вздрогнул и заскулил.

— Близко! — сказал гость.

Бладхаунд зловеще зарычал — в лунном свете было хорошо видно, как его шерсть встала дыбом.

— Совсем рядом, — сообщил хозяин.

Из рощи прямо перед ними донесся едва слышный шорох, будто кто-то пробирался к ним, шелестя опавшей листвой. А после…

— Глаза! — прошептал Симпсон. — Смотрите — там!

Из черноты рощи губительными звездами светились и поблескивали глаза, которые братья уже видели раньше. На мгновение глаза замерли; но чем громче и ожесточеннее рычал бладхаунд, тем ближе и больше они становились. И в конце концов в лунном свете показался серый, огромный, отвратительный силуэт, который стал подползать ближе и ближе, подтягиваясь вперед на животе, пока не стал полностью виден — голова на передних лапах, зловещие глаза устремлены на бладхаунда.

— Внимание! — прошептал гость. — Оно встанет — интересно, с какой стороны на него нападать? Ждите сигнала.

Серая тварь заколотила хвостом по бокам, дрожа всем телом. Мало-помалу она поднялась с земли и по широкой дуге начала подбираться к бладхаунду: тот изо всех сил рвался с цепи. Ужасные глаза косили, в темноте тускло поблескивали белые клыки, животное кралось, словно леопард. Внезапно оно выгнуло спину, конечности напряглись…

— Сейчас!

Три выстрела прозвучали одновременно, и серая тень, уже готовая к прыжку, судорожно дернулась и бессильно упала рядом с привязанной собакой. И там осталась лежать — пока Симпсон Гривз не принес фонарь, который держал наготове в доме, а потом все трое подошли к убитому животному и стали его рассматривать. До этого никто из них не был уверен, что же они на самом деле застрелили, — а сейчас глядели на огромную собаку неопределенной породы, крупную, крепкую, больше похожую на волка, чем на пса, со злобными челюстями и жестокими клыками, оскаленными даже после гибели. И по крайней мере один из трех начал смутно понимать, в чем же крылась загадка.

Шум выстрелов разбудил остальных обитателей дома; они выбежали на выгон посмотреть, что случилось. К ним присоединилась женщина — соседка, которая раньше готовила и убирала для Джозайи Мэйдмента. И, глядя на мертвое животное в свете фонаря, она, негромко вскрикнув, всплеснула руками.

— Помилуй мя Боже, это ж большая псина мистера Мэйдмента! — сказала она. — Она ж ушла с ним, как он пропал, с того утра.

— Почему ты не сказала, что у Мэйдмента была собака? — рявкнул Айзек. — Ни разу о ней не слышал!

— Да потому, мистер, что я ничуть не подумала о ней, — ответила женщина. — Но собака была, и это она, не будь я христианкой! Самая дикая тварь на всем белом свете — никому не позволяла даже близко подходить к старому джентльмену. И где ж она пряталась все это время?

— Это, — сказал хозяин бладхаунда, — мы и собираемся выяснить.

Он спустил собаку с цепи, взял на поводок и велел братьям следовать за ним. Затем он направил пса по следам убитого зверя — и они углубились в темный лес. Все трое бежали, не останавливаясь, не оглядываясь и ни на секунду не сбиваясь со следа. Сквозь густой подлесок, едва заметными тропами, пробираясь через заросли кустов, трое мужчин во главе с ищейкой мчались вперед, пока не добрались до глубокой лощины посреди леса, где известковые скалы выступали из-под нависающих деревьев. Здесь, посреди ежевичных зарослей, скрывавших его от посторонних глаз, собака остановилась у норы, достаточно большой, чтобы в нее мог пролезть взрослый человек. В свете фонаря, который принес с собой Симпсон, они увидели собачьи следы, отпечатавшиеся на рыхлом грунте.

— Здесь пещера, — сказал хозяин собаки. — Дайте свет — я пойду внутрь.

— Тогда и я пойду, — решительно подхватил Айзек.

— И я, — добавил Симпсон.

Туннель, который вел в пещеру, был не более нескольких футов длиной; вскоре они смогли выпрямиться и осветить все вокруг фонарем. И в одновременном ужасе схватились за руки, ибо на полу ютилось тело седого старика, которого, очевидно, застигла смерть прямо в тайном убежище, в месте, которое он выбрал, чтобы скрыться от мира.

— Мы обеспечим этому несчастному дикарю достойные похороны, — сказал хозяин собаки, когда они вернулись в усадьбу. — Он был по-своему первобытным варваром, но на редкость хорошо чувствовал, в чем по-настоящему нуждался. Похороните его под большим вязом.

Странник в Аркадии

Животное, которое впоследствии стало таким известным в деревне, в неяркую тишину которой привнесло свежее дыхание романтики, появилось незнамо откуда. Его появление было таким же таинственным, как осадки, как растущая по ночам пшеница; подобно ей, оно, должно быть, тоже как-то связано с ночью, потому что оно уже уверенно сделалось частью или, лучше сказать, деталью Малого св. Петра, когда тот проснулся однажды утром. Те ранние пташки, которые выбрались из дому до того, как первые лучики осеннего солнца нежно поцеловали сверкающие на кустах паутинки бабьего лета, были уже осведомлены о присутствии в деревне удивительно худой свиньи с любопытным рылом, заинтересованными глазками и похлопывающими ушками, которая исследовала улицу. Она бродила туда-сюда, очевидно, в поисках чего-то, хотя бы отдаленно напоминающего пищу. Возле кладбищенских ворот рос дуб; странница задержалась под ним до тех пор, пока под опавшей листвой оставались желуди. Чуть подальше в живой изгороди, окаймлявшей сад пастора, стояла дикая яблоня, которая давала такие кислые плоды, что на них бы не позарился даже самый отчаянный деревенский мальчишка; свинья остановилась там и пожрала опавшие дички, прятавшиеся в блестящей траве. Но она все шла и шла, искала и выведывала, и ее глаза становились все голоднее и голоднее, а размашистый шаг ускорялся. И дойдя до дырки в заборе, который ограждал сад вдовы Груби, она наконец добралась до цели и увлеченно занялась выкапыванием картошки.

Часом позже налетчика вытурили из тихой гавани, и он сбежал, унося не только следы хлыста, которым вдова Груби изгнала его прочь, на поджаром теле, но и обильную еду в желудке. Когда свинья наконец высказала последний протест против такого жестокого обращения, то снова побрела по улице, одиноко и крадучись, но в гораздо более неторопливом темпе существа, которое позавтракало. Вдова Груби проводила ее разгневанным взглядом.

— Хотела б я знать, чья это голодная зверюга! — бросила она соседке, которая приникла к дверям, прислушиваясь к причитаниям свиньи, покинувшей место преступления. — Весь мой огород перегребла, сожрала полгрядки лучшей моей картошки, поди ж ты. И она б этого не сделала, Джулия Грин, коли б твой Джонни не сломал мне забор, когда пытался украсть мои зимние яблоки, нет, не сделала бы! Лучше бы твоему Уильяму заделать эту дыру — вот что я думаю.

— Делать нечего моему Уиллу, только заборы чинить, — угрюмо произнесла миссис Грин. — И дырка там была до того, как Джонни через нее пролез. Это не наша свинья, в конце концов, наши все в хлеву, корм едят, так-то!

Голодная и бездомная свинья, будучи не в курсе этого спора и его возможности перерасти в старую добрую соседскую ссору, побрела дальше по улице, по-прежнему разнюхивая, что да как. Однако народу стало больше, и дверь «Лисы и Скрипки» широко распахнулась — парочка завсегдатаев обреталась в зале, принимая по привычному утреннему стаканчику. Свинья прошествовала мимо, повернув любопытный пятачок на запах кислого пива и табака. Она прошла, и один из посетителей выглянул вслед за ней.

— Чья ж это хрюшка? — сказал он и почесал ухо. — Чет раньше я ее здесь не видал.

Еще один человек из бара подошел к двери и посмотрел незваному гостю вслед — очень любопытный малый, и сам до ужаса похожий на свинью, краснолицый, с поблескивавшей от жира кожей и лысый как колено. Поверх одежды на нем был надет синий льняной передник, а на боку, пристегнутый к поясу, болтался здоровенный нож. Короче говоря, это был деревенский мясник и забойщик, так что к свиньям у него имелся профессиональный интерес. Он окинул свинью острым взглядом, покачал головой и вернулся к кружке с элем. Мясник знал каждую свинью в Малом св. Петре — а эта приблудилась откуда-то из другого места.

— Эт’ не из наших, — с капелькой презрения сказал он. — Только боровок Джека Лонгботтома из наших так плохо выглядит, и то он на пуд тяжелее этой.

— Плохонький же у него, стал-быть, боровок!! — заметил второй. — Но Джек и откармливать-то ни разу в жизни не умел.

Тем временем бесхозная свинья продолжала исследовать окрестности. Свернула на парочку тропинок, заглянула в ворота то одной фермы, то другой, но, недовольная, каждый раз возвращалась на улицу. Ей перепал легкий обед из картофельных очисток, которые женщина выбросила на дорогу, но свинья все еще хотела есть и мечтала о корыте, полном корма, так что после полудня, вспомнив о дырке в заборе вдовы Груби и обнаружив, что Уильям Грин все еще не заделал ее, пролезла внутрь и снова поддалась порывам своей разрушительной натуры.

На этот раз вдова Груби, заметив это, ничего не сделала, чтобы изгнать негодницу. Она была занята — крахмалила и гладила, будучи по профессии прачкой, — и вместе со своей молодой помощницей, жившей по соседству, они были, как говорила сама миссис Груби, так же заняты, как жена Тропа, и не хотели, чтобы их беспокоили.

— Проклятье! Эта чертова свинья снова на моем огороде! — воскликнула вдова Груби. — Второй раз за утро, и теперь принялась за морковь! Ну да все равно не женское дело гонять бездомную скотину. Марта Джейн, сбегай-ка к Джеймсу Бертону, пастуху, и скажи ему, что у меня тут по двору бродит странная свинья, и я буду счастлива, если он придет и сию минуту заберет ее и вернет на законное место — в хлев. Чтобы ейный хозяин потом пришел и заплатил за нее — и я еще поговорю с ним насчет моего огорода и его свиньи!

Пастух, которого выдернули из-за обеденного стола, отправился выполнять свой долг медленно и неохотно: не так уж легко загнать бродячую свинью в деревенский хлев; с коровами, лошадьми и ослами все гораздо проще, но свиньи — другое дело.

— Чья это свинья? — ворчливо спросил он с набитым ртом, следуя за Мартой Джейн. — Если это то скандальное рыло Гринов, чего ж они сами его не загонят?

— Не-а, не ихняя, — ответила Марта Джейн. — Эта зверюга непонятно откуда, и ты должен загнать ее в хлев сию же минуту, говорит миссис Груби.

— Ой, действительно! — заметил пастух. — Интересно, как бы ей понравилось, если б ее оторвали от обеда, чтобы гонять свиней! Ну да ладно…

Мимо шли дети, которые возвращались из школы, и мистер Бертон тут же призвал их на службу — помочь прогнать свинью из огорода вдовы и препроводить в места лишения свободы. Свинья же, как только ей начали досаждать, проявила склонность идти куда угодно, только не туда, куда нужно. Через несколько минут тихая улица взорвалась шумом и гамом.

Хлев стоял неподалеку от кладбищенских врат, обсаженных тисами, и самого кладбища с древней церквушкой посреди него. Как и все остальное там, он был серым, побитым временем и благоухал давно ушедшим прошлым. Квадратный контур серых, усеянных лишайником стен, против одной из которых стояли деревенские амбары, а против другой — подножка, с помощью которой многие пожилые сквайры и бодрые девицы садились в седло, чтобы отправиться из церкви домой; внутренний двор, давно заброшенный, зарос щавелем и крапивой; зеленая обветшалая дверь вряд ли выдержала хотя бы пары толчков крепкой деревенской задницы. Когда-то эту дверь открывали, вероятно, чтобы загнать внутрь пленных, однако те давно уже сбежали.

Свинья тут же доказала, что, как и многие ее предшественники, не желает заходить в загон. Она заглянула внутрь, оценила неприветливый мрак, крапиву, щавель, отсутствие даже намека на вкусные корешки, развернулась и стала прилагать героические усилия, чтобы сбежать от преследователей. Она пыталась и так и сяк, то прорываясь по углам, то пытаясь выскочить через кладбищенские ворота. Пастух, вспоминая прерванный обед, кричал, мальчишки голосили, девочки визжали. Но бездомная свинья, уворачиваясь то туда, то сюда, все еще избегала попыток лишить ее свободы, хотя уже повизгивала и задыхалась. Неожиданно она оперлась на кладбищенскую ограду, будто выбилась из сил.

Именно в эту минуту мисс Лавиния Дорни, обитавшая в красивом доме с садом неподалеку от церкви, спустилась на лужайку, привлеченная непривычной суматохой, и увидела усталую свинью и ее мучителей. Мисс Лавиния была утонченной натурой очень благородного и величественного поведения, которое подчеркивалось ее шалью и шляпкой — их она носила с превеликим достоинством. Наполовину скрытая живой изгородью, изящно подстриженной и только подчеркивавшей ее элегантность, мисс Лавиния выглядела весьма внушительно, и Бертон приподнял шляпу, мальчики сняли кепки, а девочки присели в книксенах.

— Бог ты мой! — воскликнула мисс Лавиния, приподняв элегантное пенсне, сидевшее на ее аристократической переносице. — Бог ты мой, что за шум! О, это вы, Джеймс Бертон, не так ли? И к чему вся эта суета?

— Хотим загнать свинью в хлев, мэм, — отпетил пастух, вытирая лоб. — Но это самое упертое животное, которое я видел! Обожрала почти весь огород хозяйки Груби.

Мисс Лавиния присмотрелась и заметила беглянку.

— Бог ты мой! Должно быть, она голодна, Бертон. Чья это свинья?

— Не в курсах, мэм, — ответил пастух тоном, указывающим на полное отсутствие интереса к предмету разговора. — Но это точно не свинья из Малого Петра — слишком тощая, одни кожа да кости. Думается мне, мэм, она сожрет все, что едят свиньи, если ей выпадет шанс.

— А кто собирался кормить ее в загоне? — спросила мисс Лавиния.

Бертон покачал головой. Его гораздо больше заботил собственный обед, чем какой-то свиньи.

— Не в курсах, мэм, — повторил он. — Это не моя забота. За этой свиньей может никто так и не прийти, она только кожа да кости.

— Бедное животное нуждается в пище и отдыхе, — с решительностью сказала мисс Лавиния. Она повернулась и позвала через лужайку, скомандовав: — Митчелл! Идите сюда!

Мужчина средних лет, очевидно, садовник, подошел ближе, глядя с любопытством. Мисс Лавиния указала на толпу близ живой изгороди.

— Митчелл, — сказала она, — нет ли на нашем конном дворе свинарника?

Митчелл (на самом деле не просто садовник, а кучер, садовник и в целом управляющий небольшой усадьбы мисс Лавинии) осознал идею, которую собралась претворить в жизнь его хозяйка, и почти задохнулся. Свинья в его содержащихся в безупречном порядке угодьях!

— Ну, мэм, — сказал он, потирая подбородок, — конечно, свинарник там есть, мэм. Но его ни разу не использовали с тех пор, как мы приехали сюда, мэм.

— Тогда мы используем его сейчас, Митчелл, — сказала мисс Лавиния. — Бедному животному требуется отдых и восстановление сил. Бертон и старшие мальчики помогут вам завести свинью туда — и Бертон получит пинту эля, а мальчики немного яблок. Смотрите, чтобы свинья получила солому, или сено, или что ей нужно, Митчелл, и накормите ее хорошенько. А сейчас, малыши, бегите по домам обедать.

Никто даже не мечтал обсуждать приказы, которые отдала мисс Лавиния Дорни, и бродячую свинью вскоре благополучно устроили в хлеву, который никогда раньше не использовался.

— Хорошенькая работенка для тебя, Митчелл, — сказал Бертон, сидя в кухне над кувшином эля. — И если хочешь мой добрый совет — держи зверюгу запертой, уж больно она падка на огороды.

— Может, знаешь, откудова она взялась? — обеспокоенно спросил Митчелл.

— Ни разу! — ответил пастух. — С чего бы?

— Да так, — сказал Митчелл. — В конце концов, если нет, то пошлю сына, пусть поспрашивает по округе о ней. Должна же она кому-то принадлежать, а я не желаю никаких свиней на конном выгоне. Ты же знаешь мою хозяйку… Если ей чего в голову взбрело, то…

Митчелл закончил фразу выразительной гримасой, и Бертон сочувственно закивал. Потом, вспомнив про обед, поспешил уйти, и садовник, который не держал свиней много лет, выпросил у поварихи еще один кувшин эля, чтобы вспомнить, каков основной принцип содержания этих животных. Пока он пил, его мысли по этому поводу становились все более и более щедрыми, и когда мисс Лавиния Дорни после ланча пришла на конный выгон проверить, как идут дела у ее последнего протеже, то обнаружила, что пришелец устроен так, как мог только мечтать, но не надеяться на это всего два часа назад.

— Рада видеть, что вы устроили бедняжку так удобно, Митчелл, — сказала мисс Лавиния. — Вы, конечно, знаете, что требуется свиньям?

— О да, мэм! — ответил Митчелл. — Любой свинье по вкусу побольше свежей соломы, чтобы она могла полежать на ней, а лучшая еда для свиньи — размолотый горох, и бобы, и кукуруза, и всякое такое, мэм, — и еще вареная картошка, и нет ничего лучше теплых отрубей снова и снова. Очень хорошие едоки эти свиньи, мэм, и на редкость благодарные в этом смысле.

— Вам не кажется, что эта свинья очень худая, Митчелл? — спросила хозяйка.

— Да, мэм, необычно худая, — ответил Митчелл. — Я бы сказал, мэм, что эта свинья уж точно знает, почем фунт лиха.

— Бедняжка! — сказала мисс Лавиния. — Ну, вижу, у нее есть все, чем она питается, Митчелл. Конечно, надо дать объявление о поиске владельца — вы уверены, что она не принадлежит кому-нибудь из деревни?

— Уверен, что нет, мэм! — ответил Митчелл. — Нет в нашем Малом св. Петре настолько худой свиньи. И в Большом св. Петре нет, мэм, — добавил он после короткого раздумья.

— Ну, кажется, ее прошлый владелец — или владельцы — не заботились о ней, — сказала с суровой твердостью мисс Лавиния. — Буду хорошо кормить свинью, прежде чем дать объявление о том, что она нашлась. Так что следите за этим, Митчелл. Вам не кажется, что она слишком грязная?

Митчелл бросил выразительный взгляд на свинью.

— Думаю, ей бы стоило выспаться, мэм, — ответил он. — Бездомные животные, бывает, страдают от того, что их бросили.

— Не могли бы вы помыть ее, Митчелл? — предложила мисс Лавиния. — Думаю, свинье станет от этого лучше.

Митчелл потеребил подбородок.

— Ну, мэм, — сказал он, — ни разу не слышал, чтобы свинью мыли — разве что для выставки или после того, как зарежут, мэм, но осмелюсь добавить, что мог бы, мэм. Как только выпадет свободная минутка, мэм, — продолжил он, — позову сына помочь, мы нагреем воды, откроем самый большой на этом дворе кран и всю воду на нее спустим, мэм!

Мисс Лавиния сердечно одобрила это предложение и ушла, а Митчелл отметил про себя, что ни один человек не может знать, чего ожидать от нового дня, и пошел курить в отдаленную часть сада. Позже, к вечеру, они с сыном осуществили омовение свиньи, и младший Митчелл, отметив, что нет смысла делать что-либо наполовину, взял из чулана крепкий скребок и так успешно начистил страдалицу, что та выглядела, будто ее уже зарезали и ошпарили. Мисс Лавиния, которая следующим утром, прогуливаясь мимо конюшен и птичника, заглянула посмотреть на свинью, была в восторге от ее вида и искренне похвалила своего садовника.

Митчелл, однако, не был в таком уж восторге от своих новых обязанностей, как заявлял во всеуслышание своей хозяйке. С одной стороны, он как раз был очень занят в саду; с другой — свинья начала требовать все больше и больше внимания к себе. Она быстро обнаружила или, скорее, проявила сверхвыдающийся аппетит и с каким-то почти злорадным предвидением выяснила, что достаточно ей громко потребовать чего-либо, как ее желания немедля удовлетворялись. Ни один из тех, кто видел появление свиньи на улицах Малого св. Петра, к концу второй недели не узнал бы ее. Ребра скрылись под прослойкой сала, спина стала определенно шире, а блестящие глазки потерялись в толстых щеках. Еженедельные траты на ее кормежку и проживание составили кругленькую сумму, но мисс Лавиния не ворчала, не задавала лишних вопросов по этому поводу. Она была в восторге от успехов свиньи и верила, что та начала узнавать ее. В голосе мисс Лавинии звучало явное сожаление, когда она заметила:

— Сейчас, когда животное выглядит куда лучше, чем после странствий, Митчелл, думаю, стоит дать объявление, что мы ищем владельца. Он, несомненно, обрадуется возвращению своего имущества. Я сегодня же напишу объявление и отправлю его в газету.

Митчелл почесал подбородок. У него были другие идеи — его собственного сочинения.

— Не думаю, что в этом есть нужда, мэм, — сказал он. — Я уже запрашивал кое-что об этой свинье и, кажется, знаю, кто ее законный владелец. Если вы предоставите это мне, мэм, я могу узнать его наверняка, без объявлений.

— Очень хорошо, Митчелл, — согласилась мисс Лавиния. Потом добавила, отчасти с тоской: — Надеюсь, владелец будет рад получить ее обратно.

— Полагаю, в этом не стоит сомневаться, мэм, — сказал Митчелл и бросил взгляд на свинью, которая как раз начиняла себя третьим завтраком. — Стоит думать, каждый был бы рад, чтобы к нему вернулась настолько хорошо ухоженная свинья.

— И такая удивительно чистенькая, Митчелл, благодаря вам, — сказала мисс Лавиния.

Митчелл скромно ответил, что делал все возможное, и, когда хозяйка удалилась в дом, хлопнул свинью по заду — просто чтобы показать, что он думает о ней лучше, чем раньше.

— Будь я проклят, если не сделаю из тебя еще чего-то, моя молодчинка! — сказал он.

Тем же вечером, после ужина, Митчелл надел свой второй лучший костюм и отправился навестить мелкого фермера, который жил на далекой улице в трех милях отсюда. Они неплохо провели пару часов, и Митчелл вернулся, полный мирного счастья, которое всегда ожидает тех, кто совершает добрые дела и разрабатывает хорошо продуманные пути к успеху.

— И ему выгодно, и мне выгодно, — размышлял он, бредя домой и посасывая двухпенсовую сигару, которую фермер презентовал ему в полноте благодарности. — И если все пойдет не так, пусть меня считают голландцем!

На следующее утро, когда мисс Лавиния занималась счетами, сидя в малой столовой, горничная объявила о том, что прибыл хозяин свиньи. Мисс Лавиния с сомнением посмотрела на чистоту льняного ковра и спросила горничную, достаточно ли чистые ботинки у посетителя. Случилось так, что то утро выдалось ясным и морозным, и горничная посчитала, что посетитель подходит для приема, и впустила его — человека с бегающими глазами и копной рыжих волос, который кланялся и расшаркивался перед мисс Лавинией, как будто испытал необычайную радость при встрече с ней.

— Так вы пришли за свиньей, которую я нашла! — любезно сказала мисс Лавиния. — Должно быть, вам было жаль ее потерять.

Проситель поднял взгляд к потолку, тщательно исследовал его, а потом заглянул внутрь своей старой шляпы.

— Очень жалко, мэм, — сказал он. — Стоящее животное, да что там, мэм, — породистое!

— Но она была такой тощей и… и грязной, когда попала ко мне, — с нажимом сказала мисс Лавиния. — Болезненно тощей и такой ужасно грязной! Моему садовнику пришлось вымыть ее горячей водой.

Человек почесал в затылке и затем покачал головой.

— Ах, мэм, мне ну вот аж донельзя как зазорно, — сказал он. — Конечно, когда свинья теряется и бродит без приличного жилья, она как человек, который стал бродягой — не следит за собой. Теперь, когда она у меня… а! ну, будь у меня ее фото, не было бы никакой ошибки.

— Вам стоит посмотреть на нее сейчас, — сказала мисс Лавиния, чувствуя в последних словах просителя какой-то вызов. — Посмотрите, как ухаживали за ней, пока она была здесь.

Она провела его на выгон или скорее в хлев, где избалованная свинья валялась на лучшей пшеничной соломе и наслаждалась неторопливым завтраком — даже мисс Лавиния заметила, что теперь, когда свинья была уверена в завтрашнем дне, в насущном хлебе и не только хлебе, надо сказать, она ела с поистине барским безразличием. Свинья посмотрела вверх, а рыжеволосый — вниз. И вдруг он вздрогнул от неожиданности и со свистом выдохнул.

— Да, мэм! — уверенно сказал он. — Это моя свинья — я знаю это так же точно, как знаю свою собственную жену!

— Тогда, разумеется, вы можете забрать ее, — сказала мисс Лавиния. Ее голоса коснулось сожаление: свинья уже стала привычной частью выгона, и мисс Лавиния считала, что та узнаёт свою благодетельницу. — Полагаю, — продолжила она, — у вас много свиней?

Рыжий снова почесал в затылке.

— Ну конечно, мэм, свиньи — они, того, на продажу, — сказал он. — Но эта свинья, она необычайно породистая. Сколько б вы за нее дали, мэм, сколько она стоит?

В этот момент свинья, полная еды и абсолютно счастливая, несколько раз довольно хрюкнула и начала чесать рыло о дверь свинарника. Мисс Лавиния решилась.

— Как вы считаете, десять фунтов — достаточная сумма? — робко спросила она.

Рыжий отвернулся, будто собирался обдумать предложение наедине с собой. Потом, когда он повернулся, его лицо было очень торжественным.

— Ну, конечно, мэм, — сказал он, — конечно, как я говорил, это очень ценное животное, да, так и есть, но так как вы кормили ее с тех пор, как нашли, и относились к ней хорошо — пусть, пускай будет десять фунтов, и порешим на этом!

— Тогда, если вы пройдете в дом, я дам вам денег, — сказала мисс Лавиния. — И можете быть уверены: мы будем хорошо обходиться со свиньей.

— Уверен в этом, мэм, — ответил продавец. — И в том, что она будет очень вкусной, когда придет ее время.

Он получил деньги, выпил кружечку эля и убрел прочь, изрядно радуясь, и по дороге домой встретил Митчелла, который ехал с рынка и, увидев его, остановился у обочины.

Рыжий знающе подмигнул садовнику.

— Ну? — спросил Митчелл.

— Порядок! — ответил второй и снова подмигнул.

Митчелл забеспокоился.

— Где свинья? — спросил он.

— Там же, где и была, — ответил рыжий. — В хлеву.

— И чего это ты не забрал ее? — спросил Митчелл. — Ты же сказал, что заберешь!

Рыжий снова подмигнул и широко усмехнулся.

— Я продал ее, — сказал он. — Продал твоей хозяйке. За десять фунтов.

Он хлопнул по карману, и Митчелл, услышав звон соверенов, едва не упал с сиденья.

— Продал? Нашей хозяйке? За десять фунтов? — воскликнул он. — С чего бы это, свинья же не твоя, чтобы продавать ее!

— Не моя? — спросил рыжий. — Ну, так ты ошибся, мистер Митчелл, потому что свинья как раз моя! Я узнал ее, как только увидел, потому что у нее метка на левом ухе, которую я сам сделал! И раз уж она так припала до души твоей хозяйке, что она предложила за нее десять фунтов, я поймал ее на слове. Ну да ладно, — заключил он, сунув руку в карман, — раз уж ты устроил это дельце, то я не буду недружелюбным и поступлю с тобой по-доброму.

После чего он положил полкроны[37] на борт тележки, снова подмигнул и, радостно попрощавшись, отправился восвояси, оставив садовника с отвращением разглядывать скудную награду за его махинации.

Братья познаются в беде

Раньше в деревне поговаривали: можно отправиться в долгий путь, и ни в одном городе, ни в одной деревушке, которую вы посетите, пока вернетесь домой, не встретите примера настолько искренней братской любви и преданности, равной чувствам Кастора и Поллукса, или, если угодно, сыновей Ноя либо даже Адама[38], как у Томаса и Мэттью Погморов. Начнем с того, что они были близнецами, которые осиротели еще до того, как повзрослеть; это печальное событие, казалось, только сплотило их, и, достигнув пятидесяти лет, они продолжали жить бобылями на старенькой ферме, где впервые увидели божий свет. Никогда они не волочились за женщинами, ни в юности, ни потом, и те, кто знал их — как и все остальные — говорили, что они и умрут в одиночестве. Злые языки поговаривали, что они слишком скупы, чтобы жениться, слишком уж хорошую репутацию скряг они нажили — будут долго разглядывать каждый шестипенсовик, прежде чем расстаться с ним. И все же были другие люди, которые не могли понять, почему братья не женятся — оба статные, привлекательные, румяные, не по годам выглядящие, а в молодости и красивые. Во всех отношениях они были очень похожи друг на друга — и внешне, и по характеру, и у каждого имелась пара маленьких, хитрых глаз, которые, казалось, всегда настороже.

Обычная жизнь Томаса и Мэттью складывалась из тихих и мирных дней на их старой ферме. И денег у них хватало, и земля, которую они обрабатывали, была хороша. У них была экономка, на десяток лет старше, которая знала их как родных. Вели они самую обычную жизнь. В восемь утра они завтракали. С девяти до часу работали — обрабатывали землю, пасли скот. В час они обедали, просматривали газету, выкуривали по трубке, выпивали по стаканчику и минуту дремали — в собственных креслах. После такого отдыха они возвращались к работе до половины шестого, пока в гостиную не подавали полдник. После него — а братья отличались хорошим аппетитом — подавали бутылочку горячительного и сигары, и начинался мирный вечерний режим[39]. Иногда они читали больше газет; иногда говорили о свиньях, или репе, или о разных качествах химических удобрений. И ровно в десять вечера, выпив ровно в меру грога и выкурив точно в меру сигар или трубок, братья укладывались в постель и засыпали крепким сном младенца. Безобидная и весьма спокойная жизнь.

В этой жизни, конечно, были свои различия. Раз в неделю, к примеру, случался базарный день, когда братья отправлялись в городок в четырех милях от фермы, занимались делами, обедали как обычно и отправлялись обратно с покупками. Насчет последнего они не жадничали, ибо любили и вкусно поесть, и выпить, но никто не видел, чтобы они сорили деньгами, — слишком уж осторожными и осмотрительными были братья. А еще случались ярмарки, и иногда братья отправлялись куда дальше — купить овец или коров, и такие случаи делали перерыв в их размеренной жизни, но редко когда их не слишком худые фигуры нельзя было увидеть возле камина в час, когда опускались сумерки.

А после, к изрядному изумлению Мэттью, Томас начал куда-то уходить в одиночку. Как правило, братья с базара возвращались вместе; но случилось так, что Томас, когда приходило время ехать домой, исчезал, и Мэттью приходилось отправляться одному. Три раза он возвращался очень поздно и с извинениями. Чем дальше, тем чаще он оправдывал свои отлучки вечерними поездками по базарным делам, оставляя брата в одиночестве. Сначала Мэттью встревожился, потом испугался. И когда он обнаружил, что Томас, отправляясь на таинственную вечернюю прогулку, принарядился, Мэттью бросило в холодный пот, и он осмелился высказать ужасное подозрение:

— Он завел женщину!

Он оглядел удобную гостиную, представляя, что будет, если Томас приведет сюда жену. Она, конечно, захочет все здесь изменить — женщины всегда так. Скажет, что от сигар воняют занавески, и запретит подавать выпивку до вечера. И конечно, она предъявит права на его личное кресло! Перспективы ужасали.

«Кто же это может быть?» — раздумывал Мэттью, и ужас его был так силен, что сигара его потухла, а грог остыл.

Томас вернулся домой с сияющими глазами и торжественной миной. Он налил себе выпить и воцарился в своем любимом кресле.

— Мэттью, братишка! — сказал он в самой торжественной манере. — Мэттью, не сомневаюсь, что люди никак не могут понять, как же мы с тобой так и не устроили супружескую жизнь.

Мэттью печально покачал головой. Что-то должно было случиться.

— Супружество, Томас, — слабо отозвался он, — супружество — не та вещь, которая может случиться со мной.

Томас понимающе махнул рукой.

— Совершенно верно, Мэттью, совершенно верно, — сказал он. — Конечно, мы были слишком молоды, чтобы думать о таких вещах до… до недавнего времени. Мужчина не должен о таком думать, пока не повзрослеет и не станет достаточно благоразумным.

Мэттью угрюмо отхлебнул из своего бокала.

— А сам ты об этом подумываешь, Томас? — спросил он.

Томас раздулся от гордости и важности, став неуловимо похожим на огромную лягушку.

— Я намереваюсь кое о чем объявить, Мэттью, — сказал он, — объявить, что собираюсь повести к алтарю миссис Уолкиншоу…

— Что, хозяйка «Пыльного Мельника»? — воскликнул Мэттью, вспомнив известный в городке постоялый двор.

— Миссис Уолкиншоу, будущая миссис Погмор, — конечно, владелица этого заведения, — ответил Томас. — Да, именно она!

— Ну-ну! — сказал Мэттью. — Ах, все верно. — Он бросил на брата хитрый погморовский взгляд. — Надо полагать, у нее неплохо набита мошна — так, Томас? Он был зажиточным человеком, ее первый муж.

— Не сомневаюсь, что будущая миссис Томас Погмор сможет принести неплохое состояньице, Мэттью, — с большим самодовольством сказал перспективный жених. — О-чень неплохое состояньице. И то, что оставил покойный мистер Уолкиншоу, и то, что она сама скопила, и деньги, вложенные в дело, а их, надо сказать, немало.

— И никаких иждивенцев, думаю, — отметил Мэттью.

— Никаких, — сказал Томас. — Нет, очень удобно не сомневаться в этом. Я… я бы не перенес кучи… детишек в этом доме.

Мэттью посмотрел на него еще раз и снова вздохнул.

— Ну, конечно, все изменится… — начал он.

Томас примирительно поднял руку.

— Не для тебя, Мэттью! — сказал он. — Не настолько. Будущая миссис Томас Погмор знает, что половина всего здесь — твоя. Мы только купим еще одно кресло и поставим его вот тут, между нашими.

— Ну конечно, она знает, каковы мужчины — ведь она содержит бар, — сказал Мэттью, слегка успокоившись. — Не хотелось бы ни чтобы здесь что-то меняли, ни пытались изменить мои привычки.

Мистер Томас Погмор дал понять, что все останется по-старому, и направился в постель, мурлыкая под нос веселую мелодию. Он был в заметно хорошем настроении — и оставался в нем несколько недель, пока миссис Уолкиншоу, красивая черноглазая вдова лет сорока пяти, иногда заезжала к братьям на чашку чаю, возможно, чтобы лучше познакомиться с будущим жилищем. Она была бодрой и жизнерадостной дамой, и Мэттью решил, что у Томаса хороший вкус.

А потом наступил вечер, когда Томас вернулся домой раньше, чем обычно, вошел в гостиную в подавленном настроении, упал в кресло и застонал. А то, что он забыл плеснуть себе горячительного, натолкнуло Мэттью на мысль, что Томас в очень-очень плохом состоянии.

— В чем дело, Томас? — осведомился младший из близнецов.

Томас застонал еще громче.

— Дело! — воскликнул он в конце концов, сделав могучее усилие и прибегнув к помощи графина и сигар. — Дело в сделке, Мэттью. Осмелюсь сказать, — продолжил он после того, как выпил рюмочку, скривившись, будто ее содержимое было горьким, как хина. — Осмелюсь сказать, что есть множество пословиц о ветрености и хитрости женщин. Но, разумеется, не имея ровным счетом никакого опыта обращения с ними, я был, можно сказать, безоружен.

— То есть она обвела тебя вокруг пальца, Томас? — спросил Мэттью.

— Самым жестоким образом! — вздохнул Томас. — Никогда больше не поверю этому коварному полу!

Мэттью выдохнул несколько колец бледно-голубого дыма, прежде чем задать следующий вопрос.

— Могу ли я надеяться, — наконец сказал он, — могу ли я надеяться, Томас, что это не касается денег?

Томас скорбно покачал головой, наполнив затем бокал.

— Именно денег, Мэттью, — сказал он. — Насколько я понимаю, вместе с ней мне должно было достаться значительное состояние; весьма значительное состояние!

— Ну? — спросил Мэттью, затаив дыхание.

Томас в отчаянном жесте развел руками.

— Если она снова выйдет замуж, то останется без гроша! — кратко сказал он.

— Правда? — осведомился Мэттью.

— Она сама мне призналась — этим же вечером, — ответил Томас.

В гостиной воцарилась мертвая тишина. Томас зажег сигару и задумчиво закурил; Мэттью набил свою длинную трубку и выпустил несколько синих колец в потолок, глядя на них, словно в поисках вдохновения. И именно он первым нарушил молчание.

— Очень плохо это все, Томас, — сказал он, — очень. Разумеется, ты не поддерживаешь мысль о том, чтобы выполнить свою часть сделки?

— Я был жестоко обманут, — сказал Томас.

— В то же время, — сказал Мэттью, — когда вы устраивали помолвку, разве не договорились о том, что состояние, так сказать, должно входить в комплект?

— Не-ет! — ответил Томас.

— Тогда, конечно, если ты бросишь ее, она может подать на тебя в суд за нарушение обещаний, и тебе, как обеспеченному человеку, придется хорошо заплатить[40], — заметил Мэттью.

Томас вновь застонал.

— Что должно быть сделано, Томас, надо сделать хитроумно, — сказал младший брат. — Нужно использовать дипломатию, или как там ее называют. Нужно, чтобы ты ненадолго уехал. Времени хватает, работы никакой у тебя сейчас нет — съезди-ка на пару недель в Скарборо-Спа, а потом езжай проведать кузена Хапплстона к нему на ферму в Дархэм, он будет рад с тобой увидеться. А пока ты в отъезде, я все улажу — оставь это мне.

Томас решил, что это отличный совет, и сказал, что последует ему, а после отправился в свою комнату раньше, чем обычно, — упаковать чемодан, чтобы отбыть с поля битвы с неприятностями завтра с утра. Когда он ушел, Мэттью налил себе вечерний стаканчик и, проверяя его на вкус, устроился поближе к огню, потер руки и улыбнулся.

«Было прекрасно с моей стороны поговорить об этом деле со стряпчим Шарпом, — подумал он про себя. — Странно, что Томас не задумался об этом».

Он выудил из нагрудного кармана письмо и медленно перечитал его. Вот что там там говорилось:

Мистеру Мэттью Погмору

Лично в руки

Корнборо, пл. Рынок, 10,

11 мая 18…

Уважаемый господин!

В соответствии с Вашими требованиями я запросил завещание покойного мистера Сэмюэля Уилкиншоу, владельца постоялого двора «Пыльный Мельник», чтобы просмотреть его в Сомерсет-Хаус. За исключением незначительных сумм слугам и старым друзьям, все состояние покойного безоговорочно отошло вдове, и никаких ограничений, касающихся ее второго брака. Валовое имущество оценивается в £15,237 и выше, чистое — в £14,956 и выше. В дополнение к этому земельные владения, нематериальные активы, мебель и инвентарь «Пыльного Мельника» также достаются вдове.

Искренне Ваш,

Сэмюэль Шарп

Мэттью тщательно сложил письмо так, как оно было, и вернул в карман, продолжая улыбаться.

— Ах! — пробормотал он. — Что за чудо — обладать знаниями и знать, как воспользоваться ими!

После чего он тоже отправился в постель, спал отлично и рано утром встал, чтобы проводить брата, пожелать ему хорошего настроения и пообещать, что он вернется домой как новенький. Оставшись в одиночестве, он усмехнулся.

Прошло несколько дней, прежде чем Мэттью решил отправиться в Корнборо. Миссис Уолкиншоу слегка удивилась его появлению, хотя в последнее время он иногда удостаивал ее визитами. Как желанного гостя его провели в ее личную гостиную.

— Умоляю, скажите, что в последние дни творится с Томасом? — осведомилась она, когда Мэттью устроился в самом удобном кресле.

Мэттью в загадочной манере покачал головой.

— Не спрашивайте меня, мэм, — печально ответил он. — Это больная тема. Однако, если только между нами, как говорится: Томас отправился в Скарборо-Спа, мэм.

— В Скарборо! — воскликнула миссис Уолкиншоу. — Зачем?

— Он очень любит всякие забавы, таков уж этот Томас, мэм, — сказал он. — Пойти в загул, ну, вы понимаете. У нас бывает так скучно… Но я — домосед, если что.

Миссис Уолкиншоу, которая слушала эту тираду, все сильнее и сильнее вытаращивая глаза, швырнула пяльцы в кошку.

— Ну, ей-богу! — воскликнула она. — Умчаться валять дурака в Скарборо и даже не сказать об этом![41] Уж я позабочусь, чтобы ноги его не было в этом доме! Брехливый старый потаскун! Не верю, что его интересовало что-либо, кроме моих денег, ведь я разыграла его как-то вечером на этот счет, а он ушел с длинной, как у лошади, физиономией и не попрощался. Старый греховодник!

— Мы все не без греха, мэм, — заметил Мэттью, — но некоторые из нас в меньшей степени.

Затем он продолжил говорить всякие правильные и приятные вещи и в конце концов отправился домой довольный. А спустя пять недель Томас, чей отдых по совету Мэттью затянулся еще ненадолго, получил от брата письмо, которое заставило его задуматься сильнее, чем когда-либо в жизни.

Дорогой брат! (это семейное)

Должен сообщить, что теперь ты можешь спокойно возвращаться домой, потому что этим утром я женился на миссис Уолкиншоу сам. Я решил оставить сельское хозяйство, а она — свой бизнес, потому что рука об руку мы можем спокойно жить в Хэррогейте и вести более приличествующую жизнь, раз это приятно нам обоим. Деловые вопросы между тобой и мной могут быть улажены, когда вернешься. Так что на сегодня все, от любящего брата,

Мэттью Погмора

P.S. Ты неправильно понял, что имела в виду миссис Мэттью Погмор, когда говорила, что ее состояние отойдет, когда она выйдет замуж второй раз. Она, конечно, имела в виду, что оно отойдет второму мужу.

P.S. еще раз. Что, собственно, и произошло.

После этого мистер Томас Погмор решил отправиться домой и провести отшельническую жизнь среди овец и коров.

Роберт Льюис Стивенсон

Время взрыва

(Из цикла «Динамитчики: новые приключения принца Флоризеля»)

Конечно, дорогой читатель, совершенно немыслимо предположить, что вам не знакомо предшествующее издание, повествующее о приключениях принца Флоризеля: ведь эта книга по своей популярности не уступает «Тысяче и одной ночи»! Если же это немыслимое все-таки свершилось — что ж, это большая потеря для вас, ну и для меня тоже; впрочем, я как автор при всех обстоятельствах потерял меньше, чем мои издатели, доля которых в каждом проданном экземпляре составляет… Лучше на этом прервемся.

Правда, если вы являетесь обитателем Лондона, этого Багдада-на-Темзе, то в любом случае у вас есть шанс быть знакомым с принцем Флоризелем. Предположим же (это допустимо, хотя и маловероятно) что вам не выпало счастья встретиться с ним в ту пору, когда титул принц звучал во всей силе своей. В таком случае, достопочтенный несчастливец, получите подсказку. Теофил Гудолл, владелец «Богемского сигарного дивана»[42] на Руперт-стрит, что в Сохо, — это и есть он, Флоризель Богемский, некогда один из богатейших и влиятельнейших людей Европы, а ныне изгнанник, свергнутый с трона вихрем революции и вынужденный прозябать, торгуя табаком в столице столь высоко ценимой им Великобритании. Хотя, конечно, «прозябать» — это не про принца Флоризеля, даже будь он трижды табачник Теофил Гудолл. О нет.

От действий и решений Флоризеля Богемского по-прежнему зависит судьба множества как будто ничем не связанных друг с другом людей, которым довелось, к их счастью или несчастью, пронестись вокруг этого светила по орбите, хотя бы мимолетно. И сейчас вы в этом убедитесь.

Вот пример того, чем обернулась встреча с бывшим (вы, конечно, понимаете, насколько неуместно это слово применительно к Флоризелю) принцем для одного из членов организации, которую уместно назвать «Орден динамитчиков». Или просто «Динамитчики»

* * *

Итак, в Городе Встреч, он же Багдад-на-Темзе, а если точнее — то прямо посреди широкой булыжной мостовой, что ведет к Лестер-сквер с северной ее стороны, после долгих лет разлуки встретились двое. Несмотря на только что упомянутые долгие годы разлуки, речь идет о достаточно молодых людях, двадцати пяти и двадцати шести лет от роду.

Выглядели они очень по-разному. Первый из них был гладко выбрит, аккуратно причесан, облачен в новый дорогой костюм, соответствующий последним представлениям о моде. А второй… Второй представлял собой полную противоположность.

И первый заколебался, не уверенный, что узнал своего товарища в этом помятом, заросшем бродяге. Но второй слегка приподнял очки — не темные, а скорее грязные, — и всякое сомнение исчезло.

— Тс-с-с! — сказал второй, прежде чем первый успел его приветствовать. — Я на нелегальном положении.

— Э-э… — произнес первый (его звали Сомерсет).

— Сейчас, в это тяжкое время всеобщего мрака, у меня как борца за права угнетенных нет иного выбора. Я и мои товарищи — мы все скрываемся под чужими личинами. Можно сказать, что мы единственные звезды, сияющие на небосклоне вечной ночи. И, конечно же, среди нас есть те, кто в этой трудной, полной опасностей борьбе достиг большего, чем я… но немногие, — борец за права угнетенных скромно потупился, на лице его появилась краска смущения, однако стремление к истине пересилило: — да, совсем немногие…

— Охотно верю, — ответил Сомерсет, окинув взглядом своего собеседника. — Также охотно верю…

— Зеро, — быстро назвал тот свое нынешнее имя, вернее сказать, псевдоним.

— Да. Также я охотно верю, дорогой Зеро, что ваша карьера как одного из лидеров радикального движения не лишена захватывающих впечатлений. Игра в прятки, безусловно, очень увлекательна — особенно когда «Я иду искать!» произносит не кто-нибудь, а все общество. Однако — прошу простить, если я сейчас выскажусь с позиций не члена вашей церкви, коим и не являюсь, а, так сказать, мирянина — это и есть игра. Потому что нет ничего проще, чем установить в заранее намеченном месте взрыва адскую машину, запустить часовой механизм — самому же тем временем спокойно удалиться и переждать в провинции, а то и в другой стране те несколько очень насыщенных событиями дней и недель, в течении которых… гм, «империя мрака» предпринимает активные поиски. Увольте, но не вижу повода говорить о «трудной, полной опасностей борьбе».

— Вы действительно говорите «как мирянин», что в данном случае означает «как невежда». — В голосе Зеро прозвучала доброжелательная, прямо-таки отцовская снисходительность. — Неужели вы думаете, мой мальчик, что я… точнее, мы оба не подвергаемся опасности, здесь и сейчас, просто потому, что стоим на лондонской улице? А не привлекая внимания полиции, снять для хранения адских машин дом или хотя бы квартиру в доме — допустим, вот этом — по-вашему, так легко?

— О боже! — Сомерсет перевел взгляд на дом, напротив которого они стояли, и невольно сделал шаг в сторону.

— Кроме того, — продолжал Зеро, — глупо говорить о простоте и безопасности чего бы то ни было, связанного с научными исследованиями. Во всяком случае, на современном уровне развития науки, посвященной изготовлению взрывчатых составов. Неужели вам неизвестно, что химические вещества, с которыми работаю я и мои единомышленники, непостоянны, как… чтобы не искать других слов, как женщины, а капризны, как сам дьявол? Видите глубокие и скорбные морщины, избороздившие мое, как вам известно, совсем еще молодое чело? А серебряные нити ранней седины в моих волосах — вот здесь и здесь, видите? Тут, скажу я вам, дело не только в технологии изготовления динамита как такового, все еще примитивной: взрыватели, часовые механизмы — вот что настоящая головная боль!

На какое-то время голос Зеро прервался. А когда он зазвучал снова — то буквально дрожал от переполняющих динамитчика чувств:

— Нет, дорогой мой Сомерсет. Путь террориста не усыпан розами и не вымощен золотом. Напротив, он требует тяжкого и изнурительного труда, ночных бдений. Усталость и разочарование — наши постоянные спутники. Вдумайтесь только: долгие месяцы я работаю как каторжный, иначе и не скажешь, только для того, чтобы заполнить динамитом сравнительно небольшой чемоданчик или саквояж, снабдить его надежно срабатывающим запалом и безотказно функционирующим часовым механизмом… И вот наконец все готово, взрывчатка — верх совершенства, взрыватель — подлинная мечта, отважный и опытный агент, бледнея от предвкушения, а не от страха, очень тщательно, не побоюсь этого слова, любовно устанавливает адскую машину в идеальном для этого месте… И что же? Мы ожидаем могучего взрыва, а вслед за этим — мятежа, резни, низвержения правительства, гибели многих тысяч, падения Англии, всенародного вопля ужаса и ярости; но увы! Злосчастная судьба! Вместо этого раздается негромкий хлопок, подобный выстрелу детского пугача, из адской машины вырывается облачко неприятно пахнущего дыма — и… И это все. Если бы можно было повернуть время вспять! О, тогда я, немного поколдовав над так скверно проявившей себя адской машиной, в два счета сумел бы заново наладить взрыватель. Ведь почти наверняка дело именно в нем (при этих словах чело Зеро действительно покрылось морщинами, но не скорби и тревоги, а глубокой задумчивости), не в динамите же, право слово… скорее всего… Однако что толку терзаться несбыточными мечтами: все взрывные устройства, даже фактически не взорвавшиеся, оказываются для нас потеряны. В результате наши друзья и коллеги во Франции, потеряв несколько великолепно оборудованных лабораторий (они-то взрываются исправно!) и испытывая почти непреодолимые технологические трудности, уже почти готовы отказаться от этого метода действий. Вы не поверите, мой друг: они пришли к выводу, что нужно не устраивать взрывы на улицах городов, но разрушать городскую канализацию; а дальше, мол, пусть работает брюшной тиф, способный унести гораздо больше жизней, чем тонны динамита. Слепой, бездушный, неприцельный способ борьбы… привлекательный, однако, своей первозданной простотой. Не могу отрицать его эффективность и даже проистекающую из нее элегантность. Однако, сэр, вам известно, что в моей натуре есть кое-что от поэта — а все остальное от народного трибуна; и обе этих сущности противятся грубому примитивизму такой вот желудочно-кишечной борьбы с империей зла. Потому я, насколько от меня зависит, продолжаю отстаивать яркий, эффектный и, да будет мне позволено заключить, более популярный в широких кругах угнетенного люда способ. А именно — взрывы динамитных бомб. Да! — воскликнул Зеро в приступе энтузиазма, пришедшего на смену унынию. — На нашей улице еще будет праздник! И я надеюсь, верю, что мне самому доведется лицезреть грядущую удачу!

— Пожалуй, у меня найдется пара возражений, — заметил Сомерсет. — Первое — и поистине вводящее меня в изумление — звучит так: вы назвали себя одним из лидеров движения динамитчиков, ваши заслуги там, не сомневаюсь, действительно очень весомы. Но… ведь даже вы, если я правильно воспринял ваше чрезвычайно эмоциональное описание ситуации, ни разу не сумели организовать настоящий взрыв. Ведь так?

— Простите, — с достоинством возразил Зеро, — именно я-то как раз и смог. Взрыв судебной корпорации на Ред-Лайон Курт — моих рук дело![43]

— Ну, это можно не считать. — Сомерсет небрежно махнул рукой. — Взрыв ведь, на самом-то деле, произошел не в здании судебной корпорации, а в мусорном баке рядом со зданием судебной корпорации, причем никто, кроме этого мусорного бака, не пострадал. Разве что еще какое-то количество экземпляров газеты «Викли баджет», развеянных волной взрыва по улице без ущерба для торговавшего ими газетчика…

— Еще раз прошу простить меня, — взволнованно перебил собеседника Зеро, — но ведущие лондонские издания сообщали, что при взрыве был ранен ребенок!

— Как раз ведущие издания ничего подобного не сообщали, — покачал головой Сомерсет. — Эта версия присутствовала только на страницах бульварных листков. Но даже она, пожалуй, работает в пользу второго из моих возражений. Вы только что обрушились с критикой на «слепой, неприцельный способ борьбы», к которому готовы прибегнуть ваши оппоненты. Надеюсь, вы извините меня, если я скажу, что борьба, прибегающая к столь неизбирательным методам, в результате которых оказывается взорван мусорный ящик и серьезно оцарапан ребенок — даже если принять, что пострадавший ребенок действительно существовал и что он получил серьезную, а не легкую царапину… Так вот, подобная борьба тоже едва ли может быть названа «зрячей», прицельно направленной против врагов столь любезных вашему сердцу трудящихся. И дело не в том, до какой степени в ней правит бал Ее Величество Случайность; просто, как даже вы вряд ли станете оспаривать, эффект оказывается слишком мизерным.

— Разве я утверждал обратное? — горько произнес динамитчик. — Нет, я не буду отрицать неэффективность наших сегодняшних методов. Но вот поговорить о перспективе их развития есть смысл. Впрочем, разговор этот долог и «в сухую» его проводить едва ли уместно…

Зеро неотразимо улыбнулся, Сомерсет кивнул — и несколько минут спустя друзья уже сидели в кафе за бокалом грога. Отдав должное крепости напитка, Зеро откинулся на спинку кресла и вновь посмотрел на своего собеседника с доброжелательной снисходительностью.

— Значит, «слепые, неприцельные методы» претят вам, мой мальчик? — сказал он. — Но война именно такова. Наша война, сэр, не щадит ни женщин, ни детей, ни города, ни их мирных обывателей. Только поэтому мы и должны вселять ужас. И если потребуется взорвать детскую коляску, газетный лоток, экскурсионный пароход, мусорный бак, парламент империи зла и все ее население, поголовно виновное в угнетении трудящихся, — о, на это я готов пойти не ради личных интересов или чувства мести, нет, — при этих словах лицо Зеро буквально засияло от гордого осознания собственной правоты, — но исключительно для того, чтобы посеять в обществе панику и ужас. Что поделать, если иными путями невозможно ввергнуть общество в пучину светлого будущего. Вы как человек современных взглядов, вероятно, не входите в число ортодоксальных верующих?

— Сэр, я верую в ничто, — ответил Сомерсет.

— Можно и так, — с некоторым сомнением, но по-прежнему дружески продолжил Зеро. — Думаю, вам по силам осознать нашу концепцию. Человечество — не субъект, но объект; поэтому во имя триумфа гуманизма мы сражаемся против королей, министров, парламентской оппозиции, церкви, а также находящихся у них на службе вооруженных сил вроде армии и полиции. Нам ли, мне ли при таких обстоятельствах уповать на избирательные, точечные действия? Возможно, вы полагаете, сэр, что наша организация должна вести индивидуальный террор: против королевы, против коварного главы левых Гладстона и несгибаемого представителя правого лагеря Дерби, против лавирующего между ними пронырливого Гранвилла[44]. Но это было бы ошибкой! Мы воздействуем непосредственно на народную массу, так сказать, на ее плоть и кровь. Вот вы, мой друг, когда-нибудь имели возможность наблюдать простую английскую служанку?

— Ну разумеется, сэр! — воскликнул Сомерсет, предельно изумленный вопросом.

— Да, конечно: вы, светский человек и служитель муз, имели возможность изучить этот типаж, — вежливо согласился заговорщик. А пока его друг открывал и вновь закрывал рот, пытаясь понять, что же именно было сейчас сказано, развил свою мысль: — Типично английские черты лица, замечательная фигура, аккуратность и умелость… безупречно белый чепец, столь же безупречные манеры… Ее межклассовое положение. Сама ситуация, когда юная девушка из-под крыши родительского дома переходит в дом своего работодателя — и, безусловно, она может пленить его сердце… во всяком случае, у нее есть такая возможность, даже если она ею не пользуется. Ах, я всегда питал слабость к английским горничным. Не то чтобы у меня были основания с пренебрежением относиться к другой категории домашней прислуги, например к нянечкам. Ведь они работают с детьми, а следовательно, представляют собой важный объект приложения сил для нашей работы, потому что дети — и в самом деле «болевая точка» общества…

На губах Зеро появилась мудрая, задумчивая улыбка. Потом динамитчик встряхнул головой — и взгляд его вновь сконцентрировался.

— Все не совсем так, как вы подумали, — мягко произнес он. — Сейчас, сэр, я объясню вам, о чем идет речь — и чем могут помешать в нашей работе женщины и дети. Опаснейшие это существа, должен сказать. Ну так вот: дело было несколько недель назад. Бомбу к взрыву подготовил я сам…

И Зеро, свободно расположившись в удобном кресле, продолжил свой рассказ.

* * *

…Бомбу к взрыву подготовил я сам, а поместить ее на заранее выбранном месте должен был один из наших самых надежных агентов, некто Макгуайр. Человек рыцарственной отваги, но, увы, не сведущий в механике. Этим и диктовалась необходимость нашей встречи: надеюсь, не нужно напоминать вам, насколько важна для взрыва точная работа часового механизма. Мы встретились с Макгуайром за обедом, в отдельном кабинете ресторана при Сент-Джеймс холле; там, должен вам сказать, отличная кухня… впрочем, неважно. Я тщательно выверил часовой механизм, так что бомбе предстояло сработать ровно через полчаса. За это время агент с лихвой успевал добраться до нужного пункта, хотя он и был не близко: у него при всех обстоятельствах осталось бы в запасе изрядное количество минут. Это, согласитесь, необходимая мера предосторожности — пусть взрыв лучше произойдет чуть позже, но точно в назначенном пункте, чем чуть раньше, прямо в руках нашего агента… а больше никого вокруг, может, и не окажется.

Бомба была спрятана в гладстоновском саквояже[45], при раскрытии которого взрыв произошел бы мгновенно, вне зависимости от работы часового механизма. Макгуайр был явно раздосадован этим обстоятельством, прежде ему не сообщенным. Он указал — причем вполне разумно — что такая конструкция лишает его возможности при угрозе ареста метнуть чемодан под ноги своим, гм, оппонентам; то есть метнуть-то его в любом случае было можно, однако при этом не произошел бы взрыв. Однако я уже не стал вносить изменения в конструкцию, в сильных выражениях воззвал к патриотизму Макгуайра, налил ему крепкого виски — и направил бомбиста по дороге славы.

Нашей целью был памятник Шекспира на Лестер-сквер. Замечательная мишень: даже не столько из-за самого драматурга (хотя он тоже заслужил свою участь — ибо, будучи носителем совершенно отвратительных политических взглядов, тем не менее продолжает считаться эталоном культуры белой расы и, главное, кичливой англосаксонской империи[46]), а потому, что в непосредственной близости от монумента всегда толпится масса народа. Причем самого разного народа: няни с малолетними детишками, мальчики-рассыльные, унылые барышни из необеспеченного класса и немощные старики из всех классов общества. Словом, подходящий материал. Такой, который способен возбудить всеобщую, именно всеобщую жалость, растерянность, бессильный гнев — ну, то, что нам и требуется.

Когда Макгуайр вышел на площадь, его сердце разгорелось благородным чувством близкого триумфа. Никогда прежде он не видел, чтобы вокруг памятника собиралось столько людей. Дети и подростки в свойственной их возрасту беззаботности носились туда-сюда, прыгали, вопили на множество голосов и играли в разнообразные игры. Старый ветеран сидел на чугунной скамейке возле самого постамента: негнущаяся после ранения нога выпрямлена, на груди — проклятые медали за службу в проклятой английской армии, поперек колен — деревянный костыль. Короче говоря, лучше и быть не может: вся империя, виновная в бесчисленных преступлениях, собралась сейчас здесь. И вот теперь она получит сокрушительный удар в самое уязвимое место.

Возрадовавшись тому, что совсем вскоре он станет орудием Судьбы, Макгуайр решительной походкой двинулся к подножью шекспировского памятника. Внезапно его опытный взгляд выделил в пестрой беззаботной толпе крепкую фигуру полисмена. Дюжий страж порядка, обманчиво не обращая ни на что внимания, на самом деле настороженно посматривал по сторонам.

Макгуайр замедлил шаг и вновь, теперь уже с особым чувством, окинул взглядом праздную толпу. И тут же (ведь он и правда был опытным человеком) обнаружил, что там и сям посреди нее можно заметить людей, чья беззаботность наиграна. Крепкого сложения мужчины, которые вполне могли быть молодыми отцами семейств, выведшими своих отпрысков на прогулку… но могли и не быть. Подростки старшего возраста, довольно уместно смотрящиеся среди веселящихся вокруг монумента школьников — это в самом деле подростки или юноши мальчишеской внешности, но решительные, жилистые и прошедшие полицейскую выучку? Да и тот пожилой солдат — действительно ли он такой инвалид, как старается показать?

Мой отважный товарищ остановился. Ему уже стало ясно, что едва ли не половину в толпе составляют агенты полиции: мужчины и женщины, старики и дети. Все они медленно фланируют или вприпрыжку носятся по площади, с обманчивой бесцельностью стоят возле скамеек и кустов, перекрывая пути отхода… некоторые из них оживленно разговаривают друг с другом (притворяются!), другие изображают усталость (тоже притворяются!) или равнодушие (тоже притворяются, усыпляют бдительность!)…

Макиавеллевский план правительства Гладстона открылся перед Макгуайром во всем своем коварстве. Эта площадь, казалось бы, самой природой предназначенная для того, чтобы совершить на ней террористический акт, на самом деле — адская ловушка для динамитчиков! О, какая гнусная измена!

…Должен вам сказать, что тут мы действительно подходим к серьезнейшей проблеме, мешающей торжеству нашего дела. Я бы назвал ее «дрожь в конечностях». Рядовые исполнители или даже руководители низовых звеньев — все они в определенный момент могут… могут дрогнуть. В глубине их куриных душонок, похоже, таится неизбывное отвращение к тем способам, которыми должно твориться торжество динамитной справедливости. В результате полиция регулярно получает анонимные извещения о готовящихся актах; чаще всего они недостаточно конкретны, чтобы перехватить заговорщиков еще до выхода на акцию — но это, безусловно, создает им помехи. Порой даже неразрешимые. Будь иначе — Англия давно бы превратилась только в историческое понятие, в недоброе воспоминание о Царстве Мрака. Но покамест — увы! — она сохраняет возможность окружить все подозреваемые места цепью переодетых наемников, готовых в любой момент наброситься на подозрительного… У меня кровь бурлит в жилах, когда я думаю, какой опасности подвергаются патриоты вроде Макгуайра из-за предательской деятельности своих подлых, продажных коллег.

К счастью, не только британская полиция может оплачивать своих агентов — которым она платит, должен вам сказать, жалкие гроши. Наши сторонники тоже помогают нам как словом, так и делом, то есть финансами. Например, лично я получаю в организации достаточное жалование, чтобы никто даже заподозрить не мог, будто у меня есть резон сдавать собратьев-динамитчиков кровавым лондонским властям. Так что на меня Макгуайр (который и сам до вступления в организацию влачил жизнь буквально на уровне голодной смерти, а вот теперь, слава богу, ведет достаточно обеспеченное существование, позволяющее ему испытывать уверенность в завтрашнем дне) отнюдь не подумал. Вообще я сторонник профессионализма: патриот должен заниматься только патриотической деятельностью, не отвлекаясь на всяческие бытовые неудобства вроде необходимости зарабатывать на хлеб или оплачивать жилье. Разница между нашим подходом и методами британской полиции, как видите, налицо.

Как бы там ни было, стало ясно: наш план взрыва на Лестер-сквер раскрыт. Правительство наводнило площадь своими клевретами. Очень может быть, что главным среди них был седой ветеран с медалью на груди: Макгуайр взглядом оценил ширину плеч старого солдата, увесистость лежащего поперек его колен костыля — и пришел к выводу, что так и есть.

Наш агент понял, что столкнулся с превосходящими силами, с непреодолимым обстоятельством. Стоит ему еще немного приблизиться к памятнику — он неминуемо будет обнаружен и арестован. Причем (вот она, изощренная гнусность правительства!) полиции на площади было более чем достаточно, чтобы скрутить одинокого патриота, но совсем не так много, чтобы защитить его от ярости толпы, когда та осознает, что именно должно было тут случиться. Так что нашему товарищу приходилось опасаться даже не неправого правительственного суда, а бессудной расправы прямо на месте.

К счастью, Макгуайр вовремя понял грозящую ему опасность и принял единственно верное решение: акция отменяется, нужно уходить. Он окинул рассеянным взглядом башни Альгамбры[47], будто что-то вспомнив, повернулся — и зашагал прочь.

И тут же вдруг осознал, что это решение отнюдь не избавляет его от опасности. В самом деле: ведь саквояж полон динамита, а часовой механизм работает! Уходя, он уносит угрозу с собой.

Разумеется, лондонский центр — не какой-то там район в трущобах, где можно уронить или бросить предмет, который несешь с собой, и никто не обратит на это особого внимания. Так что мысли просто поставить сумку на мостовую и удалиться у Макгуайра даже не возникло.

О, только представьте себя на месте этого нашего товарища, верного члена организации, отважного патриота. Умоляю, представьте только на краткий миг! Только что он был уверен, что идет выполнять хорошо продуманное и тщательно подготовленное задание, ощущал себя рядовым бойцом могущественной армии, служителем общего дела — и вот он стоит посреди вражеского города, совсем один, без друзей и без плана, без поддержки, а смертоносный груз в кожаном чемодане тикает, отмеряя, быть может, последние мгновенья его жизни. А ведь он еще так молод, ему даже сорока не исполнилось[48], впереди столько лет счастливой жизни… если, конечно, ее вот сейчас не оборвет коварный и безжалостный взрыв.

Все закружилось перед глазами несчастного. Купол Альгамбры пронесся где-то в неизмеримой вышине, как воздушный шар. Слабеющей рукой Макгуайр нащупал спинку ближайшей скамейки — и оперся на нее, едва не теряя сознание.

Пришел он в себя оттого, что полисмен крепко взял его под руку.

— Вам, кажется, нехорошо, сэр? — участливо поинтересовался прислужник кровавого режима.

— Я… Я уже чувствую себя лучше… — заплетающимся языком пробормотал наш товарищ.

— Вы уверены, сэр? Вам точно не нужна помощь?

— Не-ет! С-спасибо, я… кажется, я уже могу идти.

И он, едва переставляя ноги, поплелся с площади. О, злая судьба! Даже будь у Макгуайра возможность не брести, а бежать — куда ему было бежать? Ведь то, что несло ему смерть, он нес с собой! Здесь, в центре Лондона, Макгуайр не мог избавиться от этого зловешего груза, если не взмоет на крыльях орла или не унесется прочь на скоростном клипере — что прямо посреди Лондона, согласитесь, маловероятно.

В бульварных романах порой описываются ужасные мучения, которые испытывает человек, прикованный наручниками к телу мертвеца. Но, право же, это просто легкое неудобство по сравнению с тем, что ощущал Макгуайр, прикованный к самой Смерти!

Он успел свернуть на Грин-стрит, когда мысль, что вот именно сейчас и произойдет взрыв, поразила его, как удар кинжалом в печень. Макгуайр остановился, уже чувствуя себя мертвым, и сунул руку в жилетный карман за часами.

Он не сразу смог рассмотреть циферблат. В ушах словно бы завывала зимняя буря, перед глазами проносилась пылевая буря, а иногда вспыхивали молнии, вдобавок еще и сами часы в руке дрожали так, что стрелки на них слились в мерцающий круг. Макгуайр глубоко вздохнул, зажмурился и медленно сосчитал до десяти (состарившись за эти секунды, по своим ощущениям, до девяноста). А потом вновь открыл глаза — и сразу увидел все.

Из получаса, на который был рассчитан завод, у него оставалось только двадцать минут. Всего лишь жалкие двадцать минут — и никакого плана!

Грин-стрит сейчас была почти пуста. Лишь какая-то девочка лет шести шла по ней, пиная перед собой кусок деревяшки (с чем только дети не играют!) и негромко напевая. Малышка уже поравнялась с Макгуайром, когда наш друг обратил на нее внимание, вспомнил, что среди детей, игравших вокруг памятника Шекспиру, были девочки не старше — и тут его мозг озарила внезапная мысль.

— Подойди-ка сюда, милая, — сказал он. — Видишь, какой красивый чемоданчик? Хочешь его себе насовсем?

Девочка вскрикнула от радости, протянула обе руки к чемодану — действительно, очень красивому, поблескивающему новой кожей — но, к сожалению, прежде чем она успела его взять, ее взгляд упал на лицо Макгуайра. После чего закричала еще громче и отпрыгнула прочь, словно увидев дьявола.

В следующую секунду из дверей лавки напротив выглянула рыжеволосая женщина и гневно окликнула малышку:

— А ну ступай сюда, несчастье ты мое! И не смей докучать джентльмену. Ему, по всему видать, и без тебя дурно.

С этими словами она вновь исчезла в лавке, а девочка побежала за ней, рыдая не то от перенесенного страха, не то от несправедливой обиды.

Самое драматическое, что в голосе женщины явственно звучал ирландский акцент. Но она, конечно, не знала, что сейчас оставляет без помощи истинного патриота Ирландии. А на улице уже показались новые прохожие, окончательно лишая Макгуайра возможности расстаться с саквояжем.

Следующие несколько минут абсолютно изгладились из его памяти. В какой-то степени он снова осознал себя перед церковью Святого Мартина «что в полях»[49]: стоял перед входом, шатаясь и смотря на выходивших из храма прихожан мутным взглядом. Они тоже смотрели на него — и, вероятно, уже составили мнение.

— Похоже, вам сильно нездоровится, сэр, — сказала какая-то женщина. — Я могу вам чем-то помочь?

— Помочь? Мне? — тупо повторил Макгуайр. — О боже!

— С вами случился внезапный приступ?

— Нет, мэм. Я… у меня это хроническое. Оцепестолбенемевающая лихорадка — да, она самая.

— Ну так что же, сэр? — Женщина была настойчива и терпелива. — Что мне для вас сделать?

— О! — Макгуайр наконец смог хоть немного собраться. — Да, в ваших силах мне помочь. Меня послали с поручением — но из-за лихорадки я, наверно, сегодня не дойду… Вот чемодан, его надо отнести на Портман-сквер. О сострадательная женщина, вы буквально спасете меня, если доставите эту посылку по адресу. Умоляю вас как мать, во имя ваших малышек, которые ждут вас дома, чтобы обнять, помогите: мне сейчас не добраться до Портман-сквер! У меня тоже есть мать, — добавил он дрогнувшим голосом. — Портман-сквер, номер 19!

По-видимому, он перестарался. Женщина в испуге отшатнулась, затем поджала губы:

— Бедняга… Знаете что: с такой лихорадкой ступайте-ка лучше домой, лягте в кровать и, ей-богу, хватит вам сегодня больше… ходить по поручениям!

«Ступайте домой, — подумал Макгуайр. — Что за нелепость!».

И действительно, что сейчас был для него дом — для него, борца с преступной властью! Впрочем, он и вправду вдруг вспомнил о доме, в котором родился… и о своей старушке-матери… Подумал о счастливой юности, проведенной в этом доме, о трудном взрослении — и о финале его: том отвратительном, мерзком взрыве, который вот-вот грянет. Интересно, человек успевает ощутить боль, прежде чем его разорвет на куски? А если он успеет отбросить чемодан подальше — быть может, его убьет не насмерть? Но ведь все равно наверняка искалечит, лишит зрения, слуха, возможности передвигаться… на весь остаток жизни ввергнет в немыслимые страдания… Вы, вероятно, скажете, что динамитчику негоже бояться смерти? Это так. Но даже тому, кто презрел смерть, легко ли смириться с мыслью о параличе и слепоглухоте, о том, чтобы навсегда оказаться «запертым» внутри искалеченного тела, отрезанным от музыки жизни, от голоса любви и дружеского участия? Представьте, как страх этой участи может воздействовать на душу даже самого отважного борца, юноши неполных сорока лет! Даже ваше жестокое правительство, ни на миг не прекращающее безжалостную травлю инакомыслящих, которое способно окружить патриота сворой шпионов, вывести его на суд перед продажным жюри присяжных, заплатить кровавые деньги палачу и отправить невинного человека на позорную виселицу — так вот, даже оно не делает с осужденными того, что может сотворить динамитный взрыв. Разумеется, оно избегает таких мер не по причине человеколюбия, а из лицемерия и страха перед ответными ударами; но…

…Но я слишком отвлекся и забыл о Макгуайре. Правда, он и сам забыл о себе, погрузившись в созерцание ужасного будущего. Когда ему наконец удалось стряхнуть предвкушение кошмара и вновь вернуться в настоящее (обнаружив себя возле той же церкви), первая его мысль была: сколько минут он еще потерял?! О небо, ведь каждая из этих минут — драгоценность!

Наш друг вновь открыл часы и с ужасом обнаружил, что миновало целых три минуты. Не может быть!!! Провидение не имеет права быть настолько жестоким! Макгуайр поднял взгляд на церковные часы — и содрогнулся, поняв, что недооценил коварство провидения: прошло не три, а четыре минуты. Его часы отставали.

Потом он рассказал мне, что этот миг был тяжелее всего. Только что он имел хотя бы одного друга, верного советника, честно пытавшегося сберечь минуты его жизни. И вдруг выяснилось, что на показания этого друга тоже нельзя положиться…

Так что же, бросить саквояж и бежать, чем бы это ни грозило? Ведь если часы отстали на одну минуту — то можно ли верить механизму адской машины? Вдруг он тоже неточен? И когда в таком случае прогремит взрыв — на ту же минуту раньше? На пять минут? На пятнадцать? Прямо сейчас?

Перед лицом этой новой беды уже не имело смысла подсчитывать, сколько минут назад он ушел с Лестер-сквер, — хотя казалось, что миновали уже не минуты, а годы. Макгуайру, сломленному усталостью, теперь казалось, что он бредет по Лондону многие века, раз за разом умирая и снова воскресая. Городские здания словно бы отступили друг от друга, как скалы ущелья. Люди тоже куда-то исчезли. То есть они были вокруг, но шум городской толпы теперь воспринимался как один из звуков неживой природы, подобный шуму ветра. И даже свистки кэбменов, вынужденных объезжать нашего героя, несколько раз чуть не угодившего под копыта и колеса, доносились, казалось, по меньшей мере из Африки.

Макгуайр каким-то образом отделился сам от себя — и теперь отстраненно, хотя и со щемящей жалостью наблюдал, как слепо идет по городским улицам маленький, преждевременно состарившийся, поглупевший и трагически невезучий человек.

И вот так, наблюдая со стороны, он понял, что не все вокруг было иллюзией: людей и повозок на улице действительно стало меньше. Он приближался к Уиткомб-стрит, гораздо менее фешенебельной, чем только что покинутый им район. Возможно, тут ему удастся оставить свой смертоносный груз без роковых для себя последствий?

От этой мысли Макгуайр буквально воспрянул к жизни. Он торопливо оглянулся по сторонам — но тут же встретился взглядом с каким-то праздным зевакой в жилетке. Зевака задумчиво жевал соломинку, словно у него не было дела интереснее — и пристально следил за Макгуайром. Отважный патриот перешел на другую сторону улицы, остановился, сменил шаг, даже двинулся было в противоположном направлении… Все бесполезно: незнакомец следовал за ним как приклеенный.

Еще одна надежда исчезла. Макгуайр продолжал идти, зевака не спускал с него подозрительного взгляда, а время все утекало, как вода сквозь пальцы: даже если верить часам, оставалось только четырнадцать минут. И вдруг, совершенно внезапно, холод смерти отступил. Наш друг ощутил прилив залихватской бесшабашности. На пару секунд кровь прилила к его глазам — но, моргнув раз-другой, он избавился от этого ощущения. Спокойно и даже радостно Макгуайр шествовал по улице, смеялся, пел, говорил сам с собой… Тем не менее это веселье все-таки оставалось чем-то внешним: в глубине души он ощущал темную пустоту и холод, словно на сердце у него лежал не просто камень, а целое пушечное ядро.

Но это не мешало ему петь:

— Не должен никому, и мне

Никто не задолжал…[50]

Теперь на него смотрели уже многие. Но какая, собственно, разница? Что есть он, Макгуайр, что есть его борьба и его жизнь? Что такое жизнь вообще? И много ли, если задаться таким вопросом, сто́ит даже Эйрин, наш изумрудный Эйрин?[51] Все вдруг сделалось таким мелким, таким далеким… У него оставались минуты — но даже будь это годы, сейчас он отдал бы все их за глоток джина. Так за чем же дело стало? Да здравствует глоток джина!

На углу Хэй-стрит Макгуайр залихватским движением подозвал кэбмена. Двухколесный экипаж остановился, наш друг сел в него, положил саквояж в ногах, назвал место на набережной Темзы, где, как он знал, находится подходящий кабачок, — но едва лошадь тронула с места, у Макгуайра появились иные мысли.

Он вновь достал часы и уже не сводил с них взгляда все оставшееся время, долгие пять минут, которые потребовались кэбу, чтобы прибыть на место. Каждый раз, когда экипаж чуть более обычного сотрясался на неровностях брусчатки, сердце Макгуайра замирало. Может быть, ему следовало прервать поездку раньше? Но, с другой стороны, не вызовет ли это подозрений у кэбмена?

И вот наконец парапет набережной. Макгуайр вышел из кэба, оставив сумку внутри. Сердце его уже не замирало от ужаса, но трепетало от восторга. Он спасен! Более того, он даже выполнит свою миссию, пусть и с меньшим успехом, чем должно было получиться на Лестер-сквер! А может, даже не с меньшим: ведь это новая страница в практике динамитного дела — взрыв бомбы прямо в кэбе, едущем по людным улицам…

— Ну так, сэр?.. — поинтересовался кэбмен с высоты козел.

Макгуайр сунул руку в карман, потом в другой. Торопливо зашарил по остальным карманам. И наконец поднял на кэбмена взгляд, отупевший от нового приступа отчаяния.

— Я потерял деньги.

— Паршиво, сэр.

— Честное слово. У меня нет с собой ни пенни. — Он сам изумился тому, как слабо и неубедительно звучит его голос.

— Паршиво, сэр, — повторил кэбмен. И посмотрел сквозь окошко в крыше кузова. — А еще, сэр, вы чемодан забыли.

Макгуайр ощутил, что вновь проваливается в черную, зловещую, погибельную бездну.

— Это не мой, — возразил он.

— Да ну, сэр?

— Честное слово! Этот багаж, наверно, остался от вашего прошлого пассажира. Отвезите его… да, отвезите его в полицейский участок!

— Дурить-то мне голову не надо, сэр. Платить думаете — или как, сэр?

— А знаете что? — Макгуайр вдруг увидел путь к спасению. — Возьмите этот багаж — видите, гладстоновский чемоданчик, совсем новый! — вместо оплаты за проезд.

— Не-а, сэр. Хотя… — Кэбмен вдруг задумался. — А что там внутри, сэр? Откройте-ка его.

— Нет!!! — воскликнул Макгуайр куда громче, чем намеревался. — Это сюрприз! Специальный сюрприз для честного кэбмена…

— На хрен мне такие сюрпризы, сэр. — Кэбмен ловко соскочил с козел и вдруг, угрожающе засопев, придвинулся к несчастному патриоту вплотную. — Слышь ты, умник, либо, того, плати, либо садись взад, покатим в участок разбираться. Ну?!

И именно в этот миг, когда исчезла последняя надежда на чудо, Макгуайр вдруг увидел, как по набережной приближается статная фигура его знакомого. Это был мистер Гудолл, табачник с Руперт-стрит.

Тут придется сказать, что Макгуайр на самом-то деле не знал, кто такой Теофил Гудолл. Бывает: Лондон — город большой, а рядовые динамитчики — люди маленькие. То есть Макгуайру было известно, что Гудолл держит табачную лавку, где продается товар только наилучшего качества, — а еще при этой лавке есть специальные курительные помещения, где ведутся умные и учтивые беседы. Иногда обрывки этих бесед достигали слуха нашего товарища, позволяя оценить свободомыслие и достоинство владельца «Богемского сигарного дивана», но в курительный салон Макгуайр зван не был. Так что в действительности их знакомство ограничивалось тем, что динамитчик (разумеется, не открывая, что он динамитчик) изредка покупал у принца (разумеется, не догадываясь, что тот принц) сигары — а этого, увы, в наше время недостаточно для поручительства. Но тонущий, как известно, хватается даже за соломинку.

— Слава богу! — воскликнул Макгуайр. — Я спасен! Вот идет мой друг, он одолжит мне денег. — И, отстранив кэбмена, бросился к табачнику. — Сэр! — воскликнул он. — Мистер Гудолл! Мы не представлены, но я бывал в вашем «Диване» и вы, без сомнения, должны помнить меня в лицо. Сейчас, сэр, я внезапно оказался подкошен злосчастными обстоятельствами, в которых нет ни капли моей вины. О сэр, не знаю ваших религиозных убеждений — но если вы надеетесь снискать место у престола Господа, а также во имя спасения невиновного и ради блага человечества, одолжите мне два шиллинга шесть пенсов!

— Я не узнаю́ вас в лицо, — возразил мистер Гудолл, — тем не менее припоминаю вашу бороду — к сожалению, сэр, исключительно потому, что более безвкусного, вызывающего фасона и отвратительной стрижки мне не приходилось видеть ни у кого из моих покупателей. Вот вам соверен[52]; даю его даже не в долг, но безвозвратно — однако с условием, что вы обреете подбородок. Разумеется, вы не можете сделать этого прямо здесь, на месте — однако дайте мне слово, что прямо сейчас вернетесь в ожидающий вас кэб и отправитесь в ближайшую парикмахерскую.

Схватив монету, Макгуайр бросился к кэбмену, на бегу взывая к нему, чтобы тот открыл дверцу. Вскочил в экипаж, схватил чемодан — и, тут же выпрыгнув на набережную, со всех ног бросился к парапету. В следующий момент он, опасно перевесившись через гранитное ограждение, швырнул свой страшный груз в воду.

К сожалению, «опасно» здесь не просто фигура речи. Отважный патриот перегнулся слишком далеко — и полетел в Темзу вслед за чемоданом.

О нет, он не погиб: Теофил Гудолл спрыгнул за ним следом и вместе с подоспевшими прохожими успел вытащить на берег до рокового исхода.

В тот момент, когда Макгуайр уже приходил в себя, гранит набережной коротко дрогнул от подводного взрыва. А посреди реки поднялся столб воды — не такой уж высокий и, должен признать, совершенно безвредный для Империи Зла…

Дело о персонаже

Понятие «виртуальная реальность», казалось бы, современней некуда. Тем не менее и для современников Конан Дойла, Честертона, Киплинга оно тоже исполнено смысла. Многие авторы викторианского (и поствикторианского, но все-таки давнего, 1920–1930-х годов) детектива отлично умели оперировать «сотворенными мирами». Прежде всего, разумеется, литературным и театральным. Книга современного им жанра, древняя инкунабула, затерянный в веках научный трактат, зачитанные до дыр страницы шекспировской пьесы и сценическое воплощение описанных там событий — все шло в дело. Рабочее место библиотекаря или прилавок ломбарда сулят для этого не меньше возможностей, чем полицейский участок и контора частного сыщика.

Честертон и Киплинг предстают тут в необычном амплуа. Однако детективу есть место и на стыке с фантастикой, и на стыке с историческим повествованием.

Сквайрз и Хьюм нашим читателям неизвестны: сейчас вам представляется возможность ознакомиться с их творчеством на русском языке. Впрочем, Сквайрз малоизвестен и британцам: о его личности, например, не сохранилось практически никаких сведений. Возможно, это псевдоним. Современники Шерлока Холмса и Конан Дойла хорошо умели хранить секреты — и избегали без крайней необходимости выносить свои тайны на суд общественного мнения.

Фергюс Хьюм как человек и писатель, наоборот, известен своим соотечественникам весьма хорошо, в англоязычном мире его даже забытым автором не назовешь. Даже странно, что до нас детективы Хьюма почему-то ранее не добирались. Ведь цыганская девушка с томиком Данте в руках, выполняющая работу Шерлока Холмса, — это, пожалуй, даже более колоритный образ, чем детектив-библиотекарь, наделенный подчеркнуто обыденной, дважды обыденной английской фамилией Браун-Смит!

Впрочем, два минуса, как известно, дают плюс, а удвоенная обыденность способна вывести в совершенно неожиданные измерения.

Гилберт Кит Честертон

Гнев улицы

Честно говоря, не могу твердо вспомнить, документальная это история или художественный вымысел. Разумеется, если я перечту весь текст очень внимательно, то какого-то из двух выводов мне не миновать. Но, видите ли, трудно прочитать внимательно то, что еще не написано. Тем не менее память об этом сохранилась у меня с раннего детства — едва ли не с той начальной поры, когда пробуждаются воспоминания как таковые.

Вообразил ли я все до того, как научился говорить? Рассказал сам себе до того, как научился читать? Или, может быть, все же прочитал до того, как научился удерживать в памяти название книги?

И все-таки я практически уверен, что не читал эту историю. Ведь все мои детские книги запомнились хорошо: не по названию, а по картинкам, шрифту, цвету страниц… расположению отдельных слов… ярким буквам заголовков… По размеру и толщине, наконец… Нет, среди до сих пор любимых и памятных первых книжек ничего подобного не было.

Смею предположить, что речь идет о воспоминании из прошлой жизни.

* * *

Хватит предисловий. Вот как все было.

* * *

Я сидел за ланчем в одном из так называемых «быстрых» ресторанчиков, что в Сити. Вам, конечно, известен этот тип заведений: пищу там принято поглощать с такой скоростью, что не успеваешь обратить внимания на вкус (а возможно, он в этой еде и отсутствует), сам же ланч, в свою очередь, пролетает так быстро, что не воспринимается как отдых — хотя для джентльменов из Сити это единственный получасовой перерыв посреди рабочего дня. Посетители, очень занятые люди, тем не менее полностью свыклись с таким вот «не отдыхом». Они все — в черных цилиндрах или деловых котелках, будто действительно не находят даже лишней секунды, чтобы снять головные уборы, и как загипнотизированные поминутно поглядывают на часы. Короче говоря, это рабы современного образца: прислушайтесь, как звенят их цепи — часовые цепочки, которыми они прикованы к своим собственным жилетным карманам. Самые тяжкие кандалы из всех возможных; и самые новые.

Один из новых посетителей вошел в ресторан, уселся за столик напротив меня. Он резко отличался от всех остальных джентльменов: не облачением (как и они, был в строгом черном костюме, который более впору клирику, чем клерку), а тем, что единственный из всех снял головной убор и повесил его на шляпную стойку у входа. Правда, движения его при этом были столь торжественны, словно он извинялся перед своей шляпой за проявленную к ней непочтительность. А потом этот человек опустился на стул и — вот тут мне снова пришло в голову сопоставление с клириком — склонился над ресторанным столиком столь странным движением, словно это был алтарь.

Губы его шевелились, как при молитве.

Я присмотрелся внимательнее. Мой визави был крупным, крепким мужчиной сангвинического телосложения. Весь его облик заставлял думать о жизненном преуспеянии. Но эта странная дрожь, эта нервозность, с которой он прикоснулся к поверхности стола…

— Вообще-то эта мебель достаточно надежна, — счел необходимым сказать я, просто чтобы разрядить ситуацию. — Хотя, конечно, некоторые склонны это ее качество переоценивать.

В следующий миг я перехватил взгляд моего соседа — и понял, что заговорил совершенно напрасно. Взгляд его был, чтобы не искать других слов, совершенно апокалипсический. Осторожные, даже пугливые движения — и лицо маньяка-убийцы. К счастью, никто из остальных посетителей этого не заметил: иначе они, опрокидывая стулья и роняя тарелки, бросились бы прочь из помещения.

— Вы, сказав это, имели в виду что-то конкретное? — медленно произнес он — и столь же медленно, страшно к лицу его прилила кровь.

— Ничего особенного, — я продолжал говорить как можно более обыденным тоном (а что мне еще оставалось?). — Здесь вообще мало что имеет значение. Разве только желудок себе можно испортить — но ведь это тоже из числа «ничего особенного», разве не так?

Мой собеседник откинулся на спинку стула. Достал из кармана большой платок и вытер лицо. На мгновение мне показалось, что в его глазах промелькнуло что-то вроде сожаления.

— Тут, похоже, многое не в порядке… — Голос его был глубок и мелодичен.

— Если вы говорите о качестве еды, то более чем правы. — Я перевел дух. — А впрочем, и о многом другом. Сити — центр империи, ее сердце; и оно, как остальные органы, работает прескверно.

— Я имею в виду — не в порядке улицы. Те, по которым мы ходим — и которые ведут нас… — тихо сказал он. — Впрочем, вы, конечно, не поняли меня. Постараюсь объяснить… хотя, наверно, мне не следовало бы… Да нет, можно: ведь вы мне все равно не поверите.

* * *

…Сорок лет своей жизни я каждый рабочий день в полшестого вечера выходил из своей конторы на Лиденхолл-стрит, с зонтиком в правой руке и портфелем в левой. Сорок лет, два месяца и четыре дня, если быть абсолютно точным. Итак, я выхожу из дверей, иду по левой стороне улицы, потом первый поворот налево же, третий направо, там киоск, покупаю вечернюю газету, пересекаю улицу, прохожу меж двух тумб с театральной рекламой — и вот уже станция подземки, остается только сесть на поезд, который отвезет меня домой. Сорок лет, два месяца и четыре дня… Достаточный срок, чтобы проделывать путь, что называется, не глядя. Всего четыре с половиной минуты от дверей конторы до входа в подземку. И вот наступает пятый день, я выхожу с работы как обычно — зонтик в правой, портфель в левой… но почему-то обнаруживаю, что путь утомляет меня больше обычного. Сначала я подумал — возраст, одышка, что поделаешь. Но вскоре обнаруживаю: одышка потому и проявилась, что улица идет в гору гораздо круче обычного. Разумеется, первая мысль — я свернул куда-то не туда, сколь это ни странно. Тем не менее вскоре приходится признать, что улица под моими ногами — та же, которой я ходил все сорок с лишним лет: то же название, те же знакомые витрины, афишные тумбы… Вот только ведет она круто вверх, словно бы поднимаясь на гребень крыши. Да, есть в Лондоне холмистые районы, но ведь этот район, между моим рабочим местом и подземкой, никогда таким не был!

Забыв об усталости и одышке, я бегом бросился вперед — и вскоре достиг того поворота, за которым открывался вид на станцию подземки. Но вот тут пришлось остановиться. Более того — я чуть не упал.

Улица стеной встала перед моим лицом, как поверхность пирамиды. Сейчас уклон мостовой был не меньше, чем у круто поднимающейся вверх лестницы. Городской ландшафт изменился на мили вокруг: можете себе представить, что склон Ладгейт-хилл вдруг сделался подобным Маттерхорну?![53]

Тротуар возносился над миром, словно гребень исполинской волны. И где-то на самой ее вершине, в неизмеримой вышине, виднелась вывеска знакомого магазинчика.

Бежать по такому почти отвесному склону, разумеется, невозможно, но я бежал — и уже не удивлялся этому. Мимо этого магазина. Мимо следующего. Мимо длинного серого ряда небольших домиков, находящихся в частном владении.

У меня вдруг возникло совершенно иррациональное чувство, что я оказался не на улице, а на бесконечном пролете железного моста, перекинутого через пустоту. И сквозь забранные решетчатыми крышками люки на меня снизу вверх смотрит черное небо… и звезды.

В этот момент из дома, мимо которого я пробегал, вышел человек — и остановился, опершись на невысокую ограду палисадника. Самый обычный человек. Лицо его было затенено полями шляпы, тоже самой обыденной, как и вся остальная одежда… но я вдруг понял: он знает нечто, неизвестное мне. Это здешний житель: не просто дома, но и мира.

Свет звезд, вдруг воссиявших над ним, окутал его фигуру странным ореолом.

Никого, кроме меня и его, больше не было в этом кошмарном мире. Наши взгляды встретились.

— Кто бы вы ни были, добрый ангел, мудрый демон или существо человеческой природы, — сказал я, — объясните мне, где я, будь оно все проклято, нахожусь?

— А где вы, по вашему мнению, находитесь? — спросил он после паузы, чуть усмехнувшись, когда услышал перечень определений от ангела до человека с демоном посредине.

— На Бамптон-стрит — во всяком случае, должен находиться там. Это улица, которая ведет — должна вести! — к станции Олдгейт.

— Да, — серьезно кивнул мой собеседник. — Обычно она ведет туда. Но сейчас она никого не ведет, а идет сама. На небеса.

— На небеса? — переспросил я. — Почему?

— Допустим, из чувства справедливости, — вновь усмехнулся он. — Потому что вы слишком долго пренебрегали ею. О, вы можете пренебрегать чем угодно: женщинами — многие джентльмены этим даже гордятся… бродягами и цыганами… всеми государственными институтами, пока они исправно работают и потому остаются незаметными… Животными тоже сплошь и рядом пренебрегают — но и вольный зверь, и лошадь в узде, и собака в ошейнике могут терпеть лишь до какого-то предела. В этом и заключается их гордость без гордыни, их чувство достоинства. То же и с улицами, по которым вы ходите.

— Что — то же? — спросил я.

— То, что большинству людей сходит с рук — во всяком случае, в той жизни, которую они сами считают реальной. Но представьте себе, что вы… да, представьте, что вы — персонаж детектива. Один из персонажей, не центральный. С вашей собственной жизнью не связана никакой загадки, не старайтесь ее разгадать. Но именно поэтому вот наступает момент, когда внимание читателей, да и автора, — тут мой собеседник усмехнулся в третий раз, — переключается с вас на другие персонажи. Окончательно переключается. Да, назовем это так. — Он помолчал немного и продолжил: — Вы ходили по этой улице все сорок лет, до самой смерти. Но вы никогда не замечали ее. Будь на вашем месте язычник — он счел бы Бамптон-стрит божеством: толпы язычников, живущих на ней, украшали бы ее гирляндами и возносили ей моления. Тогда улица действительно могла бы неустанно и до скончания света вести всех своих обитателей одним и тем же привычным путем. Но вы, персонаж, поступили хуже любого язычника. Удивительно ли, что в конце концов улица устала от вашего пренебрежения, а затем ее усталость перешла в гнев — и она не повела вас, а понесла, как взбесившаяся лошадь…

* * *

Мой собеседник умолк. Я с полминуты ждал продолжения, затем осторожно скосил глаза в сторону выхода. Там, сразу за дверями ресторанчика, во всю свою длину открывалась лондонская улица — не та, которой сорок лет ходил с работы и на работу этот «персонаж детектива», а та, которой хожу на обеденный перерыв я. И вдруг мне почудилось, что дальняя часть улицы непокорным движением взметнулась к небу, как взметывается голова потерявшей управление лошади, закусившей удила, прежде чем понестись в яростном, неостановимом беге.

Но это длилось лишь какой-то миг. В следующую секунду бредовое видение растаяло.

— Однако ничего такого не может быть, — возразил я. — Улице не дано выбирать. Весь ее путь по городу определен раз и навсегда.

— Почему вы так думаете? — спросил он.

— Ну как же… Хотя бы потому, что ни одна из улиц доселе не проделывала ничего, подобного тому, что, согласно вашему описанию, проделала Бамптон-стрит по пути к Олдгейт-стэйшн. Люди, ходящие по ней день за днем всю жизнь…

Тут мне пришлось прерваться: мой собеседник, только что сидевший в совершенном оцепенении, вдруг вскочил — и его лицо исказила гримаса ярости.

— День за днем всю жизнь! А как насчет того, что произойдет еще на один день позже?! Через день после того, как последняя страница детектива, на котором вы упоминаетесь, будет перевернута — и автор утратит к вам интерес? Что, по-вашему, сделает тогда с вами улица, по которой вы ходили при жизни? Как вы убережетесь от ее гнева? Вы не считали ее живой — а вы когда-нибудь задумывались, кем считала она вас?!

Он шагнул к выходу, схватил со стойки свою шляпу — и исчез за дверями.

Не знаю, что случилось с ним на улице. Автор моего детектива еще не охладел ко мне. Но когда это произойдет и последняя страница, на которой я упоминаюсь, окажется перевернута… Тогда, может быть…

Грегори Сквайрз

Дело о Дездемоне

(Из цикла «Дело о персонаже: хроники сыщика-библиотекаря»)

Мне в путь пора — республике принесть

С тяжелым сердцем роковую весть.

Вильям Шекспир. Отелло

— М-да… — сказал старший инспектор Ледоу. Осторожно приподнял сундук, удивленно покачал головой, вновь опустил его на стол и снова повторил: — М-да…

Библиотекарь только коротко улыбнулся. Он прекрасно понимал, что дело не в весе. Старшего инспектора не смутила бы и гораздо бо́льшая тяжесть.

В качестве этой тяжести библиотекарь (то есть еще не библиотекарь, но юный скаут) как-то раз фигурировал самолично: старший инспектор (тоже еще не старший и не инспектор даже, но рядовой Ее Величества Вдовы, всего тремя годами старше скаута) тащил его когда на закорках, а когда и просто перекинув через плечо, короткими перебежками, под свист бурских пуль и уханье пустынных сычиков. Конечно, сейчас оба они отнюдь не тогдашние юнцы, а джентльмены, как принято говорить, средних лет; но свои физические возможности сохранили в прежнем объеме — по меньшей мере. Инспектор так их даже преумножил: тот солдат времен Бурской войны против себя нынешнего выстоял бы не более пары раундов.

Поэтому библиотекарь молча ждал продолжения. Каковое не замедлило последовать:

— Но, Грегори… Я, конечно, понимаю, что вы заботитесь о культурном уровне моих подчиненных, и это очень похвально — однако всему своя мера! Слава образовательной системе: теперь грамотны даже наши констебли. Тем не менее из этого факта не следует, что они будут читать книги, особенно сложные, вот так просто для своего удовольствия. Честно говоря, я даже за сержантов не поручился бы. Не говоря уж о…

Тут инспектор счел необходимым остановиться.

— Значит, из того факта, что в вашем дивизионе решено обновить библиотеку…

На этих словах уже библиотекарь счел необходимым остановиться.

— Да, у нас есть библиотека! — Инспектор поморщился. — Все у нас есть, что положено и предписано: от телефонных аппаратов до тесаков по образцу абордажных сабель времен адмирала Нельсона. Но когда человек, едва держащийся на ногах после дежурства, заглянет в одно из помещений, предназначенных для отдыха, — не дело с размаха лупить его по голове полным собранием сочинений Шекспира. Иначе он немедленно перейдет из библиотеки в бильярдную. Которая у нас тоже есть.

— Понятно. — Тот, кого называли Грегори, кивнул. — Что ж, мой друг, в этом случае могу посоветовать только одно: просмотрите, хотя бы бегло, содержимое этого сундучка с сокровищами — и без колебаний отвергните то, что, по вашему мнению, категорически не подходит. В дальнейшем я буду руководствоваться вашими рекомендациями.

Чарльз Ледоу неловко развел руками, хотел что-то сказать — но промолчал. Сам на себя рассердившись за испытываемое смущение, он решительно приступил к делу.

Томик Шекспира тут же был отложен в сторону, однако никакого собрания сочинений в сундуке не оказалось — и довольно долго старший инспектор действительно не находил, к чему бы придраться. Годовые подшивки «Тит-битс», «Стрэнд» и «Панч» у него возражений не вызвали, а «Иллюстрейтед Лондон Ньюс» за 1890 год вызвала решительное одобрение. Столь же одобрительно он отнесся к «Тайне Эдвина Друда», «Киму» и «Джентльмену-взломщику». Разрозненные томики Лэнга, в их первой жизни «синий», «малиновый» и «оранжевый», однако переплетенные заново, а потому утратившие цветовую гамму, какое-то время с сомнением держал в руках — но отдал должное нейтральному переплету и, усмехнувшись, присоединил их к стопке одобренной литературы. При виде нескольких дешевых, хотя и хорошей сохранности, изданий сильно поморщился, тем не менее решил не перечить своим словам о «книгах для отдыха констеблей».

Дольше всего оставалась неопределенной судьба пары тоненьких брошюрок о приключениях Пинкертона, но в конце концов и они оказались приняты: видимо, с учетом того, что грамотности некоторых констеблей хватит лишь на такое чтение. Так что в итоге, кроме Шекспира, отбраковке подверглась лишь еще одна книга.

— Гм… — Старший инспектор нерешительно прочистил горло. — Я…

— Уже? — спокойно поинтересовался библиотекарь. Он все это время стоял в дальнем конце зала, спиной к происходящему, лицом же к открытому окну.

— Да. Должен сказать, что вы оказались правы. Во всяком случае, более правы, чем мне представлялось при первом осмотре… Осмотре места преступления, гм, да. — Ледоу спрятал улыбку в усах.

— Понятно. Что ж, насчет «Отелло» у нас уже был разговор. А вот чем вам не подошли «Приключения Шерлока Холмса», друг мой?

Инспектор бросил быстрый взгляд сперва на стол, потом на обстановку библиотечного зала. Нет, никаких зеркал тут не было. Его друг не увидел вторую из отвергнутых книг, он угадал ее.

Вообще-то профессиональная проницательность — удел детективов, библиотекарям заповедан небом совсем другой комплекс достоинств. Но Чарльз Ледоу отлично знал, что и на детективной ниве его друг в высшей степени не прост. В Грегори вообще простого было мало, если не считать, конечно, его фамилии. Да и то: Смитов в Англии едва ли не четверть, Браунов лишь немногим меньше, а вот фамилия Браун-Смит по редкости соизмерима с герцогской. Грегори Браун-Смит. Человек, который отнюдь не всю свою жизнь провел в тиши библиотечных стен, вдыхая запах старинных фолиантов. О нет.

— Ни на единый миг не подвергая сомнению их литературные достоинства… — осторожно начал инспектор. Но осторожность тут же покинула его: — Ох, ну право же слово, Грег! Я отлично знаю, что все мы, от суперинтенданта до последнего бобби[54], глупцы, неучи, слепые и глухие бездари, а заодно и потенциальные преступники, конечно. Потому что бросить за решетку невинного — преступление, упустить из рук настоящего злодея — тоже. А именно этим мы, как всем известно, и занимаемся. Но ведь известно-то это всем именно из таких вот… де-тек-ти-вов.

Последнее слово Ледоу произнес с нескрываемым раздражением.

— Точно ли из-за них? — Библиотекарь все еще не поворачивался. Рука его скользнула к небольшой коробочке, он придвинул ее к себе по подоконнику — и слегка наклонился вниз, будто высматривая что-то за раскрытым окном в окутанном ранними сумерками дворе.

— А из-за чего же еще? — Раздражения в голосе старшего инспектора никоим образом не убавилось. — О, конечно же, крупный полицейский чин проявит черную неблагодарность, если не согласится вот так запросто передать влюбленному доктору сундучок с сокровищем на полмиллиона тогдашних фунтов, чтобы юная леди оказалась первой, кто их увидит… И он действительно передает, и даже выделяет констебля в сопровождение, вот только тот без возражений соглашается обождать в кэбе, пока доктор относит сундук к избраннице своего сердца и там, без свидетелей, вскрывает его кочергой. А потом, не слишком скоро, они выходят к терпеливо ждущему на улице констеблю и сообщают, что никакого сокровища нет и в помине. Между тем оно вообще-то представляло собой спорную собственность, на него две семьи претендуют… и две сотни семей могли бы очень прилично жить только на проценты от тогдашнего полумиллиона… Ну и в каком виде предстают все участники этой сцены? То-то потом доктор с новоиспеченной супругой почти сразу поселяется в собственном доме; а ведь совсем недавно оба были крайне стеснены в средствах, доктор даже скромную квартиру был вынужден на пару с Холмсом снимать…

— Там еще, помнится, констебль без награды остался, — негромко произнес Браун-Смит. Коробочку он теперь держал в левой руке, а в правой у него был пинцет.

— Да, в благодарность за свое ожидание снаружи. Десяти фунтов он, кажется, не получил: это, по тем ценам, его где-то двухмесячное жалование, если не больше. Зато мистер Холмс демонстрирует чудеса дедукции: находит на подоконнике след деревянной ноги (полиция, разумеется, на это не способна), по нему описывает внешность преступника, не забывая упомянуть его тропический загар (а тот в Лондоне уже три года)… После чего устраивает сперва засаду на несколько дней, а потом погоню на скоростном катере — и все это чтобы подозреваемые не смогли с удобством сесть на пароход, отправляющийся в Южную Америку. С ума сойти: если беглый каторжник не попадет на пароход, то ему, конечно, просто и деться больше некуда, о горе, о крах всех его планов! Интересно, он в Англию тоже прибыл пассажирским рейсом, в каюте первого класса, с черным дикарем в качестве слуги? А что во время этой погони оба катера пронеслись мимо сотни торговых судов — это, безусловно, ерунда, театральный задник: разве может беглому каторжнику прийти в голову договориться с капитаном какой-то из этих посудин? И разве может Великому Сыщику прийти в голову мысль, что каторжник о таком подумает заранее, до того и вместо того, чтобы на трансатлантический рейс стремиться? В том-то и дело, Грег: добро бы только мы, служители закона, в этих историях выглядели умственно отсталыми — так ведь нет, там какие-то состязания призовых идиотов. А ты еще спрашиваешь, почему я отложил эту книгу… Да для любого нормального сыщика она хуже Шекспира!

Библиотекарь только головой покачал.

Инспектор перевел дух. Ему стало неловко: познакомившись с Грегори Браун-Смитом еще в ранней юности, они за все время лишь несколько раз переходили на «ты» — и, как правило, было это в минуты крайней опасности, когда каждый миг может оказаться решающим[55].

— И это у мистера Холмса везде, — продолжил Чарльз Ледоу тоном ниже. — Если не след одноногого, так след хромого; если человек умирает от апоплексии, то он обязательно падает таким образом, чтобы проломить себе затылок о сундук или о каминную решетку. О эта каминная решетка! Где я ее только уже не встречал как причину смерти… разве только в реальной практике ни разу не довелось. Зато если в этой самой практике требуется «раскрутить» собеседника на пари, то совсем не обязательно у него из кармана именно в нужный момент будет торчать пунцовый листок.

Он коротко хмыкнул. Дальше его речь текла уже совсем умиротворенно:

— Ну и когда в «Союзе рыжих» злоумышленники прикрывают свою контору в тот самый день, как закончили подкоп под банк, — это они прямо-таки вопиющее отсутствие выдержки проявили. Нет чтобы задержаться буквально на сутки: тогда Холмс просто-напросто ничего не узнал бы. Хотя… да, бывало такое в моей практике. Хитроумие и глупость часто по одним дорожкам ходят. Но вот компрометирующую записку очень вряд ли будут целые сутки держать в том самом кармане, куда ее сунули сразу после убийства. Особенно если убийца знает, что уголок этой записки, оставшийся в пальцах жертвы, уже привлек внимание следователя. Да… вряд ли… — Инспектор запнулся и добавил без всякой охоты: — Но и такое случается…

Грегори Браун-Смит никак не прокомментировал это признание. Однако Чарльз Ледоу сам ощутил, что его аргументация, недавно столь пылкая, начинает терять весомость. И счел необходимым продолжить:

— Зато переводчик, который тайком от своих преступных клиентов вставляет в разговор дополнительные фразы, вызывает у меня подлинное восхищение. Вернее, вызывал бы, не окажись среди этих вопросов и ответов числительные — три недели, города́ — Лондон и Афины, а также имя пленника… я-то его сейчас не помню, а вот преступники забыть не могли, да и слово «Лондон» мудрено с чем-то перепутать. Даже по-гречески. И алиби, базирующееся на соображении, что узкоплечий юноша не сможет проткнуть человека гарпуном, это, мол, и самому мистеру Холмсу не по силам, — просто курам на смех. Китобойный гарпун в моей практике ни разу не фигурировал, но крепкие парни слабого на вид сложения — часто. А человеческое тело столь непрочная конструкция, что ассегай, во всяком случае, его запросто пробивает насквозь, даже в руках подростка. Нам ли не знать…

Его собеседник (если можно так назвать того, кто по-прежнему не произносит ни слова) кивнул.

— …И кричать «Куи!» совсем незачем, если уж пришел на заранее назначенное место встречи, — продолжил инспектор как бы в развитие прошлой мысли. — Только лишних свидетелей привлечешь. Что и получилось. «Глухая местность» в нашей англосаксонской глубинке — это все же не буш, австралийский или африканский. Отнюдь. Девочки цветы там собирают, деревенские старушки… не знаю уж зачем, но тоже запросто могут оказаться в этой, гм, «глуши»… лесник или, наоборот, охотник…

Оба они, не сговариваясь, одновременно вспомнили африканский буш, наполненный свистом ассегаев, свистом пуль, посвистывающими криками кустарниковых сычей — и щелкающим готтентотским свистом, слышимым на столь же дальних расстояниях, как перекличка австралийских бушлендеров. Поэтому когда слуха инспектора вдруг достиг звук, словно бы донесшийся оттуда, через годы и мили, Чарльз Ледоу даже не удивился. По крайней мере, в первый миг. А мгновение спустя, когда его брови все-таки поползли вверх, источник звука сделался очевиден: на подоконнике сидел маленький, размером с воробья, городской сычик.

— Не изволите ли отведать мучного червя, сэр? — церемонно произнес библиотекарь, протягивая сычику нечто на кончике пинцета.

— Кто это? — почему-то шепотом спросил инспектор.

— Разве вы не представлены друг другу? Чарльз, это мой друг Сангума. Сангума, прошу любить и жаловать — это мой друг Чарльз Ледоу, старший инспектор Икс-дивизиона. Человек, от которого у меня нет секретов, — и не только потому, что он замечательный сыщик. Вот только Шерлока Холмса не любит. Но это неважно, потому что все равно хорошо изучил все его методы.

Собственно говоря, удивляться было нечему. Браун-Смит всегда, с африканских лет, был неравнодушен к сычиками. Обязательно какой-нибудь жил у него, причем вольно, не в клетке, а в саду, в дуплистом дереве напротив дома, под крышей самого дома — да и прямо на окраине палаточного лагеря в буше Грегори умудрялся с очередным сычиком налаживать отношения так, что тот садился ему на плечо и брал из рук прикормку. И все они носили имя Сангума. Может быть, даже не «все они», а один и тот же: Ледоу не так уж разбирался в птицах… вряд ли, конечно, птичий век окажется настолько долог, да и из Южной Африки до Англии далековато.

Так что встреча оказалась неожиданной скорее потому, что произошла она средь бела дня и на рабочем месте, в лондонской библиотеке. Хотя уже вечереет, а прямо за окном — какое-то дерево. Отчего бы и дуплу в нем не быть.

Инспектор, прижав руку к груди, учтиво поклонился — и с его губ сорвался нервный смешок, когда сычик, забавно нахохлившись, вдруг тоже проделал нечто вроде поклона.

— Не смущайте моего друга Чарльза, сэр. — Библиотекарь укоризненно взглянул на Сангуму. — Он, как я вижу, сейчас вознамерился продемонстрировать нам методику столь нелюбимого им Великого Сыщика на одной из книг. Той, которая ему кажется наиболее бесполезной.

Вновь усмехнувшись, Ледоу бестрепетно взял со стола томик Шекспира. Бросил на него беглый взгляд, провел пальцами по переплету. Потом раскрыл книгу, поднес ее к лицу — и положил обратно.

— Ну что ж… Книга эта была забыта в кэбе, три месяца назад — точнее, чуть больше трех месяцев. На четыре дня, полагаю. Еще я мог бы добавить, что хозяин ее, несомненно, человек весьма рассеянный, а везший его кэбмен обладает не более развитым чувством прекрасного, чем среднестатистический полисмен, — но это, во-первых, и так само собой разумеется, а во-вторых — не преступление. Никакое преступление с данной книгой не связано. Что до остального, то, как некогда сказал Великий Сыщик, «часы недавно побывали в чистке, поэтому я лишен возможности сообщить какие-либо подробности».

— Понятно. — Браун-Смит задумчиво кивнул. — Поскольку я не Туповатый Спутник Великого Сыщика, то у меня только один вопрос и одно прямое опровержение. Начнем с вопроса. Почему именно в кэбе, а не в подземке, трамвае или автобусе?

— Вещи, забытые в этих видах транспорта, принимает на хранение наш новый Отдел находок. А кэбами по-прежнему занимается старый: тот, что в полуподвале. Для книг там специальный стеллаж. Не стану утверждать, что мне по силам отличить друг от друга томики Шекспира, забытые в трамвае, такси и вагоне подземки, — но книги, выстоявшие положенный трехмесячный срок в полуподвале, неизбежно начинают пахнуть плесенью. Кроме тех, которые выглядят особенно ценными: их помещают в специальный сейф. Этот томик явно не из их числа.

— Про три месяца я знал. — Библиотекарь снова кивнул. — И еще три дня, в течение которых нашедший имеет право забрать невостребованный предмет в свою собственность. Кэбмен этого сделать не пожелал. Так что вчера очередную партию таких книг, забытых прежними владельцами и не потребовавшихся новым, доставили к нам в библиотеку, все правильно. В фонд пожертвований. А неделю назад мой друг, старший инспектор Скотленд-Ярда, попросил меня… О, прошу простить меня, сэр!

Сангума, все это время голодавший, голосом и позой выразил крайнее возмущение. Браун-Смит торопливо протянул ему нового мучного червя.

— Да, Грегори, все обстоит именно так, — подтвердил инспектор Ледоу. — Уверен, что подборку книг для нашей библиотеки вы составили почти сразу — однако, увидев среди новых поступлений Шекспира, не удержались от соблазна ее пополнить. Но, помнится, кроме вопроса вы обещали еще и опровержение?

— Опровержение? Да, в самом деле. Эта книга — не «Сон в летнюю ночь» и не «Венецианский купец», но «Отелло». Вы продолжаете утверждать, что с ней не связано никакое преступление?

— Разве что в этом смысле… Действительно, преступление налицо: пожилой генерал душит свою жену, приревновав ее к молодому красавцу лейтенанту, после чего, узнав о ее невиновности, в раскаянии кончает с собой. — Инспектор пожал плечами. — Замечательный финал. Разве что мистер Холмс вряд ли был бы доволен: тут ему нет никакой работы. Э-э… Я сказал что-то не то?

— Все не то. Разве что определение «пожилой генерал» может соответствовать истине… А может и нет, во всяком случае по сегодняшним меркам. Как по-вашему, мой друг: сколько лет основным персонажам?

— Ну… — Ледоу хотел ответить сразу, но вдруг задумался. — Госпоже генеральше, полагаю, может быть лет… пятнадцать-шестнадцать, пожалуй. Если она старше Джульетты, что вообще-то не обязательно. В школьные годы мимо этого как-то проскакиваешь, но помню, как меня уже во вполне зрелом возрасте поразило: «…Ей нет еще четырнадцати лет»! Совращение малолетних, иначе не назовешь. Однако вы верно сказали, это «по сегодняшним меркам», а в то время такое считалось допустимым, да ведь эти девочки и сами себя ощущали в невестинском возрасте, рвались за своих избранников замуж… Ладно, в каких бы годах ни была Дездемона — для генерала и остальных это юность, не детство. А вот сам генерал… и эти остальные…

Он вновь раскрыл книгу, зашелестел страницами. Через несколько минут тщетных поисков нахмурился.

— Акт первый, сцена третья, — подсказал библиотекарь. А затем, сжалившись, подошел вплотную и, перевернув несколько страниц, указал нужную строчку. — Вот здесь.

— «Я уже почти тридцать лет смотрю на этот мир…» — прочитал старший инспектор. И озадаченно поднял взгляд: — Но ведь это…

— Да, это Яго.

— Мичман Яго…

— Энсайн Яго. Не совсем флотский мичман и не совсем пехотный прапорщик… хотя в исходном смысле что-то похожее: знаменосец. По тем временам, когда для девушки тринадцать лет — возраст замужества, для офицера под тридцать звание энсайна — неплохой чин. Да еще для эмигранта, судя по имени — испанца. Собственно, в этом эпизоде он говорит о себе как о человеке опытном, пожившем, не первой молодости…

— Пусть так. Хотя на сцене его, кажется, играют старше.

Инспектор и библиотекарь понимающе переглянулись. Чарльз Ледоу был выходцем совсем не из тех кругов, для которых посещение театра является необходимым, желательным или хотя бы приятным делом. Но миссис Ледоу была как раз из них — и Чарльзу уже довольно давно пришлось смириться с судьбой, что он и сделал почти безропотно, исправно сопровождая свою супругу на все светские мероприятия. Или по крайней мере на те из них, от которых никак не удавалось отвертеться.

Сегодня ему тоже угрожала пытка оперой. Так что в библиотеке он засиделся до вечера, конечно, по делам службы — но отнюдь не случайно.

— Значит, злодею-знаменосцу лет двадцать восемь — двадцать девять, — признал инспектор. — И что из этого следует?

— Ничего особенного. Просто это единственное место в трагедии, где кто-то называет свой возраст. И обращается «молодой человек» — к кому? К бестолковому шалопаю Родриго, а отнюдь не к «юному лейтенанту» Кассио.

— Постойте-ка… — Ледоу заглянул на первый разворот. — Все верно: «Кассио, его лейтенант». Сейчас вы мне, наверно, скажете, что это звание соответствует не армейскому субалтерну, а полковнику?

— Затрудняюсь подыскать ему точное соответствие, но, во всяком случае, старший офицер. «Lieu tenens» — местоблюститель, то есть непосредственный заместитель: заместитель генерала, Отелло. Лейтенант-генерал — вот он кто. И «молодым человеком» его никогда не называют. «Теоретиком» называют, «геометром» и «книжным червем»: за глаза, недоброжелательно противопоставляя Яго, рубаке-практику. Но такая ученость — не показатель молодости.

— За тридцать, наверно, — согласился инспектор. — Совсем старик, нечего сказать.

— Кассио — немногим за тридцать, возраст Гамлета… и Иисуса Христа, хотя это сравнение вряд ли к месту. А генералу — сильно за тридцать, может быть, даже около сорока… Как бы там ни было, все они друг другу более-менее ровня, даже по меркам шекспировского века. Зрелые, миновавшие молодость мужчины, ветераны многих битв. В полной силе, на взлете карьеры.

— То-то ему и обидно, — пробормотал Чарльз Ледоу. Он уже оставил иронический тон, слушал внимательно.

— Кому из них?

— Да Яго же, конечно. Его ведь как бывшего эмигранта в чине не повышают, наверно. Испанец… Испания в те годы с Венецией случайно не воевала?

Этот вопрос неожиданно смутил Брауна-Смита. Инспектор протянул было своему другу томик Шекспира, но тот виновато развел руками.

— У старины Вильяма мы на это ответа не найдем. Отелло должен был жить лет за сто до написания «Отелло»… другое дело, что он не жил ни тогда, ни когда-либо еще, хотя на Кипре туристам охотно покажут дворец, где душили Дездемону… ну, об этом потом. Большой вопрос, знал ли сам старина Вильям, какие отношения за сто лет до него были у Венеции с Испанией. И интересовало ли это его зрителей. В общем, мы скорее можем говорить о шекспировских годах…

— О, тогда все понятно. Учились в школе, читали. «Непобедимая армада», бесстрашный сэр Уолтер и прочие дочери Монтесумы[56]. Всех Монтесум, сколько их там ни было. («Два» — тихо подсказал Браун-Смит.) Конечно, испанский эмигрант Яго — коварный злодей, враг всех «наших». Готовый со свету сжить и честного простодушного мавра, и известного своей ученостью юного венецианца Кассио… даже если он не такой юный, как кажется.

— И не такой венецианец, — вскользь заметил библиотекарь. — Все они эмигранты: мавр, испанец, флорентиец… это я про Кассио. Акт первый, сцена первая, страница тоже первая. Реплика — сейчас посмотрю — четвертая.

— Как сказала одна девочка, «все страньше и страньше». А у Флоренции какие отношения с тогдашней Венецией были?

— Традиционно лучшие, чем, например, с Генуей, потому что хуже просто некуда. Но достаточно сложные, чтобы допускать возможность своей игры. Всегда.

— Та-ак… — Инспектор Ледоу откинулся на спинку кресла. — Продолжайте, задержанный.

— Вот ей-богу, не знаю, сэр, — Браун-Смит подпустил в голос интонации кокни[57], — я ведь, это, имею право против самого себя не свидетельствовать, нет? Ну, чтобы мои слова никакой легавый мне во вред не использовал, если чего.

— Вы сейчас не приведены к присяге, задержанный. Ваши слова все равно не имеют юридической силы. Как видите, я их даже не записываю. Но когда вы повторите свои показания перед судом, то в ходе этого же заседания будет оглашен и мой рапорт. А вот он как раз очень даже может повлиять на решение судьи: в вашу пользу или… Так что советую не упрямиться. И не злить детективную полицию в моем лице.

— Слушаюсь, бвана-сахиб![58] Что именно продолжать?

— Пока что мы всего лишь выяснили неуместность определений «пожилой генерал» и «юный лейтенант». Остальное еще в силе — но даже не мечтайте, что я могу забыть случайную обмолвку. Свидетельствую: когда речь зашла о дворце, где душили Дездемону, ваш голос дрогнул, после чего вы постарались сменить тему. Извольте объясниться!

— Сию минуту, бвана. Перехожу к формулировке «генерал душит свою жену». Собственно, зачем мне-то переходить: пусть Шекспир-сахиб сам отдувается. Акт пятый, сцена вторая. Та самая, в которой Отелло… гм, душит Дездемону. Но чуть позже, когда приходит ее камеристка Эмилия, она же жена Яго.

Чарльз Ледоу зашелестел страницами.

— Где?

— Вот здесь. Они говорят, говорят — и вдруг Эмилия слышит стон в соседней комнате. Дайте-ка мне: такие свидетельские показания лучше зачитывать вслух.

Библиотекарь взял из рук инспектора книгу, нашел нужную строчку — и с выражением продекламировал:

Дездемона

Безвинно умираю…

Эмилия

Кто же мог

Убить вас?

Дездемона

Я сама… Никто… Прощай…

Прощай, супруг мой добрый! Ах, прощай.

На долгую минуту в библиотечном зале повисла пауза, которую не нарушило даже требовательное уханье сычика.

Ледоу внимательно перечитал процитированные строки своими глазами. Перевернул еще несколько страниц. И только после этого поднял взгляд.

— Однако! Теперь я понимаю, почему этот эпизод всегда опускают.

— И что бы сказал в данном случае коронерский суд?[59]

— Разумеется, определение «Смерть из-за естественных причин» исключено, но совсем не обязательно вердикт гласил бы «Предумышленное убийство». Хотя, скорее всего — да. Вот только звучал бы он так: «Предумышленное убийство, совершенное неизвестным лицом или группой лиц».

— На самом-то деле Отелло свою жену, конечно, закалывает кинжалом, — начал было Браун-Смит. — Но со времен Кина…[60]

Инспектор поднял ладонь, как бы останавливая дальнейшие объяснения.

— Благодарю вас, задержанный. В самом деле, Грегори: библиотечная служба со своей частью расследования справилась блестяще — а вот теперь настало время действовать детективной полиции. Итак, что мы имеем? За несколько минут до этого Отелло обвиняет свою юную жену в измене, затем в ярости хватает ее за горло — но не душит. После чего произносит странную фразу: «Хоть я жесток, но жалость не чужда мне: я не хотел бы длить твои мученья. Так. Так». Вы хотите сказать, что по Шекспиру он в эти мгновения наносит ей удар кинжалом? Возможно. Но не исключен и другой вариант: Отелло оставляет несчастную наедине с кинжалом — и с ее совестью. Согласны?

Библиотекарь задумчиво кивнул.

— Следуем далее. Генерал открывает дверь Эмилии, возвращается с ней в дом — и тут они оба слышат из спальни стон. Вбежав туда, видят окровавленную Дездемону. Тут, конечно, мало что можно сказать, не имея данных экспертизы: направление удара, глубина его… количество ран… Да, безусловно, иногда даже две колотые раны не исключают возможность самоубийства — но вот три делают его крайне маловероятным. Ладно, примем как факт, что их никто не рассматривал внимательно и даже не считал. Но служанка четко расслышала последние слова умирающей и готова повторить их перед любым судом. Вот ее диалог с генералом. — Ледоу снова склонился над книгой. — «Кто мог ее убить? — Увы! Кто знает? — Она сказала, что не я. Не так ли? — Да, я должна свидетельствовать правду». После чего Отелло вдруг признается в убийстве, можно сказать, настаивает на нем. Женщина кричит, сбегаются остальные свидетели… Дальше происходит тяжкая и запутанная сцена со множеством противоречивых утверждений, взаимных обвинений, присутствующие постоянно перемещаются, меняются местами. Результат закономерен: две попытки ножевых ударов, один удар как таковой — и побег. Ладно, ладно, не ножевых, а шпажных, но дела это не меняет. Вокруг мертвого тела толпятся пять человек, место происшествия, судя по всему, плохо освещено: ночь, спальня и холл перед ней, едва ли кто-то зажег светильники — во всяком случае, из свидетельских показаний это не следует… По-видимому, там горит всего пара свечей. Правда, на дворе полнолуние, однако вряд ли это так уж улучшает видимость внутри помещения. В итоге мертвых тел оказывается два — но при таких обстоятельствах я вообще не рискнул бы утверждать, кто, на каком этапе поножовщины и каким оружием нанес Эмилии смертельную рану. Самое же главное — о предыдущей ране или ранах все попросту думать забыли…

— Вы полагаете… самоубийство? — бесстрастно поинтересовался Грегори Браун-Смит. Его это предположение явно не повергло в шок.

— Во всяком случае, это первоочередная версия. Убийства никто не видел, а вот признание в самоубийстве слышали двое. Предсмертным же свидетельствам положено верить, если они не опровергаются совсем уж убедительными фактами или другими свидетельствами… Причина, по которой Отелло мог взять вину на себя, у вас вопросы вызывает?

— Нет, — коротко ответил библиотекарь. Потом он сделал нечто странное: надвинул рукав пиджака на тыльную сторону левой кисти. Впрочем, странность эта тут же прояснилась, когда Браун-Смит протянул руку сычику — и Сангума без колебаний вскочил на нее, как на древесный сук. Крохотные, но острые коготки заскребли по плотной ткани.

— А у следствия, пожалуй, вызовет — потому что тут возможно несколько вариантов. — Инспектор в задумчивости перелистнул страницу. — Начнем со второго и действительно маловероятного: стремления кого-то прикрыть. Но за давностью лет это уже совершенно недоказуемо. А вот версия первая и наиболее вероятная — совершенно реальное чувство вины. Пусть тринадцать или даже шестнадцать лет для тогдашних юниц и брачный возраст, все равно, если девочка тычет себя кинжалом, в этом виноваты… взрослые. Вне всякой зависимости от того, виновата ли сама девочка хоть в чем-нибудь. Кстати, она действительно ни в чем ни виновата?

Этот вопрос Чарльз Ледоу задал совершенно равнодушным голосом, словно бы между делом. И подтолкнул книгу по гладкой поверхности стола своему собеседнику.

— Не знаю, право, — тот принял подачу, — в том, в чем ее обвинял супруг, — явно невиновна: с Кассио у нее никаких тайных отношений нет. Но в одном-двух случаях мы вправе предположить… пожалуй, определенную неосторожность, вряд ли более. Сейчас найду… Сэр, вы позволите? — Этот вопрос был адресован Сангуме. Беззвучно затрепетав крыльями, сычик перепорхнул с запястья библиотекаря на край столешницы. — Ну вот тут, к примеру: акт четвертый, сцена третья.

Он постучал пальцем по середине страницы — и точным движением перепасовал раскрытую книгу через стол обратно.

— Это что? А-а, вижу: девочка хвалит некого Лодовико… м-да, «красив, умен, красноречив»… А Эмилия тут же подхватывает: «Я знаю венецианку, которая босиком прошла бы до самой Палестины за одно прикосновение его губ». И продолжает приводить доводы в пользу супружеской неверности — но, кажется, тщетно. А происходит этот разговор… так… сразу после очень тяжелой размолвки с Отелло. Нет, это не довод: ни для суда, ни для нас с вами, полагаю. Через какое-то время, возможно, плод и созрел бы — но ведь девочка погибает в ту же ночь. Кто вообще этот Лодовико, не помню его?

— Второстепенный персонаж. Знатный венецианец, друг Кассио и дальний родич Дездемоны. Точнее, ее отца, сенатора Брабанцио.

— Вот как? Не такой уж и второстепенный. Где он, кстати говоря, находился в момент преступления?

— Ну, друг мой, вы все-таки слегка перегибаете палку. Уж точно он находился не в покоях Отелло и Дездемоны. Там вообще никого постороннего не было: Отелло приказал жене отослать служанку…

— Задержанный, не пытайтесь водить полицию за нос. Отосланная служанка — не основание утверждать, что «никого постороннего не было»: это во дворце-то, в резиденции наместника? Да там наверняка и слуг полно, и кто-нибудь из свиты там же ночует, и стража где-то есть… Буду очень удивлен, если во внутренние покои не окажется запасного хода. Не обязательно даже потайного: какой-нибудь доступ с террасы, возможность проникнуть со второго этажа или через службы… Вам был задан конкретный вопрос, задержанный, — потрудитесь на него ответить. Если не полагаетесь на свою память, то вот вам старина Вильям в помощь!

«Отелло» вновь переместился на противоположный край стола. Но библиотекарь ответил сразу, не заглядывая в книгу:

— Прошу простить, белый господин, больше не повторится! О местопребывании порученного моему надзору Лодовико сообщаю: в описываемый момент он находился на улице за пределами дворца. Как раз неподалеку от места, где произошло нападение на Кассио. Он же потом и оказывал вышеупомянутому Кассио первую помощь. Чему свидетелем было несколько человек: сам Кассио, девица легкого поведения по имени Бьянка, Яго — впрочем, ему веры нет — и Грациано, джентльмен безупречной репутации: брат сенатора Брабанцио, дядя Дездемоны…

— И этот тут как тут… — пробормотал инспектор, нахмурившись. — А ведь дело становится куда подозрительнее, чем я только что предположил. Нет, не передавайте мне книгу, Грегори, лучше посмотрите сами: от места покушения на Кассио до дворца далеко?

— Карта не прилагается. — Библиотекарь опять виновато развел руками. — Но вообще-то вряд ли далеко: большинство участников подоспели очень быстро, а вскоре и Кассио туда приносят — раненого, в портшезе.

— Значит, он был ранен не так уж тяжело, — заключил Ледоу. — Да, вот еще вопрос: почему Яго ограничивается тем, что наносит ему один-единственный удар в ногу? Ведь имел возможность убить, хотел убить — и, пожалуй, просто должен был убить, чтобы избежать разоблачения? Нет ли каких-то подозрительных моментов в том покушении?

— Еще как есть. — Браун-Смит уже нашел нужную страницу. — Акт пятый, сцена первая. Шалопай Родриго атакует из засады, и его выпад достигает цели — но Кассио в ответ произносит:

Да, вот удар, что быть смертельным мог бы,

Но мой камзол покрепче, чем ты думал.

Попробуем, как твой!

…а потом контратакует — и тяжело ранит Родриго.

— Кольчуга под одеждой, — без колебаний констатировал Ледоу.

— Несомненно. Кольчуга — или то, что соотечественники Яго называли «alas del escarabajo»[61]. Ожидал нападения.

— А на сцене…

— …это, как правило, выглядит иначе: чистое, беспримесное фехтование, в котором Кассио проявляет большее мастерство.

Произнеся эти слова, библиотекарь вдруг встал и продемонстрировал фехтовальный выпад, очень четко и правильно — но так, словно в руках его была не шпага, а скорее уж винтовка со штыком. Инспектор, таким же мягким и стремительным движением вскочивший на ноги по свою сторону стола, не менее грамотно изобразил отбив и ответный выпад.

Пустота в их руках скрестилась прямо над «Отелло» и почти ощутимо лязгнула, как винтовочные стволы или лезвия зулусских ассегаев. Сычик опасливо замер, ежесекундно готовый взлететь.

— И все-таки для суда не аргумент, — как ни в чем не бывало продолжил инспектор, снова опускаясь в кресло. — Может быть, Кассио всегда ожидал нападения: ведь в первый же свой день на Кипре устроил дебош, схватку с применением оружия… После такого у него вполне могли появиться враги, не связанные с интересующим нас случаем. Потом, время там фактически военное: турецкий десант не состоялся, но мало ли что.

— Все это верно, Чарльз. Но если покушение настоящее — то странно, что о такой возможности не подумал Яго, его организатор. Родриго-то вообще не слишком умеет задумываться, а вот Яго, чье имя сделалось синонимом коварства… Причем ведь только от Яго мы узнаем, что рана в ногу будто бы «тяжела»: он и ранит Кассио, и перевязывает его, и добивает нежелательного свидетеля Родриго… тоже не слишком удачно, но вот тут я готов поверить в случайность, один раз. А потом руководит случайно, о, вне всяких сомнений, оказавшимися на месте друзьями Кассио, они же родичи Брабанцио: кому оповещать генерала, кого арестовывать по подозрению, куда нести раненого. И едва успевает посетовать: «Эх, носилок нет!» — как сразу, ex machina[62], на ночной улице появляются носилки-портшез. А когда человека несут в портшезе, не очень-то поймешь, ранен он серьезно или едва оцарапан.

— Но зачем это ему? — Ледоу выглядел по-настоящему озадаченным. — Ведь в результате Яго изобличают, ловят, обрекают на пытки и казнь…

— Затрудняюсь дать ответ. Может быть, неожиданный порыв Эмилии все испортил: ведь Яго, безусловно, рассчитывал как минимум на ее молчание, а скорее даже на сообщничество. Он, при всей своей хитрости, не очень разбирается в «положительных» чувствах, прямых и сильных. Знает этот свой огрех, признается в нем той же Дездемоне: «Увольте, благородная синьора — бездарен я, когда не издеваюсь», но может его недооценить. Такое бывает.

— Да, такое бывает сплошь и рядом. Тем более что гибель девочки, возможно, стала для всех полной неожиданностью.

— Вы правы… — медленно произнес библиотекарь. — Если действительно главной целью был заговор… или имитация заговора против Кассио, чтобы скомпрометировать чернокожего генерала…

— В таком случае вопрос «зачем это ему?», похоже, сформулирован неверно. Кто сказал, что вся эта интрига потребовалась именно ему, энсайну Яго, испанскому эмигранту? Да, он в ней участвует — но, вполне возможно, в расчете на «приз» от главного победителя. А игра, по всему видать, идет сложная, со множеством участников, у каждого свои интересы. Мы наблюдаем лишь фрагмент ее…

— Если так, то Яго вполне может избежать суда. Впрочем, о суде там вообще никто не говорит, только о пытках и казни.

— Да уж. Только, при таких-то нравах, избежать суда можно по-разному. Подстроят ему побег, как втайне обещали — или…

— Скорее всего — «или».

Сычик обиженно ухнул.

— Абсолютно согласен с вами, сэр Сангума, — кивнул ему инспектор. И повернулся к Браун-Смиту: — Ну что ж, подводим итоги. Кто начнет, вы или я?

— Давайте попробуем, Чарльз. Начинайте вы.

— Итак, смерть Дездемоны?

— Скорее всего, самоубийство. Даже если у кого-нибудь была возможность проникнуть в ее спальню, это не означает…

— Согласен. Тем более что подходящей кандидатуры мы не установили, а защищать, брать на себя вину умирающая девочка будет не ради всякого: близкий родственник… возлюбленный, если все-таки… Ну и в любом случае лимит времени там маленький, от силы пара минут. Ваше мнение об Отелло?

— Безусловно виновен, хотя и не в убийстве.

— И с этим согласен. Начни он запираться — уличить его было бы невозможно. Но он сам судил себя и сам вынес приговор. Более строгий, чем полагалось бы по официальному суду, который мог найти смягчающие обстоятельства.

— Тут у нас с Шекспиром расхождений нет.

— Приятно осознавать, что хоть в каких-то оценках мы с ним сходимся. Но разбирательство еще не завершено. Самое главное: cui bono?[63]

— Прежде всего — Кассио, — тут же ответил библиотекарь. — Лейтенант, только что снятый с должности за, как вы бы сказали, пьяную поножовщину, занимает место Отелло, становится управителем Кипра, большого и стратегически важного острова. И все это ценой легкой раны. Да хоть бы даже и тяжелой.

— Опять-таки согласен. Кому еще?

— Кругу сенатора Брабанцио. Его родичам и, так сказать, сослуживцам: Лодовико, Грациано… Есть еще несколько человек, входящих в этот же круг и одновременно являющихся друзьями Кассио.

— Они все, наверно, там оказались: в нужном месте и в нужное время? Сперва на ночной улице, потом во дворце наместника — принимают его отставку, подтверждают своими подписями смерть Дездемоны, а затем Отелло… И остаются при новом правителе.

— Если я правильно помню, все. — Это библиотекарь ответил, не заглядывая в книгу, но тут же все-таки раскрыл ее на последней странице — и вдруг буквально присвистнул от удивления.

— Что случилось, Грегори? — Ледоу тоже был удивлен. — Вы обнаружили несомненную улику?

— Похоже на то. Вот слушайте, что говорит нашему знакомому Грациано наш знакомый Лодовико буквально под самый занавес:

…Синьор Грацьяно, вы

Примите все имущество и дом —

Ведь вы наследник.

— Близкий родственник, — ошеломленно произнес инспектор.

— Родной дядя, брат отца. Возраст нам неизвестен. Тоже вполне может быть немногим за тридцать, так что…

Эту мысль Браун-Смит предпочел не договаривать.

— Для суда не улика. — Инспектор коротко пробарабанил пальцами по столу. — Но мотив. Очень убедительный мотив, позволяющий искать улики. И обещаю вам, что я этих мерзавцев…

Тут инспектор осекся, с некоторым запозданием сообразив, что «эти мерзавцы» жили около четырех веков назад — но скорее всего, даже тогда не жили в собственном смысле слова. Со страниц же шекспировской трагедии никого и никому не удастся представить перед судом.

— А почему Лодовико там всем распоряжается? — смущенно спросил он. — «Имущество и дом» — это у частного лица, но странно так говорить об особняке наместника. Все имущество в нем — собственность метрополии.

— Так Лодовико и есть официальный представитель метрополии. Он ведь прибыл на Кипр как посланец дожа и сената Венеции. Похоже, тут решение принято даже не на уровне «круга Брабанцио»: правительство пришло к выводу, что чернокожего генерала пора смещать.

— Да. Мавр сделал свое дело…

Кажется, инспектор хотел сказать что-то еще. Но тут начали бить часы. Они размещались в соседнем зале, именно «размещались», представляя собой уменьшенную копию тауэрской башни и занимая чуть ли не все свободное от книжных шкафов пространство. Поэтому бой их заполнил собой не только оба зала, но и, кажется, здание библиотеки как таковое, от подвала до чердака включительно. Заполнил — и словно бы очистил от всех предшествующих звуков, смыл их и унес в своем бурном течении.

Когда отгрохотал последний удар, Чарльз Ледоу с большим сожалением поднялся из кресла.

— Спасибо за интересную беседу, Грегори. И за помощь спасибо: она, как всегда, неоценима. К сожалению, наша встреча, опять же как всегда, оказалась настолько приятна, что я поневоле забыл о течении времени. А этого старший инспектор Скотленд-Ярда позволить себе не может, даже во внеслужебное время. Мне пора.

Они обменялись рукопожатиями — и Ледоу двинулся к выходу. Сундучок с книгами он нес пускай и не как пушинку, но без особого труда. Для него это действительно был не вес.

Библиотечный стол остался девственно пуст: на нем теперь не лежало ни единой книги. «Приключения Шерлока Холмса» инспектор, поколебавшись, присоединил к общей подборке еще до того, как они с Браун-Смитом заговорили о детективной стороне творчества Шекспира. А «Отелло» он взял только что, перед тем как встать.

Впрочем, пустым стол все-таки назвать было нельзя: прямо посреди него, как диковинная языческая статуэтка, восседал сычик. Сангума. Чарльз Ледоу помнил, конечно, что на языке зулусов так называют колдунов. Причем не рядовых представителей чародейской профессии, а только самых могущественных.

Уже в дверях инспектор обернулся. Встретился взглядом сначала с Сангумой (тот, не сдвигаясь с места, вдруг резко повернул голову на сто восемьдесят градусов, словно желая рассмотреть что-то в точности позади себя), потом с Браун-Смитом.

— Знаете, друг мой… Я только сейчас подумал: Венеция — это ведь владычица морей. По крайней мере, во времена Отелло. И, если правильно я понял, среди тех, кто занят делом, там нет настоящих венецианцев? Эмигранты из Флоренции и Испании… чернокожий генерал… А из метрополии — только пьяный болван Родриго. И еще хищная сенаторская клика. Не умеющая сама защитить свои колониальные владения, но торопливо спешащая распорядиться «имуществом и домом» того, кто только что их защитил. Так что, если Шекспир действительно протягивает нам руку через века…

Не сумев или не захотев закончить фразу, Ледоу скованно кивнул на прощание — и дверь библиотечного зала закрылась за ним.

От переводчика

Некоторые эпизоды этого рассказа, совершенно очевидные для современников и соотечественников автора (то есть британцев 1920-х гг.), при перенесении в иную культурную среду все-таки требуют расшифровки.

«Тит-битс», «Стрэнд» и «Панч» — популярные британские журналы, так сказать, «чтение для всех и каждого». «Иллюстрейтед Лондон Ньюс» тоже общеинтересное издание для самых широких кругов, но у него вдобавок было налажено взаимоуважительное сотрудничество со Скотленд-Ярдом: сотрудники этой газеты могли рассчитывать на получение полицейской информации раньше многих коллег, а в ответ они старались освещать работу лондонской полиции максимально корректно, без журналистской предвзятости. «Тайна Эдвина Друда» и «Ким» — наиболее «сыщицкие» из романов соответственно Диккенса и Киплинга. «Джентльмен-взломщик» — первый из циклов Э.-У. Хорнунга, посвященных приключениям Раффлза, знаменитого «антисыщика»: эта серия рассказов у британских детективов считалась своего рода настольной книгой, помогавшей «знать методы врага». Наконец, Эндрю Лэнг — чрезвычайно разносторонний и плодовитый автор, однако главным его литературным наследием считается 12-томное собрание «Волшебные сказки народов мира», так называемая «цветная» серия (каждый том выходил в яркой обложке определенного цвета, по которой и давалось название: «Синяя книга сказок», «Малиновая книга сказок» и т. д.). Усмешка инспектора объясняется тем, что, хотя эта серия была весьма интересна и для взрослых, полицейским, видимо, было бы неловко осознавать, что кто-нибудь может застать их за чтением «детских сказок» в узнаваемых с первого взгляда обложках, — однако после смены переплета это затруднение отпадает.

А «пинкертоновские» брошюрки — действительно дешевые во всех смыслах издания детективно-приключенческого жанра, рассчитанные на невзыскательного читателя.

Претензии старшего инспектора к шерлокхолмсовскому циклу направлены на разные его части. Значительное их число (о процедуре передачи владельцам сундука с сокровищами, о следах одноногого, загаре и т. п.) относятся к повести «Знак четырех». Падение и удар затылком фигурирует как там же, так и в рассказе «Горбун». Сцена с гарпуном описана в рассказе «Черный Питер», с запиской — в рассказе «Рейгетские сквайры», а с переводом — соответственно в рассказе «Случай с переводчиком». Соображения насчет следов хромого и возгласа «Куи!» (правда, в русских переводах он обычно озвучивается как «Коу!», утрачивая свистящую интонацию) касаются рассказа «Тайна Боскомской долины»: этот пронзительный, почти свистящий крик, перенятый белыми поселенцами у австралийских аборигенов, действительно применяется для дальней перекличке в буше, так как слышен на больших расстояниях и почти не теряется в шуме леса.

Наиболее труден для понимания эпизод с «пунцовым листком». Он относится к рассказу «Голубой карбункул», но совсем не поддается расшифровке на основе классического русского перевода, в котором Шерлок Холмс определяет готовность своего собеседника держать пари по его пышным бакенбардам и красному платку в кармане. На самом деле у этого собеседника коротко, по-спортивному подстрижены усы, в кармане же — не красный платок, но «Pink’un», то есть «розовое» (или «пунцовое») еженедельное приложение к спортивной газете. Такие приложения на розовой бумаге предназначались для заядлых футбольных болельщиков (а на зеленой, «Green’un» — для любителей скачек), в них содержались сведения о матчах, результаты футбольного тотализатора — и, конечно, их читатели были азартными людьми.

Зато рассказ «Союз рыжих» назван своим именем, так что ничего разгадывать не приходится, достаточно вспомнить сюжет. Но вот девочка, которая говорит «все страньше и страньше», взята из творчества не Конан Дойла, а Луиса Кэррола: «Алиса в стране чудес»…

Дивизионы (крупные подразделения Скотленд-Ярда, объединяющие несколько полицейских участков) назывались по буквам английского алфавита. «Х-Division» существовал в 1830–1886 гг., после чего в результате очередной реорганизации лондонской полиции был переименован — и с тех пор, хотя число столичных дивизионов множилось, ни один из них более не носил такого названия. Так что когда в детективных рассказах конца Викторианской эпохи и пары следующих десятилетий фигурирует таинственный «дивизион Икс» — это понятная для авторов и читателей литературная игра, позволяющая не приводить конкретное название.

Великий актер Эдмунд Кин более всего прославился исполнением шекспировских ролей, причем Отелло он играл с особенной экспрессией: по рассказам современников, публика порой падала в обморок, когда Кин в эпизоде убийства Дездемоны потрясал со сцены окровавленным кинжалом. После смерти Кина (в очередной раз исполняя роль Отелло — а Яго играл его сын, тоже оставивший след в истории театра! — он, сраженный сердечным приступом, рухнул прямо на сцене) такое изображение убийства стали считать слишком «страшным». Поэтому в дальнейшем всех Дездемон исправно душили, хотя для этого пришлось сокращать шекспировский текст.

Ну а оборот «владычица морей» традиционно относится к Британии — хотя, конечно, для эпохи Отелло (определяемой весьма условно, но в общих чертах соответствующей самому началу XVI в.) его вполне заслуживала Венеция. Поэтому у инспектора Ледоу, знающего, что звезда Венеции закатилась, есть все основания для мрачных предчувствий.

Дело об орангутане

De nier ce qui est, et d’expliquer ce qui n’est pas[64]

Старший инспектор Чарльз Ледоу снял намокший плащ, повесил его на вешалку и опустился в кресло. Мокрые волосы он пригладил рукой и теперь нервно постукивал пальцами по столу. Тишину библиотеки нарушал шум дождя за окнами. Горящая лампа выхватывала из полумрака лежащие на столе книги, и инспектор в который уже раз удивленно отметил про себя: Грегори читал не просто много, а чрезвычайно много. К тому же абсолютно, казалось бы, несовместимые книги. В стопке Чарльз заметил несколько желтых дешевых романчиков, математический труд Адамса Коуча, томик так любимого его другом Шекспира… раскрытый атлас звездного неба и заложенный пером (вероятно, Сангумы) толстый том с тисненым по корешку названием на латыни завершали композицию.

— Ах, это вы, инспектор. — Грегори Браун-Смит появился в свете лампы словно фокусник, из ниоткуда. — Раз видеть вас. Сегодня просто премерзейшая погода. Зато, voilà, появляется масса свободного времени, которую спокойно можно посвятить чтению… или небольшой бутылочке хорошего бренди.

Ледоу улыбнулся шутке, но его лицо быстро приняло прежнее задумчивое выражение.

— Хм… — Библиотекарь сел в кресло рядом и внимательно посмотрел на инспектора. — Пожалуй, я сделаю выводы, даже не прибегая к методу Шерлока Холмса. Мой друг, вас что-то беспокоит. И скорее всего, это связано с работой.

— Вы правы, Грегори. Правы во всем, начиная от мерзейшей погоды, хорошего бренди и заканчивая неприятностями по работе.

— Неприятностями? Смею думать, что вы неплохой инспектор, раз стали старшим в отделе. Зная вас, могу сказать, что вы, мой друг, не склонны отстаивать свою неправоту или тиранить подчиненных. Из всего этого следует самый простой вывод — дело не в неприятностях. Дело в запутанном и непонятном преступлении, которое гложет вас и не дает спокойно сидеть дома перед камином и наслаждаться вечером. Так ведь?

Ледоу кивнул.

— Вы правы, снова правы, Грегори.

Библиотекарь встал и прошелся до окна.

— Я читал сегодняшние газеты и не могу вспомнить чего-то необычного.

— В газетах о нем ни слова.

— Отчего же? Мне кажется, это сейчас чрезвычайно… чрезвычайно можно, да простится мне этот неологизм. Громкие преступления. Сенсационные подробности. Людям нравится ощущать причастность к тайне, даже порочной и грязной. Корреспонденты из кожи лезут, чтобы получить самое свежее, горячее и отвратительное.

— Дело столь непонятное, что пока что передавать о нем информацию в прессу настоятельно не рекомендовано, — вздохнул Ледоу. — Газетчикам только дай волю покричать о неспособности полиции раскрывать запутанные дела. Не заметишь, как они смешают с грязью всю нашу работу. Поэтому до особого распоряжения суперинтенданта о деле знает очень немного людей.

Библиотекарь провел пальцами по запотевшему стеклу и, обернувшись, спросил:

— Не посвятите ли меня, мой друг, в ваше запутанное дело? Быть может, мой скромный опыт поможет натолкнуть вас на что-то, прежде скрытое от вашего пристального, пытливого взора? Не думаю, что чего-то похожего не встречалось в книгах. Человечество крайне неизобретательно в вопросах преступности, смею вас уверить. Люди совершают поступки, которые до них совершали ранее много раз. Авель, возможно, и был первым, но потом…

— Возможно, вы правы, но в моем случае книги вряд ли помогут найти преступника.

— И все же я не могу смотреть, как вы мучаетесь! — воскликнул Браун-Смит. — Я видел вас в более напряженные моменты, когда кругом свистели пули, но и тогда вы были полны жизни и энергии. Мне просто больно видеть вас столь удрученным. Прошу, разделите горести со своим старинным приятелем! И кто знает, кто знает…

— Хорошо, — вздохнул старший инспектор. — Я расскажу все, что знаю. Но что вы скажете о месте преступления без самого преступления? Без действующих лиц, без преступника и улик?

— Но преступление было совершено? — быстро спросил Браун-Смит.

— В этом сомнений нет, — подтвердил Ледоу. И все же добавил: — Почти. Несколько человек слышали крики, звуки борьбы и «адские», как они сами выразились, вопли. Они видели кровь на полу. Мы тоже ее видели. У нас есть подтвержденный факт пропажи нескольких сотен фунтов… трехсот семидесяти пяти, если точно. О черт, простите мою горячность, у нас есть все, кроме преступника и жертвы! Я уже почти согласен с теми свидетелями, которые говорят о демонической мести и что сам хозяин ада забрал душу и, хуже того, тело грешника к себе!

— Вы шутите? — удивленно вскинул брови библиотекарь.

— Почти, — повторил инспектор. — То есть и рад бы, но мне не до шуток. Однако слушайте сами.

Вечером 17 ноября несколько посетителей «Оранж-клаб» на Вест-стрит были оторваны от карт страшными криками и мольбой о помощи. Кричали сверху, с четвертого этажа того же дома, где и располагался клуб. Оговорюсь: если начистоту, клубом это заведение назвать трудно. Опиум, игра в карты на деньги, барышни сомнительной репутации. Притон, прикрытый разве что приличной вывеской и расположенный в более приличном месте, чем обычно располагаются подобные заведения. Проживающие в доме также не отличаются белыми воротничками рубашек с утра. Тем не менее, поднявшись по лестнице до номера 9, свидетели слышали ругань, крики и непонятные яростные вопли. С трудом отыскали смотрителя дома, тот довольно долго возился с ключами, но открыть замок так и не смог: ключ квартиранта был вставлен с другой стороны. Когда взломали дверь, то обнаружили за ней беспорядок: по комнате словно ураган прошел! Поваленные стулья и кресла, разбросанные вещи, сорванные занавески. Пятна крови на полу. И все! Ни мертвых тел, ни людей, ничего больше!

Когда приехала полиция, слухи уже распространились, но от газетчиков удалось отбиться. Тут особую роль сыграла репутация заведения: мало кому интересно быть связанным с темными делишками эдакого места. Много грязи и мало толку. Хозяин квартиры Джиммерсон, довольно известный в определенных кругах ростовщик, пропал бесследно. Оговорюсь снова: квартира, пожалуй, больше напоминает рабочий офис. Там есть стол, бюро, несколько кресел. Видимо, там Джиммерсон принимал своих клиентов… тех из них, кого по совершенно определенным причинам не хотел обслуживать открыто. Или они сами к этому не стремились. Кстати, среди свидетелей, поднявшихся в тот вечер на крики о помощи, оказался и охранник Джиммерсона, настоящий громила, из бывших боксеров тяжелого веса. Он пояснил, что хозяин отправил его прогуляться часок, а сам заперся в квартире. «Видно, хотел поработать», — сказал нам громила. Сам он просидел все это время в «Оранже», мы проверили. На столе ростовщика найдены записи о том, что 17 ноября ему вернули крупный заем, те самые триста семьдесят пять фунтов, который пропал вместе с самим Джиммерсоном. И в итоге мы имеем пустую комнату со следами преступления, показания свидетелей о том, что они слышали борьбу и мольбы о помощи, пропажу денег и абсолютное непонимание происходящего. Ну не чертовщина ли?

Ледоу выразительно всплеснул руками — и сам вдруг смутился от картинности этого жеста.

Неожиданно библиотекарь рассмеялся. Чарльз Ледоу в недоумении смотрел на своего старинного приятеля.

— Ох, Чарльз, прошу меня извинить, — отсмеявшись, простонал Браун-Смит.

— Вы находите это смешным? — сухо спросил старший инспектор.

— Нет, нет, не поймите меня неправильно, — вытирая слезы, сказал библиотекарь. — Вы ведь слышали о По?

— Писатель?

— Да, да еще какой!

— А-а, вспомнил. Автор историй ужасов. Американец. Человек с… достаточно экстравагантными привычками. Живи он в нынешнем Лондоне — весьма вероятно, мне пришлось бы с ним познакомиться и, так сказать, по основному роду деятельности.

— Но, мой друг! Кроме историй ужасов и стихов — великих стихов! — По еще написал, как этот принято говорить, образцовый детектив. Самый первый из них. Тоже не без ужасов. И вот чем объясняется мой смех: вы только что рассказали его содержание!

Это откровение вновь заставило Грегори захохотать.

— Вы мне очень дороги, Грегори, я очень уважаю ваше мнение… — Инспектор встал и чопорно поклонился. — Но, вероятно, сегодня не мой день. Я вынужден оставить вас в вашем хорошем…

— Простите меня, мой друг. — Библиотекарь, вскочив, чуть ли не силой вновь заставил инспектора сесть. — Я ни в коем случае не хотел вас задеть. Очень прошу простить мне излишнюю веселость. Но, мой бог, какая ирония, вы даже не представляете… Подождите меня минуту!

Браун-Смит растворился в полумраке библиотечной залы, оставив инспектора в состоянии крайнего раздражения. Вернулся, впрочем, библиотекарь довольно быстро, неся в одной руке чайник, а в другой — нетолстую книгу в синей бумажной обложке и спиртовку.

— Вот, не сочтите за труд прочесть сей рассказ, благо он вовсе невелик. А я покуда заварю вам чаю на спиртовке, она спрятана вот тут, прямо в камине: это, конечно, против правил, но не выдавайте меня. Примите это как еще один знак моих извинений.

Как бы ни был раздосадован инспектор, червячок интереса уже шевельнулся в его мыслях. Грегори вел себя так, словно и вправду все события, рассказанные Чарльзом, уже имели место быть, и не просто быть, а придуманы, записаны, изданы и прочитаны! Именно поэтому Ледоу вновь сел в кресло, принял из рук библиотекаря книгу, бросил взгляд на название — «Убийство на улице Морг», бр-р-р… — хмыкнул и произнес:

— Что же, вы заинтриговали меня больше, чем я вас. Если детектив мистера По окажется слишком скучен, разбудите меня через час.

Браун-Смит улыбнулся и уверил:

— Уж что-то, а скучно вам не будет.

…Шум дождя стих, а в чашку Чарльзу Ледоу пару раз доливали свежего чаю, покуда он не добрался до последнего предложения и не произнес его вслух:

— Отрицать то, что есть, и распространяться о том, чего не существует… Боже, как верно сказано.

— А-а, вижу, вас не пришлось будить, дорогой Чарльз. Но мне не терпится узнать ваше мнение: был ли я прав, находя совпадения достаточно забавными, чтобы стоило посмеяться, или память подвела меня… и мне следует немедленно извиниться?

Говорил библиотекарь таким тоном, что сомневаться в том, что он помнит все до мельчайших подробностей, не было нужды.

В этот самый миг домовый сычик Сангума бесшумно сманеврировал по комнате над их головами и приземлился на привычное место — на подоконник, меж двух стопок книг. Инспектор нисколько не сомневался, что книги в стопе были подобраны его другом Грегори специально. Почему выбраны именно эти тома и в какой системе они расположены… Впрочем, об этом он еще с ним поговорит, непременно. А сейчас…

— Вы правы сто раз, Грегори. Вы хитры, словно старый бушмен. Ваша мысль быстра, словно пуля… И вынужден признать ваше попадание в яблочко. Вильгельм мог бы вам завидовать. Тот, который Телль.

— А Робин Гуд? — рассмеялся Браун-Смит.

— Думаю, и он тоже.

— Рад слышать. Мы немного отвлеклись — и это даже хорошо. Итак, что вы скажете о прочитанном?

Инспектор немного помолчал и ответил:

— Мастерская работа.

— Бесспорно, — подтвердил библиотекарь. — И?

— Если вынести за скобки, что полицию вновь оставили в дураках, мне не ясен только один момент. Насколько я понимаю, орангутаны не отличаются какой-то особой свирепостью. То ли дело гориллы… во всяком случае, по Баллантайну[65]. Почему уважаемый Эдгар не выбрал героем своей истории гориллу? Тогда даже у меня не осталось бы вопросов, и я, как любой человек, в детстве читавший «Охотников на горилл», с радостью признал бы: такой случай вполне мог бы произойти!

— Верно! — с улыбкой воскликнул библиотекарь, по достоинству оценив непроницаемое выражение лица своего друга. — Замечание блестящее. Я тоже долго ломал себе голову, покуда не понял, что мистер По остановился на орангутане по трем причинам. Во-первых, удивительная сообразительность этой обезьяны. Я не могу полностью довериться замечательной теории Дарвина, ибо Он, надо полагать, все-таки есть. — Грегори указал пальцем в потолок. — Но думается мне, что именно из орангутана произошел бы неплохой представитель человеческого общества!

Чарльз Ледоу засмеялся.

— Право слово, разве не так?

Инспектор кивнул в знак согласия.

— Второе. На мой взгляд, более важное, чем предыдущее. Размах рук и поразительная гибкость пальцев. Многие исследователи говорят о руках орангутана как о самых длинных конечностях среди представителей обезьяньего рода. Если уж описывать самое невозможное, а затем доказывать обратное, то такие крайности как раз к месту. Никто не может дотянуться до подоконника с громоотвода. Да! И — нет, если вести разговор о самых длинных руках в мире! Руках огромного орангутана. Браво, мистер По!

Чарльз Ледоу зааплодировал вслед за Браун-Смитом. Его все больше увлекала эта игра. По всему выходило — Грегори сейчас вновь постарается его удивить. Но чем? И что же он сам упустил в тексте, заслуживающего внимания?

— И третье. Рыжие волоски, так напугавшие свидетелей и поставившие в тупик следователей. Нечеловеческие, невозможные, демонические… Как бы не так! Об обезьяне никто и не думал, вот в чем дело. Вот и все, мой друг, ничего сверхъестественного. Именно эти три причины заставили отказаться от шимпанзе, своими телесными параметрами не способного поразить читателя. А уж грубая, тяжелая горилла тут совершенно не подходит. Пусть Уоллес занимается ими!

— Кто?

— Тоже весьма интересный, к тому же современный натуралист… и писатель, поверьте. Но наш, вернее ваш, сегодняшний интерес в другом. Итак, на арену выступает орангутан. Так похожий и не похожий на человека. Быстрый, гибкий, ужасный, как мы узнаем непосредственно от Эдгара По. И… — Браун-Смит сделал драматическую паузу, — абсолютно не подходящий для описанной роли. Уж очень эти животные добродушны и неторопливы. Да-да, вы были абсолютно правы: орангутан — самый неподходящий герой для событий убийства на улице Морг. И знаете почему?

— Мне кажется, вы уже назвали несколько причин. Есть что-то еще?

— Увы нашему писателю. Мистер По прокололся еще и в том, что, как бы это сказать точнее… с медицинской точки зрения руки обезьян действительно очень сильные, но совершенно не приспособлены для манипуляций с такими предметами, как бритва. Понимаете? Вот посмотрите. — Библиотекарь достал толстый том, раскрыл его и положил на колени инспектора. — Это лучший на сегодняшний день анатомический труд, сам Джозеф Листер… Вот рука человека, пальцы, приспособленные абсолютно для любого захвата. Отставленный большой палец. Видите? И вот рука орангутана, я позволил себе срисовать с другого атласа, чтобы не смущать вас его весом. Рисую я так себе, но основные моменты сумел передать. Видите, как расположен его большой палец? Совершенно не как у нас с вами! Орангутан не смог бы так крепко и уверенно держать бритву в руке, чтобы одним взмахом отделить голову старухи. Его пальцы прекрасно хватают лианы, плоды, самка может буквально «взять в горсть» собственного малолетнего детеныша. Но вот сжать в этой руке бритву и нанести смертельный удар… Нет, помилуйте, этого ни Бог, ни сам Чарльз Дарвин орангутану не дали!

— То есть вы хотите сказать: события книги абсолютно нереальны? Но ведь это и называется художественным вымыслом, разве не так? — возразил инспектор.

— Убийство абсолютно нереально. Если бы дело ограничилось только физическими возможностями обезьяны, я бы еще мог списать все на художественное допущение. Но факты — упрямая вещь, как говаривал так нелюбимый вами Холмс.

Сангума в этот самый момент вновь совершил тихий и быстрый перелет у них над головами.

— Волнуется… — улыбнулся библиотекарь. — Мы так увлеченно говорим, что совсем не соблюдаем тишину. А ведь она просто обязана обволакивать библиотечный зал. Итак, с чего же начать и чем продолжить… Видите ли, мой друг, не хочу огорчать вас, но и место действия рассказа, и его герои, а также практически каждый сюжетный поворот абсолютно неправдоподобны. И лишь благодаря особой технике построения рассказа легко сходят за правду в глазах обычного читателя.

— Я вам не верю, Грегори, — произнес инспектор с таким же непроницаемым видом, как когда он говорил о Баллантайне.

— А придется поверить. По очень талантливый писатель: всего несколькими страницами он обаял вас, увлек своими фантазиями и… обманул.

— Ну-ка, попробуйте доказать мне это.

— Начну я с того, что свой Париж великий Эдгар По просто выдумал: там никогда не было улицы с таким названием, и это вам докажет любой французский путеводитель. Видите ли, в чем дело… я скверно разбираюсь в архитектуре, но неплохо копаюсь в книгах… По американец, и потому, никогда не бывая в столице Франции, имел право не знать, что громоотводов, так же как и закрывающихся, «словно гильотина», окон, нет ни в одном из домов Парижа. Кроме административных зданий, которых можно пересчитать по пальцам одной руки. Понимаете? Просто нет. Во всяком случае, не было в ту пору. И к тому же задних комнат, как описывает их По, в таких домах тоже нет. Это особенность новых (по тем временам, конечно) американских построек, а не старинных европейских. Видите, как потихоньку рассыпается нарисованная писателем картина? Преступник невозможен, место действия — невозможно…

— Но я же поверил в окна и громоотвод, почему бы не верить и в остальное? Не вижу особенно злого умысла в столь незначительной детали. Пусть не громоотвод, пусть водосточная труба. Какая разница?

— Ладно, соглашусь с этим, пусть будет по-вашему, хотя качаться на цепи или висеть на жесткой трубе — разница существенная… Однако попробуйте представить себе матроса, которому надо вскарабкаться по качающейся цепи громоотвода, пускай даже по трубе, затем дотянуться до окна, расположенного в пяти с половиной футах в стороне… Да еще и удерживаться в таком положении…Невозможно! Ключевая сцена истории лишь кажется достоверной, на деле же она совершенно невыполнима. Теоретически орангутан мог совершить эдакий кульбит, а вот матрос однозначно не смог бы заглядывать в комнату, вися на громоотводе. Во-первых, расстояние до окна слишком велико. Расставьте руки в стороны — каково? Сумели бы, думаете, удержаться? Во-вторых, как матрос видит убийство: обзор ему должен был загораживать ставень, если только не предположить, что после прыжка обезьяны он сам собой вернулся в прежнее положение. Так ведь есть еще и спинка кровати, заслоняющая пружинный затвор и, соответственно, перекрывающая часть окна. Уж в любом случае тому, кто висит за окном в абсолютно неестественном положении, никак не может быть видна вся комната! А По прямо указывает, что матрос видел происходящее во всех подробностях! Обман? Или еще одно допущение? Неважно! Потому что все равно получается: места преступления у нас тоже нет!

— Хм… Без вас я, разумеется, не догадался бы об этом, Грегори. — Тон инспектора сделался даже более непроницаемым, чем прежде.

— Следуем далее. Наш автор сталкивает на одной лестнице представителей сразу пяти европейских наций, якобы слышавших речь двух подозреваемых. Экое невероятное совпадение, не находите? Но пусть с ним… вот только все они слышат два голоса, опознают французский, но никак не могут угадать и даже предположить национальность второго «голоса». Все называют разные версии. И это больше похоже на откровенный фарс, чем на свидетельские показания! Ко всему наш французский матрос разговаривает, вися на раскачивающемся громоотводе, а вдобавок растянувшись на пять футов по диагонали!

— И что? Они же правильно опознали его национальность!

— Он ведь за окном, помните? Говорит, задыхаясь от усилий, но негромко, чтобы не привлечь чужого внимания! И? Фарс! Самое сверхъестественное во всем рассказе — это именно совпадения и невозможности, а вовсе не орангутан. А впрочем, самое интересное я приберег напоследок.

— Неужели я упустил из виду что-то еще?

— Да, разумеется. Кровь! Помните, полицейские долго не могут понять, куда подевалось тело мадам Эспинье? А ведь ей перерезали горло, и кровавый след должен был тянуться через половину комнаты прямо к закрытому окну! Наш писатель «забывает» про кровь! Удивительно? Невероятно? Но факт!

И Грегори Браун-Смит торжествующе воздел палец к потолку.

— Вы дали мне книгу, прочитав которую я поверил в произошедшее настолько, что готов был давать объявление в газету, словно этот Дюпен. — Чарльз Ледоу покачал головой, словно удивляясь самому себе. — Я почти убедил себя в том, что в известном вам реальном преступлении никакой мистики нет. Что, возможно, тут тоже замешана обезьяна. И что мне удастся поймать преступника! А затем вы разрушили не только очарование самой истории, но и мою надежду. Но я нисколько не сержусь. Вы удивили меня, Грегори, столь сильно, как еще не…

— Пустяки, Чарльз. Будь у вас достаточно времени, чтобы как следует изучить сюжет и детали, вы пришли бы абсолютно к таким же умозаключениям. Автор «Улицы Морг» велик не тем, что придумал некие «рельсы», по которым сейчас катятся менее талантливые писатели, творя по четыре детективных книги одновременно, подобно орангутанам — двумя руками и двумя ногами. Эдгар велик тем, как он смог одурачить своих читателей. Он настолько мастерски смешивает реальное и невероятное, так удачно подбирает пропорции, что мы поневоле оказываемся заложниками его магии. Он не дает нам расслабиться ни на минуту, он подсовывает новые загадки и ответы именно тогда, когда мы уже почти ловим его на лжи. И — о чудо! — мы даже не замечаем этих его писательских обманов. Мы читаем и наслаждаемся. Вот в чем величие Эдгара Алана По.

Несколько минут они думали каждый о своем.

— Дождь закончился, — сообщил библиотекарь.

— Да и мне пора. Теперь уже в самом деле пора, — поднялся инспектор. — Рад был хоть на несколько часов отвлечься от своей загадки. Жаль, что отгадки в этот раз вы мне не подсказали.

— Вы так думаете? — спросил Браун-Смит, складывая руки на груди. — Мне кажется, вы так и не поняли главного.

— Чего же?

— Что, на ваш взгляд, объединяет вашу историю и эту, никогда не происходившую в реальном Париже и с реальной обезьяной?

— Схожесть обстоятельств и отсутствие преступника, — не задумываясь, ответил инспектор.

— Нет. Копайте глубже.

— М-м-м… обезьяна? Вряд ли…

Грегори Браун-Смит вздохнул.

— Ну хорошо. Не буду больше мучить, вы и без того устали. И ваше, и дело об убийстве на улице Морг объединяет одно: мистически, даже суеверно сверхъестественная атмосфера, которая уводит вас от сугубо реальных вещей в мир духов, демонов и тумана.

— Не стану утомлять подробностями, но осматривал место преступления я без всяких этих ваших мистических штучек! — возразил Чарльз Ледоу.

— Но пришли ко мне именно с таким настроением! — подчеркнул библиотекарь. — Пусть и считали, что шутите, — но, кажется, уже не были сами в этом уверены. Вы ничего не сказали о большом шкафе в углу комнаты, о камине с рассыпанной возле него сажей… Вы не сказали даже о том, что четвертый этаж является мансардным и выше него нет больше жилых комнат.

— Но…как?

— И не сказали, самое главное, о том, что кровь каплями и лужицами протянулась через всю комнату!

— Черт возьми! — Ледоу вскочил. — Как вы все это узнали? Как?

— Я ведь прав?

— Почти во всем, — признался инспектор. — Но я решительно не понимаю…

— Не волнуйтесь. Все проще, чем может показаться. Вы сказали, что постоялец был ростовщиком. И занимался этим делом в крайне сомнительном месте. Жил ли он прямо там? Не думаю, хотя это тоже возможно. Но в любом из возможных вариантов я ни за что не поверю, что такой человек не имел тайного хода в свое жилище. Или на худой край потайной комнатки, где бы он мог хранить свои сбережения. Клиентура и место просто обязывали бы его иметь это! А поскольку вы ничего такого не нашли, скорее всего, вход замаскирован под книжный шкаф. Такое частенько встречается. Даже описывалось в нескольких книгах. И, кстати, спрятать небольшой чуланчик на мансардных этажах проще всего! Кстати, вы же не вынимали книги из шкафа? Правда ведь?

— Действительно, книги мы не трогали.

— Значит, тайник еще найдете, я почти уверен. И, скорее всего, там же будет обнаружен и труп несчастного скряги. Припомните, ведь капли крови и рядом с окном, и возле шкафа?

— Пожалуй…

— Располосованного, как в книге, горла вы не обнаружите, иначе кровью было бы залито гораздо большее пространство. А вот несколько колотых ран… Возможно, еще и изрезанные ладони…

Инспектор в волнении сделал было шаг к выходу, но остановился и вновь обернулся к своему другу.

— Грегори, а что вы говорили о саже? Действительно вокруг камина очень много сажной пыли!

— Окно в комнате было открыто? То, которое ближе к стене с камином?

— Но откуда вы и это знаете?

— Не может быть! — Библиотекарь рассмеялся. — Такого просто не бывает!

— Чего не бывает? — Сейчас на лице Ледоу не было и следа невозмутимости.

— Минутку, мой друг, я сейчас покажу вам вашего преступника!

Библиотекарь скрылся в темноте, а несколько томительных минут спустя торжественно выложил на освещенный лампой стол газету с напечатанным объявлением…

— И все-таки обезьяна в вашем деле тоже есть.

Вне себя от сильного волнения старший инспектор прочитал:

Всего пять представлений! Бенгальский факир, глотатель шпаг и удивительный аттракцион «Обезьяны-пожарные»…

— Если не ошибаюсь, макаки-резусы, — негромко сказал библиотекарь. — Такое существо вполне можно пронести по улице незамеченным, если оно к такому приучено: в такую погоду — под плащом, если нет дождя — в чемодане… Кажется, во время выступлений один из этих ловких резусов забирается на реквизитный дом. Накидывает на трубу веревку… а остальные залазят в окно и как бы тушат пожар…

— Вы хотите сказать, что ростовщика ограбили и убили обезьяны?

— Господь и Дарвин с вами! Мой друг, вы забываете о дрессировщике. А дрессировщики — не резусы и не орангутаны, у них могут быть вполне «человеческие» проблемы. Потребность в неафишируемой ссуде, нежелание ее отдавать… И алиби, которое можно проверить на наличие и на прочность, у них тоже может быть. Сильно подозреваю, что в данном случае оно проверки не выдержит…

Инспектор выскочил, даже не попрощавшись. Но Браун-Смит и не подумал обижаться. Он только усмехнулся и сказал в темноту и тишину:

— Ну, Сангума… Разве бывают столь невероятные совпадения? Я буду крайне удивлен, если все окажется так, как выглядит. Но если все окажется не так, я удивлюсь еще больше. А ты, мой друг Сангума?

И что самое удивительное — сычик отозвался, негромко простонав из полумрака, как очень маленький и крайне деликатный призрак.

Редьярд Киплинг

Око Аллаха[66]

До срока Не было в жизни ничто сделано человеком

Для себя самого, но явлено после, в веках

Забытых, как имя этого мастера,

Того, который гнет и презрение принял в уплату…

Ненависть, злость, отчуждение каждодневно…

Покуда он не погиб, униженный и укрощенный.

Но более чем о нем, следует сожалеть

О мудрых душах, постигших опасность

До срока пришедших Искусств и Познаний,

Отвергших лекарства и механизмы,

Опасаясь печальных последствий.

Небом назначенный Час отложить невозможно,

Как и ускорить, пусть даже ценою души или мира,

И родится Пророк его через кровь впереди идущих,

Решивших — о, слишком рано! — что он уже пробил.

Кантор монастыря Святого Иллода был слишком страстным поклонником музыки, чтобы заботиться еще и о библиотеке, зато его помощник свято соблюдал все устои и правила работы — после двух часов, посвященных письму и диктовке, он принялся наводить порядок в Скриптории. Монахи-переписчики отдавали ему листы канонического Четвероевангелия, которое заказал аббат Ившема, и один за другим тянулись на вечерню. Джон Отто, более известный как Иоанн Бургосский, не обратил на это никакого внимания. Он выводил золотом тонкий орнамент миниатюры, изображающей Благовещение, на странице Евангелия от Луки, которое, как многие надеялись, потом соблаговолит принять в дар папский легат, кардинал Фалькоди[67].

— Заканчивай, Иоанн, — вполголоса произнес помощник кантора.

— Что? Уже все ушли? А я и не заметил. Погоди минуту, Клемент.

Помощник кантора терпеливо ждал. Он знал Джона уже более двенадцати лет: тот приходил и уходил из монастыря, но в своих странствиях всегда говорил, что он из Св. Иллода. Ему это охотно позволяли, поскольку он — даже в большей степени, чем все остальные Фитц Отто, (?{2}) — нес все Искусства в рукаве и все секреты мастерства под капюшоном.

Помощник кантора взглянул ему за плечо — на приколотый к столешнице лист, где первые слова «Магнификата»[68] были выведены золотом и окрашены красным шеллаком на фоне едва не пылающего нимба Богородицы. Она была изображена с руками, сомкнутыми в изумлении, обрамленная бесконечно сложным сплетением арабесок, по краю же миниатюры тонкие побеги апельсинового цвета словно бы наливались горячим голубым воздухом, который клубился над выжженным пейзажем на втором плане.

— Ты ее совсем еврейкой сделал, — проговорил помощник кантора, разглядывая оливковые щеки и глаза, исполненные предощущаемой скорби.

— А кем же еще была Пречистая Дева? — Джон выдернул булавки. — Послушай, Клемент. Если я не вернусь, это должно войти в моего Большого Луку, кто бы его ни заканчивал.

Он спрятал рисунок между двумя защитными листами.

— Так ты снова собираешься в Бургос, как я слышал?

— Через два дня. Тамошний новый собор (каменщики, однако, медлительней Гнева Господня) радует душу[69].

— Твою душу? — В голосе помощника кантора послышалось сомнение.

— Даже мою, с твоего позволения. А дальше к югу — на самой границе Покоренных Земель — по дороге в Гренаду, — там можно найти совершенно великолепные мавританские узоры и орнаменты. Отгоняют мысли о бренном и привлекают взгляд к рисунку, как ты сам мог только что заметить на моем Благовещении.

— Она… это прекрасно. Неудивительно, что ты уезжаешь. Но ты ведь не забудешь получить отпущение, Иоанн?

— Разумеется! — К этой предосторожности Джон всегда прибегал накануне своих странствий и не забывал о ней, так же как о необходимости выстричь заросшую тонзуру, которой он обзавелся еще в юности где-то неподалеку от Гента. В случае чего она обеспечила бы ему привилегии духовенства, да и некоторое почтение на дорогах.

— И не забудь, что нам нужно здесь в Скриптории. В наш век уже не осталось настоящего ультрамарина. Они его смешивают с берлинской лазурью. Что касается киновари…

— Я сделаю все, что в моих силах, как и всегда.

— Да, а брату Фоме, — брат Фома отвечал за монастырскую лечебницу, — ему нужны…

— Он сам обо всем попросит. Я сейчас пойду к нему и выстригу наново тонзуру.

Джон спустился по лестнице к переходу, отделявшему больницу и кухни от келий. Пока его брили, брат Фома (человек кроткий, но смертельно занудный) выдавал ему список снадобий, которые он должен был привезти из Испании — не мытьем, так катаньем или путем законной покупки. Здесь их застал врасплох хромой и мрачный аббат Стефан в своих отороченных мехом ночных туфлях. Не то чтобы Стефан де Сотрэ был прирожденным шпионом, однако в молодости он принял участие в несчастливом Крестовом походе, который закончился для него после битвы при Мансуре двумя годами плена у сарацинов в Каире, а там люди быстро учились ходить тихо. Добрый охотник и сокольник, разумный и справедливый пастырь, он был, тем не менее, прежде всего человеком науки и доктором медицины, учеником некоего Ранульфа, каноника собора Св. Павла[70]. Сердцем он был куда больше поглощен заботами монастырской лечебницы, чем вопросами религии и веры. Он с интересом изучил список и добавил туда несколько пунктов. Когда брат Фома удалился, он даровал Джону щедрое отпущение грехов, которые могут отяготить его душу в пути, поскольку не одобрял случайно купленные индульгенции.

— Так что же ты будешь искать на этот раз? — вопросил он, сидя на лавке между ступкой и весами в небольшой теплой каморке для хранения снадобий.

— Бесов, по большей части, — ответил Джон с улыбкой.

— В Испании? Разве Авана и Фарфар?..[71]

Джон — художник, для которого люди были не более чем моделями для рисунков, и дворянин до мозга костей (по материнской линии он происходил из рода де Сэнфордов[72]) — открыто посмотрел аббату в лицо и спросил:

— Ты так полагаешь?

— Нет. В Каире они тоже были. Но зачем они стали нужны тебе?

— Для моего Большого Луки. Из всех Четверых он первый в том, что касается бесов.

— Неудивительно. Он ведь был врачом. А ты — нет.

— Упаси Бог! Но я уже устал от наших церковновидных чертей. Они лишь обезьяны, козлы и птицы, соединенные вместе. Годятся для обыкновенных черно-красных Адов и Судных Дней — но не для меня.

— Зачем тебе такое их разнообразие?

— Затем, что разум и Искусство согласны, что в Преисподней есть все роды и виды бесов. К примеру, те Семь, что вышли из Магдалины. Это должны быть дьяволицы — ничем не схожие с рогатыми и клювоносыми князьями Ада.

Аббат расхохотался.

— Более того! Тот бес, что вышел из немого. Что толку ему от хобота или клюва? Он должен быть лишенным лица, как прокаженный. Но прежде всего — дай мне Бог дожить и сделать это! — те бесы, что вошли в гадаринских свиней[73]. Они должны, они должны быть… я и сам не знаю пока, на что они должны быть похожи, но они должны быть исключительными созданиями. Я сделаю их столь же различными, как и святых. А пока они все на одно лицо — что на стену, что в витраж, что на картину.

— Продолжай, Иоанн. Ты глубже постиг эту тайну, чем я.

— Упаси Бог! Но я скажу, что бесы тоже заслуживают уважения, сколь бы прокляты они ни были.

— Опасное учение.

— Я имел в виду, что если уж образ стоит того, чтобы человек изобразил его для человека, то он стоит хорошего изображения.

— Это уже безопаснее. Но я рад, что отпустил тебе грехи.

— Опасность меньше для ремесленника, который работает с нездешними образами и вещами — во славу Матери нашей Церкви.

— Может быть и так, но, Иоанн, — рука аббата почти коснулась рукава сутаны Джона, — скажи мне теперь, она… она мавританка или… или иудейка?

— Она моя, — ответил Джон.

— И этого достаточно?

— Я так полагаю.

— Ну и ладно! Это вне моей власти, но… как они смотрят на это там, в Испании?

— Там, в Испании, они ничего не берут в голову — ни Церковь, ни Короля, благослови их Бог! Там слишком много мавров и иудеев, чтобы всех перебить, а если их изгнать, то прекратится торговля, и земледелие придет в упадок. Поверь мне, в Покоренных Землях, от Севильи до Гренады, мы живем вполне мирно — испанец, мавр и иудей. Мы не задаем лишних вопросов, и нам платят тем же.

— Да-да, — вздохнул Стефан. — И всегда есть надежда обратить ее.

— Надежда всегда есть.

Аббат вернулся к делам лечебницы. То был легкий век: Рим еще не прикрутил гайки в вопросе интимных связей духовенства. Если дама была не слишком нахальна или сын не слишком быстро продвигался волею отца по церковной иерархии, на бо́льшую часть таких прегрешений закрывали глаза. Однако у аббата были причины вспомнить, что союзы между христианами и неверными — путь к печали. И все же, когда Джон с мулом, письмами и слугой прогрохотал по дороге в сторону Саутгемптона и моря, Стефан завидовал ему.

* * *

Он вернулся двадцать месяцев спустя в добром здравии и нагруженный гостинцами. Кусок богатейшей лазури, плитка оранжевой киновари и маленький сверток сушеных жуков, из которых делают великолепную алую краску, — для помощника кантора. Кроме того — несколько кубиков молочного с розовым отливом мрамора, который можно будет растворить в кислоте и получить несравненный фон для миниатюры. Он привез почти половину снадобий, которых требовали аббат и Фома, и длинное ожерелье из темно-красного сердолика[74] для Дамы сердца аббата — Анны из Нортона[75]. Она благосклонно приняла подарок и спросила, где Джон его приобрел.

— Неподалеку от Гренады, — ответил он.

— Все ли там было благополучно, когда вы уезжали? — спросила леди Анна. (Может быть, аббат рассказал ей кое-что из исповеди Джона.)

— Все заботы уже принял на себя Господь.

— О Боже! И как давно?

— Четыре месяца без одиннадцати дней.

— Вы… были с ней тогда?

— У меня на руках. При родах.

— И?

— Мальчик тоже. Ничего не осталось.

Леди Анна перевела дыхание.

— Я думаю, вам еще повезло, — сказала она через некоторое время.

— Дайте мне время, и, может быть, я это пойму. Но не сейчас.

— У вас есть ваше искусство и мастерство, и… Джон… помните, на том свете нет ревности.

— Да-а! У меня есть мое Искусство, и видит Небо, я ни к кому не ревную.

— Благодарите Бога хотя бы за это, — сказала Анна из Нортона, вечно больная женщина, провожавшая аббата взглядом запавших глаз. — И будьте покойны, я буду хранить это как зеницу ока, — она коснулась ожерелья, — покуда жива.

— Я принес — доверил это вам — именно поэтому, — ответил он и ушел.

Когда она рассказала аббату, откуда взялось ожерелье, он ничего не сказал, но, когда они с Фомой разбирали привезенные Джоном снадобья в кладовой, примыкавшей к печной трубе больничной кухни, он заметил, глядя на лепешку высушенного макового сока:

— Он имеет силу изгнать всякую боль из тела человека.

— Я видел его действие, — сказал Джон.

— Но для боли душевной, кроме Милости Божьей, есть только одно лекарство — мастерство, учение или же другое полезное движение ума.

— Мне это тоже подходит, — был ответ.

Следующий ясный майский день Джон провел вместе с монастырским стадом свиней и свинопасами и вернулся нагруженный цветами и венками весеннего леса к своему тщательно оберегаемому месту в северном притворе Скриптория. Здесь, положив под левый локоть свои путевые тетради с набросками, он с головой погрузился в работу над своим Большим Лукой.

Брат Мартин, старший переписчик, который открывал рот едва ли раз в две недели, позднее пришел спросить, как продвигается работа.

— Все тут! — Джон постучал себя по лбу карандашом. — Все эти месяцы они только и ждали, чтобы — Господи! — появиться наконец на свет. Ты уже закончил работу, Мартин?

Брат Мартин кивнул. Он был горд тем, что Иоанн Бургосский обратился именно к нему, семидесятилетнему, за действительно хорошей каллиграфией.

— Тогда смотри! — Джон выложил на стол новый пергамент — тонкий, но безупречный. — Лучшего листа не найдешь отсюда до Парижа. Да! Понюхай, если хочешь. В связи с чем — дай-ка мне циркуль, я его размечу для тебя, — если ты сделаешь на нем одну букву темнее или светлее, чем следующая, я тебя зарежу, как свинью.

— Ни за что, Иоанн! — Старик широко улыбнулся.

— Нет, я серьезно! Теперь смотри! Вот здесь и здесь, где я накалываю, буквами точь-в-точь такой высоты ты напишешь тридцать первый и тридцать второй стихи из восьмой главы Луки.

— Да, гадаринские свиньи! «И они просили Иисуса, чтобы не повелел им идти в бездну. Тут же на горе паслось большое стадо свиней». — Брат Мартин, конечно, знал все Евангелия наизусть.

— Именно! Вплоть до «Он позволил им». Однако не торопись с этим. Моя Магдалина должна выйти из головы раньше.

Брат Мартин справился с работой столь великолепно, что Джон украл в кухне аббата мягких засахаренных фруктов ему в награду. Старик их съел, потом раскаялся, потом исповедался и настоял на епитимье. И аббат, зная лишь один путь достучаться до сердца истинного грешника, приказал ему копировать книгу «De Virtutibus Herbarum»[76]. Монастырь Св. Иллода одолжил ее у мрачных цистерцианцев, которые не доверяют ничему красивому, так что мелкий и неразборчивый текст отнимал у Мартина время как раз тогда, когда он был нужен Джону для особенно тонких надписей.

— Вот видишь, — наставительно сказал помощник кантора. — Не делай так больше, Иоанн. На брата Мартина наложили епитимью по твоей милости…

— Нет, по милости моего Большого Луки. Но я отплатил повару. Я его рисовал до тех пор, пока даже его собственные поварята не смогли делать вид, будто ничего не происходит. Больше он языком болтать не будет.

— Недоброе дело! Да и аббат на тебя сердится. Он ни разу к тебе не подошел с тех пор, как ты вернулся, — ни разу не пригласил тебя к высокому столу[77].

— Я был занят. У Стефана есть глаза, и он это знал. Клемент, от Дарэма до Торра нет библиотекаря, достойного хотя бы чернила тебе подносить.

Помощник кантора был настороже, он знал, чем обычно заканчиваются похвалы Джона.

— Но вне стен Скриптория…

— Откуда я никогда не выхожу. — Помощнику кантора было позволено даже не вскапывать со всеми огород, лишь бы это не повредило его чудесным рукам переплетчика.

— Во всем, что не касается Скриптория, ты наипервейший дурень всего христианского мира. Уж поверь мне, Клемент, я многих видел.

— Тебе я верю во всем, — мягко улыбнулся Клемент. — Ты со мной обращаешься хуже, чем с мальчиком-хористом.

Они слышали, как один из представителей этого страждущего племени пронзительно вопил внизу оттого, что кантор таскал его за волосы.

— Благослови тебя Бог! Именно так! Но задумывался ли ты когда-нибудь, как во время своих странствий я лгу и краду день за днем — и, да будет тебе известно, убиваю, — чтобы только добыть для тебя цвет и краску?

— Воистину, — воскликнул справедливый и совестливый библиотекарь, — я часто думал о том, что будь я — не приведи Господи! — в миру, я сам мог бы стать большим вором.

Даже брат Мартин, согнувшийся над ненавистной «De Virtutibus», рассмеялся.

* * *

Незадолго до середины лета брат Фома пришел из своей лечебницы, чтобы принести Джону приглашение отужинать этим вечером с аббатом в его доме, а также просьбу взять с собой все, что он успел сделать для своего Большого Луки.

— Это еще к чему? — спросил Джон, полностью ушедший в работу.

— Еще одно его «философское застолье». Ты уже успел побывать на нескольких таких с тех пор, как стал взрослым.

— Что правда, то — по большей части — правда. И как Стефан хочет, чтобы мы?..

— Сутана и капюшон поверх нее. Там будет один лекарь из Салерно — некто Рогир, итальянец. Известен своим мастерством с врачебным ножом[78]. Он провел в лечебнице уже дней десять и помогал мне — даже мне!

— Никогда о нем не слышал. Но наш Стефан, как всегда, прежде всего physicus, а уже потом sacerdos[79].

— А леди Анна уже некоторое время больна. Рогир сюда прибыл более всего из-за нее.

— В самом деле? Вот я теперь подумал и понял, что не видел ее уже довольно давно.

— Ты много чего уже давно не видел. Она из дому не выходит уже около месяца — ее теперь выносят на носилках.

— Все настолько плохо?

— Рогир Салернский не сказал, что он сам думает. Но…

— Смилуйся Господь над Стефаном! И кто еще будет, кроме тебя?

— Оксфордский францисканец. Его тоже зовут Рогир. Многомудрый и прославленный философ[80]. И он самоотверженно привез свое вино.

— Три лекаря — включая Стефана. Всегда полагал, что это равняется двум атеистам.

Фома обеспокоенно нахмурился.

— Это злое присловье, — заикаясь, проговорил он. — Не повторяй его.

— Хо-хо! Нет уж, ты меня не перемонашишь, Фома! Ты заведуешь больницей при Св. Иллоде уже одиннадцать лет — и все еще мирской брат. Почему это ты до сих пор не дал обеты?

— Я… Я недостоин.

— В десять раз более достоин, чем этот жирный боров — Генрих Как-его-тамский, — который служит мессы в лечебнице. Он начинает готовить причастие прямо у тебя перед носом, когда больной лишь сознание потерял от кровопускания. Так бедняга и умирает — от чистого страха. Тебе-то это известно! Я же видел, как ты на него смотришь. Дай обеты, Фома Неверующий. Получишь чуть больше врачевания и чуть меньше богослужений в лечебнице, и твои больные проживут дольше.

— Я недостоин, недостоин… — горестно повторял Фома.

— Не в тебе дело, но в высших, чем ты. А сегодня, раз уж моя работа отпускает меня на время, я выпью с любым философом из любой школы. И еще, Фома, — вкрадчиво добавил он, — устрой мне в лечебнице горячую ванну перед вечерней.

* * *

Когда прекрасно приготовленный и сервированный ужин аббата завершился, и обшитые бахромой салфетки и скатерти были убраны, и приор прислал ключи и передал, что в монастыре все спокойно, и ключи были ему должным образом возвращены со словами «Да будет так до заутрени», аббат и его гости вышли проветриться на верхнюю галерею, которая привела их к южной хоровой части Трифориума[81]. Летнее солнце еще ярко светило, поскольку было только шесть часов, но церковь аббатства была погружена в свою обычную тьму. Тридцатью футами ниже на время репетиции хора были зажжены огни.

— Наш кантор им и минуты отдыха не дает, — прошептал аббат. — Стойте тут около колонны, и мы услышим, чем он их сейчас терзает.

— Запомните все! — снизу донесся голос кантора. — Это душа самого Бернарда, нападающая на наш злой мир. Пойте быстрее, чем вчера, и все слова произносите четко и ясно. Там, на хорах! Начинай!

Зазвучал орган — мгновение он ярился в одиночестве, но затем звонкие голоса соединились с ним в первых гневных строках «De Contemptu Mundi»[82].

«Hora novissima — tempora pessima» — мертвая пауза до тех пор, пока не рухнуло утвердительное «sunt», как всхлип из темноты, и голос одного из мальчиков, чище серебряной трубы, вернул долгое «vigilemus».

«Ecce minaciter, imminet Arbiter» (орган и голоса хора слились воедино в ужасе и предостережении, быстро утихая на «ille supremus»). Затем звук сменился прелюдией к «Imminet, imminet, ut mala terminet…»

— Стоп! Еще раз! — закричал кантор и объяснил, что ему не понравилось, несколько более подробно, чем было бы естественно на обычной репетиции.

— Ах, ничтожно людское тщеславие! Он догадался, что мы здесь. Идемте! — сказал аббат.

Леди Анна в своем переносном кресле тоже слушала пение в темной глубине Трифориума рядом с Рогиром из Салерно. Джон услышал, как она всхлипнула. На обратном пути он спросил Фому о ее здоровье. Прежде чем Фома успел ответить, остроносый итальянец протолкнулся между ними.

— Продолжая наш разговор, я счел за лучшее сказать ей, — кивнул он Фоме.

— Что? — просто спросил Джон.

— То, что она и так знала. — Рогир Салернский пустился в длинную цитату по-гречески в том смысле, что всякая женщина знает все обо всем.

— Я не владею греческим, — чопорно отрезал Джон. Рогир Салернский уже досыта накормил их всех этим языком за обедом.

— Тогда я скажу на латыни. Овидий очень точно это описал. «Utque malum late solet immedicabile cancer…»[83] Но, несомненно, ты сам помнишь остальное, мой господин.

— Увы! Моя ученая латынь сводится к тому, что я услышал по дороге от дураков, пытающихся лечить больных женщин. «Фокус-покус…»[84] Но, несомненно, ты сам помнишь остальное, мой господин.

Рогир молчал до того самого времени, пока они не вернулись в гостиную, где на десертном столе были выставлены финики, изюм, имбирь, фиги и пахнущие корицей сушеные фрукты, а также лучшие вина. Аббат уселся, снял свое кольцо[85], уронил его — так, чтобы все слышали звон, — в серебряный кубок, вытянул ноги к огню и взглянул на позолоченную резную розетку потолка. Тишина, которая царит между последней службой и заутреней, окутала их мир. Кряжистый францисканец наблюдал, как луч света разбился на цвета спектра в гранях хрустальной солонки. Рогир Салернский снова начал спорить с Фомой о видах сыпного тифа, который сбивал их с толку как в Англии, так и в других краях. Джон отметил острый профиль и — он мог бы послужить для Большого Луки — коснулся рукой сутаны на груди. Аббат увидел знак и кивнул, давая разрешение. Джон вытащил из-за пазухи серебряный карандаш и тетрадь для набросков.

— Нет, скромность есть великое благо — но открой же и свое собственное мнение, — итальянец подгонял лекаря. Из уважения к иностранцу почти все разговоры велись на застольной латыни, более строгой и велеречивой, чем обычный монашеский говор.

Фома начал говорить, слегка заикаясь:

— Мне должно признать, что я не в состоянии определить причины этого недуга, если только она — как свидетельствует Варрон в своем труде «De Re Rustica»[86] — не в неких крошечных животных, коих око не видит и которые проникают в тело через нос и рот, принося опаснейшие заболевания. С другой стороны, об этом ничего не сказано в Писании.

Рогир Салернский вздыбился, как обозленный кот.

— Всегда одно и то же! — воскликнул он, а Джон тут же утащил в свою тетрадь изгиб его тонких губ.

— Никогда не отдыхаешь, Иоанн. — Аббат улыбнулся художнику. — Тебе стоит прерываться каждые два часа на молитву. Св. Бенедикт не был глуп. Два часа — это крайний срок, который человек может трудиться на высоте своих умений.

— Это касается переписчиков. Брат Мартин начинает сдавать уже через час. Но когда работа захватывает, следует продолжать, покуда она не отпустит.

— О да, это Демон Сократа[87], — прогремел оксфордский францисканец поверх своего кубка.

— Такая доктрина ведет к самонадеянности, — заметил аббат. — Помните: «Человек праведнее ли Творца своего?»[88]

— Праведность тут не при чем, — горько ответил францисканец. — По меньшей мере, Человеку может быть дозволено продвинуться в своем Искусстве или мысли. Но если Мать наша Церковь увидит или услышит, что он двигается куда бы то ни было, что она скажет? «Нет!» Всегда «Нет!».

— Но если маленькие звери Варрона невидимы, — продолжал Рогир Салернский допытываться у Фомы, — как же нам найти лекарства?

— При помощи эксперимента! — Францисканец вдруг обернулся к ним. — Разума и эксперимента. Один теряет смысл без другого. Но Мать наша Церковь…

— О да! — Рогир из Салерно бросился на новую приманку, как голодная щука. — Послушайте, господа мои. Ее епископы — наши Князья — усыпают наши итальянские дороги трупами, которые они производят для своего удовольствия или из гневливости. Прекрасные трупы! Но если я — если мы, врачи, — осмелимся хотя бы приподнять кожу, чтобы взглянуть на ткань Господню под ней, что скажет Мать наша Церковь? «Святотатство! Возитесь со своими свиньями и собаками или сгорите!»

— И не только Мать наша Церковь! — поддержал его францисканец. — Для нас закрыты все пути — закрыты словами некоего человека, мертвого уже тысячи лет, словами, которые считаются окончательной истиной. Кто такой любой из сынов Адама, чтобы одно его утверждение могло запереть двери к истине? Я бы не сделал исключения даже для Петра Перегрина[89], моего великого учителя.

— И я бы не сделал для Павла Эгинского![90] — закричал Рогир из Салерно. — Послушайте, господа мои! Вот наглядный пример. Апулей[91] свидетельствует, что ежели человек на голодный желудок употребит в пищу сок ядовитого лютика — мы зовем его «sceleratus», что значит «злодейский», — тут он снисходительно кивнул Джону, — душа покинет его тело, смеясь. Вот это уже ложь более опасная, нежели правда, поскольку в ней содержится часть правды.

— Его понесло! — безнадежно прошептал аббат.

— Ибо сок этой травы, как мне стало известно из эксперимента, вызывает волдыри, жжет и искажает рот. Мне также известен «rictus» или же псевдосмех, который появляется на лицах тех, кто умер от сильных ядов из трав из рода ranunculus. Разумеется, предсмертный спазм напоминает смех. И по суждению моему, кажется, что Апулей лишь видел тело одного такого отравленного и был сбит с толку, отчего и написал, что человек отправился к праотцам, смеясь.

— Не удосужившись ни понаблюдать, ни проверить наблюдения экспериментом, — добавил, нахмурясь, францисканец.

Аббат Стефан посмотрел на Джона и приподнял бровь.

— А ты как полагаешь? — спросил он.

— Я не врач, — ответил Джон, — но я бы сказал, что Апулея за все эти годы могли подвести его переписчики. Они ведь часто вносят подправочки в текст, чтобы облегчить себе труд. Возьмем, к примеру, что Апулей написал, что душа как будто покинула тело, смеясь, после этого яда. Трое из пяти переписчиков (как по мне) просто выбросят это «как будто». Ибо кто же будет спорить с Апулеем? Если ему так показалось, значит, так оно и было. Иначе окажется, что любой ребенок лучше него знает ядовитый лютик.

— Ты знаешь травы? — отрывисто бросил Рогир из Салерно.

— Знаю только, что, когда я был еще мальчишкой, я устраивал себе язвы вокруг рта и на шее с помощью сока лютика, чтобы не ходить на молитву холодными вечерами.

— Ха! — хмыкнул Рогир. — На знание таких уловок я не претендую.

И он чопорно отвернулся.

— Ну, не важно! Теперь давай перейдем к твоим собственным уловкам, Иоанн! — тактично вмешался аббат. — Ты покажешь докторам свою Магдалину, и гадаринских свиней, и бесов.

— Бесов? Бесов? Я порождал бесов при помощи снадобий и изгонял их теми же средствами. Суть ли бесы внешнее от человека порождение или же от роду ему свойственное, я еще не решил. — Рогир Салернский все еще сердился.

— Да ты просто не смеешь! — огрызнулся оксфордский францисканец. — Одна только Мать наша Церковь может порождать своих бесов.

— Не только она! Наш Иоанн привез с собой из Испании совершенно новых.

Аббат Стефан взял протянутый ему лист тонкого пергамента и осторожно положил его на стол. Все собрались вокруг, чтобы посмотреть. Магдалина была нарисована бледной, почти прозрачной гризайлью на фоне ярящихся и трясущихся дьяволиц. Каждая из них воплощала особый грех, и каждая была изображена оттесненной и обезумевшей от подчинившей ее Силы.

— Я никогда не видел таких рисунков — серых, будто тени, — сказал аббат. — Где ты научился этому?

— Non nobis![92] Оно пришло ко мне, — сказал Джон, не догадываясь о том, что он опередил свое время приблизительно на поколение.

— Почему она такая бледная? — вопросил францисканец.

— Зло вышло из нее — теперь она может принять любой цвет.

— Да, как свет, проходящий через стекло. Понятно.

Рогир Салернский смотрел молча — его нос склонялся все ниже и ниже к странице.

— Вот как, — сказал он в конце концов. — Значит, эпилепсия, — рот, глаза и лоб — даже изгиб запястья. Все симптомы! Ей нужно будет принимать укрепляющие средства, этой женщине, и, разумеется, выспаться. Но никакого макового сока, иначе, когда она проснется, ее будет тошнить. К тому же… однако я не на экзамене.

Он поднялся.

— Господин мой, — сказал он, — тебе не чуждо наше Призвание. Ибо, клянусь Змеями Эскулапа[93], — ты видишь!

И они пожали друг другу руки как равные.

— Что же вы скажете о Семи Бесах? — вступил аббат.

Семь бесов были вплавлены в крученые тела, похожие на цветы или языки пламени, их цвет менялся от мерцающего зеленого до темно-фиолетового — цвета изможденного порока; казалось, можно увидеть, как их сердца бьются под тонкой оболочкой. Но в знак надежды и здравых трудов новообретенной жизни миниатюру широкой каймой окружали стилизованные весенние цветы и птицы. Венчал изображение зимородок, взлетающий из зарослей желтого ириса.

Рогир Салернский распознал травы и стал многословно распространяться об их достоинствах.

— А теперь — гадаринские свиньи, — сказал Стефан.

Джон положил изображение на стол.

Тут были показаны бесы бездомные, страшащиеся изгнания в Бездну, толпящиеся и извивающиеся в спешке, чтобы проникнуть в любое отверстие открытого им свиного тела. Некоторые свиньи боролись с этим вторжением, дергались и исходили пеной, другие, вялые, легко покорялись ему, будто нежнейшему почесыванию, третьи, уже одержимые, брыкаясь, группами прыгали вниз, в озеро. В углу листа исцеленный человек потягивался, вновь привыкая владеть своим телом, а Господь, сидя, смотрел на него, как бы вопрошая, на что он употребит полученную свободу.

— Воистину, это бесы! — прокомментировал францисканец. — Однако совершенно нового вида.

Некоторые из бесов были просто комками плоти с выступами и прыщиками — намеком на дьявольское лицо, прильнувшее к студенистым стенкам. Также там было семейство нетерпеливых шарообразных чертенят, которые разорвали изнутри утробу своего самодовольного родителя и теперь отчаянно рвались к добыче. Другие выстроились в порядки, похожие на посохи, цепи или приставные лестницы, рядом с визжащей пастью одной из свиней. Из ее уха торчал гибкий блестящий хвост беса, который уже нашел себе новое пристанище. Были там и зернистые и скрученные клубком демоны, смешавшиеся с пеной и слюной в тех местах, где борьба кипела яростнее всего. Оттуда взгляд переходил на спины обезумевшего стада, которое мчалось к озеру, ошеломленное лицо свинопаса и ужас его пса.

Заговорил Рогир из Салерно:

— Я утверждаю, что сии твари суть порождение дурманящих зелий. Они не могли возникнуть в разумном сознании.

— Не эти, — воскликнул Фома, которому как служителю монастыря следовало бы просить у аббата разрешения заговорить, — не эти — смотрите!

Миниатюру обрамлял узор из ячеек или отсеков неправильной, но уравновешенной формы: в них сидели, плавали или барахтались, так сказать, черновые бесы — еще не одухотворенные Злом — безразличные, но беззаконно невообразимые. По форме они снова напоминали лестницы, цепи, плети, чешуйки, недоразвитые зародыши или беременные мерцающие шары, а некоторые были почти похожи на звезды.

Рогир Салернский сравнил их с навязчивыми видениями какого-нибудь священника.

— Зловредны ли? — вопросил францисканец.

— «Все неведомое полагай ужасным», — с отвращением процитировал Рогир[94].

— Это не по мне. Но они изумительны… изумительны. Я думаю…

Францисканец подался назад. Фома протиснулся ближе и застыл с полуоткрытым ртом.

— Говори, — сказал наблюдавший за ним Стефан. — Мы все здесь врачи в своем роде.

— В таком случае, я скажу, — Фома заговорил так, будто на кону стояли смысл и вера его жизни, — что эти нижние образы в кайме — только модели и наброски для тех адских и зловредных созданий, которых Иоанн так причудливо выписал и украсил рядом со свиньями!

— И это означает? — резко бросил Рогир Салернский.

— По моему скромному мнению, это означает, что он мог видеть эти образы — и без помощи снадобий.

— Ну и кто же? — воскликнул Иоанн Бургосский, крепко выругавшись, на что, впрочем, никто не обратил внимания. — Кто это сделал тебя вдруг таким прозорливым, Фома Неверующий?

— Меня? Прозорливым? Упаси Бог! Но помнишь, Иоанн, — зимой, шесть лет назад, — снежинки таяли у тебя на рукаве, у кухонного порога. Ты дал мне посмотреть на них через маленький хрусталик, который делал маленькие вещи большими.

— Да. Мавры называют такое стекло Оком Аллаха, — подтвердил Джон.

— Ты мне показал, как они тают — шестиугольные. Ты тогда сказал, что это — твои узоры.

— Воистину. Снежинки все шестиугольные. Я их частенько использовал в орнаментах.

— Тающие снежинки видны через стекло? Это Искусство оптики? — заинтересовался францисканец.

— Искусство оптики? Я про такое никогда не слыхал! — закричал Рогир из Салерно.

— Иоанн, — сурово приказал аббат Св. Иллода, — это… это правда?

— В каком-то смысле, — ответил Джон. — Фома правильно понял. Рисунки на кайме были моими черновиками для бесов в верхней части. В нашем ремесле, Салерно, мы не можем себе позволить снадобья и зелья. Они убивают руку и глаза. Мои образы нужно увидеть наяву, в природе.

Аббат придвинул к себе кувшин с розовой водой.

— Когда я был в плену у… у сарацинов после Мансуры, — начал он, закатывая свой длинный рукав, — там были чародеи — лекари, — которые могли показать… — он аккуратно обмакнул средний палец в воду, — все своды Геенны, так сказать[95], даже… — тут он стряхнул одну каплю со своего блестящего ногтя на блестящий стол, — в такой крошечной капельке, как эта.

— Но это должна быть сточная вода, а не чистая, — сказал Джон.

— Тогда покажи нам… все… все, — сказал Стефан. — Я убежусь — еще раз.

Голос аббата звучал повелительно.

Джон достал из-за пазухи кожаный футляр примерно шести-восьми дюймов длиной, внутри которого на выцветшем бархате лежал какой-то инструмент, более всего похожий на оправленный в серебро циркуль из старого самшитового дерева, на черенке которого был укреплен винт, позволявший едва заметно раздвигать и сдвигать ножки. Ножки были не заострены, а отлиты в форме крошечных ложечек с отверстиями — в четверть дюйма на одной и полдюйма на другой. В большее отверстие Джон осторожно опустил, тщательно протерев его предварительно шелковой тряпочкой, металлический цилиндр, на обоих концах которого были укреплены кусочки стекла или хрусталя.

— А-а, искусство оптики! — заявил францисканец. — Но что это там снизу?

Это был небольшой вращающийся кусочек полированного серебра размером не больше флорина, который улавливал свет и собирал его на маленьком отверстии. Джон настроил его, отказавшись от предложенной францисканцем помощи.

— А теперь надо найти каплю воды, — сказал он, поднимая маленькую щеточку.

— Идемте на верхнюю галерею. Солнце еще не село, — сказал аббат, поднимаясь.

Они последовали за ним. На полпути им встретилась зеленоватая лужа, скопившаяся в каменном углублении под сточным желобом. Очень осторожно Джон стряхнул капельку воды в меньшее отверстие в ножке циркуля, а затем установил механизм на карниз и стал подкручивать винт на черенке, вертеть цилиндр и поправлять зеркальце на шарнире до тех пор, пока не остался доволен результатом.

— Хорошо! — Он посмотрел в верхнее отверстие. — Все мои Образы здесь. Смотри, отец мой! Если сначала не сможешь их рассмотреть, поворачивай вот это колесико слева направо.

— Я не забыл, — сказал аббат, занимая его место. — Да! Они здесь, так же как и в мое время, время ушедшее. Говорили, что им нет конца… Им нет конца!

— Свет же уйдет. Ну, дай же мне посмотреть! Позволь мне тоже посмотреть! — просил францисканец, почти отпихивая Стефана от окуляра. Аббат уступил. Его мысли унеслись в далекое прошлое. А францисканец, вместо того чтобы смотреть, стал вертеть механизм в ловких руках.

— Нет, нет! — оборвал его Джон, когда он уже начал возиться с винтом. — Пусть Доктор тоже посмотрит.

Рогир Салернский смотрел долго — минуту за минутой. Джон видел, как его пронизанные синими венами щеки покрывает бледность. В конце концов он отшатнулся как громом пораженный.

— Это новый мир, целый новый мир, а я — о Несправедливость Господня! — я уже стар!

— А теперь Фома, — приказал Стефан.

Джон настроил механизм для лекаря, у которого тряслись руки. Он тоже смотрел очень долго.

— Это Жизнь, — произнес он дрожащим голосом некоторое время спустя. — Это не Преисподняя! Жизнь сотворенная и радеющая — плод трудов Создателя. Они живут, точно так, как мне мечталось. Значит, мои мечты не были греховны. Не были — Господи Боже! — не были грехом!

Он упал на колени и начал исступленно читать «Benedicite omnia opera»[96].

— А теперь я должен посмотреть, как это работает, — заявил оксфордский францисканец, снова двинувшись вперед.

— Унесите это внутрь. Тут слишком много глаз и ушей, — сказал Стефан.

Они тихо прошли обратно по галерее. Под ними в солнечном свете расстилались три английских графства, церковь за церковью, монастырь за монастырем, скит за скитом, а на закатном мелководье высилась громада большого собора.

Когда они снова вернулись к столу, все сели — кроме францисканца, который, как летучая мышь, навис над прибором у окна.

— Понятно! Понятно! — бормотал он себе под нос.

— Нельзя, чтобы он поломал его, — сказал Джон, но аббат смотрел прямо перед собой, как и Рогир из Салерно, и ничего не слышал. Голова брата Фомы лежала на столе, руки его дрожали.

Джон взял кубок с вином.

— В Каире, — аббат говорил точно сам с собой, — мне показали, что человек стоит между двумя Бесконечностями — великого и малого. Так что нет конца — ни жизни, ни…

— А я стою на краю могилы, — фыркнул Рогир Салернский. — Кто меня пожалеет?

— Тише! — воскликнул Фома. — Маленькие создания будут освящены — освящены, чтобы исцелять страждущих по воле Его.

— Что толку? — Иоанн Бургосский утер губы. — Он ведь только показывает образы вещей. Красивые картинки. Я его достал в Гренаде. Мне сказали, что его привезли с Востока.

Рогир из Салерно расхохотался желчным стариковским смехом.

— А что же Мать наша Церковь? Святейшая Мать наша Церковь? Если до ушей Ее дойдет, что мы сунули нос в Ее Преисподнюю без Ее соизволения, куда мы попадем?

— На костер, — сказал аббат монастыря Св. Иллода и, возвысив голос, повторил: — Ты слышал? Рогир Бэкон, ты это слышал?

Францисканец отвернулся от окна и крепче сжал в руках волшебный циркуль.

— Нет, нет! — умолял он. — Но ведь Фалькоди… но ведь наш Фульк, англичанин в сердце, стал Папой. Он разумен, он учен. Он читает то, что я пишу[97]. Фульк этого не допустит!

— «Святейший Понтифик — это одно дело, а Мать наша Церковь — другое», — процитировал Рогир.

— Но я… я могу свидетельствовать, что это отнюдь не Искусство Чародейства, — не сдавался францисканец. — Не что иное, как Искусство оптической мудрости, обретенной через эксперимент, заметьте. Я могу это доказать и — мое имя кое-что значит для тех, кто отваживается думать.

— Поди найди их! — проквакал Рогир Салернский. — Их всего пять или шесть во всем мире. Это чуть меньше пяти фунтов пепла на костре. Я уже видел, как таких людей… укрощали.

— Я не сдамся! — В голосе францисканца звучали страсть и отчаяние. — Это будет грех против Света.

— Нет, нет! Давайте… давайте освятим маленьких животных Варрона, — поддержал его Фома.

Стефан наклонился, выловил свое кольцо из кубка и надел его на палец.

— Дети мои, — сказал он, — мы видели то, что видели.

— Это не чародейство, но обычное Искусство, — упорствовал францисканец.

— Это неважно. Матерь наша Церковь сочтет, что мы видели более, нежели дозволено человеку.

— Но это же была Жизнь — сотворенная и радеющая, — проговорил Фома.

— Заглядывать в Ад — а именно в этом нас и обвинят, и обвинение это докажут, — так вот, заглядывать в Ад — это долг и право одних только священников.

— Или бледных и немочных девиц на полпути к святости, которые по причинам, известным любой повивальной бабке…

Аббат приподнял руку и остановил излияния Рогира Салернского.

— Но даже и священникам не дозволено увидеть в Преисподней больше того, о чем Мать наша Церковь знает. Иоанн, Церковь тоже заслуживает уважения, так же как и бесы.

— Мое ремесло вне всего этого, — тихо сказал Джон. — У меня есть мои образы.

— Но тебе ведь захочется снова заглянуть туда, — заметил францисканец.

— В нашем ремесле то, что сделано, сделано. Затем пора искать новые образы.

— А если мы преступим границы, даже и в мыслях своих, мы окажемся открыты для суда Церкви, — продолжил аббат.

— Но ты же знаешь! Знаешь! — Рогир Салернский начал новое наступление. — Весь мир пребывает во тьме, пытаясь разгадать причины всего — от обычной лихорадки на улицах города до тяжкой хвори твоей Госпожи — твоей собственной Госпожи. Подумай!

— Я подумал об этом, Салерно! Я хорошо все обдумал.

Брат Фома снова поднял голову, и в этот раз он вообще не заикался.

— Как в воде, так и в крови они должны соперничать и воевать друг с другом! Я бредил этим десять лет — я думал, что это грех, — но мои видения и видения Варрона оказались правдой! Подумай об этом еще раз! Вот Свет прямо у нас в руках!

— Прекрати! На костре ты продержишься не дольше, чем… чем любой другой. Я опишу для тебя все так, как Церковь — как и я сам — видит это. Наш Иоанн возвращается от мавров и показывает нам Ад, полный демонов, сражающихся в одной капле воды на кончике циркуля. Чародейство, вне всякого сомнения! Слушай же, как трещит хворост для костра!

— Но ты же знаешь! Ты же зрел уже сие раньше! Ради человека! Ради старой дружбы, Стефан! — Францисканец пытался спрятать прибор в складках своей рясы.

— То, что знает Стефан де Сотрэ, знаешь и ты, его друг. Но теперь тебе придется подчиниться аббату монастыря Св. Иллода. Дай его мне! — Он протянул руку с перстнем.

— Можно ли мне… можно ли, чтобы Иоанн прямо здесь… даже не нарисовал, а хотя бы сделал набросок одного винта? — Вопреки всему францисканец еще надеялся на что-то.

— Ни в коем случае! — Стефан забрал у него механизм. — Твой кинжал, Иоанн. Можно в ножнах.

Он выкрутил металлический цилиндр, положил его на стол и навершием кинжала расколотил линзу в хрустальную пыль, которую смел в пригоршню и высыпал перед очагом.

— Кажется, — сказал он, — будто выбор наш лежит между двумя грехами. Не дать миру Свет, который уже был у нас в руках, или просветить его до срока. То, что вы видели, я видел давным-давно среди медиков в Каире. И я знаю, какое учение они из этого извлекли. Ты мечтал, Фома? И я тоже — и с бо́льшим знанием. Но это чадо, дети мои, — неурочный младенец. Оно породит только новые и новые смерти, пытки, рознь и большую тьму в наш темный век. Вот почему я, зная свой мир и свою Церковь, принимаю этот Выбор на свою совесть. Идите! Все кончено.

Он бросил деревянные части циркуля в глубину очага, где среди буковых поленьев они вскоре сгорели без остатка.

Фергюс Хьюм

Дело о Флорентийце

(Из цикла «За прилавком ломбарда: Агарь, цыганка-детектив»)

…Мы не будем излагать здесь всю историю Агарь Стэнли и рассказывать, как она пришла из цыганского табора в Лондон и как вопреки своей воле вынуждена была взять на себя заботу о ломбарде и остальном имуществе Джейкоба Дикса, мужа своей покойной сестры. Именно «взять на себя заботу», хотя по условиям завещания все имущество Дикса переходило к ней. Старый Джейкоб (или, как его называли соседи и клиенты, «этот еврей Иаков», ошибочно полагая, что только представителям библейского народа подобает держать ломбард, а коренным англосаксам — одним из коих Дикс и являлся — это будто бы абсолютно несвойственно) в своей жизни совершил немало выгодных сделок. Но главной из них, как оказалось, стало решение принять на службу цыганку Агарь — «рабыню Агарь», как язвили те же соседи, опять-таки проводя библейские параллели. Агарь, с ее чувством долга и чести, сплошь и рядом заставляющим действовать вопреки собственным интересом. Агарь, которой оказался присущ деловой талант — да такой, что старый Дикс, даже задайся он этой целью специально, не сумел бы найти лучшей продолжательницы своего дела. Агарь, которой пришлось уйти из табора, спасаясь от преследований молодого рыжеволосого гиганта по прозвищу «Голиаф» — и по имени, как оказалось, Джимми Дикс, ибо он был родным сыном Джейкоба Дикса. Агарь, которая, несмотря ни на что, отказалась признать себя владелицей ломбарда — но сочла своим долгом сохранить имущество и дело Дикса-отца до той поры, пока не отыщется пребывающий в нетях Дикс-сын, которому можно будет наконец все это передать и вернуться к вольной цыганской жизни…

Но обо всем этом, как уже было сказано выше, мы повествовать не будем.

Тем более что Джимми Дикс, он же Голиаф, отыскался далеко не сразу. А тем временем Агарь, девушке-цыганке, пришлось, не выходя из-за ломбардного прилавка (точнее, все-таки выходя, но так уж принято говорить), стать участницей нескольких поистине детективных историй.

Вот первая из них.

Стояли июньские сумерки. Молодой человек громким стуком вызвал Агарь в помещение ломбарда: он хотел заложить книгу, которую держал в руках. Был он высоким, тощим, с умным и внимательным лицом, озаренном узкими, мечтательными синими глазами. Агарь, опытная физиогномистка, сочла это чертами неплохого человека — и, что важнее, человека красивого.

— Я… — лицо его окрасилось румянцем смущения, — я хотел бы получить деньги. За эту книгу. Не могли бы… можно ли…

Вконец застеснявшись, он молча протянул книгу, и Агарь так же молча приняла ее.

Издана она была в четырнадцатом веке, довольно известным книгопечатником, а автором был не кто иной, как Великий Флорентиец, сиречь Данте Алигьери[98]. Короче говоря, то было второе издание «Божественной комедии», невероятно редкое и невероятно дорогое.

Агарь, которую «старый Иаков» (воспользуемся тут этим прозвищем) многому научил, мигом распознала, сколько оно может стоит; однако природное деловое чутье, легко взявшее верх над минутной симпатией, подсказало ей занизить цену.

— Старая книжка? Но мы не берем букинистику. Почему вам не обратиться в книжный магазин?

— Потому что я не желаю продавать ее. Но, как вы можете заметить, мне нужны деньги; потому дайте мне пять фунтов под залог.

— Пять фунтов? Ни за что. — Она с громким стуком положила Данте на прилавок. — Она столько не стоит.

— Ваши слова, милочка, выдают ваше невежество! Это редкое издание знаменитого итальянского поэта, оно стоит сотни фунтов!

— Так что ж вам не продать его тогда? Если эта книга такая дорогая?

— Потому что я не хочу ее терять. Пять фунтов, пожалуйста.

— Четыре, и это максимум.

— Четыре десять! — взмолился тот.

— Или вы берете четыре фунта, — Агарь была неумолима, — или… — И она пальчиком подвинула книгу к посетителю.

Поняв, что больше он все равно не получит, молодой человек со вздохом смирился.

— Что ж, четыре так четыре, — мрачно сказал он. — Следовало ждать, что племя Сионово обдерет до нитки!

— Я не из племени Сионова, а из племени фараонова[99]. — Агарь выписывала квитанцию.

— Цыганка? — Он уставился на нее во все глаза. — Но что ромалка забыла за еврейской конторкой?

— Это мое дело, — сухо ответила Агарь. — Имя, адрес?

— Юстас Лорн, Кэсл-роад, 4. — Жил он, видимо, поблизости. — Но нет! Если ты и правда ромалка, ты и говорила бы на романи-шиб!

— На своем языке я говорю со своим народом, не с гадже.

— Но я цыган, ром!

— Я не дура, молодой человек! Ромалы не живут в больших городах.

— Но и ромалки не сидят за конторкой в ломбарде, милочка!

Не обратив на эту колкость внимания, Агарь спокойно протянула деньги:

— Четыре фунта золотом. Ваша квитанция, номер 820. Можете выкупить книгу в любое удобное время, по курсу шесть к одному. Доброй ночи.

— Но послушайте! Мне надо… правда надо с вами поговорить! — воскликнул тот, спрятав в карман деньги и квитанцию.

— Доброй ночи, — жестко повторила Агарь и ушла во внутренние комнаты, скрывшись в темноте.

Юстас Лорн был раздражен ее неласковостью и ее исчезновением, но делать ему было нечего, потому он покинул ломбард, мысленно воскликнув сперва: «Какая красавица», а потом: «Сущая чертовка!»

Агарь же убрала Данте и, поскольку час был уже поздний, закрыла ломбард и ушла в задние комнаты — поужинать сухим хлебом с сыром, запить его водой и подумать о встреченном молодом человеке.

Ее обычное самообладание предохраняло ее от впечатлительности; но что-то в нем было — что-то, что заставляло думать о Юстасе Лорне (имя сохранилось на корешке квитанции) снова и снова.

А ведь она ничего о нем не знала, если подумать. Из их краткого разговора можно было понять только, что он беден, горд, довольно рассеян; если судить по тому, как быстро закончился торг, — скорее слабохарактерен… И все же его лицо, его добрые глаза, мягкие губы ей так понравились!

И все же… и все же он был только одним из клиентов ломбарда, и она видела его в первый и — если тот не решит выкупить книгу — в последний раз. Осознав это и призвав на помощь здравый смысл, Агарь решительно выкинула Лорна из головы.

Хотя это и оказалось куда сложнее, чем она думала.

* * *

Вспомнила она о нем только неделю спустя, когда около полудня в ломбард зашел незнакомец — невысокий, немолодой, крепко сбитый и дурно воспитанный. Он был в странном возбуждении и не следил за словами, что выяснилось, когда он положил на прилавок квитанцию № 820 и грубо проорал:

— Эй ты! Неси сюда ту книжку, на которую квиток выписан!

— Вы от мистера Лорна? — припомнила Агарь.

— Ну да. Он просил забрать его книжку. Вот деньги. Давай пошевеливайся!

Агарь не тронулась с места, даже не взяла денег. Вместо этого она строго посмотрела в грубую физиономию гостя и уточнила:

— Мистер Лорн болен? Почему он не может забрать книгу самостоятельно?

— Нет, он здоров, но я выкупил у него этот номерок. Тащи книгу!

— К сожалению, это невозможно, — ответила Агарь.

Она не доверяла незнакомцу. А еще она очень хотела снова увидеть Юстаса Лорна.

— А, чтоб тебя! С чего это?

— Дело в том, что Данте заложили не вы; а поскольку это весьма ценная книга, у меня могут быть неприятности, если я отдам ее кому-то, кроме мистера Лорна.

— Но, черт дери, у меня есть бумажка!

— Я вижу. Но откуда мне знать, как вы ее получили?

Тот нахмурился.

— Сказано: Лорн мне ее дал. Неси Данте уже, ты!

— Увы, вынуждена вам отказать. — Агарь совершенно уверилась, что дело нечисто. — Никто, кроме мистера Лорна, ее не получит. А поскольку он, по вашим словам, здоров — пусть придет и заберет свою книгу самостоятельно.

Незнакомец окончательно потерял терпение и разразился руганью — на что, впрочем, Агарь не сочла нужным обратить внимание.

— Можете покинуть помещение, — сообщила она холодно. — Поскольку я не имею права выдать вам книгу. Вопрос закрыт.

— Я вызову полицию!

— Будьте добры. Участок в пяти минутах ходьбы отсюда.

Ее спокойствие, кажется, смутило незнакомца — он сгреб с прилавка квитанцию, развернулся и в ярости вылетел вон.

А Агарь взяла Данте и задумалась. Что-то несомненно шло не так, и Юстас определенно попал в беду — иначе зачем бы ему присылать за столь драгоценной книгой какого-то чужака? В любом другом случае она не задумываясь отдала бы заложенный товар, благо закон это на самом деле позволял. Но Юстас Лорн — она сама не знала почему — был у нее на особом счету, и она отчего-то желала защитить его интересы.

Потом, незнакомец был неприятным человеком и выглядел если не преступником, то мошенником.

Откуда этот тип взял квитанцию, мог сказать только ее владелец; потому, еще немного поразмыслив, Агарь известила Лорна о происшедшем.

Получив письмо, тот явился в ломбард после закрытия.

Агарь прождала его весь вечер, нетерпеливо поглядывая на дверь и ругая себя за это нетерпение, — как всякая девушка, она бывала непоследовательна в своих чувствах.

Саму себя она убеждала, что ей руководит простое любопытство, желание узнать решение загадки; но в душе она отлично понимала, что это не так, что на самом деле она просто жаждет видеть его, говорить с ним, просто побыть с ним рядом.

А надо сказать, что хотя Агарь выросла без родительского присмотра, хотя за ней не следила строгая дуэнья, у нее были определенные понятия о должном и недолжном — и весьма строгие. И с точки зрения этих понятий ее нынешние мысли были непристойны и не подобали незамужней особе.

Потому когда в девять вечера Юстас наконец явился, она была с ним столь резка, что это граничило с грубостью.

— Кого вы послали за книгой? — жестко спросила она, стоило Юстасу присесть.

— Явис Тридл. Я не мог прийти, поэтому попросил его. Почему вы не отдали ему Данте?

— Потому что мне не понравилось его лицо и я подумала, что он мог украсть квитанцию. И потом… — она помедлила, не желая говорить, что просто хотела повидать молодого человека, — я сочла, что этот человек вам не друг.

— Вполне вероятно, так оно и есть, — пожал плечами Юстас. — У меня нет друзей.

— Это печально. — Агарь вглядывалась в его мягкие, нерешительные черты. — Ведь вам нужны друзья. Хотя бы один — но с твердым характером, верный и надежный.

— А может ли таким другом женщина быть? — спросил он, удивленный тем, какое неожиданное участие проявляет к нему эта странная цыганка. — Например, вы?

— Если может, то она даст вам один не очень приятный совет, мистер Лорн.

— Какой же?

— Не доверяйте этому Тридлу, которого вы послали ко мне. Вот ваш Данте, молодой человек; внесите плату и заберите его.

— Не могу. У меня нет денег — нынче я нищ, как праведный Иов, хотя мне сильно недостает его терпения.

— Разве вы не передавали их мне через этого мерзкого типа?

— Вовсе нет! — простодушно ответил Юстас. — Только квитанцию. Он хотел выкупить книгу за свои собственные средства.

— Вот как? Но зачем? — удивилась Агарь. — Он не похож на человека ученого, в отличие от вас.

— Он хотел разгадать загадку.

— Загадку? Которая скрывается в книге?

— Ну да. Там скрыта загадка, которая может принести богатство.

— Вам или мистеру Тридлу?

— Любому, кто ее найдет и разгадает, — пожал плечами Юстас. — Но не думаю, что это когда-нибудь случится, и всяко это не светит мне. Может, Явис окажется более удачлив.

— Да, если удачу считать плодом хитрости и коварства, удачлив он будет. Он опасен для вас, мистер Лорн. Определенно, есть некая интересная история, касающаяся этого томика Данте, которая известна Тридлу и которую он желал бы обратить против вас. И если эта история может принести богатство — расскажите ее мне, может быть, я помогу вам поправить ваши дела. Пусть я и молода, жизнь меня многому научила, и, быть может, я смогу преуспеть там, где вы потерпели неудачу.

— Сомневаюсь, — мрачно ответил Лорн. — Но с вашей стороны очень мило проявлять такую заботу о незнакомом человеке. Я вам очень обязан, мисс…

— Просто Агарь. Я не приучена к формальностям, — поспешила та пояснить.

— Что ж, Агарь, — ласково улыбнулся он, — Расскажу вам историю моего дяди Бена и его странного завещания.

Теперь улыбалась уже она: ей, как видно, сама судьба судила иметь дело с завещаниями — сперва Яков, теперь вот это. Но она отлично знала, когда лучше промолчать, и придержала язык — тем более что Юстас начал рассказывать.

— Мой дядюшка Бен, он же Вениамин Гурт, недавно скончался. Было ему пятьдесят восемь лет. С молодости он скитался по свету, а десять лет назад вернулся из Вест-Индии, где сколотил состояние.

— Большое? — Агарь всегда интересовало все, связанное с деньгами.

— Тут странное дело. Понимаете, дядюшка был ворчливый скупец, который никому не доверял, а потому никто не знал, насколько он, собственно, богат. Он купил домик в Уокинге и там прожил последние десять лет своей жизни. Единственной роскошью, которую он себе позволял, были книги — дядюшка знал множество языков, в том числе итальянский, и собрал великолепную библиотеку иностранной литературы.

— Что с ней сейчас?

— Пошла с молотка вместе с домом и землей. После дядиной смерти явился делец из Сити, предъявил права и все забрал.

— Кредитор, значит… А как же состояние?

— Я ведь начал рассказывать, Агарь, не перебивайте! — отмахнулся Юстас. — Так вот, дядюшка был редкий сквалыга. Все, что у него было, он держал при себе, не доверяя банкам и опасаясь куда-либо вкладывать. Моя маменька, его сестра, была бедна как церковная мышь, но он никогда не дал ей и пенни. А мне… мне он в приступе внезапной щедрости подарил Данте.

— Если судить по вашим словам, — рассудила Агарь, — он скорее преследовал некую одному ему ведомую цель.

— Так и есть, — кивнул Юстас, отметив остроту ее ума. — В этой книге скрыт ключ к его богатствам.

— Значит, он желал видеть вас своим наследником. А при чем здесь ваш приятель Тридл?

— Он бакалейщик из Уокинга, — пояснил Юстас. — Жаден до денег. Он знал, что дядюшка был богат, потому всеми силами пытался получить наследство. Ухаживал, льстил, дарил подарки, настраивал против меня — единственного родственника…

— Разве я не говорила, что он враг вам? Но продолжайте.

— Продолжать, собственно, и нечего. Дядюшка спрятал все свои деньги, а в завещании отказал их тому, кто сможет их найти. Ключ скрыт в этом томе Данте. Должен сказать, что Тридл приходил и требовал показать ему книгу. Я не возражал, но он не нашел ничего, что могло бы привести нас к спрятанному сокровищу. На днях он снова заходил, снова требовал книгу. Я объяснил, что ее пришлось заложить, он предложил выкупить ее, я дал ему квитанцию, и он направился сюда. Итог вам известен.

— Да, я отказала ему, — кивнула Агарь. — И была права, как теперь вижу, поскольку он враг вам. Мистер Лорн, похоже, вас ждет состояние — если вы сможете его найти.

— Ждет. Но я не могу! Во всей книге нет ни единой зацепки, ничего, что вело бы к наследству.

— Вы знаете итальянский язык?

— Да, неплохо — дядюшка научил меня.

— Это плюс. — Агарь положила книгу на стол. — Ключ может быть скрыт в тексте самой поэмы. Но посмотрим. Есть ли в книге пометки на полях?

— Ни единой. Посмотрите сами.

И в мрачной тени ломбарда две юные головки — светлая и темная — склонились над книгой. Юстас как слабейший полностью доверился Агарь. Она переворачивала страницу за страницей, но ни карандаш, ни чернила не замарали старинное флорентийское издание. От «Ада» и до «Рая» ничто не указывало на спрятанное богатство. На последней странице Юстас вздохнул и откинулся в кресле.

— Вот видите, ни единой. Вас что-то огорчило?

— Я просто задумалась, молодой человек, — ответила та. — Если ключ скрыт в книге, на него должно быть некое указание. Пока я его не вижу, но, быть может…

— Быть может? — нетерпеливо уточнил Юстас.

— Невидимые чернила!

— Невидимые чернила? — растерянно повторил тот. — Не понимаю.

— Покойный хозяин этого ломбарда, — бесстрастно пояснила Агарь, — вел дела с ворами, бродягами и всяческой швалью. Разумеется, у него хватало секретов — и порой, по воле обстоятельств, ему приходилось доверять эти секреты бумаге. Разумеется же, что он не хотел разоблачения этих секретов; потому, если ему доводилось писать, скажем, о краденом товаре, он использовал лимонный сок.

— Лимонный сок?! Зачем?

— Невидимые чернила. Стоило письму высохнуть, оно превращалось в чистый лист. Никто его не мог прочитать, понимаете? Потому что, как ни посмотри, читать было нечего.

— А если посмотреть вооруженным взглядом? — иронично уточнил Юстас.

— Ничего. Но если вооружить свой разум, кое-что может и получи́ться, молодой человек, — парировала Агарь. — Тот, кому письмо предназначалось, должен был просто нагреть лист на огне — и строки вмиг проступали, черные и вполне отчетливые.

— Бог ты мой! И вы думаете…

— Я думаю, ваш покойный дядюшка мог поступить так же, — закончила она. — Но не уверена. В любом случае, скоро увидим. — Она рассеянно перелистнула страницы. — К огню ее подносить нельзя, она слишком ценная, страшно испортить… Впрочем, способ есть.

Уверенно и спокойно улыбнувшись, она вышла из комнаты и вернулась с утюгом, который поставила нагреваться. Юстас тем временем любовался своей изобретательной знакомой.

Она была не только умна — она была красива, и это никак не меньше привлекало молодого человека. Он даже замечтался, представляя, как эта внезапная и странная дружба прекрасной цыганки из ломбарда перерастет в нечто большее, в нечто глубокое, нежное… но со вздохом оборвал себя: оба они были бедны, а следовательно, глупо было бы…

— Начнем мы не с начала, — прервала его размышления Агарь, берясь за утюг, — а с конца.

— Зачем? — непонимающе спросил Юстас.

— Ну, — утюг был отставлен, — дело в том, что всегда, когда я ищу какую-нибудь статью, я нахожу ее, только пролистав уйму ненужных мне вещей. И потом, с начала мы ведь уже искали — так теперь попробуем с конца, и, может быть, секрет быстрее откроется. Считайте это пустой причудой, но мне хотелось бы проверить, права я или нет.

Он не стал возражать, и Агарь, положив на последнюю страницу лист оберточной бумаги (чтобы не испортить лист), провела по ней утюгом.

Весело тряхнув головой, она перевернула страницу и повторила операцию.

Стоило убрать оберточную бумагу, и Юстас, заинтересованно следивший за ее действиями, изумленно ахнув, подался вперед. Ему ответило довольное восклицание Агарь: посредине листа одна из строк была отмечена, а рядом на полях была написана дата.

Получалось вот что:

Oh, abbondante grazia ond’io presumi

Ficcar lo viso per la luce eterna | 27.12. 38.

Tanto, che la veduta vi consumi!

— Смотрите, мистер Лорн! — радостно указала Агарь. — Я угадала, решив начать с конца. И про чернила тоже угадала!

— Вы чудо! — искренне ответил Юстас. — Но я по-прежнему теряюсь в догадках. Вот пометка, вот дата — двадцать седьмое декабря, по-видимому, тысяча восемьсот тридцать восьмого года. Не вижу в этом никакого смысла…

— Не спешите, — мягко сказала Агарь. — Мы сделали первый шаг, сможем продвинуться и дальше. Не могли бы вы перевести этот стих?

— Ну, примерно вот так. — И он зачитал: «О преизобилующая благодать, с помощью которой я дерзал смотреть в предвечный свет так долго, что потерял зрение!»[100]

— А дата?

— Тридцать восьмой год… а сейчас идет девяносто шестой. Получается пятьдесят восемь лет назад. А дядюшка, как я и говорил, скончался как раз в пятьдесят восемь. Должно быть, это день его рождения.

— Дата рождения и строки из Данте… — пробормотала Агарь. — Поди пойми, что тут к чему… и тем не менее я уверена, эти буквы и цифры — код, указывающий путь к наследству.

Юстас сдался сразу:

— Попробуйте его расшифровать, если хотите; я не сумею.

— Имейте терпение! Рано или поздно, а ответ мы найдем. Нельзя ли посмотреть дом вашего дяди в Уокинге?

— Да, конечно. Он еще не перешел в чужие руки, так что мы можем там ходить сколько угодно. Но неужели вы готовы ради меня предпринять такое путешествие?

— Разумеется. Я жажду понять, что кроется за строками и датой, а в доме вашего дяди, может быть, найдется какая-нибудь подсказка. Данте остается у меня, и я пока подумаю над шифром. А в воскресенье зайдите ко мне после закрытия, и мы отправимся в Уокинг.

— Моя благодарность не знает…

— Благодарить будете, когда получите наследство и избавитесь от Тридла, — оборвала его Агарь. — Запомните: вы не при чем, я просто жажду удовлетворить свое любопытство.

— Вы ангел!

— А вы болван и несете чушь! — огрызнулась та. — Ваша шляпа и трость. Выйдете с черного хода, обо мне и так идет дурная слава, и новый скандал мне ни к чему.

— Но позвольте сказать…

— Не позволю!

Она пожелала ему доброй ночи и выпихнула вон, в душную июльскую ночь.

Сердце его часто билось, в крови горел огонь: они виделись только дважды, но он был молод, он спешил любить.

Его привлекали ее красота, ее доброе сердце и острый ум. Она была к нему столь внимательна, что, несомненно, тоже любила его.

Но она была процентщицей. Цыганкой из ломбарда.

У Юстаса не было ни денег, ни происхождения, но он не собирался так опускаться.

И все же… мать его умерла, он остался один в целом мире — и он был беден.

Но если Агарь поможет отыскать дядино наследство, он станет достаточно богат, чтоб искать себе жену. И разве брак — не то, что она будет ждать от него в награду за помощь?

И ведь она так хороша собой, так умна!

К тому времени, как Юстас достиг своего скромного жилища, он твердо решил: как только наследство перейдет в его руки, он женится на цыганке. По-другому выразить свою благодарность он не мог.

Поспешное решение, быть может; но юные сердца легко загораются любовью, молодая кровь легко играет. Юность и красота — как трут и огниво для факела Гименея.

* * *

В назначенный час Юстас — одетый до такой степени парадно, насколько это вообще было возможно в его положении — ждал у дверей ломбарда. Агарь с томиком Данте в руке уже ждала его.

Она была вся в черном: черное платье, черное пальто, даже шляпка. Этот мрачный цвет означал, что Агарь по-прежнему носила траур по Джейкобу Диксу. Она не желала тратить деньги Голиафа, законного наследника, но едва ли тот возражал бы против этого знака скорби по его отцу.

И потом как приказчица она ведь должна получать зарплату. Так почему бы ей не купить траурный наряд?

— Зачем вам Данте? — спросил Юстас, когда они прибыли на вокзал Ватерлоо.

— Он может пригодиться.

— Вы сумели расшифровать код?

— Не знаю. Я не уверена, — задумчиво ответила та. — Я пробовала считать строки на странице — ну, брать двадцать седьмую, двенадцатую, тридцать седьмую. Но все оставалось как прежде.

— Незнакомый язык?

— Нет, я купила у букиниста переводное издание, — спокойно ответила та. — И, считая строки там и здесь, поняла, что к чему.

— Но не нашли решения?

— Именно. Тогда я решила — может быть, это страницы? Взяла тридцать восьмую — нет, двенадцать — снова нет, двадцать семь — мимо. Сложная задачка.

— Неразрешимая, я бы сказал. — Юстас вновь был в отчаянии.

— Отнюдь; думаю, решение я нашла.

— Как? Как? Расскажите!

— Не сейчас. Это слово — но оно, видимо, не имеет значения. Во всяком случае, его не было в итальянском словаре, который я брала.

— Что за слово?

— Узнаете, когда мы прибудем в дом вашего дяди.

Тщетно Юстас ныл, пытаясь добиться ответа. Если уж в умную голову Агарь приходило какое-нибудь решение, то поколебать ее не могло ничто, а потому она раз за разом отказывалась отвечать до тех пор, пока они не окажутся в Уокинге, в доме дяди Бена.

Сам будучи человеком слабохарактерным, Юстас никак не понимал, почему она не поддается на уговоры, и в итоге решил, что он ей безразличен.

Это было ошибкой; он не просто нравился Агарь — она была влюблена в него.

Просто она решила научить его терпению — и потому молчала.

Прибыв в Уокинг, они направились за город, где располагался дом дядюшки. Когда они шли по пустырю, а вдалеке уже можно было увидеть крышу дома, Юстас наконец прервал молчание.

— Если вы найдете для меня деньги, — просто сказал он, — что вы хотите в награду?

— Я думала над этим, — быстро ответила та. — Найдите Голиафа. Сына человека по имени Джейкоб Дикс.

Юстас смутился.

— Кто он? Вы любите его?

— Я его ненавижу! — вспыхнула Агарь. — Но он наследник ломбарда, сын покойного хозяина. Я там работаю, только пока он в отлучке. Стоит ему вернуться — и пропади пропадом как ломбард, так и он сам.

— Отчего не дать объявление в газету?

— Я это делала уже много раз, и Варк, мой поверенный, тоже. Но Джимми Дикс не отвечает. Он жил с цыганами в Нью-Форесте, и именно из-за него я бросила табор — так я его ненавидела. Он тоже ушел, и неизвестно, где он теперь. Хотите меня отблагодарить — найдите его и избавьте меня от постылой работы.

— Что ж, — тихо ответил Юстас. — Я его найду. Меж тем, вот и скромное убежище моего дядюшки.

То был крохотный домишко, кривой и обшарпанный, стоявший на клочке отвоеванной у болота земли. На этом же клочке теснились деревья — вишни, яблони, персики и сливы. Посреди нестриженой лужайки, лежавшей перед домом, торчало огромное фиговое дерево. Все выглядело заброшенным, забытым: стволы деревьев не были побелены, дорожки заросли травой, а тут и там сквозь нее торчали цветы, словно заплаты на старой одежке.

Да, все было заброшено — но вовсе не забыто, ибо стоило Агарь и Юстасу открыть калитку, со скамейки под яблоней поднялся мужчина. В руках он держал лопату, которой, видимо, рыл яму — о чем свидетельствовала горка отброшенной земли.

— Мистер Тридл! — возмутился Юстас. — Что вы здесь забыли?

— Деньжата покойника, — мрачно уставился на них бакалейщик. — И если я их найду, они мои. Бог ты мой, сколько же я потратил на старикана инжиру и всякого такого, и это не говоря о французском бренди, которое он выпивал по целой кварте зараз!

— Вам здесь делать нечего.

— Тебе тоже, — отмахнулся тот. — Если мне нельзя, то и тебе нельзя — дом-то общественная собственность, пока не перешел в другие руки. Ты ж притащил сюда эту Иезавель, чтоб деньгу найти?

Агарь, услышав в свой адрес ругательство, выступила вперед и не дала наглецу пощечину, но резко ударила его прямо в налитый кровью глаз.

— Может, это научит вас вести себя как следует, — сказала она, когда Тридл отступил перед нежданной атакой. — Присядьте, мистер Лорн, я все объясню.

— Данте! — Бакалейщик опознал книгу. — И она разгадала загадку! Увела мои денюжки!

— Не ваши. Они принадлежат мистеру Лорну как законному наследнику, — сдерживая ярость, ответила Агарь. — Молчите, пока я вас опять не треснула!

— Не обращайте на него внимания! Говорите! — нетерпеливо сказал Юстас.

— Я пока не уверена, что угадала правильно, — начала Агарь, открывая книгу, — но я тщетно пробовала угадать по строке, по странице и по числу. Тогда я решила взять по буквам, и сами судите, получается какое-то итальянское слово или нет.

И она зачитала отмеченные строку и число — Ficcar lo viso per la luce eterna, 27 декабря 1838.

— Если прочитать дату по цифрам, получится — 271238.

— Да-да, я понял, что дальше?

— Берем вторую букву слова ficcar… — продолжила Агарь.

— I.

— Затем седьмую букву от начала статьи…

— L. Я понял, я понял! Дальше первая — f, вторая — опять i, третья и восьмая — c и o.

— Отлично. — Агарь записала слово и показала его. — Вместе получается Ilfico, это итальянское слово?

— Я не уверен, — задумался Юстас. — Ilfico… нет, нет такого слова.

— Тоже образованный нашелся… — рыкнул Тридл, опиравшийся на свою лопату.

Юстас собрался бросить на него уничтожающий взгляд — и ненароком задержал его на дереве, раскинувшемся посреди лужайки. Мгновенно смысл загадки стал для него ясен.

— Il fico! — воскликнул он, вскочив. — Два слова, а не одно! Все правильно, Агарь! Инжир — это значит инжир, деньги зарыты под инжирным деревом![101]

Но он и шагу ступить не успел, как Тридл ринулся к дереву, взрывая землю и скашивая длинную траву.

— Если оно там, оно мое! И не подходи, башку раскрою лопатой! Я откармливал старикашку, как бойцового петуха, и нынче он мне заплатит за заботу!

Юстас не хуже него рванулся вперед и вырвал бы лопату, не удержи его Агарь.

— Пусть копает, — сказала она. — Ему достанется работа, вам — деньги. Я смогу доказать, что они ваши по праву.

— О! Как я смогу отблагодарить вас, Агарь?

Она отшатнулась, краска бросилась ей в лицо.

— Найдите Голиафа. Освободите меня от ломбарда.

В этот миг Тридл завопил от радости и, ухватив обеими руками, выволок из ямы большой жестяной ящик.

— Мое, мое, мое! — кричал он. — Наконец-то плата за все мои подарки, за все обеды, которые я ему задавал! Я творил добро — и вон оно наконец вернулось ко мне!

Хохоча и рыдая как сумасшедший, он отжал лопатой крышку.

Юстас и Агарь качнулись вперед, ожидая увидеть, как оттуда посыпятся золотые монеты… но вот крышка откинулась вовсе.

Ящик был пуст.

— Что?! — возопил Тридл. — Да что же это такое?!

Столь же пораженный, Юстас наклонился, желая увидеть все собственными глазами.

Пусто. Только лист грубой бумаги.

Не в силах что-то сказать, он молча передал бумагу пораженной Агарь.

— Да что ж за на хрен-то?! — повторил Тридл.

— Это многое объясняет, — пробормотала Агарь. — Похоже, этот ваш богатенький дядюшка был на самом деле нищим.

Оба мужчины испустили вопль изумленного разочарования.

— Вот, послушайте.

И она зачитала текст записки:

Когда я вернулся в Англию, меня сочли богачом, и все мои родственники и знакомые увивались вокруг в надежде получить крошки с моего стола. А у меня едва хватило денег на то, чтоб нанять себе скромное жилье, кое-как обеспечить годовое содержание и не нуждаться в самом необходимом. Роскошь обеспечивали мне те, кто надеялся получить мое наследство, поверив слухам, что я богат. Что ж, наследство я оставляю — золотое правило, верность которого я доказал на собственном примере: лучше считаться богатым, чем богатым быть.

Она передала письмо Юстасу, но тот выронил его. Тридл упал на землю, воя от злости и кро́я ловкого покойника последними словами.

Осознав, что все кончено и обещанное богатство растворилось в воздухе, Агарь взяла Юстаса за руку и повела прочь, оставив рыдающего и бранящегося бакалейщика позади.

Юстас следовал за ней словно во сне, изредка роняя пару слов и снова умолкая. Что он говорил, как она его утешала — значения не имеет. Но у дверей ломбарда Агарь подала ему томик великого Флорентийца и сказала:

— Я возвращаю это вам. Продайте и на вырученные деньги сколотите собственное состояние.

— Мы… Увидимся ли мы еще?

— Разумеется, мистер Лорн.

Да, им еще суждено было увидеться. Суждено было даже стать мужем и женой. Но это уже совсем иная история — и не в «Деле о Флорентийце» будет поведана она…

Сыщики дальних рубежей

Британия — владычица если не миров, то морей. «Колониальный детектив» для нее поэтому — дело привычное. Но даже те страны англоязычной культуры, которые утратили политическую связь с Альбионом, на пространствах литературного океана продолжали ее сохранять.

Австралия времен Гая Бутби, впрочем, еще представляла собой часть Британской империи. Тем не менее детектив Буша — нечто совсем иное, чем сельский детектив Йоркшира: тут скорее приходят в голову ассоциации с совсем другой заокеанской экзотикой, навеянной творчеством Майн Рида. Хотя… настолько ли другой? Ведь поверье о всаднике без головы пришло из британской «привиденческой мифологии», да и сам Майн Рид — британский писатель (о чем мы, с детства очарованные колоритом его джунглей и прерий, как-то не всегда вспоминаем).

Однако «дальние рубежи», безусловно, все-таки накладывают свой отпечаток. Суровый северный детектив Джека Лондона — очередное открытие нашего сборника, на русском языке этот рассказ можно прочитать впервые, хотя с одним из его героев мы знакомы по «Зову предков». Жесткость и даже жестокость «кладбищенского» детектива Говарда тоже выходит за рамки правил игры, принятых на британской площадке. А вот Жак Фатрелл — один из тех, кого соотечественники привыкли называть британским американцем, имея в виду, что его детективы (знаменитый цикл о «Думающей машине») развиваются уж слишком по-английски.

Правы ли они были? На наш взгляд — скорее нет: разница между «каменными джунглями» поздневикторианского Лондона и современного ему Бостона более чем очевидна.

Но не будем навязывать свое мнение. Читатель вполне способен составить его сам. Обо всех авторах, известных и неизвестных, — и обо всех рассказах, прежде совершенно точно неизвестных.

Джек Лондон

Чудо Северных Земель

Эта история случилась на самом деле. Она свидетельствует, как вы увидите дальше, что добро заложено в глубине души любого человека. Бертрам Корнелл был человек плохой, ни на что не годный. За морем, в скромном английском домишке, бесполезно печалились и тщетно проливали слезы из-за его неблагополучия — и житейского, и духовного. Он был такой плохой, что хуже некуда, можете не сомневаться. Бездумный, беспечный и к людям безразличный, так можно сказать; но это слишком мягкие ярлыки для его недостатков.

Даже в детстве он был горазд лишь на дурные дела. Добрые слова и уговоры на него не действовали, слезы матери и сестер оставляли равнодушным, равно как и более строгая, но все же доброжелательная укоризна отца. Потому неудивительно, что Бертраму еще совсем юнцом пришлось поспешно бежать из Англии, унося с собой поступок, который мог бы камнем лечь на его совесть, будь она у него, и предоставив своей семье возможность жить под бременем позора. И те, кто его знавал, говорили о нем с горечью и печалью, пока время не затуманило воспоминания. Какие мерзости он творил потом, не было ни слуху ни духу, а чем кончил — никто не слыхал. Между тем в свой последний час он за все расплатился и отмыл начисто свою запачканную страничку в книге жизни. Но случилось это в дальнем краю, откуда вести идут медленно и теряются в пути, а люди частенько умирают раньше, чем успевают рассказать, как умерли другие. И все-таки это правда.

Вот как все получилось. Крепкий телом и дерзкий, он уворачивался, смеясь, от тяжкой и грубой длани мира и делал всегда не то, чего требовал мир, а чего желал Бертрам Корнелл. На ругань отвечал руганью похлеще, на жесткие удары — еще более жесткими. Он служил матросом на многих морях, был овечьим пастухом на просторах Австралии, ковбоем в Дакоте, потом завербовался рядовым в конную полицию Северо-Запада[102]. Оттуда он дезертировал, когда на Клондайке нашли золото, и добрался до побережья Аляски. Там, имея опыт жизни на фронтире, он быстро нашел себе место в партии золотоискателей.

Их было четверо, и они направлялись на Клондайк, но надумали вместо проторенного пути пройти новым, нехоженым маршрутом. Снарядив целый караван вьючных лошадей (породы кайюз, выращенных в горах восточного Орегона), они сперва прошли унылыми пустошами, тянущимся за горою Св. Ильи, на восток, а потом, по нагорьям, где лежат истоки рек Белой и Тананы — на север[103]. Эта область неразведана, на картах обозначена неясно, и нога белого человека до тех пор не ступала там. Край обширный и такой мрачный, что там и живность почти не водится, а индейские становища малолюдны и встречаются редко. Порой по нескольку дней кряду путники ехали сквозь безмолвные леса или вдоль пустынных озер, не встречая живой души, не слыша ничего, кроме вздохов ветра и плача воды. Торжественная тишина окутывала землю, и так глубока была она, что люди стали говорить вполголоса и не тратили слов на пустую болтовню.

Продвигаясь вперед, они попутно искали золото, прощупывая дно речных заводей и промывая на лотках влажную глину в тени могучих ледников. Однажды им попалась залежь самородной меди, целая горка, но они лишь пожали плечами и двинулись дальше. Корма для лошадей не хватало, с голоду терпеливые животные часто ели ядовитую траву и умирали одно за другим на неведомых тропах, куда завели их хозяева. Как-то при подъеме на высокий водораздел партию застала врасплох буря, обычная на таких высотах — дождь со снегом, — и когда они наконец пробились в долину, где было теплее, последняя лошадь пала.

Но именно в той потаенной долине Джон Торнтон[104], сняв слой дерна, вытряхнул из спутанных корней травы блестящие желтые крупинки золота. С ним был в тот час Бертрам Корнелл; вечером они вдвоем принесли в лагерь самородки, которые взвесили и оценили в тысячу долларов. Было решено сделать остановку, и к концу месяца четверка добыла столько сокровищ, что не под силу унести. Но запас провианта у них мало-помалу таял, пока наконец остаток смог уместить в мешок и нести на спине один человек.

Приближалась осень, самое время уходить из тех гиблых мест. Старатели знали, что Клондайк и Юкон лежат где-то на северо-востоке, но на каком расстоянии — не ведали. Думали, что не более ста миль. И вот каждый взял примерно по пять фунтов золота, то есть на тысячу долларов, а бо́льшую часть сокровищ надежно спрятали до возвращения. Вернуться же они намеревались, как только смогут основательно запастись провизией. Поскольку патроны у них закончились, они вместе с золотом оставили и ружья, а с собой унесли только походную утварь да все оставшиеся продукты.

Все четверо были так уверены, что вскоре доберутся до старательских поселков, что питались от души; и потому на десятый день осталось у них жалких несколько фунтов еды. А между тем угрюмые горы вздымались перед ними все выше, словно застывшие волны, гряда за грядой. И засомневались они, и страх закрался в их души, и Билл Хайнс урезал пайки.

Они отказались от обеда, а утром и вечером он делил дневную порцию на четыре скудные доли. Делил поровну, этого хватало как раз чтобы удержать душу в теле, но недостаточно, чтобы сохранить силы, нужные здоровым мужчинам для тяжелого труда. Лица у них осунулись и потемнели, и с каждым днем они проходили все меньший путь. Часто одолевала их пустынная тошнота, колени их тряслись от слабости, и они шатались и падали. Но каждый раз, когда они, задыхаясь, добирались до зазубренного горного гребня и нетерпеливо смотрели вперед, пред ними возникала следующая гора. И нерушимый покой царил над землею, и не было вокруг ничего, кроме одиночества и бесконечной тишины.

Один за другим побросали они свои одеяла и запасную одежду. Потом топоры, и ненужную посуду, и даже мешки с золотым песком. Так и брели полуголые, спотыкаясь, без груза, если не считать последних пайков. Ян Йенсен, датчанин, разделил провизию по весу на четыре части, чтобы каждому достался одинаковый груз. И каждый, соблюдая священный, хотя и неписаный, и невысказанный закон товарищества, хранил то, что нес, как святыню. Маленькие свертки разворачивались только на привале, при свете костра, где все могли увидеть и убедиться, что все поделено по справедливости.

Джон Торнтон нес трехфунтовый кусок окорока и остаток муки, фунта на полтора. Бекон хранили на самый черный день, когда нужда совсем прижмет, и решительно избегали даже трогать его. Однако Бертрам Корнелл глядел на него голодными глазами и думал голодные мысли. И однажды ночью, пока товарищи его забылись тяжелым сном изнеможения, он развязал мешок Торнтона и вытащил бекон; а потом до самого утра помаленьку — чтобы не навредить себе непривычным количеством пищи — рвал его зубами, и жевал, и глотал кусок за куском, пока не подъел все дочиста.

В тот день он постарался скрыть приобретенную ночью силу и прикидывался самым слабым из всех. А день выдался тяжелый; Джон Торнтон все время отставал и часто садился отдохнуть. Но к вечеру они одолели еще одну гору и с ее склона разглядели внизу неширокую речную долину; она тянулась в восточном направлении, в восточном! Там, там лежал Клондайк, там спасение! Еще несколько дней, если только удастся прожить их, и они придут к белым людям и запасам еды.

Вечером, когда голодные путники сгрудились у огня, с жадностью ожидая кормежки, Билл Хайнс раскрыл мешок Торнтона, чтобы достать немного муки. И тут же все заметили отсутствие окорока. Глаза Торнтона расширились от ужаса, а Хайнс уронил мешок и зарыдал. Тут Ян Йенсен вытащил свой охотничий нож и заговорил. Голос его звучал тихо, сипло, чуть громче шепота, но каждое слово срывалось с его губ медленно и веско.

— Друзья, это — убийство. Этот человек спал рядом с нами и честно делил все тяготы. Когда мы разделили еду по весу, каждый из нас нес на спине жизнь своих товарищей. И этот человек также нес наши жизни. Это был знак доверия, великого, священного доверия. Он его не оправдал. Сегодня, когда он начал отставать, мы думали, что он устал. Мы ошибались. Глядите! Он съел то, что было общим, на чем держалась наша жизнь. Если это не убийство, то что же? А за убийство положено наказание. Одно-единственное. Прав ли я, друзья?

— Да! — воскликнул Билл Хайнс; Бертрам Корнелл промолчал. Такого поворота дела он не ожидал.

Ян Йенсен занес свой длинный нож для удара, но Корнелл схватил его за запястье.

— Дайте мне сказать! — потребовал он.

Торнтон с трудом поднялся на ноги и сказал:

— За что я должен умирать? Это несправедливо. Я не ел окорок. И потерять его не мог. Как это объяснить, не знаю. Но я клянусь всем святым, именем Господа, что я не прикасался к окороку и не пробовал его!

— Если у тебя хватило подлости съесть его, хватит и на то, чтобы солгать сейчас, — настаивал Йенсен, нетерпеливо трогая пальцем лезвие ножа.

— Оставь его в покое, говорю тебе, — угрожающе процедил Корнелл. — Мы не видели, как он ел. Мы ничего об этом не знаем. И учти, я не останусь в стороне, если ты затеешь убийство. Ведь есть шанс, что он невиновен. Такой шанс — не пустяк. Не смей карать человека, если не уверен!

Разозленный датчанин засунул клинок в ножны, но час спустя, когда Торнтон что-то хотел сказать ему, повернулся спиной. Билл Хайнс тоже отказался поддерживать разговор с несчастным, а Корнелл, устыдившись той вспышки добра, которая с ним случилась (впервые за многие годы), подчеркнуто избегал его.

На следующее утро Билл Хайнс собрал всю провизию, какая осталась, и заново разделил ее на четыре части. Из доли Торнтона он вычел часть, соответствующую бекону, и разложил по трем другим кучкам. Все это он проделал молча, его действия были достаточно красноречивы сами по себе.

— И пусть он сам несет свою жратву, — проворчал Йенсен. — Если захочет сожрать все сразу, пусть жрет, на здоровье!

Что перетерпел Джон Торнтон в последующие дни, знает лишь сам Джон Торнтон. Мало того, что товарищи отворачивались от него с омерзением на лицах, над ним тяготело обвинение в самом черном и презренном из преступлений — в предательстве. Кроме того, имея меньше еды, чем остальные, он вынужден был не отставать, чтобы не погибнуть. Когда он доел все до последней щепотки, у других еще оставался запас на два дня. Тогда он срезал кожаный верх со своих мокасин, сварил кожу и съел. Днем он жевал кору, срезанную с ветвей ивы, рот его распух и воспалился, боль доводила его до безумия. Так он и тащился вперед, шатаясь, падая, ползя на четвереньках, почти все время в бреду.

Но вскоре и остальным путникам пришлось взяться за мокасины и кору молодых побегов. К этому времени они прошли далеко вниз по берегу потока, здесь он стал намного шире и превратился в небольшую реку. В отчаянии стали они подумывать, не связать ли плот из выброшенных на берег бревен — но он получился бы слишком шатким. И тут они неожиданно наткнулись на индейское стойбище. Оно состояло из дюжины вигвамов, и эти индейцы никогда прежде не видели белых людей. Их встретили ливнем стрел.

— На реку гляньте! — крикнул Йенсен. — Там каноэ! Если захватим их — спасемся! Мы должны их захватить!

Они побежали к берегу, шатаясь как пьяные, индейцы с улюлюканьем помчались за ними по пятам. Вдруг из-за дерева, росшего поодаль, появился воин в кожаных штанах, с длинным копьем в руке. Он вскинул копье, перехватил поудобнее и точным броском послал его вперед. С резким свистом пролетело копье и попало в цель. Костяной наконечник угодил в бедро Торнтону и застрял глубоко. Джон дернулся, пошатнулся и ничком рухнул наземь. Хайнс и Йенсен, бежавшие сразу на ним, обогнули его справа и слева, не останавливаясь.

Вот тут-то и случилось чудо. Дух Добра распахнул свои крыла в груди Бертрама Корнелла. Не задумываясь, подчиняясь лишь душевному порыву, он рванулся к двоим бегущим и схватил их за руки.

— Вернитесь! — хрипло выкрикнул он. — Унесите Торнтона к лодкам! Я задержу индейцев, пока вы не столкнете лодки в воду!

— Пусти! — зарычал датчанин, нащупывая нож на поясе. — Я не коснусь этого пса, хоть убей!

— Бекон украл я. И я его съел. Ну, теперь пойдешь? — Корнелл увидел, что они засомневались. — Надеждой на спасение в Судный день клянусь: я его украл!

Стрелы посыпались на них градом.

— Поторопитесь! Я их задержу!

В мгновение ока двое, спотыкаясь, уже волокли раненого к берегу, где стояли лодки. А Бертрам Корнелл, повернувшись к ним спиной, ждал. Удивленные его поведением, индейцы заколебались и остановились; Корнелл, поняв, что так сможет протянуть время, не шелохнулся. Тогда нападающие взялись за луки. Целый залп стрел обрушился на него.

С полдюжины костяных острий вонзились в его грудь и ноги, одна чиркнула по шее. Но он стоял прямо и твердо, будто статуя. Воин, который ранил Торнтона, подошел к нему сбоку, и они сошлись в схватке. Тогда остальные мужчины племени налетели на него, как воинственная волна.

Корнелл бился с противником, когда услышал крик Яна Йенсена, доносившийся от реки, и понял, что его товарищи в безопасности. Тогда он разошелся вовсю. В первый раз за свою жизнь бился он за правое дело — и в последний. Но, когда все было кончено, индейцы отшатнулись в суеверном ужасе. Потому что рядом с пришельцем лежал их вождь и шестеро соплеменников.

Хотя жил он бесчестно, однако умер как человек храбрый и раскаявшийся, исправляя содеянное зло. И тело его не подверглось бесчестию. За то, что сражался бесстрашно и сумел убить их вождя, индейцы почтили его воинским погребением. А поскольку люди они простые и никогда раньше не видали белых людей, то в последующие годы и вспоминали о нем, как о «странном чужом боге, который спустился с неба, чтобы умереть».

Гай Бутби

Всадник с головой

— В высшей степени очаровательное место, а дома прекраснее я не видал во всем Буше[105], — сказал я. — Ты, должно быть, чудом стал обладателем этой фермы.

Была чудесная лунная ночь, и мы с Джимом Спайсером сидели на веранде фермы Варрадуна в западной части Нового Южного Уэльса. Полчаса назад часы пробили десять, и спустя пятнадцать минут миссис Спайсер пожелала нам доброй ночи и удалилась спать. Услышав, что я еще не слишком устал, ее муж предложил мне взять трубку и грог и переместиться на веранду, где мы могли спокойно поговорить о добрых старых временах, никому не мешая. Я только что прибыл из Мельбурна, и поскольку мы не виделись более трех лет, легко можно представить, сколь многое нам надо было сказать друг другу. Несколькими годами ранее мы вместе работали на ферме в Квинсленде, дважды перегоняли скот в одной команде и не раз пытались вместе ухватить удачу за хвост на золотых приисках. Потом он получил место управляющего на большой ферме на далеком Западе, а я решил покончить с бушем и отправился на юг, чтобы осесть в Мельбурне и вести дела непримечательной мелкой компании, которую я унаследовал от отца. Так что можно представить мое удивление, когда однажды утром я получил письмо от своего старого товарища, сообщавшее, что он женился и приобрел имение на реке Варрадуна. В заключение он писал, что если я хочу отдохнуть и меня не пугает долгое путешествие в столь отдаленную местность, то он не только примет меня со всем радушием, но и будет весьма благодарен, если я помогу ему разгадать тайну, которой на момент написания письма он был совершенно сбит с толку. Что это была за тайна, он не объяснял.

Как известно всему Бушленду, несмотря на то, что через Варрадуну проходил прямой скотоперегон на Западный Квинсленд, она оставалась самым недоступным местом на всем великом островном континенте. Для начала вы должны проехать четыреста миль по железной дороге, потом сверх этого двести миль в экипаже, который привезет вас в поселок Яррапанья, образованный четырьмя домами, стоящими на слиянии рек Варрадуна и Солтбуш. В поселке можно раздобыть лошадь и верхом проделать оставшийся путь — еще более ста миль. Даже в самое благоприятное время года это было весьма утомительное путешествие, а когда начиналось половодье, или, наоборот, летом, когда воды не было вовсе, оно становилось по-настоящему опасным. Однако в награду за то, что вы преодолели все тяготы пути, когда вы наконец-то доберетесь до фермы, то получите самый сердечный прием, какой только можно получить в Буше. Само по себе имение довольно большое и уж точно лучшее в этой местности. Аккуратный деревянный дом, типичный для Буша, крытый черепицей, со всех сторон окружала веранда. Дом был построен на склоне холма, и из него открывался вид на равнину, пролегавшую между рекой и горами. Дальше на севере, где горы расступались, пропуская реку, был узкий перевал, через который проходили все гуртовщики, перегонявшие скот из Квинсленда на юг. Южнее начинались плотные заросли акации, которые полностью покрывали холмы до самого горизонта. На западе, за рекой находилась ферма Ярка, простиравшаяся на тридцать миль. В то время, о котором пойдет речь, там проживал ближайший сосед Джима — достопочтенный Мармадьюк Чадфилд, юный англичанин, который после того, как неоднократно предоставил своей семье возможность во всей красе изучить легкомысленность его характера, был отправлен в Австралию в надежде на то, что тяжелая работа и скудное материальное обеспечение сделают из него степенного и уважаемого колониста.

— Да, — ответил Спайсер, подходя к перилам веранды и окидывая взглядом залитую лунным светом равнину, — как ты и сказал, это ни в коем случае не плохое место. Завтра ты сам сможешь убедиться, что построек на ферме более чем достаточно, пастбище хорошо огорожено и богато травой, воды в изобилии, и, как ты знаешь, через эти места проходит прямая дорога на юг, по которой гонят скот. Более того, я получил это место весьма надолго и на выгодных условиях.

— Я тебя от души поздравляю. Но скажи же и о недостатках, поскольку, я полагаю, они здесь тоже есть.

— Насколько я успел убедиться — только один. В то же время я готов признать, что он достаточно существенен, чтобы перевесить все достоинства вместе взятые. По правде говоря, именно это вынудило меня написать тебе на прошлой неделе и приложить все усилия к тому, чтобы убедить нанести нам визит.

— Теперь я припоминаю, что в твоем письме говорилось о некоей тайне, которую ты хотел бы прояснить. Что же это? В наше прозаическое время не так уж много осталось тайн, в исконном смысле этого слова. Мне не терпится услышать, что из себя представляет твоя.

Пока я говорил, Спайсер стоял, опираясь на перила и глядя на реку со склона холма. Теперь же он развернулся и, прислонившись к одному из столбов, поддерживавших крышу, одарил меня долгим пристальным взглядом.

— Прежде всего, старина, — наконец сказал он, — постарайся запомнить: я не хочу, чтобы меня осмеяли. У меня так много поставлено на карту, что я стал раздражительным, будто старик с подагрой. Я столкнулся с тем, что считал досужими сплетнями: про это место говорят, что здесь обитает призрак, и, похоже, не врут. Я знаю, как глупо это звучит из уст столь практичного человека, как я, но факт остается фактом — и пренеприятнейшим фактом, должен заметить.

— Вот дьявольщина, — ответил я. — И что за призрак здесь обитает, позволь узнать?

— Всадник на белой лошади, который разъезжает по равнине.

— Это только слухи, или ты сам видел этого призрака?

— Я видел его трижды, — мрачно признался Спайсер. — Впервые через неделю после того, как прибыл сюда, второй раз три месяца спустя, а третий был в ту субботу, когда я написал тебе. Но словно всего этого недостаточно, с того самого дня, как мы приехали сюда, нам досаждают невероятно зловещие звуки внутри самого дома.

— Какого рода эти звуки?

— Самые разнообразные, будь они прокляты! Иногда это дикий крик около полуночи, от которого просыпаешься в холодном поту, иногда стоны и вздохи, и изредка совершенно особый звук, который звучит в точности как человеческий голос, приглушенный одеялом, словно кто-то пытается кричать: «Помогите! Помогите!» — но у него не очень-то это получается. Как тебе известно, я человек довольно храбрый, и будь дело только во мне, я бы справился с этим. Но теперь я должен думать и о своей жене. В обычных обстоятельствах она настолько отважная крошка, насколько может быть отважной женщина, всю жизнь прожившая в Буше, но женские нервы не способны вынести постоянное напряжение, подобное тому, которое она испытывает здесь. Видишь ли, мне часто приходится отсутствовать по делам, иногда по нескольку дней, и она остается совершенно одна. У нас нет ни одной служанки, даже из черных[106]. Переезжая, мы взяли с собой женщину из Мельбурна, но она продержалась всего неделю и сбежала с первыми же гуртовщиками, проходившими этим путем. Нам, однако, удалось найти другую, предложив большую оплату. Но спустя месяц она заявила, что предпочтет в одиночестве дойти до поселка, чем провести в нашем доме еще одну ночь. Мы живем здесь пять месяцев и неделю, и за это время я сменил четверых поваров, трех главных и восемь простых пастухов, десять конюших… Что же до черных, то ни одного из них я не видел здесь с тех пор, как впервые ступил на эту землю. В последний раз, когда я останавливался на ночь за рекой у Чадфилда, то пытался уговорить одного из тех черных, от которых он хотел избавиться, перейти ко мне и распоряжаться двумя моими пастухами. Его ответ весьма показателен. «Не, парень, моя не пойти, — сказал он. — Очень плохой место Варрадуна, очень плохой». Проще говоря, старина, если я не смогу покончить со всеми этими призрачными делами, то попросту разорюсь. Все мои сбережения вложены в это место, и если я не заставлю его приносить доход, придется его продать, вернуться в Квинсленд и снова стать работником, а не хозяином.

— Неприятная ситуация, — сказал я. — Неудивительно, что ты хочешь покончить с этим. К слову сказать, как давно это место обрело столь зловещую репутацию?

— Всего три года назад, — ответил Спайсер.

— Тут наверняка есть какая-то история?

— Что ж, — ответил он после паузы, — это мое больное место. Хоть мне это и не нравится, но я должен признаться, что история действительно есть.

— Расскажешь мне ее?

— Если ты думаешь, что это поможет разрешить мою проблему, я буду только рад. Видишь ли, три года назад проходивший здесь гурт расположился на привал, как это было заведено, в долине, примерно вон там. Они шли из Квинсленда в Аделаиду, вел их старый гуртовщик по имени Берк, весьма достойный старикан, который всю свою жизнь колесил по дорогам. Тем вечером между ним и его помощником возникла ссора. От слов они перешли к делу, завязалась драка, и в этой схватке помощнику крепко досталось. Он притворился раскаявшимся и улегся спать, завернувшись в одеяла и очевидно сожалея о том, что натворил. Час спустя третий из их компании оседлал свою лошадь и поехал присмотреть за скотом, оставив двоих товарищей, как он думал, мирно спящими. Но вернувшись через два часа, он обнаружил, что Берк убит ударом ножа в самое сердце, а его помощник исчез. Вспомни, когда ты сегодня переправлялся через реку, не заметил ли ты могилу с белой оградой?

— Совершенно верно. Я гадал тогда, чья бы она могла быть.

— Ну вот, именно там похоронен Берк.

— То есть предполагается, что этот призрак — неупокоенный дух убитого? Какую форму он принимает?

— Это старик с длинной седой бородой, весь в белом, на белой лошади, держащийся весьма горделиво. В руках у него пастуший кнут, а на голове белая фетровая шляпа, низко надвинутая на глаза.

— Кто-нибудь еще его видел?

— Очень многие. Он выгнал отсюда Джеймисона, первого владельца этого места, который и построил этот дом. Вильямс, из Минданы, был следующим. Он построил хижину для работников слева от дома и убрался отсюда со всеми пожитками ровно через три месяца с того дня, как выложил полную стоимость этого места. Он сказал, что лучше потеряет пять тысяч фунтов, чем останется здесь еще на одну ночь. За ним последовал Макферсон, хитрый шотландец, упертый как баран и доступный эмоциям не более, чем кусок кирпича. Он заплатил за это место и не собирался терять свои деньги из-за странного шума или нелепых видений. Но через полгода его взгляды полностью переменились. Деньги больше не имели для него значения. Он заявил, что готов потерять все, что имел, до последнего пенни, лишь бы только больше никогда не видеть Варрадуны. За Макферсоном последовал Бенсон. Он купил землю по бросовой цене, вместе с оставленным здесь скотом, и, судя по тому, что я слышал от людей в городе, казалось, он думал, что заключил весьма выигрышную сделку.

— Что случилось с Бенсоном?

— Он вернулся на юг, даже не разгрузив свой фургон. Теперь он приобрел землю в Новой Зеландии, полагаю. Это у него я купил имение.

— И сколько ты за него заплатил?

— Менее четверти от той суммы, которую оно бы стоило, если бы не Призрачный Гуртовщик. Как бы то ни было, в среднем три ночи в неделю у нас переполох, моя жена смертельно боится всякий раз, укладываясь в постель, и, если не считать моего главного пастуха Руфорда и двух черных мальчишек, я не могу удержать здесь ни одного слуги. В итоге, за недостатком рабочих рук я вынужден сам смотреть за скотом, что совершенно неприемлемо. Проще говоря, здесь должен остаться кто-то один — или я, или Призрачный Гуртовщик. На прошлой неделе я обдумал все это, и итогом моих размышлений стало письмо, которое я тебе написал. Я не понаслышке знаю о твоем хладнокровии и неоднократно имел шанс убедиться в твоей храбрости. Мой ближайший сосед, юный Чадфилд, не желая лишаться моей компании, сделал все возможное, чтобы убедить меня дать этому месту еще один шанс, и обещал присоединиться к нам и помочь в решении этой загадки. И если мы втроем не сможем разобраться с этой тайной — что ж, полагаю, нам должно быть стыдно.

— Мы наверняка сделаем все возможное, — ответил я. — Сам я не верю в призраков, и худо дело, если мы не сможем выяснить, из какого теста слеплен наш назойливый друг. Еще один вопрос. Призрак появляется с какой-то периодичностью или его визиты беспорядочны?

— Если говорить о том, когда он появляется собственной персоной, он довольно постоянен. Чаще всего он появляется во время полнолуния, но шум в доме возникает в любое время, иногда по две-три ночи подряд. Потом может быть неделя тишины, а вслед за ней вновь шум каждую ночь, пока мы не начнем сходить с ума.

— Все это выглядит весьма загадочно, — произнес я. — И вполне понятно, что это тебя беспокоит.

— Ты бы и не так заговорил, если бы тебе пришлось здесь жить, — ответил он. — Это действует на нервы до такой степени, что начинаешь шарахаться от собственной тени. Теперь же, полагаю, ты устал и хотел бы устроиться на ночлег. Налей себе еще стаканчик на ночь, и затем я покажу твою спальню.

Наклонившись к столу, я взял бутыль с грогом и как раз переливал ее содержимое к себе в стакан, когда из погруженного во тьму дома позади нас раздался долгий громкий стон, за которым последовал крик, вспоров тишину ночи, как острый нож вспарывает отрез ситца. Затем наступила полная тишина, что, по моему мнению, было еще хуже, чем этот крик. Я вскочил.

— Боже, — воскликнул я, — что это?

Но Спайсер только нервно рассмеялся.

— Ты имел удовольствие познакомиться с нашим сверхъестественным другом, — ответил он. — Теперь ты знаешь, с чем именно нам приходится мириться все это время.

— Но это звучало в высшей степени похоже на человеческий крик, — сказал я. — И все же, если подумать, его сопровождал какой-то весьма специфический приглушенный звук, что несколько расстраивает мою теорию. Одно совершенно точно: звук шел из дома, осмелюсь предположить, из центрального коридора.

— Ты совершенно прав. Именно там мы всегда его слышим. Но если ты думаешь, что кто-то прячется здесь, ты ошибаешься. Иди и посмотри сам.

С этими словами он направился внутрь дома. Я последовал за ним. Как он и говорил, здесь никого не было. Коридор, о котором идет речь, был около двадцати футов в длину и четырех в ширину. С обоих концов в нем были двери, и еще по две слева и справа. Он был хорошо освещен за счет керосиновой лампы, подвешенной на вбитую в стену железную подставку. Стены были обшиты досками, на полу лежала дорожка из клеенки, тянувшаяся от одного конца коридора до другого. Спайсер снял лампу с подставки и, открыв одну из дверей слева, провел меня в гостиную. Мы тщательно обследовали ее, но не обнаружили ничего, что могло бы послужить причиной тому звуку, который мы слышали. Убедившись в этом, мы перешли в комнату на противоположной стороне коридора. Это была моя спальня и в ней, как и в предыдущей комнате, поиск не дал никаких результатов. Следующим был кабинет Спайсера, но, если не считать сейфа, ничто — ни стол, ни маленький буфет, ни стул, ни множество бухгалтерских книг — не содержало в себе ничего подозрительного. Мы вновь вернулись в коридор.

— Это, — сказал Спайсер, указывая на дверь напротив кабинета, — наша спальня.

Он постучал.

— Минни, — прокричал он, — ты не спишь?

— Нет, — был ответ, — и очень напугана. Долго мне еще ждать, когда вы пойдете спать?

— Уже иду, — пообещал Спайсер. Затем он развернулся ко мне и протянул руку. — Доброй ночи, — сказал он, — и приятных снов. Откровенно говоря, мне немного стыдно, что я вызвал тебя лишь для того, чтобы обеспокоить нашими проблемами.

— А я, напротив, очень рад, что приехал, — ответил я. — И если смогу чем-то помочь в решении этой проблемы — то буду рад еще больше.

Спустя четверть часа я уже спал в своей кровати. Если и был еще какой-то шум этой ночью, я его не слышал. Долгое путешествие утомило меня, и я когда я проснулся на следующее утро, солнце уже давно поднялось над горизонтом.

Встав, я вышел на веранду, где нашел хозяйку дома.

— Доброе утро! — Она протянула мне руку. — Джим только что ушел на скотный двор, но с минуты на минуту вернется к завтраку.

Возможно, в Австралии нашлось бы много людей, которые возблагодарили бы судьбу за то, что они, в отличие от Спайсера, не являются владельцами фермы Варрадуна, но мало кто не позавидовал бы его выбору спутницы жизни. Прелестная брюнетка с изумительными карими глазами, настолько по-матерински доброжелательная, что в ее обществе все невольно чувствовали себя как дома, даже если впервые увидели ее всего пять минут назад.

— Не могу выразить, насколько вы добры, что пришли к нам на помощь, — сказала она. — Можете представить, как угнетающе это место действует на нас с Джимом. Мы испробовали все, что только могли придумать, чтобы разгадать эту загадку, но безуспешно. Остается только надеяться, что вы достигнете лучшего результата.

— Сделаю все возможное, — заверил я ее, и пока я говорил это, Джим поднимался по лестнице.

— Доброе утро, — сказал он, входя на веранду. — Надеюсь, вы хорошо спали и никакой шум вас не беспокоил.

— Если что-то и было, оно меня не разбудило, — ответил я. — Полагаю, ты не нашел ничего, что могло бы пролить свет на происхождение крика, который мы слышали прошлой ночью?

— Решительно ничего, — подтвердил он, качая головой. — Но, словно бы вдобавок ко всем тем неудобствам, которые мы испытываем, наш повар только что сообщил, что вчера ночью на равнине он видел Белого Всадника и вследствие этого намерен в полдень покинуть ферму. Он также заявил, что лучше лишится всего своего жалованья, чем останется еще на одну ночь.

— Ох, Джим, какая жалость! — воскликнула его жена. — Будет очень непросто найти другого повара. Кажется, мы в самом деле обречены на неудачу.

Джим ничего не ответил, но я видел, как сжались его губы. Его терпение было на исходе, и я подозревал, что если загадка не будет решена в самые ближайшие дни, он последует примеру своих предшественников, потеряет все вложенные в имение деньги и навсегда разорвет свою связь с Варрадуной.

До полудня я помогал Спайсеру клеймить скот, а после обеда мы отправились верхом за реку в надежде встретить стадо, которое собирали его люди. Однако тут мы потерпели неудачу, и уже смеркалось, когда мы вернулись домой. К тому времени, как мы распрягли лошадей и сложили седла на полки, полная луна уже поднималась над горами позади дома. Войдя на веранду, мы услышали голоса, доносившиеся из гостиной.

— Это Мармадьюк Чадфилд, готов биться об заклад, — сказал Джим. — Я рад, что он приехал; хотя он и весьма жеманный молодой человек, но с ним веселее.

Спустя мгновение мы вошли в комнату, и я был представлен высокому, стройному молодому человеку лет примерно двадцати восьми. Роста он был не меньше шести футов и двух дюймов, лицо его, лишенное бороды и усов, могло похвастаться только каким-то бессмысленным выражением, лишь усиливавшимся из-за монокля, который он постоянно носил. Он говорил, слегка шепелявя и растягивая слова, и, как сам он утверждал, имел полное представление обо всех вещах во вселенной. Однако менее чем за пять минут беседы, используя слова, как шахтер использует кирку, я докопался до коренной породы, на которой зиждился его интеллект, и, хотя я мало сомневался в том, что он хороший малый, но не был впечатлен его умственными способностями.

Его ферма, Ярка, как позже рассказал мне Джим, была огромным имением, и на ней содержалось огромное количество скота. Этот успех, однако, не имел отношения к способностям Чадфилда. Цитируя его собственные слова, он «оставил все на управляющего, немца по имени Мульхаузер, знаешь ли, и не путался у него под ногами, встревая со своим мнением, если речь не шла о какой-то безделице, знаешь ли. Скотоводство меня не особо увлекает, и если уж приходится платить за работу управляющему, что ж, пусть он и работает, пока я отдыхаю и развлекаюсь постоянными поездками в город, оставаясь у друзей, и все в таком духе, знаешь ли».

После ужина мы сидели на веранде и курили трубки, а около десяти часов миссис Спайсер пожелала нам доброй ночи и удалилась в спальню, как и предыдущим вечером. После ее ухода беседа сошла на нет. Ночь была насколько тихая, насколько только может быть тихой ночь в Буше. Луна стояла высоко в небе, и лежавшая перед нами долина была освещена как днем. Было слышно лишь, как тикают часы в гостиной позади нас, да ветер шелестит листвой в зарослях низкорослых деревьев на холмах за домом.

Здесь я должен сделать небольшое отступление. Не думаю, что я упоминал прежде о том, что перед домом был неухоженный сад около пятидесяти ярдов в длину и тридцати в ширину, окруженный грубой изгородью, как это принято в Буше. Я расслабленно сидел и курил, глядя на изгородь в глухом уголке сада. Красота ночи, казалось, действовала успокаивающе на нас троих. Однако, когда Джим собрался было заговорить, Чадфилд вскочил со стула и, указывая на забор, на который я смотрел буквально минуту назад, воскликнул: «Что это?!»

Взглянув в указанном направлении, мы тоже повскакивали. Будучи весьма посредственным сценографом, я не знаю, какие именно слова использовать для того, чтобы передать, что мы увидели. Едва ли далее пяти ярдов от нас находился всадник на белой лошади — высокий мужчина с длинной седой бородой, весь одетый в белое, включая шляпу и ботинки. В руке у него был белый кнут, который он держал у бедра. Я не мог представить, как он сумел подъехать так близко, не издав ни звука, никак не выдав свое приближение, но был уверен, что это ему удалось. С того момента, как мы увидели всадника, до того, как он развернул лошадь и столь же бесшумно понесся прочь, прошло никак не больше минуты, но нам этого показалось более чем достаточно.

— За мной! — воскликнул Джим, стремительно сбегая вниз по ступеням и устремляясь к воротам в конце сада. Мы бежали за ним след в след, но к тому моменту, как достигли изгороди, Призрачного Гуртовщика и след простыл. Мы до рези в глазах всматривались в лежащую перед нами равнину, но не обнаружили ни следа столь внезапного появления.

— Это уже четвертый раз с тех пор, как я приобрел это место, — сказал Спайсер, — и каждый раз он исчезает прежде, чем я успеваю приблизиться достаточно для того, чтобы рассмотреть его.

— Ума не приложу, как его лошадь умудрилась не издать ни звука, — заметил достопочтенный Мармадьюк, — ведь земля здесь достаточно твердая.

— Ждите здесь, я принесу фонарь, — заявил Спайсер. — Не выходите за изгородь, чтобы не затоптать следы, если они есть.

Сказав это, он поспешил к дому, чтобы вернуться спустя пять минут с огромным фонарем в руке. В его свете мы дотошно исследовали землю с другой стороны изгороди, но безрезультатно. Не было ни одного следа лошадиных копыт.

— Ну, это посильнее петушиных боев, — сказал Чадфилд, когда Джим погасил фонарь и мы направились к дому. — Прямо мстительный призрак отца Гамлета, знаешь ли. Вот был бы фокус, если бы ему взбрело в голову нанести визит в Ярку. Боюсь, в этом случае мой уважаемый родитель увидел бы меня в Англии несколько раньше, чем ему это было бы удобно.

На эту речь Джим не ответил ни слова, да и я не считал, что на нее стоило отвечать. Вернувшись на веранду, мы разошлись, пожелав друг другу спокойной ночи: Джим ушел к себе, Чадфилд завладел диваном в гостиной, на котором ему постелили, а я отправился в свою спальню. Закрывая дверь, я видел, как Джим снял лампу в коридоре и задул ее. Раздевшись, я забрался в кровать.

Не знаю, как долго я спал, но пробуждение оставило неизгладимое впечатление — я сидел на кровати в холодном поту, и эхо от самого ужасающего крика, какой только мог издать смертный, все еще звучало у меня в ушах. Прежде чем я сумел взять себя в руки, крик раздался снова, в этот раз завершившись странным стоном, который длился столько, что я успел досчитать до двадцати. Решив, что это зашло слишком далеко, я соскочил с кровати, открыл дверь и выбежал в коридор, где был тотчас схвачен кем-то. Подняв правую руку, я вцепился в горло своего противника, и в тот же момент Джим открыл дверь и вышел, держа в руке свечу. Тогда я обнаружил, что горло, которое я крепко сжимал, принадлежало не призраку, но достопочтенному Чадфилду.

— Будьте вы оба прокляты! — зло воскликнул Джим. — Какого черта вы делаете?!

— Делаем? — просипел Чадфилд. — Ну, меня разбудил самый ужасный крик, какой я только слышал в своей жизни. Я выбежал из комнаты посмотреть, в чем дело, и был схвачен за горло вот этим парнем. — Он повернулся ко мне и продолжил в своей обычной томной манере: — Кажется, ты едва не сломал мне шею, знаешь ли.

— К черту твою шею! — оборвал я его. Я был крайне раздражен, и кто-то должен был заплатить за тот ужас, который я испытал. — Джим, ты слышал крик?

— К несчастью, — ответил бедный Джим. — Хотел бы я сказать «нет». Что, черт возьми, все это значит?

— Это значит, — жестко сказал я, — что если здесь есть призрак, то я не успокоюсь, пока не увижу его. И если это розыгрыш — что ж, я найду шутника или узнаю причину, по которой он это делает. Когда же я сделаю это, то закончу то, что едва не сделал с Чадфилдом, — я сломаю ему шею.

С этими словами я прошел к первой двери в конце коридора и проверил ее, затем перешел к следующей, затем к двери в кабинет. Все три были надежно заперты с нашей стороны.

— Насколько я помню, звук, был слышен откуда-то отсюда, — сказал я, указывая на пол в центре. — Что под этими досками, Джим?

— Одна только матушка земля, — ответил он. — Я заменил несколько досок, когда только приехал сюда.

— Ну, лично я собираюсь сидеть здесь и ждать дальнейшего развития событий, — сказал я. — Кто-нибудь из вас хочет разделить со мной дежурство?

— С удовольствием, — ответил Джим.

— И я тоже, если это необходимо, — воскликнул достопочтенный Мармадьюк с необычайным пылом. — Не собираюсь подвергать себя риску проснуться от еще одного такого же вопля.

Джим ушел в спальню и сказал что-то жене. После этого мы оделись и со всем возможным комфортом устроились в гостиной. Но хоть мы и просидели там до утра, больше ничего не услышали. Когда рассвело, мы разошлись по постелям и безмятежно спали до восьми утра, пока нас не разбудила миссис Спайсер.

В обед, несмотря на наши язвительные замечания, Чадфилд оставил нас и вернулся на свою ферму. Он сказал, что с него хватит и он сыт Варрадуной по горло, а поскольку он не проявил себя как великий храбрец, мы можем не утруждать себя попытками переменить его решение.

— Никогда не думал, что он окажется таким трусом, — сказал Джим, когда мы смотрели, как юноша исчезает в лесу за рекой. — Тем не менее здесь не так много людей, и если сегодня вечером придет этот несчастный скот, нам понадобится вся доступная помощь, чтобы присматривать за ним на равнине.

— Ты думаешь, они придут сегодня?

— Это более чем вероятно. Они должны были прийти еще утром; стать лагерем в зарослях они не смогут, так что вынуждены будут остановиться на ночлег на равнине. И тогда, готов биться об заклад, наш драгоценный Гуртовщик даст нам прикурить. Он обычно появляется, когда здесь проходит гурт.

— Если он появится, мы должны схватить его и разобраться с вопросом о его принадлежности к миру духов, так сказать. Полагаю, у тебя найдется пара револьверов?

— Около полудюжины, и кроме того — патроны для них.

Затем мы оба вернулись в дом. Было уже время чая, и, приведя себя порядок, мы приступили к чаепитию. На середине трапезы нас прервал звук шагов, и мгновением позже на веранду вошел Руфорд, единственный оставшийся у Джима пастух.

— Наконец-то ты появился! — воскликнул Джим, как только узнал его. — Где скот?

— Расположился на равнине, — был ответ. — К несчастью. Все, что я смог сделать, — это найти двух черных парнишек, чтобы оставить со стадом. Вы спуститесь туда?

— Мы будем через полчаса, — пообещал Джим. — Я сам, а со мной этот джентльмен, переночуем с вами сегодня и поможем. А теперь уходи и налей себе чаю.

Руфорд исчез без единого слова.

— Но если вы оба сегодня будете заниматься скотом, что будет со мной? — спросила миссис Спайсер. — Я не могу остаться здесь одна.

— И в самом деле, — покачал головой Джим. — Я не подумал об этом. Черт бы побрал этого жалкого труса Чадфилда… Вот что я скажу тебе, Минни. Я пришлю Руфорда приглядеть за тобой. Он не расстроится, получив возможность поспать с комфортом. Понимаешь, важнее, чтобы мы были со стадом на случай, если ночью явится Гуртовщик. Если это случится, мы надеемся покончить с ним.

Верные своему обещанию, после еды мы оседлали лошадей и отправились вниз, к костру, ярко горевшему на равнине, указывая нам путь.

К тому времени, как мы достигли цели, погода совершенно переменилась — тучи затянули все небо, начал накрапывать дождь. Руфорд отвел скот к реке, чтобы он мог напиться, а затем отогнал назад в лагерь, где за стадом присматривали двое черных. Это была не слишком приятная ночь: поднявшийся ветер стонал среди кустов, как тысячи затерянных душ. Я никогда не чувствовал себя более тоскливо, чем в эту ночь на равнине.

Как только мы подъехали к костру, Руфорд обратился к нам в сильнейшем раздражении:

— Полагаю, вы считаете забавным слоняться вокруг лагеря, шурша и издавая такие стоны, от которых можно сойти с ума от ужаса.

— Кто здесь шуршит и стонет? — спросил Спайсер. — С чего ты взял, недоумок, что это мы? Мы только что из дома. Ты или пьян, или спишь.

— Уснешь тут, пожалуй! — воскликнул тот. — Говорю вам, тут начались какие-то старческие стоны вокруг, как солнце село.

— Стонет, как твоя бабка, — сказал Спайсер, спешиваясь и привязывая коня к дереву неподалеку. — Поезжай в дом, переночуешь там. Миссис Спайсер совсем одна; полагаю, ей может быть страшновато. Мы присмотрим за стадом.

Когда Руфорд уехал, мы растянулись на одеялах возле костра и начали травить байки.

Я могу вспомнить все это до мельчайших деталей. Из-за того, что небо, как я уже упоминал, закрыли тучи, темно было так, что хоть глаза выколи, ни одного проблеска света, куда ни посмотри. Прежде чем покинуть нас, Руфорд подбросил дров в огонь, и тот гудел, вздымаясь ввысь, когда внезапно раздался громкий странный стон из зарослей позади, заставивший нас подскочить в один момент. Мы посмотрели в том направлении, откуда исходил звук, и в ярком свете пламени увидели высокого худого мужчину лет пятидесяти. У него были седые волосы и длинная седая борода. Вся его одежда, даже сапоги для верховой езды, были белыми, в руках у него был кнут. Он был бледен как смерть и бесконечно печален. Он смотрел то на одного из нас, то на другого, словно не зная, к кому обратиться. Мы оба онемели от изумления, наконец Спайсер, вставая, приветствовал его:

— Доброй ночи, милейший. Откуда это вы взялись?

Тогда фигура растворилась в темноте, столь же бесшумно, как и появилась, а вы можете представить, как пристально мы смотрели!

— Ну, это уже чересчур! — вскричал Джим. Схватив горящую палку, он приказал мне следовать за ним и ринулся в заросли в том направлении, в котором, как нам казалось, исчез незнакомец.

Следующие двадцать минут мы обыскивали все окрестности сверху донизу, заглядывая во все потайные места в радиусе пятидесяти ярдов от лагеря, но безуспешно. Мы не смогли найти ни одного следа нашего таинственного визитера. Затем мы вернулись к костру и улеглись обратно.

Спайсер должен был дежурить с девяти до одиннадцати, и было уже почти восемь, когда он решил попытаться поспать часок перед тем, как надо будет возвращаться в седло. Однако вскоре он передумал.

Хотя в тот момент мы больше никого не видели, могу вас заверить, мы были весьма далеки от состояния душевного покоя. Скот внезапно начал беспокоиться, и по мычанию и фырканью можно было понять, что животным тоже не по себе. Пока мы слушали, точно такой же странный стон раздался из зарослей слева от нас. Казалось, это кричит смертельно напуганная женщина. Но хотя мы то и дело вглядывались в темноту и дважды ходили на разведку в том направлении, нам не удалось найти ничего, что могло бы послужить причиной этого звука.

В девять часов Спайсер заступил на дежурство; вернувшиеся черные сказали, что скот сильно встревожен.

Вскоре после того, как Спайсер уехал, я лег на одеяло, глядя в небо. Тучи все еще полностью закрывали его, и, похоже, предстояла весьма сырая ночь. Где-то около десяти Спайсер позвал меня присоединиться к нему, так как со скотом все было очень неладно, так что я оседлал лошадь и поехал к нему.

В этот момент облака разошлись, и луна ярко осветила окрестности. То, что я увидел, было весьма необычно. Скот — около пятисот голов — весь был на ногах, животные двигались туда-сюда, постоянно мыча. Что нас беспокоило еще сильнее — то и дело старый бык, возглавлявший стадо, отходил и нюхал воздух, после чего начинал реветь так, что содрогалась земля. При виде такого любой скотогон знает: надо держать ухо востро и быть готовым к неприятностям.

Поравнявшись со Спайсером, я спросил, в чем, по его мнению, может быть дело, но тот ответил не сразу.

Наконец, помолчав, он весьма загадочно произнес:

— Ты не встретил его?

— Кого? — переспросил я.

— Да нашего друга, конечно, Призрачного Гуртовщика.

— Дьявол! Он снова вернулся?

Подозрительно оглядевшись, Джим подъехал ближе и тихо произнес:

— Он ошивается вокруг стада вот уже с полчаса. Они видят его, потому и беспокоятся. Помяни мое слово, скоро у нас будут серьезные проблемы.

— Будь оно все проклято! — воскликнул я. — Придется нести двойные смены всю ночь, да еще и под дождем.

— Ничего не поделаешь. Но лучше предупредить ребят, что они могут понадобиться. Смотри! Смотри! Вот он опять!

Я посмотрел в ту сторону, куда он указывал, и в самом деле увидел, что среди густого тумана, скрывавшего деревья на берегу реки, скачет призрак, которого мы видели пару часов назад у огня. Но теперь он выглядел иначе. В этот раз он был на белой лошади и, казалось, как и мы, нес вахту. Сначала я решил, что призрак привиделся мне из-за густого тумана, но фырканье и испуг скота, как только они его заметили, вскоре убедили меня в реальности этого видения.

Постепенно призрак объехал заросли кустов и вновь исчез в тумане, чтобы спустя пару минут появиться слева от нас. Затем он начал медленно приближаться. Могу вас уверить, это было настолько жутко, что даже мумию продрал бы мороз по коже. Призрак расслабленно сидел в седле, с кнутом на бедре. Это зрелище до мельчайших деталей настолько врезалось в мою память, что я и сейчас могу твердо сказать: один рукав у него был закатан, а поводья он держал в левой руке.

Когда он приблизился к нам на расстояние восьми или десяти шагов, моя лошадь, до этого наблюдавшая за ним, словно окаменев, зафыркала и, резко развернувшись, понеслась прочь по равнине, словно сам дьявол преследовал ее. Не проехав и пятидесяти ярдов, я услышал стук копыт лошади Спайсера, мчавшейся вслед. Мы проскакали добрых две мили, прежде чем смогли остановить перепуганных лошадей. И тогда мы услышали, что в миле или около того справа от нас мчится стадо.

— Я знал, что они побегут, — вскричал Спайсер, — они обезумели от страха. Что, черт возьми, теперь делать?

— Попытаться направить их в нужную сторону, полагаю.

— Тогда скачем что есть мочи. Теперь или пан, или пропал.

Мы понеслись вниз по равнине, так быстро, как только могли скакать наши лошади. Мы были близки к провалу, поскольку, как ни торопились, едва успели остановить вожака стада, прежде чем он бросился в реку. Если вы что-нибудь знаете о перегоне скота, то можете представить, какую работу мы проделали. Честно говоря, я сам с трудом верю, что нам бы это удалось, если бы не помощь, которую мы получили извне — или, если так можно выразиться, свыше.

Спайсер взял на себя реку, я остался на суше, у основания утеса, и так как черные парни сбежали в усадьбу задолго до того, как животные понеслись, некому было следить за хвостом стада. Внезапно, одни небеса знают как, Призрачный Гуртовщик пришел нам на помощь. И более умелый гуртовщик вряд ли мог найтись. Он разворачивал животных, подгонял отстающих, сгонял их вместе и направлял, как настоящий мастер. Но каким бы умным парнем он ни был, лучше всего на животных действовал самый его вид — стоило им увидеть Гуртовщика, как они развернулись и поскакали назад, на равнину, как одержимые.

Однако в конце концов нам удалось согнать их вместе, затем Спайсер подъехал ко мне и сказал:

— Последишь за ним, пока я проскользну в лагерь? Мне надо взять кое-что.

Я не успел возразить, в следующую секунду он уже исчез, и я остался один на один с кошмарным призраком, который, как я мог видеть, все еще маячил в тумане. Вернувшись, Джим придержал лошадь рядом со мной и произнес:

— По-моему, это уже становится скучновато.

— Что ты собираешься делать? — просипел я. Зубы у меня стучали, как пара кастаньет.

— Посмотрю, как на него вот это подействует, — отозвался Джим, доставая револьвер из кармана. — И плевать, если это заставит скот снова броситься к реке.

В этот момент, двигаясь по тому же маршруту, призрак вновь показался. Где бы он ни возникал, с той стороны животные начинали фыркать и принюхиваться, явно демонстрируя, что они все еще напуганы. Такое поведение совершенно сбивало нас с толку, мы оба знали, что стадо никогда не будет так бояться обычного погонщика из плоти и крови. Когда призрак подъехал шагов на двадцать, Спайсер закричал:

— Стой, дружище, или, ей-богу, я пристрелю тебя!

Повинуясь этому приказу, призрак немедленно остановился.

Луна светила так ярко, что мы могли видеть его лицо. И хотя я уже упоминал, что я не из трусливых, могу вас уверить, что, взглянув в это лицо, я почувствовал страшную слабость, настолько бледным и страшным оно было. Он поднял руку, словно в знак протеста, и начал двигаться к нам.

Спайсеру это совсем не понравилось, и он закричал:

— Остановись! Или, клянусь богом, я выстрелю! Остановись!

Но призрак продолжал двигаться. И тогда — бах! бах! бах! — выстрелил револьвер, в следующий момент раздался дикий крик и стук копыт. Я ничего не видел, поскольку, как только Джим выстрелил, моя лошадь встала на дыбы и упала, придавив меня.

Полагаю, я лишился чувств от удара, поскольку следующее, что я помню, — Джим склоняется ко мне.

— Он исчез? — спросил я, как только смог говорить.

— Да! Как безумный ускакал по долине, и стадо вместе с ним. Я, должно быть, промахнулся, или пуля прошла сквозь него.

И поскольку больше не было никаких причин оставаться там, мы вернулись в дом и рассказали нашу историю. Когда рассвело, мы позавтракали и вновь оседлали лошадей, чтобы отправиться в заросли акации и поискать потерянное стадо. До темноты мы собрали триста пятьдесят голов из пяти сотен, которых привел на равнину Руфорд. Несчастные животные были порядком измотаны, и не могло быть и речи о том, чтобы перегонять их в таком состоянии, так что мы были вынуждены провести еще одну ночь в этой кошмарной долине. Но, к нашему удовольствию, мы больше не видели Призрачного Гуртовщика. На следующее утро, пока мы завтракали, Билли, черный парнишка, присматривавший за лошадьми, примчался в усадьбу вне себя от волнения.

— Мой найти его, — кричал он. — Моя найти его, того парня, что делать плохо тут.

— О чем это ты? — спросил Спайсер, ставя на стол свою чашку с чаем. — Где ты его нашел?

— Моя найти его у реки. Моя думать, он совсем мертвый.

Спайсер махнул мне рукой, и без дальнейших рассуждений мы вскочили и побежали в сторону скотного двора. Оседлав лошадей, мы следовали за нашим проводником через заросли акации около полутора миль, пока не приехали к небольшой заводи на реке.

Вдалеке, у ее конца, мы увидели странную белую кучу и поскакали к ней, подгоняя лошадей что есть мочи.

Подъехав, мы обнаружили человека, который, скорчившись, лежал под низеньким деревом. Он был одет в костюм из белой фланели, сапоги были выкрашены в тот же цвет, и даже его шляпа, для полного соответствия образу, была белой. За ушами была завязка, на которой держалась накладная седая борода и усы.

Спайсер спешился и опустился на колени рядом с ним. Пощупав пульс, он сорвал с мертвеца бороду и не смог сдержать изумленный крик.

— Господи боже! — воскликнул он. — Ты его узнаешь?

Я остановился и пригляделся. Не знаю, поверите ли вы мне, но Призрачный Гуртовщик, устраивавший столь мистические представления пару ночей назад, оказался не кем иным, как нашим другом Чадфилдом, молодым англичанином, владельцем фермы Ярка, располагавшейся за рекой. Человеком, который выглядел страшно напуганным призраком и к тому же заставил нас поверить, что он совершенно не разбирается в скотоводстве. Несколько минут мы стояли и смотрели на него, остолбенев от изумления.

Я заговорил первым.

— Он мертв, как ты считаешь? — спросил я.

— Окончательно и бесповоротно, — ответил Спайсер. — Взгляни на этот след под его челюстью. Удирая от нас сквозь кусты в ту ночь, он, должно быть, напоролся на ветку и вылетел из седла. Смерть, вероятно, наступила мгновенно.

Вокруг пояса мертвеца была обвязана длинная тонкая веревка, она тянулась на двадцать ярдов или около того и исчезала в кустах. Мы прошли вдоль нее и на конце обнаружили большой кусок необработанной шкуры.

Спайсер тщательно осмотрел его.

— Животное, носившее эту шкуру, было убито всего дня два назад, — сказал он. — Теперь я понимаю, почему наш скот так беспокоился. Они чуяли кровь, и, как ты понимаешь, это ужасно пугало их. Вот хитрец! Он притворялся, что ничего не знает, но додумался до этого.

— Да, — ответил я, — но как же насчет той ночи, когда призрак возник у садовой изгороди, а Чадфилд сидел на веранде вместе с нами?

— Ну, он наверняка хотел рассеять подозрения и попросил своего управляющего, который был посвящен в эту тайну, подыграть ему.

— Но зачем ему было запугивать вас?

— Ты не догадываешься? Дай мне разузнать, где именно в горах находится скотный двор нашего приятеля, и, думаю, я смогу ответить на этот вопрос. Теперь припоминаю, что, когда я приехал сюда, его стада были повсюду в долине, и он использовал это место как свое собственное, не говоря уже о том, что он собирал неклейменый скот и тот, который предыдущие владельцы оставили здесь.

Оставив тело там, где мы его нашли, чтобы забрать на обратном пути, мы пересекли реку и углубились в заросли акации.

Час спустя мы обнаружили хитро спрятанный в овраге большой загон, где до сих пор находился весь наш потерянный скот. Здесь никого не было и в помине, и ничто не указывало на то, как животные попали сюда, но сложно было найти более явное доказательство воровства скота. Более того, в стоящем неподалеку сарае нашлись клейма со знаком фермы Ярка.

— Полагаю, мы узнали достаточно, — мрачно изрек Спайсер, когда мы развернули лошадей.

— Во всяком случае, достаточно, чтобы похоронить Призрачного Гуртовщика из Варрадуны, — ответил я.

Три часа спустя мы вновь были дома, тело Чадфилда лежало в доме для пастухов, ожидая полицейских из Яррапаньи, которые проведут расследование. Черного мальчишку тем временем послали на ферму Ярка сообщить о трагедии управляющему.

Наш обед в тот день прошел в смешанной атмосфере счастья и печали. Счастья, потому что загадка Призрачного Гуртовщика была разрешена раз и навсегда, и печали, поскольку разгадка крылась в предательстве.

Когда с едой был покончено, мы вышли на веранду. Перебросившись со мной парой слов, Спайсер исчез, чтобы вернуться с ломом и корзиной с инструментами.

— Что ты собираешься делать? — осведомился я, когда он опустился на пол в коридоре и снял пиджак.

— Я хочу, если это возможно, выяснить, что вызывало эти крики, — ответил Спайсер. — Полагаю, это будет не быстро, так что буду весьма благодарен, если ты поможешь мне оторвать эти доски.

— Конечно же, помогу, — заверил я, и мы приступили к работе.

И хотя мы потратили на это лучшую часть дня, результат был в высшей степени неутешительный. Мы не нашли ничего, кроме сухой земли и стружек.

— Раз так, мы разберем все столбы, поддерживающие стену с обеих сторон, — заявил Джим и, произнеся это, набросился на тот, на котором крепилась лампа. — Если и здесь мы ничего не найдем, то разберем весь дом до основания!

Но от этого мы были избавлены. Ослабив столб, мы сделали удивительное открытие. Он был полым от начала и до конца, а в полости находилась свинцовая труба около дюйма в диаметре. Недолго посовещавшись, мы взяли кирку и направились в мою спальню, где вскрыли пол. Сделав это, мы увидели, что труба пересекает комнату и исчезает за дальней стеной. Снаружи мы продолжили раскопки и дошли до колодца, кухни, затем через скотный двор в заросли кустарника, где труба заканчивалась в дупле огромного высохшего дерева в пятидесяти ярдах от дома.

— Теперь все ясно как день! — радостно воскликнул Спайсер, вскарабкавшись на дерево и заглядывая в дупло. — Полагаю, мы разгадали тайну ночных воплей, и это просто, как дважды два. Возвращайся в дом и слушай!

Я сделал, как он хотел, и после недолгого ожидания в коридоре был вознагражден криком, отдавшимся эхом во всем доме, после которого послышались сдавленные рыдания: «Спасите, спасите!»

Когда звук затих, перепуганная миссис Спайсер выбежала из кухни. Минуту спустя к нам присоединился ее муж.

— Ты слышал крик, Джим? — взволнованно спросила она. — Я думала, ты сказал, что призрак нас больше не побеспокоит.

Он схватил ее за талию и прижал к себе.

— Так и есть, малышка, — сказал он. — Этот крик только доказывает, что призрак похоронен навсегда и с завтрашнего дня это место станет настолько приятным и уютным, насколько только можно пожелать. Наш бедный хитрец, лежащий там мертвым, пытался держать его пустым так долго, как только мог, ради собственной выгоды, но я в итоге одолел его. Теперь я получил это место всего за четверть его реальной цены, и, что бы ни произошло в дальнейшем, мы никогда не должны забывать, что в любом случае обязаны этим нашему старинному врагу, Призрачному Гуртовщику из Варрадуны.

Роберт Говард

Дело о загробной крысе

Глава I

Голова из могилы

Саул Уилкинсон очнулся внезапно и какое-то время лежал в темноте, чувствуя стекающие по рукам и лицу капли холодного пота. Он вздрогнул при одной только мысли об увиденном сейчас кошмаре.

Кошмары, впрочем, не были для него редкостью. Он привык к ним с ранних лет. Совсем другой, ледяной ужас теперь сжимал сердце — ужас, вызванный звуком, разбудившим его. Чьи-то тихие шаги… руки, шарящие во тьме…

И вот уже слышно, как кто-то бродит по комнате… но это всего лишь крысы, снующие туда-сюда.

Саул сунул руку под подушку, пальцы его дрожали. В доме, если не считать крыс, стояла тишина, но фантазия населяла темноту комнаты порождениями ужаса. И все же виновато было не только воображение. Легкий сквозняк подсказал Саулу Уилкинсону, что дверь отворена.

Саул отлично помнил, что закрыл ее, прежде чем лечь спать. Знал он также, что ни один из его братьев не мог сейчас прокрасться в комнату.

В их семье, где жизнь была насыщена страхом и ненавистью, никто не сумел бы проникнуть в комнату к своему брату — да и не рискнул бы попробовать это иначе, чем предупредив заранее. Во всяком случае, если дорожил жизнью.

Это было тем более важно в последние дни, с момента, как жертвой старой вражды оказался их старший брат, Джон Уилкинсон. Четыре дня назад его застрелил на одной из улиц маленького провинциального городка Джоэл Миддлтон, сбежавший затем и спрятавшийся на поросших дубом холмах, который наверняка испытывал еще бо́льшую, чем прежде, жажду мести.

Воспоминание об этом промелькнуло в мозгу Саула, когда он доставал из-под подушки револьвер.

Он вскочил с постели, и скрип пружин заставил екнуть его сердце. Саул застыл на миг, сдерживая дыхание и напрягая глаза во тьме.

Его брат Ричард спал наверху; там же расположился и Харрисон — детектив из города, которого пригласил еще один брат, Питер, в надежде, что он поможет поймать Джоэла Миддлтона. Комната Питера была этажом ниже, в другом крыле дома.

Крик о помощи разбудил бы всех троих, однако он же мог и «притянуть» выстрел, если Джоэл Миддлтон затаился в темноте где-то рядом.

Саул мысленно сказал себе, что это его, лишь его личная битва и что он, подлинный Уилкинсон, должен противостоять своему врагу один, во тьме, которой всю жизнь боялся и которую ненавидел. А еще топот лапок крыс, снующих туда-сюда…

Крадучись вдоль стены, отделявшей комнату от холла, проклиная даже биение собственного сердца, Саул напрасно пытался утихомирить расшалившиеся нервы. Окна тусклыми серыми квадратами проглядывали сквозь темноту, и благодаря им он смутно различал мебель вдоль всех стен, кроме одной. Наверняка Джоэл Миддлтон именно там — присел на старый камин, невидимый в темноте.

Однако чего же он ждет? И почему эти чертовы крысы мечутся перед камином, словно обуреваемые страхом и жадностью? Именно так вели себя крысы, которых — вдруг вспомнилось Саулу — он видел однажды в мясной лавке: эти крысы в бешенстве и, конечно, безрезультатно пытались добраться до мясной туши, подвешенной слишком высоко.

Саул тенью скользнул вдоль стены, направляясь к двери. Если бы в комнате был кто-то, его нельзя было не заметить: силуэт стал бы виден на фоне окна. И все же пока Саул Уилкинсон, точно призрак в своем белом ночном одеянии, продолжал скользить вдоль стены, никаких зловещих очертаний заметить во тьме он не сумел. Приблизившись к двери, Саул бесшумно закрыл ее, мысленно съежившись при мысли о беспросветной черноте холла там, снаружи.

Но ничего не случилось. В тишине были слышны лишь бешеный стук его сердца, громкое тиканье старинных часов на полке камина и топот лапок невидимых крыс, терзающий рассудок. Саул стиснул зубы, словно услышав вопль своих истерзанных нервов. Даже невзирая на растущий ужас, он мысленно не смог не удивляться, отчего же крысы так упорно снуют перед камином…

Чувство напряжения сделалось невыносимым. Открытая дверь ясно свидетельствовала о том, что Миддлтон или кто-то другой — либо же что-то другое? — проник сюда, в спальню. Но для чего явился Миддлтон, как не убить его? И почему же тогда, во имя Господа, он все еще не напал? Чего он ждет?

Вдруг нервы Саула не выдержали. Тьма душила его, и топот крысиных лапок, словно раскаленные молотки, отдавался, казалось, в голове. Следует зажечь свет, даже если этот свет станет горячим свинцом, который зальет его внутренности.

Спотыкаясь, он подошел к камину и поспешно стал шарить на каминной полке, чтобы найти лампу. И закричал — его крик был скорее кваканьем, сдавленным, ужасным, не сумевшим вырваться за пределы комнаты. Шаря во тьме, он вдруг ощутил под пальцами волосы — волосы на человеческой голове!

Разъяренный визг послышался в темноте у его ног, и острая боль пронзила лодыжку: крыса напала так, словно он был злоумышленником, намеревавшимся украсть у нее что-то очень важное.

Саул, толком не осознавая, что произошло, пинком отшвырнул хвостатую тварь. Голова его кружилась от испытанного потрясения. Он вдруг вспомнил, что на столе лежат спички и свечи, и кое-как, ощупывая руками темноту, побрел в том направлении. И наконец нашел то, что хотел.

Он зажег свечу и повернулся, держа пистолет дрожащей рукой. В комнате, если не считать крыс, не было никого, кроме самого Уилкинсона. Но его округлившиеся глаза замечали только каминную полку… и предмет на ней.

Саул застыл на месте, его мозг не сразу согласился принять то, что обнаружили глаза. Затем он захрипел — звук этот был мало похож на человеческий, — рука его разжалась, и пистолет упал.

Да, несомненно, Джон Уилкинсон был мертв. Пуля пронзила его сердце. Три дня миновало с тех пор, как — Саул видел это собственными глазами — тело Джона положили в новенький гроб и опустили в могилу на старом кладбище семьи Уилкинсонов.

И все же с полки на него смотрел Джон Уилкинсон — лицо у него было белое, холодное, мертвое.

Нет, это не кошмарный сон, не бред безумия… На каминной полке, несомненно, находилась отрубленная голова Джона.

А перед камином металось визжащее красноглазое существо — крупная серая крыса, обуреваемая мерзким голодом и выходившая из себя от невозможности добраться до плоти.

Уилкинсон-старший захохотал — это был ужасный, душераздирающий вопль, который смешался с визгом серого вурдалака. Саул раскачивался взад-вперед, его смех вдруг сменился исступленным рыданием, а затем выкриками, что, как эхо, разносились по старому дому, пробуждая спящих.

Это были крики сумасшедшего. Страх перед увиденным погасил рассудок Уилкинсона, словно пламя свечи.

Глава II

Ярость безумца

Именно эти крики и разбудили Стива Харрисона, спавшего в одной из верхних комнат. Чувствуя, что еще не вполне проснулся, он уже спускался по неосвещенной лестнице, держа в одной руке пистолет, в другой — фонарик.

Внизу он увидел свет, просачивающийся из-под закрытой двери, и решил свернуть в ту сторону. Однако кто-то прошел туда раньше него. Едва Харрисон спустился по лестнице, как заметил фигуру, пересекающую холл, и направил на нее луч фонаря.

Перед ним был Питер Уилкинсон: жилистый, высокий — и с кочергой наперевес. Он издал какой-то несвязный звук, распахнул дверь и ворвался в комнату.

Харрисон слышал, как он воскликнул:

— Саул! Что случилось? На что ты так…

Затем донесся пораженный вскрик:

— О мой бог!

Кочерга с лязгом упала на пол, но очередной вопль Саула перекрыл этот звук.

Именно в этот миг Харрисон добежал до двери и, несомненно будучи испуган, тем не менее рискнул войти. Он увидел, как двое мужчин в ночных одеяниях борются при свете свечей, с камина на них слепо смотрит неживое лицо, внизу же, вокруг их ног, бешено кружит огромная крыса.

На эти подмостки, где сейчас разыгрывался дикий фарс, Харрисон и ступил, как актер, исполняющий вторую роль, но могучий и сохранивший рассудок. Тем временем Питеру Уилкинсону уже досталось: теперь он, уронив кочергу и весь в крови, сочащейся из раны на голове, тщетно стремился разжать цепкие пальцы брата, сомкнувшиеся на его горле.

Судя по блеску глаз Саула, он был явно не в своем уме. Сдавив огромной рукой шею безумца, Харрисон принудил его бросить свою жертву, приложив усилия, с которыми не могла справиться даже неимоверная мощь, свойственная помешательству.

Саул и без учета безумия был очень крепок, но в руках детектива мог только извиваться, щелкая зубами, готовый как зверь вгрызться в горло Харрисона. Детектив отшвырнул царапающегося безумца, который был в пене от ярости, и ударил его кулаком в челюсть. Саул рухнул на пол и лежал не двигаясь, с остекленевшим взглядом. Руки и ноги его подергивались.

Питер зашатался. Его лицо стало фиолетовым, к горлу подступала тошнота.

— Давайте веревку, быстро! — резко сказал Харрисон, подняв обмякшее тело Саула и устроив его в большом кресле. — Вон ту простыню порвите на полосы. Нужно связать его, прежде чем он придет в себя. Вот дьявол!

Крыса попыталась укусить Саула за босую ногу, пока тот был без сознания. Харрисон пнул ее, но она остервенело взвизгнула и снова бросилась в атаку с назойливостью, вызывавшей омерзение. Харрисон буквально растоптал ее — и лишь тогда сводящий с ума писк умолк.

Питер, тяжело дыша, судорожным движением передал детективу полосы, на которые разорвал простыню, и Харрисон, проявив явный профессионализм, связал бессильно свешивающиеся руки и ноги Саула. Завершая это, он вдруг поднял взгляд — и увидел Ричарда, младшего из Уилкинсонов, стоящего на пороге. Лицо его было белым как мел.

— Ричард! — придушенным голосом сказал Питер. — Смотри! Боже мой! Здесь голова Джона!

— Вижу! — Ричард облизнул губы. — Но почему вы связали Саула?

— Он спятил, — отрезал Харрисон. — Принеси немного виски.

В то время как Ричард потянулся за бутылкой, стоящей на занавешенной полке, на крыльце послышались чьи-то шаги, а затем и голос:

— Эй вы! Дик! Что у вас там происходит?

— Это наш сосед, Джим Эллисон, — негромко пробормотал Питер.

Он шагнул к входной двери, напротив той, что вела в коридор, и повернул ключ в замке, выглядевшем очень старым. Дверь, ведущая на боковое крыльцо, отворилась. Слегка робея, в дом вошел мужчина, волосы которого были взъерошены, а брюки натянуты поверх ночной рубашки.

— Что тут стряслось? Я слышал чей-то крик и явился быстро, как только мог. Что вы творите с Саулом?! Господи!

Он увидел голову на каминной полке, и его лицо стало мертвенно бледным.

— Отправляйтесь за маршалом, Джим! — хрипло сказал Питер. — Это работа Джоэла Миддлтона!

Эллисон поспешил, спотыкаясь и с болезненным любопытством оглядываясь через плечо.

Харрисон влил немного ликера в багровые губы Саула, протянул бутылку Питеру и отошел к камину. Коснулся страшного предмета, ощутив при этом легкую дрожь. Внезапно его глаза сузились.

— Полагаете, это Миддлтон выкопал гроб вашего брата и отрезал ему голову? — проговорил он.

— А кто же еще? — тупо сказал Питер.

— Саул обезумел, а безумцы способны совершать странные вещи. Может быть, он это и сделал?

— Нет! Нет! — вздрогнув, возразил Питер. — Саул находился дома весь день. Могила Джона была в порядке утром, когда я заглянул на старое кладбище, отправляясь на ферму. Саул был в здравом уме, когда ложился спать. Он увидел голову Джона на полке, и она свела его с ума. Это все Джоэл Миддлтон, он побывал здесь и продолжает мстить! — Подскочив, Питер вскрикнул: — Господи, он ведь может скрываться где-нибудь в доме!

— Мы будем искать его, — заверил Харрисон. — Ричард, побудьте со старшим братом. Вы, Питер, можете сопроводить меня.

В холле детектив направил луч фонаря на тяжелую входную дверь. Массивный замок был заперт. Харрисон повернулся и направился по коридору, спросив:

— Какая дверь дальше всего от любой из спален?

— Задняя, в кухне, — сказал Питер и повел детектива за собой. Через считаные секунды они уже были там. Через приоткрытую дверь виднелась полоска звездного неба.

— Возможно, он пришел этим путем и ушел сюда же, — пробормотал Харрисон. — Уверены ли вы, что эта дверь была заперта?

— Я сам запер все входные двери, — заявил Питер. — Видите эти царапины снаружи? А здесь ключ, лежащий на полу с внутренней стороны.

— Замок старого образца, — проворчал Харрисон. — Любой может, пользуясь проволокой, выдавить ключ с той стороны и запросто взломать замок. И сделать это без помех, так как шум будет слабым и в доме его наверняка никто не услышит!

Он вышел на широкое заднее крыльцо. Большой двор, без деревьев и кустов, за ним — огороженное колючей проволокой пастбище, еще дальше — чахлая белоствольная дубрава, жалкий остаток некогда могучего леса, со всех сторон теснимого городком Лост-Ноб[107].

Питер глянул в сторону леса — тот, хотя и белоствольный, но сейчас едва освещенный звездами, был похож на невысокую черную стену. Он вздрогнул и сказал шепотом:

— Наверняка он где-то там. Я и подумать не мог, что он посмеет напасть на нас в нашем собственном доме. Я пригласил вас сюда, чтобы вы помогли его выследить. Но никак не предполагал, что вместо этого вам придется нас защищать!

Промолчав, Харрисон спустился во двор. Питер съежился в холодном свете звезд и остался сидеть на корточках у края крыльца.

Харрисон пересек узкое пастбище и остановился у старой изгороди, что отделяла его от леса. Дубовые заросли были настолько черными, насколько вообще можно представить.

Ни шелест листьев, ни треск веток не давали знать, скрывается ли кто-то в этой черноте. Если Джоэл Миддлтон и вправду прежде прятался там, он уже нашел себе убежище в труднодоступных холмах, которые окружают Лост-Ноб.

Харрисон вновь подошел к дому. Сюда он приехал вчера поздним вечером, вернее даже ночью. Сейчас тоже было совсем поздно, однако плохие новости имеют свойство распространяться и глубокой ночью.

Дом Уилкинсонов стоял на западной окраине. Кроме находившегося по соседству дома Эллисонов, вокруг на сотню ярдов не было ни единого жилища. И все же Харрисон явственно видел освещенные прямоугольники далеких окон.

Питер стоял на крыльце, вытянув шею, словно черепаха, выглядывающая из панциря.

— Нашли что-нибудь? — спросил он с тревогой.

— На твердой земле не видно следов, — пробурчал Харрисон. — Давайте-ка лучше расскажите мне, что вы увидели, когда вбежали в комнату брата.

— Ну, Солли стоял перед камином и орал во всю глотку. А потом я увидел… то же, что и он… Наверно, закричал не хуже него и выронил кочергу. Вот тогда-то он и бросился на меня, как зверь.

— Была ли его дверь заперта?

— Закрыта, но не заперта. Замок случайно сломали несколько дней назад.

— Тогда еще один вопрос: был ли Миддлтон когда-нибудь в вашем доме?

— Насколько я знаю, нет, — мрачно буркнул Питер. — Наши семьи ненавидели друг друга уже четверть века. Джоэл — последний из Миддлтонов, но он блюдет родовые традиции.

Харрисон вернулся в дом. Эллисон привел маршала Мак-Вея, высокого молчаливого мужчину, который, по всей видимости, был не в восторге от присутствия детектива. Во дворе уже собирались люди. Если не считать громогласно выражавшего возмущение Джима Эллисона, все остальные переговаривались тихо.

— Ну, вот сейчас и конец Джоэлу Миддлтону! — громко заявил он. — Некоторые были на его стороне, когда он убил Джона. Интересно, что-то они скажут теперь? Выкопал мертвеца и отрезал ему голову! На такое способны разве что краснокожие! Уверен, люди не будут ждать суда, чтобы решить, как быть с Джоэлом Миддлтоном!

— Надо для начала поймать его, а потом уже думать о линчевании, — пробормотал МакВей. — Питер, я отвезу Солли в столицу округа.

Тот молча кивнул. К Саулу уже вернулось сознание, но взгляд его по-прежнему был взглядом безумца.

Харрисон сказал:

— Я полагаю, самое время навестить кладбище Уилкинсонов и посмотреть, что мы можем там найти. Вполне может быть, что именно там мы сумеем взять след Миддлтона.

— Они пригласили вас сюда, чтобы вы делали работу, для которой, по их мнению, я недостаточно хорош, — сердито сказал Мак-Вей. — Ну ладно. Идите и займитесь этим — но без меня. И без Саула.

Вместе с подчиненными он подхватил связанного безумца, и они вышли. Ни Питер, ни Ричард не захотели ехать с ним. Между тем от группки мужчин отделился один, долговязый, и неловко обратился к Харрисону:

— Что делает маршал — это его забота, но мы все готовы помочь вам чем можем. Вы ведь, наверное, хотите собрать отряд и прочесать местность, чтобы найти Миддлтона?

— Спасибо, нет. — Харрисон невольно сказал это слишком резко. — Ваша помощь будет заключаться в том, чтобы убраться отсюда. Я буду работать один, по-своему, с чем и согласился маршал.

Группка мужчин в оскорбленном молчании разошлась, и Джим Эллисон, слегка поколебавшись, последовал за ними. Когда все, кроме братьев и детектива, покинули дом, Харрисон обратился к Питеру:

— Ну как, пойдем на кладбище?

Тот вздрогнул.

— Но это же страшный риск! Ведь теперь Миддлтон, и это ясно каждому, не остановится ни перед чем.

— И он прав. — Ричард расхохотался. Его рот горько искривился, в глазах сквозила насмешка, а на лице лежала печать страданий. — Мы никогда не прекращали травить Миддлтона. Джон обманул его из-за последнего клочка земли — вот потому Джоэл его и убил. За что мы, по сути, ему благодарны!

— Что за вздор! — воскликнул Питер.

Ричард с горечью усмехнулся:

— Ты гнусный лицемер. Мы просто хищные звери, все мы, Уилкинсоны… как и эта тварь! — Он злобно пнул мертвую крысу. — Мы все терпеть не могли друг друга. Ты рад, что Солли свихнулся. И рад, что умер Джон. Теперь остался разве что я, а у меня неладно с сердцем. Ну что, давай смотри и дальше на меня такими глазами! Я не дурак. Как там у Шекспира в «Тите Андронике»: «Частенько, вырыв из могилы трупы, перед дверьми друзей я ставил их…»

— Да ты и сам, похоже, спятил! — Питер вскочил в ярости.

— Я? — Ричард был почти в исступлении. — А что, если голову Джону отрезал ты? Как докажешь, что это не так? Ты ведь знал, что Солли страдает неврозом, что потрясение сведет его с ума! А вчера ты побывал на кладбище…

Лицо Питера исказилось гневом. Усилием воли овладев собой, он негромко сказал:

— Ты не в себе, братец.

— Саул и Джон тебя ненавидели! — прорычал Ричард. — Знаю почему. Потому что когда та нефтяная компания завела разговор об аренде нашей фермы в Уайлд-Ривер, ты отказался. Если бы ты не упрямился, мы были бы уже богаты!

— Ты прекрасно знаешь, почему я не хочу сдавать ее в аренду, — отрезал Питер. — Они там все разроют, уничтожат ценную посевную землю, возможно, ничего не найдут, но лишат нас стабильной прибыли. А это не то что всякие там авантюры с нефтью!

— Ну да, ты говоришь именно это, — усмехнулся Ричард. — Но что, если это лишь завеса? Допустим, ты желаешь стать единственным наследником этой земли — и нефтяным миллионером, без дележа между братьями…

Харрисон перебил его:

— Мы собираемся заниматься делом? Или будем всю ночь сплетничать?

— Нет, не будем! — Питер повернулся спиной к брату. — Сейчас я отведу вас на кладбище. Уж лучше столкнуться с Джоэлом Миддлтоном ночью, чем слушать бред этого рехнувшегося…

— Зато я не собираюсь туда идти, — прорычал Ричард. — Там, в темноте, ты легко сможешь избавиться от оставшегося наследника. Переночую у Джима Эллисона.

Он открыл дверь и скрылся во мраке.

Питер взял голову Джона и, невольно вздрогнув, завернул ее в ткань.

— Вы заметили, как хорошо сохранилось лицо? — прошептал он. — Казалось бы, за три дня… Я понесу ее и верну в могилу, где ей и место.

— А дохлую крысу я выброшу, — сказал Харрисон и, повернувшись, вдруг замер. — Чертова тварь куда-то делась!

Питер Уилкинсон, устремив взгляд вниз, побледнел.

— Вот это место! — шепотом сказал он. — Она лежала тут мертвой, вы раздавили ее! Ну не могла же она прийти в себя и сбежать?!

— Ну ладно, хватит об этом. — Харрисон счел загадку слишком несущественной, чтобы тратить на нее внимание.

При тусклом свете свечей была явственно видна усталость в глазах Питера.

— Это кладбищенская крыса, — тихо сказал он. — Я никогда их не видел в жилом доме в городе. Среди индейцев о них ходили странные истории! Послушать индейцев, так это вообще не звери, а злые демоны-людоеды: после того как крыса обглодает труп человека, умершего не своей смертью, в нее вселяется его дух!

— Да ну, ерунда!

Харрисон задул свечу. Но подумал при этом: в конце концов, ведь труп крысы действительно исчез. Не могла же она уползти…

Глава III

Пернатый призрак

Звезды виднелись в просветах между облаками. Несмотря на ночное время, было душно. Узкая, прорезанная колеями дорога, ведущая на запад в горы, оказалась скверной. И все же Питер Уилкинсон отлично вел старый «форд» второй модели, так что домов позади вскоре уже не было видно, только густые заросли слева и ограда из колючей проволоки справа.

Внезапно Питер нарушил молчание:

— С чего вдруг эта крыса появилась в нашем доме? Их уйма в лесах вдоль ручьев и на каждом сельском кладбище на холмах. Но я ни разу не видел ни одной в деревне. Наверно, когда Миддлтон нес голову, она увязалась за ним…

Автомобиль накренился, и Харрисон невольно выругался. Раздался визг тормозов, «форд» остановился.

— Прокололись, — буркнул Питер. — Ничего, шину поменять можно быстро. А вы пока следите за лесом: Джоэл Миддлтон может скрываться где угодно…

Да, несомненно, это был хороший совет. В то время как Питер боролся с домкратом, Харрисон замер между машиной и ближайшим участком зарослей, держа пистолет в руке. Ночной ветер раскачивал кроны деревьев. Один раз Харрисону показалось, что он заметил блеск крохотных глаз между стволами.

— Ну вот, наконец-то, — объявил Питер. — Времени у нас ушло немало, но зато теперь…

— Слушайте! — резко сказал Харрисон, напрягшись.

С запада внезапно донесся крик, выражавший не то боль, не то ужас. Затем в нескольких сотнях ярдов от них послышался треск ветвей, будто кто-то ломился сквозь кусты. Харрисон вмиг перескочил через изгородь и помчался навстречу источнику звуков.

— Помогите! Помогите! — раздался вопль ужаса. — Господи! Помогите кто-нибудь!

— Сюда! — крикнул Харрисон, выскочив на открытое место.

Невидимый беглец, услышав его, сменил, очевидно, направление. Шум шагов приблизился… и вдруг раздался страшный крик, силуэт беглеца на противоположной стороне поляны покачнулся и, опрокинувшись, рухнул вниз головой.

В тусклом свете был виден кто-то, слабо корчащийся на земле, а сзади — еще один, совсем темный силуэт. Харрисон заметил отблеск стали, услышал звук удара и вскинул пистолет. Звук выстрела заставил преследователя скользнуть в кусты, и детектив бросился за ним, чувствуя странный холодок при воспоминании о том, что успел увидеть при свете вспышки.

Он присел у кустов и взглянул туда, дальше. Темная фигура появилась и исчезла, не оставив после себя никакого следа, кроме стонущего человека на поляне.

Харрисон склонился над ним и достал фонарик. Перед ним был старик — дикий, неопрятный, с седыми волосами и бородой. Борода его была окрашена кровью. Кровь сочилась и из глубокой раны на спине.

— Кто это сделал? — настойчиво спросил Харрисон, понимая, что бесполезно пытаться остановить кровотечение. Старик умирал. — Джоэл Миддлтон?

— Не может быть! — Питер приблизился к ним. — Это старый Джош Салливан, приятель Джоэла. Он наполовину сумасшедший, но, насколько я знаю, был очень дружен с Джоэлом и давал ему советы.

— Джоэл Миддлтон… — прошептал старик. — Я хотел найти его, чтобы рассказать о смерти Джона…

— Где прячется Джоэл? — задал вопрос детектив все так же требовательно.

Салливан закашлялся, сплюнул кровью — и из последних сил отрицательно мотнул головой.

— Вы ничего не услышите от меня! — Он бросил на Питера взгляд, который был, казалось, уже взглядом мертвеца. — Ты тащишь голову своего брата обратно в могилу, Питер Уилкинсон? Берегись, иначе сам попадешь туда же, прежде чем закончится эта ночь! Будь проклято все ваше семейство! Дьявол присвоит ваши души, а кладбищенские крысы съедят вашу плоть! Призрак мертвецов ходит по ночам!

— Что ты имеешь в виду? — продолжал требовать ответа Харрисон. — Кто нанес тебе рану?

— Мертвый человек! — Салливан заговорил быстрее. — Я возвращался со встречи с Джоэлом — и вдруг столкнулся с ним, Охотником на Волков, вождем племени Токава, которого застрелил давным-давно твой дед, Питер Уилкинсон! Он стал преследовать меня и ударил ножом. Я хорошо видел его в звездном свете — голого, в набедренной повязке, краске и перьях, такого же, как в моем детстве, когда я видел его живым! — Бормотание сменилось страшным шепотом: — Охотник на Волков — вот кто достал голову твоего брата из могилы и принес к вам в дом! Он успел проклясть старого Уилкинсона, вашего деда, когда тот выстрелил ему в спину, чтобы забрать себе земли его племени, — и теперь вернулся из ада, чтобы свершить приговор… Берегитесь! Его призрак ходит ночью! Кладбищенские крысы — его слуги. Кладбищенские…

Кровь потоком хлынула из его рта на седую бороду — и старик не успел договорить.

Харрисон угрюмо поднялся.

— Мы заберем тело, возвращаясь в Лост-Ноб. А сейчас не до него. Едем, куда ехали, — на кладбище.

— Но можем ли мы… — Питер был бледен. — Я не боюсь никого из живых, включая Джоэла Миддлтона. Но призрак…

— Не повторяй чужие глупости! — Харрисон счел себя в праве прикрикнуть на спутника, как на мальчишку. — Ты сам говорил, что старик сумасшедший.

— А если… Если Миддлтон сидит где-нибудь рядом, в засаде?

— Тогда я позабочусь о нем! — ответил Харрисон без тени сомнения.

Но когда они возвращались к машине, он так и не рассказал Питеру о жутком ощущении, которое возникло у него при виде убийцы в свете вспышки выстрела. Он ясно запомнил это мимолетное чувство — и снова ощутил, как волосы на затылке встают дыбом…

Убийца был обнажен, если не считать набедренной повязки, мокасинов и головного убора из перьев.

— Кто он такой — этот Охотник на Волков? — спросил Харрисон, когда они поехали дальше.

— Индеец тонкава. Вождь племени. — Голос Питера был едва слышен. — Он был приятелем моего деда — а позже тот его убил, как рассказывал мне. Все так, как сказал Джош. Ходят слухи, что его кости до сих пор лежат на нашем кладбище.

Питер погрузился в молчание, заполненное, по всей видимости, мучительными переживаниями.

В четырех милях от городка дорога приблизилась к какой-то мрачной местности. Это оказалось кладбище Уилкинсонов. За ржавым металлическим ограждением теснились светлые надгробия, склоняющиеся к земле под самыми необычными углами. Густая трава покрывала низкие холмики могил.

С обеих сторон над дорогой, которая пролегала к старым провисшим воротам, нависали белые дубы. За вершинами деревьев, в полумиле к западу, виднелось бесформенное строение, в котором Харрисон с некоторым трудом угадал крышу дома.

— Старая ферма нашей семьи, — ответил Питер на не заданный вопрос. — Мы все тут родились. Но там давно уже никто не живет: семья переехала в город десять лет назад.

Нервы его были на пределе. Он то и дело, вздрагивая, окидывал взглядом лес; когда зажигал электрический фонарик — его руки буквально плясали; а случайно коснувшись обернутого тканью предмета на заднем сиденье, Питер и вовсе содрогнулся всем телом, словно от электрического удара.

Когда они перелезли через низкие ворота и пошли между могилами, поросшими густой сорной травой, Питер пробормотал:

— Ну мы и болваны! Если Джоэл Миддлтон скрывается в лесу, то сейчас мог бы застрелить нас запросто, точно кроликов.

Харрисон ничего не сказал. Через несколько мгновений Питер остановился и направил луч фонаря на очередной холмик, на котором не было заметно сорняков. Взрыхленная поверхность сохраняла признаки недавнего вскапывания. Питер воскликнул:

— Смотрите! Я был уверен, что найду открытую могилу. С чего бы ему закапывать ее снова?

— Сейчас посмотрим, — проговорил Харрисон. — Готовы ли вы раскопать эту могилу?

— Я уже видел голову брата, — ответил Питер мрачно. — Думаю, у меня хватит мужества увидеть его тело, лишенное головы, и не упасть в обморок. Инструменты в сарае в углу ограждения, я их принесу.

Вскоре он вернулся с мотыгой и лопатой. Положил их на землю около завернутой в полотно головы, а рядом примостил зажженный керосиновый фонарь, потому что электрического света не хватало.

Питер был, как и прежде, бледен, на лбу — крупные капли пота. Длинные искривленные тени его и Харрисона жались к соседним могилам. Воздух, казалось, стал тяжелым и давил почти физически.

Внезапно оба заметили нечто странное: во тьме, за пределами очерченного фонарем круга света, тускло мерцали какие-то огоньки.

— Что это?

Харрисон оставил лопату и приподнялся. Вдруг раздалось тихое, но быстрое шуршание. За пределами освещенного фонарем круга стали видны огоньки глаз, похожие на мелкие красные бусины.

— Это крысы! — Питер швырнул камень, и бусины исчезли, хотя шуршание становилось все громче. — Они кишмя кишат на этом кладбище. Думаю, они съели бы и живого человека, если бы захватили его беспомощного. Кыш, слуги дьявола!

Харрисон снова взял лопату и принялся раскапывать насыпанный холмик.

— Не такая уж и трудная работа, — сказал он. — Если он открыл могилу сегодня или вчера вечером, земля будет…

Он вдруг замер, когда лопата застряла в грунте, и ощутил, как короткие волосы на затылке встали дыбом. В напряженной тишине стало слышно, как бегают в траве кладбищенские крысы.

— Что случилось?

Бледность в очередной раз покрыла лицо Питера.

— Я чувствую под лопатой твердую почву, — медленно сказал Харрисон. — Это глинозем, за три дня он слеживается и затвердевает как кирпич. Но если бы Миддлтон или кто-то другой раскопал эту могилу и снова засыпал ее, земля осталась бы рыхлой. Однако этого не случилось, ниже нескольких дюймов она совсем твердая. Вверху немного разрыхлена, но никто не вскрывал могилу: она такая же, какой была три дня назад.

Питер, пошатнувшись, издал дикий вопль.

— Стало быть, это правда! — вскрикнул он. — Охотник на Волков вернулся из ада и по пути прихватил с собой голову Джона, не раскопав могилы! И это он отправил демона в наш дом, демона-крысу! Призрачную, бессмертную, неубиваемую крысу! Прочь от плоти моей, прочь от духа моего, изыди в Геенну…

— Опомнись, Питер!

Харрисон схватил своего обезумевшего спутника в охапку, но Питер ударил его по руке и высвободился. Повернувшись, он побежал — но не к машине, припаркованной у кладбища, а к противоположной стороне ограды. Не обращая внимания на крики Харрисона, Питер перебрался через ржавое ограждение, оставляя на нем клочья одежды, — и исчез в зарослях.

— Проклятье! — произнес Харрисон, а потом сгоряча добавил несколько слов покрепче. Впрочем, где еще может твориться подобный абсурд, как не в этой дикой местности, среди черных холмов?

В ярости он схватил инструменты и попытался вклиниться в плотный грунт, закаменевший под палящим солнцем едва ли не до плотности железа.

Почувствовав, как пот стекает ручьями, детектив снова выругался. Его крепкие мышцы раз за разом напрягались, он был намерен доказать (или опровергнуть) все крепнущее подозрение. Подозрение, что тело Джона никогда и не было погребено в этой могиле…

Все чаще и чаще, все ближе и ближе сверкали молнии, и низкое грохотание грома раздавалось с западной стороны. Порывы ветра ежеминутно грозили погасить фонарь, и чем быстрее рос холмик вскопанной земли рядом с могилой и глубже погружался копающий, тем яснее раздавался шелест и отчетливее вспыхивали бусинки-огоньки в сорной траве. Слыша вокруг себя скрежетание крошечных зубов, Харрисон невольно вспоминал жуткие легенды о кладбищенских крысах, что рассказывали негры в местности, где он вырос.

Могила оказалась неглубокой. Очевидно, никто из Уилкинсонов не захотел тратить усилий ради покойного брата. И наконец глазам Харрисона открылся грубо сколоченный гроб. С помощью кирки он сумел приподнять крышку, поднес к гробу фонарь и вздрогнул.

С его губ сорвалось проклятье. Гроб не был пуст! В нем лежало обезглавленное тело.

Харрисон вылез из могилы. Его ум пытался собрать фрагменты мозаики воедино. Ее кусочки быстро становились на места, и складывался рисунок, пока что еще тусклый и неполный, но вполне внятный и логичный. Детектив решил взглянуть на лежащую рядом завернутую в ткань голову — и тут-то испытал самый настоящий ужас…

Голова пропала!

Харрисон ощутил, как ладони покрылись холодным, липким по́том. Потом до него донеслись пронзительный писк и скрежетание крохотных резцов.

Он схватил фонарь, направил свет в ту сторону и в траве рядом с кустами на краю поляны увидел что-то белеющее. Кусок материи, в который была завернута голова… А за ним копошилась черная, бесформенная, многотелая груда.

Разразившись проклятиями, Харрисон прыгнул вперед, с силой ударив ногами прямо в центр этой живой отвратительной массы. Кладбищенские крысы, пронзительно визжа и отбрасывая крохотные стремительные тени, брызнули в разные стороны от головы. Харрисон содрогнулся…

Уже не лицо Джона Уилкинсона мертво смотрело на него в свете фонаря, а белый, скалящий зубы череп, на котором остались лишь клочья истерзанной плоти. Пока детектив раскапывал могилу, кладбищенские крысы изгрызли плоть на голове мертвеца.

Харрисон нагнулся и поднял омерзительный предмет — сейчас уже трижды омерзительный. Он обернул его тканью, а когда выпрямился, ожившее вновь чувство тревоги заставило его вздрогнуть.

Со всех сторон на него смотрели горящие в траве красные бусины глаз. Лишь страх удерживал крыс, едва ли не воющих от ненависти.

Демоны — вот как называют их негры, и сейчас детектив вполне мог бы согласиться с этим.

Крысы разбежались. Харрисон вновь повернулся к могиле — и тут из кустов за его спиной метнулась темная фигура. Он не видел ее, но услышал топот позади себя — даже сквозь гром и звучащий со всех сторон яростный крысиный писк.

Харрисон обернулся, пригибаясь и одновременно выхватывая пистолет, но едва только оказался лицом к лицу с нападающим, как подобный раскату грома звук раздался у него в голове — и словно искры посыпались из глаз.

Качнувшись назад и выстрелив вслепую, Харрисон закричал, когда вспышка осветила того, кто нанес ему удар: страшную фигуру, полуобнаженную, в краске и перьях, с томагавком в руке, — и могила оказалась позади Харрисона. Он упал.

Прямо в нее.

Очутившись в могиле и едва не разбив голову об угол гроба, он ощутил мгновенное головокружение и тошноту. Затем мощное тело Харрисона обмякло, и, как тени, со всех сторон, в исступлении от голода и жажды крови, к нему устремились крысы.

Глава IV

Крысы из преисподней

Оглушенному Харрисону чудилось, что он лежит в густой тьме одного из худших кругов ада и что эту тьму не рассеивает даже свет адского огня, полыхающего рядом. Триумфальный визг обитателей преисподней раздавался у него в ушах, пронзая их раскаленными вертелами.

Он явственно видел их — пляшущих вокруг адских демонов с крысиными мордами, кромсающих его плоть.

И вдруг тьма поблекла, стала менее густой. Детектив обнаружил, что лежит не в преисподней, а на крышке гроба в раскопанной могиле, адские огни оказались вспышками молний на темном небе, а демоны приняли облик крыс, которые бегали по телу Харрисона, вгрызаясь в него острыми, точно бритвы, зубами.

Он закричал и тяжело, судорожно дернулся, потревожив крыс. Однако они не стали выбираться из могилы, а посверкивая красными глазами, рассредоточились вдоль стен.

Нетрудно было догадаться, что он был без сознания всего несколько секунд. Иначе серые кровопийцы успели бы обглодать его до костей, как сделали это с черепом человека, в чьей могиле он сейчас лежал.

Острая боль пронзила тело Харрисона — похоже, крысы нанесли раны в нескольких местах, а одежда… должно быть, она мокрая от его собственной крови…

Проклиная все на свете, он попытался приподняться — и озноб ужаса заставил его поежиться. При падении его левая рука оказалась под крышкой гроба, на который он рухнул всем своим весом. Харрисон подавил растущую волну паники.

Он не сможет вытащить руку, если не поднимется с крышки гроба. Но именно защемленная рука и не позволяла ему это сделать.

Харрисон очутился в ловушке!

Он в могиле мертвеца, его рука — в гробу с обезглавленным трупом, и тысяча серых крыс-кровопийц готовы сожрать его заживо!

Словно бы ощутив его беспомощность, крысы зашевелились, забегали по телу. Харрисон, как в кошмаре, тщетно пытался противостоять этим убийцам. Он пинал их, кричал, изрыгал проклятия, дробил крысиные тельца ударами рукоятки пистолета — вторая-то его рука оставалась свободной. Но их резцы вспарывали его одежду, взрезали кожу и плоть.

Едкий запах вызывал тошноту. Тело Харрисона уже покрывала гора извивающихся, корчащихся маленьких чудовищ, а он все наносил удары, крушил и давил их тяжелым шестизарядником.

Но сверху на тела своих мертвых собратьев бросались все новые и новые людоеды. В отчаянии детектив повернулся так, как ранее казалось невозможным, — и просунул ствол пистолета под крышку гроба.

Вспышка. Оглушительный грохот выстрела. Крысы метнулись прочь.

Он давил на спусковой крючок вновь и вновь, пока курок наконец не щелкнул вхолостую. Тяжелые пули раздробили крышку, почти полностью отколов крайнюю доску. Только теперь Харрисону удалось вытащить руку.

Испытывая тошноту и головокружение, он вылез из могилы и, шатаясь, встал на ноги. В волосах запеклась кровь. Он был ранен. Получил удар томагавком — от… призрака? А еще кровь сочилась из бесчисленных ран от укусов крыс. В небе то и дело вспыхивала молния, но свет фонаря не становился слаблее.

Вдруг Харрисон понял, что фонарь уже не лежит на земле, а словно бы повис в воздухе. После стало ясно, что его кто-то держит. Кто-то высокий, в черном плаще и широкополой шляпе, поля которой не закрывают яростно горящих глаз.

Черный револьвер в свободной от фонаря руке был направлен прямо в грудь детектива.

— Похоже, что вы, черт побери, именно тот полицейский, которого Пит Уилкинсон привез с равнины, чтобы охотиться за мной, — прорычал незнакомец.

— Значит, вы и есть Джоэл Миддлтон, — пробормотал Харрисон.

— Ну а кто же еще! — огрызнулся изгой. — Где Пит, будь он проклят?

— Струсил. Рванул отсюда со всех ног.

— Должно быть, сбрендил, как Саул, — усмехнулся Миддлтон. — Так или иначе, знайте: я храню для него пулю. И для последнего братца тоже.

— Зачем вы явились сюда? — требовательно спросил Харрисон.

— Слышал, что кто-то стрелял. Когда я пришел, вы как раз выбирались из могилы. Интересно, что с вами стряслось? Кто приложил вас по башке?

— Я не знаю, кто он такой, — ответил Харрисон, ощупывая пострадавшую голову.

— Ну, это не важно. Но я все-таки хочу сказать: голову Джона отрезал не я. Да, я пристрелил его, но он этого заслуживал. — Изгнанник злобно сплюнул. — Но только это. И ничего другого!

— Я знаю, что вы этого не делали, — сказал Харрисон.

— А? — Слова детектива, очевидно, поразили изгнанника.

— Знаете ли вы планировку дома Миддлтонов и в каких комнатах кто спит?

— Ну нет, — фыркнул Миддлтон. — Ноги моей ни разу там не было.

— Я так и предполагал. А тот, кто положил голову Джона на каминную полку, знал. Единственной наружной дверью, которую можно было открыть, не разбудив при этом весь дом, была кухонная. А замок на двери Саула был выведен из строя заранее. Вы не могли всего этого знать. Похоже, и даже почти несомненно, что голову Джона подкинул кто-то из находящихся в доме. Кухонную же дверь взломали, чтобы выглядело так, будто это работа кого-то извне, из чужих.

— Вот как…

— Именно. Ричард невольно дал мне материал для размышления, который позволил прийти к выводу, что подбросил голову именно Питер. Поэтому я решил прийти с Питером на кладбище и посмотреть, выдержит ли он «очную ставку» с открытым гробом обезглавленного брата. Но почти сразу понял, что могилу не раскапывали. Это подтолкнуло меня к иному выводу, и я сразу же догадался, как все было.

— И как же?

— Больше всех хотел избавиться от братьев именно Питер. Когда вы убили Джона, это помогло ему найти способ доконать Саула. Тело Джона сперва находилось в гробу, в доме Уилкинсонов, и только на другой день его похоронили. И никто не смотрел, в каком состоянии мертвец. В результате Питеру легко удалось войти в комнату, когда братья спали, открыть гроб и отрубить Джону голову. Потом он хранил ее где-то в льду. Когда я впоследствии прикоснулся к ней, то сразу обнаружил: она промерзла, как мясо с ледника.

— И никто не знал о случившемся?

— Поскольку гроб больше не открывали — никто. Джон не был усердным прихожанином, так что обошлось без церковной церемонии. Гроб не открывали. Бывает, что родичи и друзья хотят в последний раз проститься, обычно так и делается — но не в этом случае. Ну а затем ночью голову подкинули в спальню Саула…

— И он сошел с ума…

— Да. Чего я не понимаю, так это зачем Питер решил отвезти меня на кладбище. Возможно, он и сам не вполне нормален. Но вряд ли он намеревался убить меня по дороге сюда. А когда мне стало ясно, что могилу не раскапывали, он это заметил и понял: игра окончена. Мне следовало быть умнее и не говорить об этом, но я настолько не сомневался, будто Питер раскопал могилу и взял оттуда голову, что, уверившись в обратном, невольно проговорился, одновременно пытаясь обдумывать другие варианты. В результате Питер сделал вид, будто испугался призраков, и сбежал. А затем подослал своего сообщника, который должен был убить меня.

— И кто он, этот сообщник? — спросил Миддлтон.

— Понятия не имею. Видимо, кто-то, кто выглядит как индеец.

— Вождь племени тонкава… Выходит, эта старая легенда дошла и до вас. — Миддлтон криво усмехнулся.

— Я не утверждаю, будто это действительно призрак — индейского вождя или кого-то там. — Харрисон был уязвлен. — Он вполне реален. Что, кстати, позволило ему убить вашего друга Джоша Салливана.

Миддлтон выругался.

— Я буду не я, если кто-то не заплатит за это жизнью! Оставайтесь на месте, я не хочу стрелять в безоружного. Но только попробуйте помешать мне — и я отправлю вас прямиком в ад. Понятно?! А сейчас я ухожу. Даже не вздумайте следовать за мной!

В следующую секунду Миддлтон швырнул фонарь оземь. Стекло со звоном разбилось.

Харрисон заморгал в сгустившейся тьме — и при следующей вспышке молнии увидел, что остался на кладбище в одиночестве.

Изгнанник ушел.

Глава V

Пиршество крыс

В мыслях проклиная все на свете, Харрисон принялся шарить по земле, освещаемый лишь редкими вспышками молний. Ему удалось найти разбитый фонарь и еще один, совсем уж необычный предмет.

Дождь уже лил как из ведра. Харрисон шел к воротам кладбища, то спотыкаясь в темноте, то видя освещенные молнией белые надгробия явственно, будто в ослепительных лучах солнца. Голова сильно болела. В сущности, лишь случайность да крепкий череп спасли детективу жизнь. Несостоявшийся убийца, видимо, счел, что и в самом деле покончил с Харрисоном и ушел, неясно для чего захватив с собой голову Джона Уилкинсона.

Харрисон вздрогнул, поняв, что ливень затопит отверстую могилу. Но у него уже не оставалось сил засыпать ее землей. Находиться и дальше в этом мрачном месте означало рисковать жизнью. Убийца может прийти вновь.

Харрисон перелез через забор и оглянулся. Дождь растревожил крыс, и сорная трава вдруг словно ожила, испещренная огоньками глаз. Нервно вздрагивая, Харрисон направился к автомобилю, сел за руль и при свете электрического фонарика перезарядил оружие.

Ливень хлестал все сильнее — и грунтовая дорога к городку вскоре должна была раскиснуть. Он осознавал, что не в силах проехать это расстояние по столь скверной дороге, да еще в грозу. Хотя вряд ли дождь продлится до рассвета. Старый фермерский дом неподалеку вполне может стать убежищем на это время.

Харрисон повел машину сквозь пелену дождя. Из-под колес летели брызги, фары почти не развеивали мрак. Порывы ветра были неистовыми, и даже дубрава не служила им помехой. В какой-то момент Харрисон недоверчиво прищурился: ему — и в этом детектив мог бы поклясться! — при свете молнии привиделась скользящая между деревьев голая фигура, размалеванная и украшенная перьями!

Невдалеке показалась густо поросшая лесом возвышенность, которую огибала дорога. Там виднелся приземистый старый дом. Сорняки и низкий кустарник закрывали путь от леса к ветхому крыльцу. Детектив остановил машину насколько возможно ближе к дому и вышел, борясь с ветром и дождем.

Он ожидал, что придется взламывать замок при помощи пистолета, но дверь оказалась не заперта. Харрисон очутился в затхлом помещении, имевшем странный вид в свете молний, проникающем сквозь щели ставен.

Луч фонарика осветил грубо сколоченную койку у стены, столь же грубой работы самодельный стол и кучу тряпья в углу. Вдруг из-под этого тряпья в разные стороны скользнули черные тени.

Крысы! Опять крысы!

Они словно преследуют его.

Харрисон закрыл дверь, зажег большой фонарь и поставил его на стол. Из-за того, что дымоход был сломан, пламя фонаря плясало и мерцало, но все-таки ветер проникал сюда не настолько, чтобы оно погасло. Из центрального помещения вглубь дома вели три двери, все они были закрыты. В полу и дверях виднелось множество дыр, прогрызенных крысами. Крошечные, светящиеся красным глазки смотрели на Харрисона из всех этих отверстий.

Он сел на кровать, положил маленький фонарик и пистолет на колени. Похоже, что придется бороться за свою жизнь до рассвета. Питер Уилкинсон, несмотря на грозу, наверняка где-то недалеко, его душой овладела жажда убийства. И кем бы ни была эта таинственная раскрашенная фигура, сообщником Питера или нет, она тоже враг Харрисона.

И враг этот — олицетворенная Смерть, вне зависимости от того, живой это человек, замаскированный под индейца, или же индейский призрак.

Но все-таки ставни защитят Харрисона от выстрела из мрака. А чтобы нанести ближний удар, враг должен войти в освещенное помещение, где у них будут равные шансы, — это как раз и нужно детективу с учетом его физических возможностей.

Пытаясь отвлечься от мысли об отвратительных крысиных глазках, взирающих из-под пола, Харрисон вынул предмет, найденный рядом с разбитым фонарем, где его, должно быть, выронил убийца.

Это была пластина кремня с бороздками для ремешков из сыромятной кожи для привязывания к рукояти. Видимо, при ударе ремешки оборвались и камень — лезвие с одной стороны, массивный скругленный обух с другой — соскочил с топорища.

Именно так должна выглядеть «рабочая часть» томагавка индейцев прошлых поколений.

Глаза детектива вдруг сузились: на кремневом лезвии виднелась кровь, часть которой, несомненно, была его собственной. И все же с другого конца, на овальном обухе, Харрисон заметил еще больше крови — причем к темной запекшейся корке прилипли пряди более светлых, чем у него, волос.

Может быть, это кровь Джоша Салливана? Но нет, старика убили ножом.

Кто-то еще, кроме него, погиб в эту ночь. Еще одно жестокое преступление совершилось во тьме.

Тем временем крысы возвращались — они выползали из своих нор, сбегались к груде тряпья в дальнем углу и копошились там. Харрисон только теперь понял, что это ковер, свернутый в рулон, длинный и узкий. Но почему крысы бегают туда? Почему носятся по нему, визжа и вгрызаясь в ткань?

В контурах загадочного предмета чувствовалось что-то невыразимо страшное. И чем больше вглядывался Харрисон, тем все более явственными и жуткими становились эти очертания.

Крысы, пища, разбежались в стороны, когда детектив промчался через комнату. Он одним рывком развернул ковер — и увидел тело Питера Уилкинсона.

Голова Питера была проломлена сзади. Бледное лицо исказила гримаса ужаса, сохранившаяся даже после смерти.

На какой-то миг разум Харрисона пошатнулся, оказавшись во власти жутких фантасмагорических догадок. Затем детектив вернул себе ясность сознания, преодолев власть шепчущей тьмы и воющей ночи, черных диких лесов и древних холмов, — и пришел к разумному выводу.

Он мрачно глядел на мертвеца. Ужас на лице Питера Уилкинсона был несомненным. Ослепленный страхом, он оказался слишком подвержен привычкам детства — и побежал к своему старому дому, где обрел не безопасность, а смерть.

Внезапно Харрисон вздрогнул, услышав вопль, перекрывший рев бури: страшный отзвук индейского боевого клича. Теперь убийца приближался к нему!

Харрисон метнулся к окну и всмотрелся в щель ставни, ожидая вспышки молнии. Как только она сверкнула, детектив, не задумываясь, выстрелил, целясь в увенчанную перьями голову, обладатель которой, казалось, выглядывал из-за дерева невдалеке от машины.

После двойной вспышки — молнии и выстрела — на мир обрушилась темнота. Харрисон присел, а когда все снова озарилось белым светом, попытался выстрелить снова — но оружие дало осечку.

Человек с перьями по-прежнему был там, и теперь Харрисон разглядел противника получше. В свете молнии его голова выглядела белоснежной.

Это был не человек, а череп Джона Уилкинсона, лишенный кожи и покрытый индейским головным убором из связанных вместе перьев! Уловка, призванная обмануть наблюдателя…

Харрисон отскочил от окна и бросился к фонарику, лежащему на столе. Цель уловки была ясна: приковать внимание детектива к той стороне дома, откуда видна дорога, пока убийца подбирается к нему с тыла!

Крысы визжали, разбегаясь. Харрисон не успел еще дотянуться до фонаря, когда внутренняя дверь начала открываться. Он снова выстрелил.

На этот раз осечки не произошло. Пуля крупного калибра пробила дверную филенку насквозь. Раздался стон — и звук падающего тела.

Но когда детектив протянул руку, чтобы взять наконец фонарь, старый фермерский дом вдруг вздрогнул от крыши до фундамента.

Голубые языки пламени побежали по стенам от потолка к полу. Один тусклый язычок мимолетом лизнул голень Харрисона — и ощущение от этого было похоже на удар кувалдой.

Через секунду — а может, вечность — детектив обнаружил, что лежит на полу. Слепота и онемение отступили. Стол был перевернут, упавший с него фонарь погас, но комнату заполнял зловещий свет.

Ясно было, что молния ударила в дом и верхний этаж загорелся. Не сводя глаз с оброненного при падении пистолета, детектив встал. Оружия лежало на полпути до противоположной стены, но только Харрисон устремился к нему, как пробитая пулей дверь распахнулась. Он замер.

На пороге появился прихрамывающий, почти голый человек в набедренной повязке и мокасинах. Револьвер в его руке был направлен на детектива. Полустершаяся краска на теле смешивалась с кровью, сочащейся из раны на бедре.

— Так, значит, это ты хотел превратиться в нефтяного миллионера, Ричард! — сказал Харрисон.

Человек злобно расхохотался.

— Да, и я им стану! Причем не поделившись ни с кем — особенно со своими братцами. Проклятыми братьями… Вот уж кого я всегда ненавидел, черт их возьми! Ни с места! Ты едва меня не прикончил, когда стрелял через дверь. Я не дам тебе шанса повторить это снова! Но прежде чем отправить тебя в ад, я все расскажу. Ты заслужил знать, из-за чего умрешь…

— Спасибо.

— Едва лишь вы с Питером отправились сюда, я понял свою ошибку: за день до этого мне следовало раскопать не только верхний слой земли, но и более глубокий, ведь вы наверняка добрались до твердой глины и пришли к выводу, что гроб никто не доставал. Итак, я решил, что тебя следует убить, как и Питера. Я взял раздавленную тобой крысу, пока никто не видел, и выкинул прочь, а ее пропажа…

— …разбудила суеверия Питера.

— Да. Он был такой. Затем я отправился на кладбище через лес. На быстрой лошади по прямой можно обогнать машину, ползущую по поворотам трассы. Маскировка под индейца была давней моей задумкой. Из-за скверной дороги, по которой вы ехали, и непогоды я добрался до кладбища намного раньше вас. По дороге, правда, пришлось на время остановиться и спешиться, чтобы убить старого болвана Джоша. Я боялся, что он может обратить на меня внимание.

— Зря. Он тебя не узнал.

— Но мог узнать. Пока ты раскапывал могилу, я наблюдал за вами. Когда Питер струсил и побежал через лес, я погнался следом, убил его, а труп перенес сюда, в старый дом. После этого я вернулся на кладбище. Я хотел перевезти сюда твой труп, или, вернее, кости, когда крысы, как я надеялся, покончат с тобой. Затем я услышал, что явился Джоэл Миддлтон, и пришлось гнаться за ним: мне не хотелось столкнуться лицом к лицу с этим вооруженным дьяволом, и потому лучше было его уничтожить.

— А вот и не вышло.

— Посмотрим еще… Я хотел сжечь этот дом вместе с вашими телами. Если бы люди обнаружили среди пепла кости, они пришли бы к выводу, что это Миддлтон убил вас обоих, затащил в дом и поджег! Но ты, явившись сюда, угодил прямиком мне в руки! Дом уже горит, потому что в него ударила молния: даже не пришлось поджигать… Сегодня само Небо на моей стороне!

Глаза Ричарда полыхали смесью безумной ярости и не менее безумной алчности. Последний из Уилкинсонов был вне себя — но рука его не дрожала, дуло револьвера было направлено на Харрисона, и тот мог лишь стоять, беспомощно сжимая могучие кулаки.

— Ты будешь лежать здесь, с этим болваном Питером! — яростно продолжал Ричард. — С простреленной головой! Потом ваши кости сгорят дотла, и никто не будет знать, где и как вы погибли! А какой-нибудь вооруженный отряд убьет Джоэла Миддлтона, не дав ему и слова сказать в свою защиту. Саул закончит в сумасшедшем доме! Ну а я буду якобы спать в своем доме в городе до рассвета, а после проведу годы жизни в богатстве и почете, никто меня не заподозрит… никогда…

Было ясно, что палец убийцы вот-вот спустит курок. Зубы Ричарда по-волчьи оскалились, размалеванное краской лицо казалось маской самой смерти.

Харрисон уже готов был в отчаянии броситься на убийцу без оружия, прямо навстречу горячему свинцу, который вот-вот выплюнет черное дуло. Но тут…

Сзади послышался треск выламываемой двери, и зловещее пламя пожара осветило высокую фигуру в мокром дождевом плаще.

Хриплый вопль взвился к потолку, и два револьвера прогрохотали одновременно. Но тот, кто пришел позже, стрелял вновь и вновь, наполняя комнату дымом и шумом, — и человек в боевой раскраске индейца пошатнулся, когда в его грудь вошел свинец.

Сквозь дым Харрисон увидел, как падает Ричард Уилкинсон. Но прежде чем упасть, тот успел выстрелить еще раз.

Пламя уже охватило потолок, и в его отблеске Харрисон видел, как раскрашенный человек корчится на полу, а его противник, замер, стоит на пороге, но явно из последних сил.

Ричард закричал, извиваясь в агонии.

Миддлтон бросил револьвер к ногам Харрисона.

— Услышал стрельбу… — прохрипел он. — Успел прийти… Считаю, что покончил с враждой навсегда!

Он повалился, и Харрисон подхватил его — уже мертвого.

А вопли Ричарда все не умолкали. Крысы начали выбираться из нор. Кровь, льющаяся по полу, затекала туда и приводила их в неистовство. Это была уже алчущая добычи орда, не боящаяся ни криков людей, ни их действий, ни всепожирающего огня и понукаемая лишь собственным голодом.

Серо-черной волной они хлынули вперед — и сразу захлестнули обоих братьев, давно мертвого и умирающего. Белое лицо исчезло под этой волной. Крики Ричарда стали слабыми и приглушенными. Он корчился, лежа на трупе Питера, а накрывшая их серая волна рвала плоть с костей и пила кровь из ран.

Харрисон вышел, держа на руках мертвого изгнанника. Джоэл Миддлтон, поставленный вне закона преступник, заслуживал лучшей участи, чем его убийца. Даже если бы Харрисон и мог спасти Ричарда Уилкинсона, он бы и пальцем не шевельнул для этого.

Но возможности такой не было. Кладбищенские крысы наконец-то добились своей цели.

Не дойдя до машины, Харрисон, продолжая удерживать свою ношу, остановился и прислушался. Из дома доносились страшные крики, заглушающие даже потрескивание пламени, которое разгоралось все сильнее.

Внезапно через окутанный пламенем дверной проем глазам Харрисона предстала картина, исполненная предельного ужаса, перед которой меркли остальные события этой кошмарной ночи. Ричард Уилкинсон, окровавленный, последним усилием воли поднялся и встал, покачиваясь, окутанный серо-черной пелериной из сотен цепляющихся за него крысиных телец. Вдруг стало ясно различимо его лицо — да нет, уже не лицо, но безглазая маска, обглоданная до самого черепа. Затем пылающая крыша с оглушительным грохотом осела и скрыла эту чудовищную сцену, как театральный занавес.

Искры и языки пламени взметнулись к темному небу. Наконец обрушились стены дома.

Харрисон с мертвецом на руках уходил от догорающей фермы все дальше. А над поросшими лесом холмами тускло разгорался грозовой рассвет, своим оттенком споря с заревом погребального костра.

Жак Фатрелл

Загадка женщины-призрака

Руби Риген, опытный взломщик, производил операцию, обычную для его профессии, энергично, хотя и тихо. Он бесшумно закрыл за собою дверь кабинета. Его каучуковые подошвы в полной темноте столь же бесшумно ступили на толстый ковер. Он надолго застыл в неподвижности, прислушиваясь; смутное чутье подсказывало ему, что в комнате кто-то есть. Затем включил электрический фонарик. Прямо перед ним оказался широкий библиотечный стол, заваленный книгами, слева проявился громоздкий контур бюро с выдвижной крышкой. Дальше виднелись стулья, какой-то шкаф и ряды книжных полок.

Осмотр, хотя и беглый, но наглядный, по-видимому, удовлетворил Ригена, так как он тут же выключил фонарик и, отступив обратно к двери, медленно, избегая щелчка, закрыл ее на задвижку. Затем он сдвинул щеколду на одном из окон, предвидя, что этот путь отступления может понадобиться, если кто-нибудь войдет, — другой двери не было. Теперь можно было браться за работу. Бюро было первым на очереди; Риген включил фонарик так, чтобы тот не мигал, уложил его слева на краю бюро и направил луч на замо́к, который неспешно, тщательно осмотрел, и, опустившись на колени, принялся орудовать отмычками. В ярком свете его рыжие волосы отливали алым. Револьвер он уложил справа, чтобы был под рукой.

Около получаса спустя замок поддался, и Риген со вздохом облегчения осторожно поднял крышку. Внутри он увидел множество ячеек, набитых всевозможными бумагами, и металлическую шкатулку. Он вытаскивал бумаги одну за другой, наскоро просматривал и безжалостно бросал куда попало. Потом просмотрел выдвижные ящики, тщательно осматривая каждый предмет, прежде чем вернуть на место.

«Наверно, оно в шкатулке», — решил он наконец.

Усевшись на пол, он зажал шкатулку между коленями и применил к ней свои многочисленные таланты. Еще несколько минут, замочек щелкнул, и крышка открылась. Риген улыбнулся, ибо в шкатулке были плотно уложены пачки банкнот. Однако и их он вывернул прямо на пол. Он искал кое-что другое.

«Ну и странная штука! — в конце концов подумал он. — Его нигде нет…»

Он задумался, с нежностью поглядывая на россыпь денег.

«Конечно, если я не найду то, чего хотел, возьму то, что есть», — постановил он. И принялся рассовывать деньги по карманам.

То и дело Риген приглаживал свою рыжую шевелюру. Это означало, что он крепко озадачен. Уже собираясь подняться, чтобы продолжить изыскания в других направлениях, он услышал голос — спокойный, мирный, приятный голос — примерно в полуметре[108] позади своего правого уха.

— Не вздумайте взяться за револьвер, будьте добры! — посоветовал голос. — Иначе я выстрелю!

Рука Ригена машинально потянулась к оружию, лежащему на краю бюро, но, заслышав резкий щелчок курка, он отдернул руку. Поняв, что на данный момент попал в тупик, он снова опустился на пол, ожидая выстрела. Но выстрела не последовало, и он повернул голову, чтобы узнать почему.

Увиденное ошеломило его. Посреди комнаты колыхалось полупрозрачное, белое, ажурное нечто наподобие женской фигуры. Но была ли это женщина? Голову фигуры окутывала белая дымка, черты лица не проглядывали сквозь мутную вуаль, и в неясном отраженном свете все вместе казалось до смешного нематериальным. Однако голос был женский, даже точнее — девичий.

— Не шевелитесь, пожалуйста, и не шумите! — снова посоветовал голос. Да, точно — голос молодой девушки.

Риген заметил маленький, с золотыми накладками, револьвер в ее правой руке, причем дуло в этот момент было нацелено точно в его голову, с весьма близкого расстояния; заметил он также, что оружие висело в воздухе уверенно, не подрагивало и не колебалось.

— Хорошо, мэм, — неохотно буркнул Руби.

Белая фигура обошла вокруг него — а может, поплыла? — подобрала его револьвер с бюро и спросила:

— Вы мистер Риген, не так ли?

— Да, мэм, — ответил Риген, слишком удивленный, чтобы отпираться.

— Вы нашли это?

— Нет, мэм.

Был ли фантом реальностью? Риген, усомнившись, потер глаза. Скорее всего, он заснул. И сию минуту проснется. Он зажмурился и снова открыл глаза. Но девица никуда не исчезла. Она была, хотя ее не могло быть, — не могла она быть настоящей, ибо была призраком. В комнате ее точно не было, когда Риген вошел, и войти позже она не могла, потому что он запер дверь изнутри.

— Простите, что беспокою вас, мистер Риген, — продолжало привидение, — но вам пора вынуть деньги из кармана и вернуть на место.

Риген взглянул на дуло револьвера, и женщина-призрак качнула им. По меньшей мере эта штука была, несомненно, настоящей. Не говоря ни слова, он стал вытаскивать пачки банкнот и только после этого рискнул снова поднять голову.

— Вы достали только восемь пачек, — спокойно заметила призрачная девица. — А забрали девять.

— Да, мэм, — согласился Риген. Его как будто загипнотизировали. Пошарив по карманам, он добыл остаток денег, уложил все в шкатулку, закрыл металлическую крышку и защелкнул замочек.

— Прекрасно, — одобрительно сказала девица. — Ну а теперь извольте отправляться по своим делам.

Чтобы подняться, Ригену пришлось сперва встать на четвереньки, весьма неуклюже. Привидение отступило чуть в сторону, хотя все еще находилась рядом с Ригеном; резко выпрямившись, он выбросил обе руки вперед и, ударив снизу вверх по ее запястьям, выбил оба револьвера. Другим быстрым движением он схватил с бюро фонарик и выключил его. В темноте раздалось шарканье ног, как будто там кто-то боролся. Потом — негромкий отчаянный вскрик, и наконец выстрел.

Спотыкаясь, Риген вслепую метался по комнате в поисках двери. Найдя, ухватился за все еще закрытую задвижку и яростно ее дернул. Однако тут же раздался тяжелый топот; кто-то бежал по залу в сторону кабинета, и Риген остановился. Окно! Другого выхода не осталось! Выстрел поднял переполох среди прислуги… Вор бросился к окну — но оно отказалось открываться.

Шумели уже прямо под дверью. Риген в отчаянии пытался нащупать боковые скобы оконной рамы; но они как будто исчезли. Дверь содрогалась, по ней били чем-то тяжелым. Задвижка могла не выдержать — она уже поддавалась, Риген слышал, как трещит, ломаясь, дерево. Тогда он изо всех сил ударил кулаком по стеклу, вскочил на стул и с него вывалился наружу. Спустя минуту дверь под напором сломалась и рухнула внутрь.

На следующее утро Честер Милз, богатый коммерсант, явился к детективу Мэллори, начальнику отдела расследования уголовных преступлений.

— У меня есть большое поместье в сорока милях от города, — начал Милз без предисловий. — Вчера был последний день месяца, поэтому я отправился в банк и снял со счета девятьсот долларов. Дома я уложил их в металлическую шкатулку, которую спрятал в свое бюро. И то и другое я запер на замки. В одиннадцать часов я лег спать. Около двух часов ночи я расслышал выстрел в кабинете. Стреляли из пистолета. Я выскочил из кровати и побежал в зал, куда выходит дверь кабинета, встретив по пути одного из моих слуг, О’Брайена. Кабинет оказался заперт, и мы вынуждены были выбить дверь. При этом мы услышали, что внутри разбилось стекло. Наконец нам удалось снести дверь, и О’Брайен включил свет. Одно из двух окон было выбито, как будто кто-то выпрыгнул из него или был выброшен. Мое бюро было взломано и обыскано, бумаги рассыпаны по всей комнате. Крышка бюро была поднята, и я достал шкатулку. Она была пробита: пуля вошла сверху и вышла через боковую сторону. Пулю тридцать второго калибра я нашел, она застряла в полке бюро. Вот она.

Милз бросил сплющенную свинцовую пулю на стол, и детектив Мэллори осмотрел ее.

— А потом я наткнулся на первую загадку, — продолжал Милз. — Открыв шкатулку, я пересчитал деньги. Мало того, что все пачки были на месте, денег стало больше, чем я положил днем! То, что я принес именно девятьсот долларов, могу свидетельствовать и я, и кассир в банке. Но там оказалось на десять долларов больше — прибавилась одна десятидолларовая купюра.

Детектив Мэллори молчал, усердно жуя сигару.

— О’Брайен нашел в комнате возле двери мягкую черную шляпу, — добавил Милз, — револьвер тридцать восьмого калибра, полностью заряженный, пальто, электрический фонарик, который был сломан и валялся на полу, и полный набор инструментов взломщика. Я привел в чувство всю женскую прислугу, велел им обыскать дом и пошел спать. Насколько мне удалось выяснить, кража не состоялась — ничего не пропало.

— Ну, в таком случае… — начал детектив.

— Вы еще ничего не услышали, — сердито перебил его Милз. — Как я сказал, окно было выбито, поэтому, когда все отправились спать, я оставил О’Брайена в кабинете сторожить. Примерно в полчетвертого меня снова разбудили. На этот раз — крик. Женский. Я снова выпрыгнул из постели и помчался в кабинет. Свет там горел по-прежнему, но О’Брайен отсутствовал. Я предположил, что крик привлек его внимание и он пошел выяснить, в чем дело. Но… В общем, О’Брайен исчез. Никто его с этого момента не слышал и не видел — пропал бесследно.

Детектив Мэллори, храня молчание, долго сидел, покуривая сигару, и не сводил глаз с лица посетителя.

На этом этапе к расследованию подключился выдающийся логик, профессор Огастес С. Ф. Кс. ван Дузен, прозванный Думающей машиной. Все известные факты сообщил ему Хатчинсон Хэтч, репортер; почтенный ученый муж позволил своим глазам сузиться до щелочек, сквозь которые поблескивали холодноватые голубые глаза, а его высокий, подобный куполу лоб избороздили глубокие морщины.

— Почему понадобилось стрелять? — допытывался у ученого озадаченный Хэтч. — И кто стрелял? Было ли грабителей двое? Может, они подрались между собой и один был ранен? На земле под окном нашли пятна крови, но тот, кто выпрыгнул наружу, мог ведь просто порезаться стеклом. И зачем было пробивать шкатулку? Ведь очевидно, что замок так сломать нельзя и куда проще забрать ее с собой. Что означает появление лишней десятидолларовой бумажки? Где О’Брайен? Что за женщина там кричала и почему? Наконец, почему ничего не украли?

Обрушив на собеседника весь этот водопад вопросов, Хэтч плюхнулся в кресло и закурил сигарету в ожидании разъяснений от Думающей машины. Профессор окинул молодого человека кратким неодобрительным взглядом и колко заметил:

— Вы еще не задали самый важный вопрос. А именно, что за особенный предмет находился (или предполагалось, что должен находиться) в кабинете? Предмет настолько важный для кого-то, что за одну ночь были предприняты две дерзкие, я бы даже сказал отважные, попытки добыть его?

— Мне кажется, что узнать это невозможно до тех пор, пока…

— Нет ничего невозможного, Хэтч. Это всего лишь задачка на сложение, как в арифметике. Два плюс два дают четыре — не время от времени, а всегда. Однако задача пока слишком неопределенна, особенно если задуматься над исчезновением О’Брайена. Прежде всего, действительно ли у Милза ничего не украли?

— Несомненно, — ответил Хэтч. — Он проверил все бумаги и не нашел никакой недостачи в вещах.

Морщины на челе раздраженного ученого заметно углубились, и он надолго погрузился в молчание.

— Много крови нашли снаружи? — внезапно спросил он.

— Немало, — сказал Хэтч. — Похоже, кто-то основательно изрезался, независимо от того, выбросили его из окна или он сам прыгнул. Кровь нашли и на осколках стекла.

Ван Дузен кивнул и продолжил расспросы.

— Точно ли установлено, что кричавшая ночью женщина не была одной из служанок?

— O да, — уверенно ответил Хэтч. — Все они разошлись по комнатам после первой тревоги, и вторая никого из них не разбудила. Только утром они узнали об исчезновении О’Брайена.

— Полиция что-нибудь выяснила?

— Пока ничего. Вещи, брошенные в комнате, конечно, пригодились: шляпа, пальто и воровские инструменты, — с ними работают. Возможно, с их помощью удастся установить личность преступника.

— Ну что ж… Значит, нам придется самим найти человека, который выпрыгнул из окна, — безмятежно произнес ученый. — Когда мы это сделаем, то сможем разобраться во всей истории.

— Конечно… когда мы это сделаем, — усмехнулся Хэтч.

— Разумеется, мы можем это сделать! Следует отыскать человека без шляпы и верхней одежды, с порезами от стекла, а может, и тяжело раненного.

— Но это человек того сорта, который поспешит забиться в нору, как испуганный кролик, — добавил Хэтч. — Как бы тяжело он ни пострадал, тот, кто смог уйти, сможет и спрятаться.

— Похоже, вы думаете, мистер Хэтч, что прыжок из окна, сопровождаемый ливнем осколков стекла, и падение с высоты двадцати футов на твердую мостовую — банальный случай? — едко поинтересовался ученый. — Если этот человек не получил тяжелых повреждений, можно говорить о чуде. Следовательно…

Он внезапно умолк, искоса глянул на представителя прессы и неожиданно сменил тему.

— Я хочу сейчас смоделировать ситуацию и задать вам один вопрос. Но прежде я напишу ответ. — Он взял со стола листок бумаги. — Вы умный человек, и я докажу, что мысли умных людей сходятся.

Профессор быстро нацарапал несколько слов, сложил листок вдвое и отдал репортеру.

— Итак, представьте, что вы грабитель, — начал он, — возможно, что вас хорошо знают в полиции. Вы выпрыгнули из окна и сильно ушиблись. Вы нуждаетесь во врачебной помощи, но не можете себе этого позволить, поскольку сильно рискуете попасться. У вас нет ни шляпы, ни пальто. Вы отправляетесь к врачу, живущему далеко от места происшествия, и выдумываете историю, чтобы объяснить свое состояние. Что бы вы сказали, чтобы не возбудить ни малейших подозрений и обеспечить себе безопасность хотя бы на первое время?

Хэтч скептически улыбнулся; повертев и скрутив листок, он закурил сигарету и рассмотрел задачу со всей серьезностью.

— Я думаю, — наконец заговорил он, аккуратно подбирая слова и почему-то заметно робея, — надежнее всего будет рассказать врачу, что меня выкинули из автомобиля, причем я потерял шляпу, порезался, эээ… ударившись головой о лобовое стекло, автомобиль умчался, а я сильно расшибся, упав наземь… ну и прочее в том же духе.

Профессор остро взглянул на него, встал и вышел из комнаты. Хэтч глубоко вздохнул и неохотно развернул лист бумаги. На нем значилось следующее:

Сбежавший автомобиль — порезался из-за удара о стекло — шляпа пропала — синяки и ссадины от падения наземь.

Ученый вскоре вернулся, одетый для выхода на улицу.

— Хэтч, отправляйтесь немедля к Милзу и спросите, не обнаружил ли он все-таки пропажи в кабинете — вероятнее всего, какой-то бумаги, — распорядился он. — Затем, не посвящая его в суть дела, примите меры для выяснения его отношений с людьми — нет ли каких-нибудь судебных процессов, в которых он участвует. Я предполагаю, что это либо уже происходит, либо начнется в ближайшие дни. Вечером загляните ко мне.

— Вы поедете со мной? — спросил репортер.

— Нет-нет, — нетерпеливо отозвался ученый. — Я собираюсь посетить человека, который выпрыгнул в окно.

Когда Руби Риген, опытный взломщик, пришел в сознание, то обнаружил, что на него уставились два косящих голубых глаза, неестественно увеличенных толстыми очками. Глаза располагались на узком, худощавом лице, а над ними возвышалась копна соломенных волос.

— Не волнуйтесь, — сказал незнакомец. — Вам ничто не угрожает, и через день-другой у вас все будет в порядке.

— Кто вы? — недоверчиво спросил Риген.

— Я действую от лица джентльмена, который нанял вас, чтобы добыть тот… тот документ из кабинета мистера Милза, — весело ответил ученый. — Вы находитесь у меня дома. Доктор оказал вам помощь, а я перевез вас сюда, как только нашел. Он ни о чем не подозревает. Он уверен, что вы пострадали в автомобильной аварии, как вы и сказали.

Взломщик прикрыл глаза и задумался. Из-за большой потери крови думалось ему с трудом, но мало-помалу он по кусочкам восстановил картину недавних событий: прыжок, ушибы, спотыкающийся бег по пустынным улицам куда глаза глядят, лишь бы подальше от того дома, обморок у дверей какого-то врача, невнятное объяснение, что с ним случилось… Он снова взглянул на непроницаемую физиономию Думающей машины. Все выглядело довольно связно.

— Копы не знают? — вдруг спросил он.

— Нет, — с нажимом ответил профессор. — Кто стрелял?

— Женщина-призрак, — сразу ответил взломщик. — Но я думаю, что у нее это вышло случайно, потому как она боялась нашуметь не меньше, чем я.

— А выпрыгнули вы, конечно, когда заслышали возню у двери?

— Да уж ждать не стал! — хмуро буркнул Риген. — Копы еще никогда до меня не добирались, и я не намерен водить с ними знакомство.

— И женщина-призрак тоже, — подвел итог ученый. — Расскажите о ней.

Риген изложил ему историю странных событий в кабинете со всеми подробностями, какие смог запомнить.

— Вот так и вышло, что до бумаг я не добрался, — сказал он в заключение.

— Значит, эта леди была вся в белом?

— С ног до головы. Не знаю, призрак это или нет, но всю заваруху затеяла она. — Руби помолчал с минуту и добавил: — Но как по мне, так призрак. Ей неоткуда было взяться в той комнате. Могла только проскользнуть в замочную скважину и тому подобное.

— И она обратилась к вам по имени, верно?

— Ага. Я еще и поэтому думаю, что призрак. Откуда бы ей знать мое имя, а? И зачем она спросила, нашел ли я его?

Хатчинсон Хэтч пришел через час. Он выглядел возбужденным, почти взволнованным. Думающую машину он застал в лаборатории. Развалившись в обширном кресле, профессор предавался праздности: на лбу ни морщинки, пальцы лениво сплетены.

— Что насчет тяжб, Хэтч? — сказал он не оборачиваясь.

— Ну, я нашел с десяток дел, в которых Милз заинтересован так или иначе, — сообщил Хэтч, — но одно особенно…

— Что-нибудь насчет прав собственности, надо полагать? — перебил ученый.

— Да, там речь идет о большом состоянии, а также о немалой недвижимости. Деловой партнер Милза, Мартин Пендекстер, умер три или четыре года назад, а теперь его внук, двадцати двух лет от роду, потребовал от Милза вернуть часть денег и земель, утверждая, что тот присвоил их, когда Пендекстер умер. Милз упорно отказывался даже обсуждать этот вопрос, и парень наконец подал на него в суд. Слушание несколько раз откладывали, но скоро оно все-таки состоится.

— Значит, Милз твердо настаивает на своих правах?

— Я думаю, что, не будь он полностью уверен, не довел бы дело до суда, — ответил Хэтч. — Скорее всего, у Милза есть расписка о передаче прав на имущество от Пендекстера, и он намерен предъявить ее в суде. Он несколько раз советовал юноше отказаться от тяжбы, но никаких резонов не приводил.

— Угу! — изрек ученый и надолго умолк. Потом послышалось тихое: — Конечно… разумеется. Тогда призрак — это одна из…

Хэтч нетерпеливо перебил его:

— Есть еще кое-что. Детектив Дауни сказал мне, что полиции удалось установить личность по меньшей мере одного из присутствовавших той ночью в кабинете на основании оставленного им набора инструментов. Его зовут Руби Риген.

— Руби Риген, — задумчиво повторил ученый. — Ах да. Он сейчас спит в соседней комнате.

Милз, детектив Мэллори и Хатчинсон Хэтч внимали откровениям Думающей машины.

— Ничего загадочного в этой истории нет, — заявил ученый. — Коротко говоря, случилось следующее: человек, затеявший тяжбу против вас, мистер Милз, нанял взломщика, чтобы тот проник в ваш кабинет и отыскал документ, если таковой вообще существует, при помощи которого вы могли доказать свое право на владение спорной собственностью Пендекстера. Итак, взломщик вошел в кабинет и стал искать — тщетно, насколько я понимаю. В процессе поисков он обнаружил деньги в шкатулке. Соблазн был велик, и он, возможно, вопреки полученным указаниям, сунул эти деньги в карман. Несколько позже его заставили под дулом револьвера вернуть деньги на место, и он, торопясь подчиниться, случайно положил туда же собственную купюру в десять долларов. Кто же его заставил вернуть деньги? Это… это…

Он сделал паузу, написал что-то на бумажке и передал ее Милзу.

— Не может быть! — воскликнул Милз.

— Не будем называть имена, пожалуйста, — предупредил его ученый. — Главное то, что это была женщина, причем должен сказать, женщина смелая, даже отважная. Она сумела отобрать у взломщика револьвер, вдобавок к своему, и так заставила пришельца убраться. Тот попытался отнять оружие, произошла короткая схватка. Именно в тот момент женщина выстрелила, видимо случайно, и пуля пробила шкатулку. Грабитель выскочил в окно и бежал. Как женщина оказалась в комнате и куда делась? Она вошла туда раньше, чем появился взломщик, и пряталась, вероятно, за драпировкой, обрамляющей вход; а пришла она затем, чтобы найти тот же самый документ. Когда вор выпрыгнул, а вы с О’Брайеном ворвались в кабинет, она ухитрилась проскользнуть в выбитую вами дверь. Далее мы можем утверждать, что эта женщина принялась кричать вместе с прибежавшими служанками. Простое логическое рассуждение подсказывает, что было дальше; переполох улегся, в доме все затихло, и женщина, не зная, что О’Брайена оставили сторожить, вернулась в кабинет, чтобы найти документ. Ваш слуга сидел в темноте; услышав ее шаги, он включил свет. Застигнутая врасплох, она закричала, но потом О’Брайен ее узнал, и ей удалось каким-то способом — возможно, подкупом — уговорить его исчезнуть. Таким образом, она избежала разоблачения, и если бы в доме произвели досмотр, то ее нашли бы, смею сказать, спящей в своей постели. Поскольку изначально мы абсолютно ничего не знали о том, какие инциденты привели к выстрелу и бегству грабителя, первое, на что обратил внимание логический ум, было наличие лишней купюры в шкатулке сверх известной суммы. Отсюда мы делаем вывод, что шкатулку открывали, а также что грабитель повел себя — или был вынужден к этому — как честный человек. Несовпадение калибра найденной пули с найденным же револьвером тридцать восьмого калибра подсказывает, что имелся второй револьвер, из которого и стреляли в шкатулку. Грабители честными не бывают. Не означают ли известные факты, что его заставили? Тогда следует предположить, что в комнате — наедине с преступником, не забывайте! — оказался честный человек, но кто? Тут сразу возникает тысяча разных возможностей. Отложив на время рассмотрение этих вариантов, необходимо было заняться нахождением грабителя, то бишь нечестного участника событий. Это было нетрудно, хотя и потребовало скучного сидения у телефона в поисках врача, который оказал помощь человеку, пострадавшему — предположительно, заметьте! — в автомобильной аварии. Так я отыскал вашего Руби Ригена, мистер Мэллори, и от него узнал, как все происходило; он увидел женщину — призрачную, одетую в белое, что с очевидностью указывало на обитательницу дома. Ведь белые кружевные пеньюары — не самый популярный вид одежды для прогулок по улицам в два часа ночи…

— Вы полагаете, что эти объяснения необходимы, мистер ван Дузен? — вмешался Милз. Он был бледен. — Я все уже понял, и, уверяю вас, продолжать — значит вторгаться в личные дела, важные лишь для меня и моей семьи.

Профессор взмахнул рукой, как бы отгораживаясь от вопроса.

— Ради вашего же блага, мистер Милз, я скажу, что мотивы, побудившие девушку действовать, свидетельствуют не только о ее высокой смелости, но и о верности вам — а также, возможно, о неравнодушии к другому человеку. Вы понимаете, что я имею в виду? Девушка каким-то образом узнала — быть может, от того человека, — что Риген нанят для этого дела; а посвятить ее в подобный замысел мог лишь человек, уверенный, что она его любит. Верность вам и естественное желание спасти репутацию того человека в ваших глазах заставили девушку лично заняться поисками документа. То, что и она, и взломщик явились в кабинет одновременно — чистая случайность.

Ученый умолк — по-видимому, он сказал все, что считал нужным.

— Продолжайте же, — потребовал детектив Мэллори. — Я хочу знать все до конца.

— Почему бы вам, Мэллори, не поискать Ригена самостоятельно? — после долгой паузы сказал профессор. — Мне это удалось. Наверняка удастся и вам.

— Где он? Где вы с ним виделись?

— У себя дома, — спокойно ответил ван Дузен. — Я оставил его там, когда отправился сюда; но человек, который делает такие признания, не задержится в том месте, где он их сделал, если только в силах уйти. Дело обстоит именно так, как я его изложил, мистер Милз. Думаю, что ваш отказ объяснить молодому человеку, на каких основаниях вы владеете собственностью, вполне оправдан, поэтому я больше не задаю никаких вопросов.

— Я вам скажу! — внезапно взвился Милз. — Он на самом деле не внук Пендекстера. Если дело дойдет до суда, я буду вынужден рассказать об этом — потому-то я и советовал ему не затевать тяжбу.

— Что-то в этом духе я и предполагал, — сказал профессор.

Руби Риген покинул дом Думающей машины в наемном экипаже поздно вечером в тот же день. А несколько дней спустя дело Пендекстера было отозвано истцом.

Загадка золотого кинжала

I

«У всех животных одни и те же аппетиты и одинаковые страсти. Способность мыслить — единственное, что действительно поднимает нас над существами, которых нам нравится называть „низшими животными“. А логика — это сущность мышления. Следовательно, логика — та сила, с помощью которой человек способен восстановить из одного факта ряд событий, приводящих к определенному результату. Имея результат, можно столь же уверенно дойти до его причины, как специалист реконструирует скелет по фрагменту кости».

В таких четких и отточенных выражениях профессор Огастес С. Ф. Кс. ван Дузен объяснил однажды Хатчинсону Хэтчу, репортеру, что позволяет ему анализировать и решать самые головоломные загадки, представавшие перед полицией или прессой. Из этого текста можно было брать цитаты для проповедей. Никто не знал это лучше, чем Хэтч.

Профессор ван Дузен — выдающийся логик своего времени. Его имени оказывали почет и на родине, и за рубежом, так что к нему постепенно добавились в качестве особых инициалов почти все буквы алфавита. Думающая машина! Это прозвище, данное ученому одной из газет, накрепко прилипло. Под этим именем его знал весь мир.

Профессор многократно и разнообразно оправдывал его. Хэтчу живо запомнилось, как ученый сумел таинственно исчезнуть из тюремной камеры; как разобрался со знаменитой тайной автомобиля, а потом — со странным стечением обстоятельств, изложенным в истории «Алая нить». Приведенные выше изречения Хэтч услышал однажды днем, случайно зайдя к профессору в гости. А спустя всего несколько часов, ближе к ночи, он вернулся, чтобы предложить Думающей машине еще одну тайну.

Придя к себе в редакцию, Хэтч получил задание разузнать подробнее о недавно случившемся убийстве. Выудив у полицейских все известные им факты, он все записал, а затем отправился на Бикон-Хилл, место жительства Думающей машины. Было уже 11 часов. Профессор принял Хэтча, и тот кратко изложил следующее.

Некий человек, назвавшийся Чарльзом Уилксом, зашел в контору агентства по недвижимости «Генри Холмс & Co.», на Вашингтон-стрит. Это было 14 октября, ровно за тридцать два дня до начала событий, уточнил Хэтч. Уилксу было на вид лет тридцать, рослый, симпатичный, с тонкими чертами лица. Ничто в нем не привлекало особого внимания. Он сказал, что служит агентом в большом промышленном концерне и много ездит.

— Мне нужен домик на шесть или семь комнат в Кембридже, — объяснил он. — В каком-нибудь тихом уголке, где не будет слишком много соседей. У моей жены весьма слабые нервы, и нам желательно поселиться за пару кварталов от улиц с оживленным движением. Если у вас найдется дом посреди большого участка где-то на окраине Кембриджа, думаю, это подойдет.

— Сколько вы готовы платить? — спросил клерк.

— От сорока пяти до шестидесяти долларов.

Подходящий дом у «Генри Холмс & Co.» как раз нашелся. Служащий фирмы повез мистера Уилкса осмотреть его. Уилксу понравилось, и он тут же заплатил служащему шестьдесят долларов за первый месяц.

— Я не хочу снова ехать в контору, — сказал он. — Здесь все отлично. Через пару дней я перевезу сюда вещи, а за платой на следующий месяц пусть приедет ваш сборщик.

Уилкс был человек весьма приятный; клерка похвалили и вознаградили за то, что он не упустил такого желанного для фирмы клиента. Он не спросил, по какому адресу проживает Уилкс, и ему не пришло в голову поинтересоваться, где находилось на тот момент его имущество. В свете последующих событий это упущение клерка привело, как тогда казалось, к потере ключа, который позволил бы раскрыть тайну.

Месяц прошел, и в конторе «Генри Холмс & Co.» не вспоминали об этом случае, пока не настал срок получение платы. Соответственно, Уиллард Клементс, которому фирма поручала сбор платы в пределах Кембриджа, отправился туда. Он обнаружил, что передняя дверь заперта. Окна были закрыты ставнями. Не было никаких признаков того, что в доме кто-то вообще жил или пользовался им. Такое впечатление возникало на первый взгляд. Клементс не ограничился этим, обошел дом и увидел, что задняя дверь распахнута.

Клементс вошел в дом и пробыл там примерно с полчаса. Когда он вышел, лицо его было белым как мел, губы тряслись, в глазах плескался ужас. Пошатываясь, он пробежал по дорожке вокруг дома и дальше по улице. Спустя несколько минут он влетел в полицейский участок и разразился невнятной, прерывающейся речью. Ко всему привыкший дежурный офицер не мог скрыть своего удивления, выслушав его.

Отрядили троих полицейских осмотреть дом и проверить свидетельство Клементса. Двое из них вместе с Клементсом вошли через заднюю дверь, все еще открытую, а третий, детектив Фейги, приступил к осмотру помещения. Кухня находилась слева от заднего входа. В ней все указывало на то, что ею уже много месяцев не пользовались. Удовлетворившись беглым осмотром, детектив перешел к жилым комнатам. Их было три — гостиная, столовая и спальня. Здесь он также ничего не нашел. На полу, на каминных полках и подоконниках лежал толстый слой пыли.

Из вестибюля лестница вела на второй этаж, где располагались еще три спальни. Короткий пролет вел вниз, в подвал. Из открытой двери тянуло холодной сыростью. За ней было совершенно темно. Детектив пожал плечами и отправился наверх, куда уже поднялись остальные участники осмотра.

Он застал их в самой маленькой из трех комнат. Его сотрудники склонились над кроватью, а Клементс стоял у выбитой двери, все еще смертельно бледный, и руки его тряслись.

— Что-то нашли? — живо спросил детектив.

— О боже, нет, не я, — выдохнул Клементс. — Я в эту комнату и за миллион долларов больше не войду!

Детектив засмеялся, вошел и спросил:

— Что тут у вас?

— Девушка, — последовал лаконический ответ.

— Что с ней случилось?

— Закололи.

Сотрудники отступили в сторону, и детектив взглянул на тело. Это была молодая женщина, лет двадцати или чуть больше. Когда-то она была хорошенькой, но рука смерти уже почти стерла следы красоты. Рассыпавшиеся волосы, пышные, рыжевато-золотистые, милосердно скрывали разрушения, причиненные смертью; руки ее раскинулись на белой постели.

Судя по одежде, она собиралась выйти на улицу. Шляпка все еще держалась на ее волосах, приколотая длинной булавкой с черным шариком на конце. Темно-коричневый костюм был добротным, но недорогим. Жакет был расстегнут, рядом валялась муфта.

Спрашивать о причине смерти не было необходимости. Колотая рана в груди была достаточно красноречива.

— Где нож? — спросил детектив Фейги.

— Не нашли.

— Есть другие раны?

— Пока не приедет медэксперт, трудно сказать. Мы ее пока не трогали, лежит как была.

— Понятно. Тогда, О’Брайен, давай бегом, звони доктору Лойду и скажи, чтобы явился сюда как можно скорее. Возможно, это просто самоубийство.

Названный полицейский вышел, а детектив поднял и осмотрел муфту. Из нее выпал маленький кошелек. Открыв его, Фейги нашел увядшую розу — и ничего больше. Ни денег, ни карточек, ни ключей — ничего, что могло бы пролить свет на личность погибшей.

Вскоре прибыл доктор Лойд. Полицейские продолжили тщательный осмотр комнат верхнего этажа. Минут через десять медэксперт вышел из спальни, неся в руке какой-то предмет.

— Это убийство, — сказал он детективу.

— Почему вы так думаете?

— У нее две раны на спине, куда она сама ударить не могла. А под телом я нашел вот это.

На его раскрытой ладони лежал кинжал с золотой рукояткой. Рукоятка необычной, сложной формы выглядела так, будто ее изготовили из цельного бруска золота. Навершие украшал блестящий камень, великолепный бриллиант весом примерно три или четыре карата, чистой воды. Острие клинка из полированной стали было запятнано кровью.

— Великолепно! — воскликнул детектив, уяснив все эти детали. — Имея такую улику, мы живо найдем виновного!

* * *

На этом Хатчинсон Хэтч завершил свой рассказ. Профессор, откинувшись на подушку, полулежа в кресле, внимательно слушал. Он задал только три вопроса.

— Как давно случилось убийство?

— Медэксперт сказал, что точно определить время затруднительно, — ответил Хэтч. — По его мнению, это было неделю или дней десять назад.

— Что нашли в подвале?

— Не знаю. Никто не смотрел.

— А кто выломал дверь? Клементс?

— Да.

— Я поеду туда завтра вместе с вами, — заявил ученый. — Хочу взглянуть на кинжал и спуститься в подвал.

II

В десять утра на следующий день Хатчинсон Хэтч и Думающая машина нанесли визит доктору Лойду. Медик охотно показал им золотой кинжал и описал в специальных терминах, что причинило смерть неизвестной девушке. За вычетом медицинской фразеологии, его мнение сводилось к тому, что первой была нанесена рана в грудь, причем острие кинжала пробило сердце. Одна из ран на спине также задела этот жизненно важный орган, а другая была поверхностной.

Думающая машина осмотрел тело и согласился с доктором. Кроме того, он дотошно изучил кинжал — и рукоятку, и клинок — и попросил сфотографировать его. Затем на пару с Хэтчем отправился посмотреть домик в Кембридже.

— Это не самоубийство, не так ли? — спросил Хэтч по дороге.

— Нет, — сразу ответил ученый. — Меня сейчас занимает только один вопрос: была ли девушка убита в этом доме или где-то еще?

— Нужно быть сущим глупцом, чтобы оставить такой ценный кинжал, да и вообще любое орудие, там, где его найдут. Почему убийца так поступил?

— По самым разным причинам. Например, убийцу что-то могло спугнуть прежде, чем он успел забрать свое оружие. Припомните, что кинжал нашли под телом. Предположим, что девушка упала навзничь и накрыла его. Малейший шум, какой угодно, мог так напугать убийцу, что он бежал, не рискнув задержаться и забрать оружие. Конечно, ценность кинжала этому противоречит. Я плохо разбираюсь в драгоценностях, но и мне ясно, что его стоимость исчисляется в тысячах.

— Потому-то и странно, что его оставили, — заметил Хэтч.

— Верно. И все же именно стоимость кинжала могла стать причиной того, что он был оставлен.

Хэтч резко повернулся и уставился на Думающую машину недоумевающими глазами.

— Я имею в виду, — пояснил ученый, — что такой кинжал — все равно что визитная карточка владельца с именем и адресом, поскольку проследить, откуда он взялся, можно очень быстро. Владелец ни при каких обстоятельствах не бросил бы его.

Хэтч был озадачен. Ход сложных мыслей ученого от него пока ускользал. Получалось, что конкретная, солидная, на его взгляд, улика никуда не годится. Но следующие слова Думающей машины внесли ясность.

— Предположим, кто-то задумал убить эту девушку, но так, чтобы все факты привлекли внимание к другому человеку, невиновному. В таком случае, что может быть эффективнее, чем украсть у кого-то кинжал, совершить с его помощью убийство и бросить на месте?

— Ага! — воскликнул Хэтч. — Кажется, я понимаю. Значит, узнав, кто является владельцем этого ножа, мы не можем обратить этот факт против него?

— Более того, — резко бросил профессор. — Это почти наверняка будет его оправданием, если исключить вариант, что убийца — безумец.

Спустя несколько минут они подъехали к дому. Это было двухэтажное каркасное строение, расположенное посреди небольшого участка, примерно в двадцати метрах от улицы. До ближайшего дома было метров сто или сто пятьдесят. К удивлению Хэтча, Думающей машине вздумалось тщательнейшим образом осмотреть усадьбу, прежде чем войти в дом. Он не пропустил ни одного метра земли без оценки.

Они вошли через заднюю дверь. В кухне Думающей машине тоже нашлось чем заняться. С той же тщательностью он осмотрел моечную раковину и зачем-то включил воду, потом ощупал заржавевшую плиту. Затем настала очередь столовой, гостиной, холла и спальной комнаты нижнего этажа. Только после этого двое исследователей поднялись наверх.

— В которой из комнат нашли девушку? — спросил профессор.

— В самой дальней, — припомнил Хэтч.

— Ладно, мы сперва поглядим, что в двух других.

С этими словами ученый направился в комнаты, выходящие окнами на фасад. Больше всего его интересовали водопроводные устройства. Он осматривал каждый кран и всюду включал воду. Ту же процедуру он повторил и в ванной комнате.

Наконец им осталось только зайти в ту комнату, где побывала смерть. Там все оставалось как было на момент ухода медэксперта, унесли только тело. Простыни и подушки, на которых она лежала, подверглись подробному исследованию. Затем прозвучал очередной вопрос Думающей машины:

— Мы видим здесь источник воды?

— Лично я не вижу, — ответил Хэтч.

— Хорошо, теперь пойдем в подвал.

Репортер даже вообразить не мог, что ожидает найти в подвале Думающая машина. Там не было ничего, кроме низкого потолка, сырости и холода. Нащупав выключатель, ученый зажег электрическую лампочку, но и тогда они увидели только печь, которая стояла, вся в паутине, посреди помещения. Профессор проверил, нет ли в ней золы, но ничего не нашел. Побродив бесцельно из угла в угол, обводя стены и пол долгим, понимающим взглядом, он наконец предложил Хэтчу уйти.

Три четверти часа спустя они уже сидели в квартире на Бикон-Хилл. Ученый устроился в своем любимом большом кресле и погрузился в долгое молчание. Хэтч нетерпеливо дожидался продолжения.

— Фотография кинжала уже опубликована? — вот что вдруг заинтересовало Думающую машину.

— В сегодняшних выпусках всех бостонских газет.

— Беда, беда… — вздохнул ученый. — Если бы фотографию не растиражировали, найти владельца кинжала было бы легко.

— Вы считаете, что владелец и есть преступник?

— Нет, если только, как я уже говорил, он не умалишенный; но было бы любопытно выяснить, каким образом нож был им утерян. Он сам его отдал? Если да, то кому? Такую ценную вещь не отдали бы никому, кроме близкой и дорогой владельцу особы. Женщинам подобные подарки не делают, скорее это дар какого-нибудь короля верному подданному. По стилю вещь восточная, и сама собой напрашивается мысль о Востоке. Но, повторяю, тот, кто владел им, не использовал его для убийства девушки.

— Тогда что же с кинжалом могло случиться? — спросил заинтригованный Хэтч.

— Его могли украсть. Сформулируем задачу: девушка, имени которой мы не знаем, была убита кем-то, кого мы тоже не знаем. Известно лишь, что этот кинжал был использован, чтобы ее убить. Следовательно, найдя человека, которому изначально принадлежал кинжал, можно выяснить, как оружие ушло из его рук. Таким образом мы сможем выйти на человека, арендовавшего дом. Найдя эту личность, мы, вероятно, узнаем, кто украл кинжал, а затем — кто мог убить девушку или, по меньшей мере, кто знает убийцу.

— Все ясно и понятно, — улыбнулся Хэтч. — То есть суть проблемы понятна, да вот только решение столь же далеко, как и прежде.

Профессор внезапно вскочил и вышел в соседнюю комнату. Хэтч услышал телефонный звонок. Через полчаса хозяин дома вернулся.

— Владелец оружия придет ко мне сегодня в три часа дня, — объявил он.

Хэтч приподнялся в изумлении и упал обратно в кресло.

— Кто бы это ни был, его арестуют, как только в полиции узнают о нем, — сказал он после паузы.

— На каком основании?

— Убийство. Это же простой и очевидный случай.

— Если его арестуют, возникнут некоторые международные осложнения.

— Кто же он? — еще сильнее удивился Хэтч.

— В нужный момент вы услышите его имя. А пока я бы попросил вас выяснить, поступало ли в полицию заявление о краже, любое, где хоть как-то упоминался бы кинжал.

Ломая себе голову над загадкой, Хэтч отправился исполнять поручение. Он поднял регистрационные книги полиции за пять лет и не нашел ничего похожего. Все-таки некоторые записи привлекли его внимание, и он скопировал их.

В час дня он снова съездил в Кембридж, где полицейские и с полдесятка репортеров пытались выяснить личность погибшей девушки. Оттуда направился в контору «Генри Холмс & Co.», надеясь что-то разведать там. Это ничего не дало.

— Этот человек, Уилкс, что-нибудь подписывал? — спросил он. — Договор или что-то в этом роде? Мы могли бы использовать для розыска образец его почерка.

— Нет, — ответили ему. — Мы обходимся без договоров.

К этому времени полиция исчерпала все доступные средства найти Чарльза Уилкса и узнать, кто он такой. Им было ясно с самого начала, что Уилкс — имя фиктивное. Если Уилкс снимал дом с сознательным намерением убить девушку, было бы странно ожидать, что он назовет свое подлинное имя. Сколько они ни напрягали фантазию, определить мотив преступления не удавалось. Дело попалось неординарное. Однако убийство было, несомненно, преднамеренным. Золотой кинжал все считали ключом к тайне. Расследование топталось на месте.

К трем часам дня Хэтч возвратился к Думающей машине. Не успела горничная ввести его в маленькую приемную, как раздался звонок у наружной двери, и явился профессор собственной персоной в сопровождении незнакомца. Это был темноволосый, смуглый мужчина восточного облика, с угольно-черной бородой.

Ученый представил его Хэтчу как Али Хассана. Затем показал посетителю фотографию кинжала.

— Это тот самый предмет? — спросил он.

— Кажется, да, — ответил незнакомец, внимательно рассмотрев снимок.

— Существует ли другой такой же кинжал?

— Нет.

— А как он попал к вам?

— Мне подарил его султан Турции, — просто сказал Хассан.

III

Ван Дузен предложил гостю присесть и сам занял место в кресле напротив. Хэтч сидел как на иголках, ловя каждое слово. Рассказ человека, обладавшего чудесным золотым кинжалом, несомненно, должен был понравиться широкой публике.

— Итак, — начал ученый, — не посвятите ли вы нас в историю кинжала?

— Это рассказ не для ушей неверных, — важно ответил турок. — Я имею в виду, конечно, не верующих в Аллаха. Но я отвечу на любой ваш вопрос, если смогу.

В косящих глазах Думающей машины мелькнуло выражение растерянности, но тут же исчезло.

— Этот кинжал имеет религиозное значение?

— Да, это священная вещь. Дар султана, моего повелителя, благословенный прикосновением царственной руки — всегда священный для подданного. Иноверцам его даже показывать нельзя.

Хэтч напрягся, а ван Дузен уселся в кресле поудобнее.

— Вы учились в Оксфорде? — как бы между прочим спросил он.

— Да. Я закончил курс в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году.

— И вы не перешли в христианство?

— Нет. Я мусульманин, ибо храню верность своему государю.

— А не могли бы вы пояснить, за какую службу султан оказал вам такой почет?

— Не могу. Я оказал услугу престолу в бытность свою секретарем посольства Турции в Англии.

— При каких же обстоятельствах вы лишились этого кинжала? — тихо спросил профессор.

— Я его не лишался, — последовал столь же тихий ответ. — Было бы святотатством допустить такое. Он по-прежнему у меня, и под надежной охраной.

Откровенно скажем: Хатчинсон Хэтч был сбит с толку. Его поведение явно свидетельствовало об этом. Но профессор, откинувшись на спинку кресла, безмятежно глядел в потолок.

— Правильно ли я понимаю, — сказал он, поразмыслив, — что кинжал, изображенный на этом снимке, и сейчас находится у вас?

— Я ни на час не расставался с ним с тех пор, как он был мне подарен.

— Как же вы объясните наличие этой фотографии? — Думающую машину этот ответ, кажется, не потряс.

— Никак не объясню.

— Но Лойд… кинжал… — не вытерпел пораженный Хэтч. — Я держал его собственными руками!

— Вы ошибаетесь, — спокойно ответил турок. — Он у меня.

— Вы нам его покажете? — спросил ученый.

— Нет, не покажу. — Голос Хассана был тверд. — Я уже объяснил, что иноверцы не должны его видеть.

— А если вас обвинят в убийстве, тогда покажете? — настаивал ван Дузен.

— Ни за что.

— Вы не боитесь ареста?

— Арест не угрожает мне, — все так же спокойно заметил турок. — Я вхожу в турецкую делегацию, прибывшую в Вашингтон, и у меня есть важные обязанности. Мне обеспечена защита моего правительства. Если против меня выдвинут какое-либо обвинение, оно должно будет пройти по дипломатическим каналам.

Наступило долгое молчание. Хэтча распирало от вопросов, но его удержал незаметный жест Думающей машины. Как ни причудливо сложились обстоятельства, ученый понимал, что мистер Хассан сказал правду. Таковы особенности международного права.

— Вам, конечно, известно, что этим кинжалом была убита женщина, не так ли? — спросил ученый.

— Я слыхал, что имело место убийство женщины.

— Вы приписываете своему оружию какие-либо магические свойства?

— O нет!

— Скажите хотя бы, где оно сейчас. Предоставите ли вы его следствию, если прикажет ваше правительство?

— Мое правительство не отдаст мне такого приказа.

Хэтч заскучал. Было похоже, что им морочат голову. Если кинжал у Хассана, значит, был другой такой же. И он лежал у доктора Ллойда, репортер знал это достоверно. Он не мог судить, была ли то искусная подделка, но тот кинжал, которым убили девушку, точно находился сейчас у медэксперта. Между тем у Думающей машины был наготове следующий вопрос:

— Если однажды случится так, что кинжал у вас похитят, что будет дальше, мистер Хассан?

— Я поклялся хранить его ценой собственной жизни. Если такое случится, я покончу с собой. Таков обычай в нашей стране, и все это понимают.

— O, простите! — Ученый вдруг сменил тему. — Долго ли вы пробудете в Бостоне?

— Вероятно, еще несколько дней. Если я смогу быть вам чем-то полезен, обращайтесь, буду рад помочь.

— А сколько вы уже пробыли здесь?

— Около недели.

— А прежде вам приходилось бывать в Бостоне?

— Один раз, пару лет назад, когда я впервые приехал в вашу страну.

Хассан встал и взялся за шляпу. Церемонно пожелав Хэтчу и Думающей машине доброго дня, он направился к двери, но на полпути остановился.

— Верно ли я понял, — спросил он, — что, по вашему мнению, тот кинжал сейчас находится в руках доктора Лойда, медэксперта?

— Именно так, — сказал ученый.

Хассан удалился. У Хэтча к этому моменту уже накопилось достаточно злости, и теперь произошел неизбежный взрыв. Репортер бурно протестовал против оскорблений, каковые были нанесены его опыту и интеллекту знаменитого логика, которого заинтересовал странный случай.

— Этот ваш Хассан — лжец! — выпалил он в порыве праведного гнева. — Если только нет второго кинжала…

— Мистер Хассан — джентльмен-дипломат, Хэтч, — укоризненно напомнил профессор. — Вы хорошо знаете доктора Лойда?

— Да.

— Тогда позвоните ему немедленно и попросите тайно отправить кинжал в полицейское хранилище, — велел ученый. — А потом вам стоит пойти и пообщаться с полицейскими — вдруг им удалось установить личность погибшей? Хасан непременно покажет свой кинжал… если он им владеет.

Остаток этого дня и часть следующего Хэтч провел, проверяя самые маловероятные версии, пытаясь ответить на ряд вопросов, казалось бы, второстепенных, которые естественным образом возникли у него. Его труды увенчались успехом — весьма определенным успехом, — и когда он вновь наведался к Думающей машине, то чувствовал, что может гордиться собой.

— Мне пришло в голову, — объяснил он, — что этот самый Уилкс мог установить связь с той девушкой посредством объявлений. Я просмотрел колонки объявлений в трех газетах. И смотрите, что нашел!

Он подал Думающей машине маленькую вырезку, а тот взял ее и быстро изучил. Это было объявление, сообщавшее, что требуется интеллигентная молодая женщина на должность компаньонки; далее был указан адрес и номер того самого дома в Кембридже, где нашли тело девушки.

— Очень хорошо, — оживленно потирая руки, сказал ученый. — Однако установление имени девушки может оказаться долгим и скучным трудом, Хэтч. На это могут понадобиться недели. Я бы на вашем месте отнес эту вырезку в полицию, и пусть ищут они. А вы обратите внимание на дату: 19 октября, это же спустя четыре дня после того, как Уилкс арендовал дом. Однако девушка погибла не более чем десять дней назад. Получается довольно большой промежуток времени, который нужно как-то объяснить. Проверьте, не появлялось ли то же объявление еще раз, и добудьте в редакции газеты его оригинал. Если Уилкс написал его от руки, это может оказаться существенным подспорьем для нас.

— Вам удалось разузнать еще что-нибудь о кинжале Хассана? — поинтересовался репортер.

— Нет, но турок все покажет сам. А вы позвонили вчера доктору Лойду насчет оружия?

— Позвонил вчера, как вы и предлагали, но мне сказали, что Лойд уехал из города. Сегодня утром я перезванивал дважды. Но трубку никто не снял. Думаю, он еще не возвратился.

— Никто не снял? — быстро переспросил ван Дузен. — Никто? Боже мой, боже!

Он вскочил и зашагал по комнате, а сделав два круга, остановился перед репортером.

— Это плохо, плохо, плохо!

— Почему? — спросил Хэтч.

Профессор внезапно выбежал в соседнюю комнату. Когда он вернулся, на лице его было новое выражение — какое, Хэтч понять не смог.

— Доктора Лойда нашли сегодня в час дня у него дома, связанного и с кляпом во рту, — коротко объяснил он. — Его единственная служанка была одурманена каким-то наркотиком. Это были грабители. Они перевернули весь дом вверх дном.

— Что… что это значит? — недоуменно спросил Хэтч.

В этот момент открылась дверь из холла и вошла Марта, пожилая служанка Думающей машины.

— Пришел мистер Хассан, сэр, — сказала она.

Турок появился сразу за ней, с видом важным, учтивым и достойным, как всегда.

— Ах, — воскликнул профессор, — вы принесли кинжал?

— Я переговорил по телефону с послом Турции в Вашингтоне, и он объяснил мне, что его необходимо предъявить, — сказал Хассан. — Потому я здесь. Можете убедиться.

— А разве кинжал не в Вашингтоне? — вырвалось у Хэтча.

— Вот он, — вместо ответа сказал турок. Он достал из-за пазухи плоский футляр, усыпанный самоцветами. В футляре лежал клинок с золотой рукоятью. Лезвие его блестело, на нем не было ни пятнышка. Профессор вынул кинжал, потом быстрым движением покрутил рукоять. Часть ее отделилась. Несколько капель едкой жидкости вытекло на пол.

IV

В тот же вечер Хассан уехал из Бостона в Вашингтон. Кинжал он увез с собой. Со стороны Думающей машины возражений не последовало, и полиция оставалась в неведении об этом человеке.

— Когда потребуется предъявить этот кинжал, — объяснил ученый Хэтчу, — это можно будет сделать по официальным каналам, если Хассан еще будет жив. Теперь мне представляется вполне вероятным, что к этому случаю уже приложимо международное законодательство.

— Как вы думаете, Хассан лично замешан в этом деле? — спросил Хэтч.

— Возможно все. Кстати, Хэтч, было бы интересно разузнать немного подробнее о том сборщике платы, Клементсе, который нашел тело девушки. Не исключено, что он мог знать о том, что дом пустует. Мы можем копать в самых разных направлениях, но суть проблемы заключена в золотом кинжале.

— На настоящий момент он, похоже, вернулся к Хассану, — упрямо сказал репортер.

— Я бы посоветовал вам, мистер Хэтч, заняться тем, о чем я просил, — объявлением в газете. Затем наведайтесь к доктору Лойду; выясните, сохранил ли он кинжал. Если добудете оригинал объявления, отдайте его полицейским. Упоминать о Хассане пока не нужно.

Ближе к вечеру Хэтч навестил Лойда. Разговор получился странным.

— Скажите, грабители забрали кинжал? — спросил репортер.

— Мне вам нечего сказать, — ответил доктор.

— Значит, кинжал по-прежнему у вас?

— Мне вам нечего сказать.

— Вы передали его прокурору округа?

— Мне вам нечего сказать…

У Хэтча сложилось твердое впечатление, что кинжала у Лойда больше нет; что грабители, кто бы они ни были, нашли его и забрали; что они были, вероятнее всего, наняты Хассаном и ограбили дом Лойда с единственной целью — вернуть кинжал.

Хэтчу оставалось только заняться розыском газетного объявления. Выяснилось, что его печатали четыре раза, через день. Оригинал нашли и отдали репортеру. Текст был написан уверенной мужской рукой. Хэтч отнес оригинал в полицию и рассказал все, что узнал об объявлении.

Началась долгая, кропотливая работа, в результате которой были собраны сведения о десятке девушек, которых заявляли в розыск. Но все они почти сразу нашлись, и следствию ни одна из них не пригодилась. Одновременно с этим продолжался поиск Уилкса, хотя все по-прежнему считали, что это имя фиктивное.

На второй день утром Хэтч пришел в редакцию усталый, разочарованный, в отвратительном настроении. Но от уныния не осталось и следа, когда к нему подошел редактор отдела городских новостей.

— Уилкса взяли, — сказал он. — Вчера ночью, в Вустере. Клерк из конторы недвижимости опознал его. Уилкса привезут в полицейское управление через час-полтора. Езжайте туда и привезите репортаж.

— А кто он? — спросил Хэтч.

— Не знаю. Он не скрывает, кто он такой, и настаивает на том, что его зовут Уилкс. Но нашли его в отеле, где он зарегистрировался как Чарльз Уингейт.

Дневные выпуски газет пестрели сообщениями о поимке предполагаемого убийцы. Однако Хэтчу и другим репортерам пришлось услышать историю Уилкса из вторых рук. Полиция предпочитала держать дело под покровом тайны. Узнав все, что можно было, Хэтч поспешил поделиться новостями с Думающей машиной.

— Они поймали Уилкса. Насколько можно судить, его действительно зовут Уилкс. Он зарегистрировался как Уингейт, потому что боялся ареста. Он знал, что полиция ищет его по всей стране.

— Как насчет дома? — спросил ван Дузен.

— То, что он рассказывает, похоже на правду. Говорит, что снял дом для себя и жены, рассчитывая пожить там лишь несколько месяцев. Поэтому он не стал заключать договор. Но в тот день, когда они собирались переезжать, жена серьезно заболела — очередной и очень сильный приступ нервной болезни, которой она страдает. Тогда по совету врачей он увез ее на Кубу, отказавшись от намерения занять ее домашним хозяйством. Объявление в газете он разместил раньше, чем выяснилось, насколько плохо состояние жены. Они пробыли на Кубе две или три недели, и жена, по его утверждению, еще остается там. Через день после его возвращения стало известно об убийстве, и он предпочел, пока все не выяснится, оставаться в тени.

— Чем он занимается? — спросил профессор.

— Он сотрудник большого концерна по производству ножевых изделий. Отвечает за продажи в восточных штатах. Завод расположен в Кливленде, а контора — в Бостоне. Его назначили сюда недавно, и поэтому в Бостоне его никто не знает. После назначения он почти все время был в разъездах. Признает, что с его стороны было оплошностью не известить фирму недвижимости, что пользоваться домом он не будет. С другой стороны, он ведь за месяц заплатил.

От Думающей машины реакции не последовало. Взгляд голубых глаз был устремлен вверх, длинные тонкие пальцы, сложенные домиком, не шевелились. Хэтч, не сводивший с профессора глаз, замечал, что лоб его то и дело перерезали морщинки озабоченности, но тут же исчезали. Все это свидетельствовало о напряженной работе мозга.

— Девушку он знает?

— Уверяет, что нет. По его словам, если кто и ответил на объявление, он ни с кем не встречался.

— Понятно, что ничего другого он и не скажет!.. А тело он видел?

— Сегодня после полудня его повезут на опознание.

— Полиция узнала что-нибудь о девушке?

— Мне кажется, что нет, — сказал Хэтч. — Конечно, они похваляются, будто сведения вот-вот будут получены, но это пустые слова.

Погрузившись в раздумье, ученый вновь уставился в потолок. Нескоро он нарушил молчание.

— Он знаком с Хассаном?

— Откуда мне знать? — пожал плечами Хэтч. — Вспомните, что кроме нас с вами, о Хассане никто не слыхал, а я еще не смог переговорить с этим Уилксом лично.

— Рассчитываете на встречу с ним?

— Как повезет. Если будет на то благоволение полиции…

— Давайте поедем и повидаемся с ним прямо сейчас!

Намерениям Думающей машины ничто не могло противостоять. Вскоре они уже входили в кабинет начальника полиции штата. Хэтч произвел взаимное представление. Начальнику уже доводилось не раз слышать о выдающемся логике, но лично они до тех пор не встречались. Поэтому он воспринимал Думающую машину как забавный миф.

— Скажите, нельзя ли мне увидеться с Уилксом? — сразу спросил профессор.

— Можно будет, но не сейчас.

— Мне казалось, что ваше учреждение предназначено помогать правосудию?

— Так и есть, — сказал начальник, слегка покраснев.

— Учтите, что я знаю, кто является владельцем кинжала, которым было совершено убийство, — намекнул профессор. — Я хочу убедиться, что это тот самый человек.

Удивленный офицер вскочил с места и, перегнувшись через стол, уставился на посетителей.

— Как? Вы знаете… знаете… Кто это?

— Могу я увидеть Уилкса? — У Думающей машины хватало настойчивости.

— Ну, если обстоятельства позволят, я думаю, можно…

— Сейчас же, — сказал профессор как отрезал.

Начальник нажал кнопку. На вызов явился один из его подчиненных.

— Приведите сюда Уилкса, — приказал офицер.

Полицейский исчез и через несколько минут вернулся с Уилксом, которого в тот час допрашивали с пристрастием в другом кабинете. Арестованный был бледен, каждое его движение выдавало нервную напряженность.

Первый вопрос поступил от Думающей машины без предисловий.

— Мистер Уилкс, каким образом вы расстались с этим кинжалом? — Ван Дузен показал ему фотографию золотого турецкого изделия.

— Я никогда не видел подобного кинжала, — ответил подозреваемый после того, как внимательно рассмотрел изображение.

— К вам не поступал заказ на изготовление клинка для него?

— Нет.

— Мистер Уилкс, я, по-видимому, знаю об этом деле больше, чем известно полиции. Мне недостает ряда фактов. Вы можете снабдить меня недостающими деталями. Итак, кто… кто та девушка, которая была убита этим кинжалом?

Последняя краска сбежала со щек арестованного, его затрясло. Опустившись на стул, он закрыл лицо руками и разрыдался.

— Не знаю, не знаю… не знаю…

Однако в тот же день, когда Уилкса поставили перед телом убитой, он долго и серьезно глядел на нее, а потом, болезненно вскрикнув, зашатался, теряя сознание, и прошептал:

— Элис, Элис…

V

Уилкс, или Уингейт, как его теперь именовали, рассказал о своем знакомстве с погибшей девушкой просто, без уверток и, по всей видимости, правдиво. В служебной комнатке рядом с помещением, где лежало тело, его привели в чувство, дали успокоительное лекарство, и, приободрившись, он заговорил свободно. На полицию особое впечатление произвели подробности его рассказа; у Думающей машины не нашлось что сказать по этому поводу. Профессор наблюдал, не комментируя.

Мы изложим здесь эту историю вкратце, без лишних слов.

Девушку звали Элис Горэм. Это не подлежало сомнению: она была дочерью человека, долгие годы сотрудничавшего со Стальным трестом в Кливленде. Элис училась в Вассарском колледже. Но случилось так, что ее отца постигла неудача, и ей пришлось вернуться домой всего за полгода до окончания курса. Вскоре после этого отец скоропостижно скончался, не оставив ей ни гроша; мать умерла за несколько лет до того. Ни братьев, ни сестер…

Если верить Уилксу, девушке исполнился двадцать один год. Он знал ее с детства. Его отец также поначалу служил в Стальном тресте, но оставил его, чтобы стать партнером в концерне, который теперь представлял сын.

Вынужденная после смерти отца полагаться только на собственные ресурсы, Элис поступила на место компаньонки к пожилой даме в Кливленде. Однако они повздорили, и девушка решила перебраться в восточные штаты. Она приехала в Бостон всего за несколько недель до того, как ее нашли мертвой.

— Вот все, что я знаю, — сказал Уилкс под конец. — Естественно, я был потрясен, увидев ее мертвой. Мне было известно, что она перебралась в Бостон. И что она исчезла — тоже: перед отъездом на Кубу мы звонили ей на квартиру, и я, и жена, пытались выяснить, где она.

— У вас есть какие-либо предположения, где она могла быть от момента исчезновения до смерти, которая наступила самое большее четырнадцать дней назад?

— Никаких, — ответил Уилкс Думающей машине.

— Может быть, у нее была любовная связь — какой-нибудь мужчина в ее окружении? — допытывался ван Дузен.

— Нет, я ни о чем таком не слышал.

— Вы, конечно же, читали в газетах отчеты об этом деле. Не напомнили ли вам подробные описания умершей, напечатанные в прессе, вашу знакомую?

— Напомнили, да, но только отчасти. Меня больше всего поразило то, что газеты дружно утверждали, будто человек, арендовавший дом, наверняка является убийцей. Получалось, что все обратилось против меня… Признаюсь, я испугался и попытался укрыться под чужим именем. Конечно, это была большая глупость, но обстоятельства складывались так, что я… в общем, что сделал, то и сделал.

— Когда вы в последний раз виделись с мисс Горэм?

— В Кливленде семь месяцев назад.

— У меня все, — сказал профессор, явно собираясь уйти.

— Погодите! Что же вам известно? — спросил начальник полиции.

— Я приду к вам завтра и объясню, что именно узнал и каким образом.

— А кто является владельцем кинжала?

— Вы имеете в виду кинжал, который украли у доктора Лойда? — В голосе Думающей машины слышалась неприкрытая ирония.

— Кто вам… как… что вы знаете об этом?

— Пойдемте, Хэтч, — сказал профессор, словно не расслышав вопроса. — До завтра, сэр.

Выйдя на улицу, он повел репортера к станции подземки на Сколлей-сквер.

— Куда теперь? — спросил Хэтч.

— В Кембридж. Я хочу еще раз осмотреть дом. Мне кажется, я что-то пропустил.

— Как вы думаете, это Уилкс убил мисс Горэм?

— Не знаю.

— Значит, это сделал Хассан? — не унимался Хэтч.

— Не знаю и этого.

Расспрашивать Думающую машину дальше было явно бесполезно, и они не нарушали молчания, пока не вошли в дом, напрасно нанятый Уилксом. Новый осмотр, учиненный Думающей машиной, был предельно тщательным. От подвала до чердака ни одна мелочь не ускользнула от его внимания. Особенно в подвале: там он исследовал каждый дюйм поверхности. Ему попался клочок черной ткани — он изучил и его. Потом, опустившись на четвереньки, стал ощупывать земляной пол в дальнем углу. Хэтч с любопытством наблюдал за ним.

— А ну-ка, взгляните сюда! Видите? — окликнул его ван Дузен.

Хэтч подошел и в свете электрической лампочки увидел лишь вмятину сложной формы в мягком грунте. Казалось, что здесь в землю вдавили тяжелый, покрытый замысловатой резьбой предмет.

— Что это? — спросил репортер.

Не ответив, ученый поднялся на ноги и предложил зайти в «комнату смерти». Здесь, достав из кармана нож, он безжалостно отколол от гладкой рамы кровати щепку и вручил ее репортеру.

— На что это похоже? — спросил он.

— Красное дерево, — ответил Хэтч.

— Хорошо, очень хорошо. А теперь, Хэтч, поезжайте в Бостон и наведайтесь к молодому человеку, Уилларду Клементсу, который собирает квартирную плату. Не стесняйтесь задавать ему вопросы. Спросите его напрямую, не знаком ли он случайно с каким-нибудь взломщиком. Это будет интересный эксперимент. Разузнайте о нем все, что сможете, и приходите ко мне домой к восьми часам вечера. А мне нужно еще немного поработать здесь.

— Господи, неужели это он сделал? — спросил Хэтч.

— Не знаю. Мне хотелось бы выяснить, что он знает.

Не будь Хэтч давно уже знаком с удивительными методами работы Думающей машины, подобные инструкции привели бы его в изумление. А так он просто пошел исполнять их, ломая голову над тем, какая связь может быть между Клементсом и тайной. Однако Клементс никак не укладывался в созданную им схему, в ней было место только для Уилкса, который знал девушку, и Хассана, владельца кинжала.

Действия Думающей машины после ухода Хэтча могли бы сильно озадачить постороннего наблюдателя. Выйдя через заднюю дверь, профессор обошел прилегающий к дому участок. Пригнувшись, он медленно шел, не сводя глаз с травы на газоне. Шаг за шагом он приближался к дальнему краю участка, пока ограда из штакетника не преградила ему путь. Здесь он остановился и потряс забор, проверяя его на прочность. Забор был, несомненно, новый, и все же целая секция его сразу упала. За ней виднелась тропинка.

Выйдя из ограды, профессор направился к дому ближайшего соседа, где подробно расспросил, не появлялись ли в окрестностях чужие люди. Но сосед никого не видел. Напоследок он попросил указать ему дорогу до местного полицейского участка, куда сразу же и пошел. Там, назвав свое имя, он поинтересовался, много ли в округе было совершено ограблений за последнее время.

— Три или четыре, — ответили ему. — А в чем дело?

— Среди ограбленных домов есть такой, в котором имеется обстановка, но в настоящее время никто не живет?

— Есть один, в старой усадьбе, квартала за четыре отсюда.

— Что именно было украдено?

— Не выяснено. Хозяева дома живут сейчас в Европе, и нам не от кого узнать, чего не хватает. Зато мы поймали грабителей.

— Их имена не подскажете?

— Один — Блейк, по прозвищу Рыжик, другой назвался Джонсоном.

— И где их схватили?

— Прямо в доме. У них был фургон, и они пытались вытащить тяжелый буфет красного дерева.

— Когда это случилось?

— Да где-то с неделю назад или чуть больше. Им обоим дали по три года.

— Другие аналогичные случаи были?

— Нет, только этот.

— Благодарю вас!

С этими словами ученый попрощался и ушел. Вечером Хатчинсон Хэтч нанес Думающей машине визит, и застал хозяина с телеграммой в руках.

— Виделись с Клементсом? — спросил тот. — Насчет знакомства с взломщиками спрашивали?

— О да, — сказал Хэтч с улыбкой. — Он полез в драку.

Профессор развернул телеграмму и подал ее репортеру.

— Вам это может быть интересно.

Хэтч взял желтый бланк и прочел:

Али Хассан сегодня утром совершил самоубийство.

— Да это же признание вины! — воскликнул репортер.

VI

На утро следующего дня в кабинете начальника полиции собралось шесть человек. Это были сам начальник, Думающая машина, Чарльз Уилкс, детектив Фейги, Уиллард Клементс и Хатчинсон Хэтч. Получив повестку, Клементс был поначалу чрезвычайно возмущен, однако мало-помалу притих и как-то съежился. Хэтч, все еще твердо верящий в то, что преступник — турок Хассан, был ничуть не меньше удивлен, завидев Клементса.

Все собравшиеся, включая начальника, предвкушали удовольствие от встречи с Думающей машиной.

Детектив Фейги сидел молча, пожевывая сигару и насмешливо улыбаясь; начальник был серьезен. Он уже успел убедиться в огромной энергии этого невысокого человечка с большой головой.

На этот раз внимание Думающей машины было сосредоточено на Клементсе.

— Итак, — начал ученый, и молодой человек едва заметно вздрогнул, — я не думаю, что вы убили мисс Горэм. Самое тяжелое обвинение, которое можно вам предъявить, — это кража со взломом или, точнее, недонесение о краже. Ваши приятели, Рыжик Блейк и некий Джонсон, уже кое в чем признались. Мы хотели бы услышать от вас остальное. Вы согласны?

— Признались в чем? На что вы намекаете? — взвился парень.

— Не хотите? Ладно, будь по-вашему. — В интонациях Думающей машины прорывалось нетерпение. Он обратился к начальнику. — В этом расследовании нам сопутствовала немалая удача. В первую очередь я имею в виду арест мистера Уилкса. Мне хотелось бы отметить, сэр, что ваши подчиненные проявили свои способности в этой операции наилучшим образом.

Офицер с достоинством поклонился.

— Однако он — не убийца, — продолжал ученый. — При помощи телеграфа и телефона я досконально проверил его рассказ. Возможно, вы уже и сами это сделали. Если нет, я передаю вам ответы, полученные на мои запросы. Надеюсь, они вас убедят. Что же касается настоящего убийцы, то он в данный момент находится в Чарльзтаунской тюрьме. Это либо Рыжик Блейк, либо Джонсон.

При повторном упоминании этих имен все снова посмотрели на Клементса. Выражение его лица внезапно изменилось. Он был теперь явно испуган; а бледное лицо Уилкса немного порозовело.

— Доказательства, — бросил начальник, — извольте привести доказательства!

Думающую машину это требование не смутило.

— Пересказывать историю мистера Уилкса ни к чему, — продолжал логик. — Она доказана. Так что же тогда остается? Давайте сперва разберемся с кинжалом и посмотрим, что это нам даст.

Я видел этот кинжал. Это вещь необыкновенная. Стоит он, по-видимому, многие тысячи. На его рукояти вырезан полумесяц и еще несколько символов, в том числе религиозных, используемых в турецкой империи. По сравнению с другими моментами, выяснить это было нетрудно: потребовалось всего лишь позвонить кому-нибудь, кто осведомлен в этих вопросах, предпочтительно уроженцу Турции. Мне знаком один турок, он работает в магазине восточных сладостей на Бойлстон-стрит.

Я побеседовал с ним и подробно описал кинжал. Это человек образованный, он хорошо знает страну и ее обычаи и потому мог уверенно сказать, что такой кинжал мог быть только тем, что я заранее предположил — подарком от высокопоставленной или царственной особы верному подданному за хорошо исполненный долг. Я спросил, не слыхал ли он, чтобы такое оружие привозили в нашу страну. Он сказал, что ему об этом ничего не известно, но один знатный турок, в тот момент находившийся в Бостоне, когда-то оказал важную услугу престолу, и ему могли вручить подобную награду. Как его зовут? Али Хассан!

Мистер Хассан остановился в отеле «Тевтоник». Я отправил ему записку. Он пришел и сразу же признал, что золотой кинжал на фотографии — его собственность. Учтите, что на фотографии был тот самый кинжал, которым убили девушку.

Хассан несколько озадачил меня, заявив, что кинжал никуда не пропал. Мало того, оказалось, что это священный предмет, который неверные видеть не должны. На некоторое время загадка стала невразумительной. Затем я спросил, что случится, если вдруг кинжал у него украдут. Он ответил, что покончит с собой. Все стало ясно — этот господин солгал. Ко времени нашего разговора кинжала у него не было. Если бы кто-то узнал об этом раньше, ему пришлось бы умереть. Таким образом, солгав, он на какое-то время спас свою жизнь. Кроме того, должен отметить, что идея о наличии двойника кинжала была нездравой.

— Если этот человек владеет кинжалом и признался в этом, — вмешался начальник, — я немедленно велю арестовать его.

— У вас это не получится по двум причинам, — спокойно сказал профессор. — Во-первых, мистер Хассан занимал пост секретаря турецкой миссии в Вашингтоне; во-вторых, он умер.

Начальнику полиции и остальным присутствующим потребовалось время, чтобы освоиться с этой новостью. Офицер первым нарушил молчание.

— Умер! — воскликнул он. — Каким образом?

— Отравился. Так или иначе, я узнал, кто был хозяином кинжала. Кроме того, выяснилось, что Хассан пробыл в Бостоне всего пять дней к тому моменту, когда нашли тело. Девушка погибла за неделю или десять дней — вероятнее всего, десять — до того. Следовательно, Хассан не убивал мисс Горэм. Это заключение было неоспоримо.

Теперь следовало понять, как был похищен кинжал. Подарить его хозяин явно не мог. Украли? Вероятно. Когда? Мистер Хассан дал понять, что не был в Бостоне уже два года. Однако грабители орудуют повсюду. Значит, нужно искать иногородних грабителей. Вполне возможно, что кинжал был украден в Вашингтоне Рыжиком Блейком или кем-то из его шайки, и они почему-то предпочли оставить оружие у себя, а не продать. Впрочем, никто, даже опытный скупщик краденого, не рискнул бы избавиться от бриллианта в четыре карата. Хассан же, со своей стороны, не осмелился заявить о пропаже в полицию. Знать об этом Блейк, разумеется, не мог. Оружие осталось у него. И надежнее всего было постоянно держать его при себе.

Ван Дузен откинулся на спинку кресла и по привычке уставился в потолок, а слушатели в нетерпении придвинулись поближе к нему. Начальник полиции был изумлен, зачарован странной историей. А ученый снова заговорил:

— О том, что кинжал находился в распоряжении медэксперта Лойда, и сообщалось в газетах, и упоминалось при беседе с Хассаном. Нетрудно понять, что люди, нанятые этим господином, под видом взломщиков проникли в дом к Лойду и отобрали оружие. Ведь владение им было для Хассана залогом жизни. Сразу же после этого нападения он уехал в Вашингтон. Там он покончил с собой, возможно, по приказу своего начальства. Это я известил их о ситуации, но, конечно же, не предполагал, что дело действительно дойдет до смерти; мне только хотелось добиться разрешения увидеть кинжал, когда потребуется… Думаю, теперь насчет принадлежности оружия все ясно, и нам пора перейти к Рыжику Блейку и его подельникам.

Внезапно взгляд Думающей машины вновь обратился к Клементсу.

— Работая сборщиком для фирмы «Генри Холмс & Co.», вы хорошо изучили Кембридж, я полагаю. У вас есть возможность, редко выпадающая — законным путем — другим людям: вы можете узнавать, где можно собрать богатый улов. Вы также всегда в курсе того, какие дома в Кембридже пустуют. Поэтому вы вполне могли указать ворам, какой из пустых домов больше пригоден для их притона. В частности, вы могли обнаружить, что дом, снятый Уилксом, так и не был заселен. Возможно, что вы даже не знали о сдаче дома, пока вам не вручили счет на оплату жилья… Таковы предположения; теперь перейдем к фактам.

Вы отправились в тот дом, чтобы получить плату за месяц. Передняя дверь была заперта, и ставни на окнах закрыты. При обычном течении событий вы удовлетворились бы пониманием, что в доме никто не живет. Вы могли покричать, чтобы привлечь внимание предполагаемых жильцов, но потом ушли бы, а не вздумали зайти в дом и ходить по нему, если только у вас не было какого-то своего интереса. Вы что-то нашли в самой дальней комнате, притом, вероятно, за закрытой дверью. Вы выбили эту дверь. Зачем вы направились в ту комнату? Зачем ломились в ту дверь?

Давайте подумаем. Предположим на минутку, что вы — один из наиболее ценных членов шайки грабителей, ценный потому, что выглядите как джентльмен и можете бывать в разных местах и разведывать полезные сведения, никем не замеченный. Предположим, этот дом служил складом для украденных вещей. Предположим, что девушка, ответившая на объявление Уилкса о компаньонке, пришла по указанному адресу и обнаружила, что дом заперт. Думая, что дом все-таки обитаем, и рассчитывая найти кого-то с другой стороны, она могла обойти вокруг него — и наткнуться на компанию воров. Для них вполне естественна постоянная боязнь шпионов. Они могли захотеть избавиться от незваной гостьи.

Максимально вероятно, что им пришло в голову запереть ее. Чего им было бояться? До ближайшего дома не менее ста двадцати метров, до улицы — пятнадцать или двадцать, стены толстые… Крика девушки наверняка никто бы не услышал.

Итак, мисс Горэм стала пленницей людей, которые завладели золотым кинжалом. Грабители устроили для нее постель, воспользовавшись частью своей добычи. Но убийство могло произойти в любой момент. И оно случилось несколько дней назад. Вы, Клементс, знали, что девушку держат наверху. Поэтому вы и пошли в ту комнату. Нет, об убийстве вы тогда еще не знали. Вы сами обнаружили его. Столь ужасное окончание дела, в котором вы замешаны, испугало вас. Возможно, вы также немного разозлились. Ведь ваши приятели увезли награбленное, продали, а с вами не поделились. Так ли это было?

Клементс уставился на Думающую машину остекленевшими глазами, потом вдруг согнулся, обхватил голову руками и разрыдался. Другого признания не потребовалось.

— Скажите, а как вы пришли к мысли о грабителях? — спросил начальник.

— Я дважды осматривал дом. Первый раз — недостаточно тщательно. Я проверил все водопроводные краны, полагая, что на них могли остаться следы крови. Ведь если убийца мисс Горэм запачкал руки кровью, он должен был их вымыть и мог оставить отпечатки пальцев. Но я не нашел ничего. Значит, преступник был осторожен.

Во второй раз я уже целенаправленно искал следы грабителей в подвале. И я нашел свежие отпечатки в мягком грунте: вдоль стены тянулась большая вмятина, а перпендикулярно с ней — другая, очень напоминающая фигурную резную ножку. Значит, тут недавно держали рояль. Но люди не ставят рояль в подвал, тем более боком. Следовательно, инструмент могли держать здесь только с целью ненадолго его спрятать. Это опять указывало на ограбление. Кровать была некрасивая, но сделана из красного дерева. Никто не бросил бы при переезде кровать красного дерева. Снова намек на грабителей. Во дворе я не нашел дорожки от задней двери дома к дальнему краю участка. Однако в траве была заметна тропинка, протоптанная до самого забора; притом калитки там нет. Когда я потряс его в этом месте, целая секция сразу упала. Грабители даже ночью не рискнули бы заносить добычу через переднюю дверь, а вот затаскивать крупные предметы вроде пианино по дорожке, а потом, сняв часть ограды, в дом, было сравнительно нетрудно. Вывод напрашивался сам: здесь бывали грабители.

Но воры не крадут рояли и мебель красного дерева, нагружая целый фургон, из обитаемого дома. В полиции я выяснил, что в районе случались кражи со взломом — в частности, Рыжик Блейк попался на ограблении пустующего меблированного особняка. Они и ранее могли украсть и пианино и что угодно еще. Таким образом, цепь рассуждений замкнулась.

— Допустим, все так и было, — вставил свое слово начальник, — но как вы объясните тот факт, что человек, убивший мисс Горэм, бросил кинжал? Если, по-вашему, он опытный вор, как он мог бросить вещь настолько ценную?

— Убивая, люди глупеют, — сказал профессор. — У них мутится сознание, их одолевает страх, и их поступки порой совершенно необъяснимы… Предположим, в доме неожиданно раздался грохот, кто-то из его сообщников что-то уронил в тот момент, когда девушка упала навзничь, накрыв клинок своим телом. И убийца бежал, забыв обо всем. Конкретный факт мне неизвестен, но вероятность подобного варианта велика. Может быть, он и намеревался вернуться за ножом, но, если его арестовали вместе с Блейком и Джонсоном, это ему не удалось. Думаю, это все.

Но у начальника полиции еще остались вопросы.

— Почему же мистер Уилкс не заметил украденных вещей, когда пришел смотреть дом?

— Потому что они были в подвале. Вы ведь не заглядывали в подвал, мистер Уилкс, верно?

— Нет, конечно же, нет! — ответил Уилкс.

— И учтите, что девушки в доме тогда еще не было, — добавил ученый. — Она пришла по объявлению, которое было напечатано после того, как Уилкс снял дом.

Теперь заговорил Хатчинсон Хэтч, все это время слушавший молча.

— А почему вы спросили Уилкса, видел ли он когда-либо кинжал или получал ли заказ на клинок для него?

— Клинок кинжала был изготовлен в Америке. Вместо сломавшегося первоначального. По иронии судьбы его изготовило предприятие, сотрудником которого является мистер Уилкс. Потому была вероятность, что кинжал находился у него.

Настало долгое молчание. Начальник полиции и детектив Фейги выплюнули свои полусжеванные сигары и переглянулись. Фейги покачал головой — у него не было вопросов. Наконец старший офицер обратился к Думающей машине:

— Если, как вы утверждаете, Блейк либо Джонсон убили мисс Горэм, как мы сможем это доказать? Все сказанное вами — не доказательства, это теория.

— Очень просто. Эти двое в Чарльзтауне сидят в одной камере?

— Вряд ли. Членов одной шайки редко помещают вместе.

— В таком случае, — сказал профессор ван Дузен, — пусть начальник тюрьмы поговорит с каждым из них и сообщит, что другой дал официальные показания, обвинив подельника в убийстве.

Спустя несколько дней было получено признание Джонсона.

Примечания переводчика

Местом действия «Тайны золотого кинжала» является город Бостон, где жил и работал автор, и его окрестности. Чтобы дать читателю более четкое представление о них, приводим ниже краткую справку.

— Бостон — столица и самый большой город штата Массачусетс. Это также один из старейших городов США (основан в 1630 г.), где происходили ключевые события американской революции.

— Бикон-хилл (Beacon Hill), место жительства профессора ван Дузена — жилой район города, в котором сохранилось много старинных домов. Узкие улички, замощенные кирпичом, газовое освещение до сих пор придают району романтический вид. Сто лет назад район выглядел почти так же. В наши дни он считается одним из самых престижных, дорогих районов города.

— Бойлстон-стрит (Boylston Street) — важная городская магистраль. В виде полевой дороги существовала уже в XVIII в., позднее получила название по имени уроженца Бостона, богача и филантропа Николаса Бойлстона (1747–1828). В апреле 2013 г. именно на Бойлстон-стрит во время марафона был совершен теракт со многими пострадавшими.

— Сколлей-сквер (Scollay Square) — оживленная торговая площадь в деловом районе Бостона. Названа по имени предпринимателя Сколлея, купившего здесь старинное торговое здание еще в 1795 г. Название, данное местными жителями, официально закрепили в 1838 г. Во время действия рассказа здесь располагались конторы, фотоателье, стоматологические кабинеты и т. п. Но в конце 1950 гг. площадь ликвидировали, для чего снесли более 1000 домов и переселили 20 000 жильцов. С 1962 г. здесь располагается большой административный центр.

— Кембридж (Cambridge) — город в штате Массачусетс, к северу от Бостона, за рекой Чарльз. Назван первыми поселенцами-пуританами в честь английского университета, который был тогда центром протестантского богословия. В рассказе город производит впечатление тихой провинции, но, между прочим, здесь располагаются два всемирно известных учебных заведения: Гарвардский университет (основан в 1636 г.) и Массачусетский технологический институт (основан в 1861 г.).

— Вустер (Worcester) — город в 64 км к западу от Бостона, в настоящее время с населением около 181 тыс. чел., второй по величине город в штатах Новой Англии после Бостона. Назван в честь одноименного города в Англии. Считается, что именно здесь зародился обычай обмениваться открытками на Валентинов день.

— Вассарский колледж (Vassar College) — частное общеобразовательное учебное заведение, находящееся в г. Поукипси, штат Нью-Йорк. Основан в 1861 г. на средства филантропа Мэтью Вассара, именем которого и был назван. Программа и педагогическая система колледжа считались передовыми на то время. Первоначально здесь учились только девушки, но с 1969 г. стали принимать и юношей.

Примечания

1

Нарочито ироническая формулировка. Ламбет и сейчас, и в описываемую пору — очень фешенебельный район Лондона. Там, конечно, тоже можно найти относительно недорогое жилье, но, похоже, Рекс совершенно не желает отказываться от привычки к роскоши. — Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.

2

Это не ошибка: Борджиа — знаменитый (во многом печально знаменитый) итальянский род, действительно имеет испанские корни, о чем представители этого семейства и его «дочерних» аристократических фамилий никогда не забывали.

3

Латинская крылатая фраза, означающая «Кто будет надзирать за самим надзирателем?».

4

Сейчас Батерси — почти столь же фешенебельный район Лондона, как Ламбет, но в описываемый период это было бедное рабочее предместье.

5

Адвент — предпраздничный период, начинающийся за четыре недели до Рождества: традиционно является временем радостных ожиданий и добрых дел.

6

Египетский обелиск, установленный в Лондоне на набережной Виктории.

7

Шербур — ближайший к Лондону французский порт (потому корабли британских трансатлантических линий и делали в нем остановку, принимая французских пассажиров). Вернуться оттуда в Лондон можно было буквально за несколько часов.

8

Типичный алгоритм делового визита, действовавший многие десятилетия подряд, начиная с середины Викторианской эпохи, но сейчас он требует некоторых дополнительных комментариев. На двери дома снаружи укреплен специальный «дверной молоток» (представляющий собой массивное чугунное кольцо, подвешенное на подвижной скобе). Им пользуются те посетители, которые адресуются непосредственно к хозяевам: гости, родственники, домашний врач — причем у постоянных посетителей обычно вырабатывается своя манера стука. Рядом с молотком расположена и кнопка электрического звонка, но эта новая система вызова считается менее престижной, поэтому ею пользуются, когда хотят вызвать служанку — или если хозяева почему-либо не услышали звук дверного молотка. Так что дочь хозяйки (см. далее) была уверена, что по стуку молотка ее узнают; поставщики продуктов, не пытаясь стучать, сразу звонили; а доктору, знающему, что служанки нет дома, подобало сначала воспользоваться дверным молотком — и звонить лишь после того, как не смог достучаться.

9

Вестклифф — курортный городок на морском побережье, всего в 55 км от Лондона.

10

В Великобритании период Регентства — значимая эпоха, в честь нее часто называют улицы, парки, дорожные развязки и т. п. Правда, в Лондоне нет никакой Регент-серкус — но так иногда могут неофициально назвать участок дорожной развязки Пикадилли-серкус неподалеку от Регент-стрит.

11

Хакли Эмпайр, музыкальный театр, в 1901 г. открытый неподалеку от Пикадилли-серкус.

12

Карлос переводит на английский язык испанское название Рио-де-ла-Плата, испанской колонии, а впоследствии королевства, находящегося в основном на территории современных Аргентины и Уругвая. В 1810 г. королевство прекратило свое существование, но название местности (а не только реки Ла Плата) сохранялось за этим регионом еще очень долгое время.

13

Джошуа Рейнольдс — знаменитый художник, фактически основатель английской школы живописи. Вообще-то даты его жизни (1723–1792) не позволяют ему считаться автором этого портрета, который, согласно сюжету рассказа, никак не мог быть написан ранее 1792 г. — когда Рейнольдс был еще жив, но уже год как полностью ослеп.

14

Переносные ванны, теплую воду для которых приносят слуги, — частая особенность богатых апартаментов вплоть до конца Викторианской эпохи.

15

В Англии закон о защите животных от жестокого обращения существует с 1822 г., в Викторианскую эпоху сфера его действия постоянно расширялась. Тем не менее движение против вивисекции, развернувшееся с середины 1870-х и направленное против научных исследований как таковых, абсолютно игнорировало эти факты и вообще представляло собой некий аналог наиболее экстремистских из современных «зеленых» движений.

16

«Родни Стоун» — не рассказ, а роман А. Конан Дойла, причем посвящен он истории боксера тяжелого веса.

17

Тогдашний (да во многом и нынешний) Ист-Энд — бедный, «докерский» район Лондона, в котором высшей элитой может быть разве что мелкий налоговый инспектор, возле дома которого рассказчик застал Хемлока. А в Вест-Энде и тогда, и сейчас расположены преимущественно аристократические кварталы.

18

Цитата приведена в синодальном переводе Библии, т. к. в оригинале использовалась соответствующая строка из т. н. «Библии короля Иакова» (начало XVII в.), язык которой к Викторианской эпохе тоже сделался возвышенно-архаичным.

19

Щади покорившегося (лат.).

20

Айзек (Исаак) Уолтон — английский писатель, ученый и общественный деятель, остался в веках как автор трактата о рыбной ловле «Искусный рыболов» (1653). Эта книга, переиздающаяся до сих пор, впервые представила любительскую рыбную ловлю как «благородное хобби».

21

Симла (современное произношение — Шимла) — город в северной Индии, среди отрогов Гималаев. Монти, хотя и упоминает лед, видимо, жалуется не на жару (климат в Симле как раз умеренный), а на повышенную «светскость» и чопорность общества (в летние месяцы Симла, именно из-за своего климата, становилась столицей Британской Индии).

22

«Что знают только двое — знает лишь Бог» (фр.). Окончание этой знаменитой пословицы звучит менее романтично: «…а что знают трое — знает свинья».

23

Вот рассказчик и упомянул то «колониальное государство, называть которое нет нужды» — но для современников было ясно, что это фиктивное упоминание. Такого княжества никогда не существовало, а город с подобным названием расположен в Бенгалии, т. е. на востоке, а не на севере Индии и язык хиндустани (см. ниже) там не в ходу.

24

Патриотическая (хотя и полная насмешливой самоиронии) американская военная песня, неофициальный армейский гимн.

25

То есть почти центнер: конечно, вместе с полной выкладкой кавалерийского офицера — сапоги, каска, оружейный пояс с палашом в ножнах и т. п.

26

Конка в Викторианскую эпоху — самый дешевый и откровенно «плебейский» вид транспорта: им пользовались в основном те, кому не хватало денег на поездку даже в конном омнибусе (стоимость которой была в полтора-два раза дороже), не говоря уж о кэбе (дороже в три-четыре раза).

27

Самый изысканный (и, кстати, очень крепкий) сорт белого рейнвейна. Это вино коллекционного класса, которое ни сейчас, ни в Викторианскую эпоху не подавали в ресторанах по обычным заказам, даже самым богатым клиентам: его нужно предварительно заказать в элитном винном погребе, для чего требуется не только иметь деньги, но и быть вхожим в определенные круги общества. Короче говоря, штейнбергское на столе для знающих людей практически равнозначно авторитетной рекомендации.

28

Гинея — золотая монета, во времена королевы Виктории уже не употреблявшаяся (в ходу был золотой соверен, соответствовавший фунту стерлингов; однофунтовая банкнота именовалась «квид»). Тем не менее некоторые расчеты продолжали вестись в гинеях, что было не только мерой качества (так можно было платить только за эксклюзивный товар: старинные драгоценности и произведения искусства, скаковых лошадей и т. п.), но и конкретной мерой стоимости. Соверен, фунт или квид соответствовали двадцати шиллингам, гинея — двадцати одному.

29

В описываемое время алюминий уже перестал быть одним из самых дорогих металлов, но все еще стоил больше серебра.

30

Один из старейших, крупнейших и респектабельнейших универмагов Лондона — да и всего мира. Существует до сих пор.

31

Знаменитый лондонский госпиталь и церковь при нем. Трудно сказать, чем Раффлза «привлек» именно ее шпиль, хотя он довольно высок.

32

Личный секретарь королевы Виктории в последние шесть лет ее царствования.

33

В 1890-е гг. (т. е. эпоху, когда Джером К. Джером создавал этот «театральный» цикл) семья из двух взрослых человек и ребенка на соверен могла прокормиться примерно неделю, а то и полторы — даже в Лондоне, где продукты стоили гораздо дороже, чем в сельской глубинке.

34

И во времена Джерома, и сейчас многоквартирные дома в этом университетском районе Лондона заселены главным образом студенческой публикой.

35

По тем временам для служанки это больше приличной месячной зарплаты.

36

Бладхаунд — крупная и сильная собака, но при этом относительно неуклюжая и лишенная по-настоящему боевой свирепости. Это не «боец», а «нюхач», причем феноменальный, превосходящий чутьем все остальные породы. Знаменитая собака Баскервилей из повести А. Конан Дойла представляла собой помесь бладхаунда и мастифа: от первого ей досталась способность безошибочно идти по следу, от второго — боевые качества, позволяющие легко расправиться даже с сильным человеком.

37

Стоимость серебряной монеты в одну крону составляет 5 шиллингов, полкроны соответственно — 2 шиллинга 6 пенсов. В фунте же содержится 20 шиллингов. Значит, Митчелл получил всего 1/80 той суммы, которая была выплачена за свинью. Причем если учитывать цены сельской глубинки рубежа XIX–XX вв., то мисс Лавиния переплатила хозяину свиньи более чем вдвое.

38

Кастор и Поллукс — герои древнегреческих мифов: неразлучные братья-близнецы, готовые пожертвовать друг за друга жизнью. О теплоте братских чувств сыновей Ноя можно говорить с гораздо большей оговоркой: если Сим и Иафет все-таки держатся вместе, то с Хамом уже возникают проблемы. Ну а какие проблемы возникли у сыновей Адама (Авеля и Каина) — известно даже атеистам.

39

То, что фермерам подавали (перемену блюд, сигары и спиртное), указывает на наличие, кроме экономки, и другого «обслуживающего персонала». Что, впрочем, вполне естественно, если вспомнить, как описана во введении ферма мистера Поскитта. У обеспеченных фермеров неизменно есть какое-то количество работников (так что обрабатывали землю и пасли скот братья тоже не только собственными руками) — хотя сами хозяева фермы, как правило, трудятся никак не меньше любого из них.

40

Официально объявленная помолвка — серьезный юридический акт. За ее одностороннее расторжение без уважительных причин пострадавшая сторона действительно могла вчинить крупный иск, требуя возмещения морального ущерба.

41

Название Скарборо носят несколько городов, но в данном случае, несомненно, имеется в виду курортный городок на побережье Северного Йоркшира. «Спа» к Скарборо добавляют когда хотят подчеркнуть «курортность»: бельгийский город Спа знаменит своими целебными источниками, поэтому его название сделалось синонимом «поездки на воды» или, шире, вообще на отдых. Хотя отдых в Скарборо представлял собой довольно респектабельное и размеренное времяпрепровождение, в йоркширской глубинке конца XIX в. этот курорт действительно мог восприниматься как «обитель разврата».

42

Заведение Флоризеля названо так по аналогии с «Великим сигарным диваном», открытым в 1828 г. Это было что-то среднее между элитной табачной лавкой, рестораном, курительным (а заодно и шахматным) салоном с удобными кожаными диванами и клубом — в результате чего реальный «Диван» очень быстро приобрел чрезвычайную популярность, его завсегдатаями сделались виднейшие политики, вплоть до премьер-министров Гладстона и Дизраэли, и столпы культуры, вплоть до Диккенса. Надо полагать, «Диван» Теофила Гудолла тоже предназначался для элиты, а не просто для любителей чешского табака.

43

Любопытный пример не то совпадения, не то предвидения: на современной Ред-Лайон Курт действительно размещается одна из ведущих юридических корпораций Лондона, но во время Стивенсона ничего подобного еще не было!

44

Этот набор фамилий и характеристик столь же «логичен», как и прочие высказывания Зеро. Гладстон, многолетний лидер либеральной партии, и 15-й граф Дерби, видный деятель консервативного движения, действительно были заметнейшими политическими фигурами, но относить их к «левым» или «правым» едва ли правомерно (например, Гладстон был «консервативным либералом», а Дерби — одним из наиболее либеральных консерваторов Викторианской эпохи, так что на каком-то этапе они даже сотрудничали). Что касается «пронырливого Гранвилла», то этот графский род дал Англии несколько ярких общественных деятелей политиков, но последний из них, Джон Картерет Гранвилл, умер еще в 1763 г., за сто с лишним лет до условного времени действия рассказа — и с тех пор среди сколько-нибудь заметных британских политиков Гранвиллов не было вообще.

45

Кожаный городской чемоданчик, формой напоминающий дамское портмоне: прямо под ручкой у него располагался замок, при открытии которого чемодан тут же распахивался во всю ширину. Названием своим обязан тому самому Уильяму Гладстону, которого Зеро называет «вождем левых» — и который во время действия рассказа (условно середина 1880-х) был премьер-министром Великобритании. В небольших саквояжах такого образца Гладстон на протяжении всей своей политической карьеры носил папки с документами.

46

В 1880-е годы использование динамитных бомб в Великобритании было исключительной прерогативой ирландских националистов. Поэтому не только ирландец Макгуайр, но и Зеро, выступающий в роли «нигилиста вообще», в данном случае не может удержаться от антианглийской риторики.

47

Театр с восточной стороны Лестер-сквер. Здание его, выстроенное в неомавританском стиле, было увенчано куполом и двумя башнями.

48

Эта фраза обретает дополнительный колорит, если вспомнить, что самому Зеро — от силы двадцать шесть!

49

Самая знаменитая (и, вероятно, самая древняя) приходская церковь Лондона, расположена на углу Трафальгар-сквер, то есть Макгуайру пришлось пройти не более трехсот метров. «В полях» она находилась в пору, когда Лондон был еще даже не городом, но римским лагерем — и название действительно сохранилось с того времени, хотя сама церковь неоднократно перестраивалась.

50

Припев к старинной английской песенке «Веселый мельник с речки Ди»: ее герой, смелый и беззаботный мельник, живет в полной гармонии с миром и самим собой — чем превосходит короля, у которого всегда есть какие-то нерешенные проблемы. Дополнительный градус абсурда возникает из-за того, что «Веселый мельник…» прославляет традиционные ценности доброй старой Англии, поэтому в устах ирландского динамитчика эта песенка звучит примерно так же, как в устах русского народовольца, идущего на теракт, звучал бы гимн «Боже, царя храни».

51

Поэтическое и патриотическое именование Ирландии.

52

Для современников Стивенсона, знающих тогдашние расценки, эта сцена была исполнена комизма не только из-за высокопарного тона. Дело в том, что пятиминутная поездка на кэбе от Хай-стрит до набережной должна была стоить один шиллинг (тарифы на лондонские поездки соблюдались очень точно, извозчики не имели права и возможности их завысить), в соверене же двадцать шиллингов. Так что принц Флоризель проявил чрезвычайную щедрость — зато динамитчик, даже спасая собственную жизнь, не смог удержаться от того, чтобы «округлить» сумму в свою пользу, причем не чуть-чуть, а в два с половиной раза!

53

Ладгейт-хилл — холм, на котором расположен Сити, центральный район Лондона. «Холмом» его можно назвать лишь условно: если идти по улицам Сити, перепад уровней почти не ощущается. Маттерхорн — знаменитая гора в Альпах, с попыток покорить которую, собственно, и начинается альпинизм как явление: почти пирамидальной формы, очень труднодоступная вершина с крутыми склонами.

54

Жаргонное название полицейских констеблей.

55

Английский язык не позволяет перейти на «ты» в буквальном смысле — но аналогом этого принято считать использование сокращенных имен: например, «Грег» вместо «Грегори».

56

Инспектор Ледоу перечисляет весь «джентльменский набор» антииспанских штампов, нарочито объединяя реальность, пропаганду и литературу. «Непобедимая армада» действительно угрожала самому существованию Англии, бесстрашный Уолтер Рэли стяжал себе великую славу в борьбе с испанским боевым флотом… но столь же «прославлен» он и пиратскими налетами на мирные испанские владения. А «Дочь Монтесумы» — знаменитый роман Хаггарда, сюжет которого выстроен вокруг многолетней борьбы простого и честного англичанина с злодеем-испанцем.

57

То есть перешел на лондонский «уличный» диалект.

58

Это уже туземное почтительное обращение, но пародийное, «возведенное в степень» и в таком виде едва ли возможное: «бвана» могли сказать белому господину в африканских колониях, «сахиб» — в Индии.

59

Особенность британской юриспруденции: коронерский суд фактически является элементом предварительного расследования. Он не решает вопрос о чьей-либо виновности, но должен осуществить сбор свидетельских показаний и установить, наступила смерть естественным путем или имеет место убийство.

60

Знаменитый актер Эдмунд Кин (1787–1833), чье творчество составило эпоху в истории театра.

61

«Крыло навозного жука»: испанский облегченный доспех (иногда только нагрудник), который носили под верхней одеждой для защиты от покушений в «гражданской» обстановке. Обычно эти доспехи воронили, так что их ребристая, иссиня-черная поверхность действительно напоминала жучиные надкрылья.

62

Сокращение оборота «Deus ex machina», «бог из машины»: немотивированная предшествующим сюжетом, «чудесная» развязка.

63

Юридическая формулировка: «Кому выгодно?» (лат.).

64

Отрицать то, что есть, и распространяться о том, чего не существует (фр.).

65

Роберт Баллантайн (1825–1894) — автор приключенческих повестей для подростков, очень популярных в Викторианскую эпоху. Среди них есть книга «Охотники на горилл»: произведение даже по меркам самого начала ХХ в. совершенно чудовищное (так что инспектору действительно приходится говорить о нем с «непроницаемым выражением»), но ранее пользовавшееся достаточной популярностью — во всяком случае, у подростков.

66

Рассказ впервые опубликован в 1926 г. и несколько месяцев спустя вошел в сборник «Дебет и кредит».

67

Будущий папа Клемент IV. Его упоминание позволяет датировать действие рассказа 1264–1266 гг.

68

Лат. «Magnificat anima mea Dominum» — Лук. 1:46 «Величит душа Моя Господа».

69

Строительство бургосского собора началось в 1221 г. и продолжалось более трехсот лет.

70

Ранульф Бретонский, историческое лицо.

71

Ср. слова сирийского военачальника Неемана: «Разве Авана и Фарфар, реки Дамасские, не лучше всех вод Израильских? Разве я не мог бы омыться в них и очиститься? И оборотился и удалился в гневе» (4Цар. 5:12).

72

Таким образом, в числе его родственников были епископ, настоятель ордена тамплиеров, первый рыцарь Англии и воспитательница ее высочества.

73

См. Лук. 8:26–33: «Бесы, выйдя из человека, вошли в свиней, и бросилось стадо с крутизны в озеро и потонуло».

74

Согласно источникам, которыми пользовался Киплинг, сердолик приносит удачу, защищает от дьявольских козней, гонит темные предчувствия и утишает боль рожениц.

75

Сознательный анахронизм: в XIII веке женщина не могла жить в монастыре и именоваться «Дамой Аббата» (the Abbot's Lady).

76

«О достоинствах трав» Альберта Великого.

77

«Высокий стол» (в столовой монастыря или колледжа; для профессоров и членов совета или высшего духовенства) находится на небольшом возвышении.

78

Реальное историческое лицо, автор книги «Хирургия».

79

Лекарь, священник.

80

Роджер Бэкон (ок. 1214–1298), один из основоположников экспериментальной науки, автор трудов по математике, астрономии, естественной истории, алхимии, оптике. Его подозревали в ереси и несколько раз заключали в тюрьму в Англии и Франции.

81

Галерея над нефом церкви.

82

Поэма «О презрении к миру» Бернарда Морланского (сер. XII в.):

Тягости слезные, горести грозные все безысходней.

Братья, терпение: близко решение воли Господней!

Дивное близится: гордый унизится, скорбный воспрянет,

Перед Создателем и Воздаятелем каждый предстанет.

(Пер. С. Аверинцева)

Как отмечают английские комментаторы рассказа, Бернард обличает епископов и аббатов, которые ведут жизнь, полную мирских удовольствий, а также и женщин (в том числе, видимо, подобных Анне из Нортона), ибо женщина — «существо грешное… враг тем, кто ее любит, и друг Врагу». Любопытно, что из одного варианта поэмы Умберто Эко заимствовал последнюю строку своего романа «Имя розы»: «Роза при имени прежнем — с нагими мы впредь именами».

83

Как — неисцельный недуг — широко расходится в теле

Рак, к пораженным частям прибавляя здоровые части.

(Овидий. Метаморфозы, II, 825–826. Пер. С. Шервинского, с изменением)

84

Выражение происходит от «Hoc est corpus» («Сие есть тело [Мое]») — слова, произносимые священником во время таинства Причастия.

85

Знак того, что аббат будет говорить неофициально.

86

Марк Теренций Варрон (116–27 до Р.Х.) — римский ученый, прославившийся трудами во многих областях знаний. Фома ссылается на его труд «О сельском хозяйстве».

87

Точнее, «демоний Сократа»: голос, подсказывавший философу, чего избегать и чему следовать.

88

Иов 4:17.

89

Французский философ и естествоиспытатель Пьер де Марикур.

90

Хирург VII в., живший в Александрии.

91

Псевдо-Апулей, автор «Гербария Апулея Платоника», впоследствии расширенного и переработанного для читателей-христиан.

92

«Не нам!» — Пс. 113:9 «Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу, ради милости Твоей, ради истины Твоей».

93

Имеется в виду жезл-кадуцей, обвитый двумя змеями, — эмблема врачей.

94

Возможно, парафраз «Жизнеописания Юлия Агриколы» Тацита: «Все неведомое кажется особенно драгоценным» (пер. А. Бобовича).

95

Киплинг, вероятно, цитирует Мильтона:

И хляби ярости Господней вновь

Отверзятся, и хлынет пламепад

С Гееннских сводов, — жгучий, жидкий жупел,

Обрушиться готовый каждый миг

На наши головы, — и что тогда?

(«Потерянный рай», кн. 2. Пер. Арк. Штейнберга)

96

«Благословите, все дела Господни, Господа» (Дан. 3:57). Молитва звучит во время литургии в воскресные и праздничные дни.

97

В 1266 г. Клемент IV послал за сочинениями Бэкона.

98

Явная ошибка автора: в четырнадцатом веке книгопечатников не было не только «довольно известных», но и вообще еще никаких; соответственно, не было и понятия «издание» — каждая книга, рукописная, представляла собой уникальный объект.

99

Происхождение цыган долгое время не было известно, поэтому в Европе их традиционно считали выходцами не из Индии, а из Египта: английское слово «Gipsy» (цыган) фактически и означает «египтянин».

100

Трудно сказать, кто допускает ошибку, Юстас или автор, но в оригинале смысл текста почти противоположен: «О преизобилующая благодать, даровавшая мне возможность смотреть в предвечный свет, покуда я не утолил свой взор!» В классическом русском переводе эти строки Данте звучат так:

О щедрый дар, подавший смелость мне Вонзиться взором в этот свет предвечный И созерцанье утолить вполне.

101

Инжир — дерево из рода фикусов (в итальянском языке сохраняет название «Il fico», а в английском именуется уже трудноузнаваемо, «fig», что сродни русской «фиге»).

102

Имеется в виду обширная область (Northwest Territory), названная так относительно территории, получившей от первопроходцев название «земли принца Руперта», которая с 1670 по 1870 гг. являлась собственностью компании Гудзонова залива. Вместе эти два региона составляют почти всю площадь современной Канады. Из региона Северо-Запада со временем выделялись различные провинции, в частности, в 1898 г. — Юкон. Большая часть этой земли покрыта характерной для севера тайгой. — Здесь и далее примеч. пер.

103

Кайюз — индейское слово, представляющее собой переделку испанского «caballo», стало обозначением нескольких пород лошадей и пони, которых выращивали индейцы, проживающие в ряде штатов США и в Канаде. Лошади небольшие, непригодные для быстрой езды, но способные переносить грузы, крайне выносливые, могут выживать в экстремальных условиях севера. Гора Св. Ильи (Mount St. Elias) расположена на границе между Аляской и Юконом, высота ее над уровнем моря 5489 м, это вторая по абсолютной высоте вершина как Канады, так и США.

104

Джон Торнтон — один из главных героев знаменитого романа «Зов предков», который будет завершен через три года после этого рассказа.

105

В данном случае Буш (или Бушленд) — не просто кустарниковый лес, но фактически синоним малонаселенной местности, причем соотносимой с конкретными районами Австралии. Так что это слово используется как имя собственное.

106

В Австралии «черными» называли не негров, а аборигенов.

107

Вообще-то название городка «Lost Knob» может быть переведено самым разным образом — и большинство вариантов совершенно обыденны для американской глубинки. Однако среди них есть и такая жаргонная версия, как «Потерянная гробница».

108

Здесь и далее мы переводим ничего не говорящие читателю измерения в дюймах и футах в метрические единицы. — Примеч. пер.

Комментарии

1

По смыслу на вопрос должен быть отрицательный ответ, например: «- Нет. Конечно.»

2

Накладка, не было Фитц Отто, был «Джон Отто, более известный как Иоанн Бургосский», да и фраза странная. Если из неё выбросить «Фитц Отто», будет всё путём.

Content

Загадка золотого кинжала

Знакомые незнакомцы

Эдгар Уоллес Найти Рекса

Ричард Марш Тайна Дубовой виллы

Артур Конан Дойл

Судьба «Цветущего края»

Воспоминания капитана Уилки

Бертрам Флетчер Робинсон Хроники Аддингтона Писа

Красным по белому

Предвыборная кампания мистера Корэна

Брет Гарт

Дело о похищенном портсигаре

Случай из жизни Джона Окхерста

Генри Сетон Мерримен

Неисповедимые пути

В любви как на войне

Эрнст Уильям Хорнунг

Не синекура

Подарок к юбилею

Джентльмены шутят

Джером К. Джером Из цикла «За и перед кулисами»

Комический персонаж

Законник

Горничная

Джозеф Смит Флетчер Снотворное мистера Поскитта

Сторож «Высоких Вязов»

Странник в Аркадии

Братья познаются в беде

Роберт Льюис Стивенсон Время взрыва

Дело о персонаже

Гилберт Кит Честертон Гнев улицы

Грегори Сквайрз

Дело о Дездемоне (Из цикла «Дело о персонаже: хроники сыщика-библиотекаря»)

Дело об орангутане

Редьярд Киплинг Око Аллаха

Фергюс Хьюм Дело о Флорентийце

Сыщики дальних рубежей

Джек Лондон Чудо Северных Земель

Гай Бутби Всадник с головой

Роберт Говард Дело о загробной крысе

Глава I Голова из могилы

Глава II Ярость безумца

Глава III Пернатый призрак

Глава IV Крысы из преисподней

Глава V Пиршество крыс

Жак Фатрелл

Загадка женщины-призрака

Загадка золотого кинжала

Примечания

Комментарии