Артур Конан Дойл

Золотое пенсне

(Из цикла рассказов «Возвращение Шерлока Холмса»)

Не будет ли уместна в наше бурное, изменчивое время некоторая старомодность?

Как ни удивительно, но Артур Конан Дойл далеко не полностью издан в нашей стране. Интерес же к классику детектива возвращается, может быть, потому, что он — единственный из писателей этого жанра — представляет в нем чисто интеллектуальное, можно даже сказать, научное направление. Современного читателя притягивает и добрая старая Англия, и с уверенностью смотрящий в будущее ныне далекий XIX век, и стабильность тогдашнего мира.

Конан Дойл в своих произведениях довольно точно отразил и крупнейшие политические события своего времени; Бейкер-стрит вовсе не была у него отделена от мира, как отгорожен от времени, скажем, тот же Пуаро. Любопытно в печатаемом рассказе восприятие англичанином коллизий русского революционного движения.

Когда я гляжу на три пухлых рукописных тома с, описаниями всех наших дел за 1894 год, то признаюсь себе: несмотря на такое обилие материала, мне очень трудно выбрать дела, наиболее интересные сами по себе и в то же время лучше всего отражающие особого рода таланты, сделавшие моего друга знаменитым.

Перелистывая страницы, я вижу мои заметки о кошмарной истории с красными пиявками, завершившейся ужасной смертью банкира Кросби. Здесь же отчет о трагедии в Эддтоне и о странных находках, сделанных при раскопках древнеанглийских курганов. Примерно к тому же времени относятся история с наследством Смитс-Мортимера, а также розыски и арест Хьюрета, убийцы с бульваров. За этот свой последний подвиг Холмс удостоился собственноручного благодарственного письма президента Франции и ордена Почетного легиона. Каждое из этих дел украсило бы мое повествование, но в целом я придерживаюсь мнения, что ни одно из них не содержит такого количества интересных деталей, как история, произошедшая в селении Йоксли и памятная не только прискорбной гибелью молодого Уиллоуби Смита, но и той последовательностью событий, которая таким странным образом пролила свет на причины преступления.

Началось все одним бурным, ненастным вечером в конце ноября. Мы с Холмсом долгое время просидели в молчании; он был поглощен тем, что пытался с помощью сильной лупы расшифровать первоначальный текст древнего палимпсеста[1], я же углубился в недавно вышедшее руководство по хирургии. Снаружи по всей Бейкер-стрит гулял воющий как зверь ветер; в стекла яростно стучал дождь. Как странно было здесь, в самом сердце города, где на протяжении десятков миль по обеим сторонам улиц громоздятся творения человеческих рук, ощущать стальную хватку Природы и сознавать, что для могучих стихий весь огромный Лондон значит не больше, чем кротовая кочка в полях! Я подошел к окну и стал смотреть на безлюдную улицу. Свет редких фонарей отражался от блестящей мокрой мостовой, вдоль которой текли мутные от грязи потоки. Со стороны Оксфорд-стрит показался одинокий кеб, за колесами которого вздымались фонтаны брызг.

— Что ж, Уотсон, хорошо, что нам сегодня вечером никуда не надо идти, — сказал Холмс, откладывая лупу и сворачивая палимпсест. — За один раз я сделал довольно много. Тяжелая это работа для глаз. На мой взгляд, нет ничего более интригующего, чем монастырские счета второй половины пятнадцатого века… Ого! Это еще что такое?

Вместе с воем ветра донесся стук лошадиных копыт и скрежет колес о бордюр тротуара. Замеченный мною кеб остановился у наших дверей.

— Интересно, что ему нужно? — вырвалось у меня, когда из кеба вышел человек.

— Что нужно? Ему нужны мы. А нам, бедный мой Уотсон, нужны плащи, шарфы и галоши, все те средства, которые человек изобрел для борьбы с непогодой. Но постойте-ка! Кеб отъезжает! Значит, у нас еще есть надежда! Он придержал бы его, если бы хотел взять нас с собой. Спуститесь-ка вниз, дружище, откройте ему дверь, ведь все наши добродетельные домочадцы давно уже в постели.

Когда свет лампы в прихожей осветил нашего полуночного посетителя, я без труда узнал его. Это был молодой Стэнли Хопкинс, подающий надежды детектив, к карьере которого Холмс не раз выказывал немалый интерес.

— Он дома? — с нетерпением в голосе спросил Хопкинс.

— Поднимайтесь сюда, дорогой сэр, — послышался сверху голос моего друга. — Надеюсь, вы не питаете злостного намерения вытащить нас из дома в такую ночь?

Детектив поднялся по лестнице, и его мокрый плащ заблестел при свете нашей люстры. Я помог гостю освободиться от него, а Холмс тем временем подбросил в камин поленьев.

— Ну вот, дорогой мой Хопкинс, присаживайтесь, придвигайте свое кресло поближе к огню и попробуйте отогреть ноги, — сказал он детективу. — Сигары в этом ящике, а доктор сейчас пропишет вам горячий чай с лимоном. Поверьте, это хорошее лекарство в такую ночь. Должно быть, случилось нечто серьезное, если вас не остановила такая буря.

— Вы правы, мистер Холмс. У меня, поверьте, был сегодня весьма хлопотливый день. Вы читали в последних выпусках газет о происшествии в Йоксли?

— Самое свежее, что я сегодня читал, — это рукописи пятнадцатого века.

— Ну, в газетах была лишь маленькая заметка, да и там все переврали. Я сегодня не сидел сложа руки. Случилось все это в графстве Кент, в семи милях от Четэма и в трех от железнодорожной станции. Я сел в поезд, отходящий в четверть четвертого, в пять был на месте, все там осмотрел, на последнем поезде вернулся в Лондон, взял кеб у вокзала Черинг-Кросс — и вот я у вас.

— Это должно означать, видимо, что у вас есть определенные сомнения насчет этого дела?

— Это означает, что я не могу найти ни одной нити, чтобы за нее ухватиться. Похоже, это наиболее запутанное дело из всех, какие только у меня были, хотя сначала оно казалось таким простым! Отсутствуют мотивы преступления — вот что не дает мне покоя, мистер Холмс. Никаких видимых мотивов! Человек мертв — тут уж никуда не денешься, но, насколько я понимаю, нет на свете никого, кто желал бы ему зла.

Холмс зажег сигару и откинулся в кресле.

— Что ж, давайте послушаем с самого начала, — проговорил он.

— Факты вполне недвусмысленные, — сказал Хопкинс. — Хотел бы я только знать, что все это означает. Насколько я понимаю, произошло примерно вот что. Несколько лет назад загородный дом, известный как «Старый Йоксли», снял пожилой человек, назвавшийся профессором Корэмом. Он был инвалидом и половину дня проводил в постели, а другую половину гулял вокруг дома, опираясь на палку или сидя в специальном кресле на колесах, которое сзади толкал садовник. К профессору хорошо относились посещавшие его немногочисленные соседи. Среди них он заслужил репутацию весьма образованного человека. Домочадцев у него было всего двое — пожилая экономка миссис Маркер и девушка по имени Сьюзен Тарлтон, которая ей помогала. Обе жили в доме с того самого дня, как он туда переехал; по-моему, они весьма достойные женщины. Профессор пишет ученый труд и около года назад счел необходимым нанять секретаря. Первые два, которые у него работали, ему не понравились, зато третий, мистер Уиллоуби Смит, молодой человек, только окончивший университет, похоже, как раз ему подошел. Работа секретаря заключалась в том, что он все утро писал под диктовку, а по вечерам обычно выискивал статьи или рефераты, которые могли бы пригодиться профессору в дальнейшей работе. За Уиллоуби Смитом никогда не водилось ничего дурного, ни в детстве, прошедшем в Аппингхэме, ни в студенческие годы в Кембридже. Я видел все его бумаги — рекомендации и характеристики; очевидно, с самого детства это был тихий, скромный, трудолюбивый парень, за которым не замечалось никаких пороков. И все же именно он нашел свою смерть этим утром в профессорском кабинете при обстоятельствах, не оставляющих никаких сомнений, что это было убийство.

За окном выл и бесновался ветер. Пока молодой инспектор полиции неторопливо и методично вел свое повествование, мы с Холмсом придвинулись ближе к огню.

— Если даже обыскать всю Англию, — продолжал Хопкинс, — вряд ли найдешь где-нибудь таких же замкнутых и отгороженных от внешнего мира людей. Могла пройти целая неделя, в течение которой никто из них даже не приближался к садовой калитке. Профессор погрузился в свои научные изыскания, ставшие смыслом его жизни. Молодой секретарь не был знаком ни с кем из соседей и вел такую же затворническую жизнь, как и его патрон. У обеих женщин не было никаких дел, отвлекавших бы их от домашнего хозяйства. Мортимер, садовник, возивший хозяина по саду в инвалидном кресле, — отставной солдат, ветеран Крымской войны, весьма добродушный по характеру. Он живет не в доме, а в трехкомнатном коттедже в другом конце сада. Я перечислил всех, кто обитает в старом Йоксли. В то же время садовая калитка находится в ста ярдах от магистрального шоссе, связывающего Четэм с Лондоном. Она запирается всего лишь на щеколду, так что ничто не мешает посторонним проникнуть в сад.

Теперь послушайте, какие показания дала Сьюзен Тарлтон, единственная, кто может хоть что-то рассказать о происшествии. Случилось все это утром, между одиннадцатью и двенадцатью часами. Она в это время вешала занавески на окне возле лестницы, ведущей в ее спальню. Профессор Корэм все еще был в постели — когда погода плохая, он редко встает раньше полудня. Экономка была занята какой-то работой по хозяйству в глубине дома. Уиллоуби Смит находился в своей спальне, где он обычно проводил довольно много времени. Потом девушка услышала, как он прошел по коридору внизу, под ней, направляясь в кабинет профессора. Она не видела его, но говорит, что здесь не может быть ошибки — его быструю твердую поступь ни с чем не спутаешь. Закрыл ли он дверь кабинета, она не слышала. Примерно через минуту оттуда донесся ужасный крик. Это был такой дикий, хриплый, неестественный, ни на что не похожий вопль, что девушка даже не поняла, мужчина кричал или женщина. Через мгновение послышался глухой удар, сотрясший до основания старый дом, потом воцарилась тишина. Несколько секунд девушка стояла, окаменев; потом, призвав на помощь все свое мужество, побежала по лестнице вниз. Дверь кабинета была закрыта; открыв ее, она увидела на полу распростертого Уиллоуби Смита. Сперва ей показалось, что он не ранен, но когда она попыталась его поднять, то заметила, что из его шеи хлещет кровь. Там виднелась маленькая, но очень глубокая рана; очевидно, повреждена была сонная артерия. Инструмент, которым эта рана была нанесена, лежал на ковре недалеко от тела. Это был маленький нож для разрезания страниц и вскрытия печатей с рукояткой из слоновой кости и острым стальным лезвием. Такие ножи обычно держат на письменных столах, и действительно, оказалось, что он был взят со стола профессора.

Сначала девушка подумала, что молодой человек уже мертв, но когда она смочила его лоб водой из графина, он на мгновение открыл глаза. «Профессор, — пробормотал он, — это была она». Девушка готова поклясться, что он сказал именно эти слова. Он отчаянно пытался выговорить что-то еще и поднял было правую руку, но тут же откинулся назад и умер.

В этот момент подошла миссис Маркер, но она уже не успела услышать последние слова молодого человека. Оставив Сьюзен у тела, экономка поспешила в спальню профессора. Тот сидел в постели, крайне взволнованный, — он слышал достаточно, чтобы понять, что произошло нечто ужасное. Миссис Маркер божится, что профессор был все еще в ночной пижаме, и действительно, он не способен самостоятельно одеться без помощи Мортимера, садовника, который должен был прийти в полдень. Профессор заявил, что слышал вдали крик, но больше ничего не знает. Он не в состоянии объяснить последние слова молодого человека «Профессор, это была она», но подозревает, что они вырвались у него уже в бессознательном состоянии. Он подтверждает, что у Смита не было абсолютно никаких врагов, и не может даже предположить, почему его убили. Первым делом профессор послал Мортимера за местной полицией. Несколько позже начальник полицейского участка вызвал меня. В комнате ничего не трогали до моего прихода; к тому же было дано строгое распоряжение никого не подпускать к садовой тропинке, ведущей к дому. Так что мне представился прекрасный случай применить на практике ваши теории, мистер Холмс. Больше ничего не требовалось.

— Кроме самого мистера Холмса, — ввернул мой друг с горькой усмешкой. — Что ж, давайте дослушаем до конца. Какие шаги вы предприняли?

— Должен прежде всего попросить вас, мистер Холмс, взглянуть на этот план, на котором я в общих чертах изобразил взаимное расположение профессорского кабинета и других близлежащих помещений. Он поможет вам следить за моим рассказом.

Хопкинс достал и развернул лист толстой бумаги (нарисованный на нем план я здесь воспроизвожу) и разложил его на коленях у Холмса. Я поднялся и, стоя за спиной моего друга, изучал схему через его плечо.

— Конечно, это весьма приблизительный набросок; я изобразил здесь лишь то, что кажется мне существенным. Все остальное вы сможете увидеть на месте. Прежде всего возникает вопрос, как убийца — он или она — проник в дом. Не сомневаюсь, что он шел от калитки по садовой тропинке и через черный ход попал в коридор, ведущий прямо в кабинет. Любой другой путь был бы чересчур сложен. Вышел он, очевидно, так же, как вошел, потому что два других выхода были перекрыты — по одному коридору к двери уже подходила Сьюзен, а другой ведет прямо в спальню профессора. Поэтому я занялся в основном обследованием ведущей к дому садовой тропинки, мокрой после дождя, так что на ней должны были отпечататься следы.

Однако оказалось, что мы имеем дело с весьма опытным и осторожным преступником. На тропинке не было никаких следов. Убийца, несомненно, прошел по узкой полоске травы рядом с тропинкой специально, чтобы не наследить. На траве, разумеется, не могло остаться четких следов, но она была примята, и по ней явно кто-то прошел. Это мог быть лишь убийца, потому что ни садовник, ни остальные обитатели дома в то утро здесь не были, а дождь начался еще ночью.

— Минуточку, — перебил инспектора Холмс. — Куда ведет тропинка?

— К шоссе.

— Она длинная?

— Около сотни ярдов.

— У калитки, очевидно, следы все же были?

— К сожалению, тропинка там вымощена черепицей.

— Ну а вдоль самого шоссе?

— Там ходит столько народу, что ничего уже не разберешь.

— М-да, жаль. А эти следы на траве — в какую сторону они ведут?

— Не могу сказать точно. У них нет четких очертаний.

— Ступня большая или маленькая?

— Я так и не понял.

У Холмса вырвался нетерпеливый возглас.

— С тех пор там все пропиталось водой и разметено ветром, — сказал он. — Теперь там труднее что-либо разобрать, чем в этом палимпсесте. Что же, ничего не поделаешь. Чем же вы занялись, Хопкинс, после того, как поняли, что ничего не поняли?

— По-моему, я сделал не так уж мало, мистер Холмс. Я убедился, что кто-то, соблюдая все меры предосторожности, проник в дом снаружи. Затем я осмотрел коридор. Пол там обит пальмовыми циновками, на которых следы не остаются. Потом я занялся самим кабинетом. Мебели там очень мало. Главное место занимает большой письменный стол с приделанным к нему бюро. В бюро два ряда выдвижных ящиков; между ними небольшое центральное отделение. Ящики не запираются, в них нет ничего ценного. Центральное же отделение было заперто. Там хранятся некоторые более или менее важные бумаги, однако не похоже, что их кто-то трогал. Профессор заверил меня, что все на месте. Так что ограбления не было.

Теперь о теле молодого человека. Оно лежало около бюро, немного левее его. Я пометил на плане это место крестиком. Рана у него на шее с правой стороны; направление удара — сзади вперед, так что почти исключено, что он нанес его себе сам.

— Если только не упал на нож, — заметил Холмс.

— Конечно. Я помнил об этом, но мы нашли нож в нескольких футах от тела, так что этот вариант представляется мне совершенно невозможным. К тому же не будем забывать о его предсмертных словах. И еще у нас есть очень важное вещественное доказательство. Перед смертью молодой человек зажал в правой руке вот этот предмет.

Стэнли Хопкинс достал из кармана небольшой бумажный пакет, развернул его и достал золотое пенсне с двумя свисающими обрывками черного шелкового шнура.

— У Уиллоуби Смита было прекрасное зрение, — пояснил инспектор. — Он, без сомнения, сорвал это пенсне с лица убийцы.

Холмс взял пенсне в руки и стал его осматривать с величайшим вниманием. Он приложил его к носу и попытался сквозь него читать, затем подошел к окну и глянул сквозь него на улицу, потом поднес к лампе и разглядывал еще несколько минут. Наконец он с довольной усмешкой сел за стол, взял лист бумаги и стал писать. Закончив, он протянул бумагу Хопкинсу:

— Это самое лучшее, что я могу для вас сделать. Надеюсь, вы сможете извлечь из этого пользу.

Изумленный инспектор прочел записку вслух. Вот что там было:

«Разыскивается женщина, обладающая хорошими манерами, одетая как леди. У нее толстый у основания нос, очень близко к нему посаженные глаза, привычка щуриться, морщины на лбу и, скорее всего, покатые плечи. Есть данные за то, что она по крайней мере дважды за последние несколько месяцев посещала окулиста. Поскольку стекла в пенсне с очень сильным увеличением, а окулистов не так уж много, вам не так уж трудно будет ее найти».

Холмс посмеялся над удивлением Хопкинса, которое, вероятно, было написано и на моем лице.

— Мои умозаключения сами по себе просты, — сказал он. — Трудно найти предмет, открывающий столь же обширные просторы для наблюдений, как пенсне, особенно такое примечательное, как это. То, что оно принадлежало даме, следует из того, как тонко оно сработано; это же подтверждают, конечно, и последние слова убитого. Дама эта принадлежит к обеспеченным слоям общества и хорошо одевается, о чем говорит красивая оправа из цельного золота; так что нет сомнений: кто бы ни носил такое пенсне, туалеты его не могут быть неопрятными. Если вы наденете пенсне, как сделал я, то обнаружите, что оно болтается у вас на носу. Это доказывает, что нос дамы очень широк у основания. Такие носы бывают обычно короткими и имеют грубую форму, однако из этого правила бывает столько исключений, что это удерживает меня от более или менее определенных заявлений на сей счет. У меня у самого узкое лицо, и все же центровка стекол этого пенсне намного уже, чем расстояние между моими зрачками. Так что глаза нашей дамы посажены весьма близко к крыльям носа. Вы подтвердите, Уотсон, что линзы вогнутые и очень сильные. У женщины, чье зрение так сильно ухудшалось в течение жизни, без сомнения, имеются некоторые физические данные, сопутствующие такому недугу. Я имею в виду внешний вид ее век, лба и плеч.

— Что ж, — сказал я, — согласен со всеми вашими доводами. Должен признать, однако, что не могу понять, откуда вы узнали, что она была у окулиста два раза.

Холмс взял пенсне в руки.

— Взгляните, — сказал он. — На зажимы у носа одеты маленькие пробковые прокладки, чтобы зажимы не впивались в кожу. Одна прокладка выцветшая и немного потертая, другая новая. Очевидно, одна из них потерялась и была заменена новой. На мой взгляд, более старая служит всего несколько месяцев. Обе сделаны совершенно одинаково, из чего следует, что дама повторно посетила того же самого окулиста.

— Ей-богу, это великолепно! — вскричал Хопкинс в приступе восхищения. — Подумать только, все эти факты лежат на поверхности, а я о них даже не догадывался. Однако я все же собирался обойти всех лондонских окулистов.

— Разумеется, этого не избежать. Кстати, вы располагаете еще какими-нибудь фактами по этому делу?

— Нет, мистер Холмс. По-моему, вы теперь знаете столько же, сколько и я, а может быть, и больше. Мы навели справки, не замечал ли кто-нибудь на окружных дорогах или железнодорожных станциях каких-то подозрительных незнакомцев, но никаких сведений пока не получили. Больше всего тревожит меня наше полное непонимание цели преступления. Мы не можем даже высказать предположений о возможных мотивах убийства.

— Хм, находясь здесь, я вряд ли смогу вам помочь. Но вы, наверное, хотите, чтобы мы завтра побывали на месте происшествия?

— Если это для вас не слишком обременительно, мистер Холмс. Самый ранний поезд на Четэм уходит с вокзала Черинг-Кросс в шесть утра и прибывает в Йоксли около половины девятого.

— На нем и поедем. В этом деле определенно есть некоторые интересные моменты, и я с удовольствием ознакомлюсь с ним более подробно. Сейчас уже час ночи, так что нам лучше всего несколько часов поспать. Рискну предложить вам, Хопкинс, устроиться на этом диване, поблизости от камина. Утром я сварю на спиртовке кофе, и мы подкрепимся перед отъездом.

На следующий день буря утихла, и когда мы отправились в путь, было довольно свежо. Мы наблюдали, как холодное зимнее солнце восходит над длинной однообразной лентой Темзы и ее мрачными заросшими берегами. Эта картина всегда будет напоминать мне нашу погоню за дикарем с Андаманских островов в первые годы нашей с Холмсом деятельности.

После долгой и скучной поездки мы сошли на маленькой станции в нескольких милях от Четэма. Пока на местном постоялом дворе запрягали для нас двуколку, мы успели наспех перекусить, так что в «Старый Йоксли» прибыли в состоянии полной боевой готовности. У калитки нас встретил констебль.

— Ну что, Уилсон, какие новости?

— Никаких, сэр.

— Незнакомых людей никто не видел?

— Нет, сэр. На станции говорят, что вчера проезжали только свои, то есть местные жители.

— На постоялых дворах и в гостиницах справлялись?

— Да, сэр, но там нет постояльцев, которых бы мы не знали.

— Что ж, придется ехать в Четэм. Этот человек мог остановиться там или сесть там в поезд оставшись незамеченным… Вот та самая тропинка, о которой я говорил, мистер Холмс. Ручаюсь, вчера на ней не было никаких следов.

— С какой стороны от тропинки была примята трава?

— Вот с этой, сэр. Вдоль этого узкого травяного бордюра, между тропинкой и цветочной грядкой. Сейчас я уже не вижу следов, но вчера они были вполне отчетливыми.

— Да-да, кто-то здесь прошел, — проговорил Холмс, нагнувшийся к самой траве, — Эта дама должна была ступать очень осторожно, не правда ли? Иначе она бы оставила следы либо на тропинке, либо на цветочной грядке, где они были бы еще более отчетливыми.

— Вы правы, сэр, видно, хладнокровия ей не занимать.

Я заметил по лицу Холмса, что он заинтригован.

— Вы говорите, что она должна была пройти здесь и на обратном пути?

— Да, сэр, другой дороги ведь нет.

— По этой узкой полоске травы?

— Конечно, мистер Холмс.

— Гм-м! Весьма примечательный поступок, просто-таки ловкий трюк. Что же, с тропинкой мы, по-моему, покончили. Пойдемте дальше. Дверь черного хода обычно не закрывается, верно? И посетительнице ничего не оставалось, как войти в дом. Мысль об убийстве не приходила ей в голову, иначе она бы запаслась каким-нибудь оружием вместо того, чтобы хватать нож с письменного стола. Она прошла по этому коридору, не оставив никаких следов на пальмовых циновках; затем оказалась в кабинете. Как долго она там пробыла? Нам трудно судить об этом…

— Не более чем несколько минут, сэр. Забыл сказать вам, что миссис Маркер, экономка, убирала здесь незадолго до происшествия — минут за пятнадцать, по ее словам.

— Что ж, это дает нам возможность уточнить время. Посетительница входит в кабинет и — что же она делает? Пересекает комнату и подходит к письменному столу. Зачем? Не ради содержимого выдвижных ящиков. Если бы там было что-то ценное, они бы запирались.

Нет, ей нужно было что-то в этом деревянном бюро… Та-ак! Что это за царапина возле замочной скважины? Возьмите-ка спички, Уотсон, посветите мне. Почему вы не сказали мне о ней, Хопкинс?

Замеченная им царапина начиналась от правого края замочной скважины; поцарапана была и ее медная окантовка. Длина царапины была четыре дюйма, на протяжении которых с поверхности бюро был содран лак.

— Я видел ее, мистер Холмс, но около замочных скважин всегда бывают царапины.

— Эта свежая, совсем свежая. Посмотрите, как сверкает поцарапанная медь. Старая царапина была бы того же цвета, что и остальная поверхность металла. Возьмите мою лупу. Борозда на лаке тоже подтверждает, что царапина свежая — она напоминает траншею, по краям которой лежат кучки земли. Скажите, миссис Маркер здесь?

В комнату вошла пожилая женщина с печальным лицом.

— Вы протирали бюро вчера утром?

— Да, сэр.

— Царапину эту видели?

— Нет, сэр, не видела.

— Я был уверен, что вы ее не видели, потому что, протирая пыль, вы смели бы крошки лака по краям борозды. У кого ключ от бюро?

— Профессор носит его на часовой цепочке.

— Замок обычный?

— Нет, сделан на заказ.

— Очень хорошо. Вы можете идти, миссис Маркер. Что же, мы понемногу продвигаемся вперед. Итак, наша дама входит в комнату, подходит к бюро и либо открывает его, либо пытается это сделать. В то время, как она поглощена этим занятием, в комнату входит молодой Уиллоуби Смит. Торопясь выдернуть ключ, она делает эту царапину на дверце. Он хватает ее, и она, взяв со стола первый попавшийся под руку предмет, которым случайно оказывается нож, ударяет им молодого человека, чтобы освободиться. Удар оказывается роковым. Он падает, а она убегает, взяв с собой или не успев взять тот предмет, за которым приходила… Сьюзен, служанка, здесь? Скажите, Сьюзен, мог ли кто-нибудь выйти через дверь, в которую вы вошли, услышав крик?

— Нет, сэр, это невозможно. Спускаясь по лестнице, я видела весь коридор. К тому же дверь никто не открывал — я бы это услышала.

— Что ж, с этой дверью все ясно. Без сомнения, дама вышла тем же путем, как и вошла. Насколько я понимаю, третий выход ведет прямо в спальню профессора. Оттуда никак нельзя выйти на улицу?

— Нет, сэр.

— Тогда пошли знакомиться с профессором… Смотрите-ка, Хопкинс! Вот что важно, очень важно! Коридор, ведущий в его спальню, тоже выложен пальмовыми циновками.

— Верно, сэр. И что же?

— Вы что, не понимаете, что это может означать? Ну ладно, ладно, я ни на чем не настаиваю. Скорее всего, я ошибаюсь. И все же этот факт наводит на определенные мысли. Пойдемте к профессору, Хопкинс, представьте меня ему.

Мы миновали коридор, который был примерно такой же длины, как тот, что вел в сад. Он заканчивался несколькими ступеньками, ведущими к двери. Хопкинс постучался и затем ввел нас в профессорскую спальню.

Это оказалась весьма просторная комната, набитая несметным количеством книг. Они заполняли многочисленные полки, были сложены штабелями во всех углах и разбросаны на крышках сундуков. В центре комнаты стояла кровать; в ней, облокотившись на подушки, лежал хозяин дома. Мне редко приходилось видеть человека с более странной внешностью. Он обратил к нам изможденное лицо с орлиным носом и темными проницательными глазами, прятавшимися в глубоких впадинах под нависающими густыми бровями. Борода и волосы его были совершенно седыми, если не считать желтого пятна вокруг рта. Среди сплетения седых волос тлела сигарета; воздух в комнате был пропитан застоявшимся табачным дымом. Когда он протянул руку Холмсу, я заметил, что пальцы его тоже желтые от никотина.

— Вы курите, мистер Холмс? — спросил профессор. Он говорил на излишне правильном английском языке со странным, подпрыгивающим акцентом. — Прошу, возьмите сигарету. И вы, сэр. Рекомендую вам их, потому что они изготовлены особым способом неким Ионидесом из Александрии. Он присылает мне сразу по тысяче штук, и я вынужден с горечью признаться: пришлось договориться о поставках через каждые две недели. Это плохо, сэр, очень плохо, но у старого человека так мало радостей. Сигареты и мой научный труд — вот все, что мне осталось.

Холмс зажег сигарету и бросал теперь быстрые взгляды по всей комнате.

— Сигареты и мой труд, но сейчас — одни лишь сигареты, — воскликнул профессор. — Увы! Что за роковое препятствие! Кто мог предвидеть столь ужасную катастрофу? Такой достойный молодой человек! Уверяю вас, после нескольких месяцев работы он стал мне превосходным помощником. Что вы думаете об этом деле, мистер Холмс?

— Я пока еще не пришел к определенному мнению.

— Буду вам весьма признателен, если вы сможете пролить свет на эту историю, которая всем нам представляется весьма темной и запутанной. Для несчастного инвалида и книжного червя вроде меня это просто парализующий удар. Я, кажется, потерял всякую способность мыслить. Но вы — человек действия, наверное, даже деловой человек. Все это — повседневные будни вашей жизни. Вы способны быть невозмутимым даже в критических ситуациях. Нам, без сомнения, очень повезло, что вы будете на нашей стороне.

Пока профессор говорил все это, Холмс расхаживал взад-вперед вдоль одной из стен комнаты. Я заметил, что он курит с необычайной интенсивностью. Очевидно было, что он разделяет пристрастие хозяина к крепким александрийским сигаретам.

— Да, сэр, это сокрушительный удар, — продолжал профессор, Вот мой magnum opus[2] — вон та кипа бумаги на столе. Я занимаюсь анализом документов, найденных в коптских монастырях Сирии и Египта. Мой труд подорвет саму основу существующих религий и разоблачит их. Учитывая мое слабое здоровье, не знаю, смогу ли я когда-нибудь закончить его, особенно после того, как лишился помощника… Бог ты мой! Да вы, мистер Холмс, еще более злостный курильщик, чем я сам!

Холмс рассмеялся.

— В этом я знаток, — сказал он, взяв очередную, четвертую сигарету из ящичка и зажигая ее от окурка предыдущей. — Не стану беспокоить вас долгими расспросами, профессор Корэм, поскольку по моим расчетам в момент убийства вы были в постели и, следовательно, ничего не можете о нем знать. Спрошу лишь вот что: как по-вашему, что имел в виду несчастный молодой человек, когда сказал перед смертью: «Профессор, это была она»?

Профессор покачал головой.

— Сьюзен из деревни, — сказал он. — Вы, должно быть, знаете о невероятном упрямстве этих людей. Полагаю, бедный юноша пробормотал в агонии какие-то бессвязные слова, а она придала им некий смысл, тоже, впрочем, невнятный.

— Ясно. А как вы сами объясняете случившуюся трагедию?

— Возможно, несчастный случай, возможно, — говорю между нами — самоубийство. У молодых людей бывают неприятности, которые они от всех скрывают, любовные например, хотя точно мы этого никогда не узнаем. Это более правдоподобная версия, чем убийство.

— Но пенсне?!

— Ах, я всего лишь ученый, то есть мечтатель. Не умею объяснять явления практической жизни. Однако мы знаем, друг мой, что страсть может принимать странные формы, особенно в отношении предметов, полученных в залог любви. В любом случае берите еще сигарету. Очень приятно, что они нравятся кому-то еще… Веер, перчатки, очки — кто знает, какой предмет может зажать в руке человек, решивший покончить счеты с жизнью. Этот джентльмен говорит о следах на траве, но, в конце концов, в этом ведь так легко ошибиться. А нож — он мог отскочить и далеко от бедного юноши, когда тот падал. Возможно, я говорю наивные вещи, но мне кажется, что Уиллоуби Смит встретил смерть от собственной руки.

Холмса, казалось, поразила эта неожиданно выдвинутая теория; он продолжал некоторое время ходить туда-сюда, погрузившись в размышления и выкуривая сигарету за сигаретой.

— Скажите, профессор, — спросил он наконец, — что вы храните в запертом отделении бюро?

— Ничего такого, что могло бы заинтересовать вора. Семейные бумаги, письма моей бедной жены, почетные дипломы нескольких университетов. Вот ключ. Можете взглянуть сами.

Холмс взял ключ, несколько секунд на него смотрел, затем вернул.

— Нет, едва ли это мне чем-нибудь поможет, — сказал он. — Я лучше спущусь в ваш сад и спокойно обдумаю все это на свежем воздухе. В этой вашей теории самоубийства что-то есть. Приносим извинения, что побеспокоили вас, профессор Корэм; обещаю, что не нарушим ваш покой до ленча. В два часа мы зайдем к вам опять и доложим, если что-нибудь произойдет за это время.

Холмс был как-то странно рассеян, и мы с ним некоторое время ходили молча взад-вперед по садовой тропинке.

— Нашли разгадку? — спросил я наконец.

— Это зависит от сигарет, которые я выкурил, — ответил мой друг. — Возможно, я жестоко ошибаюсь. Но сигареты все разъяснят.

— Дорогой Холмс! — воскликнул я. — Каким образом, черт возьми…

— Ну это уж соображайте сами. Если моя затея ничего не даст, вреда не будет. Мы ведь всегда можем вернуться к имеющейся у нас ниточке — я имею в виду окулиста. Однако предпочитаю, если есть возможность, идти кратчайшим путем… А вот и наша дорогая миссис Маркер. Давайте в течение пяти минут насладимся весьма поучительной беседой с нею.

Кажется, я отмечал раньше, что у Холмса была весьма обходительная манера общения с женщинами (когда он того хотел, разумеется). К тому же он очень быстро добивался их расположения. Не прошло и половины упомянутого им отрезка времени, как он уже завоевал доверие экономки и говорил с ней так, как будто знал ее долгие годы.

— Да, мистер Холмс, все так, как вы говорите. Он дымит как паровоз. Весь день, а иногда и всю ночь. Когда я вхожу утром в его спальню, иногда кажется, что там скопился весь лондонский туман. Бедный молодой человек! Он тоже был курильщиком, сэр, но не таким злостным, как профессор. Правда, говорят, сэр, что здоровье от этого не ухудшается.

— Да, но курение отбивает аппетит, — возразил Холмс.

— Ну я бы не сказала.

— Наверное, профессор почти ничего не ест?

— Как когда.

— Держу пари, он не завтракал сегодня утром и даже не взглянет на ленч после того, как выкурил такую уйму сигарет.

— Ну и проиграете, сэр; как раз сегодня он очень плотно позавтракал. На моей памяти что-то раньше такого не было. Да и к ленчу он попросил поджарить целую тарелку котлет. Сама удивляюсь, сэр, — я-то после того, как зашла вчера в комнату и увидела на полу бедного мистера Смита, не могу себя заставить даже притронуться к еде. Что ж, все люди устроены по-разному; профессор вот не способен унять свой аппетит.

Все утро мы слонялись без дела в саду. Стэнли Хопкинс ушел в соседнюю деревню выяснять, что за слухи там ходят о странной женщине, которую местные дети встретили вчера утром на Четэмском шоссе. Что же до моего друга, то свойственная ему энергия, казалось, иссякла. Я ни разу не видел, чтобы он относился к делу вот так, с прохладцей. Даже новость, которую сообщил, возвратившись, Хопкинс, не вызвала у него никаких признаков интереса. Инспектор между тем разыскал детей, которые, несомненно, видели женщину, точь-в-точь соответствующую холмсовскому описанию и носившую не то очки, не то монокль. Холмс навострил уши лишь тогда, когда Сьюзен, прислуживавшая нам за ленчем, вдруг сказала, что мистер Смит, насколько она помнит, ходил вчера утром гулять и вернулся лишь за полчаса до того, как был убит. Я не понял, почему это так заинтересовало Холмса, но мне стало ясно, что это укладывается в общую концепцию дела, как он себе его представляет. Внезапно, взглянув на часы, он вскочил со стула.

— Два часа, джентльмены, — воскликнул он. — Пора вставать из-за стола и отправляться с прощальным визитом к нашему другу-профессору.

Тот как раз закончил свой ленч, и стоявшие перед ним пустые тарелки подтверждали слова экономки о его хорошем аппетите. Внешность профессора была весьма своеобразна, особенно когда он обратил к нам свою седую бороду и сверкающие глаза. Во рту его тлела неизменная сигарета. Он переоделся и сидел теперь в кресле у камина.

— Ну как, мистер Холмс, разгадали вы все-таки эту загадку?

С этими словами профессор подтолкнул стоявший на журнальном столике ящичек с сигаретами к моему другу. В тот же самый момент Холмс протянул за ним руку, в результате чего ящичек опрокинулся на пол. Пару минут после этого мы ползали на коленях, доставая раскатившиеся по полу сигареты из самых неожиданных мест. Когда мы наконец собрали их и встали, глаза Холмса сияли, а щеки раскраснелись. Такое мне приходилось видеть только в критических ситуациях, в преддверии решающей схватки.

— Да, — ответил профессору Холмс, — я ее разгадал.

Мы со Стэнли Хопкинсом застыли в изумлении. По мрачному лицу профессора пробежало что-то вроде усмешки.

— В самом деле? Где же, в саду?

— Нет, здесь.

— Здесь?! Когда же?

— Только что.

— Вы, конечно, шутите, мистер Холмс. Это вынуждает меня заметить, что дело слишком серьезно, чтобы относиться к нему подобным образом.

— Я проверил на прочность каждое звено составленной мною цепи доказательств, профессор Корэм, и убежден, что она крепка. Каковы были мотивы, которыми вы руководствовались, и какую в точности роль вы играли в этом странном деле, я пока сказать не могу. Надеюсь через несколько минут услышать об этом от вас. А пока постараюсь восстановить для вас последовательность событий, поскольку вам могут быть известны некоторые детали, которых я пока не знаю.

Итак, вчера в ваш кабинет вошла дама. Целью ее посещения было взять некоторые документы, хранившиеся в вашем бюро. У нее был от него собственный ключ. Я имел возможность осмотреть ваш и не обнаружил обесцвечивания металла, которое обязательно возникло бы, если бы этим ключом была сделана царапина на лаке. Следовательно, вы не были сообщником этой дамы и, если я правильно трактую факты, не знали, что она пришла вас ограбить.

Профессор выпустил облачко дыма.

— Весьма занимательно и поучительно, — сказал он. — Вам больше нечего добавить? Если вы проследили путь этой дамы так далеко, то, может быть, скажете, что с нею сталось?

— Непременно постараюсь это сделать. Очень скоро после своего прихода она была обнаружена и схвачена вашим секретарем. Чтобы спастись, она его ударила. Происшедшую трагедию я склонен считать несчастным случаем, поскольку убежден, что у этой дамы не было намерения нанести ему столь тяжелую рану. Убийца не приходит невооруженным. Придя в ужас от содеянного, она опрометью бросилась бежать с места происшествия. К несчастью, в схватке она потеряла очки, а без них чувствовала себя совершенно беспомощной, потому что была сильно близорука. Она выбежала в коридор, который приняла за тот, по которому пришла, — пол в обоих устлан пальмовыми циновками. Только потом, когда было уже слишком поздно, она поняла, что ошиблась и что путь назад отрезан. Что ей было делать? Вернуться она не могла, оставаться на месте — тоже. Она должна была идти вперед. Так она и сделала. Поднялась по ступенькам, распахнула дверь и — очутилась в вашей комнате.

Старик сидел с открытым ртом и дикими глазами смотрел на Холмса. На его выразительном лице читались изумление и страх. Потом он с видимым усилием пожал плечами и разразился неискренним смехом.

— Превосходно, мистер Холмс, — сказал он. — Но в вашей великолепной теории есть одно слабое место. В этой комнате находился я сам и не покидал ее весь день.

— Не сомневаюсь, профессор Корэм.

— Вы хотите сказать, что я мог лежать в этой кровати и не знать, заходила ли в мою комнату женщина?

— Этого я как раз сказать не хочу. Вы прекрасно знали об этом. Вы говорили с ней. Узнали ее. Помогли ей спастись.

Профессор снова разразился нервным смехом. Он встал на ноги, глаза его сверкали, как раскаленные угли.

— Вы с ума сошли! — вскричал он. — Вы говорите дикие вещи. Я помог ей спастись? Да где же, по-вашему, она сейчас?

— Вон там! — сказал Холмс и показал на высокий книжный шкаф в углу комнаты.

Профессор всплеснул руками; ужасная судорога исказила его мрачное лицо, и он упал в свое кресло. В ту же секунду книжный шкаф, на который показал Холмс, повернулся на шарнирах и из-за него в комнату выбежала женщина.

— Вы правы! — закричала она со странным иноземным акцентом. — Вы правы! Я здесь!

Одежда ее была вся в пыли и паутине, которых в ее убежище, видимо, было предостаточно. Лицо тоже было испачкано; угадывалось, что оно никогда не могло считаться красивым, потому что обладало всеми названными Холмсом признаками близорукости; вдобавок на нем выделялся длинный упрямый подбородок. То ли из-за плохого зрения, то ли от внезапности выхода из темноты на свет она стояла как оглушенная, моргая и озираясь в попытке разглядеть, где она и кто ее окружает. И все же, несмотря на всю невыгодность положения, в котором она оказалась, было в ее облике какое-то благородство; линии подбородка выдавали отвагу, а гордая посадка головы вызывала уважение и даже восхищение.

Стэнли Хопкинс положил руку на ее запястье и объявил, что она задержана, однако женщина мягко, но с невыразимым достоинством отстранила его, и он покорился. Профессор с подергивающимся лицом откинулся в кресле, глядя на нее смятенным взором.

— Да, сэр, я ваша пленница, — сказала женщина. — Оттуда, где я находилась, мне все было слышно, и я знаю, что вам известна правда. Я признаюсь во всем. Именно я убила молодого человека. Вы были правы — я даже не знала, что у меня в руках нож, потому что в отчаянии схватила со стола первый попавшийся предмет и ударила им его, чтобы освободиться. Говорю вам чистую правду.

— Мадам, — произнес Холмс, — я не сомневаюсь, что все это правда. Боюсь, однако, что вы плохо себя чувствуете.

Действительно, она сильно побледнела, и этот оттенок ее лица был еще заметнее по контрасту с пересекавшими его темными полосами пыли. Она присела на краешек кровати, затем заговорила снова.

— У меня не так уж много времени, — сказала она, — но я хочу, чтобы вы узнали всю правду. Я жена этого человека. Он не англичанин, он русский. Имени его я вам не открою.

Старик впервые за последние несколько минут встрепенулся.

— Бог с тобой, Анна! — воскликнул он. — Зачем ты?

Она бросила в его сторону взгляд, полный глубочайшего презрения.

— Что ты так цепляешься за свое жалкое существование, Сергей? — сказала она. — Ты причинил много зла многим людям, а добра не сделал никому, даже себе. Однако я не хочу быть причиной того, чтобы тонкая нить твоей жизни оборвалась до положенного Богом срока. У меня и без того слишком многое на совести с тех пор, как я переступила порог этого проклятого дома. Но я должна рассказывать дальше, иначе будет слишком поздно.

Я уже говорила, джентльмены, что являюсь женой этого человека. Когда мы поженились, ему было пятьдесят лет, а я была глупой двадцатилетней девушкой. Это было в России, в одном университетском городе — уточнять тоже не буду.

— Бог с тобой, Анна! — снова пробормотал старик.

— Мы были передовыми людьми — революционерами, или нигилистами, как говорят у нас. И он, и я, и многие другие. Потом настали трудные времена, был убит офицер полиции, многих наших арестовали, требовали от них показаний, и для того, чтобы спасти свою жизнь и заслужить обещанную награду, муж мой предал собственную жену и товарищей. Да, все мы были арестованы по его доносу. Кто-то из нас попал на виселицу, кто-то — в Сибирь. Я была среди этих последних, но меня не осудили пожизненно. Мой муж прибыл в Англию со своими неправедно добытыми деньгами и до сих пор живет здесь тихо и спокойно, хотя прекрасно знает, что если нашему Союзу станет известно его местопребывание, то не пройдет и недели, как над ним свершится правый суд.

Старик вытянул дрожащую руку и в попытке найти облегчение взял сигарету.

— Я в твоей власти, Анна, — проговорил он. — Ты всегда была добра ко мне.

— Я еще не открыла вам всю глубину его падения, — продолжала она. — Среди наших товарищей был один, которому я отдала свое сердце. Это был благородный по натуре, бескорыстный, преданный человек, словом, полная противоположность моему мужу. Он ненавидел насилие. Мы все были виновны, если это вообще можно назвать виной, он же — не был. Он все время писал нам, отговаривая от подобных действий. Письма эти спасли бы его. То же сделал бы и мой дневник, в котором я день за днем писала о моих чувствах к Алексею и о несходстве наших взглядов. Муж мой нашел и сохранил письма и дневник. Он спрятал их и усердно пытался опорочить молодого человека, чтобы погубить его. В этом он не преуспел, однако Алексей был осужден на каторжные работы в Сибири, где сейчас, в эту самую минуту, работает на соляных копях. Подумай об этом, ты, подлец, да, подлец! Сейчас, в эту самую минуту Алексей, человек, чье имя ты недостоин даже называть, живет и работает как раб, а я держу твою жизнь в своих руках и все же не мщу тебе.

— Ты всегда была благородной женщиной, Анна, — сказал профессор, затягиваясь сигаретой.

Она встала, но тут же упала обратно на кровать, вскрикнув от боли.

— Я должна договорить, — продолжала она. — Когда окончился мой срок, я поставила себе целью добыть письма и дневник, которые, без сомнения, облегчили бы участь моего друга, если бы я послала их правительству России. Я знала, что муж мой уехал в Англию. После нескольких месяцев поисков я выяснила, где он живет. Я знала, что дневник все еще у него, потому что в Сибири получила однажды от него письмо с упреками, где воспроизведены были некоторые отрывки оттуда. Однако, зная его мстительную натуру, я была уверена, что он никогда не отдаст мне по доброй воле ни дневника, ни писем. Я должна была добыть их сама. Для этого я наняла агента в частном детективном бюро, и он проник в дом моего мужа, устроившись к нему секретарем, — это был твой второй секретарь, Сергей, тот самый, который покинул тебя так поспешно. Он выяснил, что бумаги хранятся в бюро, и сделал слепок с ключа. На большее он пойти не мог. Он снабдил меня планом дома и сказал, что до полудня кабинет всегда пустует, поскольку секретарь в это время обычно там не работает. И вот наконец я собралась с духом и пришла сюда, чтобы взять эти бумаги. Мне это удалось. Но какой ценой!

Я уже взяла бумаги и запирала бюро, когда меня схватил молодой человек. Я уже видела его в то утро — он встретился мне по дороге, и я спросила его, как пройти к дому профессора Корэма, не подозревая, что это его секретарь.

— Конечно! Ну конечно же! — воскликнул Холмс. — Секретарь вернулся и рассказал профессору о женщине, которую встретил. Потом, перед тем, как испустить дух, он пытался сообщить ему, что это была именно она — та самая, о которой он ему рассказывал.

— Вы должны дать мне договорить, — сказала женщина повелительным тоном, и лицо ее исказила гримаса боли. — Когда он упал, я выбежала из комнаты, перепутав двери, и оказалась в комнате моего мужа. Он сказал было, что выдаст меня. Я ответила, что если он это сделает, то жизнь его в моих руках: если он выдаст меня полиции, я выдам его Союзу. Не то, чтобы мне хотелось жить ради самой себя, но надо было довести до конца то, что я считала своим долгом. Он понял, что я сделаю то, что сказала, и судьба его зависит от моей. Только поэтому — и не по какой другой причине — он и укрыл меня, впихнул в этот темный тайник, сохранившийся с давно минувших времен и известный одному лишь ему. Он питался у себя в комнате и потому мог отдавать часть еды мне. У нас было условлено, что после ухода полиции я незаметно ускользну ночью и больше не вернусь. Однако вы каким-то образом проникли в наши замыслы.

Она достала спрятанный на груди маленький пакет.

— Это моя последняя воля, — сказала она. — Вот пакет, который спасет Алексея. Доверяюсь вашей чести и чувству справедливости. Возьмите его. Отнесите в русское посольство. Ну вот, я исполнила свой долг, а теперь…

— Остановите ее! — вскричал Холмс. Он метнулся через всю комнату и выхватил у нее из рук маленький пузырек.

— Поздно! — воскликнула она, падая обратно на кровать. — Слишком поздно! Я приняла яд перед тем, как выйти из убежища… Как все плывет перед глазами! Это конец… Я вверила вам пакет, сэр, не забудьте о нем…

— Случай простой и все же в некоторых отношениях довольно поучительный, — заметил Холмс на обратном пути. — С самого начала все было закручено вокруг этого пенсне. Если бы умирающий по счастливой случайности не схватил бы его, не уверен, что мы когда-нибудь нашли бы разгадку. Увидев, какие сильные в нем линзы, я понял, что та, кто его носит, без него совершенно слепа и беспомощна. Когда вы убеждали меня, что она прошла туда и обратно по узкой полоске травы, ни разу не оступившись, я, если помните, заметил, что это весьма примечательный поступок. Про себя я подумал, что это совершенно невозможный поступок, если исключить ту маловероятную возможность, что у нее были еще одни очки. Поэтому я был вынужден всерьез рассмотреть гипотезу, что женщина осталась внутри дома. Увидев, что оба коридора совершенно одинаковы, я понял, что она легко могла их спутать и, таким образом, попасть в спальню профессора. Так что я внимательно изучил все, что могло подтвердить это предположение, и осмотрел комнату в поисках места, где мог бы быть тайник. Ковер оказался сплошным и крепко прибитым к полу, поэтому я отверг мысль о люке в полу. Потом я задумался, нет ли там пространства за книжным шкафом. Известно, что такие тайники часто встречаются в библиотеках старинных домов. Я заметил, что все шкафы набиты книгами до полу, а в одном нижняя полка пустует. Там, очевидно, могла быть дверь. Я не обнаружил никаких признаков, подтверждающих мою догадку, но заметил, что ковер серовато-коричневого цвета и, следовательно, на нем можно будет кое-что увидеть. Так что я выкурил множество этих действительно замечательных сигарет и усеял пеплом пространство перед тем книжным шкафом. Прием этот прост, но весьма эффективен. Потом я спустился вниз и выяснил в вашем присутствии, Уотсон, хоть вы и не поняли, куда я клоню, что потребность профессора в пище заметно возросла, так что можно было предположить, что он кормит кого-то еще. Затем мы снова поднялись в его спальню, и я, опрокинув ящичек с сигаретами, получил прекрасную возможность исследовать состояние пола, в результате чего обнаружил на пепле следы и убедился, что затворница в наше отсутствие выходила из своего убежища. Ну что ж, Хопкинс, мы прибыли в Лондон, и я поздравляю вас с успешным окончанием дела. Вы, не сомневаюсь, отправитесь сейчас к себе в Скотленд-Ярд. А нам с вами, Уотсон, надо ехать в русское посольство.

Перевел с английского А. КУДРЯВИЦКИЙ

Примечания

1

Палимпсест (греч.) — папирус или пергамент, на котором после соскабливания или смывания прежнего текста была сделана новая надпись. (Прим. переводчика.)

2

Грандиозный труд (лат.)

Content

Артур Конан Дойл
Золотое пенсне

Примечания