Рутгер Брегман

Homo Bonus

Rutger Bregman

Humankind

Copyright © 2019 by Rutger Bregman

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2024

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2024

* * *

Моим родителям

Тогда человек станет лучше, когда вы покажете ему, каков он есть.

А. П. Чехов (1860–1904)

Пролог

Накануне Второй мировой войны генералы британской армии ощущали надвигающуюся угрозу. Лондон был в опасности – по словам Уинстона Черчилля, город представлял собой «самый лакомый в мире кусочек, словно породистую жирную корову привязали в лесу, как приманку для хищников»[1].

В роли хищников выступали Адольф Гитлер и его военная машина. Если бы ужас перед бомбежками сломил дух британцев, это означало бы гибель нации. Один британский генерал пророчил: «Транспорт остановится, бездомные будут молить о помощи, город погрузится в хаос»[2]. Считалось, что погибнут миллионы лондонцев, а армия не сможет дать отпор врагу, так как будет занята усмирением обезумевших толп. Черчилль полагал, что Лондон покинут как минимум три-четыре миллиона жителей.

Чтобы получить представление о кошмаре, который должен был обрушиться на Лондон, достаточно было прочитать «Психологию масс» француза Гюстава Лебона – одного из выдающихся умов своего времени. Гитлер изучил эту книгу от корки до корки. Как и Муссолини, и Сталин, и Черчилль, и Рузвельт.

В своей работе Лебон подробно исследует реакцию людей на кризис. В подобной ситуации, по его словам, «человек практически мгновенно скатывается по лестнице цивилизации на несколько ступеней»[3]. Начинаются паника и всплеск насилия, проявляется истинная натура человека.

19 октября 1939 года Гитлер изложил своим генералам план наступления. «В нужный момент мы сможем продемонстрировать британцам беспощадную мощь наших военно-воздушных сил и сломим их сопротивление»[4].

В Великобритании понимали, что время поджимает. Поразмыслив, власти отвергли план срочно оборудовать сеть подземных убежищ – исключительно из тех соображений, что парализованные страхом лондонцы откажутся выходить на поверхность. На окраинах Лондона спешно развернули несколько полевых психиатрических больниц, готовых принять первых жертв войны.

И вот началось.

7 сентября 1940 года 348 немецких бомбардировщиков пересекли Ла-Манш. Стояла хорошая погода, на улицах было полно народу. В 16:43 завыли первые сирены, и люди дружно подняли глаза к небу.

Этот сентябрьский день войдет в историю как Черная суббота, а последовавшие затем события станут известны как «Блиц». За девять месяцев на один только Лондон немцы сбросят больше 80 тысяч бомб, которые сотрут с лица земли целые кварталы. Порядка миллиона зданий в британской столице будут повреждены или полностью разрушены. Погибнет больше 40 тысяч человек.

Как же на все это реагировали британцы? Что происходило в стране, которую бомбили на протяжении долгих месяцев? Люди впали в истерику? Стали вести себя как варвары?

Давайте начнем с показаний свидетеля – психиатра из Канады.

В октябре 1940 года доктор Джон Маккерди ехал через юго-восточную часть Лондона в один из бедных кварталов, особенно сильно пострадавших от бомбежек. Все, что осталось от района, – воронки да полуобвалившиеся стены. Именно так могло выглядеть средоточие ада в отдельно взятом городе.

Так что же увидел доктор Маккерди спустя минуту после воздушной тревоги? «По тротуарам все так же носились дети, покупатели торговались с продавцами, полицейский лениво регулировал поток машин, катили велосипедисты, бросая вызов смерти и правилам дорожного движения. Насколько я заметил, на небо никто даже не взглянул»[5].

Если и есть что-то общее во всех рассказах о «Блице», так это описание странной безмятежности, царившей в эти месяцы в Лондоне. Американского журналиста удивила английская супружеская пара, которая, не обращая внимания на дребезжащие окна, спокойно пила чай.

– Разве вы не боитесь? – спросил он.

– О нет. Какой в этом толк?[6] – услышал он в ответ.

Гитлер явно забыл принять в расчет своеобразный характер британцев. Стойкость. Специфический юмор. Взять хотя бы вывески магазинов: «МЫ ЕЩЕ БОЛЕЕ ОТКРЫТЫ, ЧЕМ ОБЫЧНО», или рекламу паба: «ОКНА У НАС ВЫБИТЫ, НО ДУХ НАШ КРЕПОК. КАК И ВЫПИВКА. ЗАХОДИТЕ И ПРОБУЙТЕ»[7].

В целом британцы относились к налетам как к опозданию поезда – раздражает, конечно, но в принципе терпимо. К слову, железные дороги во время «Блица» не прекращали работу, а внутренняя экономика практически не пострадала. Куда более ощутимый удар британской военной машине нанес в апреле 1941 года нерабочий понедельник Светлой седмицы[8].

Спустя всего несколько недель после начала бомбежек сообщения о них воспринимались примерно как прогноз погоды: «К вечеру возможны воздушные налеты»[9]. Очевидец из Америки отмечал, что «англичанам все это так быстро наскучило, что теперь при звуках тревоги никто особенно и не прячется»[10].

Ну а как же моральный урон? Как насчет миллионов несчастных с тяжелыми психологическими травмами, о появлении которых предупреждали эксперты? Как ни странно, их тоже не наблюдалось. Разумеется, люди горевали, и злились, и оплакивали близких, отнятых войной. Но психиатрические лечебницы пустовали. Более того, душевное здоровье населения в целом было лучше, чем до войны. Алкоголизм пошел на убыль, стало меньше случаев суицида. После войны многие англичане с ностальгией вспоминали дни «Блица», когда все помогали друг другу и никого не волновало, за какую партию ты голосуешь и сколько у тебя денег[11].

«“Блиц” во многом лишь укрепил дух британцев, – писал позднее историк. – Гитлеру пришлось лишиться иллюзий»[12].

Теории прославленного психолога Гюстава Лебона не только не выдержали проверки реальностью, но и оказались максимально от нее далеки. Кризис обнажил в людях не худшие, а лучшие черты. Если уж на то пошло, англичане поднялись по «лестнице цивилизации» на несколько ступенек. «Не устаю поражаться отваге, доброте и чувству юмора простых людей в условиях, напоминающих ночной кошмар», – записала в своем дневнике американская журналистка[13].

Столь неожиданная реакция общества вызвала дискуссию о выборе стратегии Британии в ответ на авианалеты. Королевские ВВС готовились подвергнуть территорию противника ответным бомбардировкам – вопрос заключался лишь в том, как добиться их наибольшей эффективности.

Поразительно, но, несмотря на наглядные доказательства обратного, военные по-прежнему были уверены, что моральный дух вражеской нации можно подорвать с помощью бомб. Да, на англичанах это не сработало, но ведь они же особенные. Никакой другой народ не сравнится с ними в хладнокровии и стойкости, и уж точно не немцы: им определенно не хватит «силы духа, чтобы перенести хотя бы четверть испытаний, выпавших на долю англичан»[14].

Этой точки зрения придерживался и близкий друг Черчилля Фредерик Линдеманн, он же лорд Червелл. Судя по одной из сохранившихся фотографий, Линдеманн был высоким мужчиной, который ходил с тростью, носил шляпу-котелок и отличался невозмутимостью[15]. Во время ожесточенного спора вокруг стратегии воздушной войны Линдеманн твердо стоял на своем: бомбардировки работают. Как и Гюстав Лебон, он придерживался невысокого мнения об обычных людях, считая их трусливыми и легко поддающимися панике.

Для подтверждения своей идеи Линдеманн направил бригаду психиатров в Бирмингем и Халл – два города, наиболее пострадавшие от немецких авианалетов. Медики опросили сотни мужчин, женщин и детей, лишившихся в результате «Блица» домов. Они собирали самую разную информацию, вплоть до выяснения «количества выпитых пинт и купленных таблеток аспирина»[16].

Спустя несколько месяцев психиатры отчитались перед Линдеманном. Вывод из своего исследования они поместили на титульную страницу, напечатав его крупным шрифтом:

НИКАКИХ ПРИЗНАКОВ СНИЖЕНИЯ МОРАЛЬНОГО ДУХА[17].

Как же на это однозначное заключение отреагировал Фредерик Линдеманн? Он его проигнорировал. К тому моменту он уже решил, что бомбежки – выигрышная стратегия, и никакие факты не заставили бы его изменить свое мнение.

Поэтому в записке, которую он направил Черчиллю, говорилось следующее:

Исследование показало, что разрушение жилища крайне опасно для морального духа индивида. Люди переживают это сильнее, чем потерю друзей и даже родственников. В Халле, где разрушена всего одна десятая часть домов, царит напряженная атмосфера. Исходя из вышеизложенного, мы можем нанести массированный удар по 58 ключевым немецким городам, что, без сомнения, сломит дух немецкого народа[18].

Это положило конец дискуссии об эффективности бомбежек. Как позже заметил один историк, от всей этой истории «ощутимо пахло охотой на ведьм»[19]. Порядочных ученых, выступавших против атак на гражданское население Германии, называли трусами и даже предателями.

Сторонники бомбардировок считали, что мало атаковать врага – его надо раздавить. По приказу Черчилля в небе над Германией разверзся настоящий ад. К окончанию авианалетов число погибших в десять раз превышало число жертв «Блица». Только за одну ночь в Дрездене погибло больше мужчин, женщин и детей, чем в Лондоне за всю войну. Больше половины немецких городов и деревень были разрушены. Страна превратилась в тлеющие руины.

При этом лишь малая часть ударов приходилась на стратегические объекты вроде заводов или мостов. Но Черчилль практически до последних месяцев был уверен, что самый верный способ выиграть войну – это сбрасывать бомбы на мирное население, чтобы подорвать моральный дух нации. В январе 1944 года того же мнения придерживалось руководство Королевских ВВС, направившее Черчиллю служебную записку следующего содержания: «Чем больше мы бомбим, тем сильнее эффект».

Премьер-министр подчеркнул эти слова своей знаменитой красной ручкой[20].

Так произвели ли бомбардировки желаемый эффект?

Чтобы ответить на этот вопрос, давайте вновь обратимся к свидетельствам очевидца – на этот раз известного немецкого психиатра, доктора Фридриха Панзе. В период с мая по июль 1945 года он опросил почти сотню немцев, лишившихся из-за авианалетов крыши над головой. «После бомбардировки я почувствовал прилив энергии и закурил сигару», – ответил один из респондентов. Другой сказал, что общее настроение после бомбардировки напоминало «эйфорию, словно мы уже выиграли войну»[21].

Никакой массовой истерии после налетов не наблюдалось. Напротив, люди даже испытали облегчение. «Соседи помогали друг другу, – писал Панзе. – Учитывая, каким тяжелым и длительным испытаниям подверглись эти люди, они оставались на удивление спокойными и благоразумными»[22]. Доклады внимательно следившей за немецким народом Службы безопасности рейхсфюрера СС (СД) свидетельствуют о том же. После бомбежек люди не бросали друг друга в беде – они вытаскивали пострадавших из завалов, тушили пожары. Члены гитлерюгенда ухаживали за ранеными и поддерживали бездомных. Один торговец повесил перед магазином шутливую вывеску: «ЗДЕСЬ ПРОДАЕТСЯ МАСЛО БОЙНИ!»[23]

(Согласен, у британцев с чувством юмора дело обстояло получше.)

В мае 1945 года, вскоре после капитуляции немцев, в Германию приехала группа экономистов из стран антигитлеровской коалиции. По заданию Министерства обороны США они должны были изучить эффект, который произвели на немцев бомбежки. В сущности, американцы хотели знать, сулит ли эта тактика победу в войне.

Эксперты пришли к однозначному выводу: бомбежки мирного населения обернулись полным фиаско. Хуже того, они лишь укрепили экономику Германии и тем самым продлили войну. За период с 1940 по 1944 год производство немецких танков выросло в девять раз, а истребителей – в четырнадцать.

К такому же заключению пришла и группа британских экономистов[24]. Они исследовали 21 разрушенный город – в них производство росло быстрее, чем в контрольной группе из 14 городов, не подвергавшихся бомбардировкам. «Вскоре мы начали понимать, – писал один из американских экономистов, – что выявили едва ли не самый серьезный военный просчет»[25].

Меня во всей этой истории больше всего поражает то, как много политиков попалось в одну и ту же ловушку.

Гитлер, Черчилль, Рузвельт, Линдеманн – все они приняли на веру утверждение Лебона о том, что налет цивилизованности слетит с человечества при малейшем нажиме, особенно если задействовать воздушные рейды. Но чем больше было бомбежек, тем толще становился «слой цивилизованности». Похоже, он представлял собой не тонкую кожицу, а плотную мозоль.

Военным, к сожалению, это понимание давалось с трудом. Двадцать пять лет спустя американцы обрушили на Вьетнам в три раза больше бомб, чем они сбросили за всю Вторую мировую войну[26]. Бомбежки не сработали и на этот раз. Мы как-то умудряемся отрицать очевидное, даже имея перед глазами все возможные доказательства. И сегодня многие убеждены, что стойкость, которую проявили британцы во время «Блица», – это исключительное свойство британского характера.

Но это не так. Подобная стойкость – общечеловеческое качество.

Глава 1. Новый реализм

1

Это книга о радикальной идее.

Эта идея на протяжении веков заставляла нервничать правителей. Она была отвергнута религиями и идеологиями, игнорирована средствами массовой информации, вычеркнута из анналов мировой истории.

В то же время эта идея находит поддержку практически во всех отраслях науки, подтверждена эволюцией и повседневной жизнью. Она столь близка человеческой природе, что ее просто не замечают.

Если бы только нам хватило смелости отнестись к этой идее более серьезно, она произвела бы настоящую революцию, перевернула бы общество с ног на голову. Ведь как только вы осозна́ете суть этой идеи, то уже никогда не сможете смотреть на мир прежним взглядом.

В чем же заключается эта радикальная идея?

В том, что большинство представителей рода человеческого в глубине души хорошие, порядочные люди.

Лучше всех об этом может рассказать Том Постмес, профессор социальной психологии Гронингенского университета в Нидерландах. На протяжении многих лет он предлагал своим студентам поразмыслить над такой задачкой.

Представьте себе самолет, который совершает аварийную посадку и разваливается на три части. Весь салон в дыму, и пассажиры понимают, что им надо срочно выбираться наружу. Что происходит дальше?

• На планете А пассажиры спрашивают у своих соседей, все ли с ними в порядке. Тем, кто нуждается в помощи, помогают выбраться из самолета в первую очередь. Люди готовы жертвовать собой ради незнакомцев.

• На планете Б каждый спасает себя сам. Начинается паника. Все толкаются, кто-то падает. Дети, старики и малоподвижные люди рискуют погибнуть в давке.

Вопрос: на какой из этих двух планет живем мы?

«По моим оценкам, примерно 97 % людей считают, что мы с планеты Б, – отмечает профессор Постмес. – На самом деле практика обычно показывает, что наша планета – планета А»[27].

Не имеет значения, кого мы опрашиваем – консерваторов или либералов, бедняков или богачей, образованных или неграмотных, – все совершают одну и ту же ошибку. «Они не знают. Ни первокурсники, ни магистры, ни квалифицированные специалисты, ни даже сотрудники служб спасения, – продолжает Постмес. – И вовсе не из-за нехватки данных: ведь исследования по этой теме ведутся со времен Второй мировой, и их результаты общедоступны».

Даже в самые страшные моменты своей истории человечество вело себя подобно жителям планеты А. Вспомним хотя бы катастрофу «Титаника». В известном фильме все пассажиры охвачены паникой (кроме, пожалуй, струнного квартета). Однако в реальности эвакуация проходила относительно спокойно. Один из очевидцев отмечал, что «никаких признаков паники или истерии не было, никто не рыдал в ужасе и не носился туда-сюда»[28].

Или вспомним теракты 11 сентября 2001 года. В башнях-близнецах начался пожар, но тысячи людей спокойно спускались по лестницам, хотя и понимали, что их жизнь в опасности. Они расступались перед пожарными и спасателями, выносившими раненых. «Кто-то даже говорил: “Нет-нет, только после вас”, – рассказывал позднее один из выживших. – Никогда бы не поверил, что в подобной ситуации люди станут уступать друг другу дорогу. Просто невероятно»[29].

Существует устойчивый миф о том, что люди по своей природе эгоистичны, агрессивны и легко поддаются панике. Нидерландский биолог Франс де Вааль называет его теорией лакировки, в основе которой лежит представление о том, что цивилизованность – это всего лишь тонкий налет, слетающий при малейшем нажиме[30]. В действительности это совсем не так. Именно в кризисные моменты – во время бомбардировок или наводнений – люди проявляют себя с наилучшей стороны.

29 августа 2005 года на Новый Орлеан обрушился ураган «Катрина». Дамбы и защитные сооружения не справились с потоками воды. Было затоплено 80 % домов, погибли как минимум 1836 человек. Ураган стал одним из самых разрушительных стихийных бедствий в американской истории.

Всю неделю газеты страны писали о волне преступлений – изнасилований и перестрелок, – прокатившейся по Новому Орлеану. Банды гангстеров громили магазины, а кое-кто даже стрелял по вертолетам спасателей. Стадион «Супердоум» стал убежищем для 25 тысяч человек, вынужденных пережидать ураган без электричества и питьевой воды. По сведениям журналистов, в те дни двум младенцам перерезали горло, а одну семилетнюю девочку изнасиловали и убили[31].

Начальник полиции докладывал, что город скатывается в полный хаос. Его панические оценки поддержала губернатор Луизианы. «Больше всего злит, – говорила она, – что такие бедствия пробуждают в людях самое дурное»[32].

Ее слова подхватили СМИ. В британской газете Guardian известный историк Тимоти Гартон-Эш сформулировал то, о чем думали тогда многие: «Уберите базовые компоненты организованной цивилизованной жизни – еду, кров, питьевую воду, минимальную личную безопасность, – и мы за несколько часов вернемся к природному существованию по Гоббсу, к войне всех против всех. […] Меньшинство временно станет ангелами, большинство превратится в обезьян».

Это была все та же теория лакировки во всей своей красе. По мнению Гартон-Эша, события в Новом Орлеане пробили брешь в «тонкой корочке, сдерживающей бурлящую магму человеческой натуры»[33].

Правду о том, что происходило в Новом Орлеане, исследователи выяснили лишь месяцы спустя – когда журналисты разъехались, потоки воды схлынули, а колумнисты переключились на более свежие сюжеты.

Как оказалось, за выстрелы люди принимали звуки взрывающихся газовых баллонов. Во всем «Супердоуме» погибли всего шесть человек: четверо по естественным причинам, один – из-за передозировки наркотиков, еще один покончил с собой. Начальник полиции был вынужден признать, что за время урагана не было заведено ни одного уголовного дела об изнасиловании или убийстве. Мародерством люди занимались в основном с целью выжить; как правило, они объединялись в группы, и в некоторых случаях к ним присоединялись даже полицейские[34].

Эксперты Исследовательского центра катастроф Делавэрского университета пришли к выводу, что «в большинстве случаев действия людей совершались в интересах общества»[35]. Из Техаса прибыла целая армада лодок для спасения людей из зоны затопления. Сотни граждан объединялись в спасательные отряды. Одним из таких отрядов стали «Мародеры Робин Гуда» – команда из одиннадцати друзей, которые собирали по всей округе еду, одежду и лекарства, чтобы передать нуждающимся[36].

Короче говоря, «Катрине» не удалось ввергнуть Новый Орлеан в хаос. Напротив, город и горожане повели себя храбро и благородно.

Ураган позволил ученым в очередной раз увидеть, как люди реагируют на катастрофы. Проанализировав результаты 700 научных исследований, которые велись с 1963 года, эксперты Делавэрского университета пришли к выводу: в отличие от кинофильмов, в реальных кризисных ситуациях люди никогда не скатываются в бездну полного хаоса. Они не бьются каждый сам за себя. Уровень преступности – убийств, грабежей, изнасилований – обычно падает. Люди не впадают в ступор, они сохраняют спокойствие и быстро принимаются за дело. «Какими бы ни были масштабы мародерства, они меркнут на фоне всеобщего альтруизма, когда люди безвозмездно делятся вещами и помогают друг другу», – отмечают ученые[37].

Катастрофы пробуждают в людях самое лучшее. И я не знаю другой социологической теории, которая подкреплялась бы таким огромным числом доказательств и при этом так легкомысленно игнорировалась. Картина, которую преподносят нам СМИ, неизменно противоположна тому, что происходит во время катастроф на самом деле.

Тем временем Новому Орлеану распространившиеся слухи стоили человеческих жизней.

Спасатели боялись выезжать в город без дополнительной защиты, и пришлось привлечь национальную гвардию численностью до 72 тысяч человек. «Эти люди умеют стрелять на поражение, – говорила губернатор, – и я думаю, они это покажут»[38].

Так и вышло. На востоке города, на мосту Данцигер, полиция открыла огонь по шестерым безоружным, ничем не провинившимся чернокожим гражданам. Погибли семнадцатилетний подросток и душевнобольной сорокалетний мужчина. (Пятеро полицейских позднее получили длительные тюремные сроки[39].)

Конечно, стихийное бедствие в Новом Орлеане – случай исключительный. Но вне зависимости от масштабов происшествий сценарий событий остается неизменным: когда случается беда, люди спонтанно начинают объединяться, в то время как власти паникуют, тем самым провоцируя новую беду.

По мнению Ребекки Солнит, автора книги «Рай, созданный в аду» (A Paradise Built in Hell, 2009), описавшей последствия урагана в Новом Орлеане, «паника элит – следствие склонности людей, наделенных властью, обо всех судить по себе»[40]. Диктаторы и тираны, губернаторы и генералы зачастую спешат применить грубую силу, опасаясь сценариев, существующих только в их голове. А все потому, что они убеждены: их соотечественники руководствуются исключительно эгоизмом. Как они сами.

2

Летом 1999 года в школе бельгийского городка Борнем девять детей слегли с неизвестной болезнью. Совершенно здоровые утром, после обеда они почувствовали себя плохо. Головная боль, рвота, учащенное сердцебиение. Учителя предположили, что дело в кока-коле, которую все девять школьников пили на перемене.

Вскоре об этой истории прознали журналисты, и в штаб-квартире компании Coca-Cola стали разрываться телефоны. Тем же вечером вышел пресс-релиз, в котором сообщалось об отзыве из бельгийских магазинов миллионов бутылок газировки. «Мы отчаянно ищем ответ на вопрос, что произошло, и надеемся найти его в ближайшие дни», – заявила представительница компании[41].

Но было поздно. Похожие симптомы обнаружились и в других городах Бельгии, и даже во Франции. Скорые забирали из школ бледных, ослабленных детей. Через несколько дней под подозрение попали все продукты компании: Fanta, Sprite, Nestea, Aquarius… Похоже, все они представляли опасность для детей. Этот инцидент стал одним из самых серьезных финансовых ударов для компании за все 107 лет ее существования – тогда пришлось отозвать из бельгийских магазинов 17 миллионов упаковок безалкогольных напитков и уничтожить все складские запасы[42]. В итоге Coca-Cola потеряла больше 200 миллионов долларов[43].

А затем произошло нечто странное. Спустя пару недель после происшествия токсикологи огласили результаты лабораторных исследований. И что же они нашли в бутылках? Ничего. Ни пестицидов, ни патогенных микроорганизмов, ни токсичных металлов. Ни-че-го. А что показали результаты анализов крови и мочи сотен пациентов? То же самое. Ученым не удалось обнаружить ни единого химического вещества, воздействием которого можно было бы объяснить симптомы, к тому моменту возникшие у тысячи с лишним детей.

«Не сомневаюсь, что дети действительно заболели, – говорил один из исследователей. – Но кока-кола тут ни при чем»[44].

История с кока-колой возвращает нас к извечному философскому вопросу.

Что есть истина?

Некоторые вещи истинны вне зависимости от того, верите вы в них или нет. Вода закипает при ста градусах Цельсия. Курение убивает. Президента Кеннеди застрелили в Далласе 22 ноября 1963 года.

Что-то может стать правдой, если мы в это поверим, – социологи называют это самосбывающимся пророчеством: если сообщить, что банк вот-вот обанкротится, то вкладчики побегут забирать из него свои деньги, и тогда банк действительно обанкротится.

Или взять эффект плацебо. Когда врач выписывает вам лекарство-пустышку и уверенным тоном говорит, что оно поможет, вы, скорее всего, и впрямь почувствуете себя лучше. Чем эффектнее выглядит плацебо, тем лучше оно работает. Например, уколы плацебо оказываются эффективнее, чем таблетки, а в старые добрые времена срабатывало и кровопускание – люди верили, что столь рискованная процедура просто не может не принести пользы.

А какой самый действенный вариант плацебо? Конечно же, операция! Наденьте белый халат, введите пациента в наркоз, а потом налейте себе чашечку кофе и поудобнее устройтесь в кресле. Когда пациент очнется, обрадуйте его, что операция прошла успешно. В обширном исследовании, проведенном British Medical Journal, сравнивались результаты реальных и фиктивных операций, которым подвергались пациенты с жалобами на боли в спине или изжогу. Анализ показал, что плацебо помогло пациентам в 75 % случаев, а в 50 % случаев было так же эффективно, как реальные операции[45].

Но плацебо работает и в обратную сторону.

Если вы примете таблетку-пустышку, думая, что она вредна для здоровья, то вы, скорее всего, почувствуете недомогание. Озвучьте пациенту список серьезных побочных эффектов, и они наверняка проявятся. Эффект ноцебо, как его называют, по понятным причинам особо не исследовали – не очень-то этично убеждать здоровых людей в том, что они больны. Тем не менее все говорит о том, что ноцебо может давать очень серьезный эффект.

К такому же выводу летом 1999 года пришли бельгийские медицинские чиновники. Как знать – возможно, с парой бутылок кока-колы в Борнеме и впрямь было что-то не так. Но в остальном ученые непреклонны: сотни других детей по всей стране стали жертвами «массового психогенного заболевания». Иными словами, отравление им причудилось.

И это не значит, что дети притворялись. Тысячу бельгийских школьников действительно рвало и трясло от лихорадки. Ведь если достаточно сильно во что-то поверить, это может стать реальностью. Эффект ноцебо показывает, что идеи никогда не бывают всего лишь идеями. Мы – это то, во что мы верим. Мы находим то, что мы ищем. И мы делаем прогнозы, которые сбываются.

Наверное, вы уже поняли, к чему я клоню: наш пессимистичный взгляд на человечество – это тоже ноцебо.

Если мы верим, что большинству людей нельзя доверять, то относимся друг к другу соответствующим образом, в ущерб нам всем. Мало какие идеи так же сильно влияют на окружающий мир, как наше восприятие других людей. Потому что в конечном счете мы получаем ровно то, чего ожидаем. И если мы хотим справиться с серьезнейшими проблемами нашего времени – от глобального потепления до растущего недоверия друг к другу, – начинать надо с нашего взгляда на человеческую природу.

Небольшое пояснение: эта книга – вовсе не гимн человеческим добродетелям. Разумеется, мы далеко не ангелы. Мы сложные создания, со своими хорошими и не очень хорошими качествами. Вопрос лишь в том, какие из них мы будем проявлять.

Мой тезис прост: по своей природе люди – и в детском возрасте, и оказавшись на необитаемом острове, и в разгар войны, и во время кризиса – в большей степени склонны проявлять свои лучшие качества. Я подкреплю это утверждение научными доказательствами, чтобы продемонстрировать реалистичность позитивного взгляда на человеческую натуру. И я убежден, что он станет еще более реалистичным, если в этот тезис поверим мы все.

По интернету давно гуляет притча неизвестного автора. В ней содержится простая, но очень глубокая, на мой взгляд, истина.

Как-то один старик сказал своему внуку:

– Внутри меня идет борьба. Ужасная битва двух волков. Один – злой, жадный, завистливый, самовлюбленный и трусливый. Второй – добродушный, заботливый, скромный, щедрый, честный и надежный. Такие волки бьются и внутри каждого человека. И внутри тебя.

– И какой волк победит? – спросил мальчик.

– Тот, которого ты будешь кормить, – улыбнувшись ответил старик.

3

Когда я говорил людям, про что пишу эту книгу, на меня смотрели как на сумасшедшего. Мне не верили. Немецкая издательница сразу отказалась от предложения о публикации – по ее словам, немцы не верят в «человека доброго». Один парижский интеллигент заверил меня, что французам просто необходима «твердая рука» правительства. А во время турне по США, куда я отправился после президентских выборов 2016 года, меня прямо спрашивали, все ли у меня в порядке с головой.

Большинство людей – хорошие? Что-что? Я вообще телевизор хоть иногда включаю?

Не так давно двое психологов из США провели исследование, показавшее, насколько люди свыклись с мыслью о своей эгоистической натуре. Ученые попросили испытуемых оценить несколько гипотетических ситуаций, в каждой из которых другие люди совершали хорошие поступки. К какому выводу пришли ученые? Оказывается, мы приучены видеть в окружающих эгоистов.

Кто-то перевел пожилую женщину через дорогу?

Вот ведь показушник.

Кто-то дал денег бездомному?

Явно тешит свое самолюбие, хочет почувствовать себя хорошим.

Респонденты не отказались от скептического взгляда на человечество даже после того, как ученые предъявили им конкретные доказательства: привели статистику случаев, когда люди возвращали незнакомцам потерянный бумажник с деньгами, или данные о том, что большинство из нас все-таки не воруют и не обманывают других. «Они оставались в убеждении, – отмечают психологи, – что люди, совершающие внешне благородные поступки, обязательно преследуют какие-то корыстные цели»[46].

Цинизмом легко объяснить все что угодно, и циник по умолчанию всегда прав.

Вы, наверное, думаете: «Постойте, меня совсем по-другому воспитывали. В моем окружении все доверяют и помогают друг другу, даже двери не всегда запирают». Вы правы – пока мы не выходим из ближнего круга, люди кажутся нам добрыми и порядочными. Это наши близкие, друзья, соседи и коллеги.

Но стоит только перевести взгляд на остальное человечество, как нас быстро охватывают сомнения. Возьмем хотя бы Всемирный обзор ценностей (World Values Survey) – глобальный исследовательский проект, в рамках которого начиная с 1980-х годов социологи опрашивают людей почти в сотне стран об их ценностях. Они задают респондентам в том числе и такой вопрос: «Как вы считаете, большинству людей можно доверять или при общении с ними нужно быть очень осторожным?»

Результаты опросов обескураживают. Оказывается, почти повсеместно люди боятся доверять друг другу. Даже в странах с устоявшимися демократическими традициями – Франции, Германии, Великобритании, США – бо́льшая часть населения плохо думает об окружающих[47].

Лично меня уже давно интересовало, почему так происходит. Если мы интуитивно склонны доверять ближнему кругу, почему человечество в целом мы оцениваем негативно? Почему законодатели, государственные институты и коммерческие организации исходят из предположения, что доверять людям нельзя? Почему мы продолжаем верить, что живем на планете Б, когда научные данные вновь и вновь подтверждают, что наш дом – планета А?

Может быть, дело в недостатке образования? Вряд ли. В этой книге я назову десятки интеллектуалов, которые твердо верят в безнравственность человека. Или все зависит от политических взглядов? Тоже нет. Многие религии постулируют, что люди с рождения грешны. Многие приверженцы капитализма верят, что человек по природе эгоистичен. Многие защитники окружающей среды считают человечество губительной чумой, уничтожающей планету. Тысячи разных мнений – и единый взгляд на человеческую природу.

Все это заставляет задуматься. Почему мы считаем друг друга плохими? С чего мы вообще начали верить, что человек по своей сути порочен?

Представьте на минуту, что в продаже появляется новый препарат. Он вызывает мгновенное привыкание, и вскоре на него подсаживаются абсолютно все. Исследовав действующее вещество, ученые приходят к выводу, что оно вызывает «ошибочное восприятие риска, повышенную тревожность, снижение настроения» и приводит к «выученной беспомощности, агрессии, недоверию к окружающим и снижению чувствительности»[48].

Стали бы мы использовать такой препарат? Сделали бы его доступным для детей? Получил бы он официальную регистрацию? На все эти вопросы ответ один: да. То, о чем я говорю, уже можно отнести к самым сильнодействующим наркотикам в истории. Мы прибегаем к нему ежедневно, на него выделяются огромные средства и его активно распространяют среди наших детей.

Этот наркотик – новости.

Когда я рос, считалось, что новости полезны для общего развития. Любой неравнодушный гражданин обязан читать газеты и смотреть по телевизору вечерние выпуски новостей. Чем пристальнее мы следим за новостями, тем больше мы знаем о происходящем вокруг и тем здоровее наша демократия. Так до сих пор думают многие родители, которые и детей воспитывают соответственно. А вот ученые приходят совсем к другим выводам. Десятки исследований указывают на то, что новости представляют угрозу для психического здоровья[49].

Первым этой темой еще в 1990-е годы заинтересовался Джордж Гербнер (1919–2005). Ему же принадлежит термин, которым называют этот феномен: синдром злого мира. Его клинические проявления – цинизм, мизантропия и пессимизм. Те, кто пристально следит за новостями, более склонны соглашаться с утверждениями вроде «большинство людей заботятся только о себе». Они чаще верят, что мы, обычные люди, не способны изменить мир к лучшему. И они куда больше подвержены стрессу и депрессии.

Несколько лет назад жителям тридцати стран был задан простой вопрос: «Как вы считаете, мир в целом становится лучше, остается прежним или становится хуже?» В каждой стране – от России до Канады и от Мексики до Венгрии – подавляющее большинство опрошенных ответили, что мир вокруг становится только хуже[50]. На самом деле это не так. За последние несколько десятилетий резко уменьшилось число людей, живущих в условиях крайней нищеты, и жертв военных конфликтов, сократилась детская смертность, упал уровень преступности, стало меньше случаев эксплуатации детского труда, смертей от стихийных бедствий и авиакатастроф. Мы живем в самое богатое, безопасное и благополучное время в истории человечества.

Почему мы об этом не знаем? Потому что в новостях нам рассказывают о редких событиях: чем исключительнее происшествие – атака террористов, вооруженное восстание, стихийное бедствие, – тем выше его новостная ценность. В медиа не бывает заголовков вроде «Число людей, живущих за гранью нищеты, за день сократилось на 137 тысяч», хотя об этом можно было бы сообщать каждый день на протяжении последних двадцати пяти лет[51]. По телевизору вам не покажут журналиста, который начнет репортаж словами: «Я нахожусь в абсолютной глуши, где до сих пор нет никаких признаков войны».

Пару лет назад группа нидерландских социологов проанализировала то, как СМИ освещают авиакатастрофы. В период с 1991 по 2005 год количество авиапроисшествий неуклонно снижалось, а интерес журналистов к этой теме с той же интенсивностью возрастал. Неудивительно, что теми же темпами увеличивалось и число людей, которые боялись летать на все более надежных самолетах[52].

В другом исследовании ученые собрали и проанализировали базу данных из четырех миллионов новостных статей и заметок на тему иммиграции, преступности и терроризма, чтобы установить наличие или отсутствие взаимосвязи между происходящими событиями и частотой упоминания о них в СМИ. Они выяснили, что в периоды снижения притока иммигрантов и уровня преступности СМИ уделяют этим темам больше внимания. «Таким образом, – заключили ученые, – если и существует зависимость между реальными фактами и новостными сюжетами, то разве что обратная»[53].

Разумеется, под новостями я не подразумеваю журналистику как таковую. Многие жанры журналистики помогают нам лучше понять окружающий мир. Другое дело – новости, в которых нам рассказывают о недавних сенсационных событиях. Это самый популярный жанр. Восемь из десяти совершеннолетних жителей западных стран смотрят, слушают или читают новости каждый день. В среднем мы тратим на это по часу в день. За всю жизнь на потребление новостей уходит в сумме около трех лет[54].

Почему нас, людей, так тянет к мрачным и «чернушным» новостям? На то есть две причины. Первая – это то, что психологи называют склонностью к негативу: мы склонны уделять больше внимания плохому, чем хорошему. В те времена, когда мы жили охотой и собирательством, страх перед пауком или змеей был нам жизненно необходим. Уж лучше испугаться сто лишних раз, чем не испугаться один раз, когда это нужно для спасения жизни. Осторожные выживали, беспечные храбрецы – нет.

Вторая причина – эвристика доступности: склонность считать более вероятным и распространенным то, что нам проще вспомнить. Наше представление о мире полностью искажено тем фактом, что нас ежедневно засыпают жуткими историями об авиакатастрофах, похищениях детей и зверствах террористов. Как сухо заметил Нассим Талеб, «мы недостаточно рациональны, чтобы иметь дело с прессой»[55].

В цифровой век новости, которыми кормят нас СМИ, становятся все жестче и все сильнее будоражат наше воображение. В прежние времена журналисты мало что знали о своей аудитории и писали для широких масс. А сегодня Facebook, Twitter и Google знают о вас очень многое. Они знают, что вас интересует, что шокирует и пугает, что заставляет переходить по ссылкам. Они умеют привлекать ваше внимание и удерживать его, чтобы затем выдать вам максимально выгодную для них персонализированную рекламу.

Все это безумие – не что иное, как атака на рутину и обыденность. Будем честны: жизнь большинства из нас довольно предсказуема. Это неплохо, но скучновато. Мы предпочитаем иметь в соседях милых заурядных людей, живущих скучной жизнью (и большинство соседей действительно отвечают этому требованию), но скука – это не то, что привлекает внимание. Скука не продает рекламу. Поэтому Кремниевая долина продолжает придумывать для нас все более сенсационные заголовки, прекрасно понимая, что, как сказал один хороший швейцарский автор, «новости для ума – как сахар для тела»[56].

Несколько лет назад я принял решение: больше никаких новостей за завтраком. Утром куда полезнее читать книги – по истории, психологии, философии.

Но вскоре я кое-что обнаружил. Большинство книг тоже посвящены выходящему за рамки обыденного. Лучшие исторические бестселлеры рассказывают о катастрофах и бедствиях, тиранах и угнетенных. А также о войне, войне и – для разнообразия – еще немного о войне. А если вдруг в книге нет войны, значит, ее действие разворачивается, как выражаются историки, в интербеллум, то есть межвоенный период.

Идеи о порочности человечества на протяжении десятилетий придерживались и ученые. Только взгляните на названия книг по антропологии: «Демонические самцы», «Эгоистичный ген», «Каждый способен на убийство»… Биологи, рассуждая о теории эволюции, долгое время исходили из того, что живые существа не могут делать что-то хорошее не из эгоистических соображений. Привязанность к сородичам? Непотизм! Обезьяна поделилась бананом? Наивное животное стало жертвой бессовестного нахлебника![57] Как ехидно писал один американский биолог, «при ближайшем рассмотрении сотрудничество оказывается смесью эксплуатации и оппортунизма. […] Стоит поскрести альтруиста, и из-под него быстро покажется лицемер»[58].

А что в экономике? По большей части то же самое. Экономисты называли наш вид Homo economicus, человек экономический, подразумевая, что он всегда преследует личную выгоду, подобно расчетливому эгоистичному роботу. Опираясь на это представление о человеческой природе, экономисты создали целый свод теорий и моделей, которые легли в основу законодательств.

Однако долгое время никто не пытался выяснить, существует ли человек экономический на самом деле. Первое исследование на эту тему провела в 2000 году группа экономистов под руководством Джозефа Хенрика. Ученые посетили пятнадцать общин в двенадцати странах на пяти континентах и опросили фермеров, кочевников, охотников и собирателей – все ради того, чтобы найти того гоминида, который вдохновлял экономическую науку на протяжении десятилетий. Но у них ничего не вышло. Раз за разом они убеждались – люди просто слишком порядочные. Слишком добрые[59].

Опубликовав это важное открытие, Хенрик продолжил поиски мифического существа, вокруг которого строили свои теории многие экономисты. И наконец нашел его – Homo economicus во плоти. Вот только Homo тут не самое подходящее слово. Homo economicus оказался не человеком, а шимпанзе. «Каноническая модель Homo economicus удивительно точно предсказывала поведение шимпанзе в простых экспериментах, – сухо резюмировал Хенрик. – Стало быть, вся теоретическая работа не была напрасной – просто мы применяли теорию не к тому виду»[60].

Куда менее забавно то, что пессимистичный взгляд на человечество на протяжении десятилетий работает как ноцебо. В 1990-е годы профессор экономики Роберт Фрэнк решил проверить, как эта точка зрения влияет на его студентов. Для этого он предложил им серию заданий для оценки уровня их щедрости. К какому же выводу он пришел? Чем дольше человек изучал экономику, тем большим эгоистом он был. «Мы становимся тем, чему нас учат», – заключил Фрэнк[61].

Учение о том, что люди от природы эгоистичны, для западной науки священно. У каждого из великих мыслителей, таких как Фукидид, Блаженный Августин, Макиавелли, Гоббс, Лютер, Кальвин, Бёрк, Бентам, Ницше, Фрейд и отцы-основатели США, была собственная версия теории лакировки. Все они считали, что мы живем на планете Б.

Этот циничный взгляд был популярен еще среди древних греков. Его высказывает один из первых историков Фукидид, описывая гражданскую войну, вспыхнувшую на греческом острове Керкира (Корфу) в 427 году до н. э. «Когда обычные условности цивилизованной жизни были отброшены, – читаем у него, – люди, по своей природе всегда готовые оскорбить ближнего даже там, где существуют законы, показали свое истинное лицо»[62]. Иными словами, люди вели себя как звери.

Негативным мировоззрением было пронизано и христианство с первых лет своего существования. Отец церкви Августин (354–430) популяризировал понятие первородного греха. «Никто ведь не чист от греха, – писал он, – даже младенец, жизни которого на земле один день»[63].

Концепция первородного греха оставалась популярной во время Реформации, когда протестанты порвали с Римско-католической церковью. По словам богослова и реформатора Жана Кальвина, «наша природа не только лишена добра, но и настолько плодородна и плодотворна для всякого зла, что не может бездействовать». Этот тезис пронизывает ключевые протестантские тексты, такие как «Гейдельбергский катехизис» (1563), который сообщает нам, что люди «совершенно неспособны творить добро и склонны ко всякому злу».

Как ни странно, даже представители Просвещения, ставившие разум выше веры, твердо верили в порочность человека. Ортодоксальные верующие были убеждены, что люди по своей сути развращены и лучшее, что можно с этим сделать, – попытаться прикрыть «срам» тонким налетом благочестия. Мыслители Просвещения не спорили с тезисом о гнилой сущности человека, но призывали скрывать ее под покровом разума.

Когда дело касается представлений о человеческой природе, поражает преемственность всей западной мысли. «Ибо о людях в целом можно сказать, что они неблагодарны и непостоянны, склонны к лицемерию и обману», – резюмирует отец политической науки Никколо Макиавелли. «Все люди были бы тиранами, если бы могли», – соглашается с ним Джон Адамс, отец американской демократии. «Мы происходим от бесконечного ряда поколений убийц», – ставит человечеству диагноз Зигмунд Фрейд, родоначальник современной психологии.

В XIX веке на сцену истории ворвался Чарльз Дарвин со своей теорией эволюции, и ее тоже быстро подогнали под теорию лакировки. Известный ученый Томас Генри Гексли (которого называли «бульдогом Дарвина») проповедовал, что жизнь – это одна великая битва «человека против человека и нации против нации»[64]. Философ Герберт Спенсер утверждал, что мы должны раздувать пламя этой битвы, поскольку «все усилия Природы направлены на то, чтобы избавиться от [бедных], очистить от них мир, освободить место для лучших»[65]. Его книги расходились огромными тиражами.

Самое странное здесь то, что этих мыслителей почти единодушно провозглашали «реалистами», а тех, кто верил в человеческую порядочность, высмеивали[66]. Эмма Гольдман, феминистка, чья борьба за свободу и равенство навлекла на нее потоки клеветы и оскорблений, однажды написала: «Бедная человеческая природа, какие ужасные преступления были совершены во имя твое! […] Чем могущественнее интеллектуальный шарлатан, тем решительнее он настаивает на порочности и слабости человеческой натуры»[67].

Лишь недавно исследователи из самых разных областей науки стали приходить к выводу, что мрачный взгляд на человечество пора пересмотреть. Пока это понимание только зарождается, и многие ученые даже не подозревают, что они не одиноки в своих догадках. Когда я рассказал одной своей знакомой – выдающемуся психологу – о новых течениях в биологии, она воскликнула: «О, значит, и там тоже поняли?»[68]

4

Прежде чем перейти к рассказу о поисках нового взгляда на человечество, я хочу кое о чем предупредить.

Во-первых, защищать человеческую порядочность – все равно что сражаться с лернейской гидрой, у которой на месте одной отрубленной головы отрастают две новые. Цинизм – та же гидра. На один опровергнутый мизантропический аргумент приходится два новых. Теория лакировки – это зомби, который постоянно возвращается.

Во-вторых, защищать человеческую порядочность – значит противостоять власть имущим. Для них оптимистичный взгляд на мир – угроза, мятеж и провокация. Ведь это значит, что люди – вовсе не эгоистичные твари, которых нужно контролировать и держать в ежовых рукавицах. Это значит, что нам нужен совершенно другой стиль лидерства. Компания с высокомотивированными сотрудниками не нуждается в менеджерах. Демократия с заинтересованными гражданами не нуждается в профессиональных политиках.

В-третьих, защищать человеческую порядочность – значит оказаться под шквалом насмешек. Вас будут обвинять в наивности. В глупости. Мелкие погрешности вашей аргументации будут раздувать до невероятных масштабов. Короче говоря, циником быть куда проще. Профессор-пессимист, проповедующий доктрину человеческой порочности, может предсказать все, что пожелает. Даже если его пророчества не сбудутся прямо сейчас, нужно просто подождать – беда ведь всегда не за горами. Ну или это просто сам профессор своим голосом разума предотвратил худший сценарий. Те, кто проповедует погибель, всегда звучат крайне глубокомысленно.

Основания для надежды, напротив, всегда зыбки. Ничего плохого не случилось – ну, это пока. Вас не обманули – это пока. Идеалист может всю жизнь быть прав и при этом считаться наивным. Моя книга призвана изменить существующий взгляд. Ведь то, что сегодня кажется неразумным, нереалистичным и невозможным, завтра может стать неизбежным.

Пришло время нового реализма. Пришло время по-новому взглянуть на человечество.

Глава 2. Реальная история «Повелителя мух»

1

Еще только приступая к работе над этой книгой, я точно знал, к какой истории мне придется обратиться.

Она произошла на необитаемом острове в Тихом океане. Самолет потерпел крушение, и в живых остались только несколько школьников из Великобритании. Ребята не могли поверить своей удаче – они как будто оказались на страницах своих любимых приключенческих романов. Вокруг лишь песок, ракушки и вода. И, что еще лучше, – никаких взрослых.

В первый же день мальчики установили на острове нечто вроде демократии. Лидером провозгласили харизматичного спортивного парня по имени Ральф. Он предложил простой план действий: 1) веселиться; 2) выживать; 3) подавать дымовые сигналы проходящим кораблям.

Первый пункт проблем не вызвал, а вот с остальными было сложнее. Большинству было интереснее бездельничать и веселиться, чем поддерживать огонь. Рыжий Джек увлекся охотой на свиней и вскоре забыл обо всем, как и его друзья. Когда на горизонте наконец показался корабль, никого из них не оказалось у костра.

– Ты нарушаешь правила! – рассердился Ральф.

– И что? – пожал плечами Джек.

– Правила – это единственное, что у нас есть!

По ночам мальчики тряслись от ужаса – они верили, что на острове живет чудовище. Но на самом деле чудовище жило внутри каждого из них. Спустя некоторое время они раскрасили себе лица и отказались от одежды. В них проснулось непреодолимое желание щипать, пинать и кусать друг друга.

Хладнокровие сохранял только один мальчик – пухлый Хрюша, который страдал от астмы, носил очки и не умел плавать. Хрюша олицетворял собой голос разума, к которому никто не прислушивается. «Мы кто? Люди или звери? Дикари?» – горько рассуждал он.

Шли недели. Наконец на остров, превратившийся в выжженную пустошь, высадился британский офицер. К тому моменту три мальчика, в том числе Хрюша, уже погибли. «Я думал, – упрекнул детей офицер, – что британские школьники способны завести порядки получше».

Ральф «рыдал, думая об утраченной невинности, о том, как темно сердце человеческое…»

Ничего этого на самом деле не было. Всю эту историю выдумал в 1951 году английский школьный учитель. «Не правда ли, – спросил как-то Уильям Голдинг жену, – было бы неплохо описать, как на самом деле поведут себя школьники, оказавшись на необитаемом острове?»[69]

Роман «Повелитель мух» разошелся многомиллионными тиражами, был переведен более чем на три десятка языков и признан классикой XX века.

Успех книги вовсе не удивителен. Голдинг умел мастерски показывать самые темные уголки человеческой души. «Даже когда мы начинаем с чистого листа, – рассуждает он в первом письме издателю, – наша природа вынуждает нас делать гадости»[70]. Или, как говорил Голдинг позднее, «человек творит зло, как пчела делает мед»[71].

Конечно, Голдингу сыграли на руку настроения, витавшие в обществе в 1960-е годы. Новое поколение не могло не задавать своим родителям вопросы о зверствах Второй мировой – был ли Аушвиц аномалией или в каждом из нас скрывается нацист?

«Повелитель мух» намекал на последнее – и нашел мгновенный отклик у читателей. Знаменитый критик Лайонел Триллинг заявил, что книга «ознаменовала собой переворот в культуре»[72]. В конце концов Голдинг даже получил Нобелевскую премию по литературе за свои романы, которые «с ясностью реалистического повествовательного искусства в сочетании с многообразием и универсальностью мифа помогают постигнуть условия существования человека в современном мире».

Сегодня «Повелитель мух» читается уже не просто как роман. Конечно, это художественный вымысел, но взгляд Голдинга на человеческую природу делает «Повелителя мух» каноническим текстом теории лакировки. До Голдинга никто и не думал прибегать к столь грубому реализму в книге о детях. Вместо сентиментальных сказочек про домики в прериях и одиноких принцев – суровый рассказ о том, каковы дети (якобы) на самом деле.

2

Впервые я прочел «Повелителя мух» еще подростком. Я помню, как испытывал разочарование в людях, вновь и вновь прокручивая книгу в голове. Но я ни на секунду не усомнился в верности взгляда Голдинга на человеческую природу.

Первые сомнения у меня появились много лет спустя, когда я решил перечитать роман и больше узнать о его авторе. Голдинг был глубоко несчастным человеком – склонным к депрессии алкоголиком, который бил родных детей. «Я всегда понимал нацистов, – признавался он, – потому что и сам примерно такой по природе». И «отчасти из-за осознания этого грустного факта» он и написал «Повелителя мух»[73].

Окружающие мало интересовали Голдинга – его биограф отмечает, что тот не затруднял себя даже правильным написанием имен родственников. «Куда важнее общения с людьми для меня природа Человека с большой буквы Ч», – заявлял Голдинг[74].

Я задумался: а пытался ли кто-нибудь выяснить, как в реальности повели бы себя дети, оказавшись одни на необитаемом острове? Я написал на эту тему статью, где сопоставил «Повелителя мух» с современными исследованиями и пришел к выводу, что, вероятнее всего, дети вели бы себя совсем по-другому[75]. В частности, я процитировал биолога Франса де Вааля, который пишет, что «нет ни малейших доказательств того, что дети, будучи предоставленными самим себе, станут поступать именно так»[76].

Читатели восприняли статью скептически. Все мои примеры касались детей, находившихся в привычных условиях – дома, в школе, в летнем лагере. Они не давали ответа на главный вопрос: что произойдет, если оставить детей на необитаемом острове совершенно одних?

Так начался мой квест по поиску реального аналога «Повелителя мух».

Разумеется, ни в одном университете мира ученым не позволили бы оставить несовершеннолетних подопытных без присмотра на несколько месяцев в дикой природе – даже в 1950-е годы. Но что, если нечто подобное уже происходило случайно – например, после кораблекрушения?

Я начал с простых поисковых запросов: «дети кораблекрушение», «повелитель мух реальная история», «дети на необитаемом острове». Первые страницы выдачи пестрили ссылками на чудовищное британское реалити-шоу 2008 года, где участников стравливали друг с другом. Однако, немного покопавшись в интернете, я наткнулся на малоизвестный блог, в котором рассказывалась захватывающая история. «В 1977 году шесть мальчиков из Тонга отправились порыбачить. […] Начался сильный шторм, и мальчиков выбросило на необитаемый остров. Что они сделали первым делом? Договорились никогда не ссориться»[77].

В статье не было никаких ссылок на источники. После пары часов поисков я выяснил, что эта история взята из книги известного анархиста Колина Уорда под названием «Ребенок в деревне» (The Child in The Country, 1988). Уорд, в свою очередь, ссылался на доклад итальянского политика Сюзанны Аньелли, подготовленный для какого-то международного комитета.

Я с воодушевлением принялся искать текст доклада. Мне повезло – один экземпляр нашелся в букинистическом магазине в Великобритании. Спустя две недели мне его доставили, и на 94-й странице я нашел то, что хотел.

Шестеро подростков оказались одни на острове. Та же история, те же детали, те же слова – и снова ни одного источника[78].

Ладно, подумал я, – а что, если найти Сюзанну Аньелли и разузнать у нее, откуда она взяла эту историю? Но, увы, она скончалась в 2009 году. Однако если история, произошедшая в 1977 году, не выдумка, то о ней наверняка писали газеты. И что еще важнее, кто-то из тех шестерых детей может быть до сих пор жив. Но сколько бы я ни рылся в архивах, ничего не мог найти.

Иногда все, что нужно, – это немножко удачи. Изучая очередной газетный архив, я допустил опечатку в записи года, и моим глазам предстали статьи 1960-х годов. Стало ясно, что в доклад Аньелли тоже вкралась опечатка.

В австралийской газете The Age от 6 октября 1966 года мне бросился в глаза заголовок: «Воскресный прием для тонганских мальчиков, потерпевших кораблекрушение». В заметке говорилось о шестерых ребятах, которых тремя неделями ранее нашли на скалистом острове Ата к югу от Тонга – государства в Тихом океане, до 1970 года находившегося под протекторатом Великобритании. Спустя чуть больше года дикарской жизни мальчиков спас австралийский моряк. Он даже договорился с одним телеканалом о съемках фильма по мотивам случившегося.

«Эту историю выживания уже сейчас можно назвать одной из самых удивительных», – писали в австралийской газете.

Сколько же у меня появилось вопросов! Живы ли еще те мальчики? Может, мне удастся найти тот самый фильм? Но что самое главное, у меня появилась зацепка: того капитана звали Питер Уорнер. Возможно, он еще жив! Но как отыскать пожилого человека на другом конце планеты?

Я погуглил, и мне снова повезло. В одном из недавних номеров Daily Mercury – местной газеты городка Маккай в Австралии – я наткнулся на заголовок: «Пятидесятилетние узы дружбы». Рядом была фотография двух улыбающихся мужчин; один из них обнимал другого за плечи. Статья начиналась так: «В далекой глубинке, среди банановых плантаций неподалеку от Туллеры, что близ Лисмора, живут двое друзей. […] Они весело смотрят на мир и, несмотря на возраст, полны сил. Одному из них восемьдесят три года, и он сын промышленного магната. Второму шестьдесят семь, и он в буквальном смысле дитя природы»[79].

Как их зовут? Питер Уорнер и Мано Тотау. Где они познакомились? На необитаемом острове.

3

И вот одним сентябрьским утром мы с моей женой Мартье отправились в путь. Мы арендовали машину в Брисбене, на восточном побережье Австралии. Садясь за руль, я изрядно нервничал. С одной стороны, это объяснялось тем, что на права я сдал с шестой попытки, а в Австралии непривычное для меня левостороннее движение. С другой – мне предстояло встретиться с главным героем «одной из самых удивительных историй выживания на море».

Примерно через три часа мы прибыли в пункт назначения – глухое захолустье, которое поставило в тупик даже Google Maps. Когда мы все же добрались до места, то перед приземистым домом у грунтовой дороги увидели того, кто пятьдесят лет назад спас шестерых пропавших мальчиков. Капитана Питера Уорнера.

Прежде чем перейти к истории про остров, позвольте рассказать о Питере. Вся его жизнь достойна отдельного фильма. Он – младший сын Артура Уорнера, некогда одного из самых богатых и влиятельных бизнесменов Австралии. Еще в 1930-х Артур Уорнер владел огромной корпорацией Electronic Industries, которая в то время доминировала на радиорынке страны.

Питера готовили к тому, чтобы он пошел по стопам отца. Вместо этого в семнадцать лет он сбежал в море в поисках приключений. «Я предпочел сражаться с природой, а не с людьми», – объяснял он позднее[80].

Следующие годы Питер провел в море. Он обошел полмира, от Гонконга до Стокгольма, от Шанхая до Ленинграда. Когда пять лет спустя блудный сын наконец вернулся домой и с гордостью показал отцу выданный в Швеции сертификат капитана, Уорнер-старший не особенно обрадовался. Он потребовал от сына освоить полезную профессию.

– А что проще всего? – спросил Питер.

– Бухгалтерия, – солгал Артур[81].

Питеру потребовалось еще пять лет вечерней школы, чтобы получить диплом. Он пошел работать в компанию отца, но его по-прежнему манило море. При всяком удобном случае Питер уезжал на Тасманию, где у него была своя рыболовецкая флотилия. Именно страсть к рыбной ловле зимой 1966 года привела его в Тонга. Питер добился аудиенции у короля в надежде, что тот выдаст ему разрешение на ловлю омаров в тонганских водах. К сожалению, его величество Тауфа’ахау Тупоу IV ему отказал.

Расстроенный Питер решил вернуться на Тасманию, а по пути сделать небольшой крюк и забросить сети за пределами королевских вод. Тогда-то он и увидел его – крохотный островок посреди лазурных вод.

Остров Ата.

Питер знал, что корабли здесь не останавливаются. Когда-то на острове жили люди – пока однажды в 1863 году к его берегу не пристали работорговцы и не вывезли аборигенов. С тех пор остров пустовал – проклятый и забытый всеми.

Однако Питер заметил нечто странное. В бинокль он увидел на зеленых холмах участки выжженной земли. «В тропиках пожары редко случаются сами собой, – вспоминал он пятьдесят лет спустя. – Я решил подплыть поближе». Когда его судно подошло к западной оконечности острова, матрос с мачты воскликнул:

– Там кто-то кричит!

– Чепуха! Это просто чайки, – отозвался Питер.

Но затем он увидел в бинокль мальчика – голого, с волосами до плеч. Мальчик бросился с утеса в воду – а за ним еще несколько ребят. Крича что было сил, они поплыли к кораблю.

Питер приказал команде зарядить ружья – он помнил про полинезийский обычай вывозить опасных преступников на отдаленные острова. Вскоре первый из мальчиков доплыл до корабля. «Меня зовут Стивен, – сказал он на прекрасном английском. – Нас шестеро, и, кажется, мы тут уже пятнадцать месяцев».

Питер отнесся к их истории скептически. По словам мальчиков, они были учениками школы-интерната в Нукуалофе, столице Королевства Тонга. Им надоела еда из столовой, и они решили порыбачить – тогда-то и попали в шторм.

«Звучит складно», – подумал про себя Питер и связался по рации с Нукуалофой.

– У меня тут шестеро парней. Я вам продиктую их имена, а вы выясните в школе, числятся у них такие ученики или нет.

– Оставайтесь на связи, – послышалось в ответ.

Прошло двадцать минут. (На этом месте у Питера на глаза наворачиваются слезы.)

Наконец в рации зазвучал счастливый голос:

– Вы их нашли! Этих мальчиков считали мертвыми! Даже похороны уже прошли! Если это действительно они – это настоящее чудо!

И вот полвека спустя я спросил у Питера, слышал ли он о книге «Повелитель мух».

– Я читал ее, – усмехнулся Питер. – Только это же совершенно другая история!

4

В следующие несколько месяцев я предельно тщательно реконструировал события, произошедшие на крошечном острове Ата. К счастью, Питер даже в девяносто лет сохранил феноменальную память – все, о чем он рассказывал, полностью подтверждалось другими источниками[82].

Мой второй источник жил в паре часов езды от дома Питера. Мано Тотау было пятнадцать, когда он попал на Ату. Сегодня ему под семьдесят, и они с капитаном – близкие друзья. Спустя пару дней после визита к Питеру мы с женой отправились к Мано в Десепшен-Бэй, городок к северу от Брисбена.

Реальная история «Повелителя мух», по словам Мано, началась в июне 1965 года.

Главные герои – шесть учеников католической школы-интерната Святого Андрея в Нукуалофе. Старшему было шестнадцать, младшему – тринадцать. Всех объединяло одно – им было безумно скучно. Ребятам надоели бесконечные уроки и домашние задания, их тянуло к приключениям и морю.

Они разработали план: сбежать на Фиджи, что в восьмистах километрах от Тонга, или даже в Новую Зеландию. «В школе многие были в курсе, – вспоминал Мано, – но никто не думал, что мы и правда на это решимся».

Была только одна проблема: отсутствие лодки. В итоге ребята «позаимствовали» ее у местного рыбака Таниэлы Ухилы, которого они все недолюбливали.

Подготовка к побегу не заняла много времени – два мешка бананов, несколько кокосов да маленькая газовая горелка. Никому и в голову не пришло взять с собой карту или хотя бы компас. Никто из них не был опытным моряком – только младший, Дэвид, умел управлять лодкой (по его словам, только из-за этого его и позвали)[83].

Восемь дней в Тихом океане. Путь от Нукуалофы до острова Ата

Поначалу все шло хорошо – никто не обратил внимания на небольшую лодку, вечером вышедшую в море. Небо было ясным, над спокойным морем дул легкий ветерок.

Однако ночью ребята совершили серьезную ошибку – заснули. Очнулись они пару часов спустя, когда на лодку уже обрушивались потоки воды. В темноте они видели лишь огромные волны, набегавшие со всех сторон. Мальчики подняли парус, но ветер мгновенно разорвал его в клочья. Затем сломалось рулевое весло. «Когда вернемся домой, – пошутил Сионе, старший из них, – скажем Таниэле, что лодка у него такая же, как он сам, – дряхлая развалюха»[84].

Шли дни, и поводов для шуток становилось все меньше. «Мы дрейфовали восемь дней, – вспоминал Мано. – Ни еды, ни воды». Ребята пытались ловить рыбу. В пустые кокосовые скорлупки собирали дождевую воду – ее делили поровну, каждый делал по глотку утром и вечером. В один из дней Сионе попытался вскипятить морскую воду на газовой горелке, но она опрокинулась, оставив на ноге мальчика большой ожог.

На восьмой день произошло чудо – на горизонте появилась земля. Вернее, островок – и не тропический райский уголок с пальмами и бесконечными пляжами, а выступающая над водой на триста метров огромная скала.

Сегодня Ата считается непригодным для жизни островом – несколько лет назад это подтвердил бывалый испанский путешественник. Сначала он решил, что Ата – отличное место, чтобы возить туда богатых туристов, которые любят нырять в поисках затонувших кораблей. Но сам он смог продержаться на острове всего девять дней. Когда его спросили, будет ли его компания осваивать Ату, он был категоричен: «Никогда. Этот остров чересчур суров»[85].

Впрочем, у ребят сложилось другое мнение. «Когда мы высадились, – пишет в своих мемуарах капитан Уорнер, – то обнаружили небольшую коммуну, которую обустроили мальчики. Они разбили огород, выдолбили в бревнах углубления для сбора дождевой воды, оборудовали спортзал с импровизированными гирями, бадминтонную площадку, загон для кур и очаг, в котором всегда горел огонь, – и все это при помощи старого ножа, неимоверного труда и невероятного упорства»[86].

Стивен, который впоследствии стал инженером, умудрился (после сотен попыток) добыть искру трением двух палочек. В вымышленном «Повелителе мух» подростки ссорились из-за огня, в реальности – больше года не давали ему погаснуть ни на секунду.

Мальчики разделились на группы по двое и разработали строгий график дежурства в саду, на кухне и в карауле. Порой они все же ссорились – но все размолвки решали обязательным тайм-аутом. Спорщики расходились по разным концам острова остудить пыл. «Спустя часа четыре, – вспоминал Мано, – мы приводили их обратно и просили извиниться друг перед другом. Так нам удалось остаться друзьями»[87].

Каждый день начинался и заканчивался песнями и молитвами. Из деревяшки, половинки кокоса и шести кусков стальной проволоки, спасенных с потерпевшей крушение лодки, Коло смастерил гитару, игрой на которой развлекал друзей. Этот инструмент Питер взял себе на память и хранил все эти годы.

Музыка помогала им не унывать – а поводов для грусти было достаточно. Лето выдалось засушливым, и ребята изнывали от жажды. Они построили плот, но он развалился под первой же волной[88]. Потом на остров обрушился шторм, и на их хижину упало дерево.

А в один ужасный день Стивен поскользнулся, упал со скалы и сломал ногу. Мальчики спустились за ним и, подняв его наверх, зафиксировали ногу палками и листьями. «Не волнуйся, – шутил тогда Сионе, – мы будем за тебя работать, а ты – валяться и отдыхать, как будто ты король Тауфа’ахау Тупоу!»[89]

Мальчиков спасли в воскресенье 11 сентября 1966 года.

С точки зрения физического здоровья они были в прекрасной форме. Местный врач, доктор Посеси Фонуа, был крайне удивлен, обнаружив, как хорошо сросся перелом у Стивена и какую мускулатуру нарастили ребята за год.

Но на этом приключения друзей не кончились – когда они вернулись в Нукуалофу, там их поджидала полиция. Наверное, чтобы поприветствовать вернувшихся из небытия подростков, предположите вы. Но нет. Полицейские поднялись на судно Питера, арестовали мальчиков и отправили их в тюрьму – а все из-за мистера Таниэлы Ухилы, у которого они пятнадцать месяцев назад «позаимствовали» лодку. Рыбак все еще пребывал в ярости и выдвинул против них обвинение в краже.

К счастью, у Питера созрел план. Он рассудил, что эта история – идеальный сюжет для Голливуда. Шестеро детей на необитаемом острове – да люди годами будут об этом говорить! Будучи бухгалтером, Питер имел дело с оформлением авторских прав в компании своего отца и знал нужных людей из мира телевидения[90].

Капитан принялся за дело. Сначала он позвонил одному из руководителей сиднейского телеканала Channel 7: «Вам будут принадлежать права на фильм в Австралии, а мне – во всем остальном мире. Нам нужно лишь вытащить детей из тюрьмы и отвезти обратно на остров для съемок». Затем Питер посетил мистера Ухилу, выплатил ему сто пятьдесят фунтов за старую лодку и добился освобождения ребят на условии, что они будут участвовать в съемках фильма.

Через несколько дней на стареньком DC-3, прилетавшем на Тонга раз в неделю, прибыла съемочная группа телеканала. «Вышли из самолета, – вспоминал, ухмыляясь, Питер, – три таких щеголя, в костюмчиках и остроносых ботинках…»

Когда они добрались до Аты, лица телевизионщиков были зеленого цвета. Мало того, они еще и плавать не умели. «Не переживайте, – успокаивал их Питер, – если что, ребята о вас позаботятся».

Капитан высадил журналистов прямо в воду. «Ну, милости прошу на остров».

Даже пятьдесят лет спустя это воспоминание вызывает у Питера слезы – на этот раз от смеха. «Значит, высадил я их за борт, и они тут же начали барахтаться в прибое, тонуть. Мальчишки за ними ныряли и вытаскивали их на берег, прямо на острые скалы».

Затем группе предстояло взобраться на вершину острова, что заняло весь остаток дня. В конце концов телевизионщики рухнули без сил. Неудивительно, что документальный фильм про Ату так никогда и не увидел свет – мало того, что операторская работа оставляла желать лучшего, так еще и бо́льшая часть 16-миллиметровой пленки попросту потерялась. От всего фильма остался лишь получасовой фрагмент. «Да и то десять минут там – сплошная реклама», – вздохнул Питер.

Разумеется, узнав о существовании фильма, я тут же захотел его увидеть. Но у Питера его не было, поэтому, вернувшись в Нидерланды, я обратился в агентство, специализирующееся на поиске и восстановлении старых видеозаписей. Но даже специалистам не удалось отыскать следов фильма.

Затем Питер снова связался со мной и передал контакты независимого режиссера Стива Боумена, который в 2006 году встречался с героями островной эпопеи. Стив горевал, что эта история так и не получила должного внимания. Его собственный документальный фильм в итоге не вышел на экраны из-за банкротства кинопрокатчика, но у него сохранились исходные видеоматериалы. Он любезно поделился ими со мной, а также познакомил меня с Сионе, самым старшим из тонганских робинзонов. Кроме того, Стив сообщил, что у него есть единственная оставшаяся копия оригинального 16-миллиметрового документального фильма.

– Можно мне его увидеть? – спросил я.

– Конечно! – ответил Стив.

Вот так я, спустя многие месяцы после того, как наткнулся в никому не известном блоге на рассказ о шестерых подростках на острове, оказался перед экраном ноутбука с записью фильма 1966 года. «Меня зовут Сионе Фатауа, – так начинается фильм. – В июне 1965 года я оказался на необитаемом острове с пятью своими одноклассниками».

Когда мальчики вернулись на Тонга, ликовал весь их родной остров Хаафева с населением в девятьсот человек. «Как только заканчивалась одна вечеринка в честь их возвращения, начинались приготовления к другой», – сообщал закадровый голос в фильме.

Питера провозгласили национальным героем. Вскоре его пригласил на аудиенцию сам король Тауфа’ахау Тупоу IV.

– Благодарю за спасение шестерых моих подданных, – молвил его величество. – Могу ли я что-нибудь для вас сделать?

Капитану не пришлось долго думать.

– Я хотел бы получить разрешение на ловлю омаров в ваших водах и открыть здесь бизнес, – быстро ответил он.

На этот раз король согласился. Питер вернулся в Сидней, уволился из отцовской компании и подготовил к плаванию новый корабль. А потом собрал шестерых ребят и подарил им то, о чем они мечтали с самого начала: возможность повидать мир. Он нанял Сионе, Стивена, Коло, Дэвида, Люка и Мано на свое судно, которому они по общему согласию дали имя «Ата».

5

Такова реальная история «Повелителя мух».

Это добрая, жизнеутверждающая история – совсем как в популярных фильмах, романах и бродвейских мюзиклах.

А еще это история, о которой никто не знает. Мало кто слышал про мальчиков с Аты, а книгу Уильяма Голдинга продолжают покупать и читать. Историки СМИ даже называют его невольным создателем одного из самых популярных развлекательных жанров на современном телевидении – реалити-шоу.

Основной посыл подобных передач, от «Большого брата» до «Острова искушений», заключается в том, что люди, предоставленные самим себе, ведут себя как звери. «Я перечитывал “Повелителя мух” множество раз, – делился воспоминаниями создатель реалити-шоу “Выживший”. – Первый раз – в двенадцать лет, второй – в двадцать, третий – в тридцать, и еще несколько раз с тех пор, как мы начали снимать шоу»[91].

История жанра начинается с «Реального мира» – шоу, впервые вышедшего в эфир в 1992 году на канале MTV. Каждый эпизод предваряет одна и та же фраза: «Это правдивая история семи незнакомцев. […] Узнайте, что происходит, когда люди перестают быть вежливыми и проявляют свою истинную натуру».

Питер Уорнер, сентябрь 2017 года

Мано Тотау, сентябрь 2017 года

Ложь, мошенничество, провокации, вражда – именно это подразумевается в реалити-шоу под «истинной натурой». Но стоит потратить немного времени и заглянуть в закулисье таких передач, и вы увидите, что участников постоянно обманывают, спаивают, настраивают друг против друга самыми чудовищными способами. Чтобы люди продемонстрировали свои худшие стороны, ими приходится постоянно и целенаправленно манипулировать.

В другом реалити-шоу – «Страна детей» – сорок ребят отправили в заброшенный город в штате Нью-Мексико в надежде, что там они перегрызут друг другу глотки. Но ничего подобного не произошло. «Периодически продюсеры, увидев, как хорошо мы ладим между собой, вбрасывали совершенно надуманные поводы, чтобы нам было из-за чего ссориться», – вспоминал позднее один из участников реалити-шоу[92].

Вы можете сказать: ну и что? Мы все знаем, что это не по-настоящему, что это просто развлечение.

Но истории редко бывают просто историями. Зато они могут быть действенными ноцебо. Недавно психолог Брайан Гибсон провел исследование и выяснил, что просмотр реалити-шоу в духе «Повелителя мух» делает людей более агрессивными[93]. Корреляция между просмотром жестокого видеоконтента в детстве и агрессией во взрослом возрасте выражена заметнее, чем корреляция между вдыханием частиц асбеста и раком легких или наличием кальция в пище и состоянием костей[94].

Еще сильнее влияют на наше восприятие мира циничные истории. Британские исследователи доказали, что девочки, которые часто смотрят реалити-шоу, склонны считать, что без лжи, изворотливости и наглости невозможно добиться успеха в жизни[95]. «Тот, кто рассказывает нам о культурных особенностях человека, диктует наше поведение», – подметил исследователь медиа Джордж Гербнер[96].

Но пришло время новых историй.

Реальная история «Повелителя мух» – это история о дружбе и верности. Это история о том, что мы становимся сильнее, когда можем положиться друг на друга. Конечно, это всего лишь одна история. Но если уж мы включаем в школьную программу «Повелителя мух» и заставляем миллионы подростков читать эту книгу, то давайте рассказывать им и о том, как все было, когда на необитаемом острове оказались реальные дети. «На уроках обществознания я рассказывал ученикам историю выживания ребят на Ате, – спустя годы вспоминает один из учителей школы Святого Андрея. – Они всегда были готовы об этом слушать»[97].

Что же в итоге стало с Питером и Мано? Если вы вдруг окажетесь на банановой плантации неподалеку от Туллеры, что близ Лисмора, вы вполне можете их встретить. Вы сразу их узнаете – это два пожилых шутника, обнимающие друг друга за плечи. Один – сын промышленного магната, второй – из скромной тонганской семьи. Друзья на всю жизнь.

После того как моя жена сфотографировала Питера, он повернулся к книжному шкафу и достал из него толстую пачку бумажных листов – воспоминания, которые он записал для своих детей и внуков.

Я взглянул на первую страницу. «Жизнь многому меня научила, – прочел я. – Например, тому, что в людях всегда надо искать хорошее и доброе».

Часть первая. Естественное состояние

Человечество до такой степени одинаково во все эпохи и во всех странах, что история не сообщает нам в этом отношении ничего нового или необычного. Ее главная польза состоит в том, что она открывает постоянные и всеобщие принципы человеческой природы.

Дэвид Юм (1711–1776)

Трогательная история о шестерых мальчиках на острове Ата – что это? Аномалия, исключительный случай? Или нечто более глубокое и значительное? Может быть, это яркий пример проявления человеческой натуры? Иными словами, к чему мы, люди, более склонны – к добру или злу?

Над этим вопросом сотни лет бились философы. В их числе – англичанин Томас Гоббс (1588–1679), чей «Левиафан», опубликованный в 1651 году, вызвал сенсацию. Гоббса осуждали и критиковали, однако мы помним его имя, тогда как критики давно забыты. В «Оксфордской истории западной философии» (The Oxford History of Western Philosophy) его magnum opus назван «величайшим из когда-либо написанных трудов по политической философии».

Задавался этим вопросом и французский философ Жан-Жак Руссо (1712–1778), автор многих сочинений, которые доставили ему серьезные неприятности. Общество его осудило, его книги сжигали, был даже выписан ордер на его арест. Но имен его гонителей не помнит никто, а Руссо читают и сегодня.

Гоббс и Руссо никогда не встречались. К моменту рождения Руссо Гоббс уже 33 года лежал в могиле. Тем не менее они продолжают сражаться на философском боксерском ринге. В одном углу – Гоббс, пессимист, убеждающий нас в порочности человеческой натуры, полагающий, что только цивилизованное общество способно спасти нас от наших низменных инстинктов. В другом углу – Руссо, считающий, что в глубине души человек добр, а так называемая цивилизация не спасает его, а губит.

Даже если вы впервые слышите имена этих мыслителей, вы наверняка знакомы с их взглядами, которые раскалывают общество на два диаметрально противоположных лагеря. Я не знаю другой дискуссии со столь же высокими ставками и столь же далеко идущими последствиями. Ужесточение наказаний – или улучшение работы социальных служб? Исправительные заведения для несовершеннолетних – или реабилитация через творчество? Единоличная власть лидера – или делегирование полномочий? Традиционное распределение ролей в семье – или право отца на декретный отпуск? Какого вопроса ни коснись, он так или иначе сведется к тезисам, сформулированным Гоббсом и Руссо.

Начнем с Томаса Гоббса. Он одним из первых высказал мысль о том, что для познания человеческой природы необходимо понять, как жили наши предки. Представьте себе, что мы перенеслись на 50 тысяч лет назад. Как вели себя охотники и собиратели, когда не было ни законов, ни судей, ни тюрем, ни полиции?

Гоббс считал, что знает ответ на этот вопрос. «Читай самого себя, – писал он, – чтобы читать и знать, каковы бывают при подобных условиях мысли и страсти всех других людей».

Применив этот метод к самому себе, Гоббс приходит к неутешительному выводу.

В прежние времена, рассуждает он, люди были свободны – могли делать все, что заблагорассудится, и последствия того были ужасны. По его словам, человеческая жизнь «одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна». Причина же в том, что людьми движет страх – страх чужих, страх смерти. Люди стремятся к безопасности и имеют «вечное и беспрестанное желание все большей и большей власти, желание, прекращающееся лишь со смертью».

И что в результате? Согласно Гоббсу – состояние войны всех против всех. Bellum omnium in omnes.

Но не стоит беспокоиться, пишет философ. Можно взять под контроль анархию и вернуть всеобщий мир – нужно лишь поступиться свободой и предаться телом и душой в руки единственного властителя. Гоббс назвал этого самовластного правителя именем библейского морского чудовища Левиафана.

Размышления Гоббса послужили основным философским обоснованием аргумента, который тысячи – нет, миллионы раз после него приводили директора и диктаторы, губернаторы и генералы: «Дайте нам власть, иначе все пропало».

Перенесемся на сто лет вперед, в день, когда безвестный музыкант Жан-Жак Руссо направлялся в Венсенский замок – тюрьму в предместье Парижа, где сидел его друг Дени Дидро, философ, попавший за решетку из-за неудачной шутки про любовницу министра.

Тогда-то все и произошло. Руссо присел передохнуть в тени дерева и достал свежий выпуск литературного журнала Mercure de France. В нем он увидел объявление, которое изменило всю его жизнь: Дижонская академия приглашала всех желающих принять участие в конкурсе эссе на тему «Способствовало ли возрождение наук и искусств смягчению нравов?»

Руссо не пришлось долго думать над ответом. «В тот момент я познал иную Вселенную и стал другим человеком», – писал он позднее. Он осознал, что цивилизованное общество – это не благо, а проклятие. Направляясь в тюрьму к невинно осужденному другу, Руссо размышлял о том, что «человек по природе добр, и единственно его собственные учреждения делают его злым и дурным».

Академия удостоила Руссо первой премии.

В последующие годы он стал одним из ведущих философов своего времени. Читать его сочинения – чистое удовольствие. Руссо был не только великим мыслителем, но и талантливым писателем. Оцените хотя бы этот абзац, в котором он описывает появление частной собственности:

Первый, кто огородил клочок земли, осмелился сказать: «Эта земля принадлежит мне», – и нашел людей, которые были настолько простодушны, чтобы поверить этому, был истинным основателем гражданского общества. Сколько преступлений, сколько войн, сколько бедствий и ужасов отвратил бы от человеческого рода тот, кто, вырвав столбы или засыпав рвы, служившие границами, воскликнул бы, обращаясь к людям: «Берегитесь слушать этого обманщика! Вы погибли, если забудете, что плод принадлежит всем, а земля – никому!»

Руссо утверждал, что с самого зарождения проклятого гражданского общества все пошло не так. Земледелие, урбанизация и государственность не вывели нас из хаоса, а поработили и обрекли на погибель. Изобретение письма и печатного станка только ухудшило положение. «Благодаря типографским литерам, – пишет он, – опасные заблуждения Гоббса […] сохраняются навеки».

Руссо считал, что в старые добрые времена, до появления бюрократов и королей, все было куда лучше. Раньше, когда люди пребывали в «естественном состоянии», они были сострадательными существами, теперь же стали циничными и корыстолюбивыми. Некогда здоровые и сильные, теперь мы ленивые и слабые. Цивилизация, по мнению Руссо, – одна большая ошибка: нам не следовало жертвовать своей свободой.

Размышления Руссо послужили основным философским обоснованием аргумента, который тысячи – нет, миллионы раз после него приводили анархисты, смутьяны, свободомыслящие люди и политические активисты: «Дайте нам свободу, иначе все пропало».

С тех пор прошло триста лет.

Немногие из философов оказали такое же влияние на нашу политику, образование и мировоззрение, как эти двое. Вся экономическая наука основана на гоббсовском понимании человеческой природы, согласно которому мы, люди, – создания рациональные и своекорыстные. В свою очередь, Руссо внес не менее значительный вклад в педагогическую науку вследствие своей глубокой и революционной для XVIII века убежденности, что дети должны расти свободными и раскрепощенными.

Влияние Гоббса и Руссо по сей день ошеломляет. Нынешнее противостояние консерваторов и либералов, реалистов и идеалистов восходит к их идеям. Всякий раз, когда идеалист выступает за свободу и равенство, Руссо одобрительно улыбается. Когда циник ворчит в ответ, что это приведет к росту насилия, ему согласно кивает Гоббс.

Сочинения обоих мыслителей не созданы для легкого чтения. В частности, написанное Руссо открывает простор для множества интерпретаций. Но сегодня у нас есть возможность подвергнуть их тезисы проверке. В конце концов, Гоббс и Руссо были теоретиками, кабинетными учеными, а мы уже не одно десятилетие занимаемся сбором научных данных.

В первой части этой книги я постараюсь ответить на вопрос, кто из этих двух философов был прав. Радоваться ли нам тому, что времена нашего существования в диком состоянии остались в прошлом? Или сожалеть о том, что когда-то мы были благородными дикарями?

От ответа зависит очень многое.

Глава 3. Расцвет Homo puppy

1

Главное, что нужно понимать о роде человеческом, – это то, что с точки зрения эволюции мы младенцы. Наш биологический вид только-только появился на свет. Если всю историю жизни на Земле, все 4 миллиарда лет, сжать до одного календарного года, то мы увидим, что до середины октября наша планета принадлежала бактериям. Жизнь, какой мы ее знаем, – с растениями и животными, с ветками и скелетами – зародилась лишь в ноябре.

А как же люди? Мы появились на свет 31 декабря, примерно в одиннадцать часов вечера. Почти час мы кочевали, занимаясь охотой и собирательством, а до земледелия додумались лишь в 23:58. Все то, что мы называем историей, – появление пирамид, замков, рыцарей, паровых двигателей и космических кораблей – произошло в последние 60 секунд до наступления полуночи.

В мгновение ока Homo sapiens заселил всю планету – от ледяной тундры до раскаленных пустынь. Мы даже стали первым видом, которому удалось упорхнуть из своего земного дома и добраться до Луны.

Но почему именно мы? Почему первыми в космосе оказались люди, а не, например, бананы? Не коровы? Не шимпанзе?

Эти вопросы могут показаться глупыми. Но геном человека на 60 % идентичен геному банана, на 80 % – геному коровы и на 99 % – геному шимпанзе. То обстоятельство, что это мы доим коров, а не они нас, или что мы сажаем шимпанзе в клетку, а не наоборот, не выглядит само собой разумеющимся. Почему различие в один процент оказалось столь судьбоносным?

Долгое время мы объясняли свое привилегированное положение Божьим промыслом. Человек лучше, умнее и благороднее любых других живых существ, потому что является венцом творения.

Но представьте себе, что 10 миллионов лет назад (примерно 30 декабря) на Землю прилетели пришельцы. Смогли бы они предсказать расцвет Homo sapiens? Да ни за что. Род Homo еще даже не существовал – Земля в буквальном смысле была планетой обезьян. Никто не строил города, не писал книги и не летал в космос.

Неудобная правда заключается в том, что мы, считающие себя такими уникальными, являемся продуктом слепой эволюции. Мы – часть шумного и по большей части волосатого отряда приматов; еще за десять минут до полуночи компанию нам составляли другие гоминини (Hominini)[98]. Правда, потом они загадочно исчезли.

Я точно помню момент, когда впервые осознал всю грандиозность процесса эволюции. Мне было девятнадцать, и я слушал на айподе лекцию о Дарвине. После этого мне еще неделю было не по себе. Разумеется, об английском ученом я слышал еще в детстве, но учитель биологии в моей христианской школе упоминал о теории эволюции как об очередной завиральной идее. Как я выяснил позднее, он слегка заблуждался.

История жизни на Земле (4 миллиарда лет). Представлена в виде одного календарного года

Основные ингредиенты эволюции довольно просты. Вам понадобится:

очень много страданий;

очень много борьбы;

очень много времени.

Проще говоря, эволюция работает так: животные производят больше потомства, чем могут прокормить, и выживают те, кто чуть лучше приспособлен к окружающей среде (например, у кого гуще шерсть или лучше маскировка). Представьте себе веселую игру: скоростной забег на выживание, в котором миллиарды существ погибают, не успев передать эстафетную палочку своему потомству. Если бежать достаточно долго – скажем, 4 миллиарда лет, – мельчайшие различия между родителями и потомством приведут к появлению огромного и разветвленного древа жизни.

Вот, собственно, и всё. Просто, как все гениальное.

Для Дарвина, биолога, который когда-то подумывал стать священником, невозможность примирить жестокость природы с библейской историей сотворения жизни в конце концов обернулась разрушением веры в Бога. Рассмотрим, писал он, осу-наездника, откладывающую яйца в живой гусенице: вылупившись, личинки поедают гусеницу изнутри – она обречена на долгую и мучительную смерть.

Какой извращенный ум мог придумать такое?

Никакой, в том-то и дело. Не существует никакого высшего разума, никакого божественного замысла. Боль, страдания и борьба – вот и все двигатели эволюции. Разве можно осуждать Дарвина за то, что он медлил с публикацией своей теории? В письме другу он писал, что для него это «словно признаться в убийстве»[99].

С тех пор теория эволюции давала нам все меньше поводов для оптимизма. В 1976 году британский биолог Ричард Докинз опубликовал свой главный труд, посвященный роли генов в эволюции, – «Эгоистичный ген». Не самое жизнеутверждающее чтение. Рассчитываете, что природа сделает наш мир лучше? Докинз уверен – надеяться не стоит: «Давайте попробуем учиться щедрости и альтруизму, потому что рождаемся мы эгоистами»[100].

Сорок лет спустя британцы признали «Эгоистичный ген» самой авторитетной научной книгой в истории[101]. Правда, бесчисленным читателям, одолевшим этот труд, было невесело. «В книге представлен невероятно пессимистичный взгляд на человеческую природу, – отмечал один из них. – Но у меня нет ни одного аргумента, чтобы его оспорить. Жаль, что я не могу стереть прочитанное из памяти»[102].

Итак, разобрались. Мы, Homo sapiens, – продукт долгого и жестокого процесса. В то время как 99,9 % существовавших видов вымерли, мы все еще здесь. Мы покорили планету и – кто знает? – быть может, освоим и Млечный Путь.

Но почему же все-таки именно мы?

Может быть, потому, что наши гены самые эгоистичные? Потому что мы самые сильные, умные, стройные и злые? Но так ли это?

Самые сильные? Вовсе нет. Шимпанзе легко поколотит нас и даже не вспотеет. Бык без труда пробьет человека насквозь одним острым рогом. Мы рождаемся слабыми и беспомощными, да и во взрослом возрасте остаемся хрупкими и медлительными и даже не очень ловко карабкаемся по деревьям.

Возможно, мы самые умные? На первый взгляд – да. У всех Homo sapiens невероятно большой мозг, который потребляет энергию примерно как сауна на Северном полюсе. Наш мозг составляет 2 % от общего веса, но расходует 20 % всех поступающих калорий[103].

Но действительно ли люди настолько мозговиты? Мы решаем сложные примеры и рисуем симпатичные картинки – но только если кто-то нас этому научил. Лично я, например, могу сосчитать до десяти. Впечатляет, конечно, но сомневаюсь, что смог бы сам изобрести систему счисления.

В течение многих лет ученые пытались выяснить, какое из животных самое умное. Стандартный метод – сравнить интеллект человека с интеллектом других приматов, таких как орангутаны и шимпанзе. (Обычно в роли испытуемых выступают дети ясельного возраста, поскольку у них было меньше времени на то, чтобы научиться чему-то у окружающих.) Примером тут может послужить серия из 38 тестов, разработанная группой исследователей из Германии. Они оценивали испытуемых по умению ориентироваться в пространстве, считать и выстраивать причинно-следственные связи[104]. На диаграмме на с. 75 показаны результаты тестов.

Все верно – человеческие детеныши набирают столько же очков, сколько и животные в зоопарке. И это еще не все. Оказывается, наша кратковременная память и скорость обработки информации, которые традиционно считаются краеугольными камнями человеческого интеллекта, тоже не дают нам повода для гордости.

Это продемонстрировали японские исследователи, разработавшие тест для сравнительной оценки способностей взрослых людей и шимпанзе. Испытуемых поместили перед экраном, на котором высвечивались цифры от единицы до девяти. По прошествии определенного времени – всегда меньше секунды – цифры заменялись белыми квадратами. Испытуемые должны были коснуться квадратов в порядке возрастания цифр, которые были на их месте.

Насколько умны люди? Результаты трех тестов на интеллект

Поначалу казалось, что команда людей победит команду шимпанзе. Но когда исследователи усложнили тест (сделали так, чтобы цифры пропадали быстрее), шимпанзе вырвались вперед. Главным Эйнштейном оказался Аюму – он справлялся с задачей быстрее всех и допускал меньше ошибок[105]. А еще он был шимпанзе.

Ладно, если судить по базовым когнитивным способностям, люди ничем не превосходят своих мохнатых кузенов. Но для чего тогда нам нужен такой большой мозг?

Может быть, мы хитрее? В этом суть гипотезы «макиавеллистского интеллекта», названной в честь итальянского философа эпохи Возрождения Никколо Макиавелли, автора трактата «Государь» (1513). В этом руководстве для правителей Макиавелли советует им, чтобы остаться у власти, плести паутину хитрости и обмана. По мнению сторонников данной гипотезы, именно этим мы и занимаемся миллионы лет: изобретаем все более хитроумные способы обманывать друг друга. А поскольку ложь требует больше когнитивной энергии, чем правда, человеческий мозг разросся, как ядерные арсеналы СССР и США в период холодной войны. Результатом этой гонки умственных вооружений и стал супермозг Homo sapiens.

Если бы эта гипотеза была верна, люди легко побеждали бы других приматов в играх, основанных на обмане противника. Но не тут-то было. Многочисленные исследования показывают, что и в этом шимпанзе нас превосходят, а люди в целом – никудышные лжецы[106]. Мало того, мы еще и предрасположены доверять другим – это, в частности, объясняет, почему мошенники с такой легкостью обводят вокруг пальца своих жертв[107].

Все это подводит нас к еще одной странной особенности Homo sapiens. Макиавелли советует никогда не выказывать эмоции и сохранять бесстрастное выражение лица. Стыд, по мнению философа, не несет никакой пользы. Главное – выиграть любой ценой, честным путем или нечестным. Но если побеждают только те, у кого нет ни стыда ни совести, то почему люди остаются единственным во всем животном царстве видом, который умеет краснеть?

Способность людей краснеть Чарльз Дарвин называл «самым странным и человечным из всех человеческих проявлений». Желая узнать, универсален ли этот феномен, он разослал письма всем своим заграничным респондентам – миссионерам, торговцам и колониальным чиновникам[108]. Ответ был однозначен – да, люди краснеют во всех уголках планеты.

Но для чего? Почему способность заливаться краской от стыда не пропала в процессе эволюции?

2

Август 1856 года. В известняковом карьере к северу от Кёльна двое рабочих сделали невероятное открытие – обнаружили скелет одного из самых противоречивых существ, когда-либо ходивших по земле.

Не то чтобы они это осознали. Им не впервой было находить и выбрасывать старые кости – как правило, медвежьи. Но на этот раз останки заметил их мастер. Решив, что это могут быть кости пещерного медведя, он решил подарить их местному учителю естествознания Иоганну Карлу Фульроту. Как и у многих людей, живших до появления Netflix, у Фульрота было хобби – он коллекционировал окаменелости.

Увидев кости, Фульрот тут же понял, что это необычная находка. Сначала ему показалось, что они принадлежат человеку, с которым что-то было не так. Слишком странный череп – покатый и удлиненный, с выступающей надбровной дугой и чересчур крупным носом.

На той же неделе местные газеты сообщили об удивительном открытии «расы плоскоголовых» в долине Неандер. О находке прочел профессор Боннского университета Герман Шаафгаузен, который тут же связался с Фульротом. Любитель и эксперт в области антропологии договорились о встрече и, обменявшись мнениями, пришли к общему выводу: кости принадлежат не просто какому-то человеку, а представителю совершенно другого человеческого вида.

«Эти кости – допотопные, то есть появились до Всемирного потопа», – заявил Фульрот[109]. Выходит, это останки существа, жившего до того, как Бог затопил землю.

Трудно переоценить эффект, который произвели его слова. Чистая ересь, да и только. Когда Фульрот и Шаафгаузен рассказали о своем открытии членам Научно-медицинского общества Нижнего Рейна, ошеломленная аудитория им не поверила[110]. «Глупости, – отрезал профессор анатомии. – Это скелет русского казака, убитого во время войны с Наполеоном». «Чепуха, – заявил другой ученый. – Просто у бедолаги врожденный дефект черепа»[111].

Однако вскоре похожие кости стали находить и в других местах. По всей Европе музейные коллекции пополнялись продолговатыми черепами – сначала их форму списывали на пороки развития, но постепенно ученые стали осознавать, что это, возможно, и впрямь совершенно новый вид. Его называли Homo stupidus, человек глупый[112]. «Его мысли и желания, – разъяснял авторитетный анатом, – никогда не отличались от свойственных животным»[113]. Но в анналы науки вошло иное, более корректное название, связанное с долиной, где были обнаружены кости.

Homo neanderthalensis.

В массовом сознании по сей день бытует популярный образ неандертальца как глупого неотесанного мужлана. Нетрудно догадаться почему. Но мы вынуждены признать неприятный факт – до поры до времени наш вид делил планету с другими видами людей.

Черепа Homo sapiens и Homo neanderthalensis

Ученые выяснили, что 50 тысяч лет назад помимо нас существовало по крайней мере пять Hominini – Homo erectus, Homo floresiensis, Homo luzonensis, Homo denisovensis и Homo neanderthalensis. Все они относились к роду людей, так же как зяблик и вьюрок относятся к роду зябликов. Так что помимо вопроса о том, почему мы сажаем шимпанзе в клетки, а не наоборот, есть еще одна загадка: что случилось с «расой плоскоголовых»? Что мы сделали с нашими братьями и сестрами из рода Homo? Почему они все исчезли?

Неужели неандертальцы были слабее нас? Напротив – они отличались недюжинной силой, как Моряк Попай после банки шпината. Кроме того, они не боялись боли – к такому выводу в 1990-е годы пришли два американских археолога после изучения огромного количества поврежденных и переломанных костей неандертальцев. Они даже провели параллель с нашими современниками: да, среди нас есть группа людей, которые тоже часто получают травмы от столкновения с крупными животными. Это ковбои, участники родео.

Археологи связались – я не шучу – с Ассоциацией профессиональных ковбоев родео, которая в 1980-х годах зарегистрировала среди своих членов 2593 травмы[114]. Сопоставив данные по ковбоям и неандертальцам, ученые обнаружили поразительное сходство. Единственная разница – неандертальцы не ездили верхом на быках и мустангах, а охотились на мамонтов и саблезубых кошек[115].

Итак, раз уж неандертальцы были не слабее нас, может быть, они были глупее?

Неприятно признавать, но нет – мозг неандертальца в среднем был на 15 % больше мозга современного человека: 1500 см^3 против 1300 см^3. Если у нас супермозг, то у них – гипермозг. У нас – MacBook Air, а у них – MacBook Pro.

По мере того как ученые продолжают совершать новые открытия, они все больше склоняются к выводу, что неандертальцы отличались редким умом[116]. Они разводили костры и готовили на огне пищу, мастерили одежду, музыкальные инструменты и украшения, рисовали на стенах пещер. Судя по всему, мы переняли кое-что у неандертальцев, например методы изготовления каменных орудий и, возможно, даже практику захоронения умерших.

Так что же получается? Почему неандертальцы с их мускулами и крупным мозгом, пережившие два ледниковых периода, в итоге исчезли с лица земли? Почему они продержались на планете более двухсот тысяч лет, но как только появился Homo sapiens, тут же куда-то пропали?

Остается последняя, самая зловещая гипотеза.

Если мы не были сильнее, храбрее или умнее неандертальцев, может быть, мы просто были агрессивнее? «Представляется вполне вероятным, – рассуждает израильский историк Юваль Ной Харари, – что, наткнувшись на неандертальцев, сапиенсы провели первую и самую радикальную этническую чистку в своей мрачной истории»[117]. Географ и обладатель Пулитцеровской премии Джаред Даймонд добавляет: «Убийц сажали за решетку и при более слабых косвенных уликах»[118].

3

Неужели это правда? Неужели мы и впрямь уничтожили своих братьев-гоминин?

Перенесемся в весну 1958 года. Студентка биологического факультета МГУ Людмила Трут постучалась в дверь кабинета Дмитрия Константиновича Беляева – зоолога и генетика, который набирал помощников для участия в новом амбициозном проекте. Людмила еще не успела защитить диплом, но ей очень хотелось получить эту работу[119].

Дмитрий Константинович был человеком добрым и обходительным. Он отнесся к Людмиле как к ровне и изложил ей свой секретный план. Для проведения экспериментов ей придется отправиться в Сибирь.

Понимая, какими рисками чревата его затея, Беляев предложил Людмиле хорошенько подумать, прежде чем соглашаться. Коммунистический режим, по сути, наложил запрет на генетические исследования. Двадцатью годами ранее был расстрелян старший брат Беляева, тоже генетик. По этой причине ученые решили скрыть истинную цель эксперимента и в качестве темы исследования указали изучение ценного лисьего меха.

На самом деле Беляева интересовал вовсе не мех. «Он сразу рассказал мне, что собирается вывести из лисицы собаку»[120], – писала позднее Людмила Трут.

Соглашаясь на предложение Беляева, молодой биолог даже не догадывалась, насколько велик масштаб научной задачи, к решению которой они приступали. Им предстояло пролить свет на тайну происхождения человека.

Начали они с совсем другого вопроса: как превратить агрессивного хищника в дружелюбного домашнего питомца? Сто лет назад Чарльз Дарвин уже отмечал, что у одомашненных животных – свиней, кроликов, овец – есть определенные сходства. Например, размерами они всегда уступают своим диким предкам. У них меньше мозг и мельче зубы, часто бывают висячие уши, хвост крючком или шерсть с белыми пятнами. И что самое интересное – они сохраняют некоторые «детские» черты на всю жизнь.

Дмитрия Беляева этот вопрос мучил на протяжении многих лет: почему одомашненные животные выглядят именно так? Почему бессчетное число фермеров на протяжении веков предпочитали отбирать для разведения щенков и поросят с этими характеристиками: хвост крючком, висячие уши, детская мордочка?

У советского генетика возникла смелая гипотеза. Он предположил, что все эти милые черты – побочный результат чего-то другого, каких-то изменений, которые происходят в результате длительной и последовательной селекции животных по определенному критерию.

Критерию дружелюбия.

План Беляева состоял в следующем. Он хотел за пару десятилетий проделать то, на что природе потребовались бы тысячелетия: превратить диких животных в домашних питомцев, целенаправленно отбирая для разведения только самых дружелюбных особей. В качестве подопытных Беляев выбрал чернобурых лисиц – их никогда не пытались одомашнить из-за их агрессивности. Для работы с ними ученым приходилось надевать толстые рукавицы по локоть.

Беляев предупредил Людмилу, чтобы та не питала особых надежд. На эксперимент уйдут годы, быть может, целая жизнь, а результат, скорее всего, будет нулевым. Но Людмила отбросила все сомнения и спустя несколько недель уже садилась в поезд, следующий в Сибирь.

Зверосовхоз, который Беляев выбрал для эксперимента, представлял собой огромный комплекс. В тысячах клеток сидели, беспрерывно воя, лисицы. Людмила много читала о чернобурых лисицах и их повадках, но все равно оказалась не готова к их свирепому нраву. В первую же неделю она начала обходить клетки и в каждую просовывала руку в защитной рукавице, чтобы посмотреть на реакцию животных. Если лисица, прежде чем ее укусить, медлила хотя бы секунду, Людмила отбирала ее для разведения.

Если задуматься, все произошло на удивление быстро.

В 1964 году, на четвертом поколении, Людмила впервые увидела, как лиса виляет хвостом. Сразу возник вопрос: что, если подобное поведение – вовсе не результат естественного отбора? Что, если это приобретенный навык? Чтобы исключить эту вероятность, Людмила и ее коллеги свели контакты с животными к минимуму. Но делать это становилось все труднее: еще через пару поколений лисы буквально лезли на руки, требуя к себе внимания. Да и как отказать умилительному лисенку, виляющему хвостом?

В дикой природе лисицы становятся агрессивными в возрасте восьми недель. Но выведенные Людмилой особи словно так и оставались лисятами и предпочитали играть все дни напролет. «Эти ручные лисы как будто отказываются взрослеть»[121], – писала Людмила.

Изменения коснулись и внешнего облика животных: уши, прежде стоявшие торчком, обвисли, хвост загнулся колечком, на шерсти появились пятна. Мордочки стали короче, а кости тоньше. Самцы все больше походили на самок. Лисицы даже начали лаять как собаки. А вскоре стали отзываться на клички, чего раньше никто никогда не наблюдал.

Напомню, что Людмила отбирала лисиц для разведения вовсе не по этим признакам. Единственным критерием было дружелюбие – все остальные характеристики стали побочным результатом.

К 1978 году в СССР многое изменилось. Эксперимент шел уже двадцать лет, и ученым больше не приходилось скрывать его цели. Гонения на генетиков прекратились, власти всерьез озаботились продвижением советской науки.

В августе того же года профессору Беляеву удалось организовать Международный генетический конгресс. В Кремлевский дворец (вместимостью 6000 человек) съехались ученые из многих стран мира. Шампанское лилось рекой, недостатка в икре тоже не было.

Но вся эта роскошь не произвела на гостей такого впечатления, как доклад профессора Беляева. После краткого вступления он погасил свет и включил кинопроектор. На экране появилось странное существо – чернобурая лиса, виляющая хвостом. В зале послышались восторженные возгласы, которые не смолкли и после того, как снова загорелся свет.

Дмитрий Беляев со своими чернобурыми лисицами. Новосибирск, 1984 год. Спустя год профессора не стало, но его исследование продолжается и сейчас

Но Беляев не ограничился кинопоказом. В последовавшем часовом докладе он изложил свою революционную теорию. По его мнению, произошедшие с лисами метаморфозы были связаны с изменением гормонального фона: у более дружелюбных особей вырабатывалось меньше гормонов стресса и больше серотонина («гормона счастья») и окситоцина («гормона любви»).

Да, и последнее, добавил Беляев в конце. Эта теория применима не только к лисам.

«Конечно, она применима и к людям»[122], – этими словами ученый завершил свою речь.

Оглядываясь назад, можно сказать, что это было историческое заявление.

Всего двумя годами ранее Ричард Докинз опубликовал свой бестселлер об эгоистичных генах, в котором заключал, что люди рождаются эгоистами. А теперь какой-то русский генетик утверждает обратное! Дмитрий Беляев полагал, что люди – это, по сути, одомашненные обезьяны. На протяжении десятков тысяч лет больше всего детей рождалось у самых приятных и милых людей. Иными словами, эволюция нашего вида была основана на «выживании самых дружелюбных».

Но если Беляев прав, то человеческое тело должно обладать чертами, подтверждающими его теорию. Свиньи, кролики и чернобурые лисы в процессе одомашнивания уменьшились в размерах и стали симпатичнее – выходит, то же должно было произойти и с человеком?

В свое время Беляев не имел возможности проверить эту гипотезу, но с тех пор наука шагнула далеко вперед. В 2014 году американские ученые исследовали множество ископаемых человеческих черепов, самому древнему из которых было более 200 тысяч лет, и обнаружили интересную закономерность[123]. За многие тысячелетия наш мозг уменьшился минимум на 10 %, лица и тела приобрели более мягкие, молодые и женственные очертания, а зубы и челюсти стали, как говорят анатомы, педоморфными – или, проще говоря, более детскими.

При сравнении с неандертальцами различия еще заметнее – у нас менее вытянутые и более круглые черепа с менее выраженными надбровными дугами. Мы – собаки, неандертальцы – волки[124]. Взрослые собаки похожи на волчат, а люди – на детенышей обезьян.

Познакомимся с новым видом – Homo puppy, человеком щенячьим.

Примерно 50 тысяч лет назад трансформация нашего внешнего вида ускорилась. Интересно, что примерно в то же время исчезли неандертальцы, а у нас появилось множество новых изобретений – точильные камни, рыболовные лески, луки и стрелы, каноэ и наскальная живопись. Казалось бы, все это не имеет эволюционного смысла. Люди стали слабее, уязвимее и инфантильнее. Наш мозг стал меньше, а наша жизнь – сложнее.

Как так вышло? И как же тогда Homo puppy удалось завоевать весь мир?

4

Кто ответит на этот вопрос лучше, чем эксперт по щенкам? Брайан Хэйр, выросший в Атланте в 1980-е годы, всегда обожал собак. Он решил стать биологом, но вскоре выяснил, что биологи мало интересуются собаками – милыми, но не такими уж умными созданиями.

В университете Брайан посещал лекции Майкла Томаселло, профессора возрастной психологии, впоследствии его наставника и коллеги. Томаселло изучал шимпанзе – животных, которые всегда интересовали ученых больше, чем собаки. На втором курсе Брайан помогал профессору проводить тестирование умственных способностей шимпанзе.

Это был классический тест на выбор объекта, когда исследователи прячут награду (что-то вкусное) и дают испытуемым подсказки, где ее найти. Дети ясельного возраста с легкостью проходят этот тест – в отличие от шимпанзе. Как ни старались профессор Томаселло и его студенты направить животных к спрятанному банану, у них ничего не получалось.

Однажды после целого дня бесплодных попыток Брайан не выдержал:

– Мой пес точно справился бы с тестом.

– Ну конечно, – усмехнулся профессор.

– Нет, правда! Готов поспорить![125]

Прошло двадцать лет. Брайан Хэйр стал профессором эволюционной антропологии и автором серии тщательных экспериментов. Он сумел доказать, что собаки невероятно умны и в ряде случаев даже умнее шимпанзе (хоть и уступают им в размере мозга).

Поначалу ученые не могли найти этому объяснения. Как собакам удается пройти тест на выбор объекта? Они явно не унаследовали умственные способности у волков, поскольку волки проваливали этот тест так же, как орангутаны и шимпанзе. И точно не научились этому у хозяев – тест успешно проходили даже девятинедельные щенки.

Приматолог и коллега Брайана Ричард Рэнгем предположил, что у псовых интеллект мог развиться сам собой, как случайный побочный результат эволюции, вроде хвоста крючком или висячих ушей. Но Брайан был уверен, что такое важное качество, как социальный интеллект, не могло появиться случайным образом. Скорее уж, рассудил молодой биолог, наши предки осознанно разводили самых умных собак.

Был только один способ проверить эту гипотезу – съездить в Сибирь. Несколькими годами ранее Брайан прочел об исследовании русских генетиков, которые целенаправленно превращали лисиц в собак. К 2003 году, когда ученый добрался до Сибири, команда Людмилы Трут наблюдала уже за сорок пятым поколением лисиц. Брайан стал первым зарубежным исследователем одомашненных чернобурых лис. Для начала он решил посмотреть, как они справятся с тестом на выбор объекта.

Если гипотеза Брайана верна, то одомашненные лисы, которых Дмитрий Беляев и Людмила Трут отбирали по признаку дружелюбия, а не интеллекта, должны показать тот же результат, что и их дикие собратья, то есть провалить тест. А если прав Рэнгем, предположивший, что интеллект – побочный результат эволюции наиболее дружелюбных особей, то лисицы из последних поколений блестяще справятся с тестом.

В итоге выяснилось, что Брайан все-таки ошибался. Сорок пятое поколение одомашненных лисиц оказалось не просто сообразительнее, но и в целом умнее своих диких сородичей. «Эти лисы совершенно меня покорили»[126], – так позднее описал свои впечатления Брайан.

Прежде считалось, что в процессе одомашнивания умственные способности животных снижаются, сокращается объем серого вещества и утрачиваются многие навыки, необходимые для выживания в дикой природе. Все мы слышали устойчивые выражения: хитрый как лис, тупой как баран. Но Брайан пришел к совершенно другому выводу. «Если хотите получить умную лисицу, не отбирайте для скрещивания умных особей – отбирайте дружелюбных»[127].

5

И мы снова возвращаемся к вопросу, который я задал в начале этой главы. Что делает человека уникальным? Почему музеи строим мы, а выставлены в них кости неандертальцев?

Давайте еще раз взглянем на результаты 38 тестов, проводившихся среди приматов и маленьких детей. Я забыл упомянуть, что испытуемых оценивали еще и по четвертому параметру: навыку социального научения, то есть способности учиться у других. Результаты этого последнего теста особенно интересны.

Диаграмма ниже прекрасно иллюстрирует умение, которое ставит людей особняком. Шимпанзе и орангутаны почти во всех когнитивных тестах набирают столько же баллов, сколько двухлетние дети. Но когда дело доходит до научения, человеческие детеныши безоговорочно выигрывают. Их результат приближается к стопроцентному, в то время как результат обезьян равен нулю.

Настоящая суперспособность человека. Результаты четырех тестов на интеллект

Оказывается, люди – это ультрасоциальные обучающиеся машины. Мы рождены, чтобы учиться, сближаться и играть. В таком случае уже не кажется странным тот факт, что только люди умеют краснеть. В конце концов, смущение – это квинтэссенция социального поведения: краснея, люди показывают, что им небезразлично, что думают другие. Это укрепляет доверие и способствует сотрудничеству.

Нечто подобное происходит, когда мы смотрим друг другу в глаза. Дело в том, что человека отличает еще одна удивительная особенность: у нас есть глазные белки. Благодаря этой уникальной черте мы можем следить за направлением взгляда другого человека. У прочих приматов (а их более двухсот видов) глазные яблоки окрашены меланином, что делает их взгляд непроницаемым, как у игроков в покер.

Люди – другое дело. Мы друг для друга – открытая книга; объект нашего внимания очевиден для всех. Представьте себе, насколько иначе выглядели бы человеческая дружба и романтические отношения, если бы мы не умели смотреть друг другу в глаза. Как бы мы смогли доверять друг другу? Брайан Хэйр предполагает, что наши необычные глаза – еще один побочный эффект самоодомашнивания человека. По мере развития мы становились все более социальными существами и учились демонстрировать окружающим свои мысли и эмоции[128].

Кроме того, у нас сгладилась большая надбровная дуга, или torus supraorbitalis, которая имелась у неандертальцев и есть у шимпанзе и орангутанов. Ученые считают, что выступающая дуга могла препятствовать общению, поскольку сегодня мы вовсю используем наши брови[129]. Просто попробуйте выразить мимикой удивление, сочувствие или отвращение и обратите внимание на то, насколько выразительно при этом двигаются ваши брови.

Короче говоря, мы, люди, плохо умеем держать покерфейс. Мы постоянно проявляем эмоции и словно запрограммированы на общение с окружающими. Но это отнюдь не недостаток – это наша суперспособность. Приветливые люди не просто приятнее в общении, они еще и умнее.

Чтобы осмыслить это, представьте себе планету, на которой живут два племени: гении и подражатели. Гении талантливы, и каждый десятый рано или поздно изобретает нечто поистине удивительное (скажем, удочку). Подражатели менее одарены, поэтому до изобретения удочки может додуматься только один из тысячи. Выходит, что гении в сто раз умнее подражателей.

Но у гениев есть одна проблема – они не очень общительны. В среднем у гениального изобретателя удочки есть всего один друг, которого он может научить ловить рыбу. У подражателей в среднем по десять друзей, то есть они в десять раз общительнее.

А теперь давайте предположим, что научить кого-то ловить рыбу трудно и это удается лишь в половине случаев. Вопрос в следующем: какому из племен изобретение удочки принесет больше пользы? Антрополог Джозеф Хенрик вычислил ответ: только каждый пятый гений когда-нибудь научится рыбачить, причем половина из них додумается до удочки самостоятельно, а половина переймет технику у сородичей. Среди подражателей самостоятельно догадаются, как удить рыбу, всего 0,1 %, но при этом остальные 99,9 % в конце концов тоже смогут рыбачить, потому что научатся этому у других[130].

Неандертальцы в каком-то смысле походили на гениев. Каждый из них обладал крупным мозгом, но популяция в целом не отличалась особым умом. Отдельно взятый Homo neanderthalensis, возможно, был умнее любого Homo sapiens, но сапиенсы проживали более многолюдными группами, чаще переходили из одной группы в другую и, вероятно, лучше умели подражать. Неандертальцы – это сверхбыстрый компьютер, а мы – старенький ПК, зато оснащенный вайфаем. Мы были медлительнее, но лучше умели поддерживать связь.

Некоторые ученые предполагают, что развитие человеческого языка тоже стало результатом нашей социальности[131]. Язык – отличный пример системы, создать которую подражателям было бы трудно, зато они легко могли научиться пользоваться ею друг у друга. Со временем это привело к тому, что все люди заговорили – примерно как лисы Людмилы Трут залаяли по-собачьи.

Так что же случилось с неандертальцами? Неужели их впрямь извели представители Homo puppy?

Эта гипотеза может служить отличной темой для остросюжетного триллера, однако не существует никаких археологических свидетельств в ее поддержку. Более правдоподобная версия заключается в том, что мы, люди, оказались лучше готовы к суровым условиям последнего ледникового периода (115 000–15 000 лет назад), поскольку научились работать сообща.

Ну а как же депрессивная книга «Эгоистичный ген»? Она вышла в самое подходящее время – в 1970-е годы, которые журнал New York назвал «десятилетием эгоистов». В конце 1990-х один ярый поклонник Ричарда Докинза решил претворить его идеи в жизнь – книга не вогнала его в депрессию, а, напротив, вдохновила. Этого поклонника звали Джеффри Скиллинг, и он руководил целой энергетической корпорацией Enron, опираясь на законы жадности.

Скиллинг ввел в компании систему «оцени и вышвырни» для оценки эффективности персонала. Получил высшую оценку (единицу) – наслаждайся солидными бонусами. Набрал пять баллов – отправляйся к неудачникам и испытывай унижение. Если за две недели не найдешь себе другую должность, тебя уволят. В Enron сложилась поистине гоббсовская корпоративная культура безжалостной конкуренции. А в конце 2001 года выяснилось, что Enron систематически фальсифицировала финансовую отчетность, и Скиллинг оказался за решеткой.

Сегодня около 60 % крупнейших американских корпораций используют ту или иную версию системы «оцени и вышвырни»[132]. «В финансовом секторе Лондона царит дух Гоббса, – писал журналист Йорис Лёйендейк после кризиса 2008 года. – Все против всех и не гнушаются самыми подлыми и жестокими приемами»[133]. То же можно сказать и про компании вроде Amazon или Uber, где сотрудников систематически сталкивают лбами. По словам анонимного работника Uber, эта корпорация – «гоббсовские джунгли, где ты не пробьешься наверх, пока не умрет кто-нибудь другой»[134].

С 1970-х годов наука заметно продвинулась вперед. В последующих изданиях «Эгоистичного гена» Ричард Докинз отказался от идеи о врожденном эгоизме человека, и она утратила доверие биологов. Хотя борьба и конкуренция определенно влияют на эволюцию, сегодня каждый студент-первокурсник биологического факультета понимает, что гораздо важнее сотрудничество.

Эта истина стара как мир. Наши далекие предки понимали важность коллектива и редко боготворили отдельных личностей. Охотники-собиратели со всего мира, от холодной тундры до знойных пустынь, верили, что все в жизни взаимосвязано. Они видели себя частью чего-то гораздо большего, ощущали свою связь с животными, растениями и матерью-землей. Вполне возможно, что они понимали человеческую природу куда лучше, чем мы[135].

Стоит ли удивляться тому, что от одиночества человек может в буквальном смысле заболеть? Что нехватка общения наносит такой же вред здоровью, как пятнадцать сигарет в день[136], а домашние животные снижают риск депрессии?[137] Люди страдают без общения и взаимодействия с другими[138]. Душа жаждет общения не меньше, чем тело жаждет пищи. Именно это в первую очередь и привело Homo puppy к успеху.

Как только я это понял, идея эволюции перестала казаться мне такой гнетущей. Пусть в мире нет никакого творца, никакого высшего замысла. Пусть даже само наше существование – просто счастливая случайность после миллионов лет слепых попыток. Но мы по крайней мере не одиноки. Мы есть друг у друга.

Глава 4. Полковник Маршалл и солдаты, которые отказались стрелять

1

А теперь коснемся очевидного и больного вопроса.

У нас, людей, есть и темные стороны. Иногда представители Homo puppy совершают ужасные, чудовищные поступки, невообразимые для других животных. Канарейки не строят концлагеря. Крокодилы не отправляют друг друга в газовые камеры. Ни разу в истории не было такого, чтобы коалы вдруг вздумали пересчитать, запереть и уничтожить всех представителей другого вида. Все подобные преступления – дело рук человека. Короче говоря, мы не только исключительно социальны, мы порой еще и шокирующе жестоки. Почему так?

Похоже, придется признать неприятный факт. «Тот же механизм, который делает нас добрейшими из созданий, – пишет эксперт по щенкам Брайан Хэйр, – превращает нас в самых жестоких существ на планете»[139]. Люди – социальные животные, но у нас есть фатальный недостаток – теплее всего мы относимся к тем, кто больше всего на нас похож.

Этот инстинкт, вероятно, закодирован в нашей ДНК. Взять хотя бы гормон окситоцин, который, как давно известно биологам, играет ключевую роль при родах и грудном вскармливании. Когда ученые обнаружили, что он также выполняет важную функцию в романтических отношениях, общественность пришла в восторг. Как просто – прыснуть в нос окситоцина, и лучшее в мире свидание гарантировано!

И впрямь, почему бы не распылять в городах окситоцин? Гормон, высокий уровень которого наблюдался у дружелюбных лисиц Людмилы Трут, делает нас добрее, деликатнее и спокойнее. Он превращает самого злобного отморозка в дружелюбного щеночка. Не случайно для этого гормона придумали кучу слащавых эпитетов наподобие «молока человеческой доброты» или «гормона обнимашек».

Но вскоре ученые выяснили кое-что еще. В 2010 году исследователи из Амстердамского университета установили, что действие окситоцина распространяется только на ту группу людей, к которой принадлежит индивид[140]. Судя по всему, гормон усиливает не только привязанность к друзьям и близким, но и неприязнь к незнакомцам. Окситоцин не работает на благо всеобщего братства – он укрепляет отношения человека лишь с теми, кого тот считает своими.

2

Не исключено, что Томас Гоббс все-таки был прав.

Возможно, наши предки действительно вели «войну всех против всех». Не против друзей, конечно, а против врагов – тех, кого считали чужаками. Если это правда, то к настоящему времени археологи должны были найти многочисленные вещественные доказательства нашей агрессии, убедительно свидетельствующие о том, что мы «запрограммированы» воевать.

Боюсь, так оно и есть. Первые подобные артефакты были обнаружены в 1924 году на северо-западе Южной Африки, недалеко от деревни Таунг. Местный шахтер случайно наткнулся на череп обезьяноподобного человека. Затем череп попал в руки анатома Раймонда Дарта, который установил, что тот принадлежит одному из первых гоминини, Australopithecus africanus, живших на земле два-три миллиона лет назад.

Открытие не особенно обрадовало Дарта. Исследуя черепа и кости других наших предков, он нашел на них следы многочисленных травм. Откуда они взялись? Неутешительный вывод напрашивался сам собой: древние гоминини использовали камни, клыки и рога для охоты на животных, но, судя по всему, не только на них. Они еще и убивали друг друга.

Раймонд Дарт одним из первых среди ученых охарактеризовал людей как прирожденных каннибалов, а его теория «обезьян-убийц» попала в заголовки газет всего мира. Ученый считал, что человечество перешло на более «гуманную» диету только с появлением земледелия – всего 10 тысяч лет назад. Возможно, причина нашего «общего нежелания» признавать, какие мы на самом деле, кроется в истории зарождения нашей цивилизации[141].

Сам Дарт не испытывал по этому поводу никаких сомнений: наши предки были «закоренелыми убийцами: кровожадными тварями, которые захватывали жертву, забивали ее до смерти, разрывали на части, отдирая кусок за куском, утоляя ненасытную жажду ее горячей кровью и жадно пожирая багровую содрогающуюся плоть»[142].

Работы Дарта заложили основу для многих последующих открытий. Первой по его стопам пошла Джейн Гудолл, которая изучала в Танзании наших ближайших родственников – шимпанзе. Поскольку шимпанзе долгое время считались миролюбивыми травоядными животными, для Гудолл стало потрясением, когда в 1974 году она оказалась в самом эпицентре обезьяньей войны.

В течение четырех лет две стаи шимпанзе вели между собой жестокие битвы. Шокированная увиденным, Гудолл долго держала свое открытие в секрете, а когда она наконец сообщила об увиденном научному сообществу, многие ей не поверили. Она описывала, как шимпанзе «зажимали голову жертвы, пока из носа не начинала течь кровь, и пили эту кровь; ломали жертве конечности и зубами сдирали с нее кожу»[143].

В 1990-х годах один из учеников Гудолл, приматолог Ричард Рэнгем (он же коллега Брайана Хэйра из главы 3), предположил, что наши предки были подобны шимпанзе. Проводя прямую линию от этих хищных приматов к полям сражений XX века, Рэнгем говорил, что война у нас в крови и что «современные люди – выжившие потомки существ, на протяжении пяти миллионов лет культивировавших привычку к смертоносной агрессии»[144].

Что привело его к такому выводу? Все просто: убийцы выживают, жертвы погибают. Шимпанзе склонны объединяться в банды и нападать на одиноких особей – точь-в-точь как хулиганы на школьной площадке.

Вы, наверное, думаете: ладно, все это звучит убедительно, но касается только шимпанзе и других человекообразных обезьян, а Homo puppy – вид уникальный. Разве мы не завоевали весь мир благодаря своему дружелюбию? И что нам известно о тех временах, когда сапиенсы еще занимались охотой и собирательством?

Ранние исследования, казалось бы, ответили на эти вопросы. В 1959 году антрополог Элизабет Маршалл Томас выпустила книгу о племени кунг, которое и по сей день живет в пустыне Калахари[145]. Как она называлась? «Безобидные люди» (The Harmless People). Основная мысль соответствовала духу 1960-х годов – тогда в антропологию пришло новое поколение ученых с левыми убеждениями, которые пытались взглянуть на наших предков глазами Руссо. Они утверждали, что если мы хотим узнать, как жили первобытные люди, достаточно познакомиться с ныне существующими кочевыми племенами охотников-собирателей.

Томас и ее коллеги писали, что, несмотря на периодические стычки, возникавшие в джунглях или в саванне, племенные «войны» по большей части сводились к простым оскорблениям. Порой кочевник мог пустить в чужака стрелу, но при первом же ранении с той или иной стороны конфликт считался исчерпанным. «Вот видите! – восклицали прогрессивные академики. – Руссо оказался прав! Пещерные люди были благородными дикарями».

К огорчению хиппи, вскоре стало появляться все больше доказательств обратного.

Более тщательные исследования показали, что теория обезьян-убийц справедлива и для охотников-собирателей. Их ритуальные сражения и впрямь выглядели довольно невинно, однако это не мешало им устраивать жестокие нападения на мужчин, женщин и детей под покровом ночи. Даже якобы миролюбивое племя кунг при ближайшем рассмотрении оказалось довольно кровожадным. (А количество убийств на их территории резко снизилось, когда в 1960-е она перешла под контроль государства – то есть когда гоббсовский Левиафан прибыл установить главенство закона[146].)

И это было только начало. В 1968 году антрополог Наполеон Шаньон опубликовал сенсационное исследование народа яномами, живущего на территории Венесуэлы и Бразилии. Книга называлась «Свирепые люди» (Yanomamö: The Fierce People). В ней описывалось общество, существующее «в хроническом состоянии войны»; что еще печальнее, больше всего жен и детей было у мужчин-убийц. Отсюда следовал логичный вывод: насилие у нас в крови.

Дискуссия завершилась лишь в 2011 году, когда вышел в свет монументальный труд психолога Стивена Пинкера «Лучшее в нас». Это грандиозная работа, проделанная одним из самых влиятельных интеллектуалов мира: 802 страницы, набранные мелким шрифтом и заполненные графиками и таблицами. Идеальное орудие, чтобы сразить врагов наповал.

«Сегодня, – пишет Пинкер, – мы можем перейти от рассуждений к цифрам»[147]. А цифры говорят сами за себя. Какова средняя доля скелетов, найденных в 21 месте археологических раскопок и имеющих признаки насильственной смерти? Пятнадцать процентов. Какова средняя доля насильственных смертей в восьми племенах, до сих пор живущих охотой и собирательством? Четырнадцать процентов. А средняя доля насильственных смертей в мире за весь XX век, включая две мировые войны? Три процента. А тот же показатель сегодня?

Один процент.

«Если говорить о жестокости, начали мы не лучшим образом»[148], – соглашается с Гоббсом Пинкер. Биологи, антропологи и археологи сходятся в одном: люди добры к своим близким, но равнодушны к чужакам. По сути, мы самый воинственный вид на планете. Впрочем, Пинкер спешит утешить читателя: «достижения цивилизации» облагородили нас[149]. Появление земледелия, письменности и государства помогло обуздать наши агрессивные инстинкты и прикрыть звериную натуру толстым слоем цивилизованности.

Дело казалось закрытым – под тяжестью всей статистики, приведенной в фундаментальной работе Пинкера. В течение многих лет я полагал, что он прав, а Руссо – нет. В конце концов, цифры не могут врать.

А потом я узнал про полковника Маршалла.

3

22 ноября 1943 года. Ночь опустилась на остров в Тихом океане, где только-только начиналась битва за Макин. Наступление разворачивалось по плану, пока вдруг не произошло нечто странное[150].

Участником атаки на остров, удерживаемый японцами, был полковник и историк Сэмюэл Маршалл. Он сопровождал группу американских десантников, первыми высадившихся на берег. Редко когда историк оказывается так близко к эпицентру событий. Вторжение на остров – это совершенно особая операция, своей изолированностью напоминающая лабораторный эксперимент. Маршаллу представилась идеальная возможность наблюдать боевые действия в реальном времени.

В тот день солдаты прошли под палящим солнцем три мили, и к вечеру сил на рытье окопов ни у кого уже не оставалось. Они не знали, что почти вплотную приблизились к расположению противника. Японцы атаковали с наступлением темноты, и после одиннадцати попыток штурма американских позиций им почти удалось прорвать оборону, хотя численный перевес был не на их стороне.

На следующий день Маршалл решил выяснить, что пошло не так. Он понимал, что для получения всей картины будет недостаточно изучить оперативные карты и офицерские рапорты, и решил испробовать нечто совершенно новое для исторической науки. Тем же утром он собрал американских солдат, разбил их на группы и каждую опросил. Маршалл предложил всем желающим свободно высказать свое мнение без оглядки на старших по званию.

С точки зрения стратегии это было гениальное решение. «Маршалл почти сразу понял, в чем секрет составления наиболее точных военных рапортов, – позже писал один его коллега. – Каждый солдат что-то да запомнил, и из этих рассказов складывалась цельная картина»[151]. Так Маршалл сделал неожиданное открытие.

Большинство солдат не сделали ни единого выстрела.

На протяжении веков и тысячелетий генералы и правители, художники и поэты считали само собой разумеющимся, что солдаты сражаются. Если что-то и способно пробудить в нас охотника, так это война. Война дает людям возможность делать то, что у них так хорошо получается. Война – это когда мы стреляем на поражение.

Полковник Сэмюэл Маршалл продолжил опрашивать группы военных – участников боев не только тихоокеанского, но и европейского театра военных действий. Он выяснил, что лишь 15–25 % солдат открывали огонь по врагу. В критический момент подавляющее большинство отказывались стрелять. Один офицер с досадой вспоминал, как кричал, бегая между рядами укреплений: «Стреляйте, черт возьми!» Но солдаты «открывали огонь, только когда на них смотрел я или другой офицер»[152].

Той ночью на Макине сложилась критическая ситуация, и можно было ожидать, что солдаты начнут сражаться за свою жизнь. Но во всем батальоне численностью более трехсот человек на спусковой крючок жали лишь 36 солдат.

Возможно, дело было в нехватке опыта? Нет. Нежелание стрелять в равной мере проявляли и новобранцы, и старослужащие. И многие из них великолепно стреляли во время тренировок.

Может быть, они просто струсили? Маловероятно. Ни один из них не покинул свою позицию, то есть они подвергались такому же риску, что и остальные. Они были смелыми людьми и патриотами, готовыми жертвовать жизнью ради товарищей. И все же, когда дошло до дела, они уклонились от выполнения своего долга.

Они просто не смогли стрелять.

После Второй мировой войны Сэмюэл Маршалл стал одним из самых уважаемых историков своего поколения. К нему прислушивалась вся армия США. В своей изданной в 1946 году книге «Люди против огня» (Men Against Fire), которую до сих пор изучают в военных академиях, он подчеркивает, что «среднестатистический и в целом здоровый человек […] испытывает настолько сильное, обычно неосознаваемое внутреннее сопротивление убийству ближнего, что не станет по своей воле лишать его жизни»[153]. Большинство людей чувствуют «страх к проявлению агрессии», который является нормальной частью нашего «эмоционального склада»[154].

Что заставило его так думать? Неужели полковник обнаружил в людях некий мощный инстинкт, о котором прежде никто не знал? Книга Маршалла вышла на пике популярности теории лакировки и теории Раймонда Дарта об обезьянах-убийцах, которые противоречили выводам полковника. Но сам Маршалл подозревал, что эти выводы справедливы не только в отношении солдат союзных войск Второй мировой – они касаются всех солдат в мировой истории, от греков в Трое до немцев в Вердене.

Хотя Маршалл до конца жизни пользовался всеобщим уважением, в 1980-е годы появились сомнения в правдивости его данных. 19 февраля 1989 года на первой полосе газеты New York Times вышла статья с заголовком «Главная книга С. Л. А. Маршалла о войне названа лживой». Журнал American Heritage объявил Маршалла мистификатором, который «все выдумал» и не проводил никаких групповых интервью с солдатами. «Он извратил историю, – возмущался один отставной офицер. – Он ничего не смыслил в человеческой природе»[155].

Сам Маршалл не мог ответить на эти обвинения, поскольку умер за двенадцать лет до этого. За дело взялись другие историки. Перелопатив архивы, они нашли признаки того, что Маршалл и впрямь иногда искажал факты. Но он действительно проводил групповые опросы и совершенно точно задавал солдатам вопрос, стреляли ли они из своих винтовок[156].

Прочитав работы Маршалла и ознакомившись с доводами его оппонентов и защитников, я совершенно запутался. Может быть, я просто хочу, чтобы полковник оказался прав? А вдруг он и впрямь обнаружил в людях нечто новое? Чем глубже я погружался в вопрос, тем больше поражался проницательности Маршалла – он не был выдающимся статистиком, но наблюдательности ему было не занимать.

Главный вопрос заключался в следующем: есть ли еще какие-то факты, подтверждающие выводы полковника?

Если кратко, то да.

Если подробнее, то в последние десятилетия появилось много новых свидетельств в пользу теории Маршалла.

Прежде всего, его наблюдения подтверждают другие фронтовики. Так, подполковник Лайонел Уигрэм жаловался, что во время Сицилийской операции 1943 года мог положиться лишь на четверть своих солдат[157]. Генерал Бернард Монтгомери в письме родным сетовал: «Главная беда наших британских парней в том, что по природе своей они не убийцы»[158].

Позднее, в ходе бесед с ветеранами Второй мировой войны, историки выяснили, что больше половины из них не убили ни одного человека; большинство жертв было на счету малой части солдат[159]. Что касается американских ВВС, то почти 40 % вражеских самолетов было сбито менее чем одним процентом летчиков-истребителей[160]. Как отмечает один историк, большинство пилотов «никогда никого не сбивали – и даже не пытались»[161].

Заинтригованные этими открытиями, ученые решили по-новому взглянуть и на другие войны, в частности на битву при Геттисберге 1863 года, в разгар Гражданской войны в США. Изучив 27 574 мушкета с поля битвы, исследователи обнаружили, что 90 % из них до сих пор заряжены[162]. Это открытие озадачило ученых. В среднем пехотинец тратил 95 % времени на то, чтобы зарядить оружие, и всего 5 % – непосредственно на стрельбу. Если учесть, что подготовка мушкета к стрельбе включала множество действий (разорвать зубами бумажную оболочку патрона, высыпать порох в ствол, забить туда же пулю, установить капсюль, взвести курок и нажать на спусковой крючок), тот факт, что большинство из них были полностью заряжены, выглядел, мягко говоря, странным.

Но и это еще не всё. Примерно 12 тысяч мушкетов были заряжены как минимум дважды, а 6000 из них – три и более раза. В одном из мушкетов ученые обнаружили двадцать три пули – это полнейший абсурд. Солдаты были отлично вымуштрованы и прекрасно знали, что мушкет за один раз может выстрелить лишь одной пулей.

Чем же тогда все это объяснить? Только позднее историки догадались: зарядка оружия – отличный предлог, чтобы из него не стрелять. Ну а если мушкет уже заряжен, что ж – его можно зарядить еще раз! И еще разок, и еще[163].

Нечто подобное происходило и во французской армии. В 1860-е годы полковник Ардан дю Пик опросил своих офицеров и выяснил, что солдаты не особенно рвутся воевать. Даже когда они стреляли, то намеренно целились слишком высоко. И так продолжалось часами: две армии палили друг у друга над головами, пока каждый выискивал любые поводы уклониться от стрельбы вовсе – сбегать за патронами, перезарядить оружие, поискать укрытие и так далее.

«Отсюда следует очевидный вывод, – пишет военный эксперт Дэйв Гроссман. – Большинство солдат даже не пытались убивать врага»[164].

Читая все это, я вдруг вспомнил фразу из книги одного из моих любимых писателей. «Часовой промахнулся. На этой войне все делали всё возможное, чтобы не попасть в кого-нибудь»[165], – пишет Джордж Оруэлл в автобиографической книге «Памяти Каталонии», посвященной гражданской войне в Испании. Это не значит, что в той войне не было жертв. Но если верить Оруэллу, большинство солдат оказывались в лазарете из-за того, что ранили сами себя. Случайно.

В последние годы с выводами полковника Маршалла соглашается все больше ученых. Один из них – социолог Рэндалл Коллинз, который проанализировал сотни фотографий солдат на поле боя и подтвердил оценки Маршалла. По его подсчетам, лишь 13–18 % солдат когда-либо стреляли из своего оружия[166].

«Судя по наиболее распространенным свидетельствам, гоббсовское представление о человеке эмпирически неверно, – утверждает Коллинз. – Люди запрограммированы на […] солидарность; вот почему нам так трудно решиться на насилие»[167].

4

Вся наша культура вплоть до сегодняшнего дня пронизана верой в то, что причинять боль другим – легко. Вспомним хотя бы киногероев вроде Рэмбо или Индианы Джонса, всегда готовых помахать кулаками, или бесконечные экранные драки. В кино и на телевидении насилие распространяется подобно инфекции: герой спотыкается, падает на кого-то, тот случайно попадает герою по лицу – и не успеваешь оглянуться, как оказываешься в эпицентре войны всех против всех.

Но картинка, созданная Голливудом, имеет примерно такое же отношение к реальному насилию, как порнография – к реальному сексу. Как утверждают ученые, на самом деле насилие «не заразно», длится недолго и решиться на него непросто.

Чем больше я читал исследования, аналогичные работе Маршалла, тем сильнее сомневался в нашей воинственной природе. В конце концов, если Гоббс прав, то убийство другого человека должно приносить нам удовольствие – не такое, как секс, конечно, но все же. И уж тем более оно не должно вызывать у нас отвращения.

С другой стороны, если прав Руссо, то кочевые племена охотников-собирателей были в основном миролюбивыми. В таком случае антипатия к кровопролитию должна была развиться у нас за те десятки тысяч лет, что Homo puppy населяет планету.

Мог ли заблуждаться Стивен Пинкер, автор монументального труда? Возможно ли, что приведенная им статистика жертв доисторических войн (которую я и сам охотно цитировал в предыдущих книгах и статьях) ошибочна?

Я решил вернуться к исходной точке и начать все сначала. На этот раз я старался избегать публикаций, рассчитанных на широкую аудиторию, и сосредоточился на сугубо научных работах. Вскоре я обнаружил закономерность. Если какой-нибудь ученый предлагал доказательства жестокости и кровожадности людей, СМИ мгновенно растаскивали его статью на цитаты. Если какой-нибудь его коллега аргументированно высказывал противоположную точку зрения, на его работу попросту не обращали внимания.

Это заставило меня задуматься: не сбивает ли нас с толку наш интерес к ужасам и шокирующим зрелищам? Что, если научная истина диаметрально противоположна тому, во что нас заставляют верить самые популярные и цитируемые статьи и книги?

Вернемся к Раймонду Дарту, который в начале 1920-х годов первым изучил останки Australopithecus africanus. Изучив поврежденные кости гоминин, живших два миллиона лет назад, он пришел к выводу, что они были кровожадными каннибалами.

Его заявление имело большой успех. Достаточно вспомнить такие популярные фильмы, как «Планета обезьян» или «Космическая одиссея 2001 года». Оба этих фильма вышли на экраны в 1968 году и активно эксплуатировали теорию обезьян-убийц. «В человеке меня интересует его брутальное, жестокое начало, – признавался режиссер Стэнли Кубрик, – потому что он именно таков»[168].

Только спустя много лет ученые установили, что характер повреждений на костях Australopithecus africanus свидетельствует о том, что они были нанесены не другими гомининами (с помощью подручных камней, бивней или рогов), а хищниками. То же справедливо и в отношении останков, которые в 1924 году изучал Раймонд Дарт. В 2006 году был вынесен новый вердикт: травмы австралопитеку нанесла крупная хищная птица[169].

А что насчет наших ближайших родственников, шимпанзе, которые, как известно, рвут друг друга на части? Разве они не живое доказательство того, что жестокость у нас в крови?

Единого мнения по этому поводу у ученых нет. В частности, до сих пор нет ответа на вопрос, почему шимпанзе начинают атаковать. Некоторые считают, что всему виной вмешательство человека: если регулярно кормить шимпанзе бананами, как это делала Джейн Гудолл в Танзании, это может побудить их к агрессии. Никто ведь не хочет упустить шанс получить угощение[170].

Как бы заманчиво ни звучало это объяснение, меня оно не убеждает. Я больше доверяю масштабному исследованию 2014 года, в котором анализировались данные, собранные за пятьдесят лет в восемнадцати колониях шимпанзе[171]. Ученым не удалось выявить корреляцию между количеством убийств среди шимпанзе и вмешательством в их жизнь человека. В итоге они пришли к выводу, что шимпанзе способны на жестокость и без внешних раздражителей.

К счастью, в нашем генеалогическом древе есть и другие ветви. Гориллы, например, намного миролюбивее шимпанзе. Или, еще лучше, бонобо: эти приматы с тонкой шеей, худыми лапами и маленькими зубами предпочитают целыми днями играть, отличаются редким дружелюбием и, по сути, никогда толком не взрослеют.

Никого не напоминает? Биологи подозревают, что бонобо, как и Homo puppy, одомашнили сами себя. Кстати, мордочки у них удивительно похожи на человеческие лица[172]. Если и проводить параллели с приматами, то начать стоит с бонобо, а не с шимпанзе.

Но есть ли вообще смысл в дискуссии о наших ближайших собратьях? Все-таки мы не шимпанзе и не бонобо. Существует более двухсот видов приматов, и все они очень разные. Ведущий приматолог Роберт Сапольски считает, что изучение человекообразных обезьян мало поможет нам в понимании характера человеческих предков, и не видит смысла в спорах на эту тему[173].

Нужно вернуться к главному вопросу, который занимал еще Гоббса и Руссо.

Насколько жестоки были первые люди?

Выше я писал, что у нас есть два способа это выяснить. Первый – изучить современные племена охотников-собирателей, которые живут так, как когда-то жили первобытные люди. Второй – изучить останки наших древних предков.

Начнем с первого. Я уже упоминал «Свирепых людей» Наполеона Шаньона – самую продаваемую книгу по антропологии. В ней Шаньон утверждает, что народ яномами, живущий на территории Венесуэлы и Бразилии, отличается особой воинственностью и что у мужчин-убийц в три раза больше детей, чем у их более миролюбивых соплеменников (в терминологии Шаньона – «слабаков»)[174].

Но насколько надежны эти данные? На сегодня в среде ученых сложился консенсус, согласно которому образ жизни современных племен охотников-собирателей не репрезентативен для изучения образа жизни наших предков. Современные охотники-собиратели так или иначе зависят от цивилизованного общества и часто контактируют с фермерами или горожанами. Уже тот простой факт, что за их жизнью постоянно наблюдают антропологи, не позволяет считать данные исследований «чистыми». (Кстати, качество данных по яномами гораздо ниже, чем по большинству других племен. Например, в обмен на сотрудничество Шаньон раздавал им топоры и мачете, после чего делал вывод об ужасной жестокости этих людей[175].)

Вывод о большем количестве детей у мужчин-убийц тоже сомнителен. В своих вычислениях Шаньон допустил две серьезные ошибки. Во-первых, он забыл сделать поправку на возраст: «убийцы» в его базе данных были в среднем на десять лет старше «слабаков». То есть у тридцатипятилетних мужчин было больше детей, чем у двадцатипятилетних, что вовсе не удивительно.

Во-вторых, он включил в статистику только тех «убийц», которые были еще живы. Шаньон проигнорировал тот факт, что люди, убивающие других людей, часто получают по заслугам. Иными словами, их убивают из мести. Но если брать в расчет только тех, кому повезло выжить, вполне можно сделать вывод, что агрессия окупается[176]. (С тем же успехом можно заявить, что участвовать в лотерее выгодно, посчитав только ее победителей.)

После визита Шаньона яномами добавили в свой лексикон новое слово – антро. Знаете, что оно означает? «Антро – это могущественный нечеловек с порочными наклонностями и странным поведением»[177]. В 1995 году антро Шаньону запретили когда-либо появляться на землях яномами.

Ясно, что бестселлер Шаньона не заслуживает серьезного внимания. Но остается еще книга психолога Стивена Пинкера объемом 800 с лишним страниц со всеми графиками и таблицами, авторитетно доказывающая нашу склонность к насилию.

В книге «Лучшее в нас» Пинкер вычислил средний уровень убийств среди восьми примитивных сообществ. Этот показатель составил тревожные 14 %. Эти данные цитировались в авторитетных изданиях, таких как журнал Science, приведенные Пинкером цифры бесконечно повторяли в газетах и на телевидении. Но когда другие ученые обратились к источникам, с которыми работал ученый, то обнаружили, что Пинкер кое-что перепутал.

Тут нам придется углубиться в детали, но это необходимо, чтобы понять, в чем ошибся Пинкер. Вопрос, на который нужно найти ответ, заключается в следующем: какие из современных племен охотников-собирателей репрезентативны для понимания образа жизни наших предков 50 тысяч лет назад? В конце концов, на протяжении 95 % истории человечества мы были кочевниками и скитались по миру небольшими относительно эгалитарными группами.

Пинкер сосредоточился почти исключительно на представителях гибридных культур. Это люди, которые занимаются охотой и собирательством, но живут в поселениях, ездят верхом на лошадях и возделывают культурные растения. Но эти виды деятельности человечество освоило относительно недавно – земледелие появилось 10 тысяч лет назад, а лошадей одомашнили 5000 лет назад. Если мы хотим выяснить, как жили наши предки 50 тысяч лет назад, бессмысленно делать выводы на основе наблюдений за людьми, которые держат лошадей и копают огороды.

Но даже если не придираться к методам Пинкера, приведенные им данные вызывают сомнения. По его словам, 30 % смертей в племени аче в Парагвае (племя № 1 в его списке) и 21 % смертей в племени хиви в Венесуэле и Колумбии (племя № 3) связаны с войнами. Казалось бы, эти люди так и жаждут крови.

Антрополог Дуглас Фрай скептически отнесся к этим цифрам. Изучив источники Пинкера, он обнаружил, что во всех 46 случаях смертей среди аче, отнесенных Пинкером к категории «жертвы войны», причиной гибели значилось: «застрелен парагвайцами».

На самом деле аче не убивали друг друга. Оригинальный источник сообщает, что они стали жертвами «безжалостного преследования со стороны работорговцев и жителей парагвайского фронтира», в то время как сами «желали мирных отношений со своими более могущественными соседями». То же относится к хиви – все мужчины, женщины и дети, которых Пинкер записал в жертвы войны, были убиты в 1968 году местными скотоводами[178].

Вот и все железобетонные доказательства частых убийств. Кочевые племена не убивали друг друга – они становились жертвами «цивилизованных» фермеров, владеющих современным оружием. «Столбчатые диаграммы и таблицы, заполненные числами и процентами, […] создают впечатление научной объективности, – пишет Фрай. – Но в данном случае это всего лишь иллюзия»[179].

Так о чем же нам может поведать современная антропология? И что, если мы рассмотрим сообщества, не имеющие поселений, сельского хозяйства и лошадей, – такие, по которым можно судить о жизни наших первобытных предков?

Как нетрудно догадаться, изучение таких сообществ показало, что они крайне редко воюют. Опираясь на список репрезентативных племен, составленный в 2013 году журналом Science, Дуглас Фрай пришел к выводу, что кочевые племена охотников-собирателей избегают насилия[180]. Они предпочитают решать конфликты переговорами или просто перебираться в соседнюю долину. Похоже на поведение тонганских мальчиков на острове Ата – те в случае ссоры тоже расходились по разным концам острова, чтобы остыть.

И еще одно. Долгое время антропологи считали, что социальные связи наших доисторических предков были крайне ограниченны: люди бродили по джунглям группами по 30–40 родственников. Любые столкновения с другими группами быстро перерастали в войну.

Но в 2011 году группа американских антропологов составила карту социальных взаимодействий 32 примитивных сообществ из разных стран мира, от нунамиутов на Аляске до ведд на Шри-Ланке. Выяснилось, что кочевники чрезвычайно общительны. Они постоянно собираются вместе, чтобы поесть, повеселиться и попеть песни, а кроме того, нередко вступают в браки с представителями других групп.

Да, они собирают пищу небольшими группами от 30 до 40 человек, но эти группы состоят в основном из друзей, а не из членов семьи, и их состав постоянно меняется. Как следствие, охотники-собиратели поддерживают обширные социальные связи. Как показало исследование 2014 года, средний представитель аче в Парагвае и хадза в Танзании за свою жизнь знакомится примерно с тысячей человек[181].

Короче говоря, есть все основания полагать, что у среднестатистического первобытного человека был большой круг друзей. Постоянно встречаться с новыми людьми – значит постоянно узнавать новое, и только так мы могли стать умнее неандертальцев[182].

Еще один способ ответить на вопрос об агрессивности наших предков – обратиться к археологическим раскопкам. Ископаемые останки дают надежду на установление истины в споре между Гоббсом и Руссо, поскольку окаменелости нельзя «загрязнить» присутствием исследователей, как в случае с изучением современных племен. Правда, есть одна проблема. Первобытные охотники-собиратели путешествовали налегке, и после них мало что осталось.

К счастью, мало не значит ничего. В наследство от древних предков нам остались наскальные рисунки. Если бы человечество изначально пребывало в состоянии «войны всех против всех», как утверждал Гоббс, то рано или поздно кто-нибудь обязательно запечатлел бы это на стенах пещер, не так ли? Но археологи так и не нашли подобных изображений, относящихся к доисторическому периоду. Существуют тысячи наскальных рисунков тех времен, посвященных охоте на бизонов, лошадей и газелей, но нет ни одного рисунка с изображением войны[183].

А что насчет человеческих останков того периода? По результатам исследования 21 раскопа Стивен Пинкер вычислил средний уровень убийств, который составил 15 %. Но как и в случае с другими данными Пинкера, тут есть небольшая путаница. Двадцать раскопов из его списка относятся к эпохе после освоения земледелия, одомашнивания лошадей и появления поселений – то есть все они недостаточно древние.

Сколько же на самом деле существует археологических свидетельств ранних войн, до появления земледелия, верховой езды и оседлого образа жизни? Много ли у нас вещественных доказательств того, что человек воинственен от природы?

Их практически нет.

На сегодняшний день археологи обнаружили в четырехстах точках планеты около трех тысяч скелетов Homo sapiens, достаточно древних, чтобы по ним можно было судить о «естественном состоянии» человека[184]. Ученые, изучавшие эти раскопы, не видят убедительных доказательств существования доисторических войн[185]. Другое дело – более поздние времена. «Войны не всегда присутствовали в жизни людей, – пишет известный антрополог Брайан Фергюсон. – Они начались в определенный период»[186].

Глава 5. Проклятие цивилизации

1

Прав ли был Жан-Жак Руссо, когда говорил, что люди по природе своей благородны и были такими вплоть до появления цивилизации?

Я все больше склонялся к этой версии. Взять хотя бы свидетельство путешественника, который в 1492 году высадился на Багамы. Его поразило миролюбие местных жителей. «У них нет оружия, они с ним даже не знакомы. Я показал им меч […] и они по невежеству порезали себя, – пишет он. – Из них выйдут хорошие слуги […] Нужно всего пятьдесят человек, чтобы поработить их и заставить делать все, что мы пожелаем»[187].

Тот самый путешественник – Христофор Колумб – не стал терять времени и начал претворять свой план в жизнь. На следующий год он вернулся с семнадцатью кораблями и полутора тысячами человек и положил начало трансатлантической работорговле. Полвека спустя на Карибских островах осталось менее одного процента коренного населения; остальные погибли в результате занесенных болезней и издевательств рабовладельцев.

Должно быть, для так называемых дикарей было настоящим потрясением столкнуться с «цивилизованными» колонизаторами. Многим из них сама мысль о том, что один человек может убить или похитить другого, казалась абсолютно дикой. Если вы думаете, что это преувеличение, вспомните, что даже сегодня на планете есть места, где убийство считается чем-то немыслимым.

В Тихом океане есть крошечный атолл Ифалик. После Второй мировой войны военнослужащие ВМС США, чтобы установить добрые отношения с тамошними жителями, показали им несколько голливудских фильмов. Но сцены насилия произвели на островитян такое гнетущее впечатление, что некоторые из них от расстройства даже на несколько дней заболели.

Когда годы спустя на Ифалик приехала антрополог, местные жители то и дело задавали ей один и тот же вопрос: правда ли, что в Америке на самом деле есть люди, которые убивали других людей?[188]

Итак, в глубине человеческой истории есть некая тайна. Если в нас заложено инстинктивное отвращение к насилию, то в какой момент все пошло не так? Если войны существовали не всегда, то когда и почему они начались?

Оговорюсь сразу: не стоит романтизировать наших предков. Люди никогда не были ангелами. Зависть, гнев, ненависть – все эти эмоции хорошо знакомы нам с доисторических времен. Между первобытными людьми тоже вспыхивали взаимные обиды и распри. Справедливости ради, Homo puppy никогда бы не завоевал мир, если бы в редких случаях не показывал зубы.

Чтобы осмыслить последнее утверждение, нужно знать некоторые особенности первобытного общества. Если вкратце, у наших предков была аллергия на неравенство. Решения они принимали коллективно, после долгих обсуждений, в которых мог участвовать каждый. «Кочевые охотники-собиратели повсеместно и почти до одержимости озабочены тем, чтобы не оказаться под чьей-либо властью»[189], – заключает американский антрополог на основе подробного анализа 339 полевых исследований.

Иерархии, если и существовали, были временными и служили той или иной цели. Лидером становился тот, кто больше знал и умел, обладал харизмой и был способен решить поставленную задачу. Ученые называют это неравенством, основанным на достижениях.

При этом, чтобы держать соплеменников в узде, первобытные общества применяли простой механизм: стыд. Канадский антрополог Ричард Ли, пожив в племени кунг в пустыне Калахари, составил собственное представление о том, как этот инструмент могли использовать наши предки. Вот, например, как член племени описывает правильное поведение удачливого охотника:

Сначала он должен сидеть молча, пока кто-нибудь не подойдет к нему и не спросит, что он сегодня видел. Тогда он должен тихо ответить: «О, я плохой охотник. Я ничего не видел… Разве что самую малость». И я улыбнусь, потому что пойму: он вернулся с большой добычей[190].

Не поймите меня неправильно. Первобытным людям были присущи и гордыня, и жадность. Но на протяжении тысяч лет Homo puppy старались подавлять их в себе. «Мы осуждаем хвастуна, потому что однажды гордыня толкнет его на убийство, – объяснял член племени кунг. – Поэтому мы называем его добычу ничтожной. Это охладит его пыл и сделает его добрее»[191].

У племен охотников-собирателей существовали табу на накопление запасов. На протяжении большей части своей истории люди копили не вещи, а друзей. Подобные практики неизменно озадачивали европейских мореплавателей, которые поражались щедрости аборигенов. «Они никогда и ни в чем не отказывают, что бы ты у них ни попросил, – писал в дневниках Колумб. – Напротив, они готовы делиться с каждым»[192].

Разумеется, в любом обществе находились те, кто отказывался соблюдать принятые правила. Но слишком жадные и высокомерные рисковали быть изгнанными; если же и это не помогало, к ним применяли крайнюю меру.

Такой случай был зафиксирован и в племени кунг. Один мужчина по имени Тви вел себя все более грубо и в конце концов убил двух человек. Остальные члены племени решили, что с них довольно: «Все стреляли в него ядовитыми стрелами, пока он не стал похож на дикобраза. Когда он умер, все мужчины и женщины подошли к нему и стали колоть его тело копьями, чтобы символически разделить ответственность за его смерть»[193].

Антропологи считают, что нечто подобное время от времени происходило в первобытных обществах: племя расправлялось с теми, кто слишком много о себе возомнил. Это тоже помогло людям самоодомашниться: у самых агрессивных было меньше шансов завести потомство[194].

На протяжении большей части человеческой истории мужчины и женщины были более или менее равны. Вопреки сложившемуся стереотипу о пещерном человеке как о вспыльчивой горилле, бьющей себя в грудь и вооруженной дубинкой, наши предки-мужчины, вероятно, не были мачо. Скорее их можно было бы назвать протофеминистами.

Ученые предполагают, что равенство полов давало Homo sapiens ключевое преимущество перед другими гомининами, такими как неандертальцы. Исследования показывают, что в обществах, где доминируют мужчины, они в основном общаются с братьями и другими родственниками мужского пола. А в тех обществах, где мужчины делят власть с женщинами, социальные связи у людей обширнее и разнообразнее[195]. Как мы выяснили в главе 3, наличие большего числа друзей в конечном счете делает нас умнее.

Равенство полов проявлялось и в воспитании детей. В первобытных обществах мужчины проводили со своими детьми больше времени, чем многие современные отцы[196]. Воспитание детей было общей обязанностью всех членов племени: за младенцами мог ухаживать каждый, и грудью их нередко кормили разные женщины. «Подобный опыт, полученный в раннем детстве, помогает объяснить, почему дети охотников-собирателей обычно видят мир как дружелюбное пространство»[197], – отмечает антрополог. Современные родители учат детей не разговаривать с незнакомцами, а первобытные учили их доверять окружающим.

И еще кое-что. Есть основания полагать, что примерно так же древние охотники-собиратели относились к личной жизни. Некоторые биологи называют нас «серийными моногамами». Возьмем, к примеру, племя хадза в Танзании. Средний его представитель за свою жизнь меняет двух-трех партнеров; при этом выбор делает женщина[198]. Или вспомним аче из Парагвая: у женщин этого племени в течение жизни бывает в среднем по двенадцать мужей[199]. При этом каждый из возможных отцов может участвовать в воспитании детей[200].

Когда в XVII веке один миссионер расписывал инуитам (ныне живут на севере Канады) риски супружеской неверности, то в ответ услышал: «В твоих словах нет смысла. Вы, французы, любите только своих детей, а мы любим всех детей своего племени»[201].

2

Чем больше я узнавал о том, как жили наши предки, тем больше у меня возникало вопросов.

Если мы и вправду когда-то жили в мире свободы и равенства, то почему мы от этого отказались? Если у кочевых племен охотников-собирателей не было проблем со смещением зарвавшихся вождей, то почему они есть у нас?

Обычно это объясняют тем, что современное общество не может выжить без лидеров. Государствам и транснациональным корпорациям нужны короли, президенты и генеральные директора, потому что, как выразился географ Джаред Даймонд, «крупные популяции не могут функционировать без лидеров, принимающих решения»[202]. Это объяснение – настоящая услада для ушей многих руководителей и монархов. И оно кажется вполне правдоподобным – действительно, как построить храм, пирамиду или город без кукловода, дергающего за ниточки?

При этом история знает немало примеров, когда храмы или даже целые города возводились обществами без жесткой иерархии. Так, в 1995 году на юге Турции археологи начали раскопки большого храмового комплекса с красивейшими резными колоннами весом по двадцать тонн каждая. Почти как Стоунхендж, только гораздо величественнее. Археологи были потрясены, когда установили возраст колонн, – более 11 тысяч лет. Судя по всему, они были созданы до появления на этой территории земледельческого общества (с правителями и чиновниками у власти). Действительно, никаких следов земледелия в этом районе археологи не обнаружили, как ни старались. Гигантский комплекс соорудили кочевые племена охотников-собирателей[203].

Гёбекли-Тепе (в переводе «Пузатый холм») считается древнейшим в мире храмовым комплексом и примером того, что ученые называют коллективным трудовым действом. В его строительстве были задействованы тысячи человек, многие из которых прибыли издалека, чтобы принять участие в общем деле. По окончании работ возле храма закатили огромный пир: археологи нашли на этом месте тысячи костей газелей, которых жарили на огне. Подобные монументальные сооружения возводились не для того, чтобы потешить самолюбие какого-нибудь вождя, а для объединения людей[204].

Справедливости ради, даже в доисторические времена находились люди, добивавшиеся власти. На это указывает, в частности, роскошное захоронение на древней стоянке Сунгирь, обнаруженной в 1955 году в 200 километрах к востоку от Москвы. В древней могиле нашли браслеты, вырезанные из полированного бивня мамонта, множество лисьих зубов, некогда украшавших головной убор, и тысячи бусин из мамонтовой кости. Возраст украшений – около 30 тысяч лет. Вероятно, в таких могилах хоронили вождей задолго до того, как люди начали строить пирамиды и храмы[205].

И все же таких находок немного. Пока обнаружено всего несколько подобных захоронений, расположенных на расстоянии сотен километров друг от друга. Ученые полагают, что в тех редких случаях, когда в первобытных обществах появлялись вожди, их вскоре свергали[206]. На протяжении десятков тысяч лет у людей были вполне эффективные способы избавиться от тех, кто слишком зазнался. Юмор. Насмешки. Сплетни. Ну а если и это не помогало, всегда можно было пустить самодуру в спину стрелу.

Однако потом эта система вдруг перестала работать. Появились правители, которые цепко ухватились за власть. И вновь возникает вопрос: почему так произошло?

3

Чтобы понять, что и когда пошло не так, нужно вернуться на 15 тысяч лет назад, к концу последнего ледникового периода. До тех пор планета была малонаселенной, и люди объединялись, чтобы вместе спасаться от холода. Это было даже не столько борьбой за выживание, сколько «гурьбой за выживание» – наши предки согревали друг друга в объятиях, собираясь большими дружными группами[207].

Затем климат изменился, и область между Нилом на западе и Тигром на востоке превратилась в землю обетованную. Здесь, чтобы выжить, больше не требовалось объединяться для борьбы со стихией. Еды было так много, что кочевой образ жизни начал терять смысл. Появились первые деревни и города с домами и храмами. Население постоянно росло[208].

Что еще важнее, у людей становилось все больше личного имущества.

По мнению Руссо, все пошло не так, когда «первый, кто огородил клочок земли, осмелился сказать: “Эта земля принадлежит мне”».

Наверное, было непросто убедить людей в том, что земля или животные – или даже другие люди – могут кому-то принадлежать, ведь кочевники делились друг с другом практически всем[209]. К тому же с появлением новой практики владения стало расти и неравенство. Теперь, когда человек умирал, его имущество наследовали его потомки. Появились бедные и богатые, и разрыв между ними только увеличивался.

Что любопытно, именно после окончания последнего ледникового периода вспыхнули первые войны. Как показали археологические исследования, первые военные укрепления появились одновременно с первыми поселениями. К этому же времени относятся первые наскальные рисунки с изображениями стреляющих друг в друга лучников. На множестве человеческих останков, датируемых этим периодом, находят явные следы боевых ранений[210].

Как же до такого дошло? Ученые называют как минимум две причины. Во-первых, у людей появилось имущество (прежде всего земля), за которое нужно было бороться. Во-вторых, оседлая жизнь сделала наших предков более недоверчивыми к незнакомцам. Кочевые охотники-собиратели постоянно пересекались с новыми людьми, и каждый мог переходить из одного племени в другое[211]. Перейдя к оседлому образу жизни, люди стали доверять только членам своей общины и начали охранять от чужаков свое имущество. Homo puppy превратился из космополита в ксенофоба.

Отныне главной причиной, вынуждавшей нас объединяться с чужаками, как ни парадоксально, была война. Кланы вступали в союзы для защиты от других кланов. Появились лидеры – скорее всего, это были харизматичные воины, проявившие отвагу на поле боя. С каждым новым конфликтом их позиции укреплялись. Со временем они настолько привыкли к власти, что не желали отказываться от нее даже в мирное время.

Обычно таких военачальников свергали силой. «Существовали тысячи выскочек, – отмечает один историк, – которым не удалось надолго удержаться у власти»[212]. Но иногда вмешательство происходило слишком поздно, когда вокруг военачальника уже собиралось достаточно сторонников, чтобы защитить его от посягательств плебса. Общества, в которых доминировали правители этого типа, все больше зацикливались на войне.

Если мы хотим разобраться в феномене войны, следует хорошенько присмотреться к тем, кто отдает приказы. Генералы и короли, президенты и советники – эти левиафаны затевают войны, зная, что война укрепит их власть[213]. В Ветхом Завете пророк Самуил предупреждает израильтян об опасностях, которым они подвергают себя, соглашаясь признать над собой царя. Это один из самых провидческих – и самых зловещих – фрагментов Библии:

…вот какие будут права царя, который будет царствовать над вами: сыновей ваших он возьмет и приставит их к колесницам своим и сделает всадниками своими, и будут они бегать пред колесницами его; и поставит их у себя тысяченачальниками и пятидесятниками, и чтобы они возделывали поля его, и жали хлеб его, и делали ему воинское оружие и колесничный прибор его; и дочерей ваших возьмет, чтоб они составляли масти, варили кушанье и пекли хлебы; и поля ваши, и виноградные и масличные сады ваши лучшие возьмет и отдаст слугам своим; и от посевов ваших и из виноградных садов ваших возьмет десятую часть и отдаст евнухам своим и слугам своим; и рабов ваших, и рабынь ваших, и юношей ваших лучших, и ослов ваших возьмет и употребит на свои дела; от мелкого скота вашего возьмет десятую часть, и сами вы будете ему рабами… (1 Цар. 8:11–17)

Переход к оседлости и появление частной собственности ознаменовали наступление новой эры в истории человечества. Один процент населения начал угнетать остальные 99 %. Власть оказалась в руках болтунов и ловкачей, которые возвысились от предводителей боевых отрядов до генералов и от вождей до королей. Дни свободы, равенства и братства были сочтены.

4

Погрузившись в чтение статей и книг об археологических находках, я все чаще вспоминал Жан-Жака Руссо. Писатели, провозгласившие себя реалистами, относились к нему как к наивному романтику. Но мне все больше казалось, что именно Руссо и есть самый настоящий реалист.

Французский философ отвергал идею цивилизационного прогресса, о котором до сих пор рассказывают детям в школах. Он отказывался верить в агрессивных пещерных людей, только и знавших, что бить друг друга дубинками, как и в то, что лишь сельское хозяйство и частная собственность принесли нам мир, безопасность и процветание. В то, что наши предки, уставшие голодать и воевать друг с другом, с радостью приняли эти дары.

Руссо полагал, что на самом деле все было совершенно не так. Все покатилось под откос, писал он, как только человек перешел к оседлости, – и сегодня это подтверждают археологические находки. Изобретение земледелия Руссо считал одной большой ошибкой – и в наши дни появляется все больше научных данных, подтверждающих эту точку зрения.

Антропологи пришли к выводу, что кочевые племена охотников-собирателей жили относительно беззаботной жизнью, были заняты «работая» примерно по двадцать-тридцать часов в неделю, не больше. Почему бы и нет? Природа давала им все необходимое, и у них оставалось достаточно времени для отдыха и общения.

А вот земледельцам приходилось вкалывать от рассвета до заката. Как потопаешь, так и полопаешь. Некоторые теологи даже предполагают, что библейская история грехопадения содержит аллюзию на переход к организованному земледелию: «В поте лица твоего будешь есть хлеб»[214].

Особенно тяжелыми последствиями оседлость обернулась для женщин. Появление частной собственности и развитие земледелия положили конец эпохе протофеминизма. Землю наследовали и обрабатывали сыновья, и они же приводили в отчий дом невест. А дочери, достигшие брачного возраста, веками рассматривались как товар, который можно выгодно продать, как коров или овец[215].

Новая семья встречала невесту с настороженностью. Лишь родив сына – разумеется, законного, – женщина могла получить хоть какое-то признание. Неудивительно, что вопрос девственности превратился в навязчивую идею. Если в первобытные времена женщина была вольна сама выбирать себе партнеров, то теперь ее свободу жестко ограничили. Начался расцвет патриархата.

Дальше – хуже. Руссо вновь не ошибся, когда предположил, что, в отличие от кочевников, оседлые земледельцы не отличались особым здоровьем. Первые вели активный образ жизни; их рацион был разнообразен и богат витаминами и клетчаткой, тогда как земледельцы на завтрак, обед и ужин ели одни лишь злаки[216].

Люди стали жить ближе друг к другу – и к отходам своей жизнедеятельности. Они одомашнили коров и коз и начали пить их молоко. В результате их скученные поселения превратились в огромные чашки Петри с мутирующими бактериями и вирусами[217]. «История цивилизованного общества, – писал Руссо, – неотделима от истории человеческих болезней»[218].

До перехода к оседлости человек не знал, что такое корь, оспа, туберкулез, сифилис, малярия, холера или чума. Откуда же взялись эти болезни? От одомашненных животных – точнее, от их микробов. Корь досталась нам от коров, а грипп, новые штаммы которого появляются до сих пор, – от тесного контакта с вирусами свиней и уток.

То же касается и заболеваний, передающихся половым путем. Кочевники с ними не сталкивались, в отличие от оседлых земледельцев и скотоводов. Почему? Ответ может смутить: одомашнивание животных привело к росту случаев скотоложства, то есть сношений с животными. И чем чопорнее становилось общество, тем чаще крестьяне снимали напряжение в компании собственного стада[219].

Это же усиливало одержимость мужчин женской девственностью. Помимо желания обзавестись законными наследниками, немалую роль здесь играл страх перед венерическими заболеваниями. Короли и императоры, располагавшие целыми гаремами, делали все возможное, чтобы быть уверенными в «чистоте» своих партнерш. Так сформировалась идея греховности секса до брака, которую до сих пор поддерживают миллионы людей.

Голод, наводнения, эпидемии – перейдя к оседлости, люди столкнулись с бесконечной чередой бедствий. Одного неурожая или смертоносного вируса было достаточно, чтобы уничтожить целую популяцию. Для Homo puppy все это стало крайне неприятным сюрпризом. Но почему так произошло? Кто за этим стоял?

Ученые сходятся во мнении, что люди, вероятно, всегда верили в богов и духов[220]. Но божества наших кочевых предков не особенно интересовались простыми смертными, не говоря уже о том, чтобы наказывать их за проступки. Верования кочевников больше походили на те, что описал американский антрополог, несколько лет проживший с племенем хадза в Танзании:

Можно сказать, что у хадза есть религия, или по крайней мере космология, но она мало похожа на то, что называется религией в сложных обществах, где исповедуют христианство, ислам, индуизм и так далее. У хадза нет церквей, священников и пророков, нет идолов или икон, нет регулярных собраний, нет религиозной морали, нет веры в загробную жизнь – словом, ничего общего с нашими основными религиями[221].

Религиозные представления людей кардинально изменились с появлением первых крупных поселений. Стремясь объяснить внезапные катастрофы, наши предки начали верить во всемогущих и мстительных богов, которых прогневило человечество.

Целое жреческое сословие пыталось выяснить, чем же люди не угодили богам. Может быть, съели что-нибудь запрещенное? Сказали что-то не то? Допустили недозволенные мысли?[222] Впервые в истории появилось понятие греха. И люди стали обращаться к служителям культа, чтобы те рассказали, как исправить положение. Иногда достаточно было помолиться или совершить строгие ритуалы, но чаще приходилось приносить в жертву самое ценное – еду, скот, а то и людей.

Такая практика сложилась, например, у ацтеков, которые создали в своей столице, Теночтитлане, целую индустрию человеческих жертвоприношений. Когда в 1519 году конкистадоры вошли в самый большой храм города, они были ошеломлены – повсюду возвышались целые башни из тысяч человеческих черепов. Ученые полагают, что людей приносили в жертву не только для того, чтобы умилостивить богов. «Убийство пленников, даже в ритуальном контексте, – это сильное политическое заявление […] Это способ контролировать собственный народ»[223], – отмечает археолог.

Читая про все эти ужасы – голод, болезни, угнетение, – невозможно не задаться вопросом: почему? Почему наши предки вообще решили, что осесть на одном месте – это хорошая идея? Почему человек променял образ жизни кочевника, который не в пример меньше трудился и обладал крепким здоровьем, на тяжкую участь земледельца?

Ученым удалось по кусочкам собрать значительную часть картины. Первые поселения и впрямь казались отличной идеей – вокруг полно еды, деревья увешаны сочными плодами, рядом в изобилии пасутся газели и олени, зачем вообще покидать эти места?

То же касается и земледелия. Не было какого-то определенного момента, когда кто-то воскликнул: «Эврика! Давайте сажать растения!» Наши предки еще десятки тысяч лет назад знали, что растения можно сажать, но предпочитали этого не делать. «Зачем выращивать что-то самим, – удивлялся член племени кунг в разговоре с антропологами, – когда вокруг так много орехов монгонго?»[224]

Судя по всему, человечество просто попало в ловушку. Все дело в плодородной почве в междуречье Тигра и Евфрата, где урожай вызревал сам собой, без особых усилий со стороны человека. Каждый год вода спадала, оставляя после себя мягкий слой питательных отложений. Природа брала бо́льшую часть работы на себя – и даже самые ленивые представители Homo puppy согласились дать земледелию шанс[225].

Чего наши предки не могли предвидеть, так это скорости, с какой начнет расти их численность. Народу в поселениях становилось все больше, а популяция диких животных сокращалась. Чтобы прокормиться, людям приходилось возделывать больше земли, уже на менее плодородных участках. Сельскохозяйственный труд перестал быть легким – отныне человек работал в поле от рассвета до заката. Поскольку его организм не был к этому приспособлен, он отзывался болями. Наши древние предки эволюционировали для того, чтобы тратить меньше сил на сбор ягод и больше отдыхать, а теперь на людей свалилась необходимость много и тяжело работать.

Но почему наши предки не вернулись к прежнему образу жизни? Потому что было уже слишком поздно. Людей стало слишком много, к тому же они успели утратить навыки собирательства. Они не могли просто взять и перебраться в более привлекательное место – со всех сторон их окружали другие поселения, жители которых не были рады чужакам. Так человечество оказалось в ловушке.

Численность земледельцев очень быстро превысила численность собирателей. Поселения производили больше пищи и могли содержать больше воинов. Кочевым племенам, сохранившим традиционный уклад, приходилось отбиваться от поселенцев и лечиться от занесенных ими болезней. Тех, кто пытался противостоять натиску оседлых соседей, подавляли силой[226].

Первые стычки положили начало великой гонке, изменившей всю историю человечества. Мелкие поселения завоевывались более крупными, их, в свою очередь, аннексировали города, а города поглощались провинциями. Но ненасытное брюхо войны требовало все больше и больше пищи. Трагической кульминацией этой гонки стало катастрофическое событие, о котором горько сожалел Руссо.

Рождение государства.

5

Вернемся на мгновение к Томасу Гоббсу и его представлению о первых людях. Он считал, что жизнь без ограничений заставляла наших предков вести «войну всех против всех». Нет ничего удивительного в том, что мы с радостью приняли первых левиафанов (вождей и королей): ведь они обещали нам безопасную жизнь. Так думал Гоббс.

Сегодня мы знаем, что в действительности наши предки-кочевники бежали от тирании. Первые государства, такие как Урук в Месопотамии или Египет времен фараонов, все без исключения были рабовладельческими[227]. Люди жили в перенаселенных городах не по своей воле – их загонял туда режим, вечно алчущий новых рабов вместо умерших от оспы и чумы. (Не случайно в Ветхом Завете города показаны в крайне неприглядном свете. Вавилон с его башней, разрушенные Содом и Гоморра – осуждение погрязших во грехе городов звучит вполне отчетливо.)

Все это вызывает в лучшем случае горькую усмешку. То, что сегодня именуют «вехами цивилизации» – изобретение денег, письменности или правовых институтов, – появилось как орудие угнетения. Взять хотя бы деньги: мы начали чеканить монеты не потому, что надеялись тем самым облегчить себе жизнь, а потому, что правителям нужен был эффективный способ взимания налогов[228]. Или вспомним самые ранние памятники письменности: это вовсе не сборники романтической поэзии, а длинные списки непогашенных долгов[229].

А как же правовые институты? В легендарных Законах Хаммурапи – первом известном своде законов – подробно расписаны разнообразные наказания, ожидающие того, кто поможет рабу сбежать от хозяина[230]. В Древних Афинах, колыбели западной демократии, рабами были две трети населения. Великие мыслители вроде Платона и Аристотеля искренне считали, что цивилизации не выжить без рабского труда.

Лучшая иллюстрация истинной природы государства – это Великая Китайская стена. Чудо света, призванное не впустить внутрь «варваров» – и не выпустить наружу китайских подданных. По сути, благодаря стене Китайская империя стала самой большой в мире тюрьмой под открытым небом[231].

А если мы обратимся к американской истории, то обнаружим еще один сюжет, о котором умалчивает большинство учебников. Одним из немногих американцев, пытавшихся в нем разобраться, был Бенджамин Франклин. Примерно в те же годы, когда писал свои сочинения Руссо, Франклин признавал: «Ни один европеец, вкусивший дикарской жизни, не вынесет после этого жизни в нашем обществе»[232]. Отец-основатель США отмечал, что «цивилизованные» белые мужчины и женщины, будучи освобожденными из индейского плена, «при первой же возможности возвращаются обратно в лес».

Поселенцы сотнями сбегали к диким племенам, в то время как обратное происходило крайне редко[233]. Да и кто их осудит? Жизнь среди индейцев была намного привольнее и приятнее, особенно для женщин. «Мы работаем ровно столько, сколько хотим», – признавалась женщина, спрятавшаяся от колонистов, приехавших ее «спасать»[234]. «Здесь надо мной нет хозяина, – объясняла другая французскому дипломату. – Захочу – выйду замуж, захочу – уйду от мужа. А найдется ли в ваших городах хоть одна такая же независимая женщина, как я?»[235]

За последние столетия было написано немало книг, посвященных зарождению и гибели цивилизаций[236]. Вспомним также поросшие джунглями пирамиды майя или заброшенные греческие храмы. Всем своим видом подобные сооружения внушают нам одну и ту же мысль: с падением цивилизации все идет хуже некуда – наступают темные века.

Современные ученые полагают, что было бы правильнее называть эти темные века передышкой, во время которой порабощенные народы обретали свободу, болезни отступали, рацион людей становился богаче, а культура процветала. В своей блестящей книге «Против зерна» (2017) антрополог Джеймс Скотт отмечает, что такие шедевры, как «Илиада» и «Одиссея», появились именно в темные века Древней Греции (с 1110 по 700 год до н. э.), сразу после краха Микенской цивилизации. Уже позднее они были записаны Гомером[237].

Так почему же мы так плохо относимся к «варварам»? Почему автоматически приравниваем отсутствие «цивилизации» к темным временам? Как известно, историю пишут победители. Самые ранние в истории человечества тексты изобилуют пропагандой в пользу государства и правителей – угнетателей, которые всячески пытались показать свое превосходство над остальными. Само слово «варвар» было придумано специально для обозначения человека, не говорящего по-гречески.

Вот так и было извращено наше восприятие истории. Цивилизацию стали ассоциировать с миром и прогрессом, а «дикарскую жизнь» – с войнами и упадком. На самом деле на протяжении большей части человеческой истории все обстояло ровно наоборот.

6

Старик-философ Томас Гоббс не мог бы ошибиться сильнее. Он описывал первобытные времена как «отвратительные, жестокие и жалкие», в то время как им больше подошли бы эпитеты «дружелюбные», «мирные» и «здоровые».

Парадокс в том, что самого Гоббса на протяжении всей его жизни преследовало проклятие цивилизации. В 1628 году чума убила его покровителя, а в 1640-м сам он был вынужден бежать в Париж, спасаясь от разгоравшейся в Англии гражданской войны. Взгляды Гоббса на человечество основывались на его личном опыте. Он пережил и болезни, и войны – бедствия, которых человечество практически не знало на протяжении 95 % своей истории. Гоббс удивительным образом вошел в историю как «отец реализма», хотя его представления о человеческой природе были весьма далеки от реальности.

Но так ли уж плоха цивилизация? В конце концов, помимо войн и алчности, современный мир принес нам много хорошего, за что мы должны быть ему благодарны.

Конечно, так оно и есть. Вот только не стоит забывать о том, что истинный прогресс – очень недавняя история. До Французской революции 1789 года почти все государства существовали за счет принудительного труда. Вплоть до начала XIX века как минимум три четверти населения планеты пребывали в кабале у своих богатых сородичей[238]. Более 90 % людей занимались сельским хозяйством, и более 80 % жили в крайней нищете[239]. Как сказал Руссо, «человек рождается свободным, а между тем всюду он в оковах»[240].

На протяжении веков цивилизация была настоящей катастрофой. Появление городов и государств, земледелия и письменности принесло большинству людей не процветание, а сплошные страдания. Лишь в последние два века (в масштабах истории это ничто) дела пошли чуточку лучше – и люди тотчас позабыли, как плохо им жилось раньше. Если сжать всю историю цивилизации в 24 часа, то получится, что первые 23 часа и 45 минут были сущим мучением. Все, что хоть как-то оправдывает идею цивилизованного общества, произошло в последние 15 минут.

За это время мы успели победить многие заразные болезни и теперь благодаря вакцинам каждый год спасаем больше жизней, чем было бы спасено, если бы весь мир воздерживался от войн на протяжении всего XX века[241]. Кроме того, мы стали богаче – доля тех, кто живет в крайней нищете, сегодня ниже 10 %[242]. Наконец, мы избавились от рабства.

В 1842 году генеральный консул Британии в письме султану Марокко интересовался, что тот делает для борьбы с работорговлей. Султан очень удивился: «Торговля рабами – это вопрос, по которому все религии и народы пришли к согласию еще со времен сынов Адама»[243]. Вероятно, султан удивился бы еще больше, узнав, что полтора века спустя рабство будет официально отменено во всех странах мира[244].

Самое замечательное, что сегодня мы живем в наиболее мирное за всю историю человечества время[245]. В Средние века 12 % населения Европы и Азии погибали насильственной смертью. Но за последние сто лет в среднем по планете этот показатель упал до 1,3 %, даже с учетом двух мировых войн[246]. (Для США он сегодня составляет 0,7 %, а для моих родных Нидерландов – менее 0,1 %[247].)

Нет причин быть фаталистами в отношении цивилизованного общества. Мы способны изменить наши города и государства так, чтобы результат устроил всех. Проклятие цивилизации может быть снято. Но удастся ли нам это сделать? Сможем ли мы выжить и процветать в долгосрочной перспективе? Никто не знает. Прогресс последних десятилетий очевиден, но нельзя отрицать и того, что одновременно с ним нас настиг глобальный экологический кризис экзистенциального масштаба. Планета перегревается, многие виды вымирают, и перед человечеством встает острый вопрос: насколько устойчива наша цивилизованная жизнь?

Я часто вспоминаю слова одного китайского политика, которого в 1970-е годы попросили оценить последствия Французской революции 1789 года. «Еще рановато об этом судить»[248], – ответил он.

Возможно, примерно так же стоит отвечать и на вопрос о цивилизации. Хорошая ли это идея?

Судить пока рано.

Глава 6. Тайна острова Пасхи

К настоящему времени мое понимание истории человечества изменилось. Современная наука разобралась с теорией лакировки: за последние десятилетия мы накопили множество контрдоказательств, и их число продолжает расти.

Безусловно, наши знания о первобытных временах никогда не будут всеобъемлющими. Нам никогда не разгадать всех загадок, связанных с жизнью наших предков. Чтобы собрать этот археологический пазл, приходится строить все новые догадки. Но при этом важно избегать соблазна автоматически проецировать на прошлое выводы современных антропологов.

Именно поэтому я решил еще раз присмотреться к тому, как ведут себя люди, будучи предоставленными самим себе. Вообразим, что Мано и другие тонганские мальчики оказались на острове Ата не одни; предположим, что с ними приплыли и девочки. Впоследствии у них родились бы дети, а затем и внуки, а нашли бы островитян не через год, а через пару столетий.

Что бы тогда произошло? Каким было бы их общество, развивавшееся в полной изоляции от мира?

Можно, конечно, просто экстраполировать на современность наши знания о первобытных обществах. Но зачем строить догадки, когда есть возможность изучить реальный и подробно описанный случай? Речь идет об одном затерянном в океане острове, окутанном тайнами и мифами. Его история дает ответы на вопросы, поставленные в предыдущих главах.

1

В юности Якоб Роггевен пообещал отцу, что однажды обязательно найдет таинственную Южную землю. Это открытие обеспечило бы ему место в пантеоне выдающихся путешественников, а его семью прославило бы в веках.

Считалось, что Южная земля находится где-то в Тихом океане. Картограф Арент Роггевен, отец Якоба, был уверен, что там должен существовать континент, уравновешивающий земли Северного полушария. Кроме того, про эти места рассказывали другие путешественники. Португальский мореплаватель Педру Фернандеш де Кейрош описывал Южную землю как рай на земле, где живут миролюбивые люди, жаждущие принять христианство. Там нет недостатка в пресной воде, почва удивительно плодородна, а еще – так, к слову – полно серебра, золота и жемчуга.

1 августа 1721 года, спустя сорок лет после смерти отца, Якоб наконец вышел в море. Место назначения – Южная земля. Флотилию из трех кораблей, оснащенных семьюдесятью пушками, возглавлял «Аренд». Команда в совокупности насчитывала 244 человека. Якоб, которому на тот момент было 62 года, надеялся войти в историю. Это и произошло – только немного не так, как он мечтал.

Якоб Роггевен не положил начало новой цивилизации. Зато обнаружил старую[249].

То, что произошло восемь месяцев спустя, не перестает меня удивлять. В пасхальное воскресенье 1722 года на одном из кораблей Роггевена подняли флаг. Команда «Аренда» решила подойти ближе, чтобы узнать, что увидели их товарищи. А увидели они землю – небольшой остров по правому борту.

Остров образовался сотни тысяч лет назад в результате извержения трех подводных вулканов. Остров Пасхи, или Paasch Eyland, как окрестили его голландские мореплаватели, занимал площадь в 160 квадратных километров. Крохотная песчинка в огромном океане. Шансы Роггевена случайно наткнуться на этот остров были примерно равны нулю.

Но еще удивительнее было то, что на острове жили люди.

Приблизившись к берегу, Роггевен с командой увидели на пляже целую толпу. Роггевен был в растерянности. Как они все здесь оказались? В поле зрения не было ни одного пригодного судна. Еще большее недоумение вызывали каменные изваяния высотой до десяти метров, натыканные по всему острову. Это были огромные головы на еще более огромных торсах. Местные жители называли их моаи. «Мы никак не можем понять, – записал в журнале Роггевен, – как эти люди возвели их, не имея хорошей древесины, надежных канатов и инструментов»[250].

Неделю спустя, когда Роггевен с командой снялись с якоря, у них было больше вопросов, чем ответов. Даже сегодня этот крошечный остров в Тихом океане остается одним из самых загадочных мест на земле и уже не первое столетие провоцирует людей на самые безумные гипотезы. Согласно одной из них, островитяне произошли от инков, согласно другой – статуи воздвигла раса четырехметровых гигантов[251]. А может быть, моаи сбросили с воздуха инопланетяне?.. (Один менеджер швейцарского отеля изложил эту версию в своей книге, которая разошлась семимиллионным тиражом[252].)

Истина, конечно, не так экзотична – но все же весьма удивительна.

Благодаря анализу ДНК мы знаем, что задолго до Роггевена на остров наткнулись другие мореплаватели. Первыми его обнаружили «викинги Тихого океана» – полинезийцы[253]. С отвагой, граничащей с безумием, они отправились в плавание с островов Гамбье, расположенных в двух с половиной тысячах километров от острова Пасхи, – на открытых каноэ против ветра. Мы никогда не узнаем, сколько подобных экспедиций пропало в море, но для нашей истории важна только одна – та, что увенчалась успехом.

А что с гигантскими моаи? Когда в 1914 году на остров прибыла молодой антрополог Кэтрин Рутледж, она не обнаружила там ни одной стоячей статуи – все лежали на земле, частью побитые и поросшие сорной травой.

Как же столь малочисленному племени удавалось создавать и передвигать такие огромные изваяния? На острове не росли деревья, а его жители не знали, что такое колесо, не говоря уже о подъемных механизмах. Может быть, раньше на острове жило значительно больше людей? Рутледж задала эти вопросы самым старым островитянам, и они поведали ей леденящие душу истории о том, что произошло на острове сотни лет назад[254].

Когда-то давно на острове жили два племени – короткоухие и длинноухие. Они жили в мире и согласии, пока однажды не случилось нечто, что заставило их перейти от дружбы к вражде. Начались кровопролитные стычки. Длинноухие бежали в восточную часть острова, вырыли там ров и спрятались в нем. На следующее утро короткоухие напали на них с обеих сторон и подожгли ров. Длинноухие сгорели заживо в собственном убежище. Следы выгоревшего рва видны на острове до сих пор.

Но это было только начало. В последующие годы развернулась настоящая война по Гоббсу. Жители острова Пасхи дошли даже до каннибализма. Но с чего началась вся эта резня? Рутледж могла лишь строить догадки. Было ясно одно: произошло нечто достаточно серьезное, чтобы привести общество к самоуничтожению.

В 1955 году в экспедицию на остров Пасхи отправился знаменитый норвежский путешественник Тур Хейердал. За пару лет до этого он с пятью друзьями проплыл на плоту 8000 километров от Перу до Полинезии, достигнув острова Рароиа. Это путешествие Хейердал счел доказательством того, что Полинезию заселили инки, которые пересекли океан на плотах. Специалистов его теория не убедила, зато книга Хейердала разошлась пятидесятимиллионным тиражом[255].

На вырученные деньги Хейердал организовал экспедицию на остров Пасхи. С собой он позвал выдающихся ученых, в том числе американца Уильяма Маллоя, который впоследствии посвятит изучению острова Пасхи весь остаток жизни. «Не верю ни единому слову из твоей книжки»[256], – заявил он Хейердалу перед тем, как отправиться в путь.

Тем не менее ученый и путешественник отлично поладили и вскоре после прибытия на остров сделали удивительное открытие. В глубине болота Хейердал с командой обнаружили пыльцу неизвестного дерева. Они отправили ее в Стокгольм на анализ ведущему палеоботанику, который подтвердил их догадку: когда-то остров Пасхи был покрыт лесом.

Постепенно складывались и другие элементы пазла. В 1974 году, незадолго до смерти, Уильям Маллой рассказал миру правдивую историю острова Пасхи и его жителей[257]. Внимание, спойлер: кончилось все плохо.

2

А началось все с загадочных моаи.

Как писал Маллой, островитяне по какой-то причине питали страсть к этим величественным изваяниям. Каменные гиганты устанавливались по всему острову, и завистливые вожди местных племен непременно хотели иметь моаи выше, чем у соседей. Все больше ресурсов уходило на прокорм рабочей силы и транспортировку статуй – и все больше деревьев вырубалось на острове.

Но поддерживать воспроизводство древесины на небольшом острове было невозможно. Настал день, когда на нем не осталось ни одного дерева. Почва оскудела, урожаи уменьшились. Без древесины невозможно было строить каноэ, а без каноэ невозможно ловить рыбу. Возведение каменных статуй остановилось, а напряжение среди островитян продолжало расти. Между двумя племенами разразилась война (уже знакомая нам по рассказу Кэтрин Рутледж), кульминацией которой стала битва, произошедшая примерно в 1680 году. В той битве погибли почти все длинноухие.

Выжившие островитяне, по словам Маллоя, впали в бесчинство и повалили на землю все моаи. Что еще ужаснее, из-за голода они начали поедать друг друга. Местные жители до сих пор рассказывают истории о своих предках-каннибалах, а самое популярное оскорбление на острове – слова «мясо твоей матери застряло у меня в зубах»[258]. Археологи обнаружили множество обсидиановых наконечников стрел (мата’а) – свидетельства масштабной битвы.

В 1722 году, когда на остров высадился Якоб Роггевен, там оставалось всего две-три тысячи жителей. Даже сегодня каменоломня на склоне Рано-Рараку, где высекали моаи, выглядит так, будто ее оставили в спешке. Инструменты валяются там, где их бросили, а вокруг – сотни незаконченных моаи.

Статья Уильяма Маллоя сыграла ключевую роль в разгадке тайны острова Пасхи. Вскоре ряд других исследователей представили доказательства, подтверждающие его версию. В частности, в 1984 году два британских геолога обнаружили во всех трех вулканических кратерах острова ископаемую пыльцу, подтвердив гипотезу о том, что когда-то остров был покрыт лесом[259].

Наконец, трагическую историю острова Пасхи увековечил всемирно известный географ Джаред Даймонд[260]. В своем бестселлере «Коллапс», вышедшем в 2005 году, он собрал воедино все ключевые факты:

• Остров Пасхи был заселен полинезийцами около 900 года н. э.

• Анализ раскопок позволяет предположить, что когда-то численность населения острова достигала 15 тысяч человек.

• Со временем моаи становились все больше, что требовало больше рабочих рук, продовольствия и дерева.

• Статуи перемещали в горизонтальном положении, уложив на бревна, для чего также требовались люди, деревья и влиятельные лидеры, способные организовать работу.

• В какой-то момент все деревья вырубили, что привело к эрозии почвы, упадку земледелия и голоду.

• Примерно в 1680 году разразилась гражданская война.

• Когда в 1722 году на остров прибыл Роггевен, в живых оставалось две-три тысячи человек. Многочисленные моаи были повалены на землю, а островитяне поедали друг друга.

Какова мораль этой истории?

Она касается всех нас. Если сравнить остров Пасхи и планету Земля, обнаружатся тревожные параллели. Просто задумайтесь: остров Пасхи – песчинка в Тихом океане, планета Земля – песчинка в космосе. У островитян не было лодок, чтобы сбежать от катастрофы; у нас нет космических кораблей, чтобы улететь на другую планету. На острове Пасхи вырубили все деревья, а жителей стало слишком много; наша планета страдает от загрязнений и глобального потепления.

Это подводит нас к выводу, диаметрально противоположному тому, что я излагал в предыдущих главах. «Алчность человечества безгранична, – пишут археологи Пол Бан и Джон Фленли в своей книге “Остров Пасхи, остров Земля”. – Эгоизм присущ людям от рождения»[261].

Стоило нам решить, что мы опровергли гоббсовскую теорию лакировки, как она вернулась к нам бумерангом.

История острова Пасхи явно подкрепляет точку зрения циников. По мере того как средняя температура на Земле повышается, а человечество наращивает потребление и все больше загрязняет окружающую среду, мы оказываемся все ближе к судьбе, постигшей остров Пасхи. Забудьте про Homo puppy и благородных дикарей. Наш вид больше похож на вирус или тучу саранчи. Мы – чума, которая распространяется повсеместно до тех пор, пока не оставит после себя лишь бесплодную пустыню. И тогда уже будет слишком поздно что-то исправлять.

Такой урок преподал нам остров Пасхи. Печальная история острова не раз излагалась в книгах и фильмах, репортажах и энциклопедиях, научных статьях и популярных журналах. Я и сам писал об этом острове. Долгое время я искренне верил, что Уильям Маллой, Джаред Даймонд и их последователи разгадали тайну острова Пасхи. Если столько выдающихся ученых мужей пришли к одному выводу, что тут еще обсуждать?

А потом мне на глаза попалась работа Яна Бурсемы.

3

Подходя к кабинету Яна в Лейденском университете, я услышал доносящиеся из-за двери звуки кантаты Баха. На мой стук из-за стопок книг появился мужчина в цветастой рубашке.

Ян Бурсема – биолог и специалист в области охраны окружающей среды, но в его библиотеке множество книг по истории и философии. Материал для своих исследований Бурсема черпает как в науке, так и в искусстве. В 2002 году это позволило ему сделать простое, но важное открытие, поставившее под сомнение все наши представления об истории острова Пасхи. Он заметил то, чего другие ученые и писатели не увидели – или, возможно, не захотели увидеть.

Бурсема готовился к своей первой лекции в должности профессора и решил уточнить кое-какие детали, касающиеся упадка на острове Пасхи. Он не знал, сохранился ли судовой журнал Роггевена, но на всякий случай проверил библиотечный каталог. Спустя полчаса он уже держал в руках подробный отчет о путешествии Роггевена.

«Сначала я не мог поверить своим глазам, – вспоминал Ян. Он ожидал увидеть описание сцен насилия и каннибализма, но вместо этого прочел довольно жизнерадостные записки путешественника. – Там ни слова не говорилось ни о каком упадке».

Якоб Роггевен описывал островитян как людей дружелюбных и здоровых на вид, мускулистых, со сверкающими белыми зубами. Они не выпрашивали у голландцев еду – напротив, сами их угощали. Роггевен упоминает «на редкость плодородную почву», но ничего не говорит ни о поваленных статуях, ни об оружии, ни о каннибализме. Остров, по его словам, представлял собой «рай на земле».

«В общем, я задумался, – с улыбкой сказал мне Бурсема. – Что же там произошло на самом деле?»

Он стал одним из первых ученых, публично усомнившихся в общепринятой версии трагедии, которая произошла на острове Пасхи. Изучая материалы лекции, которую Бурсема прочел в 2002 году, я поймал себя на мысли, что история острова – это настоящий научный детектив. Так давайте попробуем раскрыть эту тайну шаг за шагом, как это сделал Бурсема. Мы соберем показания свидетелей, проверим алиби островитян, как можно точнее восстановим хронологию событий и выясним, что послужило орудием убийства. Нам придется задействовать самый широкий спектр научных дисциплин – от истории и геологии до антропологии и археологии[262].

Для начала давайте отправимся на место преступления: ко рву, где в 1680 году скрывались и погибли длинноухие. И выясним, откуда взялась эта жуткая история.

Впервые она была записана со слов островитян в 1914 году антропологом Кэтрин Рутледж. Сегодня любой сыщик знает, что человеческая память – штука ненадежная, а здесь мы имеем дело с рассказами, которые изустно передавались из поколения в поколение. Представьте себе, что нас попросили бы подробно описать, чем занимались наши предки двести-триста лет назад. Вдобавок представьте, что у нас нет и не было никаких учебников истории и опираться можно лишь на воспоминания о воспоминаниях.

Вывод? Возможно, записи Рутледж – не самый надежный источник информации.

Но устные предания были не единственным доказательством давней резни. Археолог Карлайл Смит, один из участников экспедиции Тура Хейердала, начал раскопки возле рва, где, по словам местных жителей, произошло массовое убийство длинноухих. Добыв два образца древесного угля, он отправил их в лабораторию на радиоуглеродный анализ. Один образец датировали 1676 годом. Смиту этого оказалось достаточно – год соответствовал времени предполагаемого сожжения длинноухих, и он решил, что это подтверждает правдивость истории о резне[263].

Впрочем, позднее Смит добавил некоторые оговорки к своей интерпретации событий. Дополнительный анализ образцов показал, что они относятся к периоду с 1460 по 1817 год. Кроме того, археологи так и не нашли на этом месте человеческих останков, а геологи установили, что ров имеет не рукотворное, а естественное происхождение. Но несмотря на все эти факты, миф о великой бойне 1680 года продолжал жить[264] – не без содействия Хейердала, Маллоя и Даймонда.

Версия о межплеменной войне кажется еще менее убедительной, если взглянуть на данные криминалистической экспертизы. Считалось, что островитяне прибегали к каннибализму из-за голода. Но недавний археологический анализ сотен скелетов подтвердил слова Роггевена: в начале XVIII века жители острова Пасхи отличались силой и крепким здоровьем[265]. Нет никаких подтверждений того, что они голодали.

Ну хорошо, а как же свидетельства массового насилия?

Недавно группа антропологов из Смитсоновского института исследовала 469 черепов с острова Пасхи. Ученые не нашли никаких признаков, указывающих на масштабные битвы. Лишь на двух черепах обнаружили повреждения, которые гипотетически могли быть нанесены мата’а – обсидиановыми наконечниками стрел[266].

Гравюра с рисунка художника Гаспара Дюше де Ванси, посетившего остров Пасхи 9 апреля 1786 года. Пожалуй, это изображение больше говорит о самом французе и его колониальных взглядах, чем о коренных жителях острова Пасхи. То, что рисунок уцелел, само по себе чудо: де Ванси участвовал в злополучной экспедиции графа Жан-Франсуа де Гало де Лаперуза. В 1787 году французы прибыли на полуостров Камчатка на северо-востоке Российской империи. Оттуда Лаперуз решил на всякий случай отправить на родину предварительный отчет о своем путешествии (включая эту иллюстрацию). Год спустя его экспедиция потерпела кораблекрушение. Что именно случилось с Лаперузом, художником де Ванси и остальной командой – загадка, которую ученые все еще пытаются разгадать

Однако историки сомневаются, что мата’а служили оружием. Куда более вероятно, что их использовали в быту: по воспоминаниям капитана одного из кораблей Роггевена, местный житель чистил куском обсидиана банан. В 2016 году американские ученые исследовали 400 мата’а и пришли к выводу, что их невозможно использовать в качестве оружия: они слишком тупые[267].

Это не значит, что жители острова Пасхи не знали, как изготавливать смертоносное оружие. По словам одного из исследователей, «они просто предпочитали этим не заниматься»[268].

Интрига нарастает. Если островитяне не перебили друг друга, то куда делись тысячи людей, которые когда-то жили на острове? Что с ними произошло? Роггевен писал, что во время его экспедиции на острове жила лишь пара тысяч человек, в то время как Джаред Даймонд утверждает, что раньше численность жителей достигала 15 тысяч. Что насчет алиби?

Для начала выясним, как Даймонд получил это число. Опираясь на данные раскопок, он вычислил количество домов, когда-либо построенных на острове. Затем прикинул, сколько людей могло жить в одном доме. Завершив подсчеты, он округлил полученное число. Не очень-то похоже на строгую научную формулу.

Мы могли бы гораздо точнее оценить численность населения, если бы точно знали временны́е рамки, в которых разыгрывалась наша драма. Первоначально считалось, что остров Пасхи был заселен около 900 или даже 300 года н. э. Но совсем недавно передовые технологии позволили установить более точную дату – примерно 1100 год[269].

Опираясь на эту более позднюю дату, Ян Бурсема произвел простой расчет. Допустим, в 1100 году на остров Пасхи высадилось около сотни полинезийцев. Предположим, что население острова росло на 0,5 % в год (максимум для доиндустриальных обществ). Тогда ко времени прибытия Роггевена там могло проживать до 2200 человек. Это число соответствует оценкам европейских путешественников, посещавших остров в XVIII веке.

Получается, что у тех тысяч жителей острова Пасхи, которые мучили, убивали и ели друг друга, есть превосходное алиби.

Их никогда не существовало.

Еще одна загадка – это судьба леса на острове Пасхи. Если верить Джареду Даймонду, Уильяму Маллою и другим ученым, деревья вырубили неугомонные островитяне, жаждавшие воздвигнуть как можно больше моаи. Один канадский историк даже поставил им диагнозы: «мания» и «идеологическая патология»[270].

Но математические расчеты показывают, что это поспешное заключение. Бурсема подсчитал, что для транспортировки каждой из тысячи каменных статуй требовалось примерно 15 деревьев. То есть на перемещение всех изваяний островитянам понадобилось бы максимум 15 тысяч деревьев. А сколько их росло на острове? Экологические исследования показали, что миллионы – точнее, порядка 16 миллионов деревьев![271]

Большинство каменных гигантов даже не покидали каменоломню на склоне вулкана Рано-Рараку, где они были вытесаны. Но их не «бросили», когда якобы разгорелась гражданская война. Сегодня ученые считают, что статуи оставили в каменоломне в качестве «стражей»[272].

Всего в другие места острова переместили 493 статуи. Кажется, чересчур много, – но не забывайте, что на протяжении сотен лет жители острова Пасхи были предоставлены самим себе. Они переносили одну-две статуи в год. Но почему же они не остановились, например, на дюжине изваяний? Бурсема предполагает, что ответ на этот вопрос очень прост: от скуки. «У жителей таких островов полно свободного времени, – смеется он. – Ну а создание и перемещение каменных исполинов позволяло хоть чем-то заполнить день»[273].

Я полагаю, что возведение моаи действительно можно рассматривать как пример коллективного трудового действа – как и строительство храмового комплекса Гёбекли-Тепе, предпринятое более 10 тысяч лет назад (см. главу 5). К таким примерам относится и то, что в начале XX века антропологи наблюдали на острове Ниас, к западу от Суматры: 525 местных жителей перемещали на деревянных салазках огромную каменную статую[274].

Конечно, все это можно было проделать по-другому – быстрее и с привлечением меньшего числа людей. Но смысл всех этих проектов был не в удовлетворении амбиций какого-нибудь правителя с манией величия, а в том, чтобы объединить людей посредством общинных ритуалов.

Не стоит заблуждаться: жители острова Пасхи действительно вырубили немало деревьев, и не только для перемещения моаи, но и для расчистки земель под посевы, строительства каноэ и просто для сбора древесного сока. Но в деле об исчезновении леса у нас есть более вероятный подозреваемый – Rattus exulans, или малая крыса.

Скорее всего, эти грызуны попали на остров на лодках первых поселенцев и в отсутствие хищников быстро расплодились. В лабораторных условиях популяция крыс удваивается каждые 47 дней; иначе говоря, за три года одна пара крыс способна произвести потомство численностью 17 миллионов особей.

Для острова Пасхи малые крысы стали настоящим экологическим бедствием. Биологи предполагают, что быстро размножавшиеся грызуны питались семенами деревьев, тем самым препятствуя распространению леса[275].

Жители острова Пасхи не считали исчезновение леса серьезной проблемой, поскольку каждое срубленное дерево освобождало место под сельскохозяйственные угодья. В статье, напечатанной в 2013 году, археолог Мара Малруни показала, что после массовой вырубки леса производство пищи на острове возросло, в том числе благодаря хитроумным методам ведения сельского хозяйства. Например, для защиты посевов от ветра и сохранения тепла и влаги островитяне слоями выкладывали вокруг грядок небольшие камни[276].

Археологи считают, что еды хватило бы на всех даже при населении в 15 тысяч человек. Малруни даже предполагает, что остров Пасхи «может служить примером того, как человеческая изобретательность приводит к успеху, а не к провалу»[277].

4

Но этот успех был недолговечным.

Беда, погубившая остров Пасхи, пришла извне – на кораблях европейцев. Трагическая история началась 7 апреля 1722 года, когда Якоб Роггевен с командой собирались сойти на берег. К ним подплыл на лодке голый темнокожий мужчина лет пятидесяти, крепкий, с козлиной бородкой, в татуировках.

Оказавшись на борту, мужчина пришел в восторг. Он удивлялся «высоте мачт, толщине канатов, парусам и пушкам, до которых дотрагивался с трепетом, и вообще всему, что видел»[278]. Он до смерти перепугался, когда увидел себя в зеркале, когда услышал звон судового колокола и когда брызнул предложенным ему бренди себе в глаза.

Больше всего Роггевена поразила жизнерадостность островитянина – он танцевал, пел, смеялся и постоянно выкрикивал одну и ту же фразу: «O dorroga! O dorroga!» Только позднее ученые выяснили, что, вероятнее всего, это означало «Добро пожаловать!»

Но знакомство получилось недобрым. Роггевен со 134 членами команды на трех кораблях и двух шлюпах пристал к берегу. Жители острова Пасхи выказывали все признаки восторга, но голландцы выстроились в боевой порядок. А потом без предупреждения раздались четыре или пять выстрелов, и кто-то крикнул: «Живо, живо, открыть огонь!» Последовало еще тридцать выстрелов. Островитяне бежали прочь от берега; на пляже осталось около десяти человек убитыми. Среди них был и тот дружелюбный мужчина, который кричал «O dorroga!»

Роггевен пришел в ярость от действий подчиненных, которые утверждали, что открыли огонь по ошибке. Впрочем, ни о каких наказаниях в его записях речи не идет. Роггевен настоял, чтобы корабли отплыли тем же вечером, – ему не терпелось продолжить экспедицию и найти наконец Южную землю.

Пройдет сорок восемь лет, прежде чем к берегам острова пристанет другая флотилия. Экспедиция под командованием капитана Фелипе Гонсалеса де Аэдо установила на острове испанский флаг и три деревянных креста и объявила его землей Девы Марии. Островитяне, похоже, не возражали.

«Они не проявили ни малейшей враждебности»[279], – отмечали конкистадоры. Когда испанцы подарили местным жителям новый лук и стрелы, те никак не могли взять в толк, что с ними делать, и в итоге стали носить лук как ожерелье.

Четыре года спустя, в 1774-м, на остров прибыла экспедиция под командованием англичанина Джеймса Кука. Именно капитан Кук после трех грандиозных экспедиций в Тихом океане доказал, что Южная земля – миф. Он стал одним из самых знаменитых путешественников в истории, в то время как имя Роггевена мало кто помнит.

Авторитет и репутация Кука вполне объясняют, почему его записи об острове Пасхи пользуются такой популярностью среди пессимистов. Кук первым сообщил о поваленных на землю моаи и, что еще важнее, охарактеризовал местных жителей как «маленьких, худощавых, робких и несчастных созданий».

Точнее, именно эти его слова чаще всего цитируют. Как ни странно, когда одна исследовательница из Университета Торонто перечитала бортовой журнал Кука, она не нашла этого нелестного описания[280]. Напротив, Кук отмечает, что жители были «бойкими и живыми, обладали приятными чертами лица и хорошим телосложением, отличались дружелюбием и гостеприимством»[281].

Так где же Кук выступил с тем негативным суждением? Где искать цитату, которая так прекрасно согласуется с нарративом о крахе острова Пасхи и даже попала на священные страницы научного журнала Nature?[282] Джаред Даймонд приводит в качестве источников цитаты Пола Бана и Джона Фленли (авторов книги «Остров Пасхи, остров Земля»), но они, в свою очередь, не ссылаются ни на кого. Я решил сам отыскать загадочную цитату, и после долгого дня, проведенного в библиотеке, мне это удалось. Я обнаружил цитату в скучноватой книге, вышедшей в 1961 году[283].

Тема книги – норвежская экспедиция на остров Пасхи. Автор – Тур Хейердал.

Совершенно верно: источником перевранной цитаты Кука был не кто иной, как норвежский искатель приключений и поборник ряда весьма сомнительных идей. Автор бестселлера, где излагались фантазии о том, что остров изначально населяли длинноухие инки, впоследствии истребленные короткоухими полинезийцами-каннибалами. Именно Тур Хейердал превратил «безобидных и дружелюбных» островитян Кука в «примитивных каннибалов»[284].

Вот так и рождаются мифы.

Между тем у нас осталась неразгаданной еще одна тайна. Зачем жители острова Пасхи разрушили свои монументальные статуи?

Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся вновь к записям Якоба Роггевена. До появления голландца жители острова на протяжении сотен лет считали, что кроме них в этом мире никого нет. Неслучайно все моаи смотрели вглубь острова, а не в сторону моря.

Но вдруг на горизонте появились три огромных корабля. Что могли подумать островитяне о голландцах с их восхитительными кораблями и ужасающими пушками? Что это пророки? Или, может быть, боги? Появление экспедиции и последующая бойня на пляже, должно быть, стали для островитян глубоким потрясением. «Даже дети их детей будут пересказывать эту историю»[285], – пророчил один из голландских моряков.

Следующими на остров с большой помпой прибыли испанцы. Они устроили целую церемонию с барабанами и флагами, а завершили ее тремя громоподобными пушечными залпами.

Будет ли преувеличением предположить, что все эти события серьезно повлияли на островитян и их представления об окружающем мире? Если Роггевен упоминал о том, как местные жители поклоняются моаи, то Кук писал, что «нынешние обитатели острова уже не смотрят на них как на идолов, как бы это ни было во времена голландцев». Более того, они «даже не укрепляют основания статуй, которые уже начали разрушаться»[286].

По свидетельствам русского моряка, к 1804 году на острове стояло всего несколько моаи – остальные либо упали сами, либо намеренно были повалены на землю[287]. Как бы то ни было, связанные с моаи традиции канули в небытие, и точных причин этого мы никогда не узнаем. Существует две основные гипотезы, и обе вполне правдоподобны. Согласно первой, островитяне просто нашли себе новое занятие. Когда леса исчезли, передвигать статуи стало труднее и люди изобрели другие способы скоротать время[288].

Вторая гипотеза связана с так называемым карго-культом – то есть одержимостью Западом и западными товарами[289]. Так, по какой-то причине островитяне были совершенно без ума от шляп – у одной французской экспедиции все головные уборы разобрали за день.

Примерно в это же время жители острова Пасхи построили дом в форме европейского корабля и соорудили каменные насыпи в виде лодок, а также начали проводить особые ритуалы, имитирующие действия европейских моряков. Ученые считают, что островитяне могли делать это, чтобы призвать обратно на остров экспедиции с их странными и столь желанными дарами.

И корабли вернулись – но на этот раз они не привезли товаров для обмена. Вместо этого они превратили в товар самих островитян.

5

Первый невольничий корабль появился на горизонте в 1862 году.

Остров Пасхи стал лакомым кусочком для перуанских работорговцев. Он был отрезан от всего остального мира, на него не претендовало ни одно крупное государство и на нем жили здоровые и крепкие люди. «Короче говоря, – заключает историк, – вряд ли кто-нибудь узнал бы о происходящем на острове и обеспокоился бы судьбой его жителей. Работорговцам они обошлись недорого»[290].

В общей сложности 16 невольничьих кораблей вывезли с острова 1407 человек, то есть треть населения. Кого-то заманили ложными обещаниями, кого-то забрали силой. Как выяснилось позднее, те же перуанские работорговцы похитили в свое время жителей острова Ата (того самого, на котором сто лет спустя окажутся уже знакомые нам тонганские подростки). По прибытии в Перу островитяне один за другим начали умирать – кто от непосильного труда в шахтах, кто от инфекционных болезней.

В 1863 году власти Перу под давлением международного сообщества согласились отправить выживших островитян домой. Перед отплытием их собрали в перуанском порту Кальяо. Их почти не кормили, но что еще хуже, на борту американского китобойного судна, стоявшего у причала, оказался больной оспой моряк. Вирус быстро распространялся, и во время долгого океанского рейса каждый день приходилось выбрасывать за борт трупы. Из 470 освобожденных рабов до дома добрались лишь пятнадцать.

Для всех было бы лучше, если бы умерли и они. С их возвращением остров Пасхи охватила эпидемия оспы. Судьба его была решена. Теперь европейцы, посещавшие остров, действительно наблюдали картину полной разрухи и того, как островитяне ополчились друг на друга. Как писал французский капитан, повсюду «возвышались груды костей и черепов», а заболевшие доходили до такого отчаяния, что бросались в море с утеса.

Когда в 1877 году эпидемия наконец утихла, в живых осталось лишь 110 человек – примерно столько же восемьсот лет назад приплыли на остров на каноэ. Традиции и ритуалы были забыты, культура пришла в упадок. Работорговцы и занесенные ими болезни сделали то, чего не удалось коренному населению и крысам. Они уничтожили остров Пасхи.

Итак, что же у нас осталось от первоначальной истории, согласно которой эгоцентричные островитяне разрушили свою цивилизацию?

Да почти ничего. Не было ни войн, ни голода, ни каннибализма. Исчезновение леса не только не привело к оскудению почвы, но, напротив, увеличило производство пищи. Никакой массовой резни в 1680 году не происходило – настоящий упадок начался лишь спустя столетия, в 1860-е годы. Заморские визитеры не наблюдали за умирающей цивилизацией, а своими руками столкнули ее с утеса.

Конечно, островитяне и сами причинили себе немало вреда – например, завезли крыс, что привело к уничтожению эндемичных видов растений и животных. Но после этого не слишком удачного старта местные жители проявили упорство и гибкость. Они оказались куда умнее, чем о них думал мир.

Так можно ли считать остров Пасхи подходящей метафорой будущего нашей планеты? Спустя пару дней после моего разговора с профессором Бурсемой я увидел в газете заголовок: «Изменение климата ставит под угрозу статуи острова Пасхи». Ученые проанализировали возможные последствия от повышения уровня океана и береговой эрозии и пришли к печальному выводу[291].

Я не отношусь к числу климатических скептиков. Не сомневаюсь, что глобальное потепление – это величайшая проблема нашей эпохи и что время на исходе. Однако я со скепсисом воспринимаю фаталистическую риторику, согласно которой мы, люди, неисправимые эгоисты и чума для всей планеты. Я не доверяю тем, кто преподносит это видение как «реалистичный взгляд» и внушает нам, что выхода нет.

Слишком многие экологические активисты недооценивают жизнестойкость человечества. Я опасаюсь, что их цинизм может превратиться в самосбывающееся пророчество – ноцебо, которое парализует нас отчаянием, в то время как температура на планете продолжит расти. Климатическому движению тоже не помешал бы новый реализм.

«Многие не способны понять, что не только проблемы, но и решения могут расти в геометрической прогрессии, – говорил мне профессор Бурсема. – Нет никаких гарантий, что так и будет. Но это возможно».

Чтобы в этом убедиться, достаточно взглянуть на остров Пасхи. Когда было срублено последнее дерево, островитяне заново изобрели сельское хозяйство, применив новые методы повышения урожайности. Реальная история острова Пасхи – это история стойких, находчивых и жизнерадостных людей, не пасующих перед лицом трудностей. Это не притча о надвигающейся гибели, а источник надежды.

Часть вторая. После Аушвица

Удивительно, что я не отказалась от всех своих идеалов, они кажутся такими абсурдными и непрактичными. И все же я цепляюсь за них, потому что, несмотря ни на что, все еще верю, что в глубине души люди добры.

Анна Франк (1929–1945)

Если люди и впрямь от природы добросердечны, то неизбежно возникает один вопрос. Вопрос, из-за которого немецкие издатели скептически отнеслись к моей книге. Вопрос, который продолжал мучить меня, пока я над ней работал.

Как объяснить Аушвиц?

Как объяснить облавы и погромы, геноцид и концлагеря? Кем были палачи, по собственной воле служившие Гитлеру, Сталину, Мао, Пол Поту?

После планомерного уничтожения нацистами более чем шести миллионов евреев ученые и писатели стали одержимы вопросом о том, как люди могут быть настолько жестокими. Поначалу было удобно смотреть на немцев как на совершенно другой биологический вид и списывать все на их извращенные души, больные умы или варварскую культуру. Уж мы-то, конечно, совсем не такие.

Но вот в чем загвоздка: самое чудовищное преступление в человеческой истории вершилось не в каком-нибудь отсталом захолустье, а в одной из богатейших и самых развитых стран мира. В стране Канта и Гёте, Бетховена и Баха.

Неужели цивилизованное общество ни от чего не защищает? Значит, Руссо был прав и цивилизация – это коварная гниль? Примерно в то же время сформировалась новая научная дисциплина, которая начала собирать тревожные доказательства того, что современный человек в корне порочен. Эта дисциплина – социальная психология.

В 1950–1960-е годы социальные психологи прибегали к самым разным методам, чтобы выяснить, что же превращает обычных мужчин и женщин в чудовищ. Новое поколение ученых проводило один эксперимент за другим, наглядно демонстрируя, что люди способны на ужасающие поступки. Стоит слегка изменить обстоятельства, и – вуаля! – в каждом из нас просыпается нацист.

В годы невероятной популярности книги «Повелитель мух» молодой исследователь по имени Стэнли Милгрэм продемонстрировал, насколько послушно люди подчиняются приказам даже сомнительных авторитетов (глава 8). Убийство молодой женщины в Нью-Йорке дало толчок сотням исследований на тему безразличия современного человека (глава 9). Затем свои эксперименты провели профессора психологии Музафер Шериф и Филип Зимбардо (глава 7), которые показали, как хорошие мальчики в мгновение ока превращаются в лагерных тиранов.

Что меня удивляет, так это то, что все эти исследования относятся к одному и тому же относительно короткому периоду. Те годы в социальной психологии были эпохой «золотой лихорадки», когда молодые и отчаянные исследователи могли взлететь к вершине научной славы на крыльях шокирующих экспериментов.

Сегодня, пятьдесят лет спустя, эти горячие головы или уже мертвы, или разъезжают по свету в качестве почетных профессоров. Их работы, прогремевшие на весь мир, до сих пор изучают в университетах. Но недавно были открыты архивы с материалами послевоенных экспериментов, и теперь у нас есть возможность выяснить, как они проводились на самом деле.

Глава 7. В подвале Стэнфордского университета

1

15 августа 1971 года, Пало-Альто, Западное побережье США. Около десяти утра сразу в несколько домов нагрянула полиция. Стражи порядка выдернули из постелей девятерых мужчин. Пятеро обвинялись в краже, четверо – в вооруженном ограблении. Соседи с удивлением наблюдали за тем, как мужчин обыскивают, заковывают в наручники и увозят в полицейских машинах.

Очевидцы не знали, что наблюдают за экспериментом, который войдет в историю как одно из самых скандальных научных исследований. Этот эксперимент попадет на первые полосы газет и в учебники, по которым будут заниматься миллионы студентов по всему миру.

В тот же день предполагаемые преступники – на самом деле ни в чем не повинные студенты колледжа – спустились по каменным ступеням в подвал корпуса 420, где располагался психологический факультет университета. Плакат на стене сообщал, что они находятся в Стэнфордской окружной тюрьме. Внизу у лестницы их ждала еще одна группа из девяти студентов – в форме и зеркальных солнцезащитных очках. Как и студенты в наручниках, они пришли сюда, чтобы немного подзаработать. Но им досталась роль надзирателей, а не заключенных.

Заключенным приказали раздеться догола и выстроиться вдоль стены в коридоре. Их лодыжки сковали цепями, на головы натянули тесные шапочки из нейлоновых чулок. Каждому присвоили личный номер – с этого момента по именам к ним больше не обращались. Затем заключенным выдали одинаковые робы, после чего развели по камерам – по трое в каждую.

Подвал Стэнфордского университета, август 1971 года

То, что произошло дальше, шокировало весь мир. За каких-то несколько дней Стэнфордский тюремный эксперимент вышел из-под контроля, обнажив в процессе самые темные стороны человеческой природы.

Изначально в эксперименте участвовала группа обычных здоровых юношей. Некоторые из них, соглашаясь на участие в исследовании, даже называли себя пацифистами.

Ко второму дню что-то определенно пошло не так. Заключенные устроили бунт, который надзиратели подавили с помощью огнетушителей. В следующие несколько дней надзиратели изобретали всевозможные способы сломить волю заключенных. Узники изнемогали от унижений и лишения сна в камерах, пропахших фекалиями, в то время как надзиратели упивались своей властью.

Заключенный номер 8612, например, совершенно потерял над собой контроль. Он пинал дверь камеры и орал: «Господи, я схожу с ума! Вы что, не понимаете?! Я хочу уйти! Выпустите меня! Здесь невыносимо, я не выдержу еще одну ночь! Я больше не могу!»[292]

Ведущий исследователь, психолог Филип Зимбардо, не оставался в стороне. Он играл роль начальника тюрьмы, который стремится к дисциплине любой ценой. Он прекратил эксперимент только на шестой день, когда его девушка, магистрантка, в ужасе потребовала от него объяснений: что за чертовщина там происходит? К тому времени пятеро заключенных рыдали и демонстрировали признаки «крайней степени эмоциональной подавленности, ярости и острого беспокойства»[293].

После завершения эксперимента Зимбардо с командой предстояло ответить на неприятный вопрос: что же произошло? Сегодня ответ можно найти практически в любом учебнике по введению в психологию, а также в голливудских блокбастерах, документальных фильмах Netflix или бестселлерах вроде «Переломного момента» Малкольма Гладуэлла. Или просто поспрашивайте у коллег возле кулера – наверняка кто-нибудь введет вас в курс дела.

Вкратце ответ звучит так. 15 августа 1971 года группа обычных студентов превратилась в монстров. И не потому, что они были плохими людьми; просто их поместили в такие обстоятельства. «Можно взять совершенно нормальных людей, с хорошим образованием, из благополучных семей и приличных районов, и кардинально изменить их поведение, – пишет Гладуэлл. – Нужно всего лишь немного изменить обстоятельства, в которых они находятся»[294].

Позднее Филип Зимбардо неоднократно клялся, что никто заранее не представлял себе, чем обернется эксперимент. В конце концов он пришел к выводу, что человек способен на самые отвратительные поступки. По его словам, произошедшее в подвале Стэнфордского университета было «естественным» следствием ношения формы надзирателя[295].

2

Мало кто знает, что семнадцатью годами ранее был проведен другой эксперимент, авторы которого пришли к аналогичному выводу. Эксперимент, проведенный в летнем лагере бойскаутов в Робберс-Кейве, не особо известен за пределами научного сообщества, но в свое время он вдохновлял не одно поколение социальных психологов. Вот только, в отличие от Стэнфордского эксперимента, испытуемыми в нем были не студенты, а ни о чем не подозревавшие дети.

19 июня 1954 года. На автобусной остановке в Оклахома-Сити стоят 12 мальчиков лет одиннадцати. Они незнакомы друг с другом, но все из приличных семей, исправно посещающих церковь. Уровень IQ у них средний, как и оценки. Они хорошо ведут себя в школе, и их никто не обижает. В общем, нормальные, социально адаптированные дети.

В этот день у них приподнятое настроение, ведь они едут в летний лагерь в парке Робберс-Кейв на юго-востоке Оклахомы. Когда-то на этой лесистой территории с озерами и пещерами прятались легендарные преступники вроде Белль Старр и Джесси Джеймса. Чего мальчики не знали, так это того, что им придется делить этот райский уголок с другой группой ребят, которые прибудут на следующий день. Не знали они и того, что будут участвовать в научном эксперименте в качестве подопытных кроликов.

Эксперимент проводил турецкий психолог Музафер Шериф, которого давно интересовала проблема возникновения межгрупповых конфликтов. Он тщательно подготовился к исследованию и дал своим ассистентам четкие инструкции: мальчики вольны делать что хотят, без каких бы то ни было ограничений.

На первом этапе исследования ни одна из групп мальчиков не знала о существовании другой. Они жили в разных зданиях и считали, что, кроме них, в парке никого нет. На второй неделе их осторожно подтолкнули к контакту и стали наблюдать: что произойдет? Подружатся ребята – или же наоборот, вцепятся друг другу в глотки?

Эксперимент в Робберс-Кейве показал, как воспитанные мальчики («лучшие из лучших», как позднее назвал их Шериф) за несколько дней превращаются в «банду злобных, жестоких и порочных малолеток»[296]. В том же году Уильям Голдинг опубликовал своего «Повелителя мух». Но если Голдинг полагал, что дети порочны от природы, то Шериф был убежден, что все зависит от обстоятельств.

Поначалу все шло неплохо. На протяжении первой недели (пока мальчики не знали, что в лагере они не одни) ребята в каждой группе отлично ладили друг с другом. Они построили веревочный мост и трамплин для прыжков в воду, готовили на огне гамбургеры и ставили палатки, носились и играли. Все быстро подружились.

На следующей неделе эксперимент вошел во вторую фазу. Две группы, окрестившие себя «Гремучими змеями» и «Орлами», наконец познакомились друг с другом. Когда «Змеи» увидели, как «Орлы» играют на «их» бейсбольном поле, они вызвали тех на поединок. Так началась неделя борьбы и соперничества. Дальше – хуже. На второй день «Орлы» после проигрыша в перетягивании каната сожгли флаг «Змей». Те в ответ устроили ночной набег на лагерь противника, сорвали занавески и украли комиксы. «Орлы» решили нанести ответный удар и сделали «оружие», набив носки тяжелыми камнями. К счастью, в последний момент вмешались сотрудники лагеря.

К концу недели по итогам всех конкурсов и соревнований «Орлов» объявили победителями и выдали им приз – блестящие складные ножики. «Змеи» отомстили, устроив очередной набег и похитив все ножи. Когда к ним прибежали разъяренные «Орлы», они лишь издевательски хохотали. «Попробуйте, отнимите, желтопузые!»[297] – подзуживал один из них, размахивая ножами.

Всякий раз, когда мальчики начинали выяснять отношения, доктор Шериф, игравший роль начальника лагеря, сидел в сторонке и деловито записывал наблюдения в блокнот. Он уже предчувствовал: этот эксперимент станет для него золотой жилой.

Об эксперименте в Робберс-Кейве вновь заговорили в последние годы, особенно после избрания Дональда Трампа президентом США. Трудно подсчитать, сколько экспертов указывали на это исследование как на ключ к пониманию нашей эпохи. Разве «Змеи» и «Орлы» не символ постоянных столкновений между левыми и правыми, консерваторами и либералами?

Телевизионные продюсеры присмотрелись к сценарию эксперимента и мгновенно учуяли, что тут пахнет деньгами. В Нидерландах начали съемки своеобразного ремейка случившегося под метким названием «Значит, война». Съемки, впрочем, пришлось остановить, когда стало ясно, что концепция в буквальном смысле означает войну.

Чем не повод заглянуть в оригинальный отчет Музафера Шерифа о его исследовании 1961 года? Я его прочел и могу вас заверить – увлекательным этот текст не назовешь. На одной из первых страниц Шериф заявляет: «Негативное отношение к внешним группам будет формироваться ситуативно». Что это значит? Значит – война.

Однако среди абстрактных научных формулировок я обнаружил несколько интересных фактов. Например, вовсе не дети, а сами экспериментаторы решили устроить в лагере неделю соревнований. «Орлы» не были в восторге от этой идеи. «Может, мы с ними подружимся? – предложил один мальчик. – Тогда никто не будет злиться и обижаться»[298].

А еще по настоянию исследователей в лагере проводились только такие игры, в которых всегда есть победители и проигравшие, например бейсбол или перетягивание каната. Никаких утешительных призов не было. Более того – экспериментаторы специально подсуживали то одной, то другой команде, чтобы они постоянно шли ноздря в ноздрю.

Но, как выяснилось, все эти манипуляции были лишь вершиной айсберга.

3

Я встретился с Джиной Перри в Мельбурне летом 2017 года, всего за несколько месяцев до выхода ее книги об эксперименте в Робберс-Кейве. Перри – австралийский психолог, первой из ученых исследовавшая архивы с материалами эксперимента Шерифа. Копаясь в аудиозаписях и отчетах, Перри обнаружила факты, полностью противоречащие той истории, которая на протяжении пятидесяти лет излагалась в учебниках.

Для начала она выяснила, что ранее Шериф уже пытался проверить свою «теорию реального конфликта». В 1953 году неподалеку от городка Мидл-Гроув в штате Нью-Йорк он организовал другой летний лагерь. Там он тоже приложил немало усилий, чтобы натравить мальчиков друг на друга. Шериф упомянул об этом опыте лишь в сноске, указав, что эксперимент пришлось прервать «из-за различных трудностей и неблагоприятных условий»[299].

В Мельбурне Перри рассказала мне все, что ей удалось разузнать о том забытом всеми первом лагере. Спустя два дня после приезда все мальчики подружились. Они играли, носились по лесу, стреляли из лука и во все горло распевали песни.

На третий день экспериментаторы разделили их на две группы, «Пантер» и «Питонов», и весь остаток недели прибегали к самым разным уловкам, чтобы настроить их друг против друга. Когда «Пантеры» захотели нарисовать на своих футболках оливковую ветвь мира, сотрудники лагеря запретили им это делать. Через несколько дней один из экспериментаторов снес палатку «Питонов», рассчитывая, что те обозлятся на «Пантер» и отомстят им. Но ничего не вышло, и он с досадой наблюдал, как обе группы сообща устанавливали палатку на место.

Затем взрослые тайком устроили налет на лагерь «Пантер», вновь надеясь столкнуть мальчиков лбами. Но те опять помогли друг другу, а один парнишка, у которого сломали укулеле, даже пришел к взрослым и потребовал у них алиби. «Может быть, – заявил он, – вы просто хотели посмотреть на нашу реакцию?»[300]

С течением времени настроение исследователей все больше портилось. Дорогостоящий эксперимент был на грани провала. Мальчики не дрались, как обещала «теория реального конфликта», а все больше сближались. Шериф винил всех, кроме себя. Он не спал до двух часов ночи, ходил из угла в угол (Перри расслышала это в аудиозаписях) и много пил.

В один из последних вечеров напряжение достигло предела. Пока ребята спали, Шериф набросился на своего ассистента. Он угрожал избить его и обвинял в том, что тот недостаточно хорошо стравливает детей. Защищаясь, ассистент схватил доску. «Доктор Шериф! – крикнул он. – Если вы до меня дотронетесь, я сам вас ударю!»[301]

В конце концов дети поняли, что ими манипулируют: один из ребят нашел записную книжку с подробными наблюдениями. После этого эксперимент пришлось прекратить – другого варианта не было. Если исследователям и удалось что-то доказать, то только одно: сдружившихся детей не так-то просто рассорить. «Они ничего не понимали в человеческой природе, – годы спустя сказал о команде Шерифа один из невольных участников эксперимента. – И уж совершенно точно не понимали детскую психологию»[302].

4

Если вы считаете манипуляции доктора Музафера Шерифа возмутительными, знайте: они не идут ни в какое сравнение со сценарием, реализованным семнадцать лет спустя. На первый взгляд, у Стэнфордского тюремного эксперимента и эксперимента Шерифа в Робберс-Кейве есть много общего. В обоих было по 24 участника, белых, мужского пола, и оба были призваны доказать, что хорошие люди могут внезапно стать плохими[303]. Но автор Стэнфордского эксперимента зашел еще дальше.

Исследование Филипа Зимбардо было не просто сомнительным. Оно было сфабрикованным.

Первые сомнения возникли у меня в процессе чтения книги Зимбардо «Эффект Люцифера», опубликованной в 2007 году. Я всегда считал, что «надзиратели» стали садистами по собственной воле. Зимбардо говорил об этом в сотнях интервью и даже на слушаниях в Конгрессе США заявил, что надзиратели «выработали собственные правила для поддержания закона, порядка и субординации»[304].

Но на 55-й странице книги Зимбардо вдруг пишет про встречу, прошедшую в субботу накануне эксперимента. Он созвал будущих надзирателей и дал им вполне четкие инструкции:

Мы можем вызвать у них чувство фрустрации. Мы можем вселить в них страх […] Мы самыми разными способами лишим их индивидуальности. На них будут тюремные робы, к ним никто не будет обращаться по имени; каждому присвоят номер, и называть их будут только по номерам. В целом все эти меры заставят их ощутить свою беспомощность[305].

Прочитав этот абзац, я опешил. Здесь якобы беспристрастный ученый открыто заявляет, что давал участникам эксперимента прямые указания. Надзиратели не сами додумались обращаться к заключенным по номерам, носить зеркальные очки или устраивать садистские игры. Им просто велели это делать.

Более того, в ту субботу, до начала эксперимента, Зимбардо уже говорил «мы» и «они», как будто он был в одной команде с надзирателями. То есть все его слова о том, что он якобы неожиданно для самого себя вжился в роль начальника тюрьмы, – полное вранье. Зимбардо отдавал приказы с самого начала.

Чтобы понять, насколько это губительно для объективности исследования, важно знать, что такое требуемые характеристики. Это поведение, которое демонстрируют испытуемые, если догадываются о конечной цели исследования. Все это превращает научный эксперимент в постановку. А в Стэнфордском тюремном эксперименте, как выразился один психолог-исследователь, «требуемые характеристики были повсюду»[306].

Чего же, по мнению надзирателей, от них ожидали? Что они будут сидеть без дела, играть в карты и болтать о спорте и девушках? В одном из интервью бывший участник из числа надзирателей рассказал, что заранее наметил план действий: «Я приступал к делу с определенным планом в голове, чтобы спровоцировать какие-то действия, чтобы что-то произошло, чтобы ученым было с чем работать. В конце концов, какой им толк наблюдать за парнями, которые просто сидят без дела, словно в загородном клубе?»[307]

То, что после таких признаний Стэнфордский тюремный эксперимент не вычеркнули из учебников, уже само по себе плохо. Но и это еще не всё. В июне 2013 года французский социолог Тибо Ле Тексье наткнулся на запись выступления Зимбардо на TED в 2009 году. Его внимание привлекли изображения, которые Зимбардо показывал на экране. На взгляд Ле Тексье, который в свободное от основной работы время снимал фильмы, необработанные кадры с кричащими студентами выглядели как идеальный материал для захватывающего документального кино. Поэтому он решил присмотреться к ним поближе.

Получив грант от французского Фонда кино, Ле Тексье полетел в Калифорнию. В Стэнфорде он сделал два шокирующих открытия. Во-первых, он оказался первым, кто запросил архивы Зимбардо. Во-вторых, в архивах обнаружились совершенно неожиданные материалы. Энтузиазм Ле Тексье быстро сменился растерянностью, а затем и разочарованием: как и Джина Перри, он обнаружил, что архивные документы и аудиозаписи рисуют совсем другую картину эксперимента.

«Я далеко не сразу смог принять тот факт, что все это фальшивка, – признался мне Ле Тексье осенью 2018 года, за год до того, как в авторитетном научном журнале American Psychologist вышла его разгромная статья об опытах Зимбардо. – Сначала я не хотел в это верить. Как же так, уважаемый профессор Стэнфорда – и вдруг такое. Должно быть, я ошибаюсь».

Но факты говорили сами за себя.

Начнем с того, что идея эксперимента принадлежала не Зимбардо, а одному из его студентов, Дэвиду Джаффе. Он с четырьмя однокурсниками работал над курсовым проектом и подумал, что было бы занятно превратить подвал общежития в тюрьму. Ребята собрали друзей и в мае 1971 года провели пробный эксперимент с шестью надзирателями, шестью заключенными и Джаффе в роли главного надзирателя.

Надзиратели составили свод правил, например: «заключенные должны обращаться друг к другу только по номерам», «заключенные обязаны обращаться к главному надзирателю “господин начальник исправительного учреждения”» и так далее. На следующей лекции Джаффе рассказал о захватывающем эксперименте и о том, какие сильные эмоции он вызвал у участников. Зимбардо ухватился за эту идею и решил во что бы то ни стало повторить эксперимент.

Была только одна проблема. Удастся ли найти участников с садистскими наклонностями? Кто поможет Зимбардо выявить худшее в людях? Поразмыслив, профессор нанял своего студента в качестве консультанта. «Меня попросили разработать тактику, основанную на моем предыдущем опыте главного садиста», – впоследствии объяснял Джаффе[308].

На протяжении сорока лет в сотнях интервью и статей Зимбардо упорно утверждал, что надзиратели в Стэнфордском эксперименте не получали никаких указаний. Что они всё придумали сами: правила, наказания и унижения, которым подвергали заключенных. Зимбардо говорил о Джаффе как о рядовом надзирателе, которого, как и других, чересчур увлек эксперимент.

Это очень далеко от правды. Одиннадцать из семнадцати правил придумал именно Джаффе. Он же разработал подробный протокол прибытия заключенных. Кто додумался сковать цепью их лодыжки? Джаффе. А раздеть? Тоже он. А кто заставил их пятнадцать минут стоять абсолютно голыми? Снова Джаффе.

В субботу накануне эксперимента Джаффе шесть часов объяснял другим надзирателям, как использовать цепи и дубинки для достижения наилучшего эффекта. «Я составил список эксцессов, – сказал он, – которые обязательно должны произойти»[309]. После завершения эксперимента участники-надзиратели отметили особую изобретательность, с какой Джаффе придумывал садистские приемы[310].

Зимбардо тоже участвовал в разработке садистских правил. Так, именно он установил распорядок, при котором заключенных лишали сна: их будили для переклички в 2:30 ночи и в 6:00 утра. Он же предложил в качестве наказания заставлять заключенных отжиматься, он же подкладывал в одеяла колючки. Кроме того, Зимбардо ввел в эксперимент одиночные камеры.

Почему Зимбардо прилагал столько усилий, чтобы держать эксперимент под контролем? Ответ прост. Изначально его не интересовали надзиратели. Он хотел изучить поведение заключенных в условиях сильного давления. Насколько они будут страдать от скуки? От фрустрации? От страха?

Надзиратели считали себя помощниками профессора – оно и понятно, учитывая, что именно так Зимбардо к ним и относился. Его удивленная реакция на садизм надзирателей была фальшивой, как и заявление о том, что суть эксперимента заключалась в изучении именно их поведения. На протяжении всего исследования Зимбардо и Джаффе давили на надзирателей, вынуждая их проявлять особую жестокость, и отчитывали тех, кто вел себя слишком мягко.

Сохранилась аудиозапись беседы Джаффе с одним из таких «добрых» надзирателей, Джоном Маркусом. Уже на второй день эксперимента Джаффе убеждал его быть жестче с заключенными:

Джаффе: Ты пока что держишься в стороне […] мы очень хотим, чтобы ты действовал активнее, потому что все надзиратели должны знать, что каждый из них – «жесткий вертухай», а ты пока что, ну…

Маркус: Не очень-то жесткий.

Джаффе: Именно. Значит, придется тебе стать жестче.

Маркус: Что-то я не знаю насчет этого…

Джаффе: Смотри, что я имею в виду: ты должен, м-м, проявлять твердость, быть активнее и все такое. Это реально важно для эксперимента.

Маркус: Извини. Мне правда очень жаль […] Если бы все зависело только от меня, я бы ничего не стал делать – просто дал бы всем остыть[311].

Удивительно в Стэнфордском тюремном эксперименте то, что большинство надзирателей, несмотря на постоянное давление, так и не решились на «жесткие» меры. Две трети отказались участвовать в садистских играх. Треть, к разочарованию Зимбардо и его команды, хорошо обращались с заключенными, а один надзиратель и вовсе вышел из эксперимента накануне его старта, заявив, что не станет следовать подобным инструкциям.

Большинство испытуемых остались в эксперименте из-за денег. Зимбардо хорошо платил участникам – по 15 долларов в день (по нынешним меркам это примерно 100 долларов), – но деньги можно было получить только после завершения исследования. И надзиратели, и заключенные боялись, что им не заплатят, если они не будут подыгрывать Зимбардо в его постановке.

Но одного из участников не удержали даже деньги. Это был заключенный под номером 8612, двадцатидвухлетний Дуглас Корпи, который сломался уже на второй день («Господи, я схожу с ума!»)[312]. Его срыв покажут во всех документальных фильмах о Стэнфордском эксперименте, и эти кадры станут своеобразной визитной карточкой исследования.

В 2017 году один журналист встретился с Корпи[313], и тот признался, что его истерика была чистым притворством, от начала и до конца. Собственно говоря, он никогда этого и не скрывал. После завершения эксперимента Корпи сказал об этом нескольким людям, в частности самому Зимбардо (который от него отмахнулся) и автору документального фильма (который вырезал кадры с этим признанием).

Дуглас Корпи, который впоследствии защитил диссертацию по психологии, говорил, что поначалу его в эксперименте все устраивало. «В первый день было весело, – вспоминал он. – Я мог орать, визжать, изображать истерику. Мне выпала роль заключенного, и я старательно ее играл. Было здорово»[314].

Но радовался Дуглас недолго. Он согласился участвовать в эксперименте с расчетом на то, что потратит время в заключении на подготовку к экзаменам, но как только он очутился за решеткой, Зимбардо отобрал у него учебники. Так что уже на следующий день Дуглас решил выйти из эксперимента.

К удивлению Корпи, Зимбардо отказался его отпускать – ведь тот не выказывал признаков физических или психических расстройств. Тогда Корпи решил притвориться больным и симулировал резь в животе. Когда это не сработало, он попытался изобразить нервный срыв («Господи, я схожу с ума! Вы что, не понимаете?! Я хочу уйти! Выпустите меня! Здесь невыносимо, я не выдержу еще одну ночь! Я больше не могу!»)[315].

Эти крики услышал весь мир.

За десятилетия, прошедшие после эксперимента, миллионы людей повелись на фарс, инсценированный Филипом Зимбардо.

«Самое ужасное, – сказал один из бывших участников-заключенных в 2011 году, – это то, что Зимбардо сорок лет грелся в лучах славы»[316]. Зимбардо разослал видеозаписи эксперимента по разным телеканалам еще до того, как проанализировал полученные данные. В последующие годы он стал мировой знаменитостью и занял пост президента Американской психологической ассоциации[317].

В документальном фильме 1990-х годов бывший участник-надзиратель Дэйв Эшелман размышляет о том, что бы произошло, если бы исследователи не заставляли их проявлять жестокость. «Этого мы никогда не узнаем»[318], – вздыхает он.

Но Эшелман ошибся. Он не знал, что вскоре пара британских психологов проведет повторный эксперимент. Он должен будет дать ответ на вопрос: что происходит с обычными людьми, когда они надевают форму надзирателей и входят в тюрьму?

5

В 2001 году раздался звонок с телеканала Би-би-си.

В то время жанр реалити-шоу еще только набирал обороты. Уже вышел «Большой брат», и телекомпании всего мира пытались подобрать формулу успеха и придумать столь же популярное шоу. Так что интерес со стороны Би-би-си возник не случайно: не хотели бы они воспроизвести леденящий душу эксперимент с заключенными и надзирателями – но на этот раз в прайм-тайм?

Телевизионщики звонили Александру Хасламу и Стивену Рейчеру – профессорам психологии, которые сочли это предложение крайне заманчивым. Стэнфордский тюремный эксперимент был настолько аморальным, что никто не осмеливался его повторить, и на протяжении десятилетий Зимбардо почивал на лаврах, поскольку последнее слово оставалось за ним. Но теперь у двух британских психологов появилась возможность воспроизвести эксперимент, да еще и в прямом эфире.

Хаслам и Рейчер приняли предложение на двух условиях. Во-первых, у них будет полный контроль над ходом эксперимента. Во-вторых, у комиссии по этике будет полное право в любой момент остановить его, если ситуация начнет выходить из-под контроля.

Все месяцы до премьеры британские СМИ обсуждали грядущее событие. До чего могут опуститься люди? «Реалити-ТВ сошло с ума?» – задавалась вопросом газета Guardian[319]. Даже сам Филип Зимбардо выразил неодобрение: «Очевидно, они просто надеются повторить драматический эффект моего исследования»[320].

Премьера реалити-шоу «Эксперимент» состоялась 1 мая 2002 года. Миллионы британцев прильнули к своим телеэкранам. То, что произошло дальше, повергло в шок всех…

Ладно, на самом деле нет.

На самом деле не произошло вообще ничего. Мне самому с трудом удалось осилить все четыре часовых эпизода этого реалити-шоу. Оно оказалось просто умопомрачительно скучным.

Что же пошло не так? Почему формула успеха Би-би-си не сработала? Дело в том, что Хаслам и Рейчер изменили одну маленькую деталь: они не указывали надзирателям, что им делать. Психологи лишь наблюдали за происходящим – и видели совершенно обычных людей, которые вели себя так, будто они не в тюрьме, а в загородном клубе.

В самом начале один из надзирателей признался, что ему некомфортно в своей роли: «Честно говоря, я предпочел бы быть заключенным…» Но это были еще цветочки.

На второй день другой надзиратель предложил поделиться едой с заключенными, чтобы приободрить их. На четвертый день, когда обстановка слегка накалилась, надзиратель сказал заключенному:

– Слушай, когда это все закончится, давайте все вместе сходим в паб.

– Да, давайте обсудим все по-человечески, – поддержал его другой надзиратель.

На пятый день один из заключенных предложил ввести в тюрьме демократию. На шестой некоторые покинули свои камеры и отправились покурить в комнату надзирателей. Вскоре к ним присоединились и сами надзиратели. На седьмой день все участники проголосовали за создание коммуны.

Двое надзирателей пытались убедить остальных вернуться к исходному сценарию, но было уже поздно – их никто не воспринял всерьез. Эксперимент зашел в тупик, и шоу пришлось закрыть. Финальный эпизод в основном состоит из кадров, на которых участники просто сидят, развалившись на диванах. В самом конце показывают несколько сентиментальных сцен, где мужчины обнимают друг друга и один из надзирателей дарит заключенному свою куртку.

Зрители чувствовали себя обманутыми. Где же кандалы? Почему заключенным на голову не надевают бумажные пакеты? Когда уже наконец начнутся садистские игры? Би-би-си четыре часа показывала бесконечные перекуры, дружескую болтовню и слоняющихся без дела парней. Итог всему этому отлично подвела газета Sunday Herald: «Что произойдет, если хороших людей поместить в дурное место и снимать все это на камеру? Откровенно говоря, ничего»[321].

Телепродюсеры узнали суровую правду: если обычных людей оставить наедине друг с другом, в лучшем случае не произойдет ничего интересного. А в худшем они попытаются создать пацифистскую коммуну.

С научной точки зрения эксперимент оказался весьма успешным. Хаслам и Рейчер опубликовали по его итогам более десятка статей в престижных научных журналах. Однако в остальном ничего не изменилось. Тюремный эксперимент Би-би-си был предан забвению – в отличие от Стэнфордского, о котором все еще продолжают говорить.

А что же обо всем этом думает Филип Зимбардо? В 2018 году журналист спросил у профессора, не боится ли он, что после разоблачения его манипуляций люди изменят свое отношение к его эксперименту. Зимбардо ответил, что ему все равно. «Люди могут говорить что угодно. Это самое известное психологическое исследование в истории. Нет больше таких исследований, о которых говорили бы полвека спустя. Даже обычные люди о нем знают. […] Оно живет своей собственной жизнью. […] Я не собираюсь его больше защищать – то, что оно до сих пор на слуху, говорит само за себя»[322].

Глава 8. Стэнли Милгрэм и электрошоковая установка

1

Есть один психологический эксперимент известнее Стэнфордского и один психолог известнее Филипа Зимбардо. Приступая к работе над этой книгой, я уже знал, что не могу о нем не написать.

Стэнли Милгрэм.

Свое исследование молодой доцент Милгрэм начал 18 июня 1961 года. В тот день в газете New Haven Register появилось объявление, занимавшее целую полосу: «Заплатим четыре доллара за один час вашего времени»[323]. Объявление призывало обычных мужчин – парикмахеров и барменов, строителей и бизнесменов – принять участие в исследовании человеческой памяти. Всего требовалось 500 человек.

В течение следующих нескольких месяцев через лабораторию Стэнли Милгрэма в Йельском университете прошли сотни мужчин. Их разбивали на пары и жребием выбирали каждому роль «учителя» или «ученика». Учитель садился перед большим устройством, которое, по словам ученых, было электрошоковой установкой. Затем ему поручали провести тест на проверку памяти с учеником, привязанным ремнями к стулу в соседней комнате. При каждом неправильном ответе учитель должен был нажимать на переключатель, чтобы ученик получил удар электрическим током.

На самом деле все ученики были подсадными актерами из команды Милгрэма и никаким током их не било. Но учителя этого не знали. Они думали, что участвуют в исследовании о влиянии наказаний на память, и не понимали, что на самом деле здесь изучают их самих.

Первые удары током были слабыми – всего 15 вольт. Но после каждого неверного ответа человек в сером лабораторном халате велел учителю увеличивать напряжение. С 15 вольт до 30, с 30 до 45. Всё выше и выше – как бы громко ни кричал ученик в соседней комнате. И даже достигнув зоны с надписью «Опасно: тяжелый шок», учителя должны были прибавлять напряжение. При напряжении в 350 вольт ученик колотил ногами по стене, а затем затихал.

Перед началом эксперимента Милгрэм попросил 40 своих коллег-психологов спрогнозировать, как далеко зайдут испытуемые. Те единодушно заявили, что максимум 1–2 % – самые отъявленные психопаты – доберутся до финальной отметки в 450 вольт[324].

Результаты эксперимента поразили всех: до максимального напряжения в 450 вольт дошли 65 % участников. Очевидно, две трети испытуемых – чьи-то отцы, друзья и мужья – были готовы пытать электрическим током случайного незнакомца[325].

Почему? Потому что кто-то велел им это сделать.

Психолог Стэнли Милгрэм, которому тогда было 28 лет, мгновенно стал знаменитостью. О его эксперименте говорили все – на радио, в газетах, по телевидению. New York Times вышла с заголовком «Шестьдесят пять процентов участников эксперимента слепо повинуются приказам и причиняют людям боль»[326]. Какой человек, вопрошал автор статьи, способен отправить миллионы себе подобных в газовую камеру? Судя по данным Милгрэма – любой из нас.

Стэнли Милгрэм, будучи евреем, с самого начала считал свое исследование попыткой найти объяснение холокосту. Музафер Шериф предполагал, что конфликт неизбежно возникает там, где сталкиваются группы людей. Филип Зимбардо (который ходил в одну школу с Милгрэмом) утверждал, что люди превращаются в монстров, надевая форму надзирателей. Теория Милгрэма была более тонкой. Более осмысленной. И куда более пугающей.

Милгрэм считал, что все дело в авторитетах. Люди, писал он, это существа, готовые слепо подчиняться приказам. В его подвальной лаборатории в Йеле взрослые мужчины превращались в несмышленых детей, в дрессированных лабрадоров, которые с радостью выполняют команды «сидеть», «дай лапу», «спрыгни с моста». Все это до ужаса напоминало нацистов, которые после войны оправдывались одной и той же фразой: Befehl ist Befehl. Приказ есть приказ.

Милгрэм пришел к единственно возможному выводу: в человеческой природе заключен фатальный дефект, из-за которого мы, как послушные щенки, совершаем самые омерзительные поступки[327]. «Если бы в США создали систему лагерей смерти, – заключал психолог, – сотрудников для них без проблем можно было бы набрать в любом американском городке»[328].

Милгрэм выбрал для своего эксперимента самое удачное время. В тот день, когда в его лабораторию пришел первый доброволец, в завершающую стадию вступил громкий судебный процесс. В Иерусалиме в присутствии 700 журналистов судили нацистского военного преступника Адольфа Эйхмана. В зале суда была и философ Ханна Арендт, которая освещала процесс для журнала New Yorker.

В предварительном заключении Эйхмана обследовали шесть психиатров, которые не выявили никаких признаков поведенческого расстройства. Единственная странность, по словам одного из врачей, заключалась в том, что Эйхман казался «более нормальным, чем нормальные люди»[329]. Эйхман, писала Арендт, не был ни психопатом, ни чудовищем. Он был таким же обычным человеком, как и все эти парикмахеры и бармены, строители и бизнесмены, приходившие в лабораторию Милгрэма. В самом конце своей книги Арендт поставила этому феномену диагноз: «банальность зла»[330].

С тех пор исследование Милгрэма и философия Арендт неразрывно связаны. Ханну Арендт считают одним из величайших философов XX века, а Стэнли Милгрэм представил доказательства, подтверждающие ее теорию. Печально известной машине Милгрэма было посвящено множество документальных фильмов, романов, театральных постановок и телесериалов – от фильма с молодым Джоном Траволтой до эпизода «Симпсонов» и французского игрового шоу.

Коллега Милгрэма, психолог Музафер Шериф, заявил даже, что «эксперимент Милгрэма – это единственный и величайший вклад социальной психологии, а может быть, и психологии в целом в наше понимание человека»[331].

Признаюсь честно: изначально мне хотелось полностью опровергнуть выводы Милгрэма. Когда пишешь книгу о лучших человеческих качествах, на твоем пути встает несколько очень серьезных соперников. Уильям Голдинг с его мрачной фантазией. Ричард Докинз с его эгоистичными генами. Джаред Даймонд и его удручающая история острова Пасхи. И, конечно, Филип Зимбардо, знаменитейший из ныне живущих психологов.

Но первое место в этом списке занимает Стэнли Милгрэм. Я не знаю другого исследования, которое было бы столь же циничным, депрессивным и столь же знаменитым, как его эксперимент с электрошоковой установкой. Я несколько месяцев тщательно готовился к тому, чтобы расправиться с наследием Милгрэма. Для начала я решил изучить его личный архив, который не так давно был открыт для широкой публики. Там оказалось немало компромата.

«Когда я узнала, что стали доступны архивные материалы, – сказала мне Джина Перри во время моего визита в Мельбурн, – мне не терпелось заглянуть в это закулисье». (Это та самая Джина Перри, которая разоблачила эксперимент в Робберс-Кейве; см. главу 7.) Так началось то, что Перри назвала «процессом разочарования», по итогам которого она опубликовала книгу. То, что обнаружила Перри, превратило ее из фанатки Милгрэма в его яростного критика.

Давайте посмотрим, что же Перри нашла в архивах. Историю амбициозного психолога, мечтающего о признании; человека, который вводил других в заблуждение и манипулировал ими, чтобы добиться нужных результатов; человека, сознательно причинившего серьезные страдания доверчивым людям, которые всего лишь хотели ему помочь.

2

25 мая 1962 года. До окончания эксперимента осталось три дня. Через установку Милгрэма прошла почти тысяча добровольцев, когда он вдруг сообразил, что чего-то не хватает. Документальных кадров.

В лаборатории спешно установили скрытую камеру, чтобы снимать реакцию участников эксперимента. Именно в оставшиеся дни Милгрэму удалось найти настоящую звезду своего проекта – мужчину, чье имя стало прочно ассоциироваться с банальностью зла. Точнее, не настоящее его имя, а псевдоним: Фред Прози. Если вы смотрели хотя бы один из сотен документальных фильмов или роликов на YouTube про эксперимент Милгрэма, то наверняка видели и Фреда. Как и в случае с заключенным номер 8612 в эксперименте Зимбардо, именно поведение Прози сделало выводы Милгрэма такими убедительными.

На экране мы видим приятного полного мужчину лет пятидесяти, который с явной неохотой делает все, что ему говорят. «Но он там уже мог умереть!» – кричит он в отчаянии в какой-то момент, а затем… вновь повышает напряжение[332]. Наблюдать за происходящим одновременно интересно и жутко: как далеко зайдет Прози?

Телевизионная картинка получилась захватывающей – и Милгрэм прекрасно это понимал. Поведение Прози он назвал «блестящим». Восхищенный его «эмоциональным напряжением и полным самоотречением», Милгрэм решил сделать Прози главным героем своего фильма[333]. Если вам кажется, что Милгрэм больше похож на режиссера, чем на ученого, вы недалеки от истины – именно в режиссуре он проявил себя на все сто.

Любого, кто отклонялся от сценария, путем жесткого давления возвращали на путь истинный. Мужчина в сером лабораторном халате – нанятый Милгрэмом учитель биологии Джон Уильямс – по восемь-девять раз настойчиво призывал испытуемых повышать напряжение. Однажды он даже поднял руку на сорокашестилетнюю женщину, которая отключила установку. Уильямс снова включил ее и потребовал, чтобы женщина продолжила тест[334].

«Когда слушаешь аудиозаписи эксперимента, то начинаешь понимать, что дело не в рабском подчинении авторитету, а скорее в запугивании и принуждении»[335], – пишет Джина Перри.

Стэнли Милгрэм и его электрошоковая установка

Ключевой вопрос заключается в том, верили ли вообще испытуемые, что они действительно бьют током человека в соседней комнате. Вскоре после завершения эксперимента Милгрэм писал, что «за редким исключением испытуемые были убеждены в реальности происходящего»[336]. При этом в его же архивах полно отчетов об усомнившихся участниках – что неудивительно, учитывая то, насколько странной выглядела вся эта ситуация. Неужели от них всерьез ожидали, что они поверят, будто людей можно пытать и убивать под бдительным присмотром ученых из такого престижного университета, как Йель?

По окончании эксперимента Милгрэм разослал участникам анкету, в которой, в частности, был такой вопрос: «Насколько правдоподобной показалась вам эта ситуация?» Результаты он опубликовал лишь десять лет спустя, в последней части своей книги. Оказывается, только 56 % испытуемых верили, что действительно причиняют боль ученику за стенкой. Но и это еще не всё. Из неопубликованного аналитического отчета одного из ассистентов Милгрэма мы узнаём, что большинство людей, поверивших в реальность пыток, вышли из эксперимента[337].

Если почти половина испытуемых не верили, что на самом деле бьют учеников током, то как это сказалось на результатах эксперимента? Официально Милгрэм всегда заявлял, что его исследование позволило раскрыть «глубокую и тревожную истину о человеческой природе». Но в глубине души он терзался сомнениями. «Указывает ли вся эта шумиха на важность научного открытия или всего лишь на эффектность постановки – вопрос открытый, – писал он в личном дневнике в июне 1962 года. – Лично я склоняюсь к последнему»[338].

После публикации в 1963 году результатов эксперимента на Милгрэма обрушился шквал критики. «Неприкрытые пытки», «подлость», «сравнимо с нацистскими экспериментами над людьми» – в каких только гневных выражениях не осуждали его работу журналисты[339]. Общественный резонанс привел к разработке новых этических стандартов для экспериментальных исследований.

Все это время Милгрэм хранил еще один секрет. Он решил не сообщать примерно 600 участникам эксперимента о том, что никаких ударов током не было. Милгрэм боялся, что если кто-то из них проболтается, то он больше не сможет находить испытуемых. И сотни людей продолжали думать, будто они действительно пытали и убивали током другого человека.

«Как минимум две недели после эксперимента я следил за некрологами в New Haven Register, – признался позднее один из них. – Хотел понять, не привели ли мои действия к смерти одного из так называемых учеников»[340].

3

В первой версии книги я поставил на этом месте точку, завершив главу. Я пришел к выводу, что исследование Милгрэма, как и садистская постановка Зимбардо, было фарсом.

Однако после встречи с Джиной Перри меня несколько месяцев терзали сомнения. Что, если я слишком тороплюсь списать в утиль эксперимент с электрошоковой установкой? Я вспомнил о тех 40 коллегах Милгрэма, которые до начала эксперимента единодушно заявили, что лишь психически нездоровые люди будут готовы пойти до конца и ударить человека током напряжением в 450 вольт.

Одно можно сказать наверняка: все эти эксперты серьезно ошиблись. Даже с учетом предвзятости Милгрэма, запугиваний со стороны его ассистента и скепсиса участников среди испытуемых оказалось слишком много тех, кто и впрямь послушно выполнял приказы. Слишком много обычных людей, будучи уверенными, что действительно бьют кого-то током, все равно продолжали повышать напряжение. Как ни крути, результаты эксперимента Милгрэма не могут не тревожить.

И дело не только в Милгрэме. Психологи из других стран неоднократно повторяли его эксперимент в разных модификациях (с небольшими изменениями вроде сокращения его длительности с учетом требований этических комиссий). И какой бы критике ни подвергались подобные исследования, это не отменяет того неприятного факта, что результат выходит одним и тем же.

Теория Милгрэма выглядит непотопляемой. Пуленепробиваемой. Словно зомби, который отказывается умирать, она возвращается вновь и вновь. «Многие пытались ее похоронить, – отмечает один американский психолог, – но она упорно поднимает голову»[341]. Получается, обычные люди вполне способны на чудовищную жестокость в отношении себе подобных.

Но почему? Почему представители вида Homo puppy жали на переключатель с отметкой 450 вольт, если они запрограммированы на доброту?

Мне просто необходимо было ответить на этот вопрос.

Первым делом я задумался о том, действительно ли эксперимент Милгрэма выявлял готовность людей подчиняться. Обратимся к сценарию, который он написал для Уильямса – «экспериментатора» в сером лабораторном халате. Согласно этому сценарию Уильямс должен был давить на непокорных испытуемых, произнося четыре фразы.

Первая: «Пожалуйста, продолжайте».

Вторая: «Эксперимент требует, чтобы вы продолжили».

Третья: «Абсолютно необходимо, чтобы вы продолжили».

Четвертая: «У вас нет иного выбора, вы обязаны продолжать».

Современные психологи отмечают, что приказом может считаться лишь последняя фраза. Прослушивая аудиозаписи, я заметил, что, как только Уильямс произносил четвертую фразу, все испытуемые отказывались жать на переключатель. То есть реагировали на нее мгновенным неподчинением. Это наблюдалось как в ходе эксперимента Милгрэма в 1961 году, так и во время других аналогичных исследований[342].

Более того, тщательный анализ сотен сеансов с электрошоковой установкой Милгрэма показал, что чем сильнее человек в сером халате давил на испытуемых, тем меньше они ему подчинялись. Иными словами, Homo puppy не склонен бездумно подчиняться приказам. Напротив, мы испытываем явное отвращение к командному тону.

Так как же Милгрэму удалось заставить испытуемых бить людей током? Психологи Александр Хаслам и Стивен Рейчер (те самые, что совместно с Би-би-си воспроизвели тюремный эксперимент; см. главу 7) предложили интересное объяснение. На самом деле люди не столько подчинялись человеку в сером халате, сколько присоединялись к нему. Почему? Потому что они ему доверяли.

Хаслам и Рейчер отмечают, что большинство людей, которые вызвались участвовать в исследовании, прежде всего хотели принести пользу. Они хотели помочь мистеру Уильямсу в его работе. Это вполне объясняет, почему испытуемые относились к эксперименту менее благожелательно, когда Милгрэм проводил его в обычном офисе, а не в величественных стенах Йельского университета. И почему из всех четырех фраз эффективнее всего на людей действовала та, в которой говорилось о пользе для науки («Эксперимент требует, чтобы вы продолжили»)[343]. И почему участники не вели себя как безмозглые роботы, а терзались сомнениями.

С одной стороны, испытуемые отождествляли себя с мужчиной в лабораторном халате, который твердил им о пользе эксперимента для науки. С другой стороны, они не могли игнорировать страдания человека в соседней комнате. Участники эксперимента то и дело кричали: «Я больше так не могу!» и «Я ухожу!» – даже когда продолжали подавать ток.

Позднее один из мужчин признался, что не бросил все на полпути только из-за своей шестилетней дочери, страдающей ДЦП. Он надеялся, что когда-нибудь ученые найдут способ ее вылечить: «Я скажу только одно – я готов на все, чтобы, если можно так выразиться, помочь человечеству»[344].

Когда по окончании эксперимента Милгрэм говорил участникам, что они внесли неоценимый вклад в науку, многие выдыхали с облегчением. Что они говорили? «Я рад, что помог» и «Продолжайте исследования во что бы то ни стало, пока они могут принести пользу. В нашем безумном мире важна каждая крупица добра»[345].

В 1970-х годах психолог Дон Миксон повторил эксперимент Милгрэма и пришел к тому же заключению. «На самом деле люди идут на все и готовы даже серьезно страдать ради того, чтобы быть хорошими, – пишет он. – Люди просто зациклены на том, чтобы быть хорошими»[346].

Иными словами, если достаточно сильно давить на людей, убеждать их, подкупать и обманывать, многие способны творить зло. Дорога в ад вымощена благими намерениями. Но зло в каждом из нас вовсе не лежит на поверхности. Требуются огромные усилия, чтобы вытащить его наружу. И что самое главное – оно обязательно должно быть замаскировано под добро.

По иронии судьбы благие намерения сыграли немалую роль и в Стэнфордском тюремном эксперименте, описанном в главе 7. Студент-надзиратель Дэйв Эшелман, который задавался вопросом, зашел ли бы он так далеко, если бы ему не дали четкие инструкции, тоже называл себя «ученым в душе»[347]. Позднее он говорил, что оценивает свои действия положительно, поскольку «каким-то образом все-таки внес вклад в понимание человеческой природы»[348].

То же касается и Дэвида Джаффе – ассистента Зимбардо, который разработал оригинальную концепцию тюремного эксперимента. Джаффе призывал слишком добрых надзирателей вести себя жестче, ссылаясь на благородные цели исследования. «Чего мы хотим, – говорил он нерешительному участнику, – так это иметь возможность […] заявить всему миру: “Вот видите, что происходит, когда надзиратели ведут себя подобным образом!” Но чтобы это заявить, нам нужны надзиратели, которые ведут себя именно так»[349].

По большому счету Дэвид Джаффе и Филип Зимбардо хотели, чтобы их работа способствовала реформе тюремной системы. «Надеюсь, что по итогам исследования выйдет ряд очень серьезных рекомендаций по реформе, – заверял надзирателя Джаффе. – Это наша цель. Мы же делаем это не потому, что мы тут все садисты»[350].

4

Самое время вернуться к Адольфу Эйхману – нацистскому офицеру, суд над которым начался 11 апреля 1961 года. На протяжении четырнадцати недель сотни свидетелей давали показания, а сторона обвинения старалась продемонстрировать, какое Эйхман чудовище.

Но это был не просто судебный процесс. Это был масштабный урок истории – медийное событие, приковавшее к себе внимание миллионов людей. Среди них был и Стэнли Милгрэм, который так внимательно следил за процессом, что жена называла его «новостным наркоманом»[351].

В зале суда присутствовала Ханна Арендт. «Проблема с Эйхманом заключалась именно в том, что таких, как он, было очень много и они не были ни извращенцами, ни садистами. Они были и остаются совершенно нормальными, ужасающе нормальными»[352], – писала она. В последующие годы Эйхман стал олицетворением бездумного «кабинетного убийцы», воплощающим банальность зла в каждом из нас.

И лишь недавно историки пришли к совершенно иным выводам. В 1960 году агенты израильской разведки поймали Эйхмана, который скрывался в Аргентине. Там его на протяжении нескольких месяцев интервьюировал бывший голландский журналист и офицер СС Виллем Сассен. Он надеялся получить от Эйхмана заверения, что холокост – это ложь, сфабрикованная для дискредитации нацистского режима. Его ждало горькое разочарование.

«Я ни о чем не жалею»[353], – признался ему Эйхман. Еще в 1945 году он заявлял: «Я сойду в могилу смеясь, поскольку осознание того, что на моей совести пять миллионов человеческих жизней, дарит мне чрезвычайное удовлетворение»[354].

После прочтения 1300 страниц интервью, пестрящих нездоровыми идеями и фантазиями, становится совершенно ясно: Эйхман не был безмозглым бюрократом. Он был фанатиком. Он действовал не из безразличия, а по убеждению. Как и участники эксперимента Милгрэма, он творил зло, потому что искренне верил, что служит добру.

В распоряжении суда имелись расшифровки этих интервью, но Эйхману удалось поставить под сомнение их подлинность. Он сумел сбить с толку весь мир. Все это время пленки с интервью пылились в Федеральном архиве Германии в Кобленце, где их полвека спустя нашла философ Беттина Штангнет. Аудиозаписи подтверждали подлинность расшифровок Сассена.

«Я никогда ничего не делал без четких указаний Адольфа Гитлера или других моих начальников», – говорил Эйхман во время судебного процесса. Он беззастенчиво врал. Впоследствии эту ложь один за другим будут повторять и другие нацисты, утверждая, что они «всего лишь выполняли приказы».

Как выяснили с тех пор историки, приказы бюрократической машины Третьего рейха не отличались ясностью. Сторонники Гитлера редко получали четкие распоряжения, поэтому им приходилось полагаться на собственную фантазию. Историк Ян Кершоу объясняет, что они не столько повиновались фюреру, сколько «работали на него», пытаясь действовать сообразно его принципам[355]. Это порождало между ними конкуренцию: все более радикальные нацисты придумывали все более радикальные меры, чтобы добиться расположения Гитлера.

Иными словами, холокост не был делом рук людей, внезапно превратившихся в роботов. И добровольцы из эксперимента Милгрэма не нажимали переключатель бездумно. И те и другие верили, что находятся на правильной стороне истории. Аушвиц стал кульминацией долгого и сложного исторического процесса, в ходе которого напряжение росло постепенно, а зло все убедительнее выдавало себя за добро. Нацистская пропагандистская машина – с ее писателями и поэтами, философами и политиками – годами исправно работала, отупляя и отравляя умы немцев. Представителей Homo puppy обманывали, промывали им мозги, манипулировали ими.

И только после этого стало возможным немыслимое.

Но не ошибалась ли Ханна Арендт, когда писала, что Эйхман не был чудовищем? Может быть, он просто был хорошим актером и сумел ввести ее в заблуждение?

Так считают многие историки, которые видят в книге Арендт «великую идею, но плохой пример»[356]. Но некоторые философы с ними не согласны – по их мнению, эти историки просто не уловили ход мыслей Арендт. На самом деле еще во время судебного процесса Арендт изучила некоторые записи интервью Сассена с Эйхманом, и она нигде не писала, что Эйхман просто выполнял приказы.

Кроме того, она публично критиковала эксперимент Милгрэма. Как бы сильно молодой психолог ни восхищался известным философом, это чувство не было взаимным. Арендт упрекала Милгрэма в «наивной вере в то, что искушение и принуждение – это одно и то же»[357]. И, в отличие от Милгрэма, она не считала, что в каждом из нас скрывается нацист.

Так почему же в учебники истории Арендт и Милгрэм вошли рука об руку? Некоторые специалисты по наследию Арендт считают, что ее слова неправильно интерпретируют. Это неудивительно – ведь она была из тех философов, которые изъясняются афоризмами и сложными метафорами. Взять хотя бы ее слова о том, что Эйхман «не задумывался». Как пишет Роджер Берковиц, философ имела в виду не то, что Эйхман был безмозглым роботом-убийцей, а то, что он не умел ставить себя на место другого человека[358].

На самом деле Ханна Арендт была одним из тех редких мыслителей, которые считают, что в глубине души большинство людей порядочны[359]. Она утверждала, что потребность в любви и дружбе у человека гораздо сильнее, чем склонность к ненависти и насилию. И даже вставая на путь зла, мы чувствуем необходимость прятаться за ложью и клише, которые придают ему видимость добродетели.

Эйхман – яркий тому пример. Он убедил себя, что совершает великое деяние исторического масштаба, нечто такое, за что его будут восхвалять будущие поколения. Это не делает его чудовищем или роботом – это делает его «командным игроком». Много лет спустя психологи придут к общему мнению по поводу исследования Милгрэма: его эксперимент выявлял не готовность людей подчиняться, а их конформность.

Поразительно, насколько Ханна Арендт опередила свое время, – ведь она пришла ровно к тому же выводу.

К сожалению, незамысловатые выводы Стэнли Милгрэма (о том, что люди бездумно подчиняются злу) отпечатались в массовом сознании куда прочнее, чем многослойная философия Ханны Арендт (согласно которой людей соблазняет зло, выдающее себя за добро). Это говорит о режиссерском таланте Милгрэма, его драматургическом чутье и понимании того, как работает телевидение.

Но прежде всего, на мой взгляд, Милгрэма прославило то, что он представил доказательства в поддержку многовекового убеждения. «Эксперимент убедительно подкрепил старейшее и важнейшее самосбывающееся пророчество о том, что все мы рождаемся грешными, – пишет психолог Дон Миксон. – Большинство людей, включая атеистов, считают, что нам полезно напоминать о нашей греховной натуре»[360].

Но почему мы так охотно верим в собственную порочность? Почему теория лакировки постоянно возвращается в новых обличьях? Я подозреваю, что это во многом связано с удобством. Как ни странно, вера в нашу греховную сущность нас успокаивает. Это своего рода освобождение от ответственности. Ведь если большинство людей плохие, то нет никакого смысла с этим бороться или этому сопротивляться.

Кроме того, вера в греховную сущность человечества дает четкое объяснение существованию зла. Столкнувшись с проявлениями ненависти или эгоизма, вы можете сказать себе: «Ну что ж, такова человеческая природа». Но если вы верите, что люди добры, то вам неизбежно придется задуматься о том, почему зло вообще существует. Это придает смысл сопротивлению злу и налагает на нас ответственность – мы не имеем права бездействовать.

В 2015 году психолог Мэтью Холландер просмотрел записи 117 сеансов на установке Милгрэма[361]. После тщательного анализа он выявил закономерность. Испытуемые, которым удалось остановить эксперимент, прибегали к трем тактикам:

1. Разговаривали с жертвой.

2. Напоминали человеку в сером лабораторном халате о его ответственности.

3. Раз за разом отказывались продолжать.

Коммуникация и конфронтация, сострадание и сопротивление. Холландер обнаружил, что эти тактики использовали практически все участники эксперимента (по большому счету почти никто не хотел его продолжать), но те, кто в итоге преуспел, прибегали к ним гораздо чаще. Хорошая новость состоит в том, что эти навыки можно тренировать. Сопротивление просто требует практики. «Что отличает этих героев эксперимента Милгрэма, – отмечает Холландер, – так это способность противостоять сомнительным авторитетам – умение, которое можно в себе развить»[362].

Если вам кажется, что сопротивление бесполезно, позвольте привести вам еще один, последний пример. Эта история произошла в Дании во время Второй мировой войны, и она о совершенно обычных людях, проявивших невероятное мужество. Она показывает, что сопротивляться стоит всегда. Даже когда кажется, что все потеряно.

5

На дворе 28 сентября 1943 года.

В штаб-квартире социал-демократов на улице Рёмерсгаде в Копенгагене собрались партийные лидеры. Все они в ужасе смотрели на посетителя – мужчину в нацистской форме.

«Катастрофа близка, – говорил он. – Все тщательно спланировано. Корабли встанут на якорь у Копенгагенского причала. Те из ваших соотечественников-евреев, кто попадет в руки гестапо, будут силой доставлены на борт и высланы неизвестно куда»[363].

Бледного, трясущегося от ужаса мужчину звали Георг Фердинанд Дуквиц, и он войдет в историю как «раскаявшийся нацист». Его предупреждение сотворит настоящее чудо.

По плану, разработанному СС, облаву назначили на пятницу, 1 октября 1943 года. Ровно в восемь часов вечера сотни немецких солдат должны были начать вламываться во все двери в поисках евреев. Их собирались доставить на корабль, рассчитанный на шесть тысяч заключенных.

Если сравнивать этот план с экспериментом Милгрэма, то Дании предстоял не плавный переход от 15 вольт к 30 и от 30 к 45. Датчанам приказали сразу включить рубильник на максимальные 450 вольт. До этого момента в стране не существовало дискриминационных законов, не вводилось обязательное ношение желтой звезды, у евреев не конфисковывали имущество. Датские евреи оказались бы в польских концлагерях быстрее, чем успели бы понять, что произошло.

По крайней мере, таков был план.

В назначенный вечер десятки тысяч обычных датчан – парикмахеры и бармены, строители и бизнесмены – отказались нажать последний рычаг на электрошоковой установке. Тем вечером немцы обнаружили, что евреев предупредили об облаве и большинство из них успели сбежать. Благодаря этому предупреждению почти 99 % евреев Дании пережили войну.

Как можно объяснить это датское чудо? Что сделало эту страну ярким маяком в море тьмы?

После войны историки предложили несколько объяснений. Важную роль сыграло то, что нацисты не полностью захватили власть в Дании, поскольку хотели сохранить иллюзию гармоничной совместной работы двух правительств. Как следствие, сопротивление немцам в Дании было не таким рискованным делом, как, например, в оккупированной Голландии.

Но основная причина заключалась в другом. «Нет никаких сомнений, – пишет историк Бо Лидегор, – что датские евреи спаслись благодаря последовательной поддержке со стороны своих соотечественников»[364].

Когда стало известно об облаве, оживилось гражданское сопротивление. Планы немцев возмутили всех – представителей церквей, университетов и деловых кругов, членов Совета юристов и Национального совета датских женщин, а также королевскую семью. Почти сразу была организована сеть путей эвакуации – невзирая на отсутствие единого плана и координации действий сотен людей. На это просто не было времени. Тысячи датчан – богатых и бедных, молодых и старых – понимали, что должны действовать. Что равнодушие станет предательством своей страны.

«Даже когда о помощи просили сами евреи, им никогда не отказывали»[365], – отмечает историк Лени Яхиль. Евреев прятали в школах и больницах, сотни беженцев укрылись в маленьких рыбацких деревушках. Датская полиция тоже помогала чем могла и не соглашалась сотрудничать с нацистами. «Мы, датчане, не торгуем своей Конституцией, – писала газета сопротивления Dansk Maanedspost, – тем более когда речь идет о равенстве граждан»[366].

Могущественная Германия была одурманена многолетней расистской пропагандой, скромная Дания – пропитана гуманистическим духом. Датские лидеры всегда настаивали на нерушимости демократического правового государства. Тот, кто стремился натравить людей друг на друга, считался недостойным зваться датчанином. Такого понятия, как «еврейский вопрос», в принципе не могло существовать. В Дании были только сограждане.

За несколько коротких дней более семи тысяч датских евреев были переправлены на небольших рыбацких лодках через пролив, отделяющий Данию от Швеции. Их спасение было маленьким, но ярким лучом света во времена кромешной тьмы. Это был триумф человечности и мужества. «Уникальный пример Дании показывает, что мобилизация гуманизма гражданского общества […] возможна не только в теории, – пишет Лидегор. – Мы знаем это, потому что это произошло на самом деле»[367].

Датское сопротивление получило настолько горячую поддержку, что даже самых преданных сторонников Гитлера в Дании охватили сомнения. Им становилось все труднее внушать себе, что они поддерживают правое дело. «Даже несправедливость нуждается в каком-то подобии закона, – замечает Лидегор. – А его трудно имитировать, когда все общество отрицает право сильнейшего»[368].

Только в Болгарии и Италии нацисты встретили сопоставимое сопротивление холокосту, и там число погибших евреев было столь же низким. Историки подчеркивают, что масштабы депортаций в оккупированных регионах зависели от готовности конкретной страны к консолидации[369]. Годы спустя Адольф Эйхман признается в разговоре с Виллемом Сассеном, что в Дании у немцев возникло больше трудностей, чем где бы то ни было. «Мы показали плохой результат […] Мне даже пришлось отзывать транспорт – это было для меня страшным позором»[370].

Не стоит думать, что немцы, дислоцированные в Дании, были какими-то особенно мягкотелыми. Там, например, служил нацист высшего ранга Вернер Бест, известный как «парижская ищейка». Даже Дуквиц, тот самый «раскаявшийся нацист», в 1930-е годы был ярым антисемитом и лишь с годами проникся датским духом гуманизма.

В своей книге «Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме» Ханна Арендт упоминает о спасении датских евреев и делает любопытный вывод. «Это единственный известный нам случай, – пишет она, – когда нацисты столкнулись с открытым сопротивлением местных жителей и в результате, похоже, пересмотрели свои взгляды. По-видимому, они больше не рассматривали истребление целого народа как нечто само собой разумеющееся. Они столкнулись с сопротивлением, в основе которого лежал принцип, и их “жесткость” растаяла, как масло на солнце…»[371]

Глава 9. Смерть Кэтрин Сьюзан Дженовезе

1

В 1960-е годы произошла еще одна история, о которой я не могу не упомянуть. Она тоже раскрывает неприятную правду о человеческой природе – но на сей раз речь пойдет не о том, на что мы способны, а о том, на что мы не способны. В этой истории слышатся отголоски слов, которые на все лады повторяли немцы, голландцы, французы, австрийцы и прочие европейцы после того, как во время Второй мировой были арестованы, депортированы и убиты миллионы евреев.

Wir haben es nicht gewußt. «Мы ничего не знали».

13 марта 1964 года, 3:15 ночи. Кэтрин Сьюзан Дженовезе только что проехала на своем красном «фиате» под знак «Парковка запрещена», едва различимый в темноте, и припарковалась у станции метро «Остин-стрит».

Китти – как все называли девушку – отличалась редким жизнелюбием. Ей было двадцать восемь, она обожала танцевать и проводить время с друзьями, которых у нее было больше, чем свободного времени. Китти любила Нью-Йорк, и город отвечал ей взаимностью. Здесь она могла быть собой и чувствовать себя свободной.

Ночь выдалась холодная, и Китти торопилась домой, в свою небольшую квартирку, которую делила с подругой, Мэри Энн. Она погасила фары, закрыла машину и поспешила к себе. Дом был в каких-то 30 метрах.

Но Китти не знала, что жить ей оставалось меньше часа.

«Боже, он ударил меня ножом! Помогите!»

На часах было 3:19 ночи. Громкие крики разнеслись по всему району. В нескольких квартирах зажегся свет. Кто-то открыл окно и крикнул: «Оставь девушку в покое!»

Но нападавший вернулся. Он снова ударил Китти ножом.

Пошатываясь, она вышла за угол и снова крикнула: «Я умираю! Умираю!»

На улицу никто не вышел. Никто даже пальцем не пошевелил, чтобы ей помочь. Вместо этого десятки соседей прилипли к окнам, как к экранам телевизоров. Одна пара даже подвинула поближе стулья и выключила свет – чтобы лучше было видно.

Когда нападавший вернулся в третий раз, она лежала у подножия лестницы внутри подъезда. Этажом выше спала ничего не подозревающая Мэри Энн.

Китти получила еще несколько ножевых ранений.

Первый звонок в полицию поступил в 3:50 ночи – сосед долго колебался, прежде чем сообщить о случившемся. Полиция приехала через две минуты, но было слишком поздно. «Мне не хотелось в это ввязываться»[372], – пояснил звонивший.

Эти шесть слов – «мне не хотелось в это ввязываться» – облетели весь мир.

Китти стала одной из 636 жертв убийств, совершенных в Нью-Йорке в тот год[373]. Безвременная смерть, потерянная любовь – и далеко не единственная. Город продолжал жить дальше. Но две недели спустя про убийство Китти написали газеты, а вскоре эта история попала в учебники. Причина заключалась не в личности жертвы или убийцы, а в случайных свидетелях.

Самая известная фотография Китти Дженовезе. Снимок сделан в 1961 году в полицейском участке после задержания Китти за административное правонарушение (она работала в баре и принимала ставки посетителей на скачки). Китти оштрафовали на 50 долларов. Снимок из материалов дела

Информационная буря разыгралась в Страстную пятницу, 27 марта 1964 года. «37 свидетелей убийства не позвонили в полицию» – с таким заголовком вышла газета New York Times. Статья начиналась так: «Больше получаса 38 добропорядочных законопослушных жителей Квинса наблюдали, как убийца преследовал женщину в Кью-Гарденсе и наносил ей удары ножом». Если бы не они, Китти была бы жива, говорилось в статье. Или, как сказал один из полицейских: «Чтобы спасти ее, хватило бы одного звонка»[374].

История Китти прогремела на весь свет – от Великобритании и СССР до Японии и Ирана. Это убийство, писали советские «Известия», показало, что в капиталистических странах правит «закон джунглей»[375]. Священник из Бруклина заявил, что американское общество «так же больно, как люди, распявшие Иисуса»; один из газетных обозревателей назвал сограждан «черствыми, трусливыми и аморальными»[376].

Кью-Гарденс, где жила Китти, наводнили журналисты, фотографы и телевизионщики, которые не могли поверить, что все это произошло в респектабельном и приличном квартале. Как жители столь хорошего района могли проявить такое чудовищное безразличие?

Все дело в отупляющем воздействии телевидения, говорили одни. Нет, виноват феминизм, он превратил мужчин в тряпок, утверждали другие. Третьи считали, что причина в отчужденности людей, живущих в большом городе. А не кажется ли вам, вопрошали четвертые, что все это напоминает поведение немцев после холокоста? Те тоже твердили, что ничего не знали.

Но самую популярную точку зрения озвучил известный журналист Эйб Розенталь, редактор New York Times. «Происшествие в доме на Остин-стрит, – писал он, – открывает нам глаза на кошмарную правду о человеческой природе»[377].

По большому счету мы все одиноки.

2

Я был студентом, когда впервые прочел о Китти Дженовезе. Как и миллионы людей, я буквально проглотил дебютную книгу журналиста Малкольма Гладуэлла «Переломный момент» и именно из нее узнал о 38 безразличных свидетелях преступления[378].

История Китти поразила меня, как и рассказы об электрошоковой установке Милгрэма или тюремном эксперименте Зимбардо. «Я до сих пор получаю письма по поводу Китти, – говорил Розенталь много лет спустя. – Люди одержимы ее историей. Это как драгоценный камень – смотришь на него, и в голову тебе приходят самые разные мысли»[379].

Та роковая пятница, тринадцатое, станет главной темой множества песен и театральных постановок. Ей посвятят эпизоды популярных телесериалов, таких как «Сайнфелд», «Девчонки» или «Закон и порядок». В 1994 году во время выступления в Кью-Гарденсе президент Клинтон назовет убийство Китти «пугающим посланием», а заместитель министра обороны США Пол Вулфовиц даже использует его в качестве косвенного оправдания вторжению в Ирак в 2003 году. (Он заявил, что американцы, выступающие против войны, должно быть, столь же «безразличны», как и те пресловутые 38 очевидцев[380].)

Мне мораль всей этой истории тоже казалась простой и понятной. Почему никто не помог Китти? Потому что люди черствы и безразличны. В 1960-е годы, когда имя Китти Дженовезе постепенно стало нарицательным, эта идея находила все больше сторонников. Это была эпоха, когда с полок книжных магазинов сметали «Повелителя мух», Адольф Эйхман давал показания в суде, Стэнли Милгрэм шокировал весь мир своими открытиями, а Филип Зимбардо начинал ослепительную карьеру.

Но затем я решил почитать исследования, посвященные обстоятельствам гибели Китти, и обнаружил совершенно иную историю. Да, опять.

В те годы два молодых психолога, Бибб Латане и Джон Дарли, изучали поведение случайных свидетелей в чрезвычайных ситуациях и заметили кое-что интересное. Вскоре после убийства Китти они решили провести эксперимент. В качестве испытуемых они привлекли ничего не подозревающих студентов колледжа, которых рассадили по одному в закрытых комнатах и предложили обсудить со своими сверстниками по внутренней связи особенности студенческой жизни.

Вот только никаких сверстников не было – вместо них ученые проигрывали заранее записанную пленку. В какой-то момент из динамика начинал звучать голос: «По-по-помогите, – стонал он. – Кто-нибудь… Кх-кх-кх, мне нужна, кх-кх, помощь, кх-х-х… – Хрип становился сдавленным, человек явно задыхался. – Я сейчас умру…»[381]

Что же происходило дальше? Если испытуемый считал, что крик о помощи слышит только он один, он без промедления выскакивал в коридор. Все они, без исключения, спешили помочь. Но из числа испытуемых, которым сказали, что в соседних помещениях сидят еще пять студентов, на помощь бросались лишь 62 %[382]. Вуаля – вот он, тот самый эффект свидетеля, он же синдром Дженовезе.

Открытие Латане и Дарли станет одним из самых важных в социальной психологии. За следующие двадцать лет будет опубликовано более тысячи статей и книг о поведении случайных свидетелей в чрезвычайных ситуациях[383]. Все они дадут одно и то же объяснение бездействию 38 очевидцев в Кью-Гарденсе: Китти Дженовезе умерла не вопреки тому, что громко кричала, а из-за того, что громко кричала.

Позднее одна из соседок Китти в разговоре с журналистом подтвердила эту версию. Когда ее муж хотел вызвать полицию, она его отговаривала: «Я ему сказала, что им, наверное, уже раз тридцать позвонили»[384]. Выходит, если бы на Китти напали в пустынном переулке, где нашелся бы всего один свидетель, она могла бы выжить.

Все это подогревало общий интерес к делу Дженовезе. История Китти пересказывается в десятке лучших учебников психологии, и на нее до сих пор ссылаются журналисты и ученые[385]. Ее трагедия стала современной притчей об ужасающей отчужденности людей в большом городе.

3

Многие годы я полагал, что эффект свидетеля – неизбежная часть жизни в мегаполисе. Но затем в городе, где я работаю, произошло событие, заставившее меня пересмотреть свое мнение.

Амстердам, 9 февраля 2016 года. В 15:45 женщина по имени Санне[386] припарковала белую «альфа-ромео» на улице Слотеркаде, возле канала. Она вышла из машины, обогнула ее и открыла дверцу со стороны пассажирского сиденья, чтобы достать из автокресла ребенка, как вдруг заметила, что машина все еще катится. Санне еле успела прыгнуть за руль, но затормозить уже не смогла. Машина съехала в канал и начала тонуть.

Плохая новость: это видели десятки прохожих.

Еще больше людей слышало крики Санне – как и в Кью-Гарденсе, в этом респектабельном жилом квартале было полно многоквартирных домов, окна которых выходили на место трагедии.

Но затем произошло неожиданное. «У меня как будто рефлекс сработал, – рассказывал потом тележурналистам Рубен Абрахамс, владелец агентства недвижимости на углу. – Машина в воде? Явно ничего хорошего»[387]. Рубен схватил молоток из офисного ящика с инструментами и побежал к ледяному каналу.

Мы встретились с Рубеном – высоким подтянутым мужчиной с седоватой щетиной – холодным январским днем. Я попросил его показать мне, где именно все произошло. «Это было такое странное совпадение, – сказал Рубен. – Все сошлось за долю секунды».

Когда Рубен прыгнул в канал, к тонущему автомобилю уже плыл другой случайный свидетель – Ринк Кенти. Еще один, Рейнир Бос, тоже был в воде. В последний момент какая-то женщина протянула Рейниру кирпич, который очень пригодился несколько мгновений спустя. Четвертый свидетель, Витсе Мол, схватил из багажника молоток и тоже бросился в канал.

«Мы начали бить по стеклам», – вспоминал Рубен[388]. Рейнир безуспешно пытался разбить боковое окно, когда машина накренилась носом вниз и погрузилась еще глубже. Тогда Рейнир изо всех сил ударил кирпичом по заднему стеклу. Наконец оно треснуло.

После этого все произошло молниеносно. «Через заднее окно я забрал у матери ребенка», – продолжал Рубен. На мгновение малыш застрял, но Рубену с Рейниром удалось его вытащить. Рейнир поплыл с ребенком к берегу. В машине, все глубже погружавшейся в воду, еще оставалась Санне. Рубен, Ринк и Витсе втроем помогли ей выбраться.

Всего две секунды спустя машина полностью ушла под воду.

К этому времени на берегу уже собралась целая толпа. Очевидцы помогли выбраться из воды женщине и четверым ее спасителям, один из которых держал ребенка, и тут же закутали их в полотенца и пледы.

Вся спасательная операция заняла меньше двух минут. За это время незнакомые друг с другом мужчины не обменялись ни словом. Если бы любой из них замешкался, все могло кончиться трагедией. Если бы все четверо не прыгнули в воду, Санне с ребенком погибли бы. И если бы неизвестная женщина не протянула Рейниру кирпич, он не смог бы разбить заднее стекло, чтобы спасти малыша и его маму.

Иными словами, Санне и ее ребенок выжили не вопреки множеству свидетелей, а благодаря им.

4

Трогательная история, скажете вы, но что, если это исключение из правила? Или, может быть, есть что-то особенное в голландской культуре, в этом районе Амстердама или даже в этой четверке мужчин, что объяснило бы такую аномалию?

Вовсе нет. Хотя эффект свидетеля все еще описывается во многих учебниках психологии, метаанализ, опубликованный в 2011 году, пролил свет на реальное поведение людей в чрезвычайных ситуациях. Метаанализ – это исследование исследований, анализ большого количества других научных работ. В этом метаанализе были рассмотрены 105 наиболее значимых исследований, посвященных эффекту свидетеля, за последние пятьдесят лет, включая первый эксперимент Латане и Дарли со студентами[389].

В результате были сделаны два вывода. Первый: эффект свидетеля существует. Иногда мы думаем, что не должны вмешиваться, потому что разумнее позволить кому-то другому взять на себя ответственность. Иногда мы боимся сделать что-то неправильно и не вмешиваемся, опасаясь порицания. А иногда мы просто считаем, что все в порядке, потому что видим, что другие люди тоже ничего не предпринимают.

Второй вывод? Если ситуация угрожает жизни (кто-то тонет или подвергся нападению) и очевидцы могут общаться друг с другом (то есть не изолированы в разных помещениях), действует обратный эффект свидетеля: наличие «дополнительных свидетелей», как пишут авторы анализа, приводит к тому, что в экстренной ситуации помощь оказывается быстрее и в большем объеме[390].

И это еще не все. Через несколько месяцев после беседы с Рубеном я договорился о встрече с датским психологом Мари Линдегор в одном амстердамском кафе. Войдя внутрь, она стряхнула с плаща капли дождя, села, открыла ноутбук, положила передо мной стопку бумаг и начала свою лекцию.

Линдегор одной из первых задалась вопросом, зачем нужны все эти сложные эксперименты, анкеты и интервью. Почему бы просто не посмотреть реальные кадры с реальными людьми в реальных ситуациях? В конце концов, в современных городах буквально на каждом шагу установлены камеры.

Отличная идея, сказали коллеги Мари, но кто даст тебе доступ к этим записям? Посмотрим, ответила Мари. Сегодня в ее распоряжении имеется более тысячи видеозаписей из Копенгагена, Кейптауна, Лондона и Амстердама. На них запечатлены драки, изнасилования и покушения на убийство. А выводы Мари положили начало небольшой революции в социальных науках.

«Завтра мы отправляем эту статью в ведущий психологический журнал», – пододвинув ко мне ноутбук, сказала Мари[391]. Я прочитал рабочее название: «Почти все, что, как вам кажется, вы знаете об эффекте свидетеля, неверно». Линдегор прокрутила страницу вниз и указала на одну из таблиц: «Здесь видно, что в 90 % случаев люди помогают друг другу».

В девяноста процентах случаев.

5

Получается, что в поступке Рубена, Рейнира, Ринка и Витсе, прыгнувших февральским днем в ледяную воду амстердамского канала, нет ничего удивительного. Это была нормальная, естественная реакция. В таком случае возникает вопрос: что же тогда произошло 13 марта 1964 года, в ночь убийства Китти Дженовезе? И можно ли доверять широко известной версии событий?

Одним из первых, кто усомнился в равнодушии очевидцев убийства, стал историк-любитель Джозеф Де Мэй, который переехал в Кью-Гарденс спустя десять лет после смерти Китти. Де Мэй заинтересовался историей, которая принесла кварталу дурную славу, и решил провести собственное расследование. Он начал изучать архивы, старые газеты, полицейские отчеты и выцветшие фотографии. Постепенно, фрагмент за фрагментом, у него стала складываться картина того, что произошло на самом деле.

Давайте попробуем снова взглянуть на события 13 марта 1964 года, но на этот раз опираясь на множество данных, полученных Де Мэем и его последователями[392].

В 3:19 ночи на Остин-стрит раздались страшные крики. Однако ночь выдалась холодная, и окна в большинстве квартир были закрыты. Улица плохо освещалась. Те, кто выглянул посмотреть, что происходит, не заметили ничего странного. Кто-то разглядел женщину, которая, пошатываясь, брела по улице. Возможно, пьяная, предположили они. Ничего удивительного – неподалеку располагался бар.

Тем не менее как минимум два человека все-таки позвонили в полицию. Это были отец Майкла Хоффмана, который впоследствии сам станет полицейским, и Хэтти Гранд, соседка Китти. «Они ответили, что им уже звонили по этому поводу»[393], – вспоминала она годы спустя.

Но полиция так и не приехала.

Почему? Почему стражи порядка не помчались на вызов, включив сирену на полную мощь?

Возможно, диспетчер, отвечавший на первые звонки, решил, что это обычная семейная ссора. Отставной полицейский Хоффман предполагает, что именно поэтому полиция не спешила в Кью-Гарденс. Вспомним, что в те годы люди не обращали особого внимания на избиение жен мужьями, а супружеское изнасилование даже не считалось преступлением.

А что же пресловутые 38 очевидцев?

Это число, которое впоследствии упоминалась в песнях, театральных постановках, книгах и фильмах, соответствует общему числу опрошенных полицией. Подавляющее большинство из них вообще не были очевидцами. В лучшем случае они что-то слышали, но некоторые той ночью даже не просыпались.

Однако было два исключения. Первым был сосед Китти Джозеф Финк – странноватый одинокий мужчина, открыто ненавидевший евреев (местные дети прозвали его Адольфом). В ночь убийства он не спал и видел первое нападение на Китти, но ничего не предпринял.

Вторым человеком, бросившим Китти на произвол судьбы, был другой сосед, Карл Росс, который дружил с погибшей и ее подругой Мэри Энн. Росс своими глазами видел, как убийца настиг Китти в подъезде (на самом деле нападений было два, а не три, как писали СМИ), но запаниковал и сбежал. Именно Росс признался полиции, что ему «не хотелось в это ввязываться». Как выяснилось, он не хотел огаски, потому что в ту ночь был пьян, а кроме того, опасался, что газеты растрезвонят, что он гей.

В 1964 году гомосексуальность была вне закона, и полиция зачастую жестоко обращалась с геями. Однако Росс боялся не только полиции, но и газет вроде New York Times, клеймивших гомосексуальность как опасную болезнь[394]. (В частности, Эйб Розенталь, благодаря которому история Китти получила такую известность, был ярым гомофобом. Незадолго до убийства Китти он опубликовал статью под заголовком «Рост числа открытых гомосексуалов в городе вызывает всеобщие опасения»[395].)

Разумеется, это никак не оправдывает поведение Карла Росса. Пусть даже он был пьян и напуган, он должен был сделать хоть что-то, чтобы помочь подруге. Но он всего лишь позвонил своему приятелю, который велел Россу немедленно вызвать полицию. Боясь звонить из собственной квартиры, Росс пробрался по крыше к другой соседке, а та разбудила жившую рядом женщину.

Эту женщину звали София Фаррар. Когда она услышала, что Китти лежит внизу, истекая кровью, то не колебалась ни секунды. Она выбежала из квартиры, пока ее муж еще натягивал брюки, крича ей вдогонку, чтобы она его подождала. София не знала, ушел убийца или нет, но это ее не остановило: «Я побежала на помощь. Это совершенно естественно»[396].

Когда она открыла дверь в подъезд, где лежала Китти, убийца уже скрылся. София обняла подругу, и та на мгновение расслабилась, прильнув к ней. Именно так на самом деле умерла Кэтрин Сьюзан Дженовезе: в объятиях своей соседки. «Для моей семьи это бы многое изменило, – сказал брат Китти Билл, услышав эту историю много лет спустя. – Если бы мы только знали, что Китти умерла не одна, а на руках у подруги…»[397]

Но почему про Софию все забыли?

Почему о ней не написали ни в одной газете?

Ответ на этот вопрос обескураживает. По словам сына Софии, его мать дала интервью одной журналистке, но на следующий день прочла в статье, что якобы «не хотела вмешиваться». Это привело ее в ярость, и она поклялась никогда больше не общаться с журналистами.

И София была не единственной. Десятки жителей Кью-Гарденса жаловались на то, что газетчики постоянно перевирали их слова. Многие даже решили уехать из этого района. Но журналистов это не остановило. 11 марта 1965 года, за два дня до первой годовщины гибели Китти, один из них решил «пошутить». Посреди ночи он приехал в Кью-Гарденс и начал истошно вопить. Вокруг наготове стояли фотографы, которым не терпелось запечатлеть реакцию местных жителей.

Все это выглядит полнейшим безумием. Ровно в те годы в Нью-Йорке поднималась волна гражданских движений. Мартину Лютеру Кингу присудили Нобелевскую премию мира. Миллионы американцев выходили на улицы с протестами по самым разным поводам. В одном только Квинсе работало больше двухсот общественных организаций. А пресса все это время продолжала маниакально обсасывать тему «эпидемии безразличия».

Нашелся, впрочем, один журналист, радиорепортер по имени Дэнни Минэн, который скептически отнесся к истории о равнодушных очевидцах. Перепроверив факты, он выяснил, что большинство свидетелей считали, что видели той ночью всего лишь пьяную женщину. Когда Минэн поинтересовался у журналиста New York Times, почему тот умолчал об этом в своей статье, тот ответил, что «это испортило бы весь сюжет»[398].

Но почему тогда сам Минэн не стал трубить об этом на каждом углу? Инстинкт самосохранения. В те годы ни одному журналисту-одиночке и в голову бы не пришло пойти против самой влиятельной газеты мира – если, конечно, он не хотел потерять работу.

Когда несколько лет спустя другой журналист напечатал критическую заметку на ту же тему, ему позвонил сам редактор New York Times Эйб Розенталь: «Вы понимаете, что эта история стала символом ситуации в современной Америке?! – кричал он в трубку. – Она вошла в учебники социологии, о ней пишут книги и статьи!»[399]

Просто поразительно, насколько далека от реальности раскрученная журналистами история. В ту роковую ночь фиаско потерпели не обычные жители Нью-Йорка, а представители власти. Китти умерла не в одиночестве, а на руках у соседки. И если уж на то пошло, наличие свидетелей дает вовсе не тот эффект, о котором долгое время твердили ученые. Мы не одиноки в большом городе, в метро, на многолюдных улицах. Мы есть друг у друга.

А история Китти на этом не заканчивается. Остался еще один, последний и удивительный поворот.

Через пять дней после убийства Китти житель Квинса Рауль Клири заметил незнакомца, выходящего из соседнего дома с телевизором в руках. Рауль подошел к нему, и тот представился грузчиком.

Но Рауль заподозрил неладное и позвонил другому соседу, Джеку Брауну.

– Баннистеры что, переезжают? – спросил он.

– Совершенно точно нет, – ответил Браун.

Мужчины не стали долго раздумывать. Джек заблокировал машину «грузчика», а Рауль вызвал полицию. Незнакомца задержали. Пару часов спустя он признался не только в проникновении в чужой дом и попытке ограбления, но и в убийстве молодой женщины в Кью-Гарденсе[400].

Все верно, убийцу Китти задержали благодаря двум случайным свидетелям. И об этом не написали ни в одной газете.

Такова реальная история Китти Дженовезе. С ней необходимо ознакомиться не только студентам психологических факультетов, но и начинающим журналистам. Она учит нас трем вещам. Во-первых, тому, насколько ошибочны бывают наши представления о человеческой природе. Во-вторых, тому, как ловко журналисты пользуются этим, чтобы продавать сенсационные истории. И в-третьих, тому, что в экстренных случаях мы можем рассчитывать друг на друга.

Стоя на берегу канала в Амстердаме, я спросил Рубена Абрахамса, считает ли он себя героем после того прыжка в воду. «Да нет, – пожал он плечами. – Мы же должны присматривать друг за другом».

Часть третья. Почему хорошие люди становятся плохими

Я стремился не осмеивать человеческих поступков, не огорчаться ими и не клясть их, а понимать.

Бенедикт Спиноза (1632–1677)

Недавно я взял в руки свою книгу «История прогресса», которую написал в 2013 году на родном нидерландском языке. Перечитывать ее было довольно неприятно. В этой работе я без тени сомнений приводил тюремный эксперимент Зимбардо в качестве доказательства того, что хорошие люди могут внезапно превращаться в монстров. Очевидно, эта идея чем-то меня привлекала.

И в этом я был не одинок. В послевоенные годы появилось множество вариаций теории лакировки, и все они подкреплялись доказательствами, которые казались железобетонными. Взять, к примеру, Стэнли Милгрэма с его электрошоковой установкой или журналистов с их интерпретацией трагедии Китти Дженовезе. А благодаря Уильяму Голдингу и Филипу Зимбардо эта теория облетела весь мир. И мир поверил, что в каждом из нас таится зло, как и утверждал триста лет назад Томас Гоббс.

Но когда были открыты архивы с материалами экспериментов и документами по делу Китти Дженовезе, выяснилось, что все было совсем не так. Надзиратели в тюрьме Зимбардо были актерами, старательно игравшими свою роль. Добровольцы в эксперименте Милгрэма искренне хотели принести пользу. А Китти умерла не в одиночестве, брошенная всеми, а на руках у соседки.

Большинство людей просто хотели помочь. Если кто и показал себя с худшей стороны, так это ученые и журналисты, политики и полицейские начальники. Они были левиафанами, которые обманывали людей и манипулировали ими. Вместо того чтобы защищать своих подопечных, они намеренно натравливали их друг на друга.

Тут мы вновь возвращаемся к главному вопросу: почему люди совершают чудовищные поступки? Почему только представители Homo puppy, дружелюбные двуногие, додумались до тюрем и концлагерей?

Из предыдущих глав мы знаем, что люди порой поддаются злу, когда оно маскируется под добро. Тогда возникает следующий вопрос: как злу удалось так поднатореть в одурачивании людей? Как ему удается веками заставлять нас развязывать войны?

В попытке найти ответ я постоянно возвращался мыслями к наблюдению Брайана Хэйра: «Тот же механизм, который делает нас добрейшими из созданий, превращает нас в самых жестоких на планете существ» (см. главу 3).

Как мы увидели, к большей части истории человечества это утверждение неприменимо. Мы не всегда были такими жестокими. Десятки тысяч лет мы кочевали по миру и избегали конфликтов. Мы не воевали и не строили концентрационных лагерей.

Но что, если Хэйр отчасти прав? Что, если его наблюдение относится только к самому последнему, составляющему всего 5 % отрезку истории человечества – с того момента, когда произошел переход к оседлости? Тот факт, что первые археологические свидетельства войн относятся к периоду около 10 тысяч лет назад, когда появились земледелие и частная собственность, не может быть простым совпадением. Что, если именно тогда мы избрали себе образ жизни, к которому не были приспособлены ни телом, ни разумом?

Эволюционные психологи называют это эволюционным несоответствием, подразумевая недостаточную физическую и психологическую подготовленность к жизни в современном мире. Самый простой пример – ожирение. Наши предки, охотники-собиратели, были стройными и подтянутыми, а сейчас во всем мире от ожирения страдает больше людей, чем от голода. Мы потребляем много сахара, жиров, соли и гораздо больше калорий, чем требуется нашему организму.

Почему мы переедаем? Все просто: наша ДНК считает, что мы все еще бегаем по джунглям. В первобытные времена имело смысл набивать себе брюхо при виде каждого усыпанного плодами дерева – такая удача выпадала нечасто, так что наращивание жирового слоя было, по сути, стратегией выживания[401]. Но в современном мире, наводненном дешевым фастфудом, накопление жира – не что иное, как саморазрушение.

Может быть, в том же ключе стоит рассматривать и самые мрачные главы истории человечества? Что, если и они стали результатом фатального эволюционного несоответствия? Поможет ли это объяснить, как современный Homo puppy стал способен на невообразимую жестокость? Если так, то у нас должно быть какое-то качество, дающее сбой при столкновении с реалиями современного, «цивилизованного» мира, – некая склонность, которая не беспокоила нас тысячелетиями, а затем внезапно проявила свою темную сторону.

Так что же это за качество?

О попытках ответить на этот вопрос я расскажу в следующих трех главах. Для начала я познакомлю вас с молодым американцем, который хотел понять, почему во Второй мировой войне немцы упорно сражались до последнего дня (глава 10). Затем мы рассмотрим психологический феномен цинизма, который присущ людям, обладающим властью (глава 11). А после этого подойдем к главному вопросу: каким станет наше общество, если мы признаем проблему эволюционного несоответствия и примем новый, реалистичный взгляд на человечество?

Глава 10. Эмпатия ослепляет

1

Когда началась Вторая мировая война, Моррису Яновицу было двадцать два. Год спустя ему пришла повестка – армия США призывала его на военную службу. Моррис, сын еврейских беженцев из Польши, с нетерпением ждал того момента, когда наконец наденет форму и поможет миру уничтожить нацистов[402].

Яновиц с юности увлекался социологией. Он только-только с отличием окончил колледж и был готов применить свои знания на практике во благо мира. Морриса отправили в бой, снабдив не каской и винтовкой, а блокнотом и ручкой: его распределили в службу психологических операций.

В лондонской штаб-квартире службы, расположенной неподалеку от Ковент-Гардена, Яновиц присоединился к десяткам ведущих ученых, многие из которых впоследствии сделали блестящую карьеру в области социологии и психологии. Но тогда им было не до абстрактных теоретических рассуждений. Наука была мобилизована к действию, и нельзя было терять ни минуты.

Пока на юго-западе США, в Лос-Аламосе, умнейшие физики работали над созданием первой атомной бомбы, а в центральной части Англии, в особняке Блетчли-парк, гениальные математики взламывали код «Энигмы», Моррис и его коллеги бились над еще более сложной задачей.

Они должны были разгадать тайну нацистского мышления.

К началу 1944 года одна загадка поставила ученых в тупик. Почему немцы продолжают сражаться? Почему солдаты не желают сложить оружие и признать поражение?

Любой, кто следил за ходом войны, уже понимал очевидность ее исхода. Немецкая армия была зажата между превосходящими силами: на востоке наступали русские, на западе ожидалось неминуемое вторжение союзных войск. Неужели обычные немцы не понимают, что у них нет шансов, недоумевали союзники. Неужели им настолько промыли мозги? Чем еще объяснить, что они настроены драться до последнего вздоха?

С первых дней войны большинство психологов твердо верили, что на боевую мощь армии сильнее всего влияет идеология. Любовь к своей стране, вера в правильность курса, избранного партией… Считалось, что отчаяннее всего сражаются солдаты, убежденные в том, что именно они на правильной стороне истории и именно их мировоззрение верное.

Многие эксперты говорили о немецкой одержимости, объясняя ею почти нулевой уровень дезертирства среди немецких солдат и тот факт, что они сражались ожесточеннее, чем американцы и британцы. После войны историки подсчитали, что в среднем один солдат вермахта убивал на 50 % больше врагов, чем солдат союзных войск[403].

Немецкие солдаты превосходили противника во всех отношениях – будь то нападение или оборона, с авиационной поддержкой или без нее. «Непреложная истина, – заметил позже британский историк, – состоит в том, что гитлеровский вермахт был выдающейся боевой силой Второй мировой войны, одной из величайших в истории»[404].

И союзники должны были найти способ сломить дух этой армии. Моррис и его коллеги понимали, что для достижения цели нужно мыслить масштабно – очень масштабно. По рекомендации службы психологических операций на вражескую территорию были сброшены десятки миллионов пропагандистских листовок. Они попали в руки 90 % немецких военнослужащих, дислоцированных в Нормандии после «Дня Д». В листовках говорилось о том, что положение Германии безнадежно, идеи нацизма порочны, а союзники сражаются за правое дело.

Сработал ли этот прием? Моррис Яновиц не имел ни малейшего представления. Сидя в кабинете, этого не узнаешь. Поэтому, чтобы оценить эффективность пропагандистской кампании, Моррис и его коллега Эдвард Шилс решили провести подробный опрос. Спустя пару месяцев Моррис отправился в освобожденный Париж, где проинтервьюировал сотни немецких военнопленных. Именно во время этих бесед его и осенило.

Они всё делали неправильно.

На протяжении нескольких недель Моррис опрашивал одного немецкого пленного за другим и от всех слышал одни и те же ответы. Нет, дело не в нацистской идеологии. Нет, у них не было иллюзий, что они еще могут победить. Нет, их мозги не были промыты. Истинная причина, по которой немецкая армия демонстрировала почти сверхъестественную боеспособность, была намного проще.

Kameradschaft.

Товарищество.

Все эти сотни пекарей и мясников, учителей и портных, все те немцы, кто изо всех сил сопротивлялся наступлению союзников, взялись за оружие ради друг друга. Они сражались не за Тысячелетний рейх и не за Blut und Boden – «кровь и почву». Они сражались, чтобы не подвести своих товарищей.

Как выразился один из пленных немцев, «нацизм начинается за десять миль от линии фронта»[405]. А друзья и товарищи были в каждом бункере, в каждом окопе. Военное командование прекрасно об этом знало и, как позднее выяснили историки, пользовалось этим в своих интересах[406]. Нацистские генералы прилагали все усилия, чтобы сплотить солдат. Они даже отзывали с передовой целые дивизии, чтобы новобранцы успели сдружиться с остальными, и лишь затем посылали их в бой.

Представить себе силу этого товарищества в вермахте непросто. Нас десятилетиями кормили голливудскими эпопеями о мужестве союзников и невменяемости немцев. Наши мальчики жертвовали жизнью ради других? Само собой. На войне у них сложилось фронтовое братство? Разумеется. Но как признать, что подобное происходило и в немецких ордах? Или того хуже – что у них чувство локтя было еще сильнее, а потому и сражались они лучше?

Некоторые истины принять слишком трудно. Как же так? Неужели этими чудовищами двигали все те же добродетели – мужество и верность, преданность и солидарность?

Именно к такому выводу и пришел Моррис Яновиц.

Когда исследователи из службы психологических операций сложили два и два, то сразу поняли, почему их пропагандистская кампания не сработала. Описывая эффект от миллионов листовок, заброшенных в тыл врага, Яновиц и Шилс отмечали: «Много усилий было потрачено на идеологические атаки на немецких лидеров, но при этом лишь 5 % военнопленных затронули эту тему [в ходе опроса]»[407].

Большинство немецких военнопленных даже не помнили, что в листовках критиковался национал-социализм. А когда исследователи спросили одного немецкого сержанта о его политических взглядах, он рассмеялся: «Когда мне задают такой вопрос, я сразу понимаю, что человек понятия не имеет о том, что заставляет солдата сражаться»[408].

Боевая подготовка, тактика, идеология – все это крайне важно для армии, подтвердили Моррис и его коллеги. Однако по большому счету армия сильна ровно настолько, насколько крепки узы братства между солдатами. Дух товарищества – вот оружие победы.

Эти выводы были опубликованы вскоре после войны и подтверждены многими дальнейшими исследованиями. Но решающий аргумент появился в 2001 году, когда историки обнаружили в архиве секретной службы США 150 тысяч страниц с расшифровками разговоров примерно четырех тысяч немцев, содержавшихся в насквозь прослушивамом лагере для военнопленных Форт-Хант в Вашингтоне (округ Колумбия). Эти рашифровки стали уникальным источником знаний о том, чем жили и о чем думали рядовые военнослужащие вермахта.

Из расшифровок следует, что немцы сохраняли крепкий боевой дух и высоко ценили такие качества, как верность, чувство локтя и самопожертвование. При этом антиеврейские настроения и нацистская идеология мало занимали их умы. «Как показывают расшифровки разговоров из Форт-Ханта, – пишет немецкий историк, – идеология играла в сознании большинства солдат вермахта второстепенную роль»[409].

То же самое касалось американцев, сражавшихся на фронтах Второй мировой. В 1949 году группа социологов опубликовала результаты опроса примерно полумиллиона американских ветеранов. Выяснилось, что ими двигали вовсе не идеалистические представления и тем более не идеология. Американский солдат шел в бой не из-за призрачной любви к родине, как и британский – не во имя демократии и верховенства права. Они воевали не столько за свою страну, сколько за своих товарищей[410].

Узы дружбы были настолько прочными, что порой это приводило к удивительным ситуациям. Военные отказывались от повышения, если это означало перевод в другую дивизию. Многие раненые бойцы отказывались от демобилизации, потому что не хотели, чтобы их место занял новобранец. Были даже те, кто сбегал из госпиталей обратно на передовую.

«Снова и снова, – с удивлением отмечал один из социологов, – мы сталкиваемся с примерами, когда люди поступали вопреки своим интересам из страха подвести товарищей»[411].

2

Мне потребовалось немало времени, чтобы свыкнуться с этой мыслью.

Будучи обычным голландским подростком, я представлял себе Вторую мировую чем-то вроде «Властелина колец» – захватывающей битвой между доблестными героями и омерзительными злодеями. Но Моррис Яновиц показал, что на самом деле все было совсем не так. Он обнаружил, что корни зла лежат не в садистских наклонностях злодеев-выродков, а в солидарности храбрых воинов. Вторая мировая война была героической борьбой, в которой миллионы обычных людей, движимые дружбой, верностью, солидарностью – лучшими человеческими качествами, – оказались участниками самой страшной в истории бойни.

Психолог Рой Баумайстер называет ошибочное представление о том, что наши враги – злобные садисты, «мифом о чистом зле». На самом деле наши враги такие же, как мы.

Сказанное применимо даже в отношении террористов.

Они такие же люди, как мы, подчеркивают эксперты. Конечно, сильно искушение думать, что террористы-смертники – это всегда чудовища с извращенной психикой, физиологией и нервной системой. Наверняка они психопаты, а может, никогда не ходили в школу или росли в крайней нищете, – должно же быть что-то, что объясняет их разительное отличие от среднестатистического человека.

Но это не так, утверждают социологи. Ученые заполнили километры экселевских таблиц описаниями личностных характеристик смертников, чтобы прийти к однозначному выводу: такого понятия, как «типичный террорист», не существует. Все террористы разные – высокообразованные и неграмотные, богатые и бедные, глупые и умные, верующие и безбожники. Мало у кого из них есть психические заболевания, совсем у немногих – детские психологические травмы. Когда случается очередной теракт, журналисты обычно расспрашивают о террористе-смертнике его шокированных соседей, знакомых и друзей, и те вспоминают его как «дружелюбного» и «приятного» человека[412].

По словам экспертов, если и есть какая-то одна черта, общая для всех террористов, то это их внушаемость. Они зависят от мнения других людей. Они легко поддаются влиянию авторитетных лидеров. Они жаждут внимания и хотят поступать правильно в глазах семьи и друзей[413]. Как отмечает один американский антрополог, террористы «не убивают и не умирают просто так – они убивают и умирают друг за друга»[414].

Кроме того, террористы радикализируются не сами по себе, а в обществе друзей и близких. Немалая доля террористических ячеек представляет собой в буквальном смысле «бандитские братства»: в атаках 11 сентября 2001 года участвовали как минимум четыре пары братьев; братьями были террористы, устроившие в 2013 году взрыв на Бостонском марафоне, а также Салах и Брахим Абдесламы, организаторы и исполнители теракта в парижском театре «Батаклан» в 2015 году[415].

Не секрет, почему террористы действуют сообща: жестокое насилие – это страшно. Сколько бы политики ни твердили о «трусливых действиях», на самом деле, чтобы пойти на верную смерть, требуются стальные нервы и решимость. «Такой отчаянный шаг легче совершить, если рядом есть человек, которого ты любишь и которому доверяешь», – отмечает испанский эксперт по проблеме терроризма[416].

Когда происходит теракт, СМИ в первую очередь акцентируют внимание на нездоровой идеологии террористов, которая толкнула их на преступление. Конечно, идеология имеет значение. Она играла важную роль в нацистской Германии и определенно вдохновляет лидеров террористических организаций вроде «Аль-Каиды» и «Исламского государства». Многие из этих лидеров с юности зачитывались книгами о радикальном исламе – как, например, известный книжный червь Усама бен Ладен[417].

Однако исследования показывают, что для рядовых членов этих организаций идеология играет незначительную роль. Из тысяч джихадистов, которые отправились в Сирию в 2013 и 2014 годах, три четверти были завербованы друзьями и знакомыми. Большинство, согласно утекшим документам «Исламского государства», вообще мало что знали о мусульманской вере[418]. Некоторые прямо перед отъездом благоразумно приобретали «Коран для чайников». По словам одного офицера ЦРУ, «религия для них – вопрос второстепенный»[419].

Важно понимать, что подавляющее большинство террористов вовсе не религиозные фанатики. Они просто завели верных друзей. Вместе почувствовали себя частью чего-то значимого. Их жизнь наконец обрела смысл. Они стали авторами собственной эпической саги.

И нет, это никоим образом не оправдывает их преступления. Это лишь объясняет их поведение.

3

Осенью 1990 года в Йельском университете, где тридцатью годами ранее проводил свои эксперименты Стэнли Милгрэм, открылся новый исследовательский центр. В Центре изучения детского сознания, который еще называют «детской лабораторией», проводят едва ли не самые захватывающие исследования в мире. Вопросы, которые ставят перед собой ученые, корнями уходят к Гоббсу и Руссо. Что представляет собой человеческая природа? Какова роль воспитания? Люди по своей сути хорошие или плохие?

В 2007 году сотрудница этого центра Кайли Хэмлин опубликовала результаты революционного исследования. Она и ее коллеги смогли продемонстрировать, что младенцы обладают врожденным чувством морали. Дети в возрасте шести месяцев способны не только отличать хорошее от плохого, но и делать выбор в пользу добра[420].

Наверняка вам уже интересно, почему Хэмлин так в этом уверена. В конце концов, маленькие дети ведь довольно беспомощны. Лабораторные мыши, например, могут бегать по лабиринтам. Но младенцы? Что ж, младенцы могут наблюдать. Исследователи показали своим «подопытным» (в возрасте шести и десяти месяцев) кукольный спектакль, в котором одна кукла всем помогала, а другая мешала и вредила. К какой кукле потянулись дети?

Как вы уже догадались, малыши предпочли куклу-помощницу. «И речь не шла о статистической погрешности, – писал позже один из исследователей. – Практически все дети тянулись к доброй кукле»[421]. После столетий размышлений о том, как дети видят мир, мы наконец получили осторожные доказательства того, что человек обладает врожденными моральными принципами и что Homo puppy – это не чистый лист. Мы рождаемся уже готовыми предпочесть добро злу – такова наша природа.

Но чем глубже я погружался в исследования детской психологии, тем быстрее угасал мой оптимизм.

Дело в том, что человеческая природа не одномерна. Через несколько лет после первого эксперимента Хэмлин с коллегами решили слегка его изменить[422]. На этот раз они предложили малышам на выбор крекеры и стручковую фасоль. Затем их познакомили с двумя куклами: одной нравились крекеры, а другой – фасоль. И вновь ученые стали наблюдать, каких кукол выберут дети.

Неудивительно, что подавляющее большинство малышей предпочли куклу, которая разделяла их пищевые пристрастия. Но вот что интересно: они не меняли своих предпочтений, даже если кукла-единомышленница вела себя плохо, а другая – хорошо. «Мы раз за разом находили подтверждение тому, что дети предпочтут злого, но похожего на них человека доброму, но с другими привычками», – говорила одна из коллег Хэмлин[423].

Звучит на редкость пессимистично, не так ли?

Видимо, еще до того, как научиться говорить, мы уже испытываем неприязнь ко всему непривычному и незнакомому. Исследователи центра провели десятки экспериментов, которые показали, что младенцам не нравятся незнакомые лица и запахи, иностранные языки и странные акценты. Как будто мы все рождаемся ксенофобами[424].

Тогда я задался вопросом: не является ли это симптомом того самого фатального эволюционного несоответствия? Может быть, на протяжении большей части истории наша инстинктивная неприязнь к чужакам не была проблемой, а стала таковой лишь с развитием цивилизации? В конце концов, на протяжении более 95 % своей истории мы были кочевыми охотниками-собирателями. Каждый раз, встречая незнакомца, мы могли остановиться и поговорить с ним – и он переставал быть для нас чужаком.

Сегодня все по-другому. Мы живем в безликих городах, порой в окружении миллионов незнакомых людей. Почти все наши представления о других людях строятся на сообщениях СМИ, а журналисты склонны заострять внимание на плохом. Так стоит ли удивляться тому, что мы с подозрением относимся к незнакомцам?

Но не станет ли наша врожденная неприязнь к чужакам миной замедленного действия?

Со времени первого исследования Кайли Хэмлин ученые провели еще много экспериментов, направленных на изучение морального чувства у младенцев. Это интересная область исследований, которая пока еще делает первые шаги. Работа с малышами сопряжена с рядом трудностей: они часто отвлекаются, что сказывается на надежности результатов[425].

К счастью, примерно к полутора годам дети заметно умнеют и изучать их становится легче. Этим занимается, например, немецкий психолог Феликс Варнекен. Еще в магистратуре он решил выяснить, насколько дети ясельного возраста склонны помогать другим. Его научные руководители забраковали эту идею, полагая (как и многие в начале 2000-х), что маленькие дети – отъявленные эгоисты. Но Варнекена это не остановило, и он провел серию экспериментов, которые впоследствии воспроизвели ученые со всего мира[426].

Во всех странах результаты оказались одинаковыми. Уже в нежном возрасте полутора лет дети стремятся помогать другим и охотно отрываются от игр, чтобы протянуть руку помощи незнакомцу, – даже если добавить в эксперимент такую притягательную вещь, как бассейн с шариками[427]. И дети ничего не требуют взамен[428].

Правда, есть и плохие новости. Помимо вдохновляющего исследования Феликса Варнекена, я ознакомился с немалым количеством работ, авторы которых пришли к далеко не таким радужным выводам, показав, что детей можно настроить друг против друга. Это продемонстрировали эксперимент Музафера Шерифа (глава 7) и печально известный эксперимент 1960-х годов, стартовавший на следующий день после убийства Мартина Лютера Кинга.

5 апреля 1968 года Джейн Эллиотт, учительница из Райсвилла, штат Айова, решила с максимальной наглядностью объяснить третьеклассникам, что такое расизм.

«Самые лучшие ученики в нашем классе – это те, у кого карие глаза, – начала Эллиотт. – Они умнее и аккуратнее других». Затем Эллиотт крупными буквами написала на доске слово «МЕЛАНИН» и сообщила детям, что это вещество делает людей умными. У кареглазых детей меланина больше, следовательно, они сообразительнее, а у голубоглазых его почти нет, поэтому они «сидят сложа руки и ничего не делают»[429].

Очень скоро кареглазые дети стали смотреть на голубоглазых свысока; те вполне предсказуемо потеряли веру в себя. Умная голубоглазая отличница сделала пару ошибок на уроке математики. На перемене к ней подошли три кареглазые подруги. «Извинись, что пыталась встать у нас на пути, – сказала одна из них. – Потому что мы лучше тебя!»[430]

Пару недель спустя Эллиотт пригласили на вечернее ток-шоу Джонни Карсона. Учительница ощутила на себе ненависть всей белой Америки. «Как вы посмели проводить этот жестокий эксперимент на белых детях! – писал рассерженный зритель. – Черные дети привыкли к такому обращению, но белые! Они же ничего не понимали! Вы нанесли белым детям серьезную психологическую травму»[431].

Джейн Эллиотт продолжала бороться с подобными проявлениями расизма всю свою жизнь. Но важно помнить, что она не была ученым, а ее опыт не был строгим научным экспериментом. Она прилагала серьезные усилия, чтобы настраивать детей друг против друга: например, отсаживала голубоглазых в конец класса, давала им меньше времени на отдых и не разрешала играть с кареглазыми одноклассниками. Ее опыт не давал ответа на вопрос, что произойдет, если детей разделить на группы и при этом не вмешиваться в их взаимоотношения.

Осенью 2003 года группа психологов провела именно такой эксперимент. По их просьбе в двух детских садах Техаса детей в возрасте от трех до пяти лет нарядили в разные рубашки – красные и синие. Всего через три недели ученые уже смогли сделать некоторые выводы[432]. Во-первых, дети не замечали различия в цвете рубашек, если на этом не заостряли внимание взрослые. Тем не менее у детей развилось чувство групповой принадлежности – в беседах с исследователями они говорили, что их цвет «умнее» и «лучше». В одном из вариантов эксперимента взрослые подчеркивали различие между группами («Доброе утро, красные и синие!»), и эффект был еще заметнее.

В следующем эксперименте группу пятилеток одели в красные и синие рубашки, а затем показали им фотографии детей в таких же или других рубашках. Даже ничего не зная о ребенке на снимке, дети оценивали его более негативно, если на нем была рубашка другого цвета. Как писали ученые, их восприятие «постоянно искажалось из-за простой принадлежности к социальной группе – и это тревожащее открытие»[433].

Суровая истина заключается в том, что дети не дальтоники. Напротив, они гораздо более чувствительны к различиям, чем думает большинство взрослых. Даже когда мы пытаемся относиться к окружающим одинаково, вне зависимости от расы, внешности или уровня дохода, дети все равно видят разницу. Похоже, мы все рождаемся с кнопкой включения трайбализма в мозге, и нужен лишь повод, чтобы ее нажать.

4

Читая о двойственной натуре маленьких детей – в целом дружелюбных, но не лишенных ксенофобии, – я вспомнил про «гормон любви» окситоцин. Это тот самый гормон, повышенный уровень которого наблюдался у лисиц Людмилы Трут (см. главу 3). Сегодня ученым известно, что он не только играет важнейшую роль в формировании любви и привязанности, но и делает нас недоверчивыми по отношению к незнакомцам.

Может быть, все тот же окситоцин поможет объяснить, почему хорошие люди совершают плохие поступки? Действительно ли привязанность к своей социальной группе предопределяет враждебность по отношению к другим? Возможно ли, что общительность, позволившая Homo puppy завоевать мир, одновременно стала причиной его наихудших деяний?[434]

Поначалу это казалось мне маловероятным. В конце концов, у нас есть еще одна черта, даже инстинкт, глубоко укоренившийся в нашей щенячьей натуре: способность к сопереживанию. Мы умеем ставить себя на место других. Мы запрограммированы на эмоциональном уровне чувствовать, каково это – быть кем-то еще.

И мы не просто способны это делать – мы весьма в этом преуспели. Люди – это эмоциональные пылесосы, постоянно втягивающие переживания окружающих. Вспомните, как легко заставляют нас плакать или смеяться книги и фильмы. Мне, например, очень трудно смотреть во время авиаперелетов грустные фильмы (приходится постоянно жать на паузу, чтобы сидящие рядом пассажиры не кинулись меня утешать)[435].

Долгое время я считал, что это удивительное умение чувствовать чужую боль сближает людей. Миру определенно нужно больше сочувствия и сострадания. Но потом я прочел новую книгу, написанную исследователем, который изучал маленьких детей.

Когда профессора Блума спрашивают, о чем его книга, он отвечает:

– Об эмпатии.

– О, – улыбается собеседник, – понимаю.

– Я против нее[436], – добавляет профессор.

И Пол Блум не шутит. Он считает, что эмпатия (то есть сочувствие) – это вовсе не яркий свет, озаряющий все человечество. Это всего лишь небольшое пятно света. Луч прожектора, которым вы выхватываете из темноты конкретного человека или группу людей. Пока вы впитываете эмоции людей, освещаемых этим лучом, весь остальной мир перестает для вас существовать.

Обратимся к другому исследованию, проведенному еще одним психологом. В ходе эксперимента добровольцам рассказывали грустную историю Шери Саммерс – десятилетней девочки, страдающей смертельным недугом. Шери внесена в лист ожидания на спасительную процедуру, но время на исходе. Испытуемым сказали, что они могут подвинуть ее вверх в этом списке, но предупредили, что, принимая решение, они должны быть объективны.

Большинство опрошенных не стали переносить Шери в начало списка – ведь каждый внесенный в него ребенок был тяжело болен и нуждался в лечении.

Но затем условия эксперимента изменили. Второй группе испытуемых рассказали ту же историю, но в конце попросили представить себе, каково сейчас Шери. Что она чувствует? Разве это не ужасно, что такая маленькая девочка так серьезно больна? В итоге этот единственный укол эмпатии полностью изменил результаты: теперь большинство участников поставили Шери на первое место в списке. Если вдуматься, не самое высокоморальное решение. Свет, направленный на Шери, неизбежно означал смерть другого ребенка, включенного в лист ожидания раньше нее[437].

Вы могли бы сказать: ну конечно! Именно поэтому миру и нужно больше сочувствия! Мы должны ставить себя на место не только Шери, но и всех остальных больных детей из всех прочих листов ожидания! Больше эмоций, больше чувств, больше эмпатии!

Но луч прожектора так не работает. Попробуйте представить себя на месте другого человека. А теперь на месте сотни других людей. Миллиона. А как насчет семи миллиардов?

Это попросту невозможно.

С практической точки зрения эмпатия – безнадежно ограниченное чувство, считает профессор Блум.

Мы сопереживаем близким людям – тем, кого видим, до кого можем дотронуться, чей голос мы слышим и чей запах чувствуем. Родственникам и друзьям, фанатам нашей любимой группы; может быть, даже бездомному на углу нашей улицы. Мы не жалеем эмпатии для милых щеночков, которых можно погладить и потискать, – хотя при этом едим других животных (с которыми просто ужасно обращаются на агропромышленных фермах, но этого мы не видим). Мы сопереживаем людям в телевизоре – особенно тем, кого показывают крупным планом под печальную музыку.

Читая книгу Блума, я начал понимать, что механизм эмпатии чем-то напоминает мне такое современное явление, как просмотр новостей. В главе 1 я уже объяснял, что новости тоже в каком-то смысле действуют как прожектор. Эмпатия сбивает нас с толку, фокусируя наше внимание на ком-то конкретном, а новости дезориентируют, делая акцент на исключительных событиях.

Одно можно сказать наверняка: если в мире станет больше эмпатии, это не сделает его лучше. Скорее наоборот – сочувствие делает нас менее великодушными: чем больше мы солидаризируемся с жертвами, тем больше склонны выносить обобщающие суждения о наших врагах[438]. Яркий луч света, который мы направляем на избранных, ослепляет нас, мешая увидеть взгляды наших оппонентов; из поля нашего зрения исчезает все, что остается в темноте[439].

Это и имел в виду Брайан Хэйр, когда говорил о механизме, который делает нас одновременно самым дружелюбным и самым жестоким видом на планете. Как ни прискорбно, эмпатия и ксенофобия идут рука об руку. Это две стороны одной медали.

5

Итак, почему же хорошие люди становятся плохими?

Думаю, мы подошли к ответу достаточно близко. Во время Второй мировой войны большинство солдат вермахта сражались в первую очередь друг за друга. По большей части их вдохновляли не садизм и не жажда крови, а дух товарищества.

В открытом бою людям не так легко убивать себе подобных. В главе 4 я рассказал историю полковника Маршалла, который выяснил, что большинство солдат не открывали огонь по врагу. Во время гражданской войны в Испании аналогичные наблюдения сделал и Джордж Оруэлл, которого в какой-то момент охватило острое сочувствие:

В этот момент из траншеи выскочил мужчина […] и побежал вдоль бруствера у всех на виду. Он был полуодет и, пока бежал, придерживал руками штаны. Я не смог в него выстрелить. […] Я не стрелял отчасти из-за этих его штанов. Я приехал сюда стрелять по «фашистам», но этот мужчина, придерживавший штаны, не был никаким «фашистом» – он явно был таким же человеком, как и я, и мне совершенно не хотелось в него стрелять[440].

Наблюдения Маршалла и Оруэлла показывают, как трудно нам причинять вред людям, которые оказываются слишком близко. Что-то удерживает нас и не дает нажать на спусковой крючок.

Как выяснили военные историки, ударить человека ножом еще труднее, чем выстрелить в него. Так, во время сражений при Ватерлоо (1815) и на Сомме (1916) штыковые ранения составили менее 1 % от всех травм[441]. А как же тысячи штыков, выставленных в сотнях музеев? Большинством из них ни разу не воспользовались. «Прежде чем пустить в ход штыки, – отмечает историк, – одна или вторая сторона обычно отступала, словно вспомнив о неотложном деле»[442].

И здесь нас тоже вводят в заблуждение телевидение и киноиндустрия. Благодаря «Игре престолов» или «Звездным войнам» многие думают, что взять и всадить меч в оппонента – плевое дело. На самом же деле пронзить тело другого человека психологически трудно.

Тогда как же объяснить сотни миллионов жертв военных действий за последние 10 тысяч лет? Как погибли все эти люди? Чтобы ответить на этот вопрос, необходима судебно-медицинская экспертиза. Поэтому рассмотрим в качестве примера лишь причины гибели британских солдат во время Второй мировой войны[443]:

Минометы, гранаты, авиабомбы,

артиллерийские снаряды – 75 %

Пули, противотанковые мины – 10 %

Наземные мины, мины-ловушки – 10 %

Взрывная волна, обрушение зданий – 2 %

Отравление химическими веществами – 2 %

Иное – 1 %

Заметили закономерность? Этих жертв объединяет то, что они были убиты дистанционно. Подавляющее большинство солдат погибли из-за того, что кто-то находящийся далеко нажал кнопку, сбросил бомбу или установил мину. И этот человек никогда не видел своих жертв и уж точно не наблюдал, как они бегут, полуголые, придерживая штаны руками.

В большинстве случаев убийства на войне совершаются издалека. Эволюция военных технологий, по сути, была направлена на максимальное отдаление противников друг от друга: от дубинок и кинжалов к лукам и стрелам, от мушкетов и пушек к бомбам и гранатам. На протяжении всей истории оружие совершенствовалось с целью преодолеть главную проблему любой войны – естественное отвращение людей к насилию. Практически невозможно убить кого-то, глядя ему в глаза. Большинство людей мгновенно станут вегетарианцами, если ради мяса им придется самостоятельно убивать коров; точно так же солдаты отказываются стрелять, когда противник оказывается слишком близко.

Рецепт военных побед не менялся веками: убить как можно больше народу с большого расстояния[444]. Так англичане победили французов при Креси и Азенкуре во время Столетней войны (1337–1453), так испанские конкистадоры покоряли Америку в XV и XVI веках, так сегодня действуют вооруженные силы США с их легионами боевых дронов.

Наряду с применением дальнобойных орудий военные придумывают способы психологически дистанцироваться от противника. Если врага дегуманизировать – скажем, изобразить его в виде паразита, – то будет намного проще относиться к нему так, будто в нем и правда нет ничего человеческого.

Еще один вариант – накачать своих солдат наркотиками, чтобы притупить в них естественную эмпатию и неприязнь к насилию. От Трои до Ватерлоо, от Кореи до Вьетнама – мало какие армии сражались без использования одурманивающих веществ. Ученые даже предполагают, что Париж, возможно, не пал бы в 1940 году, если бы германская армия не получила 35 миллионов таблеток метамфетамина (наркотика, который может вызывать крайне агрессивное поведение)[445].

В армии солдат «доводят до кондиции». В США подобная практика сложилась после Второй мировой войны по рекомендациям того самого полковника Маршалла. Во время войны во Вьетнаме новобранцев свозили в учебные лагеря, где не только воспитывали дух товарищества, но и вырабатывали привычку к насилию. Солдат заставляли до хрипоты кричать: «УБЕЙ! УБЕЙ! УБЕЙ!» Ветераны Второй мировой (большинство из которых так и не научились убивать) были в ужасе, когда им показали записи этих «тренировок»[446].

В наши дни солдаты больше не палят по бумажным мишеням – их учат машинально стрелять по реалистичным человеческим фигурам. Это делается для выработки условного рефлекса – чтобы солдат открывал огонь не задумываясь. Снайперов обучают еще более радикальными методами. Например, новичка привязывают к стулу и заставляют безотрывно смотреть жуткие видеоролики, один чудовищнее другого, а специальное устройство следит за тем, чтобы он не закрывал глаза[447].

В общем, постоянно изыскиваются новые способы искоренить в нас врожденное и глубокое отвращение к насилию. В современных армиях дух товарищества играет все менее важную роль; вместо чувства локтя у солдат развивают, как выразился один американский ветеран, «деланное презрение»[448].

«Доведение до кондиции» – весьма действенный метод. Солдаты, прошедшие такую подготовку, без труда разгромят армию старой закалки. Вспомним, к примеру, Фолклендскую войну 1982 года: у более многочисленной аргентинской армии с ее старомодной подготовкой не было ни единого шанса против британских солдат, превращенных в машины для убийства[449].

Американским военным удалось повысить и «коэффициент стрельбы»: если во время Корейской войны стреляли только 55 % солдат, то во Вьетнаме уже 95 %. Правда, за это пришлось заплатить. Если вы промываете мозги миллионам молодых солдат, не стоит удивляться, что они возвращаются домой с посттравматическим стрессовым расстройством (ПТСР). Так было в США после Вьетнама[450]. Эти люди убивали других людей, но вместе с тем погубили что-то важное в самих себе.

Наконец, существует одна группа людей, которые с легкостью дистанцируются от противника. Это командиры.

Командующим армиями и главарям террористических организаций, отдающим приказы, нет нужды подавлять в себе сочувствие к противнику. И вот что примечательно: если солдаты – это, как правило, самые обычные люди, то их командиры – вовсе нет. Историки и специалисты по проблеме терроризма неизменно указывают на то, что люди, занимающие руководящие посты, обладают особыми психологическими характеристиками. Военные преступники, такие как Адольф Гитлер и Йозеф Геббельс, – классические примеры властолюбивых параноидальных нарциссов[451]. Лидеры «Аль-Каиды» и «Исламского государства» – такие же эгоцентричные манипуляторы, которые редко терзались сомнениями или испытывали к кому-то сострадание[452].

Это подводит нас к следующему вопросу. Если Homo puppy – от природы дружелюбный вид, то как получается, что у власти постоянно оказываются эгоисты, приспособленцы, нарциссы и социопаты? Почему мы – единственный вид, умеющий краснеть, – позволяем управлять собой совершенно бесстыжим людям?

Глава 11. Власть развращает

1

Когда пишешь о власти, невозможно обойти стороной одно имя. Я уже упоминал об этом человеке в главе 3, когда излагал гипотезу о том, что для достижения успеха необходимо плести паутину хитрости и обмана.

Я имею в виду Никколо Макиавелли.

Зимой 1513 года оказавшийся не у дел городской чиновник после очередной долгой ночи в трактире задумал написать памфлет под названием «Государь». Эта «маленькая прихоть», как говорил о своем трактате сам Макиавелли, станет одной из самых влиятельных работ в западной истории[453]. «Государь» лежал на прикроватных столиках императора Карла V, короля Людовика XIV и генсека Сталина. Его изучал канцлер Германии Отто фон Бисмарк, а также Черчилль, Муссолини и Гитлер. Эту книгу даже нашли в карете Наполеона после его поражения при Ватерлоо.

Несомненное преимущество философии Никколо Макиавелли в том, что ее легко применить на практике. Хотите власти? Тогда вы должны ее захватить. Вы должны быть бесстыжим, не скованным принципами или моралью. Цель оправдывает средства. А если вы не позаботитесь о себе, по вашей голове пройдут другие. Согласно Макиавелли, «о людях в целом можно сказать, что они неблагодарны и непостоянны, склонны к лицемерию и обману, что их отпугивает опасность и влечет нажива»[454]. Если кто-то делает вам добро, не дайте себя обмануть: это притворство, потому что люди никогда не делают ничего хорошего, кроме как по необходимости[455].

Книгу Макиавелли часто называют «реалистической». Если вы захотите ее прочесть, пожалуйста – «Государь» до сих пор продается едва ли не в каждом книжном. Вы даже можете выбрать один из множества опусов по саморазвитию, вдохновленных его идеями, – от «Макиавелли для менеджеров» до «Макиавелли для мам». А еще есть множество театральных постановок, фильмов и сериалов, опирающихся на идеи Макиавелли. «Крестный отец», «Карточный домик», «Игра престолов» – все это, по сути, отсылки к творчеству итальянца, жившего в XVI веке.

Учитывая популярность его теории, стоит задуматься, прав ли Макиавелли на самом деле. Действительно ли нужно беззастенчиво лгать и плести интриги, чтобы получить и удержать власть? Что говорит нам об этом современная наука?

Профессор Дачер Келтнер – ведущий специалист по прикладному макиавеллизму. Он заинтересовался психологией власти еще в 1990-х и сразу отметил два любопытных факта. Во-первых, почти все считают, что Макиавелли был прав. И во-вторых, почти никто не предпринимал попыток подтвердить его правоту научным методом.

Келтнер решил стать первопроходцем. В ходе того, что он назвал «экспериментами с естественным состоянием», американский психолог наблюдал за поведением людей в условиях, где они свободно соперничают за лидерство, – от студенческих общежитий до летних лагерей. Именно в таких местах, где люди впервые видят друг друга, рассудил ученый, и можно во всей полноте оценить правоту Макиавелли.

Келтнер был разочарован. Оказалось, если вести себя так, как советует автор «Государя», вас мигом вышибут из коллектива. В маленьких сообществах не мирятся с высокомерием, как не мирились с ним в первобытные времена. Если вас сочтут подонком, то попросту изгонят. Лидерами в подобных коллективах становятся наиболее доброжелательные и эмпатичные люди[456]. Выживает не сильнейший, а самый дружелюбный.

Вы, возможно, сейчас думаете: пусть этот профессор заедет ко мне на работу и познакомится с моим начальником – тогда уж он точно пересмотрит свою теорию о дружелюбных лидерах.

Но подождите, это еще не вся история. Келтнер изучил и то, как власть влияет на людей, когда они ее получают. И на этот раз пришел к совершенно иному выводу. Один из самых интересных его экспериментов называется Cookie Monster (англ. «печеньковый монстр») – в честь пушистого персонажа «Улицы Сезам»[457]. В 1998 году Келтнер с коллегами пригласили в лабораторию добровольцев, которых разбили на группы по три человека. В каждой группе кого-то одного, выбранного случайным образом, назначали на роль лидера. Затем испытуемым предлагали выполнить скучное задание. Вскоре помощница приносила тарелку, на которой лежало печенье – ровно пять штук. Во всех группах одно печенье испытуемые оставляли на тарелке (золотое правило этикета), но четвертое почти в каждом случае съедал лидер. Кроме того, один из докторантов Келтнера заметил, что лидеры менее опрятны. И действительно, при просмотре видео обнаружилось, что лидеры чаще ели с открытым ртом, громче чавкали и роняли больше крошек.

Ну как, уже больше похоже на вашего начальника?

Сначала я не воспринял этот эксперимент всерьез, но за последние годы были опубликованы результаты десятков подобных исследований в разных странах мира[458]. Келтнер с коллегами провели еще один эксперимент, чтобы выяснить, как влияет на человека обладание дорогой машиной. Первую группу испытуемых посадили за руль потрепанных «мицубиси» или «фордов пинто» и направили в сторону зебры, возле которой стоял пешеход, намеренный перейти через дорогу. Все водители остановились и пропустили его, как и требуют правила.

Во второй части исследования испытуемым предложили шикарный «мерседес». На этот раз 45 % водителей не затормозили перед зеброй и не пропустили пешехода. По сути, чем дороже машина, тем грубее ведет себя на дороге водитель[459]. «Хуже всех были водители BMW», – рассказывал корреспонденту New York Times другой исследователь[460]. (Эксперимент Келтнера воспроизводился дважды – с одним и тем же результатом[461].)

Наблюдая за поведением водителей, Келтнер в конце концов понял, что картина напоминает «приобретенную социопатию» – ненаследственное антисоциальное расстройство личности, впервые диагностированное клиническими психологами еще в XIX веке. Такая социопатия развивается в результате травмы головы, когда повреждаются ключевые области мозга, и может превратить самых хороших людей в худших макиавеллистов.

Оказывается, у людей, наделенных властью, прослеживаются те же симптомы[462]. Они ведут себя в точности как пациенты с повреждением мозга. Они не только более импульсивны, эгоцентричны, безрассудны, высокомерны и грубы, чем люди в среднем, – они еще и чаще изменяют супругам, менее внимательны к окружающим и склонны игнорировать чужое мнение. Они редко испытывают чувство стыда и еще реже проявляют способность, отличающую людей от других приматов.

Они не краснеют.

Похоже, власть действует как анестетик и делает человека бесчувственным по отношению к другим людям. В исследовании 2014 года три американских нейробиолога использовали метод транскраниальной магнитной стимуляции для проверки когнитивных функций влиятельных и невлиятельных людей. Они выяснили, что ощущение власти нарушает процесс отзеркаливания, играющий ключевую роль в эмпатии[463]. Мы постоянно отзеркаливаем друг друга. Кто-то засмеялся – и вы начинаете смеяться; кто-то зевнул – и вы тоже зеваете. Но люди, обладающие властью, отзеркаливают других гораздо реже. Как будто они не чувствуют связи с себе подобными. Как будто они отключились от общей сети[464].

Если сильные мира сего не чувствуют связи с другими, то стоит ли удивляться их цинизму? Результаты исследований показывают, что в числе прочего власть заставляет наделенного ею человека видеть других в негативном свете[465]. Если вы обладаете властью, то с большей вероятностью будете думать, что люди вокруг вас ленивы и ненадежны; что их нужно направлять и контролировать, проверять и оценивать, постоянно указывать, что им делать. А поскольку власть внушает вам чувство превосходства, вы будете искренне считать, что управление людьми следует доверить именно вам.

К сожалению, отсутствие доступа к власти имеет прямо противоположный эффект. Исследования психологов показывают, что людям, которые чувствуют себя безвластными, не хватает и уверенности в себе. Они не решаются высказывать свое мнение, стараются не выделяться в группах и недооценивают уровень своего интеллекта[466].

Это выгодно тем, кто находится у власти, поскольку неуверенность в себе не позволяет людям противостоять лидеру. Цензура в этом случае не нужна, ведь неуверенный в себе человек сам заставляет себя молчать. Мы видим ноцебо в действии: относитесь к людям как к глупцам, и они начнут чувствовать себя дураками. Далее это приведет лидера к рассуждениям о том, что массы дремучи и неспособны мыслить самостоятельно, а значит, управлять ими должен он сам – всеведущий и проницательный.

Но разве всё не с точностью до наоборот? Не власть ли делает нас близорукими? Если вы уже достигли вершины, зачем вам смотреть на вещи с других точек зрения? Наверху нет потребности в эмпатии, потому что любого, кто вам не нравится, можно проигнорировать, наказать, посадить в тюрьму или сделать с ним что похуже. Людям у власти не приходится оправдывать свои действия, а потому они могут позволить себе смотреть на мир зашоренным взглядом.

Это также объясняет, почему женщины, как правило, лучше справляются с тестами на эмпатию. Большое исследование, проведенное в Кембриджском университете в 2018 году, не выявило генетических причин для этого феномена и объяснило его социализацией[467]. Дело в том, что власть традиционно принадлежала в основном мужчинам, а женщинам приходилось прилагать усилия, чтобы их понимать. Этим же объясняется расхожий миф о некой особенной женской интуиции: от женщин чаще ожидают, что они будут смотреть на вещи с мужской точки зрения, и редко когда бывает наоборот.

2

Чем больше я узнавал о психологии власти, тем отчетливее понимал, что власть подобна наркотику с целым списком побочных эффектов. Как метко заметил еще в XIX веке британский историк лорд Актон, «власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно»[468]. И надо сказать, мало существует утверждений, с которыми бы так единодушно соглашались психологи, социологи и историки.

Дачер Келтнер называет это явление «парадоксом власти». Множество исследований показывает, что мы выбираем в лидеры самых скромных и добросердечных людей. Но как только они достигают вершины, власть ударяет им в голову – и сместить их становится весьма непросто.

Достаточно взглянуть на наших собратьев – горилл и шимпанзе, чтобы понять, насколько трудно бывает свергнуть лидера. В стае горилл всегда есть единственный доминантный самец – «диктатор», который принимает все решения и имеет эксклюзивный доступ к гарему самок. Вожаки шимпанзе тоже делают все возможное, чтобы удержаться на вершине иерархии; это удается самым сильным и искусным в создании коалиций самцам.

«Целые пассажи Макиавелли выглядят вполне применимыми к поведению шимпанзе»[469], – пишет биолог Франс де Вааль в своей книге «Политика у шимпанзе», вышедшей в начале 1980-х. Альфа-самец – «государь» – расхаживает с важным видом, поигрывая мускулами, и заставляет других делать за него всю работу. У него есть подручные, которые помогают ему держать бразды правления, однако они в любой момент могут его предать.

Еще несколько десятилетий назад ученые установили, что ДНК человека на 99 % совпадает с ДНК шимпанзе. В 1995 году этот факт вдохновил Ньюта Гингрича, тогдашнего спикера палаты представителей Конгресса США, раздать коллегам по экземпляру книги де Вааля. По его мнению, Конгресс США не сильно отличался от стаи шимпанзе – в лучшем случае его члены пытались скрыть проявление животных инстинктов, но не более того.

А вот тот факт, что шимпанзе не единственный вид, с которым мы разделяем 99 % ДНК, не был тогда широко известен. Второй вид – это бонобо. Франс де Вааль впервые увидел бонобо в начале 1970-х, и тогда их называли «карликовыми шимпанзе». Долгое время шимпанзе и бонобо вообще относили к одному виду[470].

На самом деле бонобо – совершенно другие создания. В главе 4 я уже упоминал, что они, как и Homo puppy, одомашнили сами себя. Ключевую роль в этом процессе, похоже, сыграли самки бонобо – они намного слабее самцов, зато каждый раз, когда на одну из них нападает представитель противоположного пола, дают ему отпор все вместе. При необходимости они даже перекусывают ему пенис[471]. Восстанавливая таким образом баланс сил, самки бонобо сами выбирают себе пару и, как правило, отдают предпочтение неагрессивным самцам.

(Кстати, если вы думаете, что вся эта эмансипация пагубно сказывается на качестве сексуальной жизни животных, вы ошибаетесь. «Бонобо ведут себя так, будто знакомы с Камасутрой, – пишет де Вааль, – и практикуют секс во всех возможных позах и комбинациях»[472]. Когда две стаи бонобо встречаются впервые, знакомство зачастую заканчивается оргией.)

Прежде чем радоваться, позвольте уточнить: люди – не бонобо. Однако растущее число исследований показывает, что с дружелюбными бонобо у нас куда больше общего, чем с макиавеллистскими шимпанзе. Начнем с того, что на протяжении большей части человеческой истории наши политические системы гораздо больше напоминали социальную систему бонобо. Вспомним принципы племени кунг (см. главу 5): «Мы осуждаем хвастуна, потому что однажды гордыня толкнет его на убийство. Поэтому мы называем его добычу ничтожной. Это охладит его пыл и сделает его добрее».

Проанализировав 48 исследований, посвященных обществам охотников-собирателей, один американский антрополог выяснил, что макиавеллизм почти всегда приводил к катастрофе. Ученый перечисляет некоторые черты характера, которые, по его мнению, были необходимы, чтобы стать лидером в первобытные времена. Вот они:

• Щедрость

• Храбрость

• Мудрость

• Обаяние

• Справедливость

• Беспристрастность

• Надежность

• Тактичность

• Сила

• Скромность[473]

Лидерство в племенах охотников-собирателей было временным, и решения принимались коллективно. Любой, кто оказывался достаточно глуп, чтобы действовать так, как позднее предписывал Макиавелли, рисковал своей жизнью. Жадных эгоистов изгоняли из племени, и их, вероятно, ждала голодная смерть. В конце концов, никому не хочется делиться едой с самовлюбленными нахалами.

Еще одно свидетельство того, что поведение людей больше похоже на поведение бонобо, чем на повадки шимпанзе, – наше врожденное неприятие неравенства. Сделайте запрос «неприятие неравенства» (inequality aversion) в Google Scholar, и вы найдете более десятка тысяч научных статей, посвященных этому первобытному инстинкту. Дети в возрасте трех лет уже делят торт поровну, а в шесть лет скорее выбросят лишний кусок, чем допустят, чтобы кто-то съел больше других[474]. Люди, как и бонобо, делятся часто и фанатично.

И все же не стоит делать далеко идущие выводы. Homo puppy вовсе не прирожденные коммунисты. Психологи подчеркивают, что мы спокойно относимся к небольшому неравенству, если считаем его оправданным. До тех пор, пока оно кажется нам справедливым. Если вы сможете убедить массы в том, что вы умнее, лучше или святее, то люди признают ваше лидерство и вам не придется бояться оппозиции.

С появлением первых поселений и ростом неравенства вождям и королям пришлось объяснять, почему они пользуются бо́льшими привилегиями, чем их подданные. Иными словами, они начали заниматься пропагандой. Если вожди кочевых племен отличались скромностью, то лидеры более поздних времен принялись напускать на себя важность. Цари заявляли, что правят по божественному праву или даже что сами являются богами.

Конечно, сегодня провластная пропаганда стала более изощренной. Но это не значит, что мы больше не придумываем хитроумные оправдания тому, почему одни люди «заслуживают» больше власти, почета или богатства, чем другие. Еще как придумываем! В капиталистических обществах упор чаще делается на заслугах – но как понять, кто приносит больше пользы обществу? Банкиры или мусорщики? Медсестры или нестандартно мыслящие ученые и предприниматели? Чем красочнее вы сможете о себе рассказать, тем больше будет ваш кусок пирога. По сути, на историю развития цивилизации можно смотреть как на историю правителей, которые постоянно придумывали новые оправдания своим привилегиям[475].

Во всем этом есть нечто странное. Почему мы верим рассказам наших лидеров?

Некоторые историки объясняют это наивностью и даже называют ее «суперспособностью» нашего биологического вида[476]. Вкратце эта теория звучит так: если вы хотите, чтобы тысячи незнакомцев работали сообща, вам нужно найти нечто такое, что их объединит. Это должно быть нечто более прочное, чем обычное дружелюбие. Дело в том, что, хотя социальные связи у Homo puppy шире, чем у других приматов, их все же недостаточно для создания городов или государств.

Обычно наш круг общения насчитывает не более 150 человек. Двое американских исследователей вывели это число в 1990-х годах, когда попросили группу добровольцев перечислить всех друзей и родственников, которым они отправляют рождественские открытки. В среднем получилось по 68 домохозяйств, или по 150 человек на каждого испытуемого[477].

Интересно, что это магическое число фигурирует буквально повсюду. От римских легионов и набожных колонистов до корпоративных подразделений и реальных друзей в соцсетях, оно возникает снова и снова, напоминая о том, что человеческий мозг просто не способен поддерживать более 150 значимых связей.

Но есть проблема. Ста пятидесяти человек достаточно, чтобы устроить грандиозную вечеринку, но слишком мало, чтобы построить пирамиду или запустить ракету на Луну. Проекты такого масштаба требуют сотрудничества в гораздо более крупных группах, а значит, лидерам необходимо мотивировать нас к объединению.

Как? С помощью мифов. Мы научились воображать родство с людьми, которых никогда не видели. Религии, государства, нации и корпорации – все это на самом деле существует только в нашем воображении и в нарративах наших лидеров. Никто никогда не встречал на улице «Францию» и не пожимал руку «Римско-католической церкви». Но это не имеет никакого значения, если мы согласны мириться с вымыслом.

Самый очевидный пример объединяющего мифа – это, конечно, Бог. Его можно назвать самым первым Большим Братом. Еще будучи подростком, я задавался вопросом, почему христианский Творец, с рассказами о котором я вырос, так интересуется людьми и их мирскими делами. Тогда я не знал, что у наших предков-кочевников было совершенно иное представление о божественном. Их богов мало заботила жизнь людей (см. главу 5).

Возникает вопрос: откуда у нас эта вера во всемогущего Бога? В Бога, разгневанного человеческими грехами? Недавно ученые выдвинули интересную гипотезу. Чтобы понять ее, нужно вернуться к главе 3, в которой говорилось об уникальной особенности глаз Homo puppy. Благодаря белку, окружающему радужку, мы можем следить за направлением взгляда другого человека. И эта возможность «заглянуть» в чужие мысли крайне важна для создания доверительных отношений.

Когда мы начали жить в больших поселениях, бок о бок с тысячами незнакомцев, все изменилось. Мы буквально потеряли друг друга из виду: ведь невозможно смотреть в глаза тысячам, десяткам тысяч или миллиону людей. Постепенно люди становились все недоверчивее, и каждый подозревал других в том, что те бездельничают и норовят урвать кусок побольше.

И тогда правителям понадобился кто-то, кто следил бы за народом. Тот, кто все слышит и видит. Всевидящее око. Бог.

Новые божества отличались мстительностью – и это неудивительно[478]. Бог стал сверхлевиафаном, шпионящим за каждым из нас круглые сутки, семь дней в неделю. Нельзя было даже подумать о чем-то, чтобы Бог об этом не узнал. Или, как сказано в Библии, «у вас же и волосы на голове все сочтены» (Мф. 10:30). Именно это всеведущее существо отныне наблюдало за нами с небес и при необходимости наказывало.

Мифы помогли человечеству и нашим лидерам сделать то, что было не под силу ни одному другому виду. Благодаря им мы можем работать над масштабными проектами вместе с миллионами незнакомых людей. Более того, как гласит вышеупомянутая теория, именно благодаря силе нашего воображения родились великие цивилизации. Иудаизм и ислам, национализм и капитализм – все это тоже продукты нашего воображения. «Все это существует лишь внутри тех историй, которые люди придумывают и рассказывают друг другу», – пишет израильский историк Юваль Ной Харари в своей книге «Sapiens. Краткая история человечества»[479].

Это захватывающая теория, но у нее есть один недостаток.

Она игнорирует 95 % истории человечества.

Так вышло, что наши кочевые предки сумели преодолеть магический порог в 150 друзей[480]. Конечно, они охотились и собирали плоды небольшими группами, но состав этих групп постоянно менялся, благодаря чему каждый человек становился частью огромной, «перекрестно опыляемой» социальной сети Homo puppy. Я уже упоминал об этом в главе 3, когда говорил о племенах аче в Парагвае и хадза в Танзании, средний представитель которых знакомится в течение жизни более чем с тысячей человек[481].

Кроме того, первобытные люди тоже обладали богатым воображением. Они придумывали замысловатые истории и мифы, которые передавались из уст в уста, что также способствовало укреплению связей и сотрудничества между большими группами. Яркий пример – старейший в мире храмовый комплекс Гёбекли-Тепе на территории современной Турции, возведенный совместными усилиями тысяч людей (см. главу 5).

Разница лишь в том, что в первобытные времена мифы были менее долговечными. Вождей часто свергали, а каменные истуканы сносили. Вот что пишут об этом два антрополога:

Наши первобытные предки вовсе не пребывали в состоянии первозданной невинности, пока джинн неравенства не был каким-то образом выпущен из бутылки; похоже, они регулярно и успешно открывали и закрывали бутылку с этим джинном, удерживая неравенство в рамках ритуальных костюмированных драм, конструируя богов и царства, а затем играючи разбирая их на части[482].

На протяжении тысячелетий мы могли позволить себе скептически относиться к историям, которые нам рассказывали. Если какой-нибудь горлопан заявлял, что он богоизбранный, на него можно было просто не обращать внимания. Если он слишком всем докучал, то рано или поздно получал стрелу в спину. Homo puppy были дружелюбны, но отнюдь не наивны.

Все изменилось с появлением армий и полководцев. Попробуйте пойти против силача, который сдирает со своих критиков кожу, сжигает их заживо или четвертует. Ваш энтузиазм быстро угаснет. «Вот почему, – пишет Макиавелли, – все вооруженные пророки побеждали, а все безоружные гибли».

С этого момента богов и царей было уже не так легко свергнуть. Отказываясь поддерживать тот или иной миф, вы сильно рисковали. Верите не в того бога? Лучше держать это при себе. Считаете государство глупой выдумкой? Рискуете лишиться головы. «Надо быть готовым к тому, – советует Макиавелли, – чтобы, когда вера в народе иссякнет, заставить его поверить силой»[483].

Возможно, вы думаете, что сегодня насилие уже не играет такой большой роли – по крайней мере в опрятных демократиях с их скучными бюрократическими процедурами. Но не заблуждайтесь: угроза насилия по-прежнему существует, притом повсеместно[484]. Тот факт, что семью с детьми могут выставить из дома за долги по ипотеке, – это угроза насилия. Иммигранты не могут свободно пересечь границу некой фикции под названием «Европа» или «Соединенные Штаты Америки» по причине все той же угрозы насилия. И именно из-за угрозы насилия мы продолжаем верить в деньги.

Только задумайтесь: почему люди по сорок часов в неделю сидят в клетке, называемой офисом, в обмен на кусочки металла, листки бумаги или несколько цифр на банковском счете? Не потому ли, что на нас действует пропаганда власть имущих? И если да, то почему никто с этим не борется? Почему никто не приходит в налоговую инспекцию со словами: «Я тут прочел интересную книгу о силе мифов и понял, что деньги – это фикция. Так что в этом году я налоги платить не буду».

Ответ очевиден. Если вы проигнорируете счет или не заплатите налог, вас оштрафуют или посадят в тюрьму. Если не подчинитесь добровольно, за вами придут органы власти. Пусть деньги и фикция, но за этой фикцией стоит угроза вполне реального насилия[485].

3

Знакомясь с работами Дачера Келтнера о психологии власти, я начал понимать, как развитие частной собственности и земледелия могло сбить с толку Homo puppy.

На протяжении тысячелетий мы выбирали в лидеры хороших людей. Уже в первобытные времена мы прекрасно понимали, что власть развращает, и прибегали к механизмам стыда и общественного давления, чтобы держать соплеменников в узде.

Но 10 тысяч лет назад свергать властителей стало намного труднее. Когда мы обосновались в городах и государствах, правители получили в свое распоряжение целые армии. Теперь уже недостаточно было простых сплетен или меткого копья. Короли не позволяли себя свергнуть. Президенты не боялись насмешек.

Некоторые историки предполагают, что сегодня мы даже нуждаемся в неравенстве. Юваль Ной Харари, например, пишет: «Похоже, что в сложно устроенном человеческом обществе не обойтись без воображаемых иерархий и несправедливой дискриминации»[486]. (Можете не сомневаться – наверху такие тезисы очень одобряют.)

Но что меня восхищает, так это то, что даже после появления вождей и королей люди во всем мире продолжали искать способы их укротить. Самый очевидный из них – революция. Все революции – будь то Французская революция 1789 года, революция 1917 года в России или «арабская весна» 2011 года – начинались по одной причине: массы пытались свергнуть тирана.

Большинство революций в конце концов терпят поражение. Как только народ свергает одного деспота, его место тут же занимает другой, у которого развивается столь же ненасытная жажда власти. После Французской революции это был Наполеон. После революции 1917 года в России – Ленин и Сталин. Египет тоже в итоге вернулся к диктатуре. Социологи называют это «железным законом олигархии»: даже социалисты и коммунисты, несмотря на декларируемые идеалы свободы и равенства, не застрахованы от разлагающего влияния чрезмерной власти.

Некоторые общества решили эту проблему, создав систему распределения власти – демократию. Хотя слово «демократия» подразумевает, что обществом управляет народ (от древнегреческого δῆμος – «народ» и κράτος – «власть»), обычно все происходит не так.

Руссо отмечал, что эта форма правления скорее представляет собой «выборную аристократию», потому что в реальности народ не имеет никакой власти. Вместо этого нам позволено решать, кто будет нами править. Важно также понимать, что эта модель изначально была призвана не допустить к власти рядовых членов общества. Возьмем, к примеру, Конституцию США: историки сходятся во мнении, что это «документ, составленный аристократами с целью сдержать демократические тенденции того периода»[487]. Отцы-основатели США никогда не стремились предоставить населению активную роль в политике. Даже сейчас, когда формально любой гражданин может баллотироваться на государственную должность, почти невозможно выиграть выборы без доступа к аристократической сети спонсоров и лоббистов. Неудивительно, что американская «демократия» проявляет династические тенденции – достаточно вспомнить семейства Кеннеди, Клинтон и Буш.

Снова и снова мы надеемся на лучших лидеров, но наши надежды слишком часто разбиваются вдребезги. Профессор Келтнер считает, что причина проста: власть уничтожает в людях доброту и скромность, благодаря которым они были избраны, или же к власти приходят люди, никогда не обладавшие этими качествами. В иерархическом обществе последователи Макиавелли всегда на шаг впереди. У них есть секретное оружие.

Они бесстыжие.

Мы уже знаем, что Homo puppy приобрел способность стыдиться в процессе эволюции. Мы одни из немногих животных, умеющих краснеть от стыда, и тому есть причина. На протяжении тысячелетий стыд был самым надежным механизмом укрощения лидеров, и он работает даже сегодня. Стыд эффективнее правил и предписаний, порицания и принуждения, поскольку люди, способные испытывать стыд, сами контролируют свое поведение. Вспомним, как сбивается у человека речь, когда он понимает, что не оправдал ожиданий; как заливается румянцем его лицо, когда он узнаёт, что стал объектом сплетен и насмешек[488].

Да, стыд порой бывает неуместен (например, когда человек стыдится своей бедности), но попробуйте представить себе, каким было бы общество, если бы стыда не существовало. Это был бы ад.

К сожалению, всегда есть люди, которым чувство стыда незнакомо. Они или одурманены властью, или относятся к редкой категории людей с врожденными социопатическими чертами. В кочевых племенах такие индивиды долго бы не протянули – их изгнали бы и оставили бы умирать в одиночестве. Но в современных быстрорастущих организациях социопаты в среднем намного успешнее прочих. Исследования показывают, что социопатию можно диагностировать примерно у 4–8 % генеральных директоров – по сравнению с 1 % среди населения в целом[489].

В условиях современной демократии отсутствие стыда дает некоторое преимущество. Политики, которым не мешает стыд, могут делать то, на что другие никогда бы не осмелились. Готовы ли вы публично объявить себя самым выдающимся мыслителем своей страны или, скажем, идеальным любовником? Смогли бы вы, попавшись на лжи, не моргнув глазом тут же соврать снова? Большинству людей поступать так было бы стыдно – и большинство людей обычно оставляют последнее печенье на тарелке. Но бесстыжим плевать. И в современном медиакратическом обществе их дерзкое поведение окупается с лихвой, потому что новости фокусируются на ненормальном и абсурдном.

В таком мире на вершину поднимаются не самые дружелюбные и добрые, а их антиподы. В таком мире выживают бесстыжие.

Глава 12. Ошибки эпохи Просвещения

1

После погружения в психологию власти я вспомнил об истории, изложенной в прологе к этой книге. Меня поразило, что в сущности все выводы, к которым я пришел в последующих главах, уже содержались в рассказе о бомбардировках Лондона.

Британские власти предсказывали повсеместную панику, мародерство и беспорядки. По их мнению, масштабное бедствие должно было превратить людей в животных и вовлечь в войну всех против всех. Но на деле все произошло с точностью до наоборот. Выяснилось, что в беде люди раскрываются с лучшей стороны – как будто щелкнули переключателем и перезагрузили систему, вернув ее к исходным, более здоровым настройкам.

Кроме того, «Блиц» напомнил нам о том, что мы групповые животные. Лондонцы полагали, что их мужество – чисто британская черта, как сдержанность или суховатый юмор, просто еще одно проявление более развитой культуры. В главе 10 я показал, что подобная групповая предвзятость свойственна всем людям. Мы все склонны делить людей на своих и чужих. А главная трагедия войны заключается в том, что самые лучшие грани человеческой натуры – верность, товарищество, солидарность – вдохновляют Homo puppy браться за оружие.

Однако, оказавшись на передовой, люди часто теряют самоуверенность. В главе 4 и главе 10 мы выяснили, что в нас глубоко укоренено отвращение к насилию. На протяжении веков многие солдаты не могли заставить себя нажать на спусковой крючок или ударить врага штыком. Большинство убийств на войне совершались издалека, пилотами или артиллеристами, которым никогда не приходилось смотреть противнику в глаза. Это еще один урок «Блица» – самые жестокие атаки всегда совершаются с высоты.

Затем, когда британцы стали планировать собственные воздушные налеты, подняла свою уродливую голову развращенная власть. Фредерик Линдеманн, входивший в ближайшее окружение Черчилля, отмахнулся от всех доказательств того, что бомбежки не подрывают моральный дух народа. Он заранее решил, что немцы дадут слабину, и любого, кто смел ему возразить, объявлял предателем.

«Тот факт, что политика бомбардировок была навязана при столь слабом сопротивлении, – типичный пример гипнотического влияния власти»[490], – отмечал впоследствии историк.

Наконец мы подходим к ответу на вопрос, которым задавались еще Гоббс и Руссо. Хорош ли человек по своей природе – или все-таки нет?

У ответа на него есть две стороны, потому что Homo puppy – существо на редкость парадоксальное. Начнем с того, что мы – один из самых дружелюбных видов в животном мире. На протяжении большей части своей истории мы жили в эгалитарном обществе, без королей и аристократов, президентов и генеральных директоров. Иногда к власти приходили единоличные лидеры, но, как мы знаем из главы 11, их довольно быстро свергали.

Наша инстинктивная настороженность по отношению к незнакомцам долгое время не создавала нам больших проблем. Мы знали своих друзей и близких в лицо и по именам, а встречаясь с чужаками, легко находили с ними общий язык. Не существовало рекламы и пропаганды, новостей и войн, которые сталкивали бы людей лбами. Мы были вольны переходить из одного племени в другое, в процессе выстраивая обширные социальные связи.

Но затем, 10 тысяч лет назад, начались неприятности.

Как только мы осели на одном месте и обзавелись собственностью, наш групповой инстинкт перестал быть безобидным. В сочетании с дефицитом ресурсов и иерархией он и вовсе оказался токсичным. А когда правители начали собирать армии для исполнения своих капризов, развращающее влияние власти было уже не остановить.

В этом новом мире земледельцев и воинов, городов и государств мы стали неловко балансировать на слишком тонкой грани между дружелюбием и ксенофобией. Дорожа чувством принадлежности к группе, мы взяли за правило отталкивать чужаков. Нам теперь трудно противостоять собственным лидерам, даже когда они заводят нас на неправильную сторону истории.

С зарождением цивилизации на первый план вышла уродливая изнанка Homo puppy. В исторических книгах рассказывается о бесчисленных бойнях, затеянных израильтянами и римлянами, гуннами и вандалами, католиками и протестантами. Названия меняются, но механизм остается прежним: движимые духом товарищества и подстрекаемые циничными властителями, люди творят друг с другом самые ужасные вещи.

Так происходило на протяжении тысячелетий. Всю историю цивилизации можно рассматривать как одну эпическую битву с самой большой ошибкой всех времен. Homo puppy – животное, вырванное из естественной среды обитания. Животное, которое выворачивается наизнанку, пытаясь преодолеть эволюционное несоответствие. Тысячелетиями мы пытались избавиться от болезней, войн и угнетения, о которых я писал в главе 5, – и снять проклятие цивилизации.

И еще совсем недавно казалось, что нам это вполне по силам.

2

В XVII веке зародилось движение, которое мы сегодня называем Просвещением. Это была философская революция. Мыслители эпохи Просвещения заложили основы современного мира, от демократии и верховенства права до образования и науки.

На первый взгляд, философы Просвещения, такие как Томас Гоббс, не сильно отличались от прежних священников и прочих служителей культа. Все они исходили из одного и того же предположения, что человек по природе своей порочен. Шотландский философ Дэвид Юм резюмировал идеи Просвещения следующим образом: «Каждого человека следует считать подлецом, и во всех его действиях не до́лжно предполагать иной цели, кроме личного интереса»[491].

И все же эти мыслители видели способ использовать нашу эгоистичную натуру более продуктивно. Ведь у нас, людей, есть один уникальный талант – спасительная благодать, которая отличает нас от других живых существ. Дар, за который мы можем ухватиться. Чудо, на которое мы можем надеяться.

Наш разум.

Не способность к состраданию, не чувства, не вера. Разум. Если философы Просвещения во что-то и верили, так это в силу рационального мышления. Они были убеждены, что люди способны создавать работающие институты с учетом своего врожденного эгоизма. Они не сомневались, что можем прикрыть свои темные инстинкты цивилизованностью и использовать свои дурные качества на общее благо.

Мыслители Просвещения прощали людям один-единственный грех – алчность – и даже придумали девиз: «Пороки частных лиц – блага для общества»[492]. Их идея заключалась в том, что поведение, предосудительное на индивидуальном уровне, может быть выгодно для общества в целом. Экономист эпохи Просвещения Адам Смит изложил эту идею в своей классической работе «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776). Это была первая книга, провозгласившая принципы свободного рынка. «Не от благожелательности мясника, пивовара или булочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения ими своих собственных интересов. Мы обращаемся не к гуманности, а к их эгоизму и никогда не говорим им о наших нуждах, а лишь об их выгодах», – писал Смит.

Современные экономисты утверждают, что эгоизм не следует подавлять. Стремление к богатству позволяет добиться того, что не под силу целой армии проповедников: объединить людей всего мира. Сегодня, когда мы платим за товары в супермаркете, мы объединяемся с тысячами людей, которые внесли свой вклад в производство и доставку продуктов, сложенных нами в свою тележку. Не по доброте душевной, а преследуя собственные интересы.

Мыслители эпохи Просвещения использовали тот же принцип для обоснования своей модели современной демократии. Рассмотрим, к примеру, Конституцию США, старейшую из действующих в мире. Составленная отцами-основателями, она строится на их пессимистичном убеждении, что эгоистичная природа человека нуждается в обуздании. С этой целью они разработали целую систему «сдержек и противовесов», в которой все контролируют друг друга.

Идея заключалась в том, что если власть имущие (правые и левые, республиканцы и демократы) во всех высших правительственных учреждениях (сенате, палате представителей, Белом доме, Верховном суде) будут держать друг друга в узде, то все американцы смогут жить в мире и согласии, несмотря на свою порочную натуру[493]. Рационалисты считали, что единственный способ обуздать подверженных подкупу политиков – уравновесить их другими политиками. Как выразился четвертый президент США Джеймс Мэдисон, «амбиции следует противопоставлять амбициям».

В ту же эпоху зародился современный принцип верховенства права. Это было еще одно противоядие от наших темных инстинктов – ведь Фемида по определению слепа. Правосудие, не обремененное сочувствием, любовью или какой бы то ни было предвзятостью, вершится одним лишь разумом. Именно рациональность легла в основу новых бюрократических систем, в которых все без исключения подчиняются одним и тем же процедурам, правилам и законам.

Отныне люди могли вести дела с кем угодно, независимо от религиозных взглядов и мировоззрения. Побочным эффектом стало снижение числа верующих в мстительного Бога в тех странах, где утвердилось верховенство права, гарантирующее соблюдение законов и договоренностей. Вместо Бога-отца люди теперь верили в государство. На волне Просвещения религия стала гораздо дружелюбнее к обычным людям. В наши дни осталось не так много государств, где по-прежнему полагаются на всевидящее Божье око. А папы вместо призывов к кровавым крестовым походам теперь произносят трогательные речи о «революции нежности»[494].

Стоит ли удивляться, что больше всего атеистов живет в странах вроде Дании или Швеции? В этих странах закон превыше всего, а бюрократические системы – одни из самых надежных и вызывающих доверие граждан[495]. Религия там оттеснена на задний план. Как массовое производство вытеснило когда-то кустарных ремесленников, так бюрократы потеснили Бога, лишив его работы.

С эпохи Просвещения минуло несколько столетий. Учитывая все обстоятельства, можно сделать вывод, что век рационализма обернулся для человечества триумфом; он принес нам капитализм, демократию и верховенство права. Со статистикой не поспоришь: наша жизнь стала намного лучше, а мир – богаче, безопаснее и здоровее, чем когда-либо прежде[496].

Всего двести лет назад оседлая жизнь в любой части света еще была синонимом крайней нищеты. В наши дни это верно менее чем для 10 % населения мира. Мы почти победили самые страшные инфекционные болезни, и даже если новости могут заставить вас думать иначе, за последние несколько десятилетий показатели всего худшего – от детской смертности и голода до убийств и жертв войны – резко снизились[497].

Как людям жить в мире и согласии, если они не доверяют незнакомцам? Как избавиться от болезней, рабства и угнетения, преследующих человечество на протяжении 10 тысяч лет? Холодный, суровый разум эпохи Просвещения давал ответ на эти старые вопросы.

До недавнего времени это был лучший ответ. Но только до недавнего времени.

Дело в том, что у Просвещения была и темная сторона. За последние пару столетий мы узнали, что капитализм может выйти из-под контроля, власть нередко оказывается в руках социопатов, а обществу, где правят регламенты и протоколы, нет дела до отдельного человека.

Историки отмечают, что, хотя Просвещение подарило нам равенство, оно же изобрело расизм. Философы XVIII века были первыми, кто классифицировал людей по «расам». Дэвид Юм, например, писал, что «склонен полагать, что негры […] по своей природе хуже белых». Во Франции с ним соглашался Вольтер: «Если их разум и не отличается по своей природе от нашего, он по крайней мере значительно хуже». Расистскими идеями были проникнуты и законодательства, и нормы поведения. Томас Джефферсон, автор бессмертной фразы «все люди созданы равными» из Декларации независимости США, был рабовладельцем. Ему же принадлежат следующие слова: «Никогда я не слышал, чтобы черный поднялся выше уровня простого повествования».

А затем разразилась самая кровопролитная война в истории. Холокост развернулся в той части планеты, которая была колыбелью Просвещения. Его затеяла ультрасовременная бюрократия, в рамках которой руководство концентрационными лагерями было возложено на Главное административно-хозяйственное управление СС. Многие ученые считают истребление шести миллионов евреев апофеозом не только жестокости, но и модерна[498].

Противоречия эпохи Просвещения становятся очевидными, если присмотреться к тому, как мыслители того времени описывали человеческую природу. На первый взгляд, философы вроде Дэвида Юма и Адама Смита придерживались циничной точки зрения. Современный капитализм, демократия и принцип верховенства права основаны на идее о том, что люди эгоистичны. Однако если вы внимательно прочтете труды этих титанов Просвещения, то поймете, что они вовсе не были закоренелыми циниками. За семнадцать лет до публикации «Исследования о природе и причинах богатства народов» (книги, которой суждено было стать библией капитализма) Адам Смит написал работу «Теория нравственных чувств». В ней, например, есть такие строки:

Какую бы степень эгоизма мы ни предположили в человеке, природе его, очевидно, свойственно участие к тому, что случается с другими, участие, вследствие которого счастье их необходимо для него, даже если бы оно состояло только в удовольствии быть его свидетелем.

Влиятельные рационалисты, такие как Смит и Юм, особо подчеркивали способность людей проявлять сочувствие и альтруизм. Но если все эти философы верили в наши замечательные качества, то почему одобряемые ими институты (демократия, торговля и промышленность) так часто строились на пессимизме? Почему они продолжали культивировать негативный взгляд на человеческую природу?

Ответ можно найти в одной из книг Дэвида Юма. В ней шотландский мыслитель четко формулирует это противоречие: «Справедливая политическая максима гласит, что каждого человека следует считать подлецом; однако в то же время кажется немного странным, что в политике должна быть истинной максима, которая на самом деле ложна».

Иными словами, Юм считал, что мы должны действовать так, как будто люди эгоистичны, хотя и знаем, что это не так. Когда я понял это, в моей голове пронеслось одно слово: ноцебо. Что, если именно в этом и состоит главная ошибка мыслителей Просвещения, а вслед за ними и всего нашего современного общества? Что, если мы совершенно напрасно оперируем ошибочной моделью человеческой природы?

В главе 1 я показал, что некоторые вещи становятся правдой только потому, что мы в них верим. Так и наш пессимизм становится самосбывающимся пророчеством. Когда экономисты решили, что люди от природы эгоистичны, то стали выступать за экономическую политику, поощряющую корыстное поведение. Стоило политикам убедить себя, что для достижения и удержания власти необходимо быть циниками, как они ими стали.

Но давайте задумаемся: а могло ли все быть иначе?

Можем ли мы, используя свой разум и рациональное мышление, создать новые институты? Институты, которые будут работать на основе принципиально иного представления о человеческой природе? Что, если образовательные учреждения и бизнес, города и государства будут ожидать от людей не худшего, а лучшего?

Этим вопросам посвящены оставшиеся части книги.

Часть четвертая. Новый реализм

Приходится быть в каком-то смысле идеалистами, потому что только так мы становимся настоящими реалистами.

Виктор Франкл (1905–1997)

1

Мне было девятнадцать, когда я посетил первую в своей жизни лекцию по философии. Тем утром, сидя под ярким светом флуоресцентных ламп в аудитории Утрехтского университета, я услышал о британском математике и философе Бертране Расселе (1872–1970). Он сразу стал моим новым героем.

Рассел был блестящим логиком и основателем революционной философской школы, на редкость свободомыслящим человеком. Он предвидел, что русская революция закончится катастрофой. Он был антивоенным активистом и в возрасте 89 лет оказался за решеткой «за гражданское неповиновение». Он написал более шестидесяти книг и двух тысяч статей. Он выжил в авиакатастрофе. А еще он был удостоен Нобелевской премии по литературе.

Лично меня в Расселе больше всего восхищает его интеллектуальная целостность и преданность истине. Он понимал, что человек склонен верить в то, во что ему хочется верить, и всю свою жизнь сопротивлялся этому стремлению. Он всегда плыл против течения, даже зная, что это дорого ему обойдется. Одно его высказывание для меня особенно ценно. В 1959 году журналист Би-би-си спросил Рассела, какой совет он дал бы будущим поколениям, и услышал в ответ:

Когда вы изучаете какой-либо вопрос или знакомитесь с какой-либо философией, спрашивайте себя только о том, каковы факты и какую истину они подтверждают. Никогда не позволяйте иллюзиям слишком увлечь вас тем, во что бы вы хотели верить или что, по вашему мнению, благотворно бы воздействовало на общество, если бы в это верили. Учитывайте только и исключительно факты.

Эти слова произвели на меня неизгладимое впечатление. В то время я как раз начал сомневаться в собственной вере в Бога. Я был сыном проповедника и членом христианского студенческого общества, и мне хотелось отмахнуться от этих сомнений. Я знал, чего я хочу: чтобы существовала жизнь после смерти, чтобы на том свете каждому воздалось по его делам, чтобы мы не были предоставлены самим себе на этом огромном камне во Вселенной.

Но с того момента меня преследовало предупреждение Рассела: «Не позволяйте иллюзиям слишком увлечь вас тем, во что вам хотелось бы верить…».

Я старался изо всех сил, когда писал эту книгу.

Удалось ли мне последовать совету Рассела? Надеюсь, да, но не перестаю сомневаться. Чтобы не сбиться с пути, я прибегал к помощи множества критически настроенных читателей. Однако, как писал сам Рассел, «ни одно из наших убеждений не является совершенно истинным; все они отмечены по крайней мере слабым оттенком неопределенности и заблуждения». Поэтому, если мы стремимся максимально приблизиться к истине, мы должны избегать уверенности и сомневаться в себе на каждом этапе пути. Рассел называл этот подход «волей к сомнению».

Лишь спустя годы после моего знакомства с этим британским мыслителем я узнал, что в его максиме содержится отсылка. Рассел предложил концепцию «воли к сомнению» в противовес идее другого философа, американца Уильяма Джеймса (1842–1910).

О нем я и хочу вам сейчас рассказать. Уильям Джеймс был наставником Теодора Рузвельта, Гертруды Стайн, Уильяма Дюбуа и других выдающихся личностей. Его обожали многие, и сам он, как писал знакомый с ним Рассел, был «полон тепла и дружелюбия».

Но вот идеи Джеймса Расселу не очень нравились. В 1896 году Джеймс выступил с лекцией, в которой говорил не о воле к сомнению, а о «воле к вере». Есть вещи, утверждал он, которые нужно просто принимать на веру, даже если мы не можем доказать их истинность.

Взять хотя бы дружбу. Если вы будете постоянно сомневаться в других людях, то станете вести себя с ними так, что никто не захочет с вами дружить. Дружба, любовь, доверие и преданность становятся истинными именно потому, что мы в них верим. Джеймс допускал, что какие-то убеждения могут оказаться ложными, но настаивал на том, что обмануться из-за надежды лучше, чем обмануться из-за страха.

Бертрана Рассела подобные умственные экзерсисы не интересовали. Как бы высоко он ни ценил человеческие качества Джеймса, его философию он отвергал. Истина, говорил Рассел, состоит не в том, чтобы принимать желаемое за действительное. Многие годы эти слова были моим девизом – пока я не начал сомневаться в самом сомнении.

2

На дворе 1963 год. С момента интервью, которое Рассел дал Би-би-си, прошло четыре года.

В Кембридже, штат Массачусетс, молодой ученый-психолог Роберт Розенталь задумал небольшой эксперимент. Он взял две клетки с крысами и на каждую прикрепил по табличке: на одной написал, что в клетке сидят специально обученные умные крысы, на второй – что там глупые крысы.

Позднее в тот же день Розенталь велел студентам поместить крыс в лабиринт и записать, сколько времени понадобится каждой, чтобы найти выход. Ученый умолчал о том, что никакой «селекции» крыс не проводил – все они были обыкновенными лабораторными животными.

Эффект получился неожиданный. Крысы, которых студенты считали умными, и впрямь быстрее выбирались из лабиринта. Мистика! «Умные» крысы, которые на самом деле ничем не отличались от «глупых», проходили лабиринт в два раза быстрее.

Поначалу Розенталю никто не поверил. «У меня возникли проблемы с публикацией результатов эксперимента»[499], – вспоминал он спустя много лет. Он и сам не сразу догадался, что случившемуся есть вполне рациональное объяснение. Ему еще только предстояло понять, что студенты обращались с «умными» крысами, от которых ждали большего, намного деликатнее, чем с «глупыми». Именно такое обращение повлияло на поведение крыс и улучшило их результаты.

Под впечатлением от первого эксперимента Розенталь решил, что обнаружил присутствие невидимой, но фундаментальной силы. «Если крысы становятся умнее, когда мы этого от них ждем, – размышлял он в статье в журнале American Scientist, – то логично предположить, что и дети станут умнее, если этого будут ждать от них учителя».

Пару недель спустя ученому пришло письмо от директора начальной школы из Сан-Франциско. Она прочла его статью и сделала предложение, от которого он не смог отказаться. «Если я могу вам чем-то помочь, только дайте знать», – писала директор[500]. Розенталя не пришлось уговаривать – он тут же приступил к разработке нового эксперимента. На этот раз его подопытными стали не крысы, а дети.

С началом нового учебного года учителя начальной школы узнали, что известный ученый доктор Розенталь проведет тестирование их учеников. Тест на проверку способностей к обучению покажет, кто в текущем году добьется наибольших успехов.

На самом деле детям предложили стандартный тест на IQ. Обработав результаты, ученые отложили их в сторону. Затем они подбросили монетку, чтобы выбрать тех детей, о которых учителям будет сказано, что у них «высокий потенциал». Самим детям не сказали вообще ничего.

Разумеется, сила высоких ожиданий быстро начала творить чудеса. Учителя уделяли «умным» ученикам особое внимание, чаще подбадривали их и хвалили, тем самым меняя и представление детей о самих себе. Особенно явно эффект проявился среди самых младших учеников, чьи показатели IQ выросли за год в среднем на 27 баллов. Наибольший прирост отмечался у мальчиков с латиноамериканской внешностью, от которых в Калифорнии традиционно меньше всего ждут[501].

Розенталь назвал свое открытие «эффектом Пигмалиона» – в честь мифологического скульптора, который так полюбил одну из своих статуй, что боги согласились ее оживить. Наши убеждения, независимо от того, истинные они или ложные, тоже могут воплотиться в жизнь и вызвать вполне реальные изменения. Эффект Пигмалиона напоминает эффект плацебо (о котором я рассказывал в главе 1), только в этом случае позитивные ожидания приносят пользу не лично нам, а другим людям.

Сначала я думал, что результаты этого старого исследования наверняка были опровергнуты, как это произошло со многими другими экспериментами, которые широко освещались в СМИ в 1960-е годы.

Оказалось, что ничего подобного. Спустя пятьдесят лет психологи по-прежнему учитывают в своих исследованиях эффект Пигмалиона. Он был подтвержден сотнями экспериментов, проведенных в армии, университетах, судах, семьях, домах престарелых и в коммерческих организациях[502]. Правда, проявляется он далеко не всегда так сильно, как изначально предполагал Розенталь, особенно когда речь идет о тестировании детей на IQ. Тем не менее в критическом обзорном исследовании 2005 года говорится, что «многочисленные натурные и экспериментальные данные показывают, что ожидания учителей явно влияют на учащихся – по крайней мере иногда»[503]. Высокие ожидания бывают мощным инструментом. Когда его используют руководители, сотрудники работают продуктивнее. Когда офицеры – солдаты сражаются упорнее. Когда медсестры – пациенты выздоравливают быстрее.

Несмотря на это, открытие Розенталя не вызвало той революции, которую надеялись произвести он и его коллеги. «Эффект Пигмалиона – великое открытие, которому не нашлось широкого применения, – сетовал один израильский психолог. – Оно не изменило мир так, как должно было, и это очень досадно»[504].

Еще одна плохая новость состоит в том, что не только позитивные ожидания имеют реальные последствия. Обратная сторона эффекта Пигмалиона – эффект Голема, названный в честь существа из еврейской легенды. Голем должен был защищать жителей Праги, но вместо этого превратился в опасного монстра. Как и эффект Пигмалиона, эффект Голема наблюдается повсеместно. Когда мы ждем от человека чего-то недоброго, мы на него почти не смотрим. Мы стараемся держаться от него подальше, не улыбаемся ему. По сути, делаем то же самое, что и ученики Розенталя, выпускавшие в лабиринт «глупых» крыс.

Эффект Голема мало исследован – что неудивительно, учитывая этическую сторону вопроса. Но результаты небольшого числа экспериментов, о которых мы знаем, шокируют. В 1939 году психолог Уэнделл Джонсон из Давенпорта (штат Айова) разделил два десятка сирот на две группы: одним сказал, что они говорят хорошо и правильно, а другим – что им суждено стать заиками. Этот научный опыт, вошедший в историю как «Чудовищный эксперимент», привел к тому, что у нескольких участников действительно появились проблемы с речью, которые сохранялись на протяжении жизни[505].

Эффект Голема – это своего рода ноцебо. Из-за него слабые ученики еще больше отстают, бездомные теряют надежду, а замкнутые подростки встают на путь преступлений. Кроме того, это один из коварных механизмов, лежащих в основе расизма: если от вас не ждут ничего хорошего, вы не сумеете проявить себя наилучшим образом, что еще больше снизит ожидания окружающих и еще сильнее подорвет вашу работоспособность. Есть также свидетельства того, что эффект Голема и порочный круг нарастающих негативных ожиданий могут разваливать целые организации[506].

3

Эффект Пигмалиона и эффект Голема вплетены в ткань нашего мира. Мы каждый день делаем друг друга умнее или глупее, сильнее или слабее, шустрее или медлительнее. Мы не умеем скрывать свои ожидания – нас выдают глаза, жесты и голос. Мои ожидания относительно вас влияют на мое к вам отношение, а то, как я веду себя по отношению к вам, в свою очередь, влияет на ваши ожидания и, как следствие, на ваше поведение по отношению ко мне.

Если вдуматься, это касается самой сути человеческих взаимоотношений. Homo puppy подобен антенне, постоянно настроенной на других людей. Кто-то прищемил палец дверью – и вы вздрагиваете вместе с ним. Канатоходец балансирует на тонком канате – и внутри у вас все сжимается. Сосед зевает – и вы не можете удержаться, чтобы не зевнуть вслед за ним. Мы запрограммированы постоянно отзеркаливать друг друга.

Чаще всего это идет нам на пользу. Отзеркаливание облегчает общение и улучшает настроение – например, когда мы танцуем на одной площадке со множеством людей. По этой причине наш естественный инстинкт отзеркаливания воспринимается позитивно, однако у него есть и обратная сторона. Дело в том, что мы отзеркаливаем и негативные эмоции: ненависть, зависть и жадность[507]. А когда мы перенимаем друг у друга дурные идеи – полагая, что их разделяют все остальные, – последствия могут быть катастрофическими.

Рассмотрим такое явление, как экономические пузыри. Еще в 1936 году британский экономист Джон Кейнс заметил, что между финансовыми рынками и конкурсами красоты существует удивительная параллель. Представьте себе, что перед вами сотня участниц конкурса красоты и вам предлагают выбрать не ту, которая больше нравится лично вам, а ту, которая, по вашему мнению, вызовет симпатии других членов жюри[508]. В подобных ситуациях мы пытаемся угадать, что творится в голове у других людей. В финансовом мире все происходит аналогичным образом: если каждый думает, что все остальные верят в рост стоимости акций, то акции действительно вырастут в цене. Это может продолжаться довольно долго, но в конце концов пузырь все равно лопнет. Яркий пример – знаменитая тюльпановая лихорадка в Голландии в январе 1637 года. В какой-то момент цена луковицы тюльпана более чем в десять раз превышала годовой доход квалифицированного ремесленника, а через несколько дней упала чуть ли не до нуля.

Пузыри надуваются не только в финансовом мире. Дэн Ариели, психолог из Университета Дьюка, на одной из своих лекций блестяще это продемонстрировал. Рассказывая студентам о поведенческой экономике, он вдруг начал употреблять пространные наукообразные термины и определения. Студентам было невдомек, что все эти «термины» были сгенерированы компьютером и собраны в бессмысленные конструкции вроде «диалектической теории энигматизма» и «неодеконструктивного рационализма».

Студенты одного из лучших университетов мира слушали эту тарабарщину с восторженным вниманием. Шли минуты. Никто не засмеялся. Никто не поднял руку и не задал ни единого вопроса. Никто не подал виду, что не понимает, о чем речь.

«Итак, все вышесказанное подводит нас к главному вопросу, – наконец сказал Ариели. – Почему никто из вас не спросил, что за ахинею я несу?»[509]

Психологи называют произошедшее в той аудитории плюралистическим невежеством – и нет, это не один из терминов, сгенерированных компьютером. Никто из студентов Ариели не понимал, о чем толкует преподаватель, но, видя, как внимательно слушают однокурсники, каждый думал, что проблема в нем самом. (Этот феномен, несомненно, знаком читателям, посещавшим конференции по таким темам, как «Прорывное сотворчество в рамках сетевого сообщества».)

В этом примере плюралистическое невежество никому не навредило, но так бывает далеко не всегда. Иногда его последствия бывают катастрофическими и даже фатальными. Возьмем, к примеру, пьянство. Побеседуйте со студентами индивидуально, и большинство из них скажут, что напиваться до потери пульса не их любимое занятие. Но поскольку они полагают, что другие студенты любят хорошенько выпить, то стараются не отставать, и в итоге всех выворачивает в одну канаву.

Исследователи собрали большой массив данных, подтверждающих, что такая негативная спираль может играть существенную роль и в более серьезных социальных проблемах, таких как расизм, групповые изнасилования, убийства чести, поддержка террористов и диктаторских режимов и даже геноцид[510]. Даже осуждая в душе эти преступления, их исполнители боятся остаться в одиночестве и предпочитают плыть по течению. В конце концов, если и есть что-то, что Homo puppy удается из рук вон плохо, то это противостояние группе. Мы предпочитаем пуд совместно съеденной соли крупице стыда или социального дискомфорта.

Это заставило меня задуматься: а что, если наши негативные представления о человеческой природе – тоже форма плюралистического невежества? Может быть, наша вера в то, что большинство людей стремятся лишь к собственной выгоде, основана на предположении, что именно так думают другие? И таким образом мы все стали разделять циничный взгляд на мир, в то время как в глубине души большинство из нас жаждут жизни, полной доброты и солидарности.

Иногда это напоминает мне муравьиные круги. Муравьи всегда следуют друг за другом по феромонному следу. Обычно это приводит к появлению аккуратных муравьиных троп, но иногда группа муравьев сбивается с пути и начинает бродить по замкнутому кругу. Диаметр такого круга порой достигает сотен метров, и в этой ловушке могут оказаться десятки тысяч муравьев. Они слепо ходят друг за дружкой, пока не умрут от истощения.

В подобную ловушку то и дело попадают некоторые семьи, организации и даже целые страны. Мы ходим по кругу, думая друг о друге гораздо хуже, чем следовало бы. Мало кто из нас пытается сопротивляться, и мы послушно бредем навстречу собственной гибели.

С начала карьеры Роберта Розенталя прошло пятьдесят лет. Он до сих пор не отказался от попыток выяснить, как нам использовать силу ожиданий во благо. Потому что он знает, что доверие, как и ненависть, может быть заразительным.

Доверие нередко возникает тогда, когда кто-то осмеливается пойти против течения – кто-то, кого поначалу считают наивным и оторванным от реальности. В следующих главах я хочу познакомить вас с некоторыми такими людьми. С руководителями, полностью доверяющими своим сотрудникам. С учителями, которые предоставляют ученикам неограниченные возможности для игр. С выборными чиновниками, которые относятся к избирателям как к творческим и заинтересованным личностям.

Это люди, которых вдохновляет то, что Уильям Джеймс называл «волей к вере». Люди, воссоздающие мир по своему образу и подобию.

Глава 13. Сила внутренней мотивации

1

Я давно мечтал познакомиться с Йосом де Блоком – основателем успешной нидерландской компании Buurtzorg, которая оказывает медицинские услуги на дому. У меня было предчувствие, что Йос один из тех, кто придерживается позиций нового реализма, нового взгляда на человеческую природу.

Но, честно говоря, при первой встрече он не показался мне великим мыслителем. От моего вопроса о менеджменте он отмахнулся, коротко бросив: «Все это чушь собачья. Надо просто дать людям спокойно работать».

Ну конечно, Йос, как скажешь, усмехнулся я про себя. Но потом задумался: он же не какой-нибудь псих. Он создал чрезвычайно успешную организацию, в которой сегодня работает более 14 тысяч человек. Его пять раз признавали работодателем года в Нидерландах. Профессора со всего мира, от Нью-Йорка до Токио, прилетают в городок Алмело, чтобы лично убедиться в его мудрости.

Я решил почитать интервью, которые давал Йос де Блок. Листая их, я не мог сдержать улыбку.

Интервьюер: Как вы поддерживаете собственную мотивацию? Говорят, Стив Джобс по утрам смотрел в зеркало и спрашивал себя, что бы он сделал, если бы это был его последний день.

Йос: Да, я читал его книжку. И не верю в ней ни единому слову[511].

Интервьюер: Посещаете ли вы конференции и встречи для обмена опытом?

Йос: На них обычно ничего не происходит. Все только кивают и соглашаются друг с другом. Это не для меня[512].

Интервьюер: Как вы мотивируете сотрудников?

Йос: Никак. Не люблю менторский тон[513].

Интервьюер: Что вдохновляет вас и вашу команду? К какой далекой цели, к какой точке на горизонте вы стремитесь?

Йос: У меня нет далеких целей. Тем более вдохновленных точками на горизонте[514].

Как бы странно это ни звучало, но Йос еще и обладатель престижной медали Альберта от Королевского общества искусств – такой же в свое время были удостоены создатель Всемирной паутины Тимоти Бернерс-Ли, первооткрыватель структуры ДНК Фрэнсис Крик и гениальный физик Стивен Хокинг. В ноябре 2014 года Йос де Блок, уроженец маленького голландского городка, стоял перед сливками британского научного сообщества, которые собрались послушать его речь. Первым делом он на ломаном английском признался, что поначалу принял все это за розыгрыш.

Но это не был розыгрыш.

Де Блок получил медаль заслуженно. И очень вовремя.

2

Чтобы понять, что делает идеи де Блока такими же революционными, как расшифровка ДНК, надо вернуться в начало XX века. Именно тогда зародилось бизнес-администрирование. В основу этой новой области науки легли взгляды Гоббса, который считал людей жадными по природе. Чтобы мы работали продуктивно, нужны те, кто будет нами управлять. Менеджеры. Они, как считалось, должны давать нам правильные «стимулы». Банкирам положены бонусы, потому что это мотивирует их усерднее работать. Пособия по безработице урезаются, чтобы заставить людей встать с дивана. Детям ставят плохие оценки, чтобы в следующей четверти они больше старались.

Что удивительно, этот взгляд на человечество разделяли две главные идеологические системы XX века – капитализм и коммунизм. И капиталист, и коммунист верят, что есть только два способа побудить людей к действию: кнут и пряник. Капиталисты полагались на пряник (то есть деньги), коммунисты – в основном на кнут (то есть наказание). При всех колоссальных различиях этих двух идеологий в одном их сторонники соглашались: у людей отсутствует собственная мотивация.

Возможно, вы сейчас подумали: ну, не все так плохо, у меня лично мотивация есть, да еще какая.

Не стану спорить. На самом деле я даже уверен, что вы правы. Однако мы склонны думать, что мотивация отсутствует у других людей. Профессор Чип Хиз из Стэнфордского университета называет это предвзятостью по поводу внешних стимулов. Мы склонны полагать, что других людей мотивируют исключительно деньги. Например, в ходе опроса студентов-юристов Хиз выяснил, что 64 % изучают право потому, что это их давняя мечта, или потому, что им это интересно. Но лишь 12 % считали, что то же справедливо и в отношении их однокурсников. По мнению большинства опрошенных, остальные студенты поступили на юридический факультет в надежде заработать в будущем много денег[515].

В основе капитализма лежит именно этот циничный взгляд на человечество. «Больше всего работники хотят от работодателей высокой зарплаты»[516], – утверждал один из первых в мире бизнес-консультантов Фредерик Тейлор около ста лет назад. Тейлор прославился как основоположник научной организации труда (НОТ). Чтобы завод работал максимально эффективно, говорил он, необходимо предельно точно оценивать производительность труда. С этой целью возле каждого конвейера ставили менеджера с секундомером, который засекал, сколько времени уходит у рабочего на то, чтобы завернуть винт или упаковать коробку. Сам Тейлор сравнивал идеального рабочего с безмозглым роботом: «Он столь глуп и флегматичен, что больше похож на вола»[517].

Фредерик Тейлор стал одним из самых известных ученых в области менеджмента за всю историю. В начале XX века мир был охвачен его идеями. Его превозносили и коммунисты, и фашисты, и капиталисты. От Ленина до Муссолини, от Renault до Siemens – управленческая философия Тейлора распространилась повсеместно. По словам его биографа, «по своей способности адаптироваться к любым условиям тейлоризм сродни вирусу»[518].

Конечно, со времен Тейлора многое изменилось. Сегодня существует множество стартапов, где на работу можно приходить хоть в шлепанцах. Многие в наши дни работают по гибкому графику, который устанавливают себе сами. Но идея Тейлора о том, что только кнут и пряник заставляют людей шевелиться, по-прежнему вездесуща. Тейлоризм живет в табелях учета рабочего времени, в ведомостях почасовой оплаты и KPI, в системах оплаты труда врачей и складских рабочих, за каждым движением которых следят видеокамеры.

3

Первые голоса против тейлоризма зазвучали летом 1969 года.

Эдвард Деси работал над диссертацией по психологии как раз в то время, когда эта область науки находилась в плену бихевиоризма. Теория бихевиоризма, как и теория Фредерика Тейлора, гласит, что люди – существа ленивые и безынициативные. Единственное, что может побудить их к действию, – это обещание награды или страх наказания.

Но Деси не покидало чувство, что эта теория не стоит и выеденного яйца. В конце концов, люди постоянно занимаются всякими странными вещами, которые никак не вписываются в представления бихевиористов. Например, ходят в горы (а это утомительно!), занимаются волонтерством (совершенно бесплатно!) и рожают детей (невероятно трудно!). На самом деле мы регулярно и добровольно делаем вещи, которые не приносят нам ни гроша, но отнимают много сил. Почему?

Тем летом Деси обнаружил странную аномалию: иногда кнут и пряник не повышают, а снижают производительность. Когда он предложил студентам-добровольцам заплатить по доллару за решение головоломки, те потеряли к задаче всякий интерес. «Деньги работают как откуп от внутренней мотивации»[519], – объяснял позднее Деси.

Эта гипотеза была настолько революционной, что экономисты сразу ее отвергли. Финансовые стимулы только повышают мотивацию, твердили они, поэтому студент, которому нравится разгадывать головоломки, будет делать это с бо́льшим энтузиазмом, если пообещать ему вознаграждение. Психологи отнеслись к идее Эдварда Деси с тем же презрением. «Мы были вне мейнстрима, – вспоминал его коллега и близкий друг Ричард Райан. – Бихевиористы и слышать не хотели о том, что вознаграждение может подрывать мотивацию»[520].

Но затем потоком хлынули исследования, подтверждающие теорию Деси. Интересный эксперимент был проведен в конце 1990-х годов в Израиле. Сеть детских садов Хайфы столкнулась с проблемой: примерно четверть родителей забирали детей слишком поздно, после закрытия сада. Из-за этого дети плакали, а персоналу приходилось работать сверхурочно. Поэтому дирекция решила штрафовать родителей: три доллара за каждое опоздание.

Отличный план, не так ли? Теперь у родителей был не один, а сразу два стимула приходить вовремя: моральный и финансовый.

Родителям объявили о введении нового правила, и число опаздывающих… увеличилось. Вскоре уже каждый третий приходил забирать ребенка после закрытия сада, еще через несколько недель таких родителей стало 40 %. Причина проста: родители воспринимали штраф как плату за право не забирать ребенка вовремя[521].

Этот вывод подтвердился в ходе многих других исследований. Оказывается, в некоторых случаях причины, побуждающие людей что-то делать, не суммируются, а нейтрализуют одна другую.

Несколько лет назад ученые из Массачусетского университета проанализировали 51 исследование, посвященное влиянию экономических стимулов на работу. Они обнаружили «неопровержимые доказательства» того, что бонусы могут негативно сказываться на внутренней мотивации и сбивать моральные ориентиры работников[522]. Ученые также выяснили, что бонусы и целевые показатели способны подорвать творческий потенциал сотрудника. Внешние стимулы обычно возвращаются бумерангом: при почасовой оплате человек потратит на работу больше часов. Пла́тите за каждую статью? Будет вам больше статей. Пла́тите за каждую хирургическую операцию? Хирурги постараются почаще оперировать.

Здесь снова возникает удивительная параллель между западной капиталистической экономикой и плановой экономикой бывшего СССР. Все усилия советских управленцев были направлены на выполнение производственного плана. Если, например, на мебельной фабрике повышали план выработки, качество мебели тут же резко ухудшалось. Когда партийное руководство решило оценивать столы и стулья по их весу, фабрика вдруг начала производить мебель, которую было невозможно сдвинуть с места.

Как бы смешно ни звучали подобные истории, приходится с грустью констатировать, что все это и по сей день происходит во многих организациях. Хирурги, которым платят за каждую операцию, больше склонны точить скальпели, чем предлагать пациентам менее опасные способы лечения. Юридическая фирма, которая требует от сотрудников отработать минимальное количество часов (скажем, 1500 в год), стимулирует их работать не лучше, а дольше. И в коммунистической, и в капиталистической системе тирания цифр заглушает внутреннюю мотивацию человека.

Выходит, бонусы – это пустая трата денег? Не совсем. Исследования профессора поведенческой экономики Дэна Ариели показали, что бонусная система эффективна там, где требуется выполнение простых и однообразных задач, например при работе на конвейере[523]. Иными словами, при выполнении операций, которые в современной экономике все чаще поручают роботам, не нуждающимся ни в какой мотивации.

Но мы, люди, без мотивации не можем.

К сожалению, идеи Эдварда Деси почти не применяются в современной практике. Слишком часто с людьми продолжают обращаться как с роботами – в школе, в офисе, в больнице, в социальных службах.

Вновь и вновь мы исходим из того, что другие заботятся только о себе. Что без финансовых стимулов люди предпочтут бездельничать. Исследование, проведенное недавно в Великобритании, показало, что подавляющему большинству людей (74 %) ближе такие ценности, как готовность прийти на помощь, честность и справедливость, а не богатство, статус и власть. Но примерно столько же опрошенных (78 %) считают других людей эгоистами[524].

Некоторые экономисты считают, что искаженное представление о человеческой природе – вовсе не проблема. Лауреат Нобелевской премии экономист Милтон Фридман, например, утверждал, что не имеет значения, справедливы или ошибочны ваши суждения о людях, до тех пор, пока ваши прогнозы оказываются верными[525]. Но Фридман забыл об эффекте ноцебо: одной веры во что-то бывает достаточно, чтобы сделать это реальностью.

То, как и за что вам платят, может превратить вас в совершенно другого человека. Несколько лет назад два американских психолога доказали, что юристы и консультанты, которым платят за каждый час работы, начинают высчитывать, сколько стоит их свободное время, даже вне офиса. Такие юристы куда менее склонны работать на общественных началах и оказывать бесплатную юридическую помощь[526].

Просто поразительно, как нас сбивают с толку целевые показатели, бонусы и перспектива штрафов:

• Генеральные директора, сосредоточенные исключительно на квартальных результатах, в конце концов загоняют свои компании в тупик.

• Ученые, которых оценивают по числу публикаций, поддаются соблазну фальсифицировать исследования.

• Школы, где учеников оценивают по результатам стандартизированных тестов, перестают учить тому, что не поддается количественной оценке.

• Психологи, доход которых зависит от продолжительности лечения, удерживают у себя пациентов дольше необходимого.

• Банкиры, зарабатывающие бонусы на рынке высокорисковых ипотечных кредитов, в конечном счете вгоняют мировую экономику в кризис.

Список можно продолжать. Фредерик Тейлор уже сто лет как почил, а мы все еще заняты тем, что массово лишаем друг друга внутренней мотивации. Масштабное исследование с участием 230 тысяч человек из 142 стран показало, что лишь 13 % людей чувствуют себя «вовлеченными» в свою работу[527]. Тринадцать процентов. Когда видишь такой результат, сразу понимаешь, сколько амбиций и энергии тратится впустую.

И как много есть возможностей, чтобы все делать по-другому.

4

Самое время вернуться к Йосу де Блоку. Вплоть до начала 2006 года он входил в совет директоров крупной нидерландской медицинской организации. Он предлагал одну идею за другой – «самоуправляемые команды», «принцип невмешательства», – пока его коллеги-менеджеры не взбунтовались. У де Блока не было ни бизнес-образования, ни ученой степени. Он изучал экономику много лет назад, но затем все бросил, чтобы стать медбратом.

«Разрыв между руководством и реально работающими людьми – не важно, в здравоохранении или образовании, – поистине огромен, – сказал де Блок во время нашей встречи в Алмело. – Управленцы склонны объединяться. Они организуют всевозможные курсы и конференции, на которых только и твердят друг другу, что они всё делают правильно».

Они оторваны от реального мира. «Есть мнение, что люди, занятые реальной работой, не способны мыслить стратегически, – продолжил де Блок, – что им не хватает видения всей картины. Но работающие люди генерируют тысячи идей, просто их не слышат. Менеджеры думают, что съездят на какую-нибудь корпоративную тусовку, нафантазируют там какие-то планы, а рабочие пчелки пусть их выполняют».

Де Блок смотрит на менеджмент совершенно иначе. Он видит в своих сотрудниках внутренне мотивированных профессионалов, экспертов, лучше других знающих, как выполнять свою работу. «Мой опыт показывает, что у менеджеров плохо с идеями. Они занимают свои должности потому, что сумели вписаться в систему и научились выполнять приказы, а вовсе не благодаря какому-то особому “видению”. Побывают на курсах “высокоэффективного лидерства” и начинают верить, что они – новаторы, меняющие правила игры».

Когда я отметил, что в 1996–2014 годах менеджеры в области здравоохранения стали в Нидерландах самой быстрорастущей профессиональной группой, де Блок тяжело вздохнул[528]: «Все эти программы MBA внушают людям, будто существует простой способ управлять миром. У вас есть отдел кадров, финансовый отдел, ИТ-служба, и вы начинаете верить, что достижения компании – почти целиком ваша заслуга. Так думают очень многие менеджеры. Но убери их, и работа не остановится, а то и пойдет еще лучше».

Как нетрудно догадаться по высказываниям де Блока, он склонен плыть против течения.

Он – управленец, который предпочитает не управлять. Генеральный директор с огромным практическим опытом. Анархист, поднявшийся на вершину карьерной лестницы. Когда медицина превратилась в коммерческий продукт, а пациенты – в клиентов, де Блок ушел с управленческой должности и решил открыть свое дело. Он мечтал создать в бюрократической пустыне оазис, где все будут решать не рынок и стремление к росту, а небольшие команды и взаимное доверие.

История компании Buurtzorg, название которой составлено из слов buurt – «район, соседство» и zorg – «забота», началась в Энсхеде, городе с населением в 150 тысяч человек на востоке Нидерландов, с одной бригады из четырех медсестер. Сегодня в компании насчитывается более 800 бригад, работающих по всей стране. Но ее главное отличие от прочих заключается не в чем-то особенном, что в ней есть, а в том, чего в Buurtzorg нет. В ней нет менеджеров, колл-центра и отдела планирования. Нет никаких целевых показателей и бонусов. Накладные расходы незначительны, совещания занимают минимум времени. У Buurtzorg нет роскошной штаб-квартиры в столице: офис компании расположен в скучном квартале на окраине Алмело, в уродливом бизнес-парке.

Каждая бригада из 12 человек максимально автономна. Члены бригады сами составляют себе график, сами нанимают новых сотрудников. В отличие от традиционной индустрии медицинского ухода, здесь не признают жестко прописанных сценариев в работе. Buurtzorg не оказывает услуги по кодам H126 («Персональный уход»), H127 («Дополнительный персональный уход»), H120 («Специальный персональный уход») и H136 («Дополнительный удаленный персональный уход»). Buurtzorg предлагает только одно: заботу. В исчерпывающем каталоге услуг, составленном для страховых компаний, у Buurtzorg теперь есть свой собственный код: R002 – Buurtzorg.

У организации есть внутренний корпоративный сайт, где коллеги делятся друг с другом знаниями и опытом. У каждой бригады свой бюджет на обучение, и каждая группа из 50 бригад может при необходимости вызвать инструктора. Наконец, есть главный офис, который занимается финансами.

И это всё. Благодаря этой простой формуле Buurtzorg пять раз признавали лучшим работодателем страны (несмотря на отсутствие отдела кадров) и компанией с лучшим маркетингом в сфере медицинского ухода (несмотря на отсутствие отдела маркетинга). «Удовлетворенность сотрудников и клиентов феноменально высокая, – отмечает консультант аудиторской компании KPMG. – При ценах чуть ниже среднего качество оказываемых услуг намного превосходит среднее»[529].

Таким образом, Buurtzorg больше нравится пациентам и сотрудникам и дешевле обходится налогоплательщикам. Беспроигрышная ситуация. И компания де Блока продолжает расти. Каждый месяц десятки медсестер увольняются из других мест, чтобы перейти в Buurtzorg. И неудивительно: здесь они получают больше свободы и денег. Недавно Buurtzorg приобрела часть обанкротившейся фирмы из той же сферы, и де Блок объявил, что первым делом они поднимут зарплату персоналу[530].

Не стоит заблуждаться: Buurtzorg вовсе не идеальная компания. Здесь всё как у людей: периодически возникают разногласия, порой дела идут наперекосяк. И, если уж на то пошло, организационная структура компании весьма старомодна – де Блок всегда хотел вернуться к незамысловатой системе оказания медицинских услуг на дому, которая существовала в Нидерландах в 1980-е годы.

И все же инициатива, предпринятая Йосом де Блоком в 2006 году, поистине экстраординарна. Можно сказать, что в его компании сочетаются лучшие левые и правые идеи, а деньги налогоплательщиков идут на оплату труда независимых практикующих специалистов, оказывающих населению мелкие медицинские услуги.

Говоря о своем подходе, де Блок заключает: «Усложнять легко, сложнее упрощать». История показывает, что менеджеры предпочитают сложное. «Им так интереснее, – объясняет де Блок. – И они всегда могут сказать: смотрите, я вам нужен, потому что без меня вам не справиться с такими сложными вещами».

Может быть, это и есть движущая сила так называемой экономики знаний? Может быть, опытные менеджеры и консультанты максимально усложняют простые вещи, чтобы быть востребованными? Иногда я думаю, что эту модель применяют не только банкиры с Уолл-стрит, но и философы постмодерна. И те и другие торгуют непонятным жаргоном и невероятно усложняют самые простые вещи.

Йос де Блок поступает иначе: он предпочитает простоту. Пока на медицинских конференциях выступают высокооплачиваемые эксперты, которые анализируют тенденции и предвещают прорывы и инновации, де Блок старается сохранить то, что работает. «Мир больше выигрывает от преемственности, чем от постоянных изменений, – утверждает он. – Сейчас развелось множество специалистов по управлению изменениями, но если взглянуть на реальный мир, то нетрудно заметить, что наша работа за тридцать лет почти не изменилась. Главное в ней – умение строить отношения с человеком, оказавшимся в трудной ситуации. Это константа. Конечно, можно использовать новые идеи и методы, но основы все те же».

Если что-то и надо менять, так это саму систему ухода, считает де Блок. В последние десятилетия в системе здравоохранения расплодились целые армии юристов всех мастей. «Мы оказались по разные стороны баррикад. Одни продают, другие покупают. Буквально на прошлой неделе я был в больнице, где мне с гордостью заявили: “У нас теперь есть собственный отдел продаж!” Разве это не безумие? В больницах создаются коммерческие отделы и службы закупок, где нет ни одного сотрудника с опытом работы в здравоохранении. Одни покупают, другие продают, и никто из них не вникает в то, чем мы вообще занимаемся».

Тем временем бюрократический аппарат только разрастается. Когда здравоохранение превращается в рынок, это неизбежно ведет к бумажной волоките. «Никто никому не доверяет. Каждый хочет подстраховаться, а в результате бесконечных проверок растут только горы бумаги. Абсурд какой-то, – говорит де Блок. – Консультантов и администраторов страховых компаний становится все больше, а людей, делающих реальную работу, – все меньше».

Де Блок выступает за принципиально иной подход к финансированию здравоохранения. По его мнению, необходимо перестать мыслить категориями «продукта», поставить в центр внимания заботу о пациентах и значительно упростить бухгалтерию. «Чем проще процедура выставления счета, тем больше внимания уделяется пациентам, – поясняет он. – Чем она сложнее, тем чаще люди будут искать в ней лазейки, тем самым склоняя чашу весов в пользу бухгалтерии, пока именно она не начнет диктовать, как надо ухаживать за пациентами».

Беседуя с Йосом де Блоком, я понял, что его рекомендации актуальны далеко не только для здравоохранения. Они применимы к другим областям: образованию и правоохранительной деятельности, государственному управлению и промышленности.

Прекрасный пример показывает французская фирма FAVI – поставщик автозапчастей. Когда в 1983 году ее возглавил Жан-Франсуа Зобрист, в FAVI существовала жесткая иерархическая структура. Работали там по старинке: усердно трудишься – получаешь премию, опаздываешь на смену – зарплата будет урезана.

С первого дня Зобрист стремился создать организацию, где сотрудники сами будут принимать решения. Где они будут считать своим долгом приходить на работу вовремя (а если кто-то опаздывает, значит, у него есть на то веские причины). «Я мечтал о такой компании, – позднее вспоминал Зобрист, – которую сотрудники будут воспринимать как свой дом. Не больше и не меньше»[531].

Первым делом Зобрист заложил кирпичами огромное окно, через которое раньше начальство следило за происходящим в цехе. Затем убрал регистратор прихода и ухода, снял замки со складских помещений и отменил бонусную систему. Зобрист разделил компанию на «мини-заводы» по 25–30 работников и каждому «мини-заводу» дал право самостоятельно выбирать себе руководителя. Эти руководители получили свободу принимать решения по зарплате, рабочему графику, найму новых сотрудников и по другим вопросам. Каждая группа стала напрямую взаимодействовать с клиентами.

Зобрист решил не набирать новых менеджеров на замену тем, кто выходил на пенсию, и сократил отделы кадров, планирования и маркетинга. FAVI перешла на метод обратного делегирования, при котором коллективы действуют самостоятельно и обращаются к руководству только в том случае, если сочтут это необходимым.

Звучит как описание высокозатратной коммуны хиппи – однако производительность в FAVI выросла. Штат компании увеличился со ста человек до пятисот, и она заняла половину рынка вилок переключения передач. Среднее время производства ключевых деталей сократилось с одиннадцати дней до одного. И в то время как конкуренты были вынуждены переносить производство в страны с дешевой рабочей силой, завод FAVI остался в Европе[532].

Все это время философия Зобриста была предельно проста: если относиться к сотрудникам как к надежным и ответственным людям, такими они и будут. Он даже написал об этом книгу под названием «Управление через доверие».

5

Компании вроде Buurtzorg и FAVI – доказательства того, что все может кардинально измениться, стоит только взглянуть на человеческую природу более позитивно.

При таком подходе главную ценность приобретают навыки и компетентность, а не доход или производительность. Только представьте себе, чем это может обернуться для самых разных отраслей экономики и профессий. Главы компаний станут вести бизнес ради того, чтобы приносить пользу людям; ученые будут ночи напролет заниматься наукой из жажды знаний; учителя – чувствовать ответственность за будущее учеников; клинические психологи – лечить пациентов ровно столько, сколько необходимо; а банкиры – получать удовлетворение от того, что оказывают клиентам действительно нужные услуги.

Конечно, уже сегодня множество учителей и банкиров, ученых и менеджеров искренне стремятся помогать другим, но делают они это не благодаря запутанной системе целевых показателей, правил и процедур, а вопреки ей.

Эдвард Деси, американский психолог, изменивший наши представления о мотивации, считает, что вопрос не в том, как мотивировать людей, а в том, как сформировать общество, в котором люди будут мотивировать себя сами. Это не вопрос дискуссии между консерваторами и либералами, между капиталистами и коммунистами. Это вопрос нового движения – нового реализма. Потому что в мире нет большей силы, чем люди, которые делают что-то потому, что хотят это делать.

Глава 14. Homo ludens

1

В течение нескольких дней после разговора с Йосом де Блоком я мысленно возвращался к одному и тому же вопросу: что, если основой нашего общества станет взаимное доверие?

Я подумал, что для такого радикального разворота начинать надо с самого начала, то есть с детей. Однако, погрузившись в педагогическую литературу, я столкнулся с несколькими неприятными фактами. На протяжении последних десятилетий мы методично подавляли мотивацию детей. Взрослые загружают детей домашними заданиями, спортом, музыкой, театральными кружками, репетиторами, подготовкой к экзаменам… Список кажется бесконечным. Это означает, что у детей остается все меньше времени на еще одно важное занятие – игру. Игру в широком смысле слова – свободу идти туда, куда ведет любопытство. Искать и открывать новое, экспериментировать и творить. Не по указке родителей или учителей, а просто так. Ради удовольствия.

Свобода детей ограничивается повсеместно[533]. В 1971 году 80 % семи– и восьмилетних британцев еще ходили в школу самостоятельно. В наши дни таких детей в Британии только 10 %. Недавний опрос 12 тысяч родителей в десяти странах показал, что даже заключенные проводят на открытом воздухе больше времени, чем большинство детей[534]. Исследователи из Мичиганского университета обнаружили, что за период с 1981 по 1997 год дети стали проводить в школе на 18 % больше времени, а на выполнение домашних заданий тратить на 145 % больше времени[535].

Эти цифры беспокоят как социологов, так и психологов. Одно долгосрочное американское исследование показало, что у детей снижается «внутренний локус контроля» – иными словами, они все чаще чувствуют, что их жизнь полностью определяют другие люди. В США этот сдвиг был особенно заметным: в 2002 году среднестатистический ребенок ощущал себя менее контролирующим свою жизнь, чем 80 % детей в 1960-е годы[536].

В моей стране цифры менее драматичны, но тенденция та же. В 2018 году нидерландские ученые выяснили, что трое из десяти детей играют на улице не чаще одного раза в неделю[537]. Между тем масштабное исследование, проведенное глобальным аналитическим центром ОЭСР среди школьников нескольких стран, показало, что в Нидерландах дети мотивированы меньше всех. Тесты и табели успеваемости настолько притупляют внутреннюю мотивацию, что, столкнувшись с задачей, за которую не ставят оценку, дети даже не пытаются ее решить[538].

И это не говоря уже о самом серьезном изменении: родители стали проводить с детьми гораздо больше времени. Почитать, помочь с домашним заданием, отвести на спортивную тренировку… В наши дни в Нидерландах взрослые тратят на воспитание детей на 150 % больше времени, чем в 1980-е годы[539]. В США работающие матери сегодня проводят с детьми больше времени, чем неработавшие матери-домохозяйки 1970-х[540].

Почему? Что стоит за этим сдвигом? Не то чтобы у родителей внезапно появилась куча свободного времени. Напротив, с 1980-х годов нагрузка работающих людей во всем мире только росла. Может быть, отгадка в нашей зацикленности? Ранее это была зацикленность на работе в ущерб всему остальному. Теперь, когда чиновники от образования начали внедрять бесконечные рейтинги, родители и учителя зациклились на тестах и их результатах.

Детей сегодня оценивают во все более раннем возрасте: у кого больше способностей и перспектив, а у кого меньше. Родители волнуются: не слишком ли легко нашей дочери учиться? Не отстает ли наш сын от сверстников? Поступят ли они в университет? Согласно недавнему опросу десяти тысяч американских студентов, 80 % из них считают, что их родителей больше беспокоят хорошие оценки, чем такие качества, как доброта и способность к состраданию[541].

В то же время широко распространено мнение, что мы упускаем что-то очень важное. Например, творческое начало. Родителей засыпают советами о том, как воспитать в себе и ребенке качества, необходимые, чтобы справляться с любыми трудностями. Пишутся уймы книг о том, как меньше работать и больше прислушиваться к себе. Но что, если не в этом дело?

Чтобы лучше понять, что происходит, нужно определить, что мы подразумеваем под игрой. Игра не подчиняется фиксированным правилам, у нее нет логического завершения и каких-либо четких ограничений. Игры рождаются не на расчерченном газоне, у которого стоят родители и выкрикивают слова поддержки, игры рождаются на улице, когда дети резвятся без присмотра взрослых.

Участвуя в таких играх, дети мыслят самостоятельно. Они рискуют и выходят за рамки дозволенного, в процессе тренируя ум и мотивацию. Неструктурированная игра – это еще и лучшее лекарство от скуки. Сегодня мы дарим детям всевозможные фабричные развлечения: от конструкторов LEGO с подробными инструкциями по сборке до игрушечных кухонь Miele с электронными звуками приготовления пищи.

Но как развивать воображение и поддерживать любопытство, если мы получаем все уже в готовом виде?[542] Толчок к творчеству может дать скука. «Научить творчеству невозможно, – пишет психолог Питер Грей. – Можно лишь позволить ему расцвести»[543].

Биологи сходятся во мнении, что игровой инстинкт был присущ человеку всегда. Да и не только ему – играют почти все млекопитающие и многие другие животные. Вороны на Аляске любят скользить по заснеженным крышам[544]. На австралийских пляжах были замечены крокодилы, катающиеся по волнам ради удовольствия, а канадские ученые наблюдали осьминогов, стрелявших струей воды по пузырькам из-под таблеток[545].

На первый взгляд игра может показаться довольно бессмысленной тратой времени. Но как ни странно, больше всего любят играть самые умные из животных. Из главы 3 мы знаем, что домашние животные играют всю свою жизнь. Что еще интереснее, ни у одного другого вида нет столь длительного периода детства, как у Homo puppy. Игра придает жизни смысл, писал еще в 1938 году нидерландский историк Йохан Хёйзинга. Он окрестил нас Homo ludens – «человеком играющим». Все, что мы называем «культурой», по словам Хёйзинги, берет свое начало в игре[546].

Антропологи предполагают, что на протяжении большей части человеческой истории детям разрешалось играть столько, сколько заблагорассудится. Хотя различия между отдельными культурами охотников-собирателей могут быть значительными, культура игры в них почти одинакова[547]. Главным сходством исследователи называют свободу, которую там дают детям. Кочевники не считают, что могут повлиять на развитие ребенка, поэтому детям разрешают играть днями напролет, с раннего утра до поздней ночи.

Но будет ли готов к взрослой жизни ребенок, никогда не посещавший школу? Ответ заключается в том, что в кочевых обществах игра и обучение – это одно и то же. Малышам не нужны тесты или оценки, чтобы научиться ходить или говорить. Они учатся этому естественным образом, потому что стремятся познавать мир. Точно так же через игру учатся дети охотников-собирателей. Ловля насекомых, изготовление луков и стрел, имитация криков животных – в джунглях всегда есть чем заняться. А для выживания требуются серьезные знания о растениях и животных.

Кроме того, играя вместе, дети учатся сотрудничать. Дети охотников-собирателей почти всегда играют в смешанных группах, где есть мальчики и девочки всех возрастов. Малыши учатся у ребят постарше, которые чувствуют ответственность за передачу своих знаний. Неудивительно, что в таких обществах практически отсутствуют соревновательные игры[548]. В отличие от взрослых турниров, в неструктурированной игре участникам приходится постоянно идти на компромиссы. Если кто-то недоволен, игра останавливается (но вместе с тем прекращается и всеобщее веселье).

2

Культура игры кардинально изменилась, когда люди перешли к оседлому образу жизни.

Расцвет цивилизации принес детям бремя отупляющего труда в поле, а также идею о том, что их надо специально выращивать, как какие-нибудь помидоры. Если ребенок родится слишком озорным, его нельзя оставлять без присмотра. Первым делом его следует обтесать, нанести пресловутый слой цивилизации, а для этого нередко требуется твердая рука. Представление о том, что родители должны бить своих детей, возникло относительно недавно, у наших оседлых предков[549].

С появлением первых городов и государств возникли и первые образовательные системы. Церкви нужна была благочестивая паства, армии – верные солдаты, а правительству – усердные работники. Все три институции считали игру своим врагом. «Мы не должны оставлять детям времени для игр, – поучал английский священнослужитель Джон Уэсли (1703–1791), автор свода правил, которые он составил для своих школ. – Тот, кто играет мальчиком, будет играть и когда станет мужчиной»[550].

Лишь в XIX веке религиозное образование вытеснили государственные системы, при которых, по словам историка, «французский министр образования мог похвастаться тем, что в 10:20 утра точно знает, какой отрывок из Цицерона сейчас читают все школьники страны определенного возраста»[551]. Качества «хорошего гражданина» нужно было прививать с раннего возраста, как и любовь к родине. Франция, Италия и Германия были нанесены на карту; теперь настало время ковать французов, итальянцев и немцев[552].

В ходе промышленной революции значительную часть тяжелой работы на производстве стали выполнять машины. (Конечно, не везде – в Бангладеш дети все еще работают в швейных цехах, чтобы мы могли покупать дешевую одежду.) Это изменило цели образования. Отныне детей учили читать и писать, планировать и структурировать свои занятия – именно эти навыки должны были помочь им прокормить себя в будущем.

Только в конце XIX века у детей снова появилось время для игр. Историки называют этот период золотым веком неструктурированной игры – детский труд был запрещен, а родители предоставляли детям все больше свободы[553]. Во многих районах Европы и Северной Америки никто даже не присматривал за детьми, и они бо́льшую часть дня просто гуляли.

Однако золотой век длился недолго. Начиная с 1980-х годов и работать, и учиться становилось все труднее. В обществе на первое место вышли индивидуализм и культура достижений. Семьи становились меньше, и родители все больше беспокоились о том, добьются ли успеха их отпрыски.

Детей, слишком любящих играть, даже стали показывать врачам. В последние десятилетия масштабы диагностики поведенческих расстройств растут в геометрической прогрессии. Пожалуй, самый яркий пример – СДВГ (синдром дефицита внимания и гиперактивности). Как однажды заметил один психиатр, СДВГ – это единственное сезонное расстройство: то, что кажется пустяком во время летних каникул, в течение учебного года требует обязательной дозы риталина[554].

Конечно, сегодня мы гораздо менее строги с детьми, чем сто лет назад, и нынешние школы уже не столь похожи на тюрьмы, как в XIX веке. Сегодня ребенок, который плохо себя ведет, получает не пощечину, а таблетку. Школы больше не занимаются пропагандой, а предлагают более разнообразную, чем когда-либо, учебную программу, передавая детям как можно больше знаний, чтобы те нашли хорошо оплачиваемую работу в «экономике знаний».

Образование стало чем-то, что нужно перетерпеть. Новое поколение усваивает правила нашего общества, основанного на достижениях. Это поколение, которое учится участвовать в крысиных бегах, где главные показатели успеха – резюме и размер зарплаты. Поколение, менее склонное мыслить нестандартно, мечтать, фантазировать и изучать неизведанное. Короче говоря, поколение, которое почти забыло, что значит играть.

3

Но может быть, есть другой путь?

Можем ли мы возродить общество с большей свободой для творчества?

Можем ли мы создавать такие детские площадки и школы, которые будут не ограничивать, а подпитывать потребность детей в игре?

Ответ – да, да и еще раз да.

Датский ландшафтный архитектор Карл Теодор Сёренсен успел спроектировать немало игровых площадок, прежде чем понял, что детям на них ужасно скучно. Песочницы, горки, качели… Обычная детская площадка – мечта бюрократа и кошмар для ребенка. Неудивительно, понял Сёренсен, что дети предпочитают играть на свалках и стройках.

Эта мысль вдохновила его на разработку совершенно новой для того времени концепции детской площадки без правил и предписаний техники безопасности. Площадки, где дети отвечают за себя сами.

В 1943 году, в разгар немецкой оккупации, Сёренсен опробовал свою идею в пригороде Копенгагена – Эмдрупе. На участке площадью 7000 квадратных метров он расставил сломанные автомобили, разложил поленья и старые покрышки. Дети могли делать там что угодно: ломать и чинить, возиться с молотками, стамесками и отвертками, лазить по деревьям и разводить костры, рыть ямы и строить хижины. Или, как позже сказал Сёренсен, они могли «мечтать, фантазировать и воплощать мечты в жизнь»[555].

«Площадка из хлама» в Эмдрупе имела оглушительный успех – в среднем за день на ней собиралось по две сотни детей. Несмотря на немалое количество «возмутителей спокойствия», почти сразу стало очевидно, что «шума, криков и драк, типичных для скучных площадок, здесь не будет, поскольку детям предоставлено столько возможностей, что им нет смысла драться»[556]. Взрослые наняли «игрового лидера», чтобы он следил за происходящим, но тот предпочел не вмешиваться в детские игры. «Я не могу и не хочу ничему учить детей»[557], – заявил этот человек, которого звали Йон Бертельсен.

Через несколько месяцев после окончания войны Эмдруп посетила британский ландшафтный архитектор – леди Аллен, баронесса Хертвудская. Она призналась, что увиденное совершенно ее ошарашило[558]. В последующие годы она использовала все свое влияние для продвижения идей Сёренсена, утверждая, что «лучше сломанная кость, чем сломленный дух»[559].

Вскоре в английских городах от Лондона до Ливерпуля и от Ковентри до Лидса детям отдали под игровые площадки разбомбленные территории. Там, где еще недавно царила смерть, зазвучали радостные детские голоса. Новые игровые площадки стали символом возрождения Великобритании и свидетельством ее жизнестойкости.

Правда, не все были в восторге. У взрослых всегда есть два принципиальных возражения против подобных площадок. Возражение первое: они уродливые. Это просто бельмо на глазу! Но там, где родители видят беспорядок, дети видят возможности. Если взрослые терпеть не могут грязь, то дети не выносят скуки.

Возражение второе: там опасно. Заботливые датские родители боялись, что площадка в Эмдрупе спровоцирует множество переломов и сотрясений. Но через год выяснилось, что ничего серьезнее синяков и ссадин с детьми не случалось. Одну британскую страховую компанию так поразил этот факт, что она стала облагать «площадки из хлама» меньшими тарифами, чем обычные[560].

Тем не менее к 1980-м годам с «площадками приключений», как их стали называть в Британии, возникли проблемы. Повсеместно стали внедряться стандарты безопасности, и производители оборудования осознали, что маркировка «безопасно» сулит золотые горы. Результат? Сейчас «площадок из хлама» значительно меньше, чем сорок лет назад.

Однако в последнее время интерес к старой идее Карла Теодора Сёренсена возрождается. И это правильно. Наука предоставила нам массу доказательств того, что неструктурированные и рискованные игры полезны для физического и психического благополучия детей[561]. На закате своих дней Сёренсен признавался: «Из всех проектов, которые мне удалось реализовать, самый уродливый, но вместе с тем и самый прекрасный – это детская площадка из хлама»[562].

4

Сможем ли мы сделать еще один шаг?

Что, если предоставить детям больше свободы не только на игровой площадке, но и в школе? Многие школы все еще похожи на большие фабрики, где все завязано на расписание, звонки и проверки. Но если дети лучше всего учатся через игру, то почему бы не разработать соответствующую модель обучения? Именно этим вопросом несколько лет назад задался Шеф Дрюммен, художник и директор школы.

Дрюммен из тех людей, кто так и не разучился играть и кто искренне презирает правила и авторитеты. Когда он приехал встретить меня на вокзале, то припарковал машину прямо поперек велодорожки. Заполучив меня в качестве слушателя, Дрюммен разразился двухчасовым монологом. Лишь изредка мне удавалось вставить словечко или задать вопрос. Ухмыляясь, Дрюммен признал: да, он известен тем, что всегда гнет свою линию.

Но я приехал в Рурмонд, город на юге Нидерландов, не ради красноречия Дрюммена. Меня привело сюда желание своими глазами взглянуть на нечто поистине экстраординарное.

Попытайтесь представить себе школу, где нет никаких классов и классных комнат. Никаких домашних заданий и оценок. Никакой иерархии – завучей, классных руководителей и так далее. Только группы независимых преподавателей («наставников», как их здесь называют). По сути, здесь все решают ученики. В этой школе дети периодически выгоняют директора из его кабинета, когда хотят провести там встречу.

И нет, это не одна из элитных частных школ для затюканных детей полоумных родителей. В этой школе учатся дети из самых разных слоев общества. Называется она «Агора».

Все началось в 2014 году, когда в школе решили сломать стены и перегородки. (Дрюммен комментирует это так: «Заприте детей в клетках, и они начнут вести себя как крысы».) Затем детей всех возрастов стали учить вместе. («Потому что таков реальный мир».) Потом каждый из учеников сам составил себе индивидуальный учебный план. («Если в школе тысяча детей, значит, будет и тысяча планов».)

Результат?

На первый взгляд «Агора» больше похожа на игровую площадку из хлама. Вместо ровных рядов парт, выстроенных перед доской, – живописный хаос. Импровизированные столы, аквариум, копия гробницы Тутанхамона, греческие колонны, двухъярусная кровать, китайский дракон и передняя половина небесно-голубого «кадиллака» 1969 года выпуска.

Одного из учеников «Агоры» зовут Брент. Сейчас ему семнадцать. Пару лет назад он готовился к поступлению в колледж и посещал двуязычную школу, где получал хорошие оценки по всем предметам, кроме французского и немецкого. По условиям нидерландской трехступенчатой системы Брента перевели в общеобразовательную школу, а затем, когда он продолжил отставать, – в профессиональное училище. «Когда мне об этом сказали, я был в ярости, – рассказывает Брент. – Прибежал домой и заявил маме, что пойду работать в “Макдоналдс”».

Но благодаря друзьям друзей Брент оказался в «Агоре», где наконец смог учиться тому, что ему интересно. Теперь он знает все об атомной бомбе, составляет свой первый бизнес-план и свободно говорит по-немецки. А еще его приняли на международную программу Мондрагонского университета.

По словам его наставника Роба Хубена, Брент испытывал противоречивые чувства по поводу своего поступления: «Он сказал, что хотел бы еще многое сделать для школы, которая столько ему дала».

Анжелике четырнадцать лет. После начальной школы ее определили в профессиональное училище. Но из разговора с ней мне показалось, что она обладает незаурядными аналитическими способностями. По какой-то причине Анжелика буквально одержима Кореей – она решила поступать в корейский университет и уже самостоятельно учит язык. Она вегетарианка и составила целый список аргументов против мясоедения. (Наставник Роб: «Я всегда проигрываю ей эти споры».)

У каждого ученика своя история. Рафаэль, которому тоже четырнадцать, обожает программирование. Он рассказал мне, что нашел уязвимость на сайте Открытого университета Нидерландов и сообщил об этом администратору сайта, но ошибку так и не исправили. «Наверное, чтобы достучаться до админа, – смеется Рафаэль, – надо было поменять его личный пароль».

Еще он показал мне сайт одной компании, над интерфейсом которого он работал, и я полюбопытствовал, будет ли он выставлять им счет. Рафаэль посмотрел на меня как на чудака: «Зачем, чтобы потерять всю мотивацию?»

Больше всего в этих детях меня впечатлила даже не целеустремленность, а их чувство локтя.

В моей школе над некоторыми из учеников «Агоры» наверняка стали бы издеваться. Но здесь никакой травли нет – об этом мне говорили абсолютно все собеседники. «Мы присматриваем друг за другом», – объясняет четырнадцатилетняя Милу.

Буллинг порой считают естественным проявлением человеческой природы и неотъемлемой частью детства. Но с этим тезисом не согласны социологи, на протяжении многих лет проводившие исследования в местах, где травля особенно распространена, – в так называемых тотальных институтах[563]. Социолог Ирвинг Гофман пятьдесят лет назад выделил их признаки:

• Все живут в одном месте и подчиняются единому руководству.

• Все действия выполняются совместно, и все решают одни и те же задачи.

• Все действия строго расписаны, часто по часам.

• Существует система четко прописанных формальных правил, установленных руководством.

Самый яркий пример тотального института – тюрьма, где издевательства цветут пышным цветом. Но признаки тотальных институтов проявляются и в других учреждениях, например в домах престарелых. Пожилые люди, когда их держат вместе, могут создать кастовую систему, при которой самые агрессивные получают преимущества – например, лучшие места во время игры в бинго[564]. Один американский ученый, изучающий буллинг, даже называет бинго «игрой дьявола»[565].

И не будем забывать про школы. Травля, безусловно, наиболее распространена в типичных британских школах-интернатах (которые вдохновили Уильяма Голдинга на написание «Повелителя мух»)[566]. Неудивительно: эти школы мало чем отличаются от тюрем. Из школы-интерната нельзя просто так уйти, там существуют жесткая иерархия и строгие границы между учениками и персоналом. Школы, в которых царит жесткая конкуренция, – неотъемлемая часть британского высшего общества. Именно в школах-интернатах учились многие лондонские политики, но, по мнению ученых и педагогов, эти учреждения несовместимы с естественной склонностью человека к игре[567].

Хорошая новость в том, что все это можно изменить. В неструктурированных школах вроде «Агоры» нет травли и издевательств. Здесь можно в любой момент сделать передышку – двери всегда открыты. И что еще важнее, все дети здесь разные. Различия воспринимаются как норма, потому что дети разных возрастов и способностей учатся вместе.

«В моей старой школе, – говорит Брент, – с детьми из профучилищ общаться было не принято». Затем он и пятнадцатилетний Юп рассказывают мне, как однажды Ной (ему тоже пятнадцать, и он перешел сюда из профучилища) прочитал им целую лекцию о планировании. Раньше они и понятия не имели, что это такое. «Ной распланировал свою жизнь на полтора года вперед, – объясняет Юп. – И нас очень многому научил».

Чем дольше я бродил по «Агоре», тем отчетливее понимал, насколько абсурдно ограничивать детей рамками возраста и способностей. Эксперты уже много лет с тревогой говорят о растущем разрыве между образованными и малообразованными слоями населения. Но с чего начинается этот разрыв? «Лично я не вижу разницы, – говорит четырнадцатилетняя Йоли. – Я много раз слышала, как ребята из профучилищ рассуждают разумнее, чем так называемые одаренные дети».

Или вспомним, как в школах принято разбивать день на отдельные уроки. «Школа – единственное место, где мир делится на тематические блоки», – замечает наставник Роб. И правда, в большинстве школ звонок на перемену звенит ровно в тот момент, когда ученики только-только начинают понимать, о чем говорит учитель. Можно ли изобрести систему, которая еще больше мешала бы учиться?

Чтобы у вас не сложилось неверное представление о философии невмешательства, которую исповедуют в «Агоре», важно сделать ряд уточнений. Здесь поощряют свободу, но не анархию. В школе все же существуют минимально необходимые правила. Учебный день начинается утром в один и тот же час; в середине дня предусмотрен час тишины для спокойного отдыха; раз в неделю каждый ученик встречается с наставником. Дети понимают, что от них ждут многого, и при работе с наставниками стараются формулировать свои цели.

Наставники – очень важная часть системы. Они заботятся о детях, ставят перед ними задачи, поощряют и направляют. Откровенно говоря, их работа намного сложнее, чем у обычных учителей, – прежде всего потому, что стандартные педагогические методики здесь не годятся. «Мы не можем научить детей многому из того, к чему у них есть интерес», – объясняет Роб. Например, он не говорит по-корейски и ничего не понимает в программировании, но именно он помог Анжелике и Рафаэлю на их пути.

Главный вопрос, конечно, заключается в следующем: подходит ли эта модель для большинства детей?

Учитывая невероятное разнообразие учеников в «Агоре», я вижу все основания полагать, что да[568]. Сами дети признаю́т, что им понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть, но в результате они научились следовать за своим любопытством. Шеф Дрюммен сравнил их с цыплятами, которых долго держали в тесных клетках: «Пару лет назад я купил несколько таких цыплят и выпустил их у себя во дворе. Так они не могли сдвинуться с места! Прошла целая неделя, прежде чем они набрались смелости и начали прогуливаться».

А теперь к плохим новостям. Любые радикальные новшества неизбежно вступают в противоречие со старой системой.

Справедливости ради, в «Агоре» детей готовят к жизни в совершенно ином обществе и стремятся дать им возможность стать самостоятельными, творчески мыслящими личностями с активной гражданской позицией. Но если программы «Агоры» не будут соответствовать требованиям образовательных стандартов, школа не пройдет очередную проверку и лишится государственного финансирования. Этот механизм постоянно тормозит такие новаторские инициативы, как «Агора».

Но вопрос, по-видимому, следует ставить шире. Какова вообще цель образования? Может быть, мы слишком зациклились на хороших оценках и высоких зарплатах?

В 2018 году два нидерландских экономиста проанализировали результаты опроса 27 тысяч наемных работников из 37 стран. Они выяснили, что четверть респондентов не уверены в важности своей работы[569]. Кто эти люди? Это не медсестры, не полицейские и не уборщики. Данные показывают, что наиболее «бессмысленная» работа сконцентрирована в коммерческом секторе – в банках, юридических фирмах и рекламных агентствах. Но в нашей «экономике знаний» именно эти люди считаются наиболее успешными – у них дипломы с отличием, идеальные профили в LinkedIn и высокая зарплата. При этом сами они считают, что их работа не приносит никакой пользы обществу.

Может быть, мир сошел с ума? Мы тратим миллиарды, чтобы самые способные из нас оказались на вершине карьерной лестницы, но, добравшись туда, они начинают задумываться, ради чего все это. В то же время политики постоянно твердят, что стране необходимо подниматься выше во всевозможных международных рейтингах: повышать уровень образования, зарабатывать больше денег, стимулировать «рост» экономики[570].

Но о чем на самом деле говорят все эти показатели? О чем они свидетельствуют? О нашей способности творить и изобретать? Или скорее об умении сидеть и послушно кивать головой? Как верно заметил много лет назад философ Иван Иллич, школа – это «рекламное агентство, заставляющее вас поверить, что вы нуждаетесь именно в том обществе, которое существует»[571].

«Агора» – школа, поощряющая игровой инстинкт, – показывает, что есть другой путь. Наряду с другими школами она является частью целого движения, которое пытается найти альтернативу существующей системе. У многих их методы вызывают усмешку, однако они работают, и тому есть множество подтверждений. Например, школа «Саммерхилл» в английском графстве Саффолк с 1921 года успешно обучает детей, предоставляя им при этом полную свободу. Или школа «Садбери-Вэлли» в Массачусетсе – начиная с 1960-х годов ее окончили тысячи детей, которые стали вполне успешными взрослыми[572].

Вопрос не в том, смогут ли наши дети «выдержать» свободу.

Вопрос в том, хватит ли нам мужества дать им эту свободу.

И этот вопрос требует незамедлительного ответа. «Антоним игры – вовсе не работа, – заметил однажды психолог Брайан Саттон-Смит. – Антоним игры – депрессия»[573]. То, как многие из нас сегодня работают – не имея свободы, разучившись играть, лишившись внутренней мотивации, – ведет к настоящей эпидемии депрессии. По данным ВОЗ, в настоящее время депрессия – наиболее распространенное в мире заболевание[574]. Самая серьезная недостача – не на банковских счетах и не в бюджетных ведомостях, а в нас самих. Нам не хватает того, что придает жизни смысл: игры.

Поездка в «Агору» вселила в меня надежду. Когда Шеф Дрюммен отвез меня обратно на вокзал, он улыбнулся: «Ну что, заболтал я вас сегодня?» Так оно и было, хотя следует отдать ему должное: даже короткой прогулки по его школе достаточно, чтобы почувствовать, как рушатся вековые устои.

Но теперь я понимаю, что побывал в прошлом, у самых истоков. «Агора» придерживается той же философии обучения, что и общества охотников-собирателей. Дети лучше всего учатся, когда предоставлены самим себе, в обществе старших и младших товарищей, обладающих разными способностями, и при поддержке наставников[575]. Дрюммен называет такой подход «Образованием 0.0» – возвращением к Homo ludens, человеку играющему.

Глава 15. Так выглядит настоящая демократия

1

Крохотный муниципалитет на западе Венесуэлы – не самое подходящее место для революции. Население – меньше 200 тысяч человек, власть на протяжении сотен лет в руках небольшой элиты[576]. Однако именно здесь, в Торресе, обычные граждане нашли ответы на некоторые из самых насущных вопросов нашего времени.

Как восстановить доверие к политике? Как остановить эпидемию цинизма в обществе? И как спасти демократию?

Демократии по всему миру страдают по меньшей мере от семи недугов. Партии деградируют. Граждане больше не доверяют друг другу. Меньшинства подвергаются изоляции. Избиратели теряют интерес к выборам. Политики погрязли в коррупции. Богатые уклоняются от уплаты налогов. И на этом фоне растет осознание того, что современная демократия насквозь пропитана неравенством.

Двадцать пять лет назад жители Торреса нашли решение этих проблем – и удивительно простое. Их опыт перенимают во всем мире, хотя в СМИ об этом почти не говорят. Возможно, потому, что их реалистичный подход, как и методы Buurtzorg и «Агоры», опирается на принципиально иной взгляд на человеческую природу. Здесь на людей не смотрят как на беспечных баловней судьбы или вечно недовольных избирателей, а исходят из простого предположения: что, если каждый из нас в душе сознательный гражданин, готовый к конструктивным действиям?

Иными словами: что, если реальная демократия возможна?

История началась 31 октября 2004 года. Тогда в муниципалитете Торрес проходили выборы мэра. На этот пост претендовали два основных кандидата: действующий мэр Хавьер Оропеса (богатый землевладелец, пользовавшийся поддержкой коммерческих СМИ) и Вальтер Каттивелли, выдвинутый влиятельной партией президента Уго Чавеса.

Прямо скажем, небогатый выбор. Оропеса или Каттивелли – в любом случае власть останется в руках коррумпированной элиты. Ничто не предвещало, что Торрес станет местом, где демократия получит шанс на лучшее будущее.

Впрочем, был еще один кандидат – правда, едва ли достойный упоминания. Хулио Чавес (не родственник президента) – маргинальный активист, которого поддерживала горстка студентов, кооператоров да профсоюзных деятелей. Его смехотворно короткая программа сводилась к одному-единственному предложению: он обещал, что в случае победы передаст власть гражданам Торреса.

Соперники даже не воспринимали Хулио всерьез. Никто не думал, что у него есть шанс. Но иногда величайшие революции происходят там, где их меньше всего ждешь. В то октябрьское воскресенье, набрав 35,6 % голосов, Хулио Чавес стал мэром Торреса[577].

И он сдержал свое слово.

Локальная революция началась с сотен собраний. На них приглашали всех жителей – и не только для обсуждения вопросов, но и для принятия конкретных решений. Жители получили право распоряжаться ста процентами муниципального инвестиционного бюджета (что составляло примерно семь миллионов долларов).

Новый мэр объявил, что настало время настоящей демократии – душных конференц-залов, еле теплого кофе, люминесцентных ламп и бесконечной бухгалтерии. Пора чиновникам и профессиональным политикам передать рычаги управления в руки граждан Торреса.

Старая элита с ужасом наблюдала, как разваливается их насквозь коррумпированная система. «Они говорили, что мы устроили анархию, – вспоминал позднее Хулио (все зовут его исключительно по имени) в беседе с американским социологом. – И что я сошел с ума, раз решил добровольно отказаться от власти»[578].

Губернатор штата Лара, в который входит муниципалитет Торрес, был в ярости: его кандидат Оропеса проиграл какому-то выскочке! Он решил урезать финансирование муниципалитета и переназначить членов местного совета. Но не учел, что новоизбранного мэра поддерживают избиратели, сотни которых вышли к зданию мэрии и заявили, что не уйдут, пока губернатор не утвердит их вариант бюджета.

В конце концов народ победил. За десять лет с момента избрания Хулио Чавеса муниципалитет Торреса добился прогресса, какого не видел несколько десятилетий. Как показало исследование ученых из Калифорнийского университета, уровень коррупции и кумовства значительно снизился, а граждане стали участвовать в политике как никогда активно. В муниципалитете оживилось жилищное строительство, появились новые школы и дороги, приводились в порядок старые кварталы[579].

По сей день у Торреса один из крупнейших в мире инициативных бюджетов. В его распределении участвует около 15 тысяч человек. В начале каждого года в 560 точках муниципалитета проводятся собрания, на которых все желающие вносят предложения и выбирают своих представителей. Жители Торреса коллективно решают, на что направить миллионы от своих налоговых поступлений.

«Раньше чиновники сидели в своих офисах с кондиционерами и принимали решения за нас, – говорит один из местных граждан. – Многие из них даже ни разу не бывали в нашем районе. Ну и кто больше знает о его нуждах – чиновник, который видел его только на карте, или кто-то из нас?»[580]

2

Вы можете подумать: любопытный случай, конечно, но одна ласточка демократической весны не делает. Какой-то богом забытый город немного отклонился от проторенного пути – с какой стати называть это революцией?

Но дело в том, что произошедшее в Торресе – вовсе не уникальное событие. Более масштабная история началась раньше, в 1989 году, когда власти одного из мегаполисов Бразилии пошли на беспрецедентный шаг и доверили населению распределение четверти городского бюджета. Этим городом был Порту-Алегри. Десятилетие спустя тот же подход применялся уже более чем в сотне городов Бразилии, а затем и в других странах мира. К 2016 году муниципальные власти более полутора тысяч городов, от Нью-Йорка и Севильи до Гамбурга и Мехико, в той или иной форме внедряли инициативное бюджетирование[581].

Это одно из крупнейших движений XXI века, но вполне вероятно, что вы о нем никогда не слышали. СМИ такими сюжетами не интересуются. Муниципальные политики – это не звезды реалити-шоу, у них нет денег на политтехнологов и рекламные кампании. Они не разбрасываются громкими словами в так называемых дебатах и не беспокоятся о ежедневных рейтингах.

Политики, избранные из числа обычных граждан, ведут спокойный и конструктивный диалог. Звучит скучно, но на самом деле в этом и заключается волшебство. Возможно, именно это и есть то лекарство, которое исцелит наши дряхлые демократии от семи напастей.

1. От цинизма к вовлечению

В большинстве стран существует глубокая пропасть между рядовыми гражданами и политическим истеблишментом. Учитывая, что большинство решений принимают чиновники в Вашингтоне, Пекине и Брюсселе, стоит ли удивляться тому, что обычный человек не считает себя ни услышанным, ни представленным?

В Торресе и Порту-Алегри почти каждый житель лично знаком с тем или иным представителем власти. В планировании городского бюджета участвует около 20 % населения, и жалоб на неправильные действия политиков значительно меньше, чем было раньше[582]. Не нравится, как идут дела? Просто помогите сделать лучше. «Это же не какие-то чиновники диктуют нам, что делать. Мы сами за все отвечаем, – говорит один из жителей Порту-Алегри. – Я скромный человек, но я с самого начала в этом участвую. […] [При инициативном бюджетировании] не молчит никто, даже самые бедные»[583].

Кроме того, в Порту-Алегри выросло доверие к городскому совету. Политолог из Йельского университета отмечает, что от нового подхода в числе прочих выигрывают и мэры – делясь с согражданами властью, они повышают свои шансы на переизбрание[584].

2. От поляризации к доверию

Когда в Порту-Алегри начался эксперимент по инициативному бюджетированию, город не отличался высоким уровнем доверия людей друг к другу. На самом деле в Бразилии этот показатель вообще один из худших в мире[585]. Поэтому большинство экспертов оценивали шансы города на «демократическую весну» как нулевые. По их мнению, люди сперва должны объединиться, создать клубы по интересам, начать бороться с дискриминацией и так далее. Иными словами, подготовить почву для укоренения демократии[586].

В Порту-Алегри все произошло ровно наоборот. Доверие между людьми стало расти после того, как они начали участвовать в планировании бюджета. Увеличилось количество общественных групп: со ста восьмидесяти в 1986 году до шестисот в 2000-м. Вскоре активные граждане стали обращаться друг к другу как к companheiro – то есть как к соотечественникам и братьям.

Жители Порту-Алегри повели себя во многом так же, как цыплята у основателя «Агоры» Шефа Дрюммена, которых раньше держали в клетках. Когда их впервые выпустили на свободу, они не могли сдвинуться с места, но вскоре это прошло. «Самое главное, – говорит один из горожан, – что к нам постоянно приходят новые люди. Мы тепло приветствуем тех, кто участвует в наших собраниях впервые. Они не должны чувствовать себя лишними, и это наша ответственность. Вот что самое важное»[587].

3. От изоляции к инклюзии

Политические дебаты порой настолько сложны, что людям трудно уследить за их содержанием. В «дипломной демократии», где правят только обладатели особых корочек, менее богатые и менее образованные люди, как правило, оказываются не у дел. Многим гражданам демократических стран в лучшем случае разрешается выбирать себе аристократию.

Но в сотнях экспериментов по инициативному бюджетированию традиционно бесправные группы граждан наконец получают представительство. Так, в Нью-Йорке с момента запуска инициативы в 2011 году в собраниях по планированию бюджета участвуют в основном латиноамериканцы и афроамериканцы[588]. В Порту-Алегри 30 % участников относятся к 20 % беднейшего населения[589].

«Сперва я сомневался в себе, – признается житель Порту-Алегри. – Там ведь были люди с высшим образованием, с учеными степенями, не то что мы. […] Но со временем и мы многому научились»[590]. В отличие от старой политической системы, новая демократия не заточена под состоятельных белых мужчин. В ней гораздо лучше представлены меньшинства, а также более бедные и менее образованные слои общества.

4. От равнодушия к активной гражданской позиции

Как правило, избиратели в целом негативно относятся к политикам – и это чувство взаимно. Но Торрес и Порту-Алегри можно назвать отличными площадками для тренировки гражданской позиции. Позвольте людям самим принимать решения, касающиеся их жизни в городе, – и они станут лучше разбираться в политике, а их отношение к ней станет более взвешенным и более благосклонным.

Журналистка, писавшая об инициативном бюджетировании в калифорнийском Вальехо, восхищалась ответственностью граждан: «Эти люди разных возрастов и этнического происхождения могли бы сидеть дома и смотреть матчи любимой бейсбольной команды, но вместо этого они пришли обсуждать правила и процедуру голосования. И они были искренне этим увлечены»[591].

Снова и снова исследователи отмечают один и тот же факт: почти каждый человек вне зависимости от уровня образования способен внести вклад в общее дело. Но лишь при условии, что его будут воспринимать всерьез.

5. От коррупции к прозрачности

До того как в Порту-Алегри внедрили инициативное бюджетирование, граждане, чтобы поговорить с чиновником, были вынуждены часами просиживать у него в приемной. А потом, чтобы решить вопрос, нередко приходилось передавать под столом пачку денег.

По словам бразильского социолога, который несколько лет изучал феномен Порту-Алегри, инициативное бюджетирование нанесло сильнейший удар по коррупции. Люди начали понимать, на что идут их налоги, и политикам стало гораздо труднее брать взятки и заниматься протекционизмом[592].

«Мы смотрим на это [инициативное бюджетирование] как на инструмент, с помощью которого можно больше узнать о расходах города, – говорит житель Чикаго. – А это, в свою очередь, позволяет нам оказывать давление на городские власти»[593]. Иными словами, привлечение граждан к планированию бюджета сокращает разрыв между политиками и обычными людьми.

6. От эгоизма к солидарности

За последние годы было написано немало книг о фрагментации общества. Мы требуем качественной медицины и образования, снижения бедности и так далее, но мы и сами должны быть готовы участвовать в решении проблем.

Как ни удивительно, исследования показывают, что люди, участвующие в планировании бюджета, охотнее платят налоги. В Порту-Алегри граждане даже выступили с инициативой о повышении налогов – подобное всегда казалось политологам чем-то немыслимым[594].

«Я и не догадывался, что на муниципальные налоги можно так много всего сделать, – восхищается один из жителей избирательного округа Лестер-Ист (Великобритания). – Я был рад узнать, какие конкретно услуги мы оплачиваем этими деньгами»[595]. При таком подходе налоги превращаются во взнос, который вы платите как член общества. Многие участники экспериментов по инициативному бюджетированию отмечают, что этот опыт впервые позволил им почувствовать себя настоящими гражданами. Через год, как говорит один житель Порту-Алегри, люди начинают смотреть за пределы своего квартала: «Мы должны видеть город и его проблемы в целом»[596].

7. От неравенства к достоинству

До того как в Порту-Алегри началась демократическая революция, город находился в тяжелом финансовом положении. Треть населения жила в трущобах.

Но затем ситуация стала быстро меняться – намного быстрее, чем в тех городах, где граждане не участвуют в планировании бюджета[597]. Число домохозяйств с доступом к водопроводной воде выросло с 75 % в 1989 году до 95 % в 1996-м, с доступом к городской канализации – с жалких 48 % до все тех же 95 %. Количество детей, посещающих школу, утроилось, дорожная сеть выросла в пять раз, а горожане стали реже уклоняться от уплаты налогов[598].

Бюджетные расходы на строительство престижной недвижимости упали, а на инфраструктуру, образование и здравоохранение, особенно в бедных кварталах, – выросли[599].

В 2014 году группа американских исследователей опубликовала первое масштабное исследование социальных и экономических последствий инициативного бюджетирования в Бразилии. Их вывод был однозначен: «Программы инициативного бюджетирования тесно сопряжены с увеличением расходов на здравоохранение, развитием институтов гражданского общества и снижением детской смертности. Эта связь становится гораздо более выраженной, если инициативное бюджетирование практикуется на протяжении долгого времени»[600].

В середине 1990-х годов британский канал Channel 4 запустил новую телепрограмму под названием «Народный парламент». К участию в шоу приглашали сотни отобранных случайным образом людей из разных слоев общества, и они обсуждали такие сложные вопросы, как борьба с наркотиками, торговля оружием или преступность среди несовершеннолетних. К концу каждого выпуска они приходили к компромиссу.

Согласно журналу Economist, «многие зрители “Народного парламента” оценили качество дискуссии в шоу выше, чем в палате общин. Члены телевизионного парламента, в отличие от реальных депутатов, прислушивались к тому, что говорят их коллеги»[601]. Что же сделали телевизионщики? Закрыли шоу. Продюсеры сочли дебаты слишком спокойными и конструктивными и решили, что телезрителям лучше показывать бесконечные разборки, которые принято называть «политикой».

Но партиципаторная демократия (или демократия участия) – это не эксперимент, поставленный для телевидения. Это надежный метод борьбы с язвами старой демократии.

Конечно, у этой формы демократии тоже есть свои недостатки. Ориентация на краткосрочные цели может помешать увидеть долгосрочные перспективы. Что еще хуже, возможности для участия граждан в принятии решений часто ограничивают. Так, в 2004 году к власти в Порту-Алегри пришла консервативная коалиция, сократившая городской бюджет, и теперь неясно, сохранится ли традиция инициативного бюджетирования в городе, с которого все когда-то началось.

Иногда инициативное бюджетирование используется как прикрытие: элита идет на эту мнимую уступку обществу, продолжая дергать за ниточки из-за кулис. В этом случае собрания граждан служат лишь для одобрения уже принятых решений. Естественно, это порождает цинизм, но это еще не повод отказывать гражданам в праве голоса. «Если относиться к ответственным гражданам как к наполнителю для избирательной урны, то они и вести себя будут соответствующе, – пишет историк Давид Ван Рейбрук. – Но отнеситесь к ним как к взрослым, и они поведут себя как взрослые»[602].

3

Про коммунизм я узнал в четвертом классе: о нем рассказывал наш учитель мистер Арнольд. «От каждого по способностям, каждому по потребностям». Или, как я годы спустя прочел в Оксфордском словаре английского языка: «Коммунизм – это теория или система организации общества, при которой вся собственность принадлежит обществу и каждый человек вносит свой вклад в соответствии со своими способностями и получает блага в соответствии со своими потребностями»[603].

В детстве мне казалось, что коммунизм – это прекрасно. Делиться всем – отличная идея! Но затем мне, как и многим детям, пришлось прийти к горькому осознанию: делить все поровну хорошо лишь в теории. На практике такая дележка вырождается в хаос, бедность или, что еще хуже, в кровавую бойню. Вспомнить хотя бы Россию при Ленине и Сталине, Китай при Мао или Камбоджу при Пол Поте.

В наши дни коммунизм считается одной из самых спорных идеологий, и принято думать, что он попросту нежизнеспособен. Почему? Потому что коммунизм основан на глубоко ошибочном понимании человеческой природы. Без частной собственности мы теряем всякую мотивацию и быстро превращаемся в апатичных паразитов.

По крайней мере, так показала история.

Даже в подростковом возрасте мне казалось странным, что все доводы о несостоятельности коммунизма сводятся к свидетельствам кровожадности режимов в странах, где рядовые граждане не имели права голоса. Все эти режимы поддерживались всемогущим полицейским государством и коррумпированной элитой.

Тогда я еще не осознавал, что коммунизм – по крайней мере, соответствующий официальному определению, – вполне успешно существовал на протяжении сотен лет, просто имел мало отношения к советскому режиму. По сути, мы практикуем коммунизм каждый день. Даже после десятилетий приватизации значительная часть нашей экономики все еще работает по коммунистической модели. Это настолько нормально и привычно, что мы этого даже не замечаем.

Простой пример: вы сидите за обеденным столом и не можете дотянуться до солонки. Вы говорите: «Пожалуйста, передайте соль», – и кто-то вручает вам солонку, совершенно бесплатно. Люди обожают бытовой коммунизм, как называют его антропологи. Мы делим друг с другом парки и площади, музыку и истории, пляжи и кровати[604].

Пожалуй, лучший пример подобной щедрости – домашнее хозяйство. Миллиарды домохозяйств по всему миру организованы по коммунистическому принципу: родители делятся имуществом с детьми и вносят посильный вклад в общее дело. Отсюда и слово «экономика», происходящее от греческого οἰκονομία, что означает «ведение домашнего хозяйства».

Даже на работе мы постоянно демонстрируем коммунистические замашки. Например, при написании этой книги мне помогали десятки коллег, которые не попросили ни цента за свои критические замечания и потраченное время. Коммерческие организации тоже благосклонно относятся к внутреннему коммунизму – просто потому, что он эффективен.

Но что насчет незнакомцев? В конце концов, мы же не делимся всем со всеми. С другой стороны, часто ли вы требовали денег за то, что указали дорогу заблудившемуся пешеходу? Или за то, что придержали кому-то дверь? Или когда укрыли кого-то в дождь под своим зонтиком? Это не сделки по принципу «ты мне, я тебе»; вы помогаете другим, потому что считаете это правильным и потому что верите, что другие незнакомые люди точно так же помогли бы и вам.

Наша жизнь наполнена подобными проявлениями коммунизма. Само слово «коммунизм» происходит от латинского commūnis, что означает «общий». Коммунизм можно рассматривать как фундамент, на котором построено все остальное – рынки, государства, бюрократия. Это помогает объяснить всплеск альтруизма и взаимопомощи, который наблюдается после стихийных бедствий, как, например, в 2005 году в Новом Орлеане. В случае катастрофы мы возвращаемся к своим корням.

Конечно, принцип «от каждого по способностям, каждому по потребностям» работает не всегда – точно так же как не всегда и не все можно измерить деньгами. Но если вы задумаетесь, то поймете, что изо дня в день мы постоянно делимся друг с другом – и отдаем больше, чем оставляем себе.

Общественный базис жизненно необходим капитализму. Только подумайте, как много компаний полностью зависят от щедрости своих клиентов. Facebook стоила бы гораздо меньше без фотографий и видео, которые миллионы пользователей выкладывают в соцсеть совершенно бесплатно. Airbnb не выжила бы без многочисленных отзывов, которые добровольно оставляют на сайте путешественники.

Так почему мы упорно не замечаем в себе коммунистических склонностей? Возможно, мы просто не считаем значимым то, чем мы делимся, и воспринимаем возможность делиться этим как нечто само собой разумеющееся. Чтобы люди гуляли в парках, не нужно печатать буклеты, объясняющие преимущества прогулок. Свежий воздух не нуждается в рекламе. И при этом вы не допускаете мысли, что воздух может кому-то принадлежать – как и пляж, на котором вы загораете, или сказки, которые вы рассказываете детям.

Мы замечаем все это лишь тогда, когда кто-то начинает торговать воздухом, присваивает пляж или заявляет права на старые добрые сказки. И сразу возникает вопрос: постойте-ка, разве все это не принадлежит нам всем?

То, что мы делим друг с другом, называется общими ресурсами (или ресурсами общего пользования). К ним может относиться все что угодно, от общественных парков и веб-сайтов до языков и озер, при условии, что общество совместно пользуется и управляет ими. В число ресурсов общего пользования входят как природные ресурсы (например, питьевая вода), так и созданные человеком (например, Википедия).

На протяжении тысячелетий почти все в мире было общими ресурсами. Наши предки-кочевники не имели представления о частной собственности и тем более о государстве. Охотники-собиратели рассматривали природу как благодатное место, которое удовлетворяет потребности каждого. Им и в голову бы не пришло запатентовать изобретение или мелодию. Как мы уже знаем из главы 3, своим успехом Homo puppy обязан тому, что мы – плагиаторы.

Лишь в последние 10 тысяч лет рынок и государство стали поглощать всё большие доли общих ресурсов. Первыми стали вожди и короли, которые предъявили права на некогда общие земли. Сегодня этим занимаются в основном транснациональные корпорации – они присваивают себе самые разные виды ресурсов, от источников воды и жизненно необходимых лекарств до научных открытий и всем известных песен. Яркий пример – популярная с XIX века песенка Happy Birthday, права на которую до 2015 года принадлежали Warner Music Group, заработавшей на ней десятки миллионов долларов.

Еще один пример – рекламная индустрия, благодаря которой улицы всех городов мира пестрят уродливыми щитами и баннерами. Если кто-то разрисует ваш дом граффити, его назовут вандалом. Но рекламщикам разрешено уродовать общественное пространство, потому что это якобы свидетельствует о росте экономики.

Концепцию общих ресурсов описал в журнале Science американский эколог Гарретт Хардин. Его статья вышла в революционном 1968 году. По всему миру на улицы выходили миллионы демонстрантов, сплотившихся под лозунгом «Будьте реалистами. Требуйте невозможного».

Но консерватор Гарретт Хардин был не на их стороне. В своей шестистраничной статье под заголовком «Трагедия общих ресурсов» он в пух и прах разносил идеалы хиппи.

«Представьте себе пастбище, открытое для всех, – писал Хардин. – Каждый разумный пастух постарается загнать на него как можно больше скота». Но то, что разумно с точки зрения одного человека, на коллективном уровне обернется катастрофой: если все пастухи пригонят скот на одно пастбище, оно превратится в бесплодную пустошь. Хардин назвал это явление словом «трагедия» в том смысле, какой в него вкладывали древние греки, то есть имея в виду прискорбное, но неизбежное событие. «Свободное пользование общими ресурсами оборачивается всеобщим разорением», – заключал он[605].

Хардин не боялся суровых выводов. На вопрос, нужно ли оказывать продовольственную помощь Эфиопии, он ответил категорично: лучше и не начинать. Больше еды – выше рождаемость и, как следствие, обострение проблемы голода[606]. Как и пессимистично настроенные исследователи острова Пасхи, Хардин считал главной проблемой человечества перенаселенность и полагал, что решить ее можно только ограничением репродуктивных прав. (Впрочем, себя он ограничивать не стал и завел четверых детей.)

Трудно переоценить влияние статьи Хардина. Она многократно переиздавалась и стала одной из самых популярных научных публикаций, ее прочли миллионы людей по всему миру[607]. «Эта статья должна войти в список обязательного чтения для всех студентов, – заявил в 1980-х годах один американский биолог, – и, на мой взгляд, вообще для всех людей»[608].

В конце концов «Трагедия общих ресурсов» оказалась одним из самых убедительных аргументов в пользу рынка и государства. Раз уж общественная собственность – дело бесперспективное, нам нужна или видимая рука благотворного государства, или невидимая рука спасительного рынка – иначе человечеству не выжить. По всему выходило, что у нас только два варианта – или Кремль, или Уолл-стрит. После падения Берлинской стены в 1989 году выбора уже не осталось. Капитализм победил, и наш вид превратился в Homo economicus.

4

Следует отметить, что по меньшей мере одного человека аргументы Хардина не убедили.

Элинор Остром занялась исследованиями в области политической экономии в те годы, когда в университетах не привечали женщин-ученых. В отличие от Хардина, Остром мало интересовали теоретические модели. Она хотела выяснить, как ведут себя реальные люди в реальном мире.

Ей не потребовалось много времени, чтобы понять: Хардин упустил из виду одну очень важную деталь. Люди умеют говорить. Фермеры, рыбаки, соседи – все они вполне способны договориться и сделать так, чтобы пастбища не превратились в пустоши, богатые рыбой озера не опустели, а колодцы не высохли. Жители острова Пасхи умели договариваться и работать сообща; граждане, участвующие в инициативном бюджетировании, принимают решения путем конструктивного диалога; и точно так же обычные люди успешно управляют всеми видами общих ресурсов.

Остром создала базу данных, в которой собрала все известные случаи совместного использования ресурсов и управления ими – от общинных пастбищ в Швейцарии и пахотных земель в Японии до общественных оросительных систем на Филиппинах и запасов воды в Непале. В каждом случае Остром видела, что общинное владение вовсе не ведет к неизбежной трагедии, как утверждал Хардин[609].

Разумеется, внутри общины тоже может разгореться конфликт на почве конкуренции или жадности, но это вовсе не обязательно. Остром и ее коллеги нашли более пяти тысяч примеров общинного управления ресурсами. Многие из этих общин существуют уже несколько столетий. Таковы рыбачья община в турецкой Аланье, где есть давняя традиция тянуть жребий за право ловить рыбу, или фермерская община в швейцарской деревне Тёрбель, жители которой совместно распоряжаются скудным запасом дров.

В своей революционной книге «Управляя общим» (1990) Остром формулирует «принципы построения» успешных общин. В частности, сообщество должно обладать минимальным уровнем автономии и эффективной системой мониторинга. Но, как подчеркивает Остром, единого шаблона не существует, поскольку в каждом случае важен местный контекст.

Со временем даже университетская кафедра Остром стала напоминать общину. В 1973 году Остром с мужем открыли в Индианском университете семинар по политической философии и анализу экономической политики, куда приглашали ученых со всего мира. (Остром выбрала формат семинара потому, что университет не регламентировал их структуру.) Там велись оживленные дискуссии и делались открытия, и в сущности это было нечто вроде научной коммуны хиппи с вечеринками, на которых сама Элинор исполняла народные песни[610].

Прошло много лет, и вот однажды Остром позвонили из Стокгольма. В 2009 году она стала первой женщиной, получившей Нобелевскую премию по экономике[611]. Это событие дало всем четкий сигнал. После падения Берлинской стены в 1989 году и краха капитализма в 2008-м настало время повнимательнее присмотреться к общинам как к альтернативе государству и рынку.

5

Конечно, идея была не нова, но именно в тот момент она вновь обрела популярность.

История имеет свойство повторяться. В позднем Средневековье Европа уже переживала настоящий общинный бум, который историк Тине Де Мор назвала «тихой революцией». С XI по XIII век все больше пастбищ переходило под контроль общин, и повсюду как грибы после дождя появлялись водные советы, гильдии и бегинажи[612]. Все эти институты исправно функционировали на протяжении сотен лет, пока в XVIII веке не оказались под серьезным давлением.

Экономисты эпохи Просвещения решили, что на общинных землях невозможно достичь максимальной производительности, и посоветовали властям заняться огораживанием. Земли поделили на участки и раздали богатым землевладельцам, под управлением которых та самая производительность должна была вырасти.

Был ли расцвет капитализма в XVIII веке естественным явлением? Едва ли. Вовсе не невидимая рука рынка мягко переправляла крестьян с полей на фабрики – их гнала туда безжалостная лапа государства, сжимающая штык. Во всем мире «свободный рынок» планировало и навязывало государство[613]. Лишь в конце XIX века спонтанно, не по указке сверху, начали появляться профсоюзы и рабочие кооперативы, которые заложили основу системы социальной защиты XX века.

То же самое происходит и сейчас. После долгого периода «огораживаний» и действия рыночных сил (навязанных государством) в обществе стала вызревать тихая революция, которая после финансового кризиса 2008 года вылилась в бурное развитие некоммерческих инициатив, таких как совместный уход за больными, совместное производство и потребление электроэнергии, создание фондов для оплаты больничных.

«История учит нас, что человек по своей сути – существо сотрудничающее, Homo cooperans, – отмечает Тине Де Мор. – Мы уже давно создаем институты, ориентированные на долгосрочное сотрудничество, особенно после периодов ускоренного развития рынка и приватизации»[614].

Итак, хотим ли мы поменьше коммунизма – или все-таки побольше?

В старших классах школы нас учили, что человек от природы эгоистичен. Капитализм коренится в наших глубинных инстинктах. Заключая сделки, покупая и продавая, мы всегда стремимся максимизировать личную выгоду. Конечно, говорили нам, государство может призвать нас к большей солидарности, но только по его инициативе и под строгим бюрократическим контролем.

Теперь выясняется, что в реальности все ровно наоборот. Мы с самого рождения склонны к сотрудничеству, а рыночные ценности навязываются нам сверху. Взять хотя бы систему здравоохранения, в которую за последние десятилетия вложили миллиарды долларов в попытке искусственно создать в этой сфере рынок. Зачем? Чтобы научить нас быть эгоистами.

Это не значит, что в мире нет примеров здорового и эффективного рынка. И конечно, не стоит забывать, что с развитием капитализма за последние двести лет значительно вырос уровень жизни. Поэтому Тине Де Мор выступает за «институциональное разнообразие»: мы признаём, что в одних случаях лучше работает рыночная система, в других – государственный контроль, но в основе всего должен лежать прочный общественный фундамент – граждане, которые принимают решение работать сообща.

На данный момент будущее общих ресурсов остается неопределенным. Несмотря на растущий интерес граждан, эта тема не приветствуется транснациональными корпорациями, которые скупают запасы воды и патентуют генетические разработки, правительствами, передающими в частные руки все, за что можно выручить деньги, и университетами, продающими знания тем, кто больше заплатит. А с развитием платформенного капитализма к этому списку добавились и компании вроде Airbnb и Facebook, которые вовсю эксплуатируют щедрость Homo cooperans. Слишком часто экономика совместного потребления превращается в экономику ограбления: нас обирают до нитки.

Мы все еще ведем ожесточенную схватку, исход которой не предрешен. В одном углу ринга – люди, которые верят, что всему миру суждено стать одной большой коммуной. Это оптимисты, которых еще называют посткапиталистами – видимо, потому что слово «коммунист» до сих пор считается ругательным[615]. В другом углу – пессимисты, считающие, что дельцы из Кремниевой долины и с Уолл-стрит продолжат набеги на общие ресурсы, а неравенство так и будет расти[616].

Кто из них прав? Никто не знает. Но я ставлю на Элинор Остром, которая не была ни оптимисткой, ни пессимисткой, а была поссибилисткой. Она считала, что есть другой путь, – и не потому, что придерживалась какой-то абстрактной теории, а потому, что наблюдала его своими глазами.

6

Одна из самых многообещающих альтернатив нынешней капиталистической модели существует уже довольно давно. Но не в прогрессивной Скандинавии, коммунистическом Китае или анархистской Латинской Америке. Нет, эта альтернатива, как ни странно, зародилась в одном американском штате, где прилагательные «прогрессивный» и «социалистический» нередко используются как оскорбления. Речь идет об Аляске.

Все началось с губернатора-республиканца Джея Хэммонда (1922–2005) – сурового охотника на пушного зверя и бывшего летчика-истребителя, сражавшегося против японцев во время Второй мировой войны. Когда в конце 1960-х годов в его родном штате были обнаружены огромные запасы нефти, он рассудил, что она принадлежит всем аляскинцам, и предложил переводить всю прибыль от ее продажи в общую копилку.

Так в 1976 году появился Постоянный фонд Аляски. Конечно, сразу же возник вопрос: что делать со всеми этими деньгами? Консервативные жители Аляски выступали против передачи их государству, подозревая, что деньги будут растрачены впустую. Но был и другой вариант. Начиная с 1982 года каждый житель Аляски получает на свой банковский счет дивиденды от продажи нефти, и в хорошие годы эта сумма достигает 3000 долларов.

По сей день дивиденды из Постоянного фонда Аляски являются безусловным доходом. Эти деньги – не привилегия, а право, что делает аляскинскую модель полной противоположностью старомодному социальному государству. Обычно, чтобы получить социальные выплаты, вам сначала нужно доказать, что вы достаточно больны, нетрудоспособны или по какой-то другой причине нуждаетесь в помощи, и только после заполнения десятков документов, подтверждающих ваше безнадежное положение, вы можете рассчитывать на жалкую подачку.

Такая система нацелена на то, чтобы сделать людей несчастными, апатичными и зависимыми, в то время как безусловный доход, напротив, укрепляет доверие. Конечно, были циники, которые сразу предположили, что их сограждане растратят все деньги на алкоголь и наркотики. Однако, по наблюдениям реалистов, ничего подобного не произошло.

Большинство жителей Аляски тратят дивиденды на образование и на детей. Глубинный анализ, проведенный двумя американскими экономистами, показал, что Постоянный фонд Аляски не оказал отрицательного воздействия на занятость и существенно снизил уровень бедности[617]. Исследование аналогичных выплат в Северной Каролине выявило множество положительных побочных эффектов: бюджетные расходы на здравоохранение там упали, а школьная успеваемость повысилась, так что первоначальные инвестиционные затраты окупились сполна[618].

А что, если применить аляскинскую идею общественной собственности более широко? Что, если мы решим, что грунтовые воды, природный газ, патенты, так или иначе оплаченные деньгами налогоплательщиков, и многое другое – все это принадлежит обществу? И разве мы, как члены общества, не должны получать компенсацию всякий раз, когда кто-то присваивает часть общих ресурсов или когда страдает экология нашей планеты?[619]

Фонды, подобные аляскинскому, могут принести нам и другой, куда более ценный дивиденд. Безусловный доход дает каждому гражданину свободу самостоятельно принимать решения. Можно сказать, что это своеобразный венчурный капитал для народа.

Как бы то ни было, на Аляске фонд пользуется большим успехом. Любой политик, посмевший хотя бы заикнуться о закрытии фонда, рискует карьерой[620]. Кто-то скажет: это потому, что каждый заботится только о себе. Но может быть, фонд популярен потому, что, как и реальные демократии в Порту-Алегри и Торресе, он действует за рамками привычного противостояния левых и правых, рынка и государства, капитализма и коммунизма? Это и есть другой путь, который ведет к новому обществу, где у каждого есть доля.

Часть пятая. Подставь другую щеку

Если вы хотите покарать человека, вы должны причинить ему вред. Если вы хотите перевоспитать его, вы должны помочь ему стать лучше. И люди не становятся лучше, если причинять им вред.

Джордж Бернард Шоу (1856–1950)

Однажды Хулио Диас, молодой социальный работник, ехал на метро с работы домой в Бронкс. Как обычно, он вышел на одну остановку раньше, чтобы перекусить в любимой закусочной.

Но в тот вечер его план был нарушен. Пока он шагал от пустынной станции метро в сторону закусочной, из темного переулка к нему выбежал подросток с ножом в руках. «Я сразу отдал ему кошелек», – вспоминал позднее Хулио в беседе с журналистом. Юный грабитель, получив деньги, собирался удрать, когда Хулио неожиданно его окликнул:

– Погоди! Раз уж ты собираешься всю ночь грабить людей, возьми хотя бы мою куртку, не то замерзнешь.

Парень, не веря своим ушам, уставился на Хулио:

– Ты чего это?

– Ну, если ты готов рисковать свободой из-за пары баксов, – ответил Хулио, – значит, тебе и впрямь очень нужны деньги. Кстати, я собираюсь поужинать – если хочешь, можешь присоединиться.

Подросток согласился, и через пару минут они с Хулио уже сидели за столиком. Официанты тепло их поприветствовали, администратор подошел перекинуться с Хулио парой слов. Даже посудомойщики с ним поздоровались.

– Ты тут всех знаешь, – удивился парень. – Ты владелец, что ли?

– Нет, – покачал головой Хулио, – я просто часто тут бываю.

– Но ты поздоровался даже с посудомойщиками.

– А тебе разве не говорили, что нужно быть приветливым со всеми?

– Ну да, но я не думал, что кто-то и правда так делает.

После ужина Хулио и его новому знакомому принесли счет, но кошелька-то у Хулио уже не было.

– Слушай, – сказал Хулио, – заплатить придется тебе, ты же забрал мои деньги. Но если ты вернешь мне кошелек, я с удовольствием тебя угощу.

Парень вернул кошелек. Хулио заплатил за ужин и предложил несостоявшемуся грабителю двадцать долларов – при условии, что тот отдаст ему нож.

Когда позднее журналист спросил у Хулио, почему тот решил угостить ужином грабителя, то услышал в ответ: «Знаете, мне кажется, если нормально относишься к людям, то и они будут нормально к тебе относиться, – по крайней мере, можно на это надеяться. Это настолько просто, насколько возможно в нашем сложном мире»[621].

Когда я рассказал одному своему другу про Хулио и грабителя, он скривился: «Извини, но меня сейчас стошнит».

Да, история слишком уж слащавая, в духе церковных нравоучений и Нагорной проповеди:

Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую; и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду; и кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два. (Мф. 5:38–41)

Отличный план, Иисус, но с одним уточнением: если все мы святые. Вот только среди людей святых нет. И в реальном мире нет ничего глупее, чем подставить другую щеку. Так ведь?

Только недавно я понял, что Иисус отстаивал вполне рациональный принцип, который современные психологи называют некомплементарным поведением. Как я уже говорил, люди постоянно отзеркаливают поведение друг друга. Кто-то сделал вам комплимент? Вы быстро отвечаете на любезность. Кто-то сказал гадость? Трудно удержаться, чтобы не съязвить в ответ. В предыдущих главах мы увидели, насколько мощным эффектом могут обладать подобные циклы положительной и отрицательной обратной связи в школах, компаниях и демократиях.

Когда к вам относятся с добротой, поступать правильно очень легко. Но этого недостаточно. Еще раз процитирую Иисуса: «Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?»[622]

Вопрос, стало быть, в том, способно ли человечество сделать еще один шаг вперед. Что, если мы будем исходить из лучших предположений не только о своих детях, коллегах и соседях, но и о врагах? Это гораздо труднее и может противоречить нашим инстинктам. Вспомним хотя бы Махатму Ганди и Мартина Лютера Кинга – едва ли не величайших героев XX века. Они были мастерами некомплементарного поведения, но при этом, конечно, и экстраординарными личностями.

А как насчет всех остальных? Способны ли мы с вами подставить другую щеку? И можем ли мы применять этот принцип в более широком контексте – скажем, в тюрьмах и полицейских участках, после терактов или в военное время?

Глава 16. Чаепитие с террористами

1

В норвежских лесах, примерно в ста километрах к югу от Осло, находится одна из самых странных тюрем в мире.

Здесь вы не увидите камер и решеток. Вы не увидите охранников, вооруженных пистолетами и наручниками. Все, что вы увидите, – это роща с березами и соснами да зеленые холмы с пешеходными дорожками. Территория огорожена высокой стальной стеной – и это одно из немногих напоминаний о том, что люди находятся здесь не по своей воле.

У каждого заключенного Халденской тюрьмы есть своя комната. Полы с подогревом. Телевизор с плоским экраном. Собственная ванная комната. Есть кухни с фарфоровой посудой и ножами из нержавеющей стали, чтобы заключенные могли сами готовить себе еду. А еще есть библиотека, стена для скалолазания и полностью оборудованная студия звукозаписи. Заключенные выпускают музыкальные альбомы под собственным лейблом тюрьмы – Criminal Records. На сегодняшний день уже трое заключенных успели поучаствовать в норвежской версии музыкального телепроекта «Идол», а сейчас вовсю идет работа над первым тюремным мюзиклом[623].

Халден – это образцовый пример того, что можно назвать «некомплементарной тюрьмой». Вместо того чтобы отзеркаливать поведение заключенных, сотрудники «подставляют другую щеку» даже закоренелым преступникам. Охранники действительно не носят оружие. «Мы разговариваем с этими парнями, – говорит один из них. – Это и есть наше оружие»[624].

Если вы думаете, что Халден – самое мягкое исправительное учреждение в Норвегии, вы ошибаетесь. Это тюрьма строгого режима, вторая по величине в стране. Здесь содержатся около 250 преступников, от торговцев наркотиками до насильников и убийц.

Тюрьма гораздо менее строгого режима расположена всего в нескольких десятках километров от Халдена. В часе езды находится живописный остров Бастёй, на котором последнюю часть своего срока отбывают 115 уголовников. То, что здесь происходит, очень похоже на скучнейшее тюремное реалити-шоу на Би-би-си, в ходе которого заключенные создали пацифистскую коммуну (см. главу 7).

Впервые увидев фотографии этого острова, я не поверил своим глазам. Заключенные и охранники вместе готовят гамбургеры? Плавают? Греются на солнышке? Честно говоря, отличить на фотографиях тюремный персонал от заключенных было непросто. Охранники в тюрьме Бастёй не носят форму и едят за одним столом с заключенными.

На острове есть чем заняться – работают кинотеатр, солярий и две горнолыжные трассы. Несколько заключенных основали музыкальную группу Bastøy Blues Band, которая даже выступала на разогреве у легендарных техасских рокеров ZZ Top. На острове также есть церковь, продуктовый магазин и библиотека.

По описанию похоже на роскошный курорт, но на отдых времени здесь не так уж много. Заключенным приходится много работать, чтобы поддерживать жизнь сообщества: они пашут землю, сажают овощи и собирают урожай, готовят еду, колют дрова и мастерят себе мебель. Все отходы идут на переработку. На острове выращивается порядка четверти всех продуктов, которыми питаются обитатели тюрьмы. Некоторые заключенные ездят работать на материк – на пароме, которым тоже управляют заключенные.

Ах да, и вот еще что – для работы они используют ножи, молотки и другие потенциальные орудия убийства. Если нужно спилить дерево, они всегда могут взять бензопилу – да-да, даже осужденный, совершивший убийство бензопилой. Неужели норвежцы совсем спятили? Насколько наивными надо быть, чтобы в качестве наказания отправлять ораву преступников на курорт? Но сотрудники Бастёя не видят в этом ничего странного. В Норвегии, где 40 % тюремной охраны – женщины, все охранники проходят двухлетнюю программу подготовки, в ходе которой им объясняют, что с заключенными лучше дружить, чем воспитывать их или унижать.

Норвежцы называют это «динамичной безопасностью» – в противовес старомодной системе «статичной безопасности» с решетками, колючей проволокой и камерами наблюдения. В Норвегии считают, что тюрьма должна предотвращать не плохое поведение, а дурные намерения. Охранники понимают, что их задача – как можно лучше подготовить заключенных к нормальной жизни. Согласно этому «принципу нормальности» жизнь в тюрьме должна максимально походить на жизнь за ее стенами.

Невероятно, но это работает. В Халдене и Бастёе царит спокойствие. В то время как в традиционных пенитенциарных учреждениях – квинтэссенции тотальных институтов – пышным цветом цветут издевательства и травля (см. главу 14), в тюрьмах Норвегии заключенные прекрасно ладят между собой. В конфликтных ситуациях обе стороны обязаны сесть и обсудить проблему, и они не могут разойтись прежде, чем пожмут друг другу руки.

«На самом деле все очень просто, – объясняет начальник Бастёя Том Эберхардт. – Когда относишься к людям как к дерьму, они и ведут себя как дерьмо. Но отнеситесь к ним как к человеческим существам – и они станут вести себя по-человечески»[625].

Однако я все еще сомневался. Разумом я понимал, почему некомплементарная тюрьма может быть более эффективной. Однако интуитивно этот подход все равно казался мне неправильным. Что должны чувствовать жертвы и их близкие, зная, что насильников и убийц отправляют отбывать наказание в райский уголок?

Но когда я прочел рассуждения Тома Эберхардта, кое-что стало проясняться. Начнем с того, что большинство заключенных рано или поздно выходят на свободу. Более 90 % заключенных в Норвегии попадают в тюрьму меньше чем на год и после выхода, очевидно, становятся чьими-то соседями[626]. Вот как Эберхардт объясняет норвежский подход американскому журналисту: «Я говорю людям: каждый год мы освобождаем ваших соседей. Вы же не хотите, чтобы на вашей улице поселилась мина замедленного действия?»[627]

В конце концов я рассудил, что важнее всего результаты. Насколько эффективны подобные тюрьмы? Летом 2018 года этим вопросом задалась группа норвежских и американских экономистов. Они изучили уровень рецидивизма – вероятность того, что кто-то из заключенных совершит повторное преступление. По их подсчетам, уровень рецидивизма среди бывших заключенных таких тюрем, как Халден и Бастёй, почти на 50 % ниже, чем среди тех, кто был приговорен к общественным работам или уплате штрафа[628].

Я был ошарашен. Почти на пятьдесят процентов? Неслыханно. Это значит, что на каждый вынесенный сегодня приговор в будущем совершится в среднем на одиннадцать преступлений меньше. Более того, у бывших заключенных на 40 % выше шансы найти работу. Заключение в норвежской тюрьме и впрямь меняет жизнь людей.

Не случайно в Норвегии самый низкий в мире уровень рецидивизма. А вот в США – один из самых высоких. В США 60 % бывших заключенных вновь попадают в тюрьму в течение двух лет после освобождения – в Норвегии этот показатель составляет 20 %[629]. В Бастёе он еще ниже – всего 16 %, что делает эту тюрьму одним из самых эффективных исправительных учреждений в Европе и, возможно, во всем мире[630].

Что ж, ладно. Но разве норвежские тюрьмы не обходятся бюджету в феноменальную сумму?

Упомянутые выше экономисты подсчитали все издержки и выгоды. В конце своей статьи, опубликованной в 2018 году, они пишут, что в среднем содержание одного заключенного в норвежской тюрьме обходится в 60 151 доллар США – почти вдвое больше, чем в США. Однако из-за меньшего числа повторных преступлений норвежские правоохранительные органы экономят в среднем по 71 226 долларов на каждого заключенного. Кроме того, все больше бывших преступников находят работу, а значит, начинают платить налоги и не нуждаются в государственных пособиях, экономя в среднем еще 67 086 бюджетных долларов. Наконец, что важнее всего, сокращается число жертв преступлений.

Вывод? Даже по самым осторожным оценкам, норвежская пенитенциарная система окупается более чем в два раза. Норвежский подход – это не какая-то наивная социалистическая аберрация. Это более эффективная, более гуманная и менее дорогая система.

2

23 июля 1965 года в Вашингтоне, округ Колумбия, президент Линдон Джонсон собрал комиссию из 19 криминологов. За следующие два года они должны были разработать принципиально новую концепцию американской правоохранительной системы, охватывающую все, от деятельности полиции до устройства тюрем.

На дворе стояли бурные шестидесятые. Новое поколение требовало диалога с властями, уровень преступности рос, а старая система уголовного правосудия хромала на обе ноги. Криминологи знали, что пришло время мыслить масштабно. Подготовленный ими доклад содержал более двухсот рекомендаций, включавших реформу экстренных служб, улучшение подготовки сотрудников полиции и создание национальной горячей линии – знаменитой службы 911.

Но самые радикальные предложения касались будущего американских тюрем. Рассуждая на эту тему, комиссия не стеснялась в выражениях:

Жизнь во многих исправительных учреждениях в лучшем случае сурова и бессодержательна, в худшем – невыносимо жестока и унизительна. […] Условия, в которых они [заключенные] живут, никоим образом не готовят их к возвращению в общество и зачастую только поощряют к более манипулятивному и деструктивному поведению[631].

По мнению комиссии, настало время полномасштабной реформы. Больше никаких решеток, камер и бесконечных коридоров. «С архитектурной точки зрения тюрьмы должны максимально напоминать обычные жилые дома, – писали эксперты. – В комнатах вместо решеток должны быть обычные двери. Заключенные должны питаться за небольшими столиками в неформальной обстановке. В тюрьмах также должны быть учебные аудитории, помещения для отдыха и, возможно, магазин и библиотека»[632].

Мало кто знает, что в США едва не создали тюремную систему, аналогичную нынешней норвежской. Первые пилотные проекты с тюрьмами «нового поколения» были запущены в конце 1960-х годов. В этих учреждениях у заключенных были свои комнаты, двери которых выходили в общую зону, где можно было беседовать, читать и играть в настольные игры под присмотром невооруженных охранников. Там были мягкие ковры, мягкая мебель и обычные фаянсовые унитазы[633].

Знакомьтесь, сказали эксперты: тюрьма будущего.

Оглядываясь назад, не устаешь поражаться тому, как быстро сменились настроения и что этому способствовало. Все началось с Филипа Зимбардо, который в феврале 1973 года опубликовал первую статью о Стэнфордском тюремном эксперименте. Психолог, ни разу не посетивший ни одной тюрьмы, утверждал, что все тюрьмы жестоки по определению, как их ни обставляй.

Этот вердикт был особенно благосклонно встречен общественностью год спустя, когда вышла печально известная статья Роберта Мартинсона. Ее автор был блестящим, хоть и слегка одержимым социологом из Нью-Йоркского университета. Он тоже верил в свою миссию. В юности Мартинсон боролся за гражданские права и 39 дней провел в тюрьме (в том числе три дня в одиночной камере). Этот ужасный опыт убедил его в варварской сущности любых тюрем.

В конце 1960-х, вскоре после получения ученой степени, Мартинсон был приглашен к участию в масштабном проекте по анализу коррекционных стратегий – различных курсов, терапии, консультаций, – призванных помочь преступникам встать на путь исправления. Мартинсон и двое других социологов обобщили данные более чем двухсот исследований, проведенных по всему миру. Свой заключительный 736-страничный отчет ученые озаглавили довольно незамысловато: «Эффективность исправительной работы: обзор исследований по ее оценке» (The Effectiveness of Correctional Treatment: A Survey of Treatment Evaluation Studies).

Журналисты редко читают такие объемные работы, поэтому Мартинсон опубликовал краткое изложение результатов в популярном журнале, в статье под заголовком «Что работает?» (What Works?). Вывод гласил: ничто не работает. «За редкими и единичными исключениями, – писал Мартинсон, – реабилитационные меры, о которых сообщалось до нынешнего времени, не оказывали заметного влияния на рецидивизм»[634]. Этот левый социолог, как и Филип Зимбардо, надеялся, что все поймут, насколько бессмысленны тюрьмы как институт, и их попросту закроют.

Но все вышло совсем не так.

Поначалу СМИ были в восторге от харизматичного социолога. Он давал интервью газетам и телевидению, где раз за разом повторял свои неутешительные выводы. Тем временем его соавторы от отчаяния готовы были рвать на себе волосы. Ведь на самом деле результаты 48 % проанализированных исследований свидетельствовали о том, что реабилитационные меры могут иметь положительный эффект[635].

Искаженное изложение результатов в статье Мартинсона расчистило путь сторонникам жесткой линии. Консервативные политики заявили, что выводы Мартинсона доказывают: некоторые люди просто рождаются плохими и такими остаются, а сама идея реабилитации противоречит человеческой природе. Политики призывали запереть преступников в камерах, а ключи выбросить куда подальше. Так началась новая эра жестокости – и так был положен конец американскому эксперименту с тюрьмами нового поколения.

По иронии судьбы, через пару лет Мартинсон отказался от своего вывода («вопреки моей прежней позиции, некоторые коррекционные программы действительно оказывают заметное влияние на рецидивизм»)[636]. В 1978 году, когда один изумленный профессор спросил его во время семинара, что же теперь говорить студентам, Мартинсон ответил: «Скажите им, что я нес полный бред»[637].

Но к тому времени его уже никто не слушал. Мартинсон написал новую статью, в которой признал свои ошибки, но ее опубликовал лишь один малоизвестный журнал. Как заметил другой ученый, эта статья стала «вероятно, самой редко читаемой работой в дискуссии о реабилитации в уголовном правосудии»[638]. На признание Мартинсона не обратили внимание ни газеты, ни радио, ни телевидение – даже когда пару недель спустя пятидесятидвухлетний социолог выпрыгнул с пятнадцатого этажа своего дома на Манхэттене.

3

К тому моменту СМИ уже нашли себе другой объект интереса – профессора Джеймса Уилсона.

Возможно, его имя ни о чем вам не говорит, но если мы хотим разобраться, как правоохранительная система США пришла к нынешнему состоянию, то без его упоминания не обойтись. Спустя несколько лет после самоубийства Мартинсона Джеймсу Уилсону суждено было изменить ход американской истории.

Профессор политологии Гарвардского университета Джеймс Уилсон был из тех, у кого обо всем есть свое мнение – от биоэтики и войны с наркотиками до будущего правового государства и подводного плавания с аквалангом[639]. (Еще он любил фотографироваться с шестиметровыми акулами[640].)

Но бо́льшую часть жизни Уилсон посвятил изучению преступности – и он ненавидел принцип «подставь другую щеку». Он не понимал, зачем нужны тюрьмы нового поколения, где к заключенным относятся с добротой. По его мнению, изучение «истоков» преступного поведения – пустая трата времени, а те либералы, которые твердят о последствиях трудного детства, упускают из виду главное: некоторые люди – подонки в чистом виде, которых разумнее всего держать за решеткой. Или казнить.

«Если это заявление кажется многим просвещенным читателям жестоким и даже варварским, это говорит лишь о том, насколько велика мера нашего заблуждения», – писал профессор Уилсон[641].

Сам Уилсон, конечно, не видел в своей позиции ни жестокости, ни варварства. Его книга «Размышляя о преступности» (Thinking About Crime, 1975) имела огромный успех и заслужила одобрение со стороны высокопоставленных лиц в Вашингтоне, в том числе президента Джеральда Форда, который в год публикации назвал идеи Уилсона «необычайно интересными и полезными»[642]. К этому мнению присоединились и другие официальные лица страны. Лучшее средство против преступности, терпеливо объяснял читателям профессор Уилсон, это сажать преступников за решетку. Разве это сложно?

После знакомства с рядом статей о влиянии Джеймса Уилсона на систему правосудия меня осенило – я ведь уже слышал это имя раньше!

Действительно, в 1982 году Уилсон выступил с еще одной революционной идеей, которая вошла в учебники как «теория разбитых окон». Впервые я наткнулся на ее упоминание в книге «Переломный момент» журналиста Малкольма Гладуэлла, из которой также узнал об истории убийства Китти Дженовезе (и о 38 свидетелях).

Помню, с каким интересом я читал главу об Уилсоне. «Если в здании есть разбитое окно и его не чинят, – писал Уилсон в статье для The Atlantic в 1982 году, – то вскоре будут разбиты и все остальные окна»[643]. Если ничего не предпринимать, здание рано или поздно оккупируют бездомные. Затем в нем появятся наркоманы, после чего убийство там будет только вопросом времени.

«Это эпидемиологическая теория преступности»[644], – замечает Гладуэлл. Мусор на тротуарах, бродяги на улице, граффити на стенах – все это предвестники убийств и разрухи. Даже одно разбитое окно посылает сигнал преступникам: здесь не следят за порядком, здесь можно творить что угодно. Выходит, для борьбы с серьезными преступлениями необходимо сперва отремонтировать все разбитые окна.

Сначала я никак не мог взять в толк – зачем беспокоиться о мелких правонарушениях, если на улицах каждый день убивают людей? Это действительно звучит странно, признает Гладуэлл, – «все равно что драить палубу “Титаника”, который вот-вот столкнется с айсбергом»[645].

Но потом я прочитал о первых экспериментах.

В середине 1980-х годов все стены в метро Нью-Йорка были покрыты граффити. Управление городского транспорта решило, что с этим надо что-то делать, и наняло в качестве консультанта Джорджа Келлинга – соавтора Уилсона. Он порекомендовал полностью очистить метро от граффити – смыть даже мелкие рисунки в вагонах поездов. Как вспоминал директор метрополитена, в те дни все отмывали стены и поезда «с религиозным рвением»[646].

Затем начался второй этап. Теорию разбитых окон Уилсона и Келлинга стали применять не только к беспорядку, но и к людям, которые его вызывают. Город, где свободно разгуливают нищие, хулиганы и попрошайки, обречен на крупные неприятности. Как заметил в 2011 году Уилсон, «общественный порядок – вещь хрупкая»[647]. В отличие от многих других ученых, он не уделял особого внимания исследованию структурных причин преступности, таких как бедность или дискриминация. Уилсон считал, что все сводится лишь к одной причине: человеческой природе.

Он был убежден, что большинство людей производят простой подсчет издержек и выгод: окупится преступление или нет? Если полиция действует слишком мягко, а в тюрьмах комфортная обстановка, можно не сомневаться, что все больше людей будут выбирать путь криминала[648]. А когда уровень преступности растет, есть простое решение: усилить меры воздействия, то есть повысить штрафы, увеличить тюремные сроки и ужесточить правоприменение. Когда «издержки» преступности вырастут, желание заниматься ею пропадет.

Был один человек, которому не терпелось применить теорию Уилсона на практике. Уильям Браттон – последний важный персонаж в этой истории. В 1990 году его назначили начальником транспортной полиции Нью-Йорка. Браттон искренне верил в теорию Джеймса Уилсона и, отличаясь редкостным рвением, даже раздавал окружающим копии статьи о разбитых окнах, опубликованной в The Atlantic.

Однако Браттону хотелось не просто «отремонтировать окна» – он мечтал навести порядок во всем Нью-Йорке. В качестве первой мишени он выбрал «зайцев». По его приказу полицейские начали задерживать пассажиров метро, у которых не было при себе билета (стоимостью 1,25 доллара), заковывать их в наручники и выстраивать на платформе на всеобщее обозрение. Число задержаний безбилетников увеличилось в пять раз[649].

Это лишь распалило аппетит Браттона. В 1994 году его повысили до комиссара городской полиции, и вскоре уже все жители Нью-Йорка могли оценить его философию на собственной шкуре. Поначалу подчиненным Браттона мешали правила и протоколы, но потом он их просто отменил, предоставив стражам порядка право задерживать граждан за малейшие правонарушения, от публичного распития алкоголя или курения марихуаны до шутки в адрес полицейского. Как говорил сам Браттон, «помочился на улице – проследуй за решетку»[650].

Как ни странно, эта новая стратегия, казалось, сработала. Уровень преступности резко упал. Число убийств с 1990 по 2000 год снизилось на 63 %, грабежей – на 64 %, угонов – на 71 %[651]. Теория разбитых окон, над которой когда-то смеялись журналисты, оказалась гениальной находкой.

Уилсон и Келлинг стали самыми уважаемыми криминологами страны. Комиссар Браттон попал на обложку журнала Time. В 2002 году он возглавил полицейское управление Лос-Анджелеса, а в 2014 году вновь вернулся в полицию Нью-Йорка. Он стал образцом для многих полицейских, которые именовали себя «браттонистами»[652]. А Уилсон даже назвал Браттона автором «самой значительной полицейской реформы в истории страны»[653].

4

С момента публикации статьи о теории разбитых окон в The Atlantic прошло почти сорок лет. За это время философией Уилсона и Келлинга прониклись во всех уголках Америки, Европы, Австралии и других континентов. Малкольм Гладуэлл в «Переломном моменте» называет теорию разбитых окон огромным достижением, да и сам я в своей первой книге оценивал ее весьма положительно[654].

Чего я тогда не понимал, так это того, что сами криминологи уже не воспринимают эту теорию всерьез. На самом деле мне следовало усомниться сразу, как только я прочел в оригинальной статье в The Atlantic, что теория Уилсона и Келлинга основывается на одном-единственном сомнительном эксперименте.

В этом эксперименте исследователь припарковал машину в приличном районе и оставил ее там на неделю. Шли дни, но ничего не происходило. Тогда он вернулся с молотком и своими руками разбил в машине окно. После этого обычные прохожие за несколько часов фактически уничтожили автомобиль.

Знаете, как звали этого исследователя? Филип Зимбардо!

Именно этот эксперимент, не описанный ни в одной научной публикации, и вдохновил авторов теории разбитых окон. И, как и результаты Стэнфордского тюремного эксперимента, эта теория впоследствии была опровергнута. Сегодня мы знаем, что «инновационный» подход Браттона и браттонистов не был причиной падения уровня преступности в Нью-Йорке. Это падение началось раньше – и не только в Нью-Йорке. В таких городах, как Сан-Диего, где полиция не трогала мелких правонарушителей, преступность снизилась в тех же масштабах.

В 2015 году ученые провели метаанализ 30 исследований, посвященных теории разбитых окон, и пришли к однозначному выводу: нет никаких доказательств того, что агрессивная тактика браттонистов хоть как-то способствовала снижению уровня преступности[655]. Абсолютно никаких. Нельзя сделать район безопасным, выписывая парковочные штрафы направо и налево, как нельзя было спасти «Титаник», надраивая палубу.

Сперва я подумал: ну ладно, задержания пьяниц и бродяг не уменьшают количество тяжких преступлений. Но ведь нет ничего плохого в том, чтобы просто поддерживать общественный порядок?

Но потом задался вопросом: а что мы вообще подразумеваем под «порядком»? С ростом числа задержаний в Нью-Йорке увеличилось и количество жалоб на неправомерные действия полиции. В 2014 году на улицы Нью-Йорка, Бостона, Чикаго, Вашингтона и других городов вышли тысячи демонстрантов с лозунгами о том, что теория разбитых окон разбивает жизни людей.

И они не преувеличивали. По словам двух криминологов, в результате агрессивных действий полиции задерживались:

…женщины с пончиками в Бруклинском парке; шахматисты в Инвудском парке; пассажиры метро, которые в четыре часа утра положили ноги на свободные сиденья; пожилая пара из Квинса, которая морозным вечером ехала в аптеку за рецептурными лекарствами и забыла пристегнуться. Сообщалось, что мужчину заставили пешком идти домой за удостоверением личности (несколько кварталов от аптеки), а когда он вернулся, полицейские уже выписали ему штраф, использовав в качестве «удостоверения» этикетку с его именем на пузырьке с лекарством. Последовавший за этим сердечный приступ привел к смерти пожилого мужчины[656].

То, что так хорошо звучало в теории, на практике привело к росту числа необоснованных задержаний. Комиссар Браттон и его подчиненные были одержимы статистикой. Полицейские с наилучшими показателями получали повышение, недостаточно ретивых призывали к ответу. В результате сложилась «палочная система», которая требовала от полицейских выписывать как можно больше штрафов и задерживать как можно больше правонарушителей. В конце концов они начали фабриковать дела. Люди беседуют на улице? Задержание за препятствование проходу граждан. Дети танцуют в метро? Штраф за нарушение общественного порядка!

Как позже выяснили журналисты-расследователи, с тяжкими преступлениями все обстояло совсем иначе. Полицейских «убедительно просили» смягчать состав преступлений в отчетах или вовсе их не регистрировать, чтобы не портить статистику. Известны случаи, когда жертв изнасилования подвергали бесконечным допросам, пытаясь подловить их на малейших нестыковках, лишь бы получить повод не заводить дело[657].

На бумаге все выглядело прекрасно. Преступность резко упала, количество задержаний взлетело до небес, а комиссар Браттон стал героем Нью-Йорка. На самом деле, пока полицейские превращали в подозреваемых тысячи ни в чем не повинных граждан, преступники чувствовали себя вполне вольготно. Несмотря на это, в американских полицейских управлениях по сей день превозносят методы Браттона. Вот почему ученые продолжают считать полицейскую статистику США недостоверной[658].

Но и это еще не все. Как выяснилось, применение теории разбитых окон привело к разгулу расизма. Согласно статистике, среди задержанных за мелкие правонарушения доля белых составляет всего 10 %[659]. В то же время многих чернокожих подростков задерживают и обыскивают буквально каждый месяц, даже если они никогда не совершали никаких правонарушений[660]. Теория разбитых окон испортила отношения между правоохранителями и представителями меньшинств, обременила малоимущих огромными штрафами, которые они были не в состоянии оплатить, и привела к другим катастрофическим последствиям. В 2014 году житель Нью-Йорка Эрик Гарнер погиб во время задержания. Полиция пыталась задержать его по подозрению в незаконной поштучной продаже сигарет. «Вы цепляетесь ко мне каждый раз, когда меня видите, – возмутился он. – Я устал от этого! Пожалуйста, оставьте меня в покое. Я же просил в прошлый раз: пожалуйста, оставьте меня в покое».

В ответ полицейский повалил Эрика на землю, применив к нему удушающий прием. Последним, что успел произнести Эрик, было: «Я не могу дышать».

Лишь теперь, спустя годы после знакомства с книгой Малкольма Гладуэлла, я понял, что теория разбитых окон опирается на совершенно нереалистичное представление о человеческой природе. Это всего лишь очередная реинкарнация теории лакировки. Полиция Нью-Йорка стала относиться к обычным гражданам как к потенциальным преступникам: в малейшем нарушении видели предвестие чего-то ужасного. Ведь налет цивилизованности так тонок!

В то же время полицейскими управляли так, будто они начисто лишены способности самостоятельно мыслить. Никакой внутренней мотивации. Начальство добивалось от них одного: чтобы на бумаге все выглядело как можно лучше.

Значит ли это, что мы должны отказаться непосредственно от ремонта разбитых окон? Конечно же нет. Вставлять выбитые стекла, приводить в порядок дома и прислушиваться к чаяниям местных жителей – хорошо и правильно. Точно так же как комфортная и опрятная тюрьма внушает людям доверие, чистый и ухоженный район вселяет чувство безопасности[661]. К тому же, отремонтировав окна, можно сделать следующий шаг и открыть их нараспашку.

Но доводы Уилсона и Келлинга в первую очередь касались не разбитых окон и плохо освещенных улиц. «Разбитое окно» было коварной метафорой, которая ввела всех в заблуждение. В реальности слежке, запретам, ограничениям и наказаниям подвергались обычные люди.

Профессор Уилсон до самой своей смерти в 2012 году не изменил позиции и продолжал утверждать, что методы браттонистов привели к значительным успехам. Однако его соавтора терзали все бо́льшие сомнения. Джордж Келлинг считал, что теорию разбитых окон слишком часто применяют неверно. Самого его всегда беспокоили именно разбитые окна как таковые, и он вовсе не призывал к массовым задержаниям и арестам представителей меньшинств.

«Под прикрытием теории разбитых окон было совершено много такого, о чем я сожалею», – признавался Келлинг в 2016 году. Когда он только узнал, что ее взяли на вооружение полицейские всей страны, у него в голове промелькнуло лишь два слова: «Вот дерьмо!»[662]

Но что, если развернуть теорию разбитых окон в другую сторону? Раз уж нам по силам полностью изменить облик тюрем, может быть, у нас получится проделать то же самое и с полицией?

Я думаю, это вполне достижимо. В Норвегии (где же еще?) давно сложилась традиция взаимодействия полиции с гражданами, основанная на представлении о том, что большинство людей порядочные и законопослушные. Полицейские стремятся завоевать доверие граждан, потому что в этом случае смогут рассчитывать на их помощь. При таком подходе соседи дают больше полезной информации, а родители не откладывают звонок в полицию, если видят, что их ребенок встал на опасный путь.

В 1970-е годы экономист Элинор Остром – та самая, что изучала общины (см. главу 15), – провела вместе с коллегами самое масштабное за всю историю исследование полицейских управлений США. Они обнаружили, что небольшие подразделения работают эффективнее крупных – быстрее приезжают на место происшествия, раскрывают больше преступлений, поддерживают более тесные отношения с местными жителями и при этом дешевле обходятся бюджету. Эффективнее, гуманнее, дешевле[663].

Для Европы идея взаимодействия полиции с обществом не нова. Здесь полицейские давно координируют свои действия с социальными службами, да и себя в какой-то мере считают социальными работниками[664]. Уровень профессионализма европейской полиции тоже отличается в лучшую сторону: если в США средняя программа подготовки полицейских длится всего 19 недель, то в странах вроде Норвегии и Германии этот процесс занимает более двух лет[665].

Но в некоторых американских городах ситуация начинает меняться. Например, жители Ньюарка (штат Нью-Джерси) в 2014 году избрали чернокожего мэра, у которого было четкое понимание того, как должна выглядеть современная городская полиция. В ней, по его словам, должны работать те, кто «знает, как зовут бабушку каждого жителя, знаком со всеми общественными институтами и относится к людям по-человечески […] И это только для начала. Если вы не видите человека в каждом жителе, то начнете обращаться с людьми бесчеловечно»[666].

А нельзя ли, вооружившись принципом «подставь другую щеку», пойти еще дальше? Мне давно не давала покоя абсурдная, казалось бы, мысль: а что, если использовать некомплементарную стратегию в борьбе с терроризмом?

В поисках ответа на этот вопрос я обнаружил, что эта мысль пришла в голову не мне одному. Оказывается, в моей родной стране уже были подобные попытки. Эксперты даже называют их «голландским подходом». Все началось в 1970-е годы, когда по Нидерландам прокатилась волна терактов, организованных левыми радикалами. Но власти не стали принимать новые законы, направленные на усиление безопасности, а СМИ по просьбе правоохранителей освещали теракты крайне скупо. Если Западная Германия, Италия и США задействовали для борьбы с терроризмом тяжелую артиллерию – вертолеты, блокировки дорог, армию, – то Нидерланды отказались предоставлять террористам сцену и декорации, которых те жаждали.

Местная полиция даже не использовала само слово «терроризм», предпочитая такие термины, как «насильственная политическая активность» или старое доброе «преступники». Тем временем представители спецслужб действовали за кулисами, активно внедряясь в экстремистские группировки. Иначе говоря, они сосредоточили внимание на террористах – ой, то есть на преступниках, – вместо того чтобы превращать в подозреваемых целые слои населения[667].

Случались и курьезы. Например, в одной мелкой ячейке «Красной молодежи» трое из четырех участников были агентами под прикрытием. Довольно трудно планировать теракты, когда кто-то постоянно отлучается в туалет или смотрит не на ту карту.

«Своевременная, осторожная, закулисная политика противодействия терроризму остановила растущее насилие», – отмечает нидерландский историк[668]. Когда несколько представителей «Красной молодежи» посетили учебный лагерь террористов в Йемене, они были потрясены жестокостью немецких и палестинских боевиков. Как позднее вспоминал один из голландцев, «это было совсем не смешно»[669].

Более свежий пример подхода «подставь другую щеку» дает датский город Орхус. В конце 2013 года полиция перестала отправлять за решетку молодых мусульман, которые хотели ехать воевать в Сирию. Вместо этого им предлагали чашечку чая. И наставника. Сотрудники полиции навещали родных и друзей подростков и просили их уделять потенциальным террористам больше внимания, чтобы те знали, что их любят. Одновременно полиция налаживала связи с местной мечетью.

Многие критики называли орхусский подход слабым или наивным. Но на самом деле датская полиция выбрала смелую и сложную стратегию. «Нет ничего проще, – усмехался суперинтендант полиции, – чем принять новые жесткие законы. Куда труднее работать с конкретными людьми: привлекать специалистов, наставников, врачей; помогать с получением образования, с работой, иногда с жильем… Но мы делаем это не из политических убеждений, а потому что считаем, что это работает»[670].

И это действительно сработало. Если в других европейских городах проблема бегства радикальных мусульман в горячие точки по-прежнему актуальна, то в Орхусе она практически решена: если в 2013 году в Сирию отсюда уехало тридцать джихадистов, то в 2014-м – всего один, а в 2015-м – двое. «Насколько мне известно, Орхус – первый город, который борется с экстремизмом с помощью методов, основанных на надежных данных и принципах социальной психологии»[671], – заключает психолог из Мэрилендского университета.

А ведь есть еще Норвегия, гражданам которой удалось сохранить хладнокровие даже после самого чудовищного теракта в истории страны. В 2011 году, после того как ультраправый террорист Андерс Брейвик устроил кровавую бойню, премьер-министр Норвегии заявил: «Наш ответ – больше демократии, больше открытости и больше гуманизма»[672].

Обычно в ответ на подобные заявления звучат обвинения в попустительстве или стремлении идти простым путем. Но развивать демократию, поддерживать открытость и поощрять гуманизм совсем не легко. А вот жесткие заявления, закрытие границ, бомбежки и разделение мира на хороших и плохих – это как раз очень просто. И это и есть настоящее попустительство.

5

Бывают моменты, когда игнорировать истину становится уже невозможно. Именно это в октябре 2015 года случилось с высокопоставленными тюремными чиновниками из Северной Дакоты.

Делегация отправилась с рабочим визитом в Норвегию. Для тех, кто не знает, поясню: Северная Дакота – это малонаселенный консервативный штат, где заключенных в восемь раз больше, чем во всей Норвегии[673]. Тюрьмы там вполне традиционные для США – с камерами, длинными коридорами, решетками и суровой охраной. Американские чиновники не ждали от этой поездки ничего особенного. «Я был настроен скептически, – признал позже один из членов делегации. – Я ожидал увидеть обычную тюрьму, только с мебелью из “Икеи”»[674].

Американцы посетили тюрьмы Халден и Бастёй. Увидели, как там тихо и спокойно. Как доверяют друг другу заключенные и охранники, как они общаются между собой.

Вечером директор Департамента исправительных учреждений Северной Дакоты Лиэнн Берч сидела в баре отеля Radisson в Осло. Известная среди коллег своей жесткостью и несгибаемостью, она плакала: «Как мы вообще могли думать, что запирать людей в клетках – это нормально?»[675]

За период с 1972 по 2007 год число заключенных в США с поправкой на прирост населения выросло более чем на 500 %[676]. Средний срок заключения составляет 63 месяца – в семь раз больше, чем в Норвегии. Почти четверть тюремного населения мира приходится сегодня на США.

Эти цифры – результат целенаправленной политики. Профессор Джеймс Уилсон и его последователи верили, что чем больше людей сидит в тюрьме, тем ниже уровень преступности. Но правда в том, что многие американские тюрьмы превратились в учебные лагеря – дорогостоящие школы-интернаты, которые выпускают более опытных преступников[677]. Несколько лет назад выяснилось, что в одной из тюрем Майами в камерах сидят по 24 человека, которых выпускают на прогулку всего на один час два раза в неделю. В результате заключенные выработали собственный «гладиаторский боевой кодекс»[678].

Люди, освободившиеся из таких тюрем, представляют реальную опасность для общества. «Подавляющее большинство из нас становятся такими, какими нас считают: жестокими, неадекватными и неспособными вести себя как разумные взрослые люди»[679], – говорит один из бывших заключенных калифорнийской тюрьмы.

По возвращении из Норвегии Лиэнн Берч поняла, что с тюрьмами Северной Дакоты нужно что-то делать. Они с коллегами поставили перед собой задачу в корне изменить отношение к заключенным[680].

Первый шаг? Отказаться от стратегии разбитых окон – отменить более трехсот разнообразных запретов (среди них был, например, запрет ходить в незаправленной рубашке; за его нарушение заключенного переводили в одиночную камеру).

Второй шаг – составить новый протокол для охранников. Отныне им, помимо прочего, предписывалось как минимум дважды в день разговаривать с заключенными. Это нововведение поначалу вызвало серьезный протест со стороны охранников. «Я был напуган до смерти, – вспоминал один из них. – Боялся за персонал, за всю тюрьму, боялся контактов с заключенными. Боялся обсуждать с ними их будущее освобождение. Но я ошибался»[681].

Шли месяцы, и охранники постепенно начали получать удовлетворение от своей работы. Они организовали хор и занятия живописью, начали играть с заключенными в баскетбол. Значительно сократилось количество инцидентов. Раньше они, по словам одного из охранников, случались как минимум три-четыре раза в неделю: «Один пытается покончить с собой, другой устраивает в камере потоп, третий просто буянит. В этом году у нас таких происшествий почти не было»[682].

С тех пор норвежские тюрьмы посетили чиновники еще из шести штатов США. Директор Берч из Северной Дакоты не устает подчеркивать, что реформа пенитенциарной системы – это вопрос здравого смысла. Запирать в тюрьмах целые слои населения – отвратительная идея. Норвежская модель объективно лучше – дешевле и реалистичнее.

«Это никакой не либерализм! – клянется Берч. – Я просто практична»[683].

Глава 17. Лучшее средство от ненависти и предрассудков

1

Прочитав про норвежскую тюремную систему, я все продолжал размышлять над идеей, положенной в ее основу. Если мы способны «подставить другую щеку» преступникам и потенциальным террористам, то почему бы не применить ту же тактику в более широком масштабе? Может быть, так нам удастся примирить заклятых врагов и искоренить расизм и ненависть?

Мне вспомнилась история, на которую я натолкнулся в сноске в какой-то книге. Речь шла о двух братьях, которые десятилетиями стояли по разные стороны баррикад, но в конце концов сообща сумели предотвратить гражданскую войну. Звучит неплохо, не правда ли? В ворохе старых заметок я нашел имена этих братьев и решил разузнать о них поподробнее.

2

История братьев неразрывно связана с одной из самых известных фигур XX века. 11 февраля 1990 года миллионы людей уселись перед телевизорами, чтобы своими глазами увидеть, как после 27 лет заключения на свободу выйдет Нельсон Мандела. В тот день наконец появилась надежда на примирение чернокожих и белых южноафриканцев. «Возьмите свои ружья, ножи и панги, – призвал Мандела после освобождения, – и бросьте их в море!»[684]

Четыре года спустя, 26 апреля 1994 года, прошли первые выборы, к которым были допущены все южноафриканцы. Это было захватывающее зрелище: бесконечные очереди на избирательных участках, куда пришли голосовать 23 миллиона граждан. Пожилые чернокожие мужчины и женщины, еще помнившие самое начало апартеида, голосовали впервые в своей жизни. С вертолетов, которые когда-то несли смерть и разрушения, теперь сбрасывали карандаши и бюллетени.

Расистский режим пал, и родилась демократия. Две недели спустя, 10 мая, Мандела принял присягу в качестве первого темнокожего президента страны. Во время его инаугурации в небо поднялись истребители, которые оставляли за собой дымовые следы в цветах «радужной нации». Новый флаг Южно-Африканской Республики – зелено-красно-сине-черно-бело-золотой – стал самым красочным в мире.

И мало кто знает, что всего этого с большой вероятностью могло и не случиться.

Будущее ЮАР было под большим вопросом. В те четыре года, что прошли с момента освобождения Манделы до его избрания президентом, страна оказалась на грани гражданской войны. Неизвестно, куда повернула бы история, если бы не два брата-близнеца, которые сыграли решающую роль в предотвращении этой войны.

Констанд и Абрахам Фильюны родились 28 октября 1933 года. В детстве они были неразлучны[685]. Братья ходили в один класс, слушали одних учителей и одну и ту же пропаганду превосходства белой расы.

Школьные фотографии Констанда (слева) и Абрахама

Что еще важнее, их объединяло общее представление о своем происхождении. Констанд и Абрахам были африканерами – потомками французских гугенотов, которые прибыли на континент в 1671 году и смешались с голландскими поселенцами. В 1899 году африканеры восстали против британского правления в Южной Африке, но их бунт был безжалостно подавлен.

Отец мальчиков в детстве оказался в британском концентрационном лагере, где у него на глазах погибли две его сестры и брат. Семья Констанда и Абрахама принадлежала к угнетенному народу. Но иногда угнетенные становятся угнетателями – и именно эта истина разлучила близнецов.

В 1951 году, вскоре после того, как мальчикам исполнилось восемнадцать, мать сказала им, что денег на учебу в колледже в Претории хватит только на одного брата. «Поезжай ты», – сказал Констанд Абрахаму (Браму, как все его называли). Из них двоих Брам считался умнее.

Брам поступил на факультет теологии, а Констанд пошел в армию. Ему нравилась военная служба, и вскоре армия стала его второй семьей. Пока Брам корпел над книгами, Констанд прыгал с парашютом с вертолета. Брам учился в Нидерландах и Америке, а Констанд сражался в Замбии и Анголе. Брам заводил себе друзей по всему миру, а Констанд находил верных боевых товарищей.

С годами братья все больше отдалялись друг от друга. «В определенный момент я задумался о справедливости, – позднее вспоминал Брам, – о том, что все люди равны»[686]. Он начал осознавать, что политика апартеида преступна и противоречит всему, о чем говорится в Библии.

Когда спустя несколько лет Брам вернулся домой, многие соотечественники сочли его предателем. Еретиком. «Они говорили, что мне промыли мозги, – рассказывал он. – Что меня вообще не надо было туда отпускать»[687]. Но Брама такой прием не смутил, и он продолжил бороться за равноправие сограждан. В 1980-е годы он участвовал в выборах от партии, которая стремилась покончить с апартеидом. Ему было очевидно, что нельзя поддерживать кровавый режим, убивающий собственных граждан.

Констанд к тому времени добился известности и уважения среди южноафриканских военных. Его грудь была увешана медалями. Он стал главнокомандующим южноафриканскими вооруженными силами. И до 1985 года оставался ярым сторонником политики апартеида.

Констанд и Абрахам не общались много лет, и мало кто помнил, что у генерала Фильюна – патриота, героя войны и любимца африканеров – есть брат-близнец.

Но именно им двоим было суждено изменить судьбу Южной Африки.

3

Как примирить заклятых врагов?

В поисках ответа на этот вопрос один американский психолог отправился весной 1956 года в Южную Африку. Апартеид в стране действовал тогда в полную силу. Были запрещены смешанные браки, а чуть позднее вышел закон о резервировании лучших рабочих мест для белых.

Психолог, которого звали Гордон Олпорт, всю свою жизнь пытался ответить на два вопроса: откуда берутся предрассудки и как с ними бороться. Спустя годы работы он нашел чудодейственное средство. По крайней мере, так ему казалось.

Что же это за средство?

Контакт. Ни больше ни меньше. Американский ученый предположил, что предрассудки, ненависть и расизм происходят от недостатка контактов. Мы строим предположения о злых намерениях незнакомых нам людей просто потому, что недостаточно хорошо их знаем. Значит, чтобы решить эту проблему, нужно больше общаться.

Большинство коллег Олпорта не оценили его теорию, посчитав ее слишком наивной и примитивной. Еще свежи были воспоминания о Второй мировой войне, и в научном сообществе бытовало мнение, что частые контакты ведут к бо́льшим трениям. В те же годы южноафриканские психологи все еще изучали различия между расами, пытаясь подвести научную базу под идею «раздельного развития» (то есть апартеида)[688].

Многие белые южноафриканцы были шокированы теорией Олпорта. Ученый утверждал, что апартеид – не решение, а причина их проблем! Если бы чернокожие и белые могли встречаться в школах, офисах, церквях и в других местах, то они лучше узнали бы друг друга. В конце концов, человек способен любить только то, что ему знакомо[689].

Это и есть суть теории контакта, и она настолько проста, что в нее трудно поверить. Но Олпорт подтвердил свою теорию фактами. В частности, он ссылался на случаи расовых беспорядков в Детройте в 1943 году, во время которых социологи отметили любопытный феномен: жившие по соседству представители разных рас не участвовали в беспорядках. Белые и чернокожие студенты Университета Уэйна спокойно учились весь «кровавый понедельник», да и на военных заводах, где трудились рабочие с разным цветом кожи, никаких стычек не наблюдалось[690]. Напротив, соседи защищали друг друга – некоторые белые семьи прятали у себя чернокожих, за которыми охотились бунтовщики, и наоборот.

Еще примечательнее были данные, собранные американскими военными во время Второй мировой. Официально чернокожим и белым солдатам не полагалось сражаться бок о бок, но в пылу сражения это порой происходило. Армейский исследовательский центр обнаружил, что в ротах, состоявших из смешанных взводов, белых солдат-расистов было меньше в девять раз[691].

Гордон Олпорт написал множество статей о положительном влиянии контактов. Его теория оказалась применимой и к солдатам, и к полицейским, и к соседям, и к студентам. Например, если чернокожие и белые дети ходят в одну школу, они постепенно избавляются от предрассудков. Выходит, трансформация, пережитая Брамом Фильюном во время учебы за границей, была не исключением из правила, а самим правилом.

Пожалуй, самый убедительный пример, подтверждающий справедливость теории контакта, относится к 1938 году. Тогда афроамериканцев впервые приняли в крупнейший профсоюз моряков. Сперва это решение вызвало массовый протест. Но как только белые и чернокожие моряки начали работать вместе, протесты прекратились[692].

Гордон Олпорт был осторожным человеком; он знал, что его теорию рано считать доказанной. Вполне возможно, что моряки, соглашавшиеся выходить в море в смешанных командах, изначально исповедовали менее расистские взгляды.

Во время путешествия по Южной Африке в 1956 году – спустя два года после публикации своего главного труда по теории контакта – Олпорт вновь начал терзаться сомнениями[693]. В этой стране, где чернокожие и белые веками жили бок о бок, уровень расизма не только не падал, но даже рос. Белые африканеры, которых встречал Олпорт, не страдали психическими расстройствами, однако спокойно участвовали в дискриминации и ущемлении прав своих соотечественников. Значит ли это, что его теория в корне неверна?

Вспоминая позднее свой визит в ЮАР, Олпорт был вынужден признать, что был слеп к «силам истории»[694].

4

7 мая 1993 года. На регбийном стадионе в Почефструме, примерно в 120 километрах к юго-западу от Йоханнесбурга, собрались 15 тысяч белых африканеров. Над ними реяли сотни красно-бело-черных флагов с символами, подозрительно похожими на свастику. Бородатые фермеры в бежевых рубашках явились на стадион с дробовиками и пистолетами[695].

В числе других на митинге выступал Эжен Тербланш, лидер Движения сопротивления африканеров. Тербланш был большим ценителем ораторских приемов Адольфа Гитлера, а его приспешники, если и отличались чем-то от куклуксклановцев, то разве что большей жестокостью.

В тот день стадион бурлил от гнева и страха. Пришедшие боялись победы Манделы на первых всенародных выборах, боялись утраты национального флага, гимна и своей культуры. Пятнадцать тысяч разъяренных демонстрантов называли себя биттерейндерами – в честь африканеров, которые сто лет назад до печального конца бились против британцев. Они считали себя борцами за свободу, готовыми пойти на все.

Вот только им чего-то не хватало. Или, если быть точнее, кого-то. Лидера. Человека, вызывающего уважение. Человека с безупречным послужным списком. Человека, который стал бы для африканеров тем же, кем стал Мандела для «черной опасности» – swart gevaar, – и повел бы их за собой в решающей битве за свободу.

Короче говоря, им нужен был кто-то вроде Констанда Фильюна.

И в тот день Констанд был в Почефструме. Несколько лет назад он вышел в отставку и вел спокойную жизнь фермера. Но когда толпа принялась скандировать его имя, он без лишних колебаний поднялся на сцену.

– Африканеры должны быть готовы защитить себя! – прокричал Констанд в микрофон. – Кровавый конфликт неизбежен, он потребует жертв, но мы с радостью принесем их, потому что наше дело правое!

Толпа зашлась от восторга.

– Веди нас! – вопили африканеры. – Мы с тобой![696]

Так Констанд стал лидером новой коалиции «Народный фронт африканеров». Это была не просто партия или альянс, а настоящая армия. Констанд готовился к войне и стремился любой ценой предотвратить многорасовые выборы.

«Нам пришлось собрать мощные силы», – вспоминал позднее Констанд[697]. За два коротких месяца в ряды НФА вступило 150 тысяч африканеров, в том числе 100 тысяч бывших военнослужащих с боевым опытом. Многим хватало одного упоминания имени Констанда Фильюна.

При разработке плана действий высказывались самые безумные предложения. Давайте устроим засаду на руководство «Африканского национального конгресса», политической партии Манделы! Нет, лучше линчевать 15 тысяч чернокожих в Западном Трансваале и бросить тела в братскую могилу! С каждым днем звучали все более кровожадные речи.

В 120 километрах от Почефструма, в Йоханнесбурге, брат Констанда Абрахам серьезно обеспокоился. «Такое впечатление, что у нас на глазах разворачивается классическая трагедия»[698], – писал он в записке, адресованной Манделе и АНК. Брам понимал, что нужно действовать. Он – единственный во всей Южной Африке человек, который способен переубедить брата. Они не общались сорок лет, и вот пришла пора возобновить диалог.

«Если бы ему удалось переубедить Констанда, – напишет позже историк, – мирный переход от апартеида к демократии стал бы возможен. В противном случае война была неизбежна»[699].

В начале июля 1993 года, за десять месяцев до выборов, Брам приехал в офис НФА в центре Претории. Они с братом сели за стол, и Брам сразу заговорил о главном:

– Какие у вас варианты?

– В нынешней ситуации, – ответил Констанд, – вариант один: война[700].

Затем Брам озвучил свое предложение. Это был план, который они разработали с Нельсоном Манделой и держали в строжайшей тайне. Как Констанд смотрит на то, чтобы лично встретиться с руководством АНК и обсудить позицию африканеров? К этому моменту Констанд отклонил уже девять подобных предложений. Но на сей раз он ответил согласием.

На сей раз просьба исходила от его родного брата.

12 августа 1993 года в двери виллы в Йоханнесбурге звонили два брата-близнеца. Они думали, что их встретит прислуга, но на пороге перед ними с широкой улыбкой появился сам Нельсон Мандела.

Это был исторический момент: герой новой Южной Африки встретился лицом к лицу с героем прошлого. Миротворец и военный посмотрели друг другу в глаза. «Он спросил меня, пью ли я чай, – вспоминал Констанд спустя годы. – Я сказал, что да, и он налил мне чашку. Потом спросил, надо ли мне молока; я опять сказал да, и он налил мне молока. Затем спросил насчет сахара – я кивнул, и он добавил сахар. Мне осталось только помешать в чашке ложечкой!»[701]

В процессе беседы стало ясно, что Мандела потратил немало времени на то, чтобы проникнуться историей и культурой африканеров. Констанд был особенно впечатлен, когда Мандела провел параллель между вековой давности борьбой семьи Фильюн против британцев и его собственной борьбой против апартеида. Но самым главным, как отмечают историки, было то, что Мандела говорил с Констандом на его родном языке.

– Генерал, – убеждал он его на африкаансе, – если эта война начнется, в ней не будет победителей.

– Победителей не будет, – кивнул Констанд[702].

Эта встреча стала первой в череде тайных переговоров между Фильюном и Манделой. Переговоры длились четыре месяца, и о них не знал даже президент Фредерик Виллем де Клерк. Сегодня этот эпизод редко упоминают в учебниках, однако он стал поворотным моментом в истории Южной Африки. В конце концов бывшего генерала убедили сложить оружие и принять участие в выборах со своей партией.

С каждым рукопожатием Констанд все больше восхищался человеком, которого когда-то считал террористом. И это чувство было взаимным. Мандела проникся к генералу огромным уважением доверял ему так, как не доверял профессиональному политику де Клерку.

«Он взял моего брата за руку, – скажет позже Брам, – и больше уже не отпускал»[703].

5

К тому времени Гордон Олпорт, психолог, сформулировавший теорию контакта, уже умер. Но студент, вместе с которым он в 1956 году ездил в Южную Африку, был еще жив.

В отличие от сдержанного Олпорта, Томас Петтигрю был бунтарем и активистом. Он играл заметную роль в американском движении за гражданские права, и у ФБР имелось на него толстое досье. В Южной Африке Петтигрю посетил ряд подпольных собраний АНК, о чем стало известно спецслужбам. Когда полгода спустя он предъявил на границе свой паспорт, его вернули с крупной печатью: «ВЪЕЗД В ЮЖНУЮ АФРИКУ ЗАПРЕЩЕН»[704].

Петтигрю и не думал, что когда-нибудь вернется в страну Манделы. Но полвека спустя, в 2006 году, его пригласили в ЮАР на международную психологическую конференцию.

«Куда ни посмотри, – делился впечатлениями Петтигрю, – повсюду видны следы прогресса, хотя сделать, конечно, предстоит еще многое»[705]. Прекрасные пляжи Дурбана теперь открыты для всех. На месте печально известной тюрьмы выросло здание Конституционного суда с вывеской, приветствующей посетителей на одиннадцати официальных языках ЮАР.

В роли одного из ведущих экспертов в своей области и почетного гостя конференции Петтигрю представил масштабное исследование, которое полностью подтвердило справедливость теории его бывшего наставника. Петтигрю и его коллеги проанализировали 515 исследований, проведенных в 38 странах[706]. Они пришли к выводу, что теория контакта работает, и мало какое открытие в области социальных наук имеет столь же внушительную доказательную базу.

Контакт способствует росту доверия, солидарности и взаимопонимания. Он помогает увидеть мир глазами других людей. Более того, контакт меняет вас как личность – чем более разнообразен ваш круг общения, тем терпимее вы к незнакомцам. А еще контакт заразителен: если ваш сосед дружелюбен с окружающими, это заставляет вас пересмотреть собственные предубеждения.

Но в ходе исследований ученые также выяснили, что единичный негативный опыт (ссора или сердитый взгляд) производит на нас более глубокое впечатление, чем добрая шутка или предложение помощи. Так работает наш мозг. Поначалу это озадачило Петтигрю и его коллег. Почему, если мы лучше запоминаем негативный опыт общения, контакт все-таки способствует сближению? Ответ оказался прост. На каждый негативный опыт общения приходится гораздо больше позитивных[707].

Даже если зло кажется сильнее, добро превосходит его численностью.

Нельсон Мандела как никто другой понимал действенность контакта. Много лет назад он выбрал совсем другой путь – путь насилия. В 1960 году Мандела стал одним из основателей военизированного крыла АНК.

Но 27 лет за решеткой способны полностью изменить человека. С годами Мандела начал понимать то, что позднее докажут ученые: ненасильственное сопротивление намного эффективнее. Обратимся к недавней работе американского политолога Эрики Ченовет, которая поначалу считала «метод Манделы» наивным. В реальном мире, как ей казалось, власть передается под дулом пистолета. Чтобы доказать это, она собрала огромную базу данных по всем движениям сопротивления начиная с 1900 года.

«Когда я произвела расчеты, – писала она в 2014 году, – я была поражена»[708]. Более 50 % ненасильственных кампаний завершились успехом – против всего 26 % насильственных. Основная причина, по словам Ченовет, заключается в том, что к ненасильственным протестам присоединяется в среднем в одиннадцать раз больше людей[709]. И среди них не только мужчины с переизбытком тестостерона, но и женщины, дети, старики и люди с ограниченными возможностями. Режимы просто не способны противостоять такой массе народа. Так добро и побеждает зло – превосходя его численностью.

В ненасильственных протестах ключевой составляющей является самоконтроль. Находясь в тюрьме, Мандела научился сохранять хладнокровие. Он решил получше узнать своего врага и прочитал множество книг о культуре и истории африканеров. Он начал смотреть регби и выучил африкаанс. «Если вы разговариваете с человеком на языке, который он понимает, – говорил Мандела, – вы обращаетесь к его разуму. Если вы разговариваете с ним на его языке, вы обращаетесь к его сердцу»[710].

Мандела пытался убедить других заключенных в том, что их надзиратели тоже люди – просто отравленные системой. Спустя годы Мандела будет смотреть на Констанда Фильюна именно так: как на честного, преданного и храброго человека, всю жизнь сражавшегося за режим, в который верил.

После своего освобождения Мандела смог привлечь на свою сторону 90 % чернокожих южноафриканцев. Затем он направил усилия на завоевание сердец белых африканеров. И Мандела преуспел в этом настолько, что, когда 24 июня 1995 года он появился на стадионе Йоханнесбурга в белой рубашке регбийной команды, тысячи мужчин и женщин, прежде считавших его террористом, приветствовали его криками: «Нельсон, Нельсон!»

Велик соблазн приписать триумф Манделы его дару публичных выступлений, но дело вовсе не в этом. Он не был ярким оратором, как Мартин Лютер Кинг, и не умел спорить с таким пылом, как Уинстон Черчилль. На своей первой пресс-конференции он в недоумении смотрел на нацеленные на него пушистые штуки, пока кто-то не шепнул ему на ухо, что это микрофоны[711].

Сила Манделы заключалась в другом. По словам журналиста Джона Карлина, одним из величайших лидеров в мировой истории его сделало стремление «видеть хорошее в людях, которых девяносто девять человек из ста сочли бы безнадежными»[712].

Уолтера Сисулу, одного из ближайших друзей Манделы, как-то попросили назвать несколько недостатков Манделы. «Когда он доверяет человеку, – начал Сисулу, – он доверяет ему на все сто. – Затем он поколебался и добавил: – Впрочем, это не то чтобы недостаток»[713].

6

Оглядываясь назад, на самые обнадеживающие события последних десятилетий, мы видим, что всякий раз решающую роль в них играли доверие и контакт.

Но верно и обратное. После избрания Дональда Трампа президентом в 2016 году стало ясно, что зачастую мы всё еще живем в собственных пузырях. Два социолога даже показали, что «расовая и этническая изоляция белых на уровне почтового индекса является одним из самых сильных предикторов поддержки Трампа»[714]. Кроме того, чем больше было расстояние до границы с Мексикой, тем выше оказывалась поддержка человека, заявившего о намерении построить там гигантскую стену[715]. Иными словами, проблема заключалась не в слишком частых контактах избирателей Трампа с мусульманами и беженцами, а в отсутствии таких контактов.

Та же картина наблюдалась в 2016 году в ходе референдума по вопросу о выходе Великобритании из ЕС. В городах и районах с меньшим культурным разнообразием бо́льшие доли жителей голосовали за Брексит[716]. А на моей родине, в Нидерландах, самая высокая концентрация избирателей популистской партии приходится на районы с самой высокой концентрацией белого населения. Группа нидерландских социологов выяснила, что белые, которые чаще сталкиваются с мусульманами (в первую очередь на работе), реже проявляют исламофобию[717].

Кроме того, многообразие помогает нам становиться дружелюбнее. В 2018 году международная группа ученых из Сингапурского университета на основе пяти новых исследований установила, что люди, живущие в более пестрых сообществах, чаще отождествляют себя со всем человечеством. В результате они чаще помогают незнакомцам и в целом относятся к ним более дружелюбно. Это подтвердили события 2013 года, когда после теракта на Бостонском марафоне жители кварталов с более разнообразным населением активнее помогали пострадавшим[718].

Но радоваться пока рано. Недостаточно просто жить в смешанном районе. Если вы редко общаетесь со своими соседями, многообразие может даже усугубить предрассудки[719]. Кроме того, данные показывают, что в сообществах, переживавших слишком быстрый приток иммигрантов, было больше сторонников Брексита или Трампа[720].

Авторы исследований по теории контакта подчеркивают, что людям нужно время, чтобы привыкнуть друг к другу. Контакт работает, но не мгновенно. Так, в 2015 году по Нидерландам прокатилась волна ожесточенных протестов против открытия центров приема сирийских беженцев. Разъяренные люди выходили на улицы, выкрикивали лозунги и даже бросали в окна камни. Но пару лет спустя, когда тех же беженцев пришлось переселить в другое место, местных жителей это огорчило. «У нас не было с ними никаких проблем. На самом деле все было прекрасно, – признавался мужчина, который двумя годами ранее угрожал насилием. – Люди приходят сюда пообщаться, это место стало чем-то вроде культурного центра. Я, например, с удовольствием захожу сюда на чашечку кофе»[721].

Общение с незнакомцами – это навык, которому нужно учиться, и желательно с самого детства. Идеальный вариант – чтобы каждый мог путешествовать по миру, как Абрахам Фильюн в студенческие годы. Марк Твен догадался об этом еще в 1867 году, заметив, что «путешествия губительны для предрассудков, фанатизма и ограниченности»[722].

Это не значит, что нам нужно перестать быть собой. Напротив. Одно из самых примечательных открытий в теории контакта состоит в том, что от предрассудков можно избавиться лишь при сохранении своей идентичности[723]. Мы должны понять, что все люди разные и что в этом нет ничего плохого. И на этом прочном фундаменте мы сможем возвести крепкое здание собственной индивидуальности.

А затем – широко распахнуть его двери.

После посещения Южной Африки в 1956 году Гордон Олпорт с грустью заключил, что был слишком наивен. Что некоторые общества зашли слишком далеко и бремя прошлого давит на них слишком сильно. Он умер в 1967 году и так и не узнал, что однажды его предсказания сбудутся.

О чем же говорил Олпорт в одной из своих лекций в Йоханнесбурге? Да, люди – племенные животные. Да, мы склонны к предрассудкам. И да, стереотипное мышление, похоже, заложено в нашей природе.

Но вместе с тем Олпорт подчеркивал, что важно смотреть на картину в целом. «Отчаиваться, – говорил он, – значит неверно понимать долгий урок, который преподает нам история»[724]. Южной Африке еще десятилетиями предстоит жить с наследием апартеида, но это не умаляет головокружительного прогресса страны за последние пятьдесят лет.

Сегодня Констанд и Брам Фильюны все еще живут в двух разных мирах – один солдат, другой министр; один ветеран, другой миротворец[725]. Но долгие годы, в течение которых они не общались друг с другом, уже позади. Контакт восстановлен.

Глава 18. Когда солдаты вышли из окопов

1

В начале Первой мировой войны, летом 1914 года, большинство европейцев считали, что скоро она закончится. «Мы будем дома к Рождеству», – говорили солдаты своим возлюбленным. Люди собирались в центре Парижа, Лондона и Берлина, предвкушая победу. Миллионы новобранцев отправлялись на фронт, беззаботно распевая песни.

А потом разразилась катастрофа, определившая судьбу XX века[726]. Потому что без Первой мировой войны не было бы и Второй. Если бы не битвы при Ипре и Вердене, не было бы ни Версальского договора, ни русской революции, ни Ленина, ни Сталина, ни Гитлера.

К Рождеству 1914 года погибло более миллиона солдат. Линия фронта растянулась на 800 километров, от бельгийского побережья до франко-швейцарской границы, и четыре долгих года почти не сдвигалась. Изо дня в день уничтожалось поколение молодых людей – в лучшем случае ради захвата пары акров территории. Никаких героических сражений, никакой конницы, барабанщиков и трубачей. Одна бессмысленная бойня.

Но даже в те отчаянные годы, когда вся Европа была охвачена тьмой, эту тьму проре́зал тонкий, но яркий луч света. В декабре 1914 года небеса ненадолго открылись, дав тысячам людей возможность увидеть другой мир. На мгновение они поняли, что все находятся в одной лодке – как братья, как человечество.

Этим рассказом я завершаю свою книгу. Дело в том, что мы снова и снова оказываемся в окопах. Слишком легко мы забываем, что другой человек, находящийся в сотне метров от нас, такой же, как мы. Вновь и вновь мы сражаемся друг с другом на безопасном расстоянии – через социальные сети или онлайн-форумы. Мы позволяем страху, невежеству, подозрениям и стереотипам диктовать нам, как себя вести. Мы легко строим обобщения и выносим поспешные суждения о людях, которых никогда не встречали.

Но есть альтернатива. Ненависть может превратиться в дружбу, а заклятые враги способны пожать друг другу руки. Мы можем в это верить – не потому, что имеем право быть наивными, а потому, что так уже было.

2

Сочельник 1914 года. Ясная и холодная ночь. Лунный свет освещает заснеженную нейтральную полосу, разделяющую окопы неподалеку от городка Ла-Шапель-д’Армантьер. Британское командование отправляет на передовую тревожное сообщение: «Есть вероятность, что противник атакует на Рождество или под Новый год. Сохраняйте особую бдительность в этот период»[727].

Генералы и представить не могли, что произойдет на самом деле.

Около семи или восьми вечера Альберту Морену из 2-го Королевского полка показалось, что он что-то заметил. Что за огоньки по ту сторону фронта? И почему они мигают? Присмотревшись, Альберт разглядел фонари, факелы и… рождественские елки? В этот момент до него донеслось пение: «Stille Nacht, heilige Nacht» (нем. «Тихая ночь, святая ночь»). Никогда еще рождественский гимн не звучал так красиво. «И я никогда этого не забуду, – говорил позднее Морен. – Это был один из самых ярких моментов в моей жизни»[728].

Чтобы не ударить в грязь лицом, британские солдаты затянули The First Noel (англ. «Первый Ноэль», или «Первое Рождество»). Немцы зааплодировали и ответили песней «O Tannenbaum» (нем. «О елочка»). Так продолжалось еще какое-то время, пока наконец два враждующих лагеря не запели хором на латыни Adeste fideles («Придите, верные»). «Это было что-то невероятное, – вспоминал впоследствии стрелок Грэм Уильямс. – Две нации пели один гимн в самый разгар войны»[729].

Шотландский полк, дислоцированный к северу от бельгийского городка Плугстерт, зашел еще дальше. Капрал Джон Фергюсон услышал, как кто-то окликнул его из окопов противника. Немцы спросили, не угостить ли его табаком. «Идите на свет!» – крикнул немец, и Фергюсон направился к нейтральной полосе.

Немецкие солдаты празднуют Рождество в окопах. Фото из газеты Daily Sketch, январь 1915 года

«Вскоре мы уже болтали, как будто были знакомы много лет, – напишет он позже. – Зрелище удивительное – почти по всей линии фронта там и сям стояли и общались небольшие группы немцев и англичан. Из темноты доносился смех, то и дело вспыхивали спички […] Мы смеялись и болтали с людьми, которых всего за пару часов до этого пытались убить!»[730]

На следующее утро, в Рождество, самые смелые из солдат снова выбрались из окопов. Обошли колючую проволоку, пожали врагам руки, а затем окликнули оставшихся позади товарищей. «Мы все обрадовались, – вспоминал Лесли Уокингтон из Королевского Вестминстерского полка, – и повалили туда гурьбой, как после футбольного матча»[731].

Солдаты обменивались подарками: англичане принесли шоколад, чай и пудинги; немцы – сигары, квашеную капусту и шнапс. Все шутили и фотографировались, как будто произошло счастливое воссоединение старых друзей. Потом играли в футбол, обозначив ворота касками[732]. Первый матч со счетом 3:2 выиграли немцы, во втором со счетом 4:1 победили англичане.

На севере Франции, к юго-западу от деревни Флёрбе, противоборствующие стороны вместе хоронили умерших. «Немцы встали с одной стороны, англичане с другой, – вспоминал лейтенант Артур Пелэм-Бёрн. – В первых рядах стояли офицеры, все с непокрытыми головами»[733]. Предав земле убитых товарищей, солдаты на двух языках запели «Господь – мой пастырь».

В тот вечер Рождество отмечали по всему фронту. Одного английского солдата немец пригласил в винный погреб, где они распили на двоих бутылку «Вдовы Клико» 1909 года. Затем мужчины обменялись адресами и пообещали друг другу обязательно встретиться после войны в Лондоне или Мюнхене.

Во все это трудно поверить, но огромное количество доказательств и свидетельств очевидцев не оставляет иного выбора. Впрочем, и сами солдаты с трудом верили своим глазам.

«Подумать только, – писал Освальд Тилли своим родителям. – Пока вы ели индейку и все такое, я болтал с теми самыми людьми, которых пару часов назад хотел убить! Это поразительно!»[734] Немецкому лейтенанту Курту Цемишу тоже постоянно хотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это не сон. «Фантастически чудесно и странно, – удивлялся он, – но благодаря футболу и Рождеству […] смертельные враги на короткое время собрались вместе, как старые друзья»[735].

Большинство британцев были поражены дружелюбием немцев. Дома им промывали мозги пропагандой и лживыми новостями газеты вроде Daily Mail. Более 40 % всех газет тогда контролировал один человек – лорд Нортклифф, своего рода Руперт Мёрдок того времени. Он обладал огромной властью над общественным мнением. Немцев изображали свирепыми гуннами, которые насаживают на штыки младенцев и вешают священников на колокольнях[736].

Незадолго до начала войны немецкий поэт Эрнст Лиссауэр написал «Гимн ненависти к Англии», который по популярности не уступал национальному гимну. Миллионы немецких школьников должны были учить его наизусть. Немецкие газеты утверждали, что французы и англичане такие безбожники, что даже не празднуют Рождество.

Здесь опять же прослеживалась четкая закономерность: чем дальше от линии фронта, тем сильнее ненависть. В тылу – в правительственных учреждениях и редакциях газет, в гостиных и пабах – враждебность к противнику зашкаливала. Но солдаты в окопах находили общий язык. «После общения с немцами, – писал домой британский солдат, – я начинаю думать, что многие сообщения в наших газетах – это ужасные преувеличения»[737].

Долгое время рождественское перемирие 1914 года считалось мифом – сентиментальной сказкой или, что еще хуже, предательским обманом. После праздников бои возобновились, в них погибли еще миллионы солдат, и в произошедшее в то Рождество верилось все меньше.

Только после выхода в 1981 году документального фильма Би-би-си «Мир на нейтральной полосе» (Peace in No Man’s Land) стало ясно, что за этой историей стоит нечто большее, чем слухи и солдатские байки. В то Рождество почти на двух третях британской линии фронта прекратились боевые действия. В большинстве случаев инициативу проявляли немцы, которые делали британцам дружеские знаки (то же самое происходило на бельгийском и французском фронтах). Всего тогда отбросили оружие более ста тысяч солдат[738].

На самом деле та мирная рождественская ночь 1914 года не была единичным случаем. Подобное наблюдалось во время Гражданской войны в Испании и англо-бурских войн, а также Гражданской войны в США, Крымской войны и наполеоновских войн. Но нигде это явление не было столь массовым и внезапным, как в то Рождество во Фландрии.

Читая письма солдат, я постоянно ловил себя на одной и той же мысли: если эти люди смогли выйти из своих окопов посреди кошмарной войны, уже унесшей миллион жизней, то что мешает нам сделать это прямо сейчас?

Нас тоже сталкивают лбами демагоги и разжигатели ненависти. Газеты вроде Daily Mail, когда-то распространявшие слухи о свирепых гуннах, теперь рассказывают о нашествии вороватых иностранцев, иммигрантов-насильников и кровожадных беженцев, которые крадут наши рабочие места и вместе с тем – внимание! – слишком ленивы, чтобы работать, а в свободное время умудряются попирать наши освященные веками традиции и уничтожать наши ценности.

Общество снова накачивают ненавистью. Теперь это происходит не только через СМИ, но и через блоги, твиты, лживые посты в социальных сетях и комментарии интернет-троллей. Даже лучшие специалисты по проверке фактов бессильны против этого яда.

Но что, если это работает и в обратную сторону? Что, если пропаганда может не только сеять раздор, но и объединять людей?

3

Колумбия, 2006 год. Карлос Родригес и Хуан Пабло Гарсия работают в международном рекламном агентстве MullenLowe. В основном они придумывают рекламу кошачьего корма или продвигают новую марку шампуня. Но однажды в агентство поступает необычный запрос.

Заказчик – министр обороны Колумбии. Задача? Помочь в борьбе со старейшей экстремистской группировкой Латинской Америки, FARC[739]. Правительство решило применить против партизан партизанский маркетинг.

К тому времени гражданская война в Колумбии шла уже более пятидесяти лет и унесла около 220 тысяч жизней. И армия, и правые военизированные группировки, и партизанские движения вроде FARC успели запятнать себя страшными военными преступлениями. В стране выросло целое поколение, не знавшее мира. Генералы поняли, что грубой силой эту войну не выиграть.

Специалисты MullenLowe взялись за работу и начали с того же, с чего и всегда: с изучения целевой аудитории. В течение года они опросили почти сотню бывших бойцов FARC. Исследователей интересовало, что привело этих людей в джунгли и что их там удерживало. После каждого интервью они делали один и тот же вывод: эти партизаны – совершенно обычные мужчины и женщины.

У них такие же потребности, мечты и желания, как и у всех людей. «Как только понимаешь, что перед тобой не партизан, а обычный человек, начинаешь с ним разговаривать совершенно по-другому»[740], – объяснял позднее Карлос. По сути, рекламщики пришли к тому же заключению, что и психолог Моррис Яновиц, который опросил сотни немецких военнопленных во время Второй мировой войны (см. главу 10). Карлос и Хуан поняли, что нападать на идеологию FARC бесполезно – лучше напомнить повстанцам о том, что им близко.

Среди прочего сотрудники агентства выяснили, что активность FARC резко снижается каждый год примерно в одно и то же время: на Рождество. Вероятно, партизаны, как и все, предпочитают проводить праздники дома. Карлос и Хуан предложили своему боссу следующую идею: «Звучит бредово, но что, если мы поставим посреди джунглей рождественскую елку?»[741]

Операция «Рождество» стартовала в декабре 2010 года.

Под покровом ночи две группы спецназа на вертолетах Black Hawk отправились вглубь вражеской территории. В девяти стратегических точках они развесили на двадцатиметровых деревьях две тысячи гирлянд. Затем к деревьям прикрепили датчики движения и баннеры, на которых загоралась подсветка, когда кто-то проходил рядом.

«Если Рождество может прийти в джунгли, – гласил баннер, – то и ты можешь вернуться домой. Сложи оружие. На Рождество все возможно».

Операция имела ошеломляющий успех. В течение одного месяца оружие сложили 330 партизан-повстанцев. Многие из них говорили, что причиной стали именно «рождественские елки». «Наш командир даже не злился, – вспоминал потом один мятежник. – Очень уж эта пропаганда отличалась от всего, что мы видели раньше. Он был тронут»[742].

Тем временем команда MullenLowe продолжала опрашивать бывших повстанцев. Выяснилось, что, хотя почти все партизаны знали о «рождественских елках», большинство их не видели. Дело в том, что отряды FARC обычно передвигались по джунглям вдоль рек. Это обстоятельство подсказало рекламщикам новую идею.

Операция «Реки света» стартовала в декабре 2011 года. Поскольку основным источником новобранцев для FARC служили поселения на берегах рек, агентство MullenLowe обратилось к их жителям с просьбой написать записки своим братьям, сестрам, сыновьям, дочерям и друзьям, присоединившимся к повстанческой армии. Содержание записок – «возвращайтесь домой, мы вас ждем».

Эти послания вместе с маленькими подарками вложили в 6823 прозрачных рождественских шарика и пустили по реке. Внутри шариков светились крошечные огоньки, и ночью вся река мерцала, словно в ней отражались тысячи звезд. Результат? Оружие сложили еще 180 повстанцев, в том числе один взрывотехник.

Но работа продолжалась. В следующем году началась операция «Вифлеем». В ходе опросов Карлос и Хуан узнали, что партизаны часто теряются в джунглях. Многие из тех, кто был не против вернуться домой, просто не знали, куда идти. Специалисты MullenLowe предложили сбросить с военных вертолетов тысячи карманных фонариков и установить в округе гигантские маяки, свет от которых виден на много километров вокруг. Повстанцам, решившим выбраться из джунглей, достаточно было просто взглянуть на небо – как пастухам, которых вела Вифлеемская звезда.

Затем в ход пошла тяжелая артиллерия.

Сотрудники MullenLowe выяснили, что больше всего повстанцы в джунглях тоскуют по матерям. От колумбийских спецслужб они получили список женщин, дети которых вступили в FARC. Некоторые не видели своих детей больше двадцати лет. Карлос и Хуан попросили у них старые детские фотографии повстанцев (на которых только они сами и могли себя узнать) и разместили их в той части джунглей, где чаще всего видели членов FARC. Под каждой фотографией была краткая подпись: «Прежде чем стать партизаном, ты был моим ребенком».

Эта операция тоже оказалась успешной – домой удалось вернуть еще 218 человек[743]. После воссоединения с семьями им не предъявили никаких обвинений и направили их на программу реинтеграции, чтобы они могли получить профессию и найти работу. Секрет успеха кампании заключался в том, что к повстанцам относились как к обычным людям, а не как к чудовищам. «Мы искали не преступников, – объяснял Хуан, – а детей, пропавших в джунглях»[744].

Но с чего вдруг такое благородство? Почему повстанцев не кидали в тюрьмы, а предлагали им обучение и работу? Как народ Колумбии нашел в себе силы оставить прошлое в прошлом?

Когда я задал эти вопросы Хосе Мигелю Соколову, начальнику Хуана и Карлоса в MullenLowe, он засмеялся: «Возможно, мы слегка переоценили готовность людей дать повстанцам второй шанс»[745].

Но особого выбора у них и не было. Агентство столкнулось с тем же парадоксом, который наблюдался в Европе в 1914 году: чем дальше от линии фронта, тем сильнее ненависть. «Наиболее рьяно за самые жесткие меры выступали люди, вообще никак не пострадавшие от войны», – подтвердил Хосе. Оставить прошлое позади хотели те, кто потерял в этой войне близких или сам становился заложником повстанцев.

Именно на этих историях и сосредоточились специалисты MullenLowe. Они решили показать партизанам, что вся Колумбия готова принять их с распростертыми объятиями, чтобы это сработало как самосбывающееся пророчество. Так и вышло. После 2010 года домой вернулись тысячи партизан. Всего за пару лет ряды FARC, когда-то насчитывавшие 20 тысяч партизан, поредели более чем вдвое.

Конечно, в этом была заслуга не только рекламных кампаний Хосе и его команды. Но в Министерстве обороны Колумбии убеждены, что решающую роль сыграла именно пропаганда. Министерство финансов тоже было довольно результатом – еще бы, рождественские гирлянды куда дешевле бомб и гранат[746].

Кампания, проведенная MullenLowe, дала толчок мирному урегулированию конфликта, которое началось в 2011 году[747]. Несколько лет спустя президент Хуан Мануэль Сантос – бывший министр обороны, сотрудничавший с MullenLowe, – был удостоен Нобелевской премии мира. Война, длившаяся более полувека, наконец закончилась. В 2017 году члены FARC сдали тысячи единиц оружия, и последние бойцы покинули джунгли.

«Сегодня особенный день, – заявил тогда президент Сантос. – День, когда на смену оружию приходят слова»[748].

4

Не стоит думать, что в Колумбии вдруг воцарилась мирная идиллия. В джунглях по-прежнему скрываются другие повстанцы – место леворадикальных FARC заняли ультраправые военизированные группировки и наркоторговцы. Шрамы от полувекового кровопролития никогда не заживут окончательно.

Но эта история вселяет надежду. Колумбийские рекламщики воочию наблюдали действие заразительной силы доброты – той же, что проявилась в 1914 году в Европе. Мало кто из солдат остался в стороне, когда под Рождество на фронте вдруг вспыхнула эпидемия братания. Одним из редких исключений был упрямый двадцатипятилетний ефрейтор из 16-го Баварского резервного пехотного полка, который заявил, что «такого в военное время быть не должно». Этого ефрейтора звали Адольф Гитлер[749].

Большинство других военных на всю жизнь запомнили то внезапное перемирие. Первыми проявляли инициативу бойцы на передовой, а от них дух дружелюбия поднимался все выше, заражая капитанов, майоров и полковников.

Лишь самая верхушка оставалась непреклонной. Генералы выворачивались наизнанку, лишь бы остановить эпидемию мира на фронте. 29 декабря немецкое командование издало приказ, строго запрещавший братание с противником. Вслед за ним британский фельдмаршал потребовал прекратить демонстрацию дружеских жестов[750]. Нарушителей ждал военный трибунал.

В последующие годы военачальники уже знали, чего ждать, и подготовились. В Рождество 1915 года британское верховное командование днем и ночью бомбардировало стратегические позиции противника, чтобы погасить любую искру святочных настроений. Лейтенант Вин Гриффит из полка Королевских уэльских стрелков писал, что они получили «строгий приказ […] сохранять в себе дух ненависти, а на любые дружеские жесты отвечать свинцом»[751].

Если бы исход войны зависел от солдат, она закончилась бы в Рождество 1914 года. «Не будь над нами начальников, мы не сделали бы больше ни единого выстрела»[752], – заявлял один британский майор.

Тысячи солдат делали все возможное, чтобы сохранить мир. Они тайком обменивались посланиями. «Завтра будьте начеку, – писали из расположения французских войск немцам. – Завтра к нам на позицию приезжает генерал, придется стрелять». Британский батальон получил аналогичное послание от немцев: «Мы остаемся вашими товарищами. Если нас заставят стрелять, будем целиться повыше»[753].

На некоторых участках фронта солдатам удавалось неделями воздерживаться от боевых действий. И несмотря на все репрессивные меры, то тут, то там продолжали происходить братания. Когда в 1917 году в половине французских дивизий вспыхнул мятеж, немцы даже не поняли, в чем дело, и решили, что французские солдаты вернулись к давнему молчаливому соглашению не открывать огонь[754].

На протяжении всей войны генералам то и дело приходилось бороться с пацифистскими настроениями. Военный историк Тони Эшворт, описывая события Рождества 1914 года, уподобляет их «огромному айсбергу, который внезапно появился из-под воды»[755]. Да, гора мира может подняться в любой момент даже в военное время. Чтобы утопить эту гору, генералы, политики и прочие разжигатели войны используют все средства – от лживых новостей до грубой силы. Но люди попросту не приспособлены к войне.

Все мы (и я в том числе) должны помнить, что другие люди очень похожи на нас. Выступающий по телевизору разгневанный избиратель, среднестатистический беженец, преступник на распространяемой полицией фотографии… Каждый из них – человеческое существо из плоти и крови. В другой жизни он мог бы быть вашим другом, родственником, близким человеком. И, как сказал один британский солдат, «у них дома тоже остались родные, которых они любят»[756].

Когда мы прячемся в своих окопах, то теряем из виду реальность. Нас заставляют думать, что небольшая кучка подстрекателей, разжигающих ненависть всех ко всем, – это и есть все человечество. Примерно то же происходит в соцсетях – почти за всеми злобными и оскорбительными публикациями стоит горстка анонимных интернет-троллей[757]. При этом даже самый язвительный из них может оказаться чьим-то заботливым другом и любящим родителем.

Верить в то, что люди запрограммированы на доброту, – вовсе не сентиментально и не наивно. Напротив, верить в мир и прощение – это смело и реалистично. Хосе Мигель Соколов рассказал мне об одном офицере колумбийской армии, который помогал агентству во время рождественской кампании. Через несколько месяцев этот офицер погиб в бою. Хосе по сей день со слезами на глазах вспоминает сказанные им слова. «Великодушие делает меня сильнее. И моих людей оно тоже делает сильнее»,[758] – так офицер объяснил Хосе свое желание помочь.

Эта истина стара как мир. Так происходит со всем хорошим в этой жизни – чем больше отдаешь, тем больше получаешь. И это касается как доверия и дружбы, так и мира.

Эпилог. Десять жизненных правил

Если вы снимете фильм о маньяке, похитившем женщину и пять лет державшем ее прикованной к батарее, – о чем-то, что случалось один раз за всю историю, – его назовут реалистичной социальной драмой. А если я сниму какую-нибудь «Реальную любовь» – о том, как люди влюбляются, что в Британии прямо сейчас происходит с миллионом людей, – ее назовут сентиментальной и нереалистичной.

Ричард Кёртис

Легенда гласит, что в храме Аполлона в Дельфах были высечены изречения оракула. В Древней Греции этот храм почитался особо – со всех концов страны сюда стекались паломники в поисках божественного откровения.

Входя в храм, они видели слова: «Познай самого себя».

Опираясь на новейшие данные психологии и биологии, археологии и антропологии, социологии и истории, мы можем заключить, что на протяжении тысячелетий люди руководствовались ложными представлениями о самих себе. Веками мы считали себя эгоистами, чудовищами или кем-то похуже – и даже не сомневались, что тонкий налет цивилизованности, прикрывающий нашу сущность, треснет при малейшем нажиме. Но теперь мы знаем, что этот взгляд на человечество и на всю нашу историю чрезвычайно далек от реальности.

В последних главах этой книги я попытался обрисовать контуры нового мира, который откроется перед нами, если мы пересмотрим наши представления о человеческой природе. Я обозначил лишь первые наметки этого процесса. Если мы поверим, что большинство людей добрые и порядочные, все изменится до неузнаваемости. Мы полностью переосмыслим принципы организации школ и тюрем, демократических институтов и бизнеса. Мы пересмотрим всю нашу жизнь.

Сразу оговорюсь: я не большой ценитель литературы по саморазвитию. Я вообще думаю, что мы сегодня слишком зациклены на себе и слишком невнимательны к окружающему миру. Построение лучшего мира начнется не с меня – оно станет возможным благодаря усилиям всего человечества. Наша главная задача – создать новые институты. И никакие советы по карьерному росту или тренинги по визуализации богатства нам в этом не помогут.

Один мой друг спросил меня, изменила ли работа над этой книгой мое отношение к жизни, и я понял, что да, изменила. Реалистичный взгляд на человеческую природу не может не повлиять на то, как вы взаимодействуете с другими людьми. Я сформулировал для себя десять жизненных правил, основанных на том, что я узнал и чему научился за последние несколько лет. Может быть, они пригодятся и вам.

1. Сомневаясь, предполагать лучшее

Первое правило для меня – самое трудное. Из главы 3 мы знаем, что в ходе эволюции наши коммуникативные навыки заметно усовершенствовались, однако нам не всегда легко находить общий язык с окружающими. Кто-то неправильно вас понял, косо посмотрел, пустил о вас глупую сплетню? При любых взаимоотношениях, даже в длительном браке, мы часто понятия не имеем, что думает о нас другой человек.

Поэтому мы строим догадки. Допустим, я заподозрил, что коллега меня недолюбливает. Независимо от того, правда это или нет, мое поведение обязательно изменится, и это не пойдет на пользу нашим отношениям. Как мы знаем из главы 1, люди обладают склонностью к негативу. Одна обидная реплика производит на нас более глубокое впечатление, чем десяток комплиментов (плохое кажется сильнее, хотя хорошее происходит чаще). И когда мы сомневаемся, то скорее предположим худшее.

При этом мы становимся жертвами так называемой асимметричной обратной связи. По сути, это значит, что если вы напрасно доверяете какому-то человеку, рано или поздно правда откроется. Вы обнаружите, что ваш лучший друг сбежал в другую страну, прихватив ваши сбережения; что подозрительно дешевый дом, купленный «под ремонт», разваливается на глазах; что шесть недель занятий на чудо-тренажере вопреки рекламе так и не привели к появлению кубиков на животе. Если вы были слишком доверчивы, в конце концов вы об этом узнаете[759].

Но если вы решите кому-то не доверять, то никогда не узнаете, правильное ли это решение, потому что вы не получите обратной связи. Скажем, вас однажды обманул какой-то светловолосый голландец, и вы поклялись себе, что больше никогда не поверите ни одному блондину из Нидерландов. Всю оставшуюся жизнь вы будете с подозрением относиться ко всем белокурым голландцам, так и не узнав, что подавляющее большинство из них – порядочные люди.

Итак, что же делать, если вы сомневаетесь в намерениях другого человека?

Наиболее реалистичная стратегия состоит в том, чтобы исходить из презумпции невиновности и предполагать лучшее. Обычно это оправданно, потому что большинством людей действительно движут добрые намерения. Но даже в тех редких случаях, когда кто-то поступит с вами дурно, ваша реакция может привести к неожиданному результату[760]. (Вспомните историю Хулио Диаса, который пригласил грабителя на ужин.)

Но что, если вас все равно обманут? Психолог Мария Конникова отвечает на этот вопрос в своей увлекательной книге о профессиональных аферистах[761]. Думаете, она советует всегда быть начеку? Вовсе нет. Конникова, ведущий специалист по психологии мошенничества и афер, приходит к совершенно иному выводу. По ее мнению, гораздо лучше принять тот факт, что время от времени вас будут обманывать, – это небольшая цена за роскошь доверия к окружающим.

Большинство людей, когда их обманывают, испытывают чувство стыда. Но если вы реалист, в таких случаях вам следует даже немного гордиться. Я бы зашел еще дальше – если вас никогда не обманывают, задумайтесь: достаточно ли вы доверяете людям?

2. Стремиться к взаимной выгоде

Говорят, однажды Томас Гоббс гулял по Лондону с приятелем и вдруг остановился подать нищему милостыню. Друг удивился: не сам ли Гоббс утверждал, что человек по своей природе эгоистичен? Но философ не видел здесь никакого противоречия: при виде страданий нищего он испытал дискомфорт, а дав ему денег, почувствовал себя лучше. Стало быть, его действия были продиктованы исключительно эгоизмом[762].

В последние столетия философы и психологи ломают головы над вопросом, существует ли альтруизм в чистом виде. Но меня, честно говоря, эта дискуссия не особенно занимает. Просто представьте на минуту, что вы живете в мире, где всякий раз, совершая добрый поступок, испытываете неприятные ощущения. Вот это был бы сущий ад.

Прекрасная новость заключается в том, что мы живем в мире, где творить добро приятно. Мы любим есть, потому что без еды умерли бы от голода. Нам нравится секс, потому что без секса мы вымерли бы как вид. Мы любим помогать окружающим, потому что друг без друга мы зачахнем. Совершать добрые поступки приятно, потому что это полезно.

К сожалению, множество коммерческих организаций, школ и прочих учреждений до сих пор руководствуются мифом, что человек не может без соперничества. «Лучшая сделка – та, от которой выигрываете вы, а не другая сторона, – рассуждает Дональд Трамп в своей книге “Мысли по-крупному и не тормози”. – Вы уничтожаете соперника, а сами получаете выгоду»[763].

Но на самом деле все ровно наоборот. Лучшая сделка – та, от которой выигрывают все. Тюрьмы в Норвегии? Они эффективнее, гуманнее и дешевле. Медицинская компания Йоса де Блока? Она оказывает более качественные услуги по более низким ценам, больше платит сотрудникам и получает положительные отзывы от клиентов и персонала. Это те сценарии, в которых выигрывают все.

Аналогичным образом работает и умение прощать. В научных исследованиях, посвященных этой теме, подчеркивается, что, прощая других, мы действуем в собственных интересах[764]. Прощение – это тоже выгодная сделка: вы перестаете тратить силы и нервы на антипатию и обиды. Прощение освобождает. «Когда мы искренне прощаем, мы выпускаем узника на свободу, чтобы затем обнаружить, что этим узником были мы сами»[765], – писал теолог Льюис Смедес.

3. Задавать больше вопросов

На протяжении всей мировой истории золотым правилом практически любой философии было следующее: «Не поступай с другими так, как не хочешь, чтобы поступали с тобой». Эту мудрость изрекал еще Конфуций в своих трудах, написанных две с половиной тысячи лет назад, затем – греческий историк Геродот и философ Платон, а несколько веков спустя она закрепилась в иудейских, христианских и мусульманских священных книгах.

В наши дни миллиарды родителей повторяют своим детям золотое правило в двух формах: позитивной («Поступайте с другими так, как хотите, чтобы поступали с вами») и негативной («Не поступайте с другими так, как не хотите, чтобы поступали с вами»). Некоторые нейробиологи даже считают, что это правило – продукт миллионов лет эволюции человека и уже «запрограммировано» в нашем мозге[766].

И все же я пришел к выводу, что золотое правило не работает. Из главы 10 мы знаем, что эмпатия не всегда указывает верный путь. Мы не всегда понимаем, чего на самом деле хотят другие люди. Все те топ-менеджеры, журналисты и политики, которые твердят, что уж они-то понимают, попросту лишают других права голоса. Вот почему по телевизору редко показывают интервью с беженцами. Вот почему наша демократия и наша журналистика – это улицы с односторонним движением, а наше социальное государство пропитано патернализмом.

Гораздо лучше было бы начать с вопросов и дать возможность гражданам высказаться, как это сделали в Порту-Алегри (глава 15). Позволить сотрудникам самим руководить работой, как на заводе Жана-Франсуа Зобриста (глава 13), а детям – решать, чему они хотят учиться, как в школе Шефа Дрюммена (глава 14).

Свою версию золотого правила, которую иногда называют платиновым правилом, емко сформулировал Бернард Шоу: «Не стоит поступать с другими так, как вы хотели бы, чтобы они поступали с вами. Ваши вкусы могут различаться»[767].

4. Умерить сочувствие, развивать участие

Платиновое правило требует не сочувствия, а участия. Чтобы объяснить разницу, позвольте рассказать вам о буддийском монахе Матьё Рикаре, человеке, умеющем управлять своими мыслями. (Если вы решите овладеть этим умением, могу лишь восхититься вами и пожелать удачи. Матьё для достижения желаемого результата медитировал 50 тысяч часов.)

Недавно нейробиолог Таня Сингер пригласила Рикара принять участие в ее исследовании[768]. Она хотела выяснить путем сканирования, что происходит в мозге, когда мы кому-то сочувствуем, и, что еще важнее, есть ли альтернатива этому переживанию.

Накануне исследования Сингер велела Рикару посмотреть документальный фильм о сиротах из румынского детдома. На следующий день, непосредственно перед сканированием, Сингер попросила его мысленно воспроизвести увиденное на экране: отрешенный взгляд детей, их худенькие ручки. Рикар постарался как можно отчетливее представить себе, что чувствуют румынские сироты.

Час спустя он был совершенно измотан.

Именно так работает сочувствие – оно выматывает. В более позднем эксперименте Сингер просила группу добровольцев на протяжении недели проводить по 15 минут в день с закрытыми глазами, пытаясь вызвать в себе максимум сочувствия к окружающим. Больше они бы и не выдержали – спустя семь дней у всех участников отмечался упадок духа. Одна женщина призналась, что теперь, глядя на случайных попутчиков в метро, она видит только их страдания[769].

После первого сеанса с Рикаром Сингер решила слегка изменить условия. Она снова попросила монаха подумать о румынских сиротах, но на этот раз не ставить себя на их место. Она хотела, чтобы Рикар направил свои навыки, отточенные годами медитации, на мысленную поддержку этих детей. Вместо того чтобы разделять их горе, Рикар постарался вызвать чувства теплоты, заботы и внимания. Он не переживал их страдания сам, а отделял себя от них.

Сингер сразу увидела на мониторе разницу – на этот раз у Рикара активизировались совсем другие зоны мозга. Сочувствие в основном задействует островковую долю, которая находится прямо над нашими ушами, но теперь, судя по сканеру, в дело вступили полосатое тело и орбитофронтальная кора.

Что произошло? Чувство, которое вызывал в себе Рикар, – не что иное, как участие. В отличие от сочувствия, оно не лишает нас сил. После этого эксперимента Рикар чувствовал себя намного лучше. Участие – чувство более контролируемое, обособленное и конструктивное. Оно направлено не на то, чтобы страдать вместе с другим человеком, а на то, чтобы осознать его страдания и начать действовать. Более того, участие придает нам сил, которые так необходимы для оказания помощи.

Приведу еще такой пример: допустим, ваш ребенок боится темноты. Чтобы помочь ему, вы не будете вместе с ним прятаться в углу и плакать (так работает сочувствие). Скорее вы попытаетесь успокоить его и создать комфортные условия (так работает участие).

Должны ли мы все начать медитировать, как Матьё Рикар? Признаюсь, поначалу все это показалось мне какой-то эзотерикой. Однако существуют научные доказательства того, что медитация развивает нашу способность к участию[770]. Наш мозг – пластичный орган. И если уж мы стараемся поддерживать в форме тело, то почему бы не тренировать еще и разум?

5. Пытаться понять других, даже если их мотивы не очевидны

Честно говоря, я пробовал медитировать, но без особого успеха. Почему-то всегда находятся другие дела: ответить на письмо, пролистать соцсети, срочно посмотреть очередной ролик с козой на батуте. Медитировать 50 тысяч часов? Извините, конечно, но у меня других забот хватает.

К счастью, есть другой способ взглянуть на мир шире – любимый метод философов Просвещения XVIII века. Что это за метод? Рассуждение. Наша способность рационально осмыслять события и явления – это психологический процесс, в котором участвуют различные участки мозга. Когда мы задействуем разум, чтобы попытаться кого-то понять, активизируется префронтальная кора – чрезвычайно развитая у нас область мозга, расположенная сразу за лобной костью[771].

Конечно, есть множество исследований, посвященных случаям, когда эта область мозга дает сбой. Ученые показали, что мы далеко не всегда мыслим рационально и хладнокровно. И все же я считаю важным не преувеличивать эти выводы. В повседневной жизни мы чаще руководствуемся именно рациональными мотивами. И это мы создали общества со множеством законов, правил и соглашений. Так что мы, люди, умеем мыслить и рассуждать намного лучше, чем кажется нам самим. Способность мыслить – не тонкая оболочка, прикрывающая наши эмоции, а неотъемлемое свойство человеческой природы[772].

Вспомним еще раз о тюрьмах в Норвегии. Многим норвежская система может показаться противоестественной. Но достаточно подключить интеллект и изучить статистику рецидивов, и мы приходим к заключению, что норвежцы выбрали отличный способ борьбы с преступностью. Или рассмотрим этические принципы Нельсона Манделы. Этому государственному деятелю то и дело приходилось сдерживаться, не поддаваться эмоциям и сохранять хладнокровие: он был и великодушным, и проницательным одновременно. Вера в других людей – это не только эмоциональное, но и рациональное решение.

Разумеется, чтобы понять мотивы другого человека, вовсе не нужно разделять его взгляды. Понять, как мыслит фашист, террорист или фанат «Реальной любви», можно и не вступая в фашистские и террористические группировки или общество любителей романтических комедий (к последним я себя с гордостью отношу). Понимать других людей на рациональном уровне – это навык. Или, если хотите, мышца, которую можно тренировать.

Способность мыслить рационально особенно нужна нам для того, чтобы время от времени подавлять в себе желание быть приятными. Подчас социальный инстинкт сбивает нас с толку и встает на пути правды и справедливости. Случалось ли вам видеть, как с кем-то обходятся несправедливо, но промолчать, чтобы не подвергнуться остракизму? Порой мы молчим, стремясь не нарушать мир, а тех, кто борется за свои права, обвиняем в том, что они раскачивают лодку.

Вот он, главный парадокс этой книги. Я утверждал, что люди эволюционировали как социальные, общительные существа, но иногда это качество становится проблемой. История показывает, что прогресс часто начинается с людей вроде Йоса де Блока из Buurtzorg или Шефа Дрюммена из «Агоры», которых многие считают занудными или даже недружелюбными. Эти люди даже на дружеских встречах и светских вечеринках не стесняются поднимать неприятные и неудобные вопросы, от которых всем становится не по себе.

Цените таких людей, потому что без них человечество остановится в своем развитии.

6. Любить своих, как другие любят своих

17 июля 2014 года неподалеку от украинского села Грабово разбился «Боинг-777» авиакомпании Malaysia Airlines. На борту находились 298 человек, из них 193 – граждане Нидерландов. Самолет был сбит ракетой «земля-воздух» из зоны военных действий. В катастрофе никто не выжил.

Поначалу сообщения о 298 погибших казались мне далекими и абстрактными, но потом я прочитал в голландской газете историю, которая тронула меня до глубины души[773]. Статью предваряла фотография Карлейн Кейзер (25 лет) и Лауренса ван дер Графа (30 лет) – улыбающиеся лица кудрявой девушки и светловолосого парня; селфи, которое они сделали прямо перед посадкой. Я прочитал, что они познакомились в гребном клубе Амстердама, что Лауренс писал для отличной студенческой газеты Propria Cures, а Карлейн готовилась к защите диссертации в США.

И что они были без ума друг от друга.

«Теперь они навсегда останутся такими: влюбленными по уши, счастливыми людьми, которые просто не могли оторваться друг от друга», – говорил один из друзей погибших. Разве это не лицемерие, спросил я себя, что материал о зверствах в Ираке на седьмой странице я лишь пробежал глазами, а над этой статьей теперь рыдаю? Вообще я не люблю подобные сообщения – когда в газетах трубят о гибели «двух граждан Нидерландов у берегов Нигерии», хотя на затонувшей лодке были и другие жертвы.

Но человек – существо ограниченное. Мы больше сопереживаем тем, кто похож на нас и говорит на нашем языке. В свое время я тоже учился в нидерландском колледже и состоял в университетском клубе, я тоже встретил девушку с прекрасными кудряшками и был бы счастлив сотрудничать с Propria Cures. («Те, кто знал Лауренса, ничуть не удивились, что понадобилась целая зенитная ракета, чтобы его остановить»[774], – писали его коллеги.)

Фотографию Карлейн и Лауренса в газету прислал брат девушки: «Единственное, о чем я прошу, – это чтобы вы показали стране и миру ту боль, которую чувствуем я, другая моя сестра и наши родители. Это боль сотен людей в Нидерландах».

И он был прав. Каждый знал кого-то, кто был знаком с кем-то из того самолета. Я никогда так остро не ощущал себя гражданином своей страны, как в те дни.

Почему нас больше волнуют люди, которые похожи на нас? В главе 10 я писал, что зло работает на расстоянии. Расстояние позволяет нам осуждать незнакомых людей в интернете. Оно помогает солдатам преодолеть отвращение к насилию. Именно расстояния сделали возможными самые ужасные преступления в истории, от рабства до холокоста.

Но выберите путь участия, и вы поймете, как мало отличаетесь от того самого незнакомца в интернете. Участие позволяет смотреть дальше собственного носа – и постепенно весь мир становится так же важен для нас, как наши близкие и родные. Почему Будда покинул свою семью, а Иисус велел ученикам оставить своих отцов и матерей, жен и детей, братьев и сестер?

Однако так можно зайти слишком далеко.

Возможно, любовь к ближнему начинается с малого. Если человек ненавидит себя, как он может любить кого-то другого? Если человек теряет семью и друзей, как ему нести бремя этого мира? Мы не можем брать на себя большие задачи, пока не справимся с малыми. Среди 193 погибших голландцев было много мужчин и женщин, которые делали мир лучше, – от исследователей СПИДа до правозащитников. И все же родственники погибших потеряли нечто гораздо большее – своих близких и любимых людей.

Мы не можем ко всем относиться одинаково. Мы несоизмеримо больше заботимся о тех, кого любим. И не стоит этого стыдиться, ведь отчасти именно это делает нас людьми. Но вместе с тем нельзя забывать, что у других людей, у этих далеких незнакомцев, тоже есть любимые друзья, супруги, родители и дети. Что они такие же люди, как и мы.

7. Не смотреть новости

Сегодня новости – одна из главных причин отчужденности людей. Вам кажется, что просмотр вечерних новостей позволяет вам следить за реальным миром, но на самом деле это не так. Новости искажают наше представление о мире, объединяя живых людей в безликие группы – политиков, элиты, расистов, беженцев. Что еще хуже, новости в основном рассказывают про плохих людей.

То же относится и к социальным сетям. Алгоритмы Facebook и Twitter выводят в топы ненавистнические высказывания немногочисленных грубиянов. Эти цифровые платформы зарабатывают деньги на нашей склонности к негативу, и чем отвратительнее ведут себя пользователи, тем выше прибыль владельцев соцсетей. Негатив привлекает наше внимание – мы чаще реагируем на сообщения о плохом, чем о хорошем[775]. Социальные сети превратились в системы, усугубляющие в человеке его худшие качества.

Нейробиологи отмечают, что желание постоянно следить за новостями и проверять соцсети – типичный симптом зависимости. В Кремниевой долине давно это поняли. Менеджеры компаний вроде Facebook и Google строго ограничивают время, которое их дети проводят в интернете и социальных сетях. В то время как гуру образования внедряют в школах айпады и ратуют за развитие цифровых навыков, представители технической элиты, подобно наркобаронам, оберегают своих детей от вредного воздействия своей же продукции[776].

Что тут посоветовать? Я стараюсь держаться подальше от теленовостей и всплывающих уведомлений, а чтобы быть в курсе событий, читаю воскресные газеты и подробные статьи – в интернете или офлайн. Оторвитесь от экрана и пообщайтесь с реальными людьми. Следите за тем, какой информацией вы питаете свой разум, так же тщательно, как вы следите за своим рационом.

8. Не провоцировать ультраправых

Тех, кто постоянно следит за новостями, часто охватывает чувство безнадежности. Какой смысл перерабатывать мусор, платить налоги и жертвовать на благотворительность, когда другие уклоняются от своих обязанностей?

Если и вас часто посещают такие мысли, вспомните, что цинизм – это по сути та же лень или повод не брать на себя ответственность. Если верить, что большинство людей порочны, не придется переживать из-за несправедливости. Все равно мир катится в тартарары.

Есть особый вид активизма, который подозрительно похож на цинизм. Я говорю о «порядочных гражданах», которые больше всего озабочены собственным имиджем. Пойти их путем – значит громко возмущаться всем происходящим. Они всё знают лучше всех и раздают советы направо и налево, не считаясь с мнением окружающих. Они подпитываются плохими новостями («Глобальное потепление ускоряется!», «Неравенство достигло предела!»), поскольку видят в них доказательства своей правоты[777].

Но есть и другой путь, которым пошел городок Вунзидель в Германии. В конце 1980-х на местном кладбище похоронили Рудольфа Гесса, партийного заместителя Адольфа Гитлера, и Вунзидель быстро стал местом паломничества неонацистов. Каждый год 17 августа, в день смерти Гесса, по городу маршируют скинхеды, надеясь спровоцировать беспорядки и насилие.

И каждый год, будто по команде, в город приезжают антифашисты, чтобы дать неонацистам именно то, чего те хотят. Неизбежно появляется видео, на котором кто-то триумфально избивает какого-нибудь нациста. Но такой подход контрпродуктивен. Бомбардировки Ближнего Востока – манна небесная для террористов, а избиения нацистов только усиливают их позиции. Раз их бьют, значит, их дело правое, считают они и с удвоенной энергией рекрутируют в свои ряды новых членов.

В Вунзиделе решили изменить тактику. В 2014 году немцу Фабиану Вихману пришла в голову блестящая и остроумная идея. Что, если превратить марш памяти Рудольфа Гесса в благотворительную прогулку? Жителям города идея понравилась. За каждый метр, пройденный неонацистами, горожане обязались жертвовать по десять евро организации Вихмана EXIT-Deutschland, которая помогает людям выходить из ультраправых группировок.

Накануне мероприятия горожане обозначили линии старта и финиша и сделали плакаты, на которых благодарили демонстрантов за их труд. Сами неонацисты понятия не имели, что происходит. В день марша их приветствовали ободряющими возгласами и при пересечении финиша осыпали конфетти. В общей сложности на мероприятии собрали более 20 тысяч евро.

Вихман подчеркивает, что после таких кампаний очень важно держать двери открытыми. Тремя годами ранее, летом 2011 года, его организация раздавала футболки на экстремистском рок-фестивале в Германии. На футболках была нанесена ультраправая символика. Но после стирки на ее месте появлялась надпись: «Смогла футболка, сможешь и ты. Мы поможем тебе порвать с правым радикализмом»[778].

Звучит нескладно? Зато в последующие недели количество звонков в EXIT-Deutschland выросло в четыре раза. Вихман видел, насколько неожиданными стали для неонацистов его послания. Они ожидали ненависти и презрения, а им протянули руку помощи.

9. Выйти из подполья: не стыдиться делать добро

Но чтобы протянуть руку помощи, вам кое-что понадобится. Смелость. Ведь вас легко могут обвинить в прекраснодушии или показушничестве. «Когда творишь милостыню, не труби перед собою […], – предупреждал Иисус в Нагорной проповеди. – И когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, который втайне»[779].

Вроде бы звучит разумно. Кому захочется, чтобы его считали ханжой? Гораздо безопаснее совершать добрые дела втайне или хотя бы придумать себе какое-нибудь оправдание:

«Да у меня просто много свободного времени».

«Мне все равно не нужны были эти деньги».

«Это будет хорошо смотреться в моем резюме».

Современные психологи выяснили, что, когда люди делают что-то по доброте душевной, они часто выдумывают эгоистичные мотивы. Это особенно распространено в индивидуалистичных западных культурах, где все еще популярна теория лакировки[780]. Вполне логично: если предположить, что большинство людей эгоисты, то любое доброе дело по определению выглядит подозрительно. Как отмечает американский психолог, «люди не любят признавать, что их поведение продиктовано искренним состраданием или добротой»[781].

К сожалению, эта скрытность работает как ноцебо. Притворяясь эгоистом, вы укрепляете циничные представления других людей о человеческой природе. Хуже того, скрывая добрые поступки, вы словно помещаете их в карантин – и они уже не могут служить заразительным примером для окружающих. И это ужасно, потому что тайная суперспособность Homo puppy как раз и состоит в виртуозном копировании чужого поведения.

Не поймите меня неправильно: вдохновлять других – не значит бахвалиться, а пропагандировать добро – не значит трубить о себе на каждом углу. В Нагорной проповеди Иисус предостерегал учеников от бахвальства и призывал к воодушевлению: «Вы – свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы. И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме. Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного»[782].

Тот факт, что добро может быть заразительным, продемонстрировали два американских психолога в блестящем эксперименте 2010 года[783]. Они устроили игру на ставки, в которой 120 добровольцев, незнакомых друг с другом, были разделены на группы по четыре игрока. Каждый человек получил небольшой стартовый капитал и сам решал, когда и сколько вносить в общий банк. После первого раунда группы всегда перемешивали, чтобы никто из участников не попадал в одну и ту же компанию дважды.

То, что происходило дальше, напоминало фокус с умножением денег. Каждый раз, когда в первом раунде кто-то вносил дополнительный доллар, в следующем раунде другие игроки вносили в среднем на 20 центов больше – несмотря на то, что играли уже с другими людьми. Этот эффект сохранялся и в третьем раунде, где игроки вносили в среднем еще на пять центов больше. В конце концов каждый однодолларовый взнос вырастал более чем вдвое.

Я часто вспоминаю это исследование. Каждое доброе дело подобно камешку, брошенному в пруд: рябь от него расходится во всех направлениях. «Мы обычно не видим, как наша щедрость распространяется через социальные сети и влияет на жизни десятков или даже сотен других людей»[784], – пишет один из авторов эксперимента.

Доброта заразительна – настолько, что влияет на людей даже издалека. Одним из первых этот эффект начал изучать в конце 1990-х годов психолог Джонатан Хайдт[785]. В одной своей статье он рассказал о студенте, который помог пожилой даме убрать снег с подъездной дорожки. Его друг, видевший это, позднее написал: «Мне тогда захотелось выпрыгнуть из машины и обнять этого парня. Хотелось петь, бегать, прыгать и смеяться. Просто что-то делать. Говорить людям комплименты, сочинить красивый стих или песню о любви. Поваляться в снегу, как в детстве. И рассказать всем о его поступке»[786].

Хайдт обнаружил, что люди часто бывают удивлены и растроганы простыми добрыми делами. Когда психолог спросил испытуемых, как на них повлиял подобный опыт, они ответили, что у них возникало непреодолимое желание пойти и тоже кому-нибудь помочь.

Хайдт называет это «воодушевлением». Мы так устроены, что даже самое незамысловатое проявление доброты наполняет нас теплом и трепетом. И что удивительно, этот эффект возникает даже тогда, когда мы просто слышим от кого-то истории о добрых делах. Словно мы нажимаем кнопку ментальной перезагрузки, которая стирает цинизм, чтобы мы могли посмотреть на мир ясным взглядом.

10. Быть реалистом

Это самое важное из моих жизненных правил.

Если я чего-то и хотел добиться этой книгой, так это изменить значение слова «реализм». Разве не показательно, что в современном мире слово «реалист» синонимично «цинику» и «пессимисту»?

На самом деле это именно циники оторваны от реальности. На самом деле мы живем на планете А, где люди более чем склонны помогать друг другу.

Так что будьте реалистами. Будьте смелыми. Будьте верны своей природе и доверяйте окружающим. Совершайте добрые дела не скрываясь и не стыдитесь своей щедрости. Возможно, поначалу вас сочтут наивным и легковерным, но помните: то, что сегодня считается наивностью, завтра может стать здравым смыслом.

Пришло время для нового реализма. Время для нового взгляда на человечество.

Благодарности

В январе 2013 года мне написал нидерландский философ Роб Вейнберг и пригласил выпить с ним кофе. Он хотел обсудить планы по запуску новой журналистской онлайн-платформы – без новостей, рекламы и цинизма, но с предложениями по решению насущных проблем.

Через несколько месяцев то, что впоследствии стало De Correspondent, установило новый мировой рекорд по краудфандингу, и у меня появилась новая работа. Эта книга – результат семи лет сотрудничества с De Correspondent и бесчисленных разговоров с читателями, которые уточняли или опровергали мои идеи. И эта книга не появилась бы, не будь у меня возможности заниматься тем, что мне нравится, и черпать силы в волшебном источнике под названием внутренняя мотивация.

Я благодарен всем коллегам из De Correspondent и, конечно, Робу, который, как никто другой, умеет воодушевить. Спасибо Джесси Фредерику, который научил меня более критически относиться к моим идеям, Милу Клейн Ланкхорст, которая в очередной раз доказала, что лучше издателя в Европе нет, и заместителю издателя Андреасу Йонкерсу, чей вклад в подготовку книги неоценим.

Мне повезло, что Харминке Медендорп согласилась отредактировать оригинальный нидерландский текст. Она прекрасный редактор, умеющий задавать нужные вопросы так, что даже сам наконец понимаешь, что хотел сказать. Я также благодарен всем коллегам, которые читали версии рукописи на нидерландском: Томасу Ванесте, Маурицу Мартейну, Росан Смитс, Марниксу де Брёйне, Санне Блау, Михилу де Хогу, Йоханнесу Виссеру, Тамар Стеллинг, Йелмеру Моммерсу, Арьену ван Велену, Майте Вермёлен, Риффи Болу, Шарлотте Ремарк и Анне Воссерс. Когда работаешь с такими людьми, трудно быть циником.

Я также хочу поблагодарить Маттиаса ван Клаверена, Сема де Магта, Хёйба тер Хорста и Карлейн Кингму, которые прочитали отрывки из оригинальной рукописи и дали ценные советы. Карлейн – одна из самых талантливых художниц в Европе, и работы, которые она создала по мотивам этой книги, вероятно, будут висеть в галереях еще долго после того, как все мои книги уйдут на переработку.

Наконец, я в огромном долгу перед своей семьей, сестрами, зятьями и друзьями. Спасибо Юрриену – за то, что он замечательный друг. Спасибо Мартье – за все, включая название книги на английском языке. Спасибо моим родителям, Кесу и Пете Брегман, которым я посвящаю эту книгу.

Об авторе

Рутгер Брегман (р. 1988) – голландский историк и писатель. Автор восьми книг по истории, философии, антропологии и экономике. Его книги «Утопия для реалистов» (2017) и «Homo bonus. Обнадеживающая история человечества» (2019) стали всемирными бестселлерами – они изданы на 46 языках общим тиражом более пяти миллионов экземпляров.

Историю Рутгер изучал в Университете Утрехта, затем в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Готовился к карьере академического историка, но в итоге решил заняться журналистикой. Работал в газете De Volkskrant, затем начал сотрудничать с независимой журналистской платформой De Correspondent, для которой писал в течение десяти лет. Его материалы публиковались также в Guardian и Washington Post.

В 2024 году Брегман стал соучредителем «Школы моральных амбиций» – некоммерческой организации, призванной помогать амбициозным людям работать над решением самых важных глобальных проблем. Живет в Нью-Йорке.

Примечания

1

Речь Черчилля на заседании палаты общин 30 июля 1934 года.

2

J. F. C. Fuller, The Reformation of War (London, 1923), p. 150.

3

Gustave Le Bon, The Crowd. A Study of the Popular Mind (Kitchener, 2001), p. 19. Впервые опубликовано в 1896 году.

4

Richard Overy, ‘Hitler and Air Strategy’, Journal of Contemporary History (July 1980), p. 410.

5

J. T. MacCurdy, The Structure of Morale (Cambridge, 1943), p. 16.

6

Цит. по: Richard Overy, The Bombing War. Europe 1939–1945 (London, 2013), p. 185.

7

Angus Calder, The People’s War. Britain 1939–1945 (London, 1991), p. 174.

8

Overy, The Bombing War, p. 160.

9

Robert Mackay, Half the Battle: Civilian Morale in Britain During the Second World War (Manchester, 2002), p. 261.

10

Цит. по: Overy, The Bombing War, p. 145. В начале 1941 года использовалось только 8 % доступных бомбоубежищ. См. Overy, p. 137.

11

Sebastian Junger, Tribe. On Homecoming and Belonging (London, 2016).

12

Richard Overy, ‘Civilians on the frontline’, Observer (6 September 2009).

13

Mollie Panter-Downes, London War Notes 1939–1945 (New York, 1971), p. 105.

14

Overy, The Bombing War, p. 264.

15

Даже близкие друзья Фредерика Линдеманна отзывались о нем как о человеке, который «считал, что он всегда прав, и никогда не признавал своих ошибок», «воспринимал мнение, не совпадающее с его собственным, как личное оскорбление» и «не считал полное незнание предмета помехой для разглагольствований на соответствующую тему». См. Hugh Berrington, ‘When does Personality Make a Difference? Lord Cherwell and the Area Bombing of Germany’, International Political Science Review (January 1989).

16

Цит. по: Brenda Swann and Francis Aprahamian, J. D. Bernal. A Life in Science and Politics (London, 1999), p. 176. Свои переживания описали две тысячи детей – сегодняшнего читателя поражает их храбрость. «Я был под завалами, весь в порезах, но все равно помогал вытаскивать мертвых и раненых», – писал один десятилетний мальчик, в чей дом попала бомба. См. Martin L. Levitt, ‘The Psychology of Children: Twisting the Hull-Birmingham Survey to Influence British Aerial Strategy in World War II’, Psychologie und Geschichte (May 1995).

17

Solly Zuckerman, From Apes to Warlords. An Autobiography, 1904–1946 (London, 1988), p. 405. В первом издании 1978 года Цукерман разместил титульную страницу отчета по Халлу, нарушив запрет на публикацию этих данных, который действовал вплоть до 2020 года.

18

Цит. по: Charles Webster and Noble Frankland, The Strategic Air Offensive Against Germany 1935–1945 (London, 1961), p. 332.

19

C. P. Snow, ‘Whether we live or die’, Life magazine (3 February 1961), p. 98.

20

Overy, The Bombing War, p. 356.

21

Цит. по: Jörg Friedrich, The Fire. The Bombing of Germany 1940–1945 (New York, 2006), p. 438.

22

Цит. по: Friedrich Panse, Angst und Schreck (Stuttgart, 1952), p. 12.

23

Friedrich, The Fire, pp. 418–420.

24

Отчет британцев опубликовали лишь пятьдесят лет спустя. См. Sebastian Cox (ed.), British Bombing Survey Unit, The Strategic Air War Against Germany, 1939–1945. The Official Report of the British Bombing Survey Unit (London, 1998).

25

John Kenneth Galbraith, A Life in Our Times (Boston, 1981), p. 206. Вопрос на миллион долларов, конечно, заключается в том, что бы произошло, если бы союзники меньше инвестировали в авиацию и больше в сухопутную армию и флот. После Второй мировой войны лауреат Нобелевской премии Патрик Блэкетт писал, что война закончилась бы на 6–12 месяцев раньше. Немцы пришли к такому же выводу. Альберт Шпеер, министр вооружений и военного производства Германии, говорил, что его больше всего беспокоили атаки на немецкую инфраструктуру, в то время как командующий люфтваффе Герман Геринг в основном помнил удары по немецким нефтеперерабатывающим заводам. К осени 1944 года запасы нефти в Германии подходили к концу. Танки заглохли, самолеты застряли в ангарах, артиллерию возили на лошадях. Но это не удержало британцев от бомбардировок мирных жителей Германии. За последние три месяца 1944 года 53 % бомбардировок приходилось на города и только 14 % – на нефтеперерабатывающие заводы. К тому времени британцы практически перестали использовать зажигательные бомбы, зная, что сжигать уже нечего. Тем временем добыча нефти в Германии возобновилась. См. Max Hastings, Bomber Command (London, 1979), pp. 327–334.

26

Edward Miguel and Gerard Roland, ‘The Long Run Impact of Bombing Vietnam’, Journal of Development Economics (September 2011), p. 2.

27

Том Постмес в письме автору, 9 декабря 2016 года.

28

Jack Winocour (ed.), The Story of the Titanic As Told by Its Survivors (New York, 1960), p. 33.

29

Цит. по: Rebecca Solnit, A Paradise Built in Hell. The Extraordinary Communities that Arise in Disaster (New York, 2009), p. 187.

30

Frans de Waal, The Bonobo and the Atheist. In Search of Humanism Among the Primates (New York, 2013), p. 43.

31

Gary Younge, ‘Murder and Rape – Fact or Fiction?’, Guardian (6 September 2005).

32

Цит. по: Robert Tanner, ‘New Orleans Mayor Orders Police Back to Streets Amid Increasingly Violent Looting’, Seattle Times (1 September 2005).

33

Timothy Garton Ash, ‘It Always Lies Below’, Guardian (8 September 2005).

34

Jim Dwyer and Christopher Drew, ‘Fear Exceeded Crime’s Reality in New Orleans’, New York Times (29 September 2005).

35

Havidán Rodríguez, Joseph Trainor and Enrico L. Quarantelli, ‘Rising to the Challenges of a Catastrophe: The Emergent and Prosocial Behavior Following Hurricane Katrina’, The Annals of the American Academy of Political and Social Science (No. 1, 2006).

36

Matthieu Ricard, Altruism. The Power of Compassion to Change Yourself and the World (New York, 2015), p. 99.

37

Enrico L. Quarantelli, ‘Conventional Beliefs and Counterintuitive Realities’, Social Research: An International Quarterly of the Social Sciences (No. 3, 2008), p. 885.

38

Цит. по: AFP/Reuters, ‘Troops Told “Shoot to Kill” in New Orleans’ (2 September 2005).

39

Trymaine Lee, ‘Rumor to Fact in Tales of Post-Katrina Violence’, New York Times (26 August 2010).

40

Solnit, A Paradise Built in Hell, p. 131.

41

Цит. по: CNN Money, ‘Coke Products Recalled’ (15 June 1999).

42

B. Nemery, B. Fischler, M. Boogaerts, D. Lison and J. Willems, ‘The Coca-Cola Incident in Belgium, June 1999’, Food and Chemical Toxicology (No. 11, 2002).

43

Victoria Johnson and Spero C. Peppas, ‘Crisis Management in Belgium: the case of Coca-Cola’, Corporate Communications: An International Journal (No. 1, 2003).

44

Цит. по: Bart Dobbelaere, ‘Colacrisis was massahysterie’, De Standaard (2 April 2000).

45

Karolina Wartolowska et al., ‘Use of Placebo Controls in the Evaluation of Surgery: Systematic Review’, British Medical Journal (21 May 2014).

46

Clayton R. Critcher and David Dunning, ‘No Good Deed Goes Unquestioned: Cynical Reconstruals Maintain Belief in the Power of Self-interest’, Journal of Experimental Social Psychology (No. 6, 2011), p. 1212.

47

Sören Holmberg and Bo Rothstein, ‘Trusting other people’, Journal of Public Affairs (30 December 2016).

48

Jodie Jackson, ‘Publishing the Positive. Exploring the Motivations for and the Consequences of Reading Solutions-focused Journalism’, constructivejournalism.org (Fall 2016).

49

См., например, Wendy M. Johnston and Graham C. L. Davey, ‘The psychological impact of negative TV news bulletins: The catastrophizing of personal worries’, British Journal of Psychology (13 April 2011).

50

Hans Rosling, Factfulness (London, 2018), p. 50.

51

Chris Weller, ‘A top economist just put the fight against poverty in stunning perspective’, Business Insider (17 October 2017).

52

Toni van der Meer et al., ‘Mediatization and the Disproportionate Attention to Negative News. The case of airplane crashes’, Journalism Studies (16 January 2018).

53

Laura Jacobs et al., ‘Back to Reality: The Complex Relationship Between Patterns in Immigration News Coverage and Real-World Developments in Dutch and Flemish Newspapers (1999–2015)’, Mass Communication and Society (20 March 2018).

54

Nic Newman (ed.), Reuters Institute Digital News Report. Tracking the Future of News (2012). См. также Rob Wijnberg, ‘The problem with real news – and what we can do about it’, Medium.com (12 September 2018).

55

Цит. по: Michael Bond, ‘How to keep your head in scary situations’, New Scientist (27 August 2008).

56

Rolf Dobelli, ‘Avoid News. Towards a Healthy News Diet’, dobelli.com (August 2010).

57

Frans de Waal, The Bonobo and the Atheist, pp. 38–39.

58

Michael Ghiselin, The Economy of Nature and the Evolution of Sex (Berkeley, 1974), p. 247.

59

Joseph Henrich et al., ‘In Search of Homo Economicus: Behavioral Experiments in 15 Small-Scale Societies’, American Economic Review (No. 2, 2001).

60

David Sloan Wilson and Joseph Henrich, ‘Scientists Discover What Economists Haven’t Found: Humans’, Evonomics.com (12 July 2016).

61

Цит. по: David Sloan Wilson, ‘Charles Darwin as the Father of Economics: A Conversation with Robert Frank’, The Evolution Institute (10 September 2015).

62

Thucydides, History of the Peloponnesian War, translated by Rex Warner (1972), pp. 242–245.

63

Saint Augustine, The Confessions of Saint Augustine, translated by Maria Boulding (2012), p. 12.

64

Thomas Henry Huxley, The Struggle for Existence in Human Society (впервые опубликовано в 1888 году).

65

Herbert Spencer, Social Statistics, Chapter XVIII, paragraph 4 (1851).

66

Махатма Ганди, лидер индийского движения за независимость, говорил, что «отказывается верить в то, что человеческий род становится только хуже». Черчилль называл Ганди «полуголым факиром». А Нельсон Мандела, которого преступный режим упек в тюрьму на 27 лет, заявлял, что «порядочность людей – это пламя, которое можно скрыть, но нельзя потушить».

67

Emma Goldman, Anarchism and Other Essays (Stillwell, 2008), p. 29. Впервые опубликовано в 1910 году.

68

Этот психолог – Мари Линдегор, с которой мы познакомимся ближе в главе 9.

69

Уильям Голдинг говорит об этом в предисловии к аудиозаписи книги, сделанной в 1980-е годы. См. William Golding, Lord of the Flies. Read by the author (Listening Library, 2005).

70

John Carey, William Golding. The Man Who Wrote Lord of the Flies (London, 2010), p. 150.

71

William Golding, The Hot Gates (London, 1965), p. 87.

72

Arthur Krystal (ed.), A Company of Readers. Uncollected Writings of W. H. Auden, Jacques Barzun and Lionel Trilling (2001), p. 159.

73

Цит. по: Carey, William Golding, p. 82.

74

Carey, William Golding, p. 259.

75

В статье ‘Dit gebeurt er als je gewone kinderen vrijlaat in de wildernis’, De Correspondent (6 June 2017).

76

Frans de Waal, The Bonobo and the Atheist, p. 214.

77

MaryAnn McKibben Dana, ‘Friday Link Love: Doubt, Virginia Woolf, and a Real-Life Lord of the Flies’, theblueroom.org (3 May 2013).

78

Susanna Agnelli, Street Children. A Growing Urban Tragedy (London, 1986).

79

Jamie Brown, ‘Mates Share 50-Year Bond’, Daily Mercury (12 December 2014).

80

Цит. по: Kay Keavney, ‘The Dropout Who Went to Sea’, The Australian Women’s Weekly (19 June 1974).

81

Если не указано иное, все слова Питера Уорнера и Мано Тотау – из моих интервью с ними.

82

См., в частности, Keith Willey, Naked Island – and Other South Sea Tales (London, 1970).

83

В 2007 году австралийский режиссер Стив Боумен взял у Дэвида интервью. Впоследствии он любезно поделился со мной этими нигде не опубликованными видеоматериалами. Цитата взята из документальной съемки Боумена.

84

Willey, Naked Island, p. 6.

85

Цит. по: Scott Hamilton, ‘In remote waters’, readingthemaps.blogspot.com (18 November 2016).

86

Peter Warner, Ocean of Light. 30 years in Tonga and the Pacific (Keerong, 2016), p. 19.

87

Так же говорил мне и Сионе по телефону: «Мы оставались близкими друзьями. Каждый раз, стоило возникнуть спору, я пытался всех утихомирить. Потом спорщики могли поплакать, извиниться, и на этом все кончалось. Так было каждый раз».

88

Что было к лучшему – ребята верили, что находятся неподалеку от Самоа, и собирались брать курс на юг, в то время как на самом деле им нужно было двигаться на север.

89

Willey, Naked Island, p. 33.

90

Warner, Ocean of Light, p. 89.

91

Charlotte Edwardes, ‘Survivor Game Show Based on Public School’, Daily Telegraph (3 June 2001).

92

Robert Evans and Michael Thot, ‘5 Ways You Don’t Realize Reality Shows Lie’, Cracked.com (7 July 2014).

93

Girl Scout Research Institute, ‘Girls and Reality TV’ (2011).

94

Robert Sapolsky, Behave. The Biology of Humans at Our Best and Worst (London, 2017), p. 199.

95

Bryan Gibson et al., ‘Just “Harmless Entertainment”? Effects of Surveillance Reality TV on Physical Aggression’, Psychology of Popular Media Culture (18 August 2014).

96

Цит. по: CBC Arts, ‘George Gerbner Leaves the Mean World Syndrome’, Peace, Earth & Justice News (8 January 2006).

97

Из интервью учителя Стиву Боумену в так и не показанном документальном фильме.

98

Оксфордский словарь дает следующее определение термину гоминини: «Приматы таксономической трибы Hominini, которая включает те виды, которые считаются людьми, являются прямыми предками людей или очень близки к ним». В более широкое семейство гоминид также входят большие человекообразные обезьяны.

99

Charles Darwin, ‘To Joseph Dalton Hooker’, Darwin Correspondence Project (11 January 1844).

100

Richard Dawkins, The Selfish Gene. 30th Anniversary Edition (2006), p. ix. Впервые опубликовано в 1976 году. Позднее Докинз убрал этот абзац (см. конец этой главы).

101

Claire Armitstead, ‘Dawkins Sees off Darwin in Vote for Most Influential Science Book’, Guardian (20 July 2017).

102

Michael J. Edwards, ‘Fascinating, But at Times I Wish I Could Unread It’, обзор на Amazon.com (7 August 1999). Один из наиболее высоко оцененных обзоров книги на Amazon.

103

Marcus E. Raichle and Debra A. Gusnard, ‘Appraising the Brain’s Energy Budget’, PNAS (6 August 2002).

104

E. Hermann et al., ‘Humans Have Evolved Specialized Skills of Social Cognition: The Cultural Intelligence Hypothesis’, Science (7 September 2007).

105

Joseph Henrich, The Secret of Our Success. How Culture Is Driving Human Evolution, Domesticating Our Species, and Making Us Smarter (Princeton, 2016), pp. 16–17.

106

Joseph Henrich, The Secret of Our Success. How Culture Is Driving Human Evolution, Domesticating Our Species, and Making Us Smarter (Princeton, 2016), pp. 17–21.

107

Maria Konnikova, The Confidence Game (New York, 2016). В эпилоге я более подробно рассказываю об этой замечательной книге.

108

Charles Darwin, The Expression of the Emotions in Man and Animals (New York, 1872), p. 309. В 2018 году было опубликовано небольшое исследование по пяти сине-желтым ара, в котором высказывалось предположение, что этот вид попугаев тоже умеет краснеть. См. Aline Bertin et al., ‘Facial Display and Blushing: Means of Visual Communication in Blue-and-Yellow Macaws (Ara Ararauna)?’, PLoS One (22 August 2019).

109

Johann Carl Fuhlrott, ‘Menschliche Überreste aus einer Felsengrotte des Düsselthals. Ein Beitrag zur Frage über die Existenz fossiler Menschen’, in Verhandlungen des Naturhistorischen Vereins der preußischen Rheinlande und Westphalens (Part 16, 1859), pp. 131–153.

110

Немецкое название общества – Niederrheinische Gesellschaft für Naturund Heilkunde.

111

Paige Madison, ‘The Most Brutal of Human Skulls: Measuring and Knowing the First Neanderthal’, British Journal for the History of Science (No. 3, 2016), p. 427.

112

Название Homo stupidus было предложено биологом Эрнстом Геккелем, но оно не прижилось – двумя годами ранее анатом Уильям Кинг уже окрестил новый вид Homo neanderthalensis.

113

Цит. по: João Zilhão, ‘The Neanderthals: Evolution, Paleoecology, and Extinction’, in Vicki Cummings, Peter Jordan and Marek Notes Zvelebil, The Oxford Handbook of the Archaeology and Anthropology of Hunter-Gatherers (Oxford, 2014), p. 192.

114

Thomas D. Berger and Erik Trinkaus, ‘Patterns of Trauma among the Neandertals’, Journal of Archaeological Science (November 1995).

115

Thomas Wynn and Frederick L. Coolidge, How to Think Like a Neanderthal (Oxford, 2012), p. 19. Если вы все еще представляете себе неандертальцев пещерными варварами, еще раз хорошенько подумайте. В 2018 году археологи сравнили количество переломов черепа у 295 неандертальцев и Homo sapiens (наших прямых предков) того же периода. И что же? Они не нашли отличий. Образ жизни неандертальцев был не более варварским, чем у сапиенсов. Похоже, мы тоже были первобытными ковбоями. См. Judith Beier et al., ‘Similar Cranial Trauma Prevalence among Neanderthals and Upper Palaeolithic modern humans’, Nature (14 November 2018).

116

Paola Villa and Wil Roebroeks, ‘Neandertal Demise: An Archaeological Analysis of the Modern Human Superiority Complex’, PLoS One (30 April 2014).

117

Yuval Noah Harari, Sapiens. A Brief History of Humankind (London, 2011), p. 19.

118

Jared Diamond, ‘A Brand-New Version of Our Origin Story’, New York Times (20 April 2018).

119

Если не указано иное, информация взята из книги Lee Alan Dugatkin and Lyudmila Trut, How to Tame a Fox (and Build a Dog). Visionary Scientists and a Siberian Tale of Jump-Started Evolution (Chicago, 2017).

120

Lee Alan Dugatkin and Lyudmila Trut, ‘How to Tame a Fox and Build a Dog’, American Scientist (No. 4, 2017).

121

Dugatkin and Trut, How to Tame a Fox, p. 58.

122

Dugatkin and Trut, How to Tame a Fox, p. 124.

123

Robert L. Cieri et al., ‘Craniofacial Feminization, Social Tolerance, and the Origins of Behavioral Modernity’, Current Anthropology (No. 4, 2014).

124

Люди не являются прямыми потомками неандертальцев (хотя, если вспомнить, что у многих людей есть неандертальская ДНК, у Homo sapiens и Homo neanderthalensis явно было общее потомство), однако 50 тысяч лет назад «неодомашненные» предки Homo sapiens гораздо больше походили на неандертальцев, то есть выглядели куда мужественнее. См. Brian Hare, ‘Survival of the Friendliest: Homo sapiens Evolved via Selection for Prosociality’, Annual Review of Psychology (2017).

125

Brian Hare, The Genius of Dogs. Discovering the Unique Intelligence of Man’s Best Friend (London, 2013), p. 40.

126

Brian Hare, The Genius of Dogs. Discovering the Unique Intelligence of Man’s Best Friend (London, 2013), с. 88.

127

Brian Hare, ‘Survival of the Friendliest – Brian Hare, Duke Forward in Houston’, YouTube (20 January 2016). Хэйр говорит это на отметке 3:56.

128

Одомашнивание лисиц повлияло на экспрессию меланина, что также объясняет появление белых пятен на лисьем мехе в эксперименте Беляева. Brian Hare, ‘Survival of the Friendliest: Homo sapiens Evolved via Selection for Prosociality’, Annual Review of Psychology (2017).

129

Ricardo Miguel Godinho, Penny Spikins and Paul O’Higgins,‘Supraorbital Morphology and Social Dynamics in Human Evolution’, Nature Ecology & Evolution (No. 2, 2018). См. также Matteo Zanella, ‘Dosage analysis of the 7q11.23 Williams region identifies BAZ1B as a major human gene patterning the modern human face and underlying self-domestication’, Science Advances (4 December 2019).

130

Henrich, The Secret of Our Success, p. 214.

131

James Thomas and Simon Kirby, ‘Self domestication and the evolution of language’, Biology & Philosophy (27 March 2018).

132

Peter Turchin, Ultrasociety. How 10,000 Years of War Made Humans the Greatest Cooperators on Earth (Chaplin, 2016), p. 48.

133

Joris Luyendijk, ‘Parasitair’, NRC Handelsblad (13 December 2012).

134

Julia Carrie Wong, ‘Uber’s “hustle-oriented” culture becomes a black mark on employees’ résumés’, Guardian (7 March 2017).

135

Jeremy Lent, The Patterning Instinct. A Cultural History of Humanity’s Search for Meaning (New York, 2017), pp. 94–95.

136

Julianne Holt-Lunstad, ‘Testimony before the US Senate Aging Committee’, aging.senate.gov (27 April 2017).

137

Helen Louise Brooks, ‘The Power of Support from Companion Animals for People Living with Mental Health Problems: A Systematic Review and Narrative Synthesis of the Evidence’, BMC Psychiatry (5 February 2018).

138

В конце 1980-х годов эволюционный антрополог Дэвид Басс провел опрос в 37 странах среди десятков тысяч людей. Его интересовало, что их привлекает в партнере. Опрос выявил небольшое расхождение между полами. Для мужчин важнее оказалась внешность, для женщин – деньги. Естественно, об этом написали все СМИ. При этом они полностью проигнорировали одно качество, которое стояло на первом месте у обоих полов: доброту. См. Dacher Keltner, ‘The Compassionate Species’, Greater Good Magazine (31 July 2012).

139

Цит. по: Melyssa Allen, ‘Dog Cognition Expert Brian Hare Visits Meredith’, meredith.edu (October 2016).

140

Carsten K. W. De Dreu et al., ‘The Neuropeptide Oxytocin Regulates Parochial Altruism in Intergroup Conflict Among Humans’, Science (11 June 2010).

141

Raymond Dart, ‘The Predatory Transition from Ape to Man’, International Anthropological and Linguistic Review (No. 4, 1953).

142

Raymond Dart, ‘The Predatory Transition from Ape to Man’, International Anthropological and Linguistic Review (No. 4, 1953).

143

Цит. по: Rami Tzabar, ‘Do Chimpanzee Wars Prove That Violence Is Innate?’ bbc.com (11 August 2015).

144

Richard Wrangham and Dale Peterson, Demonic Males: Apes and the Origins of Human Violence (New York, 1996), p. 63.

145

Племя также называют къхунг или!кунг (!Kung). Восклицательный знак обозначает щелкающий звук, характерный для языка, на котором говорит племя.

146

Richard Lee, The!Kung San (New York, 1979), p. 398.

147

Steven Pinker, The Better Angels of Our Nature. Why Violence Has Declined (London, 2011), p. 36.

148

Steven Pinker, The Better Angels of Our Nature. Why Violence Has Declined (London, 2011), p. xxi.

149

Steven Pinker, The Better Angels of Our Nature. Why Violence Has Declined (London, 2011), p. xxi.

150

О битве за Макин см. Anthony King, The Combat Soldier. Infantry Tactics and Cohesion in the Twentieth and Twenty-First Centuries (Oxford, 2013), pp. 46–48.

151

Bill Davidson, ‘Why Half Our Combat Soldiers Fail to Shoot’, Collier’s Weekly (8 November 1952).

152

Цит. по: King, The Combat Soldier, p. 48.

153

S. L. A. Marshall, Men Against Fire. The Problem of Battle Command (Oklahoma, 2000), p. 79.

154

S. L. A. Marshall, Men Against Fire. The Problem of Battle Command (Oklahoma, 2000), p. 78.

155

Цит. по: John Douglas Marshall, Reconciliation Road: A Family Odyssey (Washington DC, 2000), p. 190.

156

John Douglas Marshall, Reconciliation Road: A Family Odyssey (Washington DC, 2000), p. 190.

157

David Lee, Up Close and Personal: The Reality of Close-Quarter Fighting in World War II (London, 2006), p. 19.

158

Цит. по: Max Hastings, ‘Their Wehrmacht Was Better Than Our Army’, Washington Post (5 May 1985).

159

Richard Holmes, Acts of War. Behaviour of Men in Battle (London, 1985), p. 376.

160

Dave Grossman, On Killing. The Psychological Cost of Learning to Kill in War and Society (New York, 2009), p. 31.

161

R. A. Gabriel, No More Heroes. Madness and Psychiatry in War (New York, 1987), p. 31.

162

Major T. T. S. Laidley, ‘Breech-loading Musket’, The United States Service Magazine (January 1865), p. 69.

163

Grossman, On Killing, pp. 23–26.

164

Grossman, On Killing, p. 23.

165

George Orwell, Homage to Catalonia (London, 2000), p. 39. Впервые опубликовано в 1938 году.

166

Randall Collins, Violence. A Micro-sociological Theory (Princeton, 2008), p. 53.

167

Randall Collins, Violence. A Micro-sociological Theory (Princeton, 2008), p. 11.

168

Цит. по: Craig McGregor, ‘Nice Boy from the Bronx?’, New York Times (30 January 1972).

169

Lee Berger, ‘Brief Communication: Predatory Bird Damage to the Taung Type-Skull of Australopithecus africanus Dart 1925’, American Journal of Physical Anthropology (31 May 2006).

170

Об этой дискуссии см. John Horgan, ‘Anthropologist Brian Ferguson Challenges Claim that Chimp Violence is Adaptive’, Scientific American (18 September 2014).

171

Michael L. Wilson et al., ‘Lethal Aggression in Pan is Better Explained by Adaptive Strategies than Human Impacts’, Nature (18 September 2014).

172

Brian Hare, ‘Survival of the Friendliest: Homo sapiens Evolved via Selection for Prosociality’, Annual Review of Psychology (2017), pp. 162–163.

173

Robert Sapolsky, ‘Rousseau with a Tail. Maintaining a Tradition of Peace Among Baboons’, War, Peace, and Human Nature. The Convergence of Evolutionary and Cultural Views (Oxford, 2013), p. 421.

174

John Horgan, ‘The Weird Irony at the Heart of the Napoleon Chagnon Affair’, Scientific American (18 February 2013).

175

Robert Sapolsky, Behave. The Biology of Humans at Our Best and Worst (London, 2017), p. 314.

176

R. Brian Ferguson, ‘Born to Live: Challenging Killer Myths’, in Robert W. Sussman and C. Robert Cloninger (eds), Origins of Altruism and Cooperation (New York, 2009), pp. 258–259.

177

Цит. по: Christopher Ryan and Cacilda Jethá, Sex at Dawn. How We Mate, Why We Stray, and What It Means for Modern Relationships (New York, 2010), p. 196.

178

Douglas Fry, ‘War, Peace, and Human Nature: The Challenge of Achieving Scientific Objectivity’, in Douglas Fry (ed.), War, Peace, and Human Nature. The Convergence of Evolutionary and Cultural Views (Oxford, 2013), pp. 18–19.

179

Douglas Fry, ‘War, Peace, and Human Nature: The Challenge of Achieving Scientific Objectivity’, in Douglas Fry (ed.), War, Peace, and Human Nature. The Convergence of Evolutionary and Cultural Views (Oxford, 2013), p. 20.

180

Douglas P. Fry and Patrik Söderberg, ‘Lethal Aggression in Mobile Forager Bands and Implications for the Origins of War’, Science (19 July 2013).

181

Kim R. Hill et al., ‘Hunter-Gatherer Inter-Band Interaction Rates. Implications for Cumulative Culture’, PLoS One (24 June 2014).

182

K. R. Hill et al., ‘Co-residence Patterns in Hunter-Gatherer Societies Show Unique Human Social Structure’, Science (11 March 2011). См. также Coren L. Apicella, ‘Social networks and cooperation in hunter-gatherers’, Nature (26 January 2012).

183

Jonathan Haas and Matthew Piscitelli, ‘The Prehistory of Warfare. Misled by Ethnography’, in Douglas Fry (ed.), War, Peace, and Human Nature, pp. 178–181.

184

Jonathan Haas and Matthew Piscitelli, ‘The Prehistory of Warfare. Misled by Ethnography’, in Douglas Fry (ed.), War, Peace, and Human Nature, pp. 181–183.

185

В качестве самых ранних «доказательств» доисторических войн обычно упоминаются два раскопа. Первый – это Джебель-Сахаба на севере Судана, где в 1964 году археологи обнаружили 61 скелет возрастом примерно 13 тысяч лет, из которых двадцать один нес следы насильственной смерти. В результате более позднего анализа это число сократили до четырех. См. Robert Jurmain, ‘Paleoepidemiolgical Patterns of Trauma in a Prehistoric Population from Central California’, American Journal of Physical Anthropology (12 April 2001). Но в Джебель-Сахабе люди жили на плодородных берегах Нила и построили для своих умерших некрополь – стало быть, они с большой вероятностью уже жили в поселениях. Второе часто упоминаемое место раскопок – это Натарук в Кении, недалеко от озера Туркана, где были обнаружены 27 скелетов со следами насилия, возраст которых оценивается в 10 тысяч лет. Когда в 2016 году археологи написали об этом открытии в журнале Nature, мировые СМИ ухватились за него как за окончательное «доказательство» того, что люди от природы воинственны. Но значение находки в Натаруке до сих пор оспаривается. Многие археологи отмечают, что берега озера Туркана были плодородной территорией, где собирались многие охотники-собиратели. Весьма вероятно, что к этому моменту они уже объединились и отказались от кочевого образа жизни. Через несколько месяцев после выхода этой статьи журнал Nature опубликовал мнение другой группы археологов, которые поставили под сомнение обоснованность вывода о том, что эти люди стали жертвами насилия. Эта последняя статья была проигнорирована большинством СМИ. См. Christopher M. Stojanowski et al., ‘Contesting the Massacre at Nataruk’, Nature (24 November 2016). Но даже без учета этих противоречий важно понимать, что, за исключением Джебель-Сахабы и Натарука, у нас нет доказательств существования доисторических войн. Это резко контрастирует с изобилием бесспорных археологических свидетельств (в виде наскальных рисунков и массовых захоронений) многочисленных войн в период после перехода к оседлости и земледелию.

186

R. Brian Ferguson, ‘Pinker’s List. Exaggerating Prehistoric War Mortality’, in Douglas Fry (ed.), War, Peace, and Human Nature, p. 126. См. также Hisashi Nakao et al., ‘Violence in the Prehistoric Period of Japan: The Spatio-Temporal Pattern of Skeletal Evidence for Violence in the Jomon Period’, Biology Letters (1 March 2016).

187

Цит. по: Sarah Blaffer Hrdy, Mothers and Others. The Evolutionary Origins of Mutual Understanding (2009), p. 27.

188

Catherine A. Lutz, Unnatural Emotions: Everyday Sentiments on a Micronesian Atoll & Their Challenge to Western Theory (Chicago, 1988).

189

Christopher Boehm, Hierarchy in the Forest. The Evolution of Egalitarian Behavior (Cambridge, 1999), p. 68. См. также Christopher Boehm, Moral Origins. The Evolution of Virtue, Altruism and Shame (New York, 2012), pp. 78–82.

190

Robert Lee, The!Kung San: Men, Women, and Work in a Foraging Society (Cambridge, 1979), p. 244.

191

Robert Lee, The!Kung San: Men, Women, and Work in a Foraging Society (Cambridge, 1979), p. 246.

192

Цит. по: Blaffer Hrdy, Mothers and Others, p. 27.

193

Lee, The!Kung San, pp. 394–395.

194

Скорее всего, нашим предкам не удалось бы обуздать самоуверенных соплеменников без простого, но эффективного новшества в виде метательного оружия – будь то камни, копья или стрелы. Сравнение ископаемых скелетов показало, что со временем плечи и запястья людей эволюционировали, что сделало нас лучшими метателями. Люди, в отличие от шимпанзе и орангутанов, отлично целятся (рассерженный шимпанзе может иногда бросать предметы, но обычно промахивается). Археологи считают, что метательное оружие наших предков было, вероятно, более совершенным, чем у неандертальцев. По словам эволюционного антрополога Петра Турчина, именно метательное оружие следует считать ключевым изобретением в истории человечества, даже важнее огня, земледелия и колеса. Без метательного оружия у более агрессивных представителей нашего вида было бы значительно больше потомства, а Homo puppy так никогда бы и не самоодомашнились.

195

По отдельности охотники-собиратели предпочитают компанию своих родственников. Если мужчины в обществе обладают единоличной властью, они отдают предпочтение своей семье; если же они разделяют власть с женщинами, то им приходится идти на компромисс и взаимодействовать с родственниками жены. Это приводит к формированию более сложных социальных связей, что мы и наблюдаем среди кочевых охотников-собирателей. M. Dyble et al., ‘Sex Equality Can Explain the Unique Social Structure of Hunter-Gatherer Bands’, Science, Vol. 348, Issue 6236 (15 May 2015). См. также Hannah Devlin, ‘Early Men and Women Were Equal, Say Scientists’, Guardian (14 May 2015).

196

Blaffer Hrdy, Mothers and Others, p. 128.

197

Blaffer Hrdy, Mothers and Others, p. 134.

198

Nicholas A. Christakis, Blueprint. The Evolutionary Origins of a Good Society (New York, 2019), pp. 141–143.

199

Carel van Schaik and Kai Michel, The Good Book of Human Nature. An Evolutionary Reading of the Bible (New York, 2016), p. 51.

200

Это не означает, что хиппи 1960-х были правы, считая, что люди созданы для свободной любви. Брак идеально согласуется с нашей природой. Мы – одни из немногих млекопитающих, которые образуют пары и вступают в романтические отношения. Конечно, не все мы умеем хранить верность до гроба, но в целом наука утверждает, что стремление к отношениям на основе любви присуще людям всей планеты. См. Christakis, Blueprint, p. 168.

201

Цит. по: E. Leacock, Myths of Male Dominance. Collected Articles on Women Cross-Culturally (New York, 1981), p. 50.

202

Jared Diamond, The World Until Yesterday. What Can We Learn from Traditional Societies? (London, 2013), p. 11.

203

На северо-востоке Луизианы были проведены археологические раскопки курганов, датируемых 3200 гг. до н. э., которые могли быть созданы только руками человека. Самый большой из них, Птичий курган, в высоту достигает 22 метров, и для его создания потребовалось восемь миллионов корзин песка весом более 20 килограммов каждая. Археологические исследования показали, что строительство кургана заняло не более нескольких месяцев и потребовало согласованного труда по меньшей мере 10 тысяч рабочих. См. Anthony L. Ortmann, ‘Building Mound A at Poverty Point, Louisiana: Monumental Public Architecture, Ritual Practice, and Implications for Hunter-Gatherer Complexity’, Geoarcheology (7 December 2012).

204

Jens Notroff, Oliver Dietrich and Klaus Schmidt, ‘Building Monuments, Creating Communities. Early Monumental Architecture at Pre-Pottery Neolithic Göbekli Tepe’ in James F. Osborne (ed.), Approaching Monumentality in Archeology (New York, 2014), pp. 83–105.

205

Erik Trinkaus et al., The People of Sunghir: Burials, Bodies, and Behavior in the Earlier Upper Paleolithic (Oxford, 2014).

206

David Graeber and David Wengrow, ‘How to Change the Course of Human History (at Least, the Part That’s Already Happened)’, Eurozine (2 March 2018).

207

Выражение snuggle for survival [букв. «объятия ради выживания», по аналогии со struggle for survival – «борьба за выживание»; прим. ред.] предложил биолог Мартин Новак. См. Martin Nowak, ‘Why We Help’, Scientific American (No. 1, 2012), pp. 34–39.

208

Van Schaik and Michel, The Good Book of Human Nature, pp. 44–45.

209

Van Schaik and Michel, The Good Book of Human Nature, pp. 48–49.

210

Gregory K. Dow, Leanna Mitchell and Clyde G. Reed, ‘The Economics of Early Warfare over Land’, Journal of Development Economics (July 2017). Во второй части статьи приведен хороший обзор археологических свидетельств.

211

Douglas W. Bird et al., ‘Variability in the Organization and Size of Hunter-Gatherer Groups. Foragers Do Not Live in Small-Scale Societies’, Journal of Human Evolution (June 2019).

212

Turchin, Ultrasociety, p. 163.

213

R. Brian Ferguson, ‘Born to Live: Challenging Killer Myths’, in Robert W. Sussman and C. Robert Cloninger (eds), Origins of Altruism and Cooperation (New York, 2009), pp. 265–266.

214

Быт. 3:19–24. См. также Van Schaik and Michel, The Good Book of Human Nature, pp. 44–45.

215

Van Schaik and Michel, The Good Book of Human Nature, pp. 50–51.

216

Классическую статью о негативных последствиях перехода к земледелию написал Джаред Даймонд. См. Jared Diamond, ‘The Worst Mistake in the History of the Human Race’, Discover Magazine (May 1987).

217

James C. Scott, Against the Grain. A Deep History of the Earliest States (New Haven, 2017), pp. 104–105.

218

Jean-Jacques Rousseau, A Dissertation On the Origin and Foundation of The Inequality of Mankind and is it Authorised by Natural Law? Впервые опубликовано в 1754 году.

219

Van Schaik and Michel, The Good Book of Human Nature, pp. 52–54.

220

Hervey C. Peoples, Pavel Duda and Frank W. Marlowe, ‘Hunter-Gatherers and the Origins of Religion’, Human Nature (September 2016).

221

Frank Marlowe, The Hadza. Hunter-Gatherers of Tanzania (Berkeley, 2010), p. 61.

222

Frank Marlowe, The Hadza. Hunter-Gatherers of Tanzania (Berkeley, 2010), pp. 90–93.

223

Цит. по: Lizzie Wade, ‘Feeding the gods: Hundreds of skulls reveal massive scale of human sacrifice in Aztec capital’, Science (21 June 2018).

224

Цит. по: Richard Lee, ‘What Hunters Do for a Living, or, How to Make Out on Scarce Resources’, Man the Hunter (Chicago, 1968), p. 33.

225

James C. Scott, Against the Grain, pp. 66–67.

226

Turchin, Ultrasociety, pp. 174–175.

227

Scott, Against the Grain, pp. 27–29.

228

Подробный исторический обзор см. в David Graeber, Debt. The First 5,000 Years (London, 2011).

229

Scott, Against the Grain, pp. 139–149.

230

Scott, Against the Grain, p. 162.

231

Owen Lattimore, ‘The Frontier in History’, in Studies in Frontier History: Collected Papers, 1928–1958 (London, 1962), pp. 469–491.

232

Цит. по: Bruce E. Johansen, Forgotten Founders (Ipswich, 1982), Chapter 5.

233

James W. Loeven, Lies My Teacher Told Me. Everything Your American History Textbook Got Wrong (2005), pp. 101–102.

234

Цит. по: Junger, Tribe, pp. 10–11.

235

Junger, Tribe, pp. 14–15.

236

Культовой книгой в этом жанре можно назвать труд Эдварда Гиббона «История упадка и разрушения Римской империи» (1776). Более современный бестселлер – «Коллапс» Джареда Даймонда, вышедший в 2005 году.

237

Некоторые ученые сомневаются, стоит ли приписывать авторство «Илиады» и «Одиссеи» какому-то конкретному человеку, и предполагают, что имя Гомера было своеобразным знаком качества хорошей истории. Согласно их гипотезе, Гомера как реальной личности никогда не существовало.

238

Adam Hochschild, Bury the Chains: Prophets and Rebels in the Fight to Free an Empire’s Slaves (Boston, 2005), p. 2.

239

Max Roser and Esteban Ortiz-Ospina, ‘Global Extreme Poverty’, OurWorldInData.org (2018).

240

Первая фраза книги Руссо «Общественный договор», впервые опубликованной в 1762 году.

241

Bjørn Lomborg, ‘Setting the Right Global Goals’, Project Syndicate (20 May 2014).

242

Max Roser and Esteban Ortiz-Ospina, ‘Global Extreme Poverty’.

243

Цит. по: Chouki El Hamel, Black Morocco. A History of Slavery, Race, and Islam (Cambridge, 2013), p. 243.

244

Последней страной, отменившей рабство, стала в 1981 году Мавритания.

245

В древнеперсидские и древнеримские времена экспансия государств уже делала мир безопаснее. Хотя это звучит парадоксально, тому есть логическое объяснение. По мере роста стран и империй все больше их граждан жило все дальше от границ. Войны велись именно на границах, а в глубине страны жизнь была более спокойной. Хороший пример – Pax Romana (римский мир), долгий период стабильности, обеспеченный великими кампаниями самых могущественных левиафанов. По крайней мере в этом смысле Гоббс был прав: лучше один всемогущий император, чем сотня амбициозных мелких царьков. См. Turchin, Ultrasociety, pp. 201–202.

246

José María Gо́mez et al., ‘The Phylogenetic Roots of Human Lethal Violence, Supplementary Information’, Nature (13 October 2016), p. 9.

247

В 2017 году в США было зарегистрировано 2 813 503 смерти. Согласно Национальной системе учета случаев насильственной смерти, 19 500 человек стали жертвами убийств. В том же году в Нидерландах было зарегистрировано 150 214 смертей, из которых на долю убийств приходится 158.

248

Впрочем, подлинность этой истории подвергается сомнению. См.: ‘Not letting the facts ruin a good story’, South China Morning Post (29 September 2019).

249

Сведения о жизни Роггевена взяты из блестящей биографической книги: Roelof van Gelder, Naar het aards paradijs. Het rusteloze leven van Jacob Roggeveen, ontdekker van Paaseiland (1659–1729) (Amsterdam, 2012).

250

F. E. Baron Mulert, De reis van Mr. Jacob Roggeveen ter ontdekking van het Zuidland (1721–1722) (The Hague, 1911), p. 121.

251

H. J. M. Claessen, ‘Roggeveen zag geen reuzen toen hij Paaseiland bezocht’, NRC Handelsblad (18 April 2009).

252

Этого менеджера зовут Эрих фон Дэникен, а его книга называется «Колесницы богов».

253

Lars Fehren-Schmitz, ‘Genetic Ancestry of Rapanui before and after European Contact’, Current Biology (23 October 2017).

254

Katherine Routledge, The Mystery of Easter Island. The Story of an Expedition (London, 1919).

255

Reidar Solsvik, ‘Thor Heyerdahl as world heritage’, Rapa Nui Journal (May 2012).

256

Цит. по: Jo Anne Van Tilburg, ‘Thor Heyerdahl’, Guardian (19 April 2002).

257

William Mulloy, ‘Contemplate The Navel of the World’, Rapa Nui Journal (No. 2, 1991). Впервые опубликовано в 1974 году.

258

Jared Diamond, Collapse. How Societies Choose to Fail or Succeed (New York, 2005), p. 109.

259

J. R. Flenley and Sarah M. King, ‘Late Quaternary Pollen Records from Easter Island’, Science (5 January 1984).

260

Даймонд в долгу перед историком Клайвом Понтингом (Clive Ponting), написавшим об острове Пасхи книгу «Зеленая история мира» (A Green History of the World, 1991). На первой странице Понтинг описывает остров, каким его увидел Роггевен: «Около 3000 человек, живущих в убогих тростниковых хижинах или пещерах, ведущих почти непрерывную войну и прибегающих к каннибализму в отчаянных попытках пополнить скудные запасы продовольствия на острове».

261

Paul Bahn and John Flenley, Easter Island, Earth Island (London, 1992).

262

Jan J. Boersema, The Survival of Easter Island. Dwindling Resources and Cultural Resilience (Cambridge, 2015).

263

Carlyle Smith, ‘The Poike Ditch’, in Thor Heyerdahl (ed.), Archeology of Easter Island. Reports of the Norwegian Archaeological Expedition to Easter Island and the East Pacific (Part 1, 1961), pp. 385–391.

264

Carl P. Lipo and Terry L. Hunt, ‘A.D. 1680 and Rapa Nui Prehistory’, Asian Perspectives (No. 2, 2010). См. также Mara A. Mulrooney et al., ‘The myth of A.D. 1680. New Evidence from Hanga Ho’onu, Rapa Nui (Easter Island)’, Rapa Nui Journal (October 2009).

265

Caroline Polet, ‘Indicateurs de stress dans un échantillon d’anciens Pascuans’, Antropo (2006), pp. 261–270.

266

См. Vincent H. Stefan et al. (ed.), Skeletal Biology of the Ancient Rapanui (Easter Islanders) (Cambridge, 2016).

267

Carl P. Lipo et al., ‘Weapons of War? Rapa Nui Mata’a Morphometric Analyses’, Antiquity (February 2016), pp. 172–187.

268

Цит. по: Kristin Romey, ‘Easter Islanders’ Weapons Were Deliberately Not Lethal’, National Geographic (22 February 2016).

269

Terry L. Hunt and Carl P. Lipo, ‘Late Colonization of Easter Island’, Science (17 March 2006).

270

Ronald Wright, A Short History of Progress (Toronto, 2004), p. 61.

271

Hans-Rudolf Bork and Andreas Mieth, ‘The Key Role of the Jubaea Palm Trees in the History of Rapa Nui: a Provocative Interpretation’, Rapa Nui Journal (October 2003).

272

Nicolas Cauwe, ‘Megaliths of Easter Island’, Proceedings of the International Conference ‘Around the Petit-Chausseur Sit’ (Sion, 2011).

273

Антропологи Карл Липо и Терри Хант считают, что некоторые статуи перемещали вертикально при помощи веревок (а не бревен), – примерно как сегодня мы передвигаем стиральные машины или холодильники. Такой метод требует участия меньшего числа людей. См. Carl Lipo and Terry Hunt, The Statues that Walked. Unraveling the Mystery of Easter Island (New York, 2011). Гипотеза Липо и Ханта широко освещалась в СМИ, но Бурсема все же считает, что большинство статуй перекатывали по бревнам большие группы людей, поскольку эффективность работы была для островитян не так важна, как возможность совместного труда.

274

E. E. W. Schroeder, Nias. Ethnographische, geographische en historische aanteekeningen en studien (Leiden, 1917).

275

S. S. Barnes, Elizabeth Matisoo-Smith and Terry L. Hunt, ‘Ancient DNA of the Pacific Rat (Rattus exulans) from Rapa Nui (Easter Island)’, Journal of Archaeological Science (Vol. 33, November 2006).

276

Mara A. Mulrooney, ‘An Island-Wide Assessment of the Chronology of Settlement and Land Use on Rapa Nui (Easter Island) Based on Radiocarbon Data’, Journal of Archaeological Science (No. 12, 2013). Но разве крысы не создавали проблемы для сельского хозяйства? Бурсема считает, что нет. По его словам, в основном островитяне выращивали корнеплоды, которые растут под землей, и бананы, которые растут над землей, так что крысам до них было бы трудно добраться.

277

Цит. по: ‘Easter Island Collapse Disputed By Hawaii Anthropologist’, Huffington Post (6 December 2017).

278

Jacob Roggeveen, Dagverhaal der ontdekkings-reis van Mr. Jacob Roggeveen (Middelburg, 1838), p. 104.

279

Bolton Glanvill Corney, The Voyage of Captain Don Felipe González to Easter Island 1770–1771 (Cambridge, 1908), p. 93.

280

Beverley Haun, Inventing Easter Island (Toronto, 2008), p. 247.

281

James Cook, A Voyage Towards the South Pole and Round the World, Part 1 (1777).

282

Henry Lee, ‘Treeless at Easter’, Nature (23 September 2004).

283

Эта книга – Thor Heyerdahl et al., Archaeology of Easter Island. Reports of the Norwegian Archaeological Expedition to Easter Island and the East Pacific (Part 1, 1961), p. 51.

284

Thor Heyerdahl, Aku-Aku: The Secret of Easter Island (1957).

285

Записи Карла Фридриха Беренса включены в приложение к книге Гленвилла Корни: Glanvill Corney, The voyage of Captain Don Felipe González to Easter Island 1770–1771, p. 134.

286

Cook, A Voyage Towards the South Pole and Round the World, Chapter 8.

287

Некоторые ученые считают, что статуи упали во время землетрясения. Другие думают, что некоторые моаи специально были уложены на могилы вождей. См. Edmundo Edwards et al., ‘When the Earth Trembled, the Statues Fell’, Rapa Nui Journal (March 1996).

288

В частности, родился «культ птицечеловека»: на острове ежегодно проводились состязания между юношами из разных племен за первое в сезоне яйцо темной крачки (морской птицы). Неизвестно, когда именно возникла эта традиция, но, вероятно, это произошло до прибытия Роггевена. Этот культ также был связан с моаи: после состязаний новоизбранный лидер селился в доме рядом с каменоломней, где вырезали статуи. В 1722 году, когда прибыл Роггевен, моаи все еще выполняли определенную церемониальную функцию, несмотря на то что их больше нельзя было перемещать с помощью бревен и даже несмотря на появление культа птицечеловека.

289

Josh Pollard, Alistair Paterson and Kate Welham, ‘Te Miro o’one: the Archaeology of Contact on Rapa Nui (Easter Island)’, World Archaeology (December 2010).

290

Henry Evans Maude, Slavers in Paradise: The Peruvian Labour Trade in Polynesia, 1862–1864 (Canberra, 1981), p. 13.

291

Nicolas Casey, ‘Easter Island Is Eroding’, New York Times (20 July 2018).

292

Цит. по: Ben Blum, ‘The Lifespan of a Lie’, Medium.com (7 June 2018).

293

Craig Haney, Curtis Banks and Philip Zimbardo, ‘A Study of Prisoners and Guards in a Simulated Prison’, Naval Research Review (1973).

294

Malcolm Gladwell, The Tipping Point. How Little Things Can Make A Big Difference (London, 2000), p. 155.

295

Haney, Banks and Zimbardo, ‘A Study of Prisoners and Guards in a Simulated Prison’.

296

Muzafer Sherif, Group Conflict and Co-operation. Their Social Psychology (London, 2017), p. 85. Впервые опубликовано в 1967 году.

297

Muzafer Sherif et al., The Robbers Cave Experiment. Intergroup Conflict and Cooperation (Middletown, 1988), p. 115.

298

Muzafer Sherif et al., The Robbers Cave Experiment. Intergroup Conflict and Cooperation (Middletown, 1988), p. 98.

299

Цит. по: Gina Perry, The Lost Boys. Inside Muzafer Sherif’s Robbers Cave Experiment (London, 2018), p. 39.

300

Gina Perry, The Lost Boys. Inside Muzafer Sherif’s Robbers Cave Experiment (London, 2018), p. 138.

301

Gina Perry, The Lost Boys. Inside Muzafer Sherif’s Robbers Cave Experiment (London, 2018), p. 139.

302

Gina Perry, The Lost Boys. Inside Muzafer Sherif’s Robbers Cave Experiment (London, 2018), p. 146.

303

В Стэнфордском тюремном эксперименте двенадцати студентам достались роли заключенных (девять плюс трое в запасе), а другим двенадцати – роли надзирателей (девять плюс трое в запасе).

304

Цит. по: Blum, ‘The Lifespan of a Lie’.

305

Philip Zimbardo, The Lucifer Effect. How Good People Turn Evil (London, 2007), p. 55.

306

Peter Gray, ‘Why Zimbardo’s Prison Experiment Isn’t in My Textbook’, Psychology Today (19 October 2013).

307

Цит. по: Romesh Ratnesar, ‘The Menace Within’, Stanford Magazine (July/August 2011).

308

Dave Jaffe, ‘Self-perception’, Stanford Prison Archives, No. ST-b09-f40.

309

‘Tape 2’ (14 August 1971), Stanford Prison Archives, No. ST-b02-f02.

310

A. Cerovina, ‘Final Prison Study Evaluation’ (20 August 1971), No. ST-b09-f15.

311

‘Tape E’ (no date), No. ST-b02-f21, pp. 1–2.

312

Цит. по: Blum, ‘The Lifespan of a Lie’.

313

Blum, ‘The Lifespan of a Lie’.

314

Blum, ‘The Lifespan of a Lie’.

315

Blum, ‘The Lifespan of a Lie’.

316

Цит. по: Alastair Leithead, ‘Stanford prison experiment continues to shock’, BBC (17 August 2011).

317

В течение многих лет преподаватели психологии рассказывали об эксперименте Зимбардо, чтобы пробудить у студентов интерес к этой области. Тибо Ле Тексье поговорил с несколькими лекторами, и те сказали, что им нравится обсуждать Стэнфордский тюремный эксперимент хотя бы потому, что это заставляет студентов оторваться от телефонов. На мой вопрос, стоит ли и сегодня упоминать этот эксперимент в лекциях, Ле Тексье сухо ответил: «Стэнфордский эксперимент – хороший обзор всех ошибок, которые можно допустить в ходе научного исследования».

318

Цит. по: Kim Duke and Nick Mirsky, ‘The Stanford Prison Experiment’, BBC Two (11 May 2002). Полностью слова Дэйва Эшелмана звучали так: «Было бы интересно посмотреть, что случилось бы, не реши я форсировать события. […] Этого мы никогда не узнаем».

319

Emma Brockes, ‘The Experiment’, Guardian (16 October 2001).

320

Emma Brockes, ‘The Experiment’, Guardian (16 October 2001).

321

Graeme Virtue, ‘Secret service; What happens when you put good men in an evil place and film it for telly? Erm, not that much actually’, Sunday Herald (12 May 2002).

322

Blum, ‘The Lifespan of a Lie’.

323

‘Persons Needed for a Study of Memory’, New Haven Register (18 June 1961).

324

Stanley Milgram, Obedience to Authority. An Experimental View (London, 2009), pp. 30–31. Впервые опубликовано в 1974 году.

325

Stanley Milgram, ‘Behavioral Study of Obedience’, Journal of Abnormal and Social Psychology, Vol. 67, Issue 4 (1963).

326

Walter Sullivan, ‘Sixty-five Percent in Test Blindly Obey Order to Inflict Pain’, New York Times (26 October 1963).

327

Milgram, Obedience to Authority, p. 188.

328

Милгрэм говорил это в интервью в телепрограмме Sixty Minutes 31 марта 1979 года.

329

Цит. по: Amos Elon, ‘Introduction’, in Hannah Arendt, Eichmann in Jerusalem. A Report on the Banality of Evil (London, 2006), p. xv. Впервые опубликовано в 1963 году.

330

Arendt, Eichmann in Jerusalem.

331

Цит. по: Harold Takooshian, ‘How Stanley Milgram Taught about Obedience and Social Influence’, in Thomas Blass (ed.), Obedience to Authority (London, 2000), p. 10.

332

Цит. по: Gina Perry, Behind the Shock Machine. The Untold Story of the Notorious Milgram Psychology Experiments (New York, 2013), p. 5.

333

Gina Perry, Behind the Shock Machine. The Untold Story of the Notorious Milgram Psychology Experiments (New York, 2013), p. 327.

334

Gina Perry, Behind the Shock Machine. The Untold Story of the Notorious Milgram Psychology Experiments (New York, 2013), p. 134.

335

Gina Perry, ‘The Shocking Truth of the Notorious Milgram Obedience Experiments’, Discover Magazine (2 October 2013).

336

Milgram, ‘Behavioral Study of Obedience’.

337

Perry, Behind the Shock Machine (2012), p. 164. См. также Gina Perry et al., ‘Credibility and Incredulity in Milgram’s Obedience Experiments: A Reanalysis of an Unpublished Test’, Social Psychology Quarterly (22 August 2019).

338

Stanley Milgram, ‘Evaluation of Obedience Research: Science or Art?’ Stanley Milgram Papers (Box 46, file 16). Неопубликованная рукопись (1962).

339

Цит. по: Stephen D. Reicher, S. Alexander Haslam and Arthur Miller, ‘What Makes a Person a Perpetrator? The Intellectual, Moral, and Methodological Arguments for Revisiting Milgram’s Research on the Influence of Authority’, Journal of Social Issues, Vol. 70, Issue 3 (2014).

340

Цит. по: Perry, Behind the Shock Machine, p. 93.

341

Цит. по: Cari Romm, ‘Rethinking One of Psychology’s Most Infamous Experiments’, The Atlantic (28 January 2015).

342

Stephen Gibson, ‘Milgram’s Obedience Experiments: a Rhetorical Analysis’, British Journal of Social Psychology, Vol. 52, Issue 2 (2011).

343

S. Alexander Haslam, Stephen D. Reicher and Megan E. Birney, ‘Nothing by Mere Authority: Evidence that in an Experimental Analogue of the Milgram Paradigm Participants are Motivated not by Orders but by Appeals to Science’, Journal of Social Issues, Vol. 70, Issue 3 (2014).

344

Цит. по: Perry, Behind the Shock Machine, p. 176.

345

Цит. по: S. Alexander Haslam and Stephen D. Reicher, ‘Contesting the “Nature” of Conformity: What Milgram and Zimbardo’s Studies Really Show’, PLoS Biology, Vol. 10, Issue 11 (2012).

346

Цит. по: Perry, Behind the Shock Machine, p. 70.

347

Цит. по: Blum, ‘The Lifespan of a Lie’.

348

Blum, ‘The Lifespan of a Lie’.

349

Цит. по: ‘Tape E’ (no date), Stanford Prison Archives, No.: ST-b02-f21, p. 6.

350

‘Tape E’ (no date), Stanford Prison Archives, No.: ST-b02-f21, p. 2.

351

Perry, Behind the Shock Machine, p. 240.

352

Arendt, Eichmann in Jerusalem, p. 276.

353

Цит. по: Bettina Stangneth, Eichmann Before Jerusalem: The Unexamined Life of a Mass Murderer (London, 2015).

354

Цит. по: ‘The Adolph Eichmann Trial 1961’, in Great World Trials (Detroit, 1997), p. 332–337.

355

Ian Kershaw, ‘“Working Towards the Führer.” Reflections on the Nature of the Hitler Dictatorship’, Contemporary European History, Vol. 2, Issue 2 (1993).

356

См., например, Christopher R. Browning, ‘How Ordinary Germans Did It’, New York Review of Books (20 June 2013).

357

Цит. по: Roger Berkowitz, ‘Misreading ‘Eichmann in Jerusalem’, New York Times (7 July 2013).

358

Roger Berkowitz, ‘Misreading ‘Eichmann in Jerusalem’, New York Times (7 July 2013).

359

Ada Ushpiz, ‘The Grossly Misunderstood “Banality of Evil” Theory’, Haaretz (12 October 2016).

360

Цит. по: Perry, Behind the Shock Machine, p. 72.

361

Matthew M. Hollander, ‘The Repertoire of Resistance: Non-Compliance With Directives in Milgram’s “Obedience” experiments’, British Journal of Social Psychology, Vol. 54, Issue 3 (2015).

362

Matthew Hollander, ‘How to Be a Hero: Insight From the Milgram Experiment’, Huffington Post (27 February 2015).

363

Цит. по: Bo Lidegaard, Countrymen: The Untold Story of How Denmark’s Jews Escaped the Nazis, of the Courage of Their Fellow Danes – and of the Extraordinary Role of the SS (New York, 2013), p. 71.

364

Bo Lidegaard, Countrymen: The Untold Story of How Denmark’s Jews Escaped the Nazis, of the Courage of Their Fellow Danes – and of the Extraordinary Role of the SS (New York, 2013), p. 353.

365

Bo Lidegaard, Countrymen: The Untold Story of How Denmark’s Jews Escaped the Nazis, of the Courage of Their Fellow Danes – and of the Extraordinary Role of the SS (New York, 2013), p. 113.

366

Bo Lidegaard, Countrymen: The Untold Story of How Denmark’s Jews Escaped the Nazis, of the Courage of Their Fellow Danes – and of the Extraordinary Role of the SS (New York, 2013), p. 262.

367

Bo Lidegaard, Countrymen: The Untold Story of How Denmark’s Jews Escaped the Nazis, of the Courage of Their Fellow Danes – and of the Extraordinary Role of the SS (New York, 2013), p. 173.

368

Bo Lidegaard, Countrymen: The Untold Story of How Denmark’s Jews Escaped the Nazis, of the Courage of Their Fellow Danes – and of the Extraordinary Role of the SS (New York, 2013), p. 58.

369

Peter Longerich, ‘Policy of Destruction. Nazi Anti-Jewish Policy and the Genesis of the “Final Solution”’, United States Holocaust Memorial Museum, Joseph and Rebecca Meyerhoff Annual Lecture (22 April 1999), p. 5.

370

Lidegaard, Countrymen, p. 198.

371

Lidegaard, Countrymen, p. 353.

372

Эти первые сведения об убийстве приводились в статье Martin Gansberg, ‘37 Who Saw Murder Didn’t Call the Police’, New York Times (27 March 1964).

373

Nicholas Lemann, ‘A Call for Help’, The New Yorker (10 March 2014).

374

Gansberg, ‘37 Who Saw Murder Didn’t Call the Police’, New York Times.

375

Peter C. Baker, ‘Missing the Story’, The Nation (8 April 2014).

376

Kevin Cook, Kitty Genovese. The Murder, The Bystanders, The Crime That Changed America (New York, 2014), p. 100.

377

Abe Rosenthal, ‘Study of the Sickness Called Apathy’, New York Times (3 May 1964).

378

Gladwell, The Tipping Point, p. 27.

379

Розенталь говорит это в документальном фильме «Свидетель» (The Witness, 2015), снятом братом Китти, Биллом Дженовезе.

380

Bill Keller, ‘The Sunshine Warrior’, New York Times (22 September 2002).

381

John M. Darley and Bibb Latené, ‘Bystander Intervention in Emergencies’, Journal of Personality and Social Psychology, Vol. 8, Issue 4 (1968).

382

Малкольм Гладуэлл упоминает в своей книге 85 % и 31 %, но в исходной статье ясно сказано, что эти цифры относятся к людям, которые бросились на помощь «задыхающемуся» до окончания записи (которая длилась 75 секунд). Многие поспешили на помощь чуть позже, но все же в пределах двух с половиной минут.

383

Maureen Dowd, ‘20 Years After the Murder of Kitty Genovese, the Question Remains: Why?’, New York Times (12 March 1984).

384

Cook, Kitty Genovese, p. 161.

385

Rachel Manning, Mark Levine and Alan Collins, ‘The Kitty Genovese Murder and the Social Psychology of Helping. The Parable of the 38 Witnesses’, American Psychologist, Vol. 62, Issue 6 (2007).

386

Санне – это псевдоним. Настоящее имя женщины мне неизвестно, но его знают четверо ее спасителей.

387

‘Mannen die moeder en kind uit water redden: “Elke fitte A’dammer zou dit doen”’, at5.nl (10 February 2016).

388

‘Vier helden redden moeder en kind uit zinkende auto’, nos.nl (10 February 2016).

389

Peter Fischer et al., ‘The bystander-effect: a meta-analytic review on bystander intervention in dangerous and non-dangerous emergencies’, Psychological Bulletin, Vol. 137, Issue 4 (2011).

390

Peter Fischer et al., ‘The bystander-effect: a meta-analytic review on bystander intervention in dangerous and non-dangerous emergencies’, Psychological Bulletin, Vol. 137, Issue 4 (2011).

391

R. Philpot et al., ‘Would I be helped? Cross-National CCTV Shows that Intervention is the Norm in Public Conflicts’, American Psychologist (March 2019).

392

Сведения взяты из трех книг: Kevin Cook, Kitty Genovese (2014); Catherine Pelonero, Kitty Genovese. A True Account of a Public Murder and Its Private Consequences (New York, 2014); и Marcia M. Gallo, ‘No One Helped.’ Kitty Genovese, New York City and the Myth of Urban Apathy (Ithaca, 2015).

393

Хэтти говорит об этом в документальном фильме Билла Дженовезе «Свидетель» (The Witness, 2015).

394

Baker, ‘Missing the Story’.

395

Robert C. Doty, ‘Growth of Overt Homosexuality In City Provokes Wide Concern’, New York Times (17 December 1963).

396

Цит. по: Pelonero, Kitty Genovese, p. 18.

397

Pelonero, Kitty Genovese, p. 18.

398

Pelonero, Kitty Genovese, p. 18.

399

Pelonero, Kitty Genovese, p. 18.

400

Saul M. Kassin, ‘The Killing of Kitty Genovese: What Else Does This Case Tell Us?’ Perspectives on Psychological Science, Vol. 12, Issue 3 (2017).

401

Эта тема хорошо освещается в статье Jesse Bering, ‘The Fattest Ape: An Evolutionary Tale of Human Obesity’, Scientific American (2 November 2010).

402

James Burk, ‘Introduction’, in James Burk (ed.), Morris Janowitz. On Social Organization and Social Control (Chicago, 1991).

403

См., например, Martin Van Creveld, Fighting Power: German and US Army Performance, 1939–1945, ABC–CLIO (1982).

404

Max Hastings, ‘Their Wehrmacht Was Better Than Our Army’, Washington Post (5 May 1985).

405

Цит. по: Edward A. Shils and Morris Janowitz, ‘Cohesion and Disintegration in the Wehrmacht in World War II’, Public Opinion Quarterly, Vol. 12, Issue 2 (1948).

406

Edward A. Shils and Morris Janowitz, ‘Cohesion and Disintegration in the Wehrmacht in World War II’, Public Opinion Quarterly, Vol. 12, Issue 2 (1948), p. 281.

407

Edward A. Shils and Morris Janowitz, ‘Cohesion and Disintegration in the Wehrmacht in World War II’, Public Opinion Quarterly, Vol. 12, Issue 2 (1948), p. 303.

408

Edward A. Shils and Morris Janowitz, ‘Cohesion and Disintegration in the Wehrmacht in World War II’, Public Opinion Quarterly, Vol. 12, Issue 2 (1948), p. 284.

409

Felix Römer, Comrades. The Wehrmacht from Within (Oxford, 2019).

410

Первая статья Яновица и Шилса стала одной из наиболее цитируемых в послевоенной социологии. Среди социологов существует широкий консенсус в отношении обоснованности их «теории первичных групп», то есть представления о том, что солдаты сражаются в первую очередь за своих ближайших товарищей. Однако есть и оговорки. Некоторые ученые отмечают, что рядовые новобранцы, особенно на Восточном фронте, испытывали настоящую ненависть к врагу. Кроме того, если говорить о профессиональных солдатах XXI века, их успех определяют только три фактора: подготовка, подготовка и еще раз подготовка. В наши дни социологи различают групповую сплоченность и сплоченность по задаче. Это означает, что для эффективного сотрудничества солдатам не обязательно испытывать друг к другу глубокую привязанность. Тем не менее узы фронтового братства имели решающее значение в подавляющем большинстве войн.

411

Цит. по: Michael Bond, The Power of Others. Peer Pressure, Group Think, and How the People Around Us Shape Everything We Do (London, 2015), pp. 128–129.

412

Amy Chua, Political Tribes. Group Instinct and the Fate of Nations (New York, 2018), p. 100.

413

Bond, The Power of Others, pp. 94–95.

414

Bond, The Power of Others, pp. 88–89.

415

Benjamin Wallace-Wells, ‘Terrorists in the Family’, New Yorker (24 March 2016).

416

Цит. по: Donato Paolo Mancini and Jon Sindreu, ‘Sibling Ties Among Suspected Barcelona Plotters Underline Trend’, Wall Street Journal (25 August 2017).

417

Deborah Schurman-Kauflin, ‘Profiling Terrorist Leaders. Common Characteristics of Terror Leaders’, Psychology Today (31 October 2013).

418

Aya Batrawy, Paisley Dodds and Lori Hinnant, ‘Leaked Isis Documents Reveal Recruits Have Poor Grasp of Islamic Faith’, Independent (16 August 2016).

419

Aya Batrawy, Paisley Dodds and Lori Hinnant, ‘Leaked Isis Documents Reveal Recruits Have Poor Grasp of Islamic Faith’, Independent (16 August 2016).

420

J. Kiley Hamlin, Karen Wynn and Paul Bloom, ‘Social Evaluation by Preverbal Infants’, Nature (22 November 2007).

421

Paul Bloom, Just Babies. The Origins of Good and Evil (New York, 2013), p. 28.

422

J. Kiley Hamlin et al., ‘Not Like Me = Bad: Infants Prefer Those Who Harm Dissimilar Others’, Psychological Science, Vol. 24, Issue 4 (2013).

423

Это сказала Карен Винн в новостном шоу Anderson Cooper 360 на Си-эн-эн 15 февраля 2014 года.

424

Bloom, Just Babies, pp. 104–105.

425

Первый метаанализ, включавший 26 исследований, показал, что предпочтение детьми «хороших» кукол является «надежно обоснованным эмпирическим фактом». Однако не все с этим согласны. Некоторые ученые, повторившие эксперимент Хэмлин, пришли к тем же выводам, тогда как другие не выявили никакой корреляции. См. Francesco Margoni and Luca Surian, ‘Infants’ Evaluation of Prosocial and Antisocial Agents: A Meta-Analysis’, Developmental Psychology, Vol. 54, Issue 8 (2018).

426

Susan Seligson, ‘Felix Warneken Is Overturning Assumptions about the Nature of Altruism’, Radcliffe Magazine (Winter 2015).

427

В своем выступлении на TED (‘Need Help? Ask a 2-Year-Old’), доступном на YouTube, Варнекен демонстрирует трогательные кадры, где малыш вылезает из бассейна с шариками, чтобы помочь взрослому человеку.

428

Более того, в ходе дальнейших исследований Варнекен выяснил, что дети помогают меньше, если награждать их за помощь конфетой или игрушкой, поскольку мотивирует их не это (см. главу 13 о внутренней мотивации). Felix Warneken and Michael Tomasello, ‘Extrinsic Rewards Undermine Altruistic Tendencies in 20-Month-Olds’, Development Psychology, Vol. 44, Issue 6 (2008).

429

Stephen G. Bloom, ‘Lesson of a Lifetime’, Smithsonian Magazine (September 2005).

430

Stephen G. Bloom, ‘Lesson of a Lifetime’, Smithsonian Magazine (September 2005).

431

Stephen G. Bloom, ‘Lesson of a Lifetime’, Smithsonian Magazine (September 2005).

432

Rebecca S. Bigler and Meagan M. Patterson, ‘Social Stereotyping and Prejudice in Children. Insights for Novel Group Studies’, in Adam Rutland, Drew Nesdale and Christia Spears Brown (eds), The Wiley Handbook of Group Processes in Children and Adolescents (Oxford, 2017), p. 184–202.

433

Yarrow Dunham, Andrew Scott Barron and Susan Carey, ‘Consequences of “Minimal” Group Affiliations in Children’, Child Development, Vol. 82, Issue 3 (2011), p. 808.

434

См. также Hejing Zhang et al., ‘Oxytocin Promotes Coordinated Outgroup Attack During Intergroup Confiict in Humans’, eLife (25 January 2019).

435

И в этом я не одинок. См. Elijah Wolfson, ‘Why We Cry on Planes’, The Atlantic (1 October 2013).

436

Paul Bloom, Against Empathy. The Case for Rational Compassion (New York, 2016), p. 15.

437

Daniel Batson, ‘Immorality from Empathy-induced Altruism: When Compassion and Justice Conflict’, Journal of Personality and Social Psychology, Vol. 68, Issue 6 (1995).

438

Michael N. Stagnaro and Paul Bloom, ‘The Paradoxical Effect of Empathy on the Willingness to Punish’, Йельский университет, неопубликованная рукопись (2016). См. также Bloom, Against Empathy, p. 195.

439

Психологи называют это «моральным разрывом» – склонностью воспринимать вред, нанесенный нам (или тем, кто нам небезразличен), как нечто гораздо худшее, чем любой вред, который мы причиняем другим. Нападение на близкого человека настолько расстраивает нас, что мы ищем возмездия, которое считаем соразмерным и оправданным, когда вершим его сами, но чрезмерным, если к нему прибегает другой человек, что побуждает нас вновь наносить ответный удар. (Возможно, вы и сами сталкивались с подобной эскалацией во время ссор с близкими. Моральный разрыв объясняет и десятилетия кровопролитий в Израиле и Палестине. Многие думают, что людям там не хватает сострадания, но я пришел к выводу, что на Ближнем Востоке, напротив, слишком много эмпатии.)

440

George Orwell, ‘Looking Back on the Spanish War’ (August 1942).

441

Grossman, On Killing, p. 122.

442

Grossman, On Killing, p. 126.

443

John Ellis, The World War II Databook. The Essential Facts and Figures for All the Combatants (London, 1993), Table 57, p. 257.

444

Что же тогда насчет геноцида в Руанде в 1994 году, когда было убито порядка 800 тысяч тутси и умеренных хуту? На Западе этот пример часто приводят с целью подчеркнуть кровожадность людей, но это объясняется тем, как мало мы знаем об этой истории. Совсем недавно один историк написал: «В настоящее время имеется достаточно свидетельств того, что массовое истребление руандийских граждан было кульминацией тщательно подготовленной, хорошо организованной бюрократической кампании с использованием современных средств массовой информации, пропаганды, гражданского администрирования и военной логистики». Сами убийства совершались небольшим меньшинством: согласно оценкам, 97 % хуту никак не участвовали в геноциде. См. Abram de Swaan, The Killing Compartments. The Mentality of Mass Murder (New Haven and London, 2015), p. 90.

445

Łukasz Kamieński, Shooting Up. A Short History of Drugs and War (Oxford, 2016).

446

Lee, Up Close and Personal, p. 27.

447

Среди 1–2 % солдат-психопатов, которые не испытывают естественного отвращения к убийству, снайперы встречаются намного чаще. См. Susan Neiman, Moral Clarity. A Guide for Grown-Up Idealists (Princeton, 2008), p. 372.

448

Dave Grossman, ‘Hope on the Battlefield’, in Dacher Keltner, Jason Marsh and Jeremy Adam Smith (eds), The Compassionate Instinct. The Science of Human Goodness (New York, 2010), p. 41.

449

Grossman, On Killing, p. 178.

450

Многие участники Первой и Второй мировых войн тоже страдали от ПТСР, однако война во Вьетнаме была гораздо более травматичной. Конечно, на это повлияли разные причины (например, холодный прием, который получили ветераны Вьетнама по возвращении домой), но все свидетельствует о том, что главным фактором стало приучение солдат к убийству. Три недавних исследования с участием 1200 ветеранов Вьетнама, 2797 ветеранов Ирака и 317 ветеранов войны в Персидском заливе показали, что убивавшие на войне солдаты (заранее «доведенные до кондиции») подвергаются значительно более высокому риску ПТСР. См. Shira Maguen et al., ‘The Impact of Reported Direct and Indirect Killing on Mental Health Symptoms in Iraq War Veterans’, Journal of Traumatic Stress, Vol. 23, Issue 1 (2010); Shira Maguen et al., ‘The impact of killing on mental health symptoms in Gulf War veterans’, Psychological Trauma. Theory, Research, Practice, and Policy, Vol. 3, Issue 1 (2011); и Shira Maguen et al., ‘The Impact of Killing in War on Mental Health Symptoms and Related Functioning’, Journal of Traumatic Stress, Vol. 45, Issue 10 (2009).

451

Frederick L. Coolidge, Felicia L. Davis and Daniel L. Segal, ‘Understanding Madmen: A DSM-IV Assessment of Adolf Hitler’, Individual Differences Research, Vol. 5, Issue 1 (2007).

452

Bond, The Power of Others, pp. 94–95.

453

Цит. по: Miles J. Unger, Machiavelli. A Biography (London, 2011), p. 8.

454

Niccolò Machiavelli, The Prince, translated by James B. Atkinson (Cambridge, Mass., 2008), p. 271. Впервые опубликовано в 1532 году.

455

Machiavelli, The Discourses. Цит. там же, p. 280.

456

Dacher Keltner, The Power Paradox. How We Gain and Lose Influence (New York, 2017), pp. 41–49.

457

Melissa Dahl, ‘Powerful People Are Messier Eaters, Maybe’, The Cut (13 January 2015).

458

Обзор см. в статье Aleksandra Cislak et al., ‘Power Corrupts, but Control Does Not: What Stands Behind the Effects of Holding High Positions’, Personality and Social Psychology Bulletin, Vol. 44, Issue 6 (2018), p. 945.

459

Paul K. Piff et al., ‘Higher Social Class Predicts Increased Unethical Behaviour’, Proceedings of the National Academy of Sciences, Vol. 109, Issue 11 (2012), pp. 4086–4091.

460

Benjamin Preston, ‘The Rich Drive Differently, a Study Suggests’, New York Times (12 August 2013).

461

См. Jeremy K. Boyd, Katherine Huynh and Bonnie Tong, ‘Do wealthier drivers cut more at all-way stop intersections? Mechanisms underlying the relationship between social class and unethical behavior’ (University of California, San Diego, 2013); Beth Morling et al., ‘Car Status and Stopping for Pedestrians (#192)’, Psych File Drawer (2 June 2014).

462

Keltner, The Power Paradox, p. 99–136.

463

Jeremy Hogeveen, Michael Inzlicht and Suhkvinder S. Obhi, ‘Power Changes How the Brain Responds to Others’, Journal of Experimental Psychology, Vol. 143, Issue 2 (2014).

464

Jerry Useem, ‘Power Causes Brain Damage’, The Atlantic (July/August 2017).

465

См., например, M. Ena Inesi et al., ‘How Power Corrupts Relationships: Cynical Attributions for Others’ Generous Acts’, Journal of Experimental Social Psychology, Vol. 48, Issue 4 (2012), p. 795–803.

466

Keltner, The Power Paradox, p. 137–158.

467

Varun Warrier et al., ‘Genome-Wide Analyses of Self-Reported Empathy: Correlations with Autism, Schizophrenia, and Anorexia Nervosa’, Nature, Translational Psychiatry (12 March 2018).

468

Lord Acton, ‘Letter to Bishop Mandell Creighton’ (5 April 1887), in J. N. Figgis and R. V. Laurence (eds), Historical Essays and Studies (London, 1907).

469

Frans de Waal, Chimpanzee Politics. Power and Sex Among Apes (Baltimore, 2007), p. 4. Впервые опубликовано в 1982 году.

470

Frans de Waal and Frans Lanting, Bonobo. The Forgotten Ape (Berkeley, 1997).

471

Natalie Angier, ‘In the Bonobo World, Female Camaraderie Prevails’, New York Times (10 September 2016).

472

Frans de Waal, ‘Sex as an Alternative to Aggression in the Bonobo’, in Paul R. Abramson and Steven D. Pinkerton, Sexual Nature/Sexual Culture (Chicago, 1995), p. 37.

473

Christopher Boehm, ‘Egalitarian Behavior and Reverse Dominance Hierarchy’, Current Anthropology, Vol. 34, Issue 3 (1993), p. 233.

474

Christina Starmans, Mark Sheskin and Paul Bloom, ‘Why People Prefer Unequal Societies’, Nature Human Behaviour, Vol. 1, Issue 4 (2017).

475

См. также Rutger Bregman and Jesse Frederik, ‘Waarom vuilnismannen meer verdienen dan bankiers’, De Correspondent (2015).

476

Самый известный сторонник этой теории – Юваль Ной Харари. Он излагает ее в своей книге Sapiens (2011).

477

Robin Dunbar, How Many Friends Does One Person Need? Dunbar’s Number and Other Evolutionary Clues (Cambridge, Mass., and London, 2010), p. 26.

478

Наиболее убедительно об этом пишет Ара Норензаян. Ara Norenzayan, Big Gods (2013). См. также Harvey Whitehouse et al., ‘Complex Societies Precede Moralizing Gods Throughout World History’, Nature (20 March 2019), и Edward Slingerland et al., ‘Historians Respond to Whitehouse et al. (2019), “Complex Societies Precede Moralizing Gods Throughout World History”’, PsyArXiv Preprints (2 May 2019).

479

Harari, Sapiens, p. 34.

480

Douglas W. Bird et al., ‘Variability in the organization and size of hunter-gatherer groups: Foragers do not live in small-scale societies’, Journal of Human Evolution (June 2019).

481

Hill et al., ‘Hunter-Gatherer Inter-Band Interaction Rates. Implications for Cumulative Culture’.

482

Graeber and Wengrow, ‘How to Change the Course of Human History (at Least, the Part That’s Already Happened)’.

483

Machiavelli, The Prince, p. 149.

484

David Graeber, The Utopia of Rules. On Technology, Stupidity and the Secret Joys of Bureaucracy (Brooklyn and London, 2015), pp. 31–33.

485

Вот почему серьезные экономисты с самого начала говорили о том, что миф под названием «биткоин» обречен на провал, в то время как доллар будет править еще много десятилетий. За долларом стоит самая мощная армия мира, а за биткоином – одна лишь вера.

486

Harari, Sapiens, p. 153.

487

Цит. по: Noam Chomsky, ‘What is the Common Good?’, Truthout (7 January 2014).

488

Насколько эффективным может быть стыд, показало, в частности, движение #MeToo. Начиная с октября 2017 года тысячи женщин поставили на место агрессоров и сделали это способом, напоминающим то, как самки бонобо отваживают настырных самцов, а кочевые племена укрощают хулиганов. Наблюдая за публичным унижением агрессора, другие люди сто раз подумают, прежде чем решатся на такое же поведение.

489

Olivia Solon, ‘Crazy at the Wheel: Psychopathic CEOs are Rife in Silicon Valley, Experts Say’, Guardian (15 March 2017). См. также Karen Landay, Peter, D. Harms and Marcus Credé, ‘Shall We Serve the Dark Lords? A Meta-Analytic Review of Psychopathy and Leadership’, Journal of Applied Psychology (August 2018).

490

C. P. Snow, ‘Science and Government’, The Godkin Lectures (1960).

491

David Hume, ‘Of the Independency of Parliament’, in Essays, Moral, Political, and Literary (1758, Part 1).

492

См. знаменитую поэму Бернарда Мандевиля «Возроптавший улей, или мошенники, ставшие честными» («Басня о пчелах, или Пороки частных лиц – блага для общества»). Bernard Mandeville ‘The Grumbling Hive: Or, Knaves turn’d Honest’, The Fable of The Bees: or, Private Vices, Public Benefits (1714).

493

Marshall Sahlins, The Western Illusion of Human Nature (Chicago, 2008), pp. 72–76.

494

His Holiness Pope Francis, ‘Why the Only Future Worth Building Includes Everyone’, TED Talks (April 2017).

495

Ara Norenzayan, Big Gods (Princeton, 2013), p. 75.

496

Если не верите, прочтите книгу «Фактологичность. Десять причин наших заблуждений о мире – и почему все не так плохо, как кажется». Hans Rosling, Factfulness. Ten Reasons We’re Wrong About the World – and Why Things Are Better Than You Think (New York, 2018).

497

Разбор можно найти в первой главе моей предыдущей книги «Утопия для реалистов».

498

См., например, Zygmunt Bauman, Modernity and the Holocaust (Ithaca, 1989), и Roger Griffin, Modernism and Fascism. The Sense of a Beginning under Mussolini and Hitler (Basingstoke, 2007).

499

Цит. по: Hanna Rosin and Alix Spiegel, ‘How to Become Batman’, NPR (23 January 2015).

500

Цит. по: Katherine Ellison, ‘Being Honest About the Pygmalion Effect’, Discover Magazine (December 2015).

501

Цит. по: Katherine Ellison, ‘Being Honest About the Pygmalion Effect’, Discover Magazine (December 2015).

502

Dov Eden, ‘Self-Fulfilling Prophecy and the Pygmalion Effect in Management’, Oxford Bibliographies (20 October 2016).

503

Lee Jussim and Kent D. Harber, ‘Teacher Expectations and Self-Fulfilling Prophecies: Knowns and Unknowns, Resolved and Unresolved Controversies’, Personality and Social Psychology Review (1 May 2005). См. также Rhona S. Weinstein, ‘Pygmalion at 50: harnessing its power and application in schooling’, Educational Research and Evaluation (11 December 2018).

504

Дов Эден, цит. по: Ellison, ‘Being Honest About the Pygmalion Effect’.

505

Franklin H. Silverman, ‘The “Monster” Study’, Journal of Fluency Disorders, Vol. 13, Issue 3 (1988).

506

John C. Edwards, William McKinley and Gyewan Moon, ‘The enactment of organizational decline: The self-fulfilling prophecy’, International Journal of Organizational Analysis, Vol. 10, Issue 1 (2002).

507

Daisy Yuhas, ‘Mirror Neurons Can Reflect Hatred’, Scientific American (1 March 2013).

508

John Maynard Keynes, The General Theory of Employment, Interest, and Money (London, 1936), Chapter 12.

509

Dan Ariely, ‘Pluralistic Ignorance’, YouTube (16 February 2011).

510

Pinker, The Better Angels of Our Nature (2011), pp. 561–565.

511

Hedwig Wiebes, ‘Jos de Blok (Buurtzorg): “Ik neem nooit zomaar een dag vrij”’, Intermediair (21 October 2015).

512

Hedwig Wiebes, ‘Jos de Blok (Buurtzorg): “Ik neem nooit zomaar een dag vrij”’, Intermediair (21 October 2015).

513

Hedwig Wiebes, ‘Jos de Blok (Buurtzorg): “Ik neem nooit zomaar een dag vrij”’, Intermediair (21 October 2015).

514

Haico Meijerink, ‘Buurtzorg: “Wij doen niet aan strategische flauwekul”’, Management Scope (8 October 2014).

515

Gardiner Morse, ‘Why We Misread Motives’, Harvard Business Review (January 2003).

516

Gardiner Morse, ‘Why We Misread Motives’, Harvard Business Review (January 2003).

517

Frederick Taylor, The Principles of Scientific Management (New York, 1911), Chapter 2, p. 59.

518

Цит. по: Robert Kanigel, The One Best Way. Frederick Winslow Taylor and the Enigma of Efficiency (Cambridge, 2005), p. 499.

519

Edward L. Deci, ‘Effects of Externally Mediated Rewards on Intrinsic Motivation’, Journal of Personality and Social Psychology, Vol. 1, Issue 1 (1971), p. 114.

520

Цит. по: Karen McCally, ‘Self-Determined’, Rochester Review (July – August 2010).

521

Uri Gneezy and Aldo Rustichini, ‘A Fine is a Price’, Journal of Legal Studies, Vol. 29, Issue 1 (2000).

522

Samuel Bowles and Sandra Polanía Reyes, ‘Economic Incentives and Social Preferences: A Preference-Based Lucas Critique of Public Policy’, University of Massachusetts Amherst Working Papers (2009).

523

Amit Katwala, ‘Dan Ariely: Bonuses boost activity, not quality’, Wired (February 2010).

524

Perceptions Matter: The Common Cause UK Values Survey, Common Cause Foundation (2016).

525

Milton Friedman, ‘The Methodology of Positive Economics’, in Essays in Positive Economics (Chicago, 1966).

526

Sanford E. DeVoe and Jeffrey Pfeffer, ‘The Stingy Hour: How Accounting for Time Affects Volunteering’, Personality and Social Psychology Bulletin, Vol. 36, Issue 4 (2010).

527

Steve Crabtee, ‘Worldwide, 13 % of Employees Are Engaged at Work’, Gallup (8 October 2013).

528

Wiljan van den Berge and Bas ter Weel, Baanpolarisatie in Nederland. CPB Policy Brief, Statistics Netherlands (2015), p. 14.

529

Цит. по: Enzo van Steenbergen and Jeroen Wester, ‘Hogepriester van de kleinschalige zorg’, NRC Handelsblad (12 March 2016). Некоторые конкуренты критикуют Buurtzorg за то, что они передают пациентов с серьезными медицинскими проблемами другим поставщикам медицинских услуг, но доказательств этого нет. Напротив, консультант KPMG Давид Иккерсхейм пишет, что услуги Buurtzorg дешевле и качественнее даже с поправкой на нагрузку. См. David Ikkersheim, ‘Buurtzorg: hoe zat het ook alweer?’, Skipr (9 May 2016).

530

Цит. по: Stevo Akkerman, ‘Betere zorg zonder strategische fratsen’, Trouw (1 March 2016).

531

Цит. по: The Corporate Rebels, ‘FAVI. How Zobrist Broke Down Favi’s Command-And-Control Structures’, corporate-rebels.com (4 January 2017).

532

Patrick Gilbert, Nathalie Raulet Crozet and Anne-Charlotte Teglborg, ‘Work Organisation and Innovation – Case Study: FAVI, France’, European Foundation for the Improvement of Living and Working Conditions (2013).

533

Stephen Moss, Natural Childhood Report (National Trust), p. 5.

534

John Bingham, ‘British Children among Most Housebound in World’, Daily Telegraph (22 March 2016).

535

S. L. Hofferth and J. F. Sandberg, ‘Changes in American Children’s Time, 1981–1997’, in S. L. Hofferth and J. Owens (eds), Children at the Millennium: Where Have We Come from? Where Are We Going? (Stamford, 2001).

536

Peter Gray, ‘The Decline of Play and the Rise of Psychopathology in Children and Adolescents’, American Journal of Play, Vol. 23, Issue 4 (2011), p. 450.

537

Jantje Beton / Kantar Public (TNS NIPO), Buitenspelen Onderzoek 2018, jantjebeton.nl (17 April 2018).

538

Frank Huiskamp, ‘Rapport: Nederlandse leerlingen zijn niet gemotiveerd’, NRC Handelsblad (16 April 2014).

539

Gezinsrapport. Een portret van het gezinsleven in Nederland, Netherlands Institute for Social Research (The Hague, 2011).

540

Rebecca Rosen, ‘America’s Workers: Stressed Out, Overwhelmed, Totally Exhausted’, The Atlantic (27 March 2014).

541

Jessica Lahey, ‘Why Kids Care More About Achievement Than Helping Others’, The Atlantic (25 June 2014).

542

См., например, C. Page Moreau and Marit Gundersen Engeset, ‘The Downstream Consequences of Problem-Solving Mindsets: How Playing with LEGO Influences Creativity’, Journal of Marketing Research, Vol. 53, Issue 1 (2016).

543

Peter Gray, ‘The Play Deficit’, Aeon (18 September 2013).

544

How to Tame a Fox (And Build a Dog) (2017), p. 73.

545

Sarah Zielinski, ‘Five Surprising Animals That Play’, Science News (20 February 2015).

546

Johan Huizinga, Homo Ludens. Proeve eener bepaling van het spelelement der cultuur (1938).

547

Peter Gray, ‘Play as a Foundation for Hunter Gatherer Social Existence’, American Journal of Play (Spring 2009).

548

Jared Diamond, The World Until Yesterday. What Can We Learn From Traditional Societies? (London, 2013), p. 204.

549

Jared Diamond, The World Until Yesterday. What Can We Learn From Traditional Societies? (London, 2013), p. 194.

550

Цит. по: J. Mulhern, A History of Education, a Social Interpretation (New York, 1959), p. 383.

551

James C. Scott, Two Cheers for Anarchism. Six Easy Pieces on Autonomy, Dignity and Meaningful Work and Play (Princeton, 2012), p. 54–55.

552

Основополагающая работа по этой теме – Eugen Weber, Peasants into Frenchmen: The Modernization of Rural France, 1870–1914 (Stanford, 1976).

553

Howard p. Chudacoff, Children at Play. An American History (New York, 2008).

554

Peter Gray, ‘The Decline of Play and the Rise of Psychopathology in Children and Adolescents’ (2011).

555

Цит. по: Robert Dighton, ‘The Context and Background of the First Adventure Playground’, adventureplay.org.uk.

556

Цит. по: Colin Ward, Anarchy in Action (London, 1996), p. 89.

557

Цит. по: Arvid Bengtsson, Adventure Playgrounds, Crosby Lockwood (1972), pp. 20–21.

558

Цит. по: Penny Wilson, ‘Children are more complicated than kettles. The life and work of Lady Allen of Hurtwood’, theinternationale.com (2013).

559

Penny Wilson, ‘Children are more complicated than kettles. The life and work of Lady Allen of Hurtwood’, theinternationale.com (2013).

560

Penny Wilson, ‘Children are more complicated than kettles. The life and work of Lady Allen of Hurtwood’, theinternationale.com (2013).

561

Mariana Brussoni et al., ‘What is the Relationship between Risky Outdoor Play and Health in Children? A Systematic Review’, International Journal of Environmental Research and Public Health, Vol. 12, Issue 6 (8 June 2015).

562

Цит. по: Rebecca Mead, ‘State of Play’, The New Yorker (5 July 2010).

563

Erving Goffman, ‘On the Characteristics of Total Institutions’ (1957).

564

Robin Bonifas, Bullying Among Older Adults. How to Recognize and Address an Unseen Epidemic (Baltimore, 2016).

565

Matt Sedensky, ‘A surprising bullying battleground: Senior centers’, Associated Press (13 May 2018).

566

Randall Collins, Violence. A Micro-sociological Theory (Princeton, 2008), p. 166.

567

Взять хотя бы школу Хогвартс из серии книг о Гарри Поттере. В вымышленном мире Джоан Роулинг это волшебное место, однако, существуй Хогвартс на самом деле, для многих детей он был бы сущим адом. Учеников разделяют по возрасту (по классам) и по характеру (по факультетам вроде Гриффиндора или Слизерина). Руководство школы активно поощряет конкуренцию среди детей, применяя сложную систему начисления баллов. Школу разрешается покидать только на Рождество или на летние каникулы. Специалисты в области образования сходятся во мнении, что Хогвартс – идеальное место для культивирования буллинга.

568

Конечно, существуют базовые навыки вроде чтения и письма, без которых не прожить в современном обществе, и есть дети, которым освоение этих навыков дается с трудом. В таких случаях не обойтись без помощи квалифицированных учителей.

569

Robert Dur and Max van Lent, ‘Socially Useless Jobs’, Tinbergen Institute Discussion Paper (2 May 2018).

570

David Graeber, ‘On the Phenomenon of Bullshit Jobs: A Work Rant’, Strike! Magazine (August 2013).

571

Ivan Illich, Deschooling Society (New York, 1971).

572

Peter Gray, Free to Learn. Why Unleashing the Instinct to Play Will Make Our Children Happier, More Self-Reliant, and Better Students for Life (New York, 2013).

573

Цит. по: Lois Holzman, ‘What’s the Opposite of Play?’, Psychology Today (5 April 2016).

574

‘“Depression: Let’s Talk” Says WHO, As Depression Tops List of Causes of Ill Health’, World Health Organization (30 March 2017).

575

Peter Gray, ‘Self-Directed Education – Unschooling and Democratic Schooling’, Oxford Research Encyclopedia of Education (April 2017).

576

Муниципалитеты в Венесуэле – это примерно как округа́ в некоторых американских штатах. Но в венесуэльских муниципалитетах есть местные органы самоуправления и избираются мэры.

577

Gabriel Hetland, ‘Emergent Socialist Hegemony in Bolivarian Venezuela: The Role of the Party’, in Susan J. Spronk and Jeffery R. Webber, Crisis and Contradiction: Marxist Perspectives on Latin America in the Global Political Economy (Leiden, 2015), p. 131.

578

Gabriel Hetland, ‘How to Change the World: Institutions and Movements Both Matter’, Berkeley Journal of Sociology (3 November 2014).

579

Убедительные данные приводятся в статье Gabriel Hetland, ‘Grassroots Democracy in Venezuela’, The Nation (30 January 2012).

580

Убедительные данные приводятся в статье Gabriel Hetland, ‘Grassroots Democracy in Venezuela’, The Nation (30 January 2012).

581

Dmytro Khutkyy, ‘Participatory budgeting: An empowering democratic institution’, Eurozine (31 October 2017).

582

Brazil: Toward a More Inclusive and Effective Participatory Budget in Porto Alegre (World Bank, 2008), p. 2.

583

Цит. по: Martin Calisto Friant, ‘Sustainability From Below: Participatory Budgeting in Porto Alegre’, First Ecuadorian Congress of Urban Studies (November 2017), p. 13.

584

Paolo Spada, ‘The Economic and Political Effects of Participatory Budgeting’, Congress of the Latin American Studies Association (2009).

585

Esteban Ortiz-Ospina and Max Roser, ‘Trust’, OurWorldInData.org (2018).

586

С этим тезисом не согласен политолог Омар Энкарнасьон. Omar Encarnaciо́n, The Myth of Civil Society. Social Capital and Democratic Consolidation in Spain and Brazil (Basingstoke, 2003).

587

Цит. по: ‘Porto Alegre’s Budget Of, By, and For the People’, Yes! Magazine (31 December 2002).

588

Ginia Bellafante, ‘Participatory Budgeting Opens Up Voting to the Disenfranchised and Denied’, New York Times (17 April 2015).

589

Mona Serageldin et al., ‘Assessment of Participatory Budgeting in Brazil’, Harvard University Center for Urban Development Studies (2005), p. 4.

590

Gianpaolo Baiocchi, ‘Participation, Activism, and Politics: The Porto Alegre Experiment in Deliberative Democratic Theory’, in Archon Fung and Erik Olin Wright (eds), Deepening Democracy. Institutional Innovations in Empowered Participatory Governance (New York, 2001), p. 64.

591

Alana Semuels, ‘The City That Gave Its Residents $3 Million’, The Atlantic (6 November 2014).

592

Baiocchi, ‘Participation, Activism, and Politics: The Porto Alegre Experiment in Deliberative Democratic Theory’.

593

Gianpaolo Baiocchi and Ernesto Ganuza, ‘Participatory Budgeting as if Emancipation Mattered’, Politics & Society, Vol. 42, Issue 1 (2014), p. 45.

594

George Monbiot, Out of the Wreckage. A New Politics for an Age of Crisis (London, 2017), p. 130.

595

Anne Pordes Bowers and Laura Bunt, ‘Your Local Budget. Unlocking the Potential of Participatory Budgeting’, Nesta (2010).

596

Gianpaolo Baiocchi, ‘Participation, Activism, and Politics: The Porto Alegre Experiment and Deliberative Democratic Theory’, Politics & Society, Vol. 29, Issue 1 (2001), p. 58.

597

Аналитики Всемирного банка также пришли к выводу, что стремительный прогресс во многом обусловлен инициативным бюджетированием. Доля городского бюджета на здравоохранение и образование выросла с 13 % в 1985 году до 40 % в 1996 году. См. Serageldin et al., ‘Assessment of Participatory Budgeting in Brazil’.

598

Patrick Kingsley, ‘Participatory democracy in Porto Alegre’, Guardian (10 September 2012).

599

Serageldin et al., ‘Assessment of Participatory Budgeting in Brazil’.

600

Michael Touchton and Brian Wampler, ‘Improving Social Well-Being Through New Democratic Institutions’, Comparative Political Studies, Vol. 47, Issue 10 (2013).

601

‘Back to the Polis: Direct Democracy’, The Economist (17 September 1994).

602

David Van Reybrouck, Against Elections. The Case for Democracy (London, 2016).

603

‘Communism’, oxforddictionaries.com.

604

Graeber, Debt, pp. 94–102.

605

Garrett Hardin, ‘The Tragedy of the Commons’, Science, Vol. 162, Issue 3859 (13 December 1968).

606

John Noble Wilford, ‘A Tough-minded Ecologist Comes to Defense of Malthus’, New York Times (30 June 1987).

607

Ian Angus, ‘The Myth of the Tragedy of the Commons’, Climate & Capitalism (25 August 2008).

608

John A. Moore, ‘Science as a Way of Knowing – Human Ecology’, American Zoologist, Vol. 25, Issue 2 (1985), p. 602.

609

Tim Harford, ‘Do You Believe in Sharing?’, Financial Times (30 August 2013).

610

Tim Harford, ‘Do You Believe in Sharing?’, Financial Times (30 August 2013).

611

Официальное название – премия Шведского национального банка по экономическим наукам памяти Альфреда Нобеля.

612

Tine de Moor, ‘The Silent Revolution: A New Perspective on the Emergence of Commons, Guilds, and Other Forms of Corporate Collective Action in Western Europe’, International Review of Social History, Vol. 53, Issue S16 (December 2008).

613

Классическая работа по этой теме – «Великая трансформация» Карла Поланьи. Karl Polanyi, The Great Transformation. The Political and Economic Origins of Our Time (Boston, 2001). Впервые опубликовано в 1944 году.

614

Tine de Moor, ‘Homo Cooperans. Institutions for collective action and the compassionate society’, Utrecht University Inaugural Lecture (30 August 2013).

615

См., например, Paul Mason, Postcapitalism. A Guide to Our Future (London, 2015).

616

См., например, Shoshana Zuboff, The Age of Surveillance Capitalism. The Fight for a Human Future at the New Frontier of Power (London, 2019).

617

Damon Jones and Ioana Elena Marinescu, ‘The Labor Market Impacts of Universal and Permanent Cash Transfers: Evidence from the Alaska Permanent Fund’, NBER Working Paper (February 2018).

618

Я уже писал об этом исследовании в Северной Каролине и о концепции универсального базового дохода в целом в своей книге «Утопия для реалистов». См. Utopia for Realists. And How We Can Get There (London, 2017), pp. 51–54. Сейчас я предпочитаю использовать термин «дивиденд гражданина», а не «базовый доход», чтобы подчеркнуть, что мы говорим о доходах от общественной собственности.

619

Peter Barnes, With Liberty and Dividends For All. How To Save Our Middle Class When Jobs Don’t Pay Enough (Oakland, 2014).

620

Scott Goldsmith, ‘The Alaska Permanent Fund Dividend: An Experiment in Wealth Distribution’, Basic Income European Network (September 2002), p. 7.

621

Michael Garofalo, ‘A Victim Treats His Mugger Right’, NPR Story Corps (28 March 2008).

622

Мф. 5:46.

623

Хороший обзор норвежской тюремной системы см. в статье Ryan Berger, ‘Kriminalomsorgen: A Look at the World’s Most Humane Prison System in Norway’, SSRN (11 December 2016).

624

Охранник говорит это в документальном фильме Майкла Мура «Куда бы еще вторгнуться?» (2015).

625

Цит. по: Baz Dreizinger, ‘Norway Proves That Treating Prison Inmates As Human Beings Actually Works’, Huffington Post (8 March 2016).

626

‘About the Norwegian Correctional Service’, www.kriminalomsorgen.no (доступно по состоянию на 17 декабря 2018 года).

627

Dreizinger, ‘Norway Proves That Treating Prison Inmates As Human Beings Actually Works’.

628

Manudeep Bhuller et al., ‘Incarceration, Recidivism, and Employment’, Institute of Labor Economics (June 2018).

629

Berger ‘Kriminalomsorgen: A Look at the World’s Most Humane Prison System in Norway’, p. 20.

630

Erwin James, ‘Bastoy: the Norwegian Prison That Works’, Guardian (4 September 2013).

631

Genevieve Blatt et al., The Challenge of Crime in a Free Society, President’s Commission on Law Enforcement and Administration of Justice (1967), p. 159.

632

Genevieve Blatt et al., The Challenge of Crime in a Free Society, President’s Commission on Law Enforcement and Administration of Justice (1967), p. 173.

633

Jessica Benko, ‘The Radical Humaneness of Norway’s Halden Prison’, New York Times (26 March 2015).

634

Robert Martinson, ‘What Works? Questions and Answers about Prison Reform’, The Public Interest (Spring 1974).

635

Michelle Brown, The Culture of Punishment: Prison, Society, and Spectacle (New York, 2009), p. 171.

636

Robert Martinson, ‘New Findings, New Views: A Note of Caution Regarding Sentencing Reform’, Hofstra Law Review, Vol. 7, Issue 2 (1979).

637

Цит. по: Adam Humphreys, ‘Robert Martinson and the Tragedy of the American Prison’, Ribbonfarm (15 December 2016).

638

Цит. по: Jerome G. Miller, ‘The Debate on Rehabilitating Criminals: Is It True that Nothing Works?’, Washington Post (March 1989).

639

Richard Bernstein, ‘A Thinker Attuned to Thinking; James Q. Wilson Has Insights, Like Those on Cutting Crime, That Tend To Prove Out’, New York Times (22 August 1998).

640

‘James Q. Wilson Obituary’, The Economist (10 March 2012).

641

James Q. Wilson, Thinking About Crime (New York, 1975), pp. 172–173.

642

Цит. по: Timothy Crimmins, ‘Incarceration as Incapacitation: An Intellectual History’, American Affairs, Vol. II, Issue 3 (2018).

643

George L. Kelling and James Q. Wilson, ‘Broken Windows’, The Atlantic (March 1982).

644

Gladwell, The Tipping Point, p. 141.

645

Gladwell, The Tipping Point, p. 142.

646

Gladwell, The Tipping Point, p. 143.

647

Holman W. Jenkins, Jr, ‘The Man Who Defined Deviancy Up’, The Wall Street Journal (12 March 2011).

648

James Q. Wilson, ‘Lock ’Em Up and Other Thoughts on Crime’, New York Times (9 March 1975).

649

Gladwell, The Tipping Point, p. 145.

650

Gladwell, The Tipping Point, p. 146.

651

‘New York Crime Rates 1960–2016’, disastercenter.com.

652

Donna Ladd, ‘Inside William Bratton’s NYPD: Broken Windows Policing is Here to Stay’, Guardian (8 June 2015).

653

Цит. по: Jeremy Rozansky and Josh Lerner, ‘The Political Science of James Q. Wilson’, The New Atlantis (Spring 2012).

654

См. Rutger Bregman, Met de kennis van toen. Actuele problemen in het licht van de geschiedenis (Amsterdam, 2012), pp. 238–245.

655

Anthony A. Braga, Brandon C. Welsh and Cory Schnell, ‘Can Policing Disorder Reduce Crime? A Systematic Review and Meta-Analysis’, Journal of Research in Crime and Delinquency, Vol. 52, Issue 4 (2015).

656

John Eterno and Eli Silverman, ‘Enough Broken Windows Policing. We Need a Community-Oriented Approach’, Guardian (29 June 2015).

657

P. J. Vogt, ‘#127 The Crime Machine’, Reply All (podcast by Gimlet Media, 11 October 2018).

658

Dara Lind, ‘Why You Shouldn’t Take Any Crime Stats Seriously’, Vox (24 August 2014). См. также Liberty Vittert, ‘Why the US Needs Better Crime Reporting Statistics’, The Conversation (12 October 2018).

659

Michelle Chen, ‘Want to See How Biased Broken Windows Policing Is? Spend a Day in Court’, The Nation (17 May 2018).

660

Сам порядок – это тоже вопрос восприятия. В 2004 году ученые из Чикагского университета опросили ряд испытуемых, сколько «разбитых окон» те видели в белых и черных кварталах. Испытуемые единогласно называли кварталы с бо́льшим числом афроамериканцев более грязными и неустроенными, даже когда количество мусора, граффити и групп праздношатающихся людей на улицах было таким же, как в белых кварталах. См. Robert J. Sampson and Stephen W. Raudenbush, ‘Seeing Disorder: Neighborhood Stigma and the Social Construction of “Broken Windows”’, Social Psychology Quarterly, Vol. 67, Issue 4 (2004). Печально то, что Уилсон и Келлинг даже предсказали это в статье 1982 года в The Atlantic: «Как мы можем быть уверены, что […] цвет кожи или этническое происхождение […] также не станут основой для различения нежелательного и желаемого? Иными словами, где гарантия, что полиция не станет проводником предрассудков и мракобесия? Мы не можем дать полностью удовлетворительного ответа на этот важный вопрос».

661

См. Braga, Welsh, and Schnell, ‘Can Policing Disorder Reduce Crime? A Systematic Review and Meta-Analysis’.

662

Цит. по: Sarah Childress, ‘The Problem with “Broken Windows” Policing’, Frontline (28 June 2016).

663

Vlad Tarko, Elinor Ostrom. An Intellectual Biography (Lanham, 2017), pp. 32–40.

664

Arthur A. Jones and Robin Wiseman, ‘Community Policing in Europe. An Overview of Practices in Six Leading Countries’, Los Angeles Community Policing (lacp.org).

665

Sara Miller Llana, ‘Why Police Don’t Pull Guns in Many Countries’, Christian Science Monitor (28 June 2015).

666

Цит. по: Childress, ‘The Problem with “Broken Windows” Policing’.

667

Beatrice de Graaf, Theater van de angst. De strijd tegen terrorisme in Nederland, Duitsland, Italië en Amerika (Amsterdam, 2010).

668

Цит. по: Quirine Eijkman, ‘Interview met Beatrice de Graaf over haar boek’, Leiden University (25 January 2010).

669

Цит. по: Joyce Roodnat, ‘“Het moest wel leuk blijven”’, NRC Handelsblad (6 April 2006).

670

Цит. по: Jon Henley, ‘How Do You Deradicalise Returning Isis Fighters?’, Guardian (12 November 2014).

671

Цит. по: Hanna Rosin, ‘How A Danish Town Helped Young Muslims Turn Away From ISIS’, NPR Invisibilia (15 June 2016).

672

Цит. по: Richard Orange, ‘“Answer hatred with love”: how Norway tried to cope with the horror of Anders Breivik’, Guardian (15 April 2012).

673

Prison Policy Initiative, ‘North Dakota Profile’ (prisonpolicy.org, доступно по состоянию на 17 декабря 2018 года).

674

Цит. по: Dylan Matthews and Byrd Pinkerton, ‘How to Make Prisons More Humane’, Vox (podcast, 17 October 2018).

675

Dashka Slater, ‘North Dakota’s Norway Experiment’, Mother Jones (July/August 2017).

676

National Research Council, The Growth of Incarceration in the United States. Exploring Causes and Consequences (Washington DC, 2014), p. 33.

677

Francis T. Cullen, Cheryl Lero Jonson and Daniel S. Nagin, ‘Prisons Do Not Reduce Recidivism. The High Cost of Ignoring Science’, The Prison Journal, Vol. 91, Issue 3 (2011). См. также M. Keith Chen and Jesse M. Shapiro, ‘Do Harsher Prison Conditions Reduce Recidivism? A Discontinuity-based Approach’, American Law and Economics Review, Vol. 9, Issue 1 (2007).

678

‘Louis Theroux Goes to the Miami Mega-Jail’, BBC News (20 May 2011).

679

Цит. по: Berger, ‘Kriminalomsorgen: A Look at the World’s Most Humane Prison System in Norway’, p. 23.

680

Цит. по: Slater, ‘North Dakota’s Norway Experiment’.

681

Cheryl Corley, ‘North Dakota Prison Officials Think Outside The Box To Revamp Solitary Confinement’, NPR (31 July 2018).

682

Cheryl Corley, ‘North Dakota Prison Officials Think Outside The Box To Revamp Solitary Confinement’, NPR (31 July 2018).

683

Цит. по: Slater, ‘North Dakota’s Norway Experiment’.

684

Цит. по: John Battersby, ‘Mandela to Factions: Throw Guns Into Sea’, Christian Science Monitor (26 February 1990).

685

Основной источник информации об истории Констанда и Абрахама – чудесная книга Dennis Cruywagen, Brothers in War and Peace. Constand and Abraham Viljoen and the Birth of the New South Africa (Cape Town/Johannesburg, 2014).

686

Dennis Cruywagen, Brothers in War and Peace. Constand and Abraham Viljoen and the Birth of the New South Africa (Cape Town/Johannesburg, 2014), p. 57.

687

Dennis Cruywagen, Brothers in War and Peace. Constand and Abraham Viljoen and the Birth of the New South Africa (Cape Town/Johannesburg, 2014), p. 62.

688

Maritza Montero and Christopher C. Sonn (eds), Psychology of Liberation. Theory and Applications (Berlin, Heidelberg, 2009), p. 100.

689

Aldous Huxley, The Perennial Philosophy (New York, 1945), p. 81.

690

Alfred McClung Lee and Norman Daymond Humphrey, Race Riot, Detroit 1943 (Hemel Hempstead, 1968), p. 130.

691

Gordon Allport, The Nature of Prejudice (Reading, 1979), p. 277. Впервые опубликовано в 1954 году. Исследователи задавали американским солдатам следующий вопрос: «В некоторых армейских дивизиях есть роты, в которые входят взводы чернокожих и белых. Как бы вы отнеслись к тому, чтобы ваше подразделение было организовано примерно так же?» Доля ответивших «мне бы это очень не понравилось» составила 62 % в строго обособленных подразделениях и 7 % в ротах, в которые входили взводы чернокожих.

692

Ira N. Brophy, ‘The Luxury of Anti-Negro Prejudice’, Public Opinion Quarterly, Vol. 9, Issue 4 (1945).

693

Richard Evans, Gordon Allport: The Man and His Ideas (New York, 1970).

694

Gordon Allport, ‘Autobiography’, in Edwin Boring and Gardner Lindzey (eds), History of Psychology in Autobiography (New York, 1967), pp. 3–25.

695

John Carlin, Invictus. Nelson Mandela and the Game that Made a Nation (London, 2009), p. 122.

696

John Carlin, Invictus. Nelson Mandela and the Game that Made a Nation (London, 2009), p. 123.

697

John Carlin, Invictus. Nelson Mandela and the Game that Made a Nation (London, 2009), p. 124.

698

John Carlin, Invictus. Nelson Mandela and the Game that Made a Nation (London, 2009), p. 135.

699

Cruywagen, Brothers in War and Peace, p. 143.

700

Cruywagen, Brothers in War and Peace, p. 158.

701

Цит. по: Simon Kuper, ‘What Mandela Taught Us’, Financial Times (5 December 2013).

702

Цит. по: Cruywagen, Brothers in War and Peace, p. 162.

703

Цит. по: Carlin, Invictus, p. 252.

704

На что Петтигрю воскликнул: «О, это великая честь для меня!» Цит. по: Frances Cherry, ‘Thomas F. Pettigrew: Building on the Scholar-Activist Tradition in Social Psychology’, in Ulrich Wagner et al. (eds), Improving Intergroup Relations: Building on the Legacy of Thomas F. Pettigrew (Oxford, 2008), p. 16.

705

Thomas F. Pettigrew, ‘Contact in South Africa’, Dialogue, Vol. 21, Issue 2 (2006), pp. 8–9.

706

Thomas F. Pettigrew and Linda R. Tropp, ‘A Meta-Analytic Test of Intergroup Contact Theory’, Journal of Personality and Social Psychology, Vol. 90, Issue 5 (2006).

707

Sylvie Graf, Stefania Paolini and Mark Rubin, ‘Negative intergroup contact is more influential, but positive intergroup contact is more common: Assessing contact prominence and contact prevalence in five Central European countries’, European Journal of Social Psychology, Vol. 44, Issue 6 (2014).

708

Erica Chenoweth, ‘The Origins of the NAVCO Data Project (or: How I Learned to Stop Worrying and Take Nonviolent Conflict Seriously)’, Rational Insurgent (7 May 2014).

709

Erica Chenoweth and Maria J. Stephan, ‘How The World is Proving Martin Luther King Right About Nonviolence’, Washington Post (18 January 2016). См. также Maria J. Stephan and Erica Chenoweth, ‘Why Civil Resistance Works. The Strategic Logic of Nonviolent Conflict’, International Security, Vol. 33, Issue 1 (2008), pp. 7–44.

710

Цит. по: Penny Andersen et al., At Home in the World. The Peace Corps Story (Peace Corps, 1996), p. vi.

711

Carlin, Invictus, p. 84.

712

Carlin, Invictus, p. 252.

713

Carlin, Invictus, p. 252.

714

Цит. по: Thomas F. Pettigrew, ‘Social Psychological Perspectives on Trump Supporters’, Journal of Social and Political Psychology, Vol. 5, Issue 1 (2017).

715

Thomas F. Pettigrew, ‘Social Psychological Perspectives on Trump Supporters’, Journal of Social and Political Psychology, Vol. 5, Issue 1 (2017).

716

Chris Lawton and Robert Ackrill, ‘Hard Evidence: How Areas with Low Immigration Voted Mainly for Brexit’, The Conversation (8 July 2016). См. также Rose Meleady, Charles Seger and Marieke Vermue, ‘Examining the Role of Positive and Negative Intergroup Contact and Anti-Immigrant Prejudice in Brexit’, British Journal of Social Psychology, Vol. 56, Issue 4 (2017).

717

Michael Savelkoul et al., ‘Anti-Muslim Attitudes in The Netherlands: Tests of Contradictory Hypotheses Derived from Ethnic Competition Theory and Intergroup Contact Theory’, European Sociological Review, Vol. 27, Issue 6 (2011).

718

Jared Nai, ‘People in More Racially Diverse Neighborhoods Are More Prosocial’, Journal of Personality and Social Psychology, Vol. 114, Issue 4 (2018), pp. 497–515.

719

Miles Hewstone, ‘Consequences of Diversity for Social Cohesion and Prejudice: The Missing Dimension of Intergroup Contact’, Journal of Social Issues, Vol. 71, Issue 2 (2015).

720

Matthew Goodwin and Caitlin Milazzo, ‘Taking Back Control? Investigating the Role of Immigration in the 2016 Vote for Brexit’, British Journal of Politics and International Relations, Vol. 19, Issue 3 (2017).

721

Цит. по: Diane Hoekstra, ‘De felle tegenstanders van toen gaan het azc in Overvecht missen’, Algemeen Dagblad (29 September 2018). См. также Marjon Bolwijn, ‘In Beverwaard was woede om azc het grootst, maar daar is niets meer van te zien: “We hebben elkaar gek gemaakt”’, De Volkskrant (1 February 2018).

722

Mark Twain, The Innocents Abroad, or The New Pilgrims’ Progress (1869).

723

Rupert Brown, James Vivian and Miles Hewstone, ‘Changing Attitudes through Intergroup Contact: the Effects of Group Membership Salience’, European Journal of Social Psychology, Vol. 29, Issue 5–6 (21 June 1999).

724

Gordon W. Allport, ‘Prejudice in Modern Perspective’, The Twelfth Hoernlé Memorial Lecture (17 July 1956).

725

Констанд Фильюн умер в 2020 году. – Прим. ред.

726

Эти слова принадлежат историку Джорджу Фросту Кеннану, автору книги The Decline of Bismarck’s European Order: Franco-Russian Relations 1875–1890 (Princeton, 1979).

727

Malcolm Brown and Shirley Seaton, Christmas Truce. The Western Front December 1914 (London, 2014), p. 68. Впервые опубликовано в 1984 году.

728

Malcolm Brown and Shirley Seaton, Christmas Truce. The Western Front December 1914 (London, 2014), p. 71.

729

Malcolm Brown and Shirley Seaton, Christmas Truce. The Western Front December 1914 (London, 2014), p. 73.

730

Malcolm Brown and Shirley Seaton, Christmas Truce. The Western Front December 1914 (London, 2014), pp. 76–77.

731

Malcolm Brown, Peace in No Man’s Land (документальный фильм Би-би-си, вышедший в 1981 году).

732

Luke Harding, ‘A Cry of: Waiter! And the Fighting Stopped’, Guardian (1 November 2003).

733

Brown and Seaton, Christmas Truce, p. 111.

734

Brown and Seaton, Christmas Truce, p. 115.

735

Цит. по: Simon Kuper, ‘Soccer in the Trenches: Remembering the WWI Christmas Truce’, espn.com (25 December 2014).

736

Современные историки отмечают, что, хотя немцы действительно совершали в 1914 году военные преступления, эти преступления сильно раздувались и приукрашивались британской пропагандой. Насколько катастрофическими могут быть последствия таких лживых новостей, стало ясно только 25 лет спустя. Когда во время Второй мировой стали поступать сообщения о том, что немцы массово совершают чудовищные зверства, значительная часть населения Великобритании и США усомнилась в их достоверности. Учитывая, как пресса преувеличивала положение дел во время Первой мировой, казалось, имеет смысл отнестись к рассказам о газовых камерах с недоверием. См. Jo Fox, ‘Atrocity propaganda’, British Library (29 January 2014).

737

Brown and Seaton, Christmas Truce, p. 126.

738

Thomas Vinciguerra, ‘The Truce of Christmas, 1914’, New York Times (25 December 2005).

739

Исп. Fuerzas Armadas Revolucionarias de Colombia – Ejército del Pueblo, «Революционные вооруженные силы Колумбии – Армия народа».

740

Цит. по: TED Stories, ‘Colombia: Advertising Creates Peace’, YouTube (24 January 2018).

741

TED Stories, ‘Colombia: Advertising Creates Peace’, YouTube (24 January 2018).

742

Tom Vanden Brook, ‘Propaganda That Works: Christmas Decorations’, USA Today (13 August 2013).

743

Lara Logan, ‘How Unconventional Thinking Transformed a War-Torn Colombia’, CBS News, 60 Minutes (11 December 2016).

744

Цит. по: TED Stories, ‘Colombia: Advertising Creates Peace’.

745

Хосе Мигель Соколов в беседе с автором 9 ноября 2017 года.

746

Операция «Рождество» обошлась в 301 тысячу долларов, операция «Реки света» – в 263 тысячи долларов, операция «Голос матери» – в 546 тысяч долларов.

747

Так считали даже члены FARC – во время мирных переговоров они требовали остановить кампанию MullenLowe, поскольку она вызывала слишком большой отток партизан.

748

Sibylla Brodzinsky, ‘“Welcome to Peace”: Colombia’s Farc Rebels Seal Historic Disarmament’, Guardian (27 June 2017).

749

Цит. по: Vinciguerra, ‘The Truce of Christmas, 1914’.

750

Brown and Seaton, Christmas Truce, p. 198.

751

Brown and Seaton, Christmas Truce, p. 248.

752

Brown and Seaton, Christmas Truce, p. 238.

753

Stanley Weintraub, Silent Night (London, 2001), p. 172.

754

Tony Ashworth, Trench Warfare 1914–1918. The Live and Let Live System (London, 2000), p. 224. Впервые опубликовано в 1980 году.

755

Tony Ashworth, Trench Warfare 1914–1918. The Live and Let Live System (London, 2000), p. 24.

756

Tony Ashworth, Trench Warfare 1914–1918. The Live and Let Live System (London, 2000), p. 143.

757

Erin E. Buckels, Paul D. Trapnell and Delroy L. Paulhus, ‘Trolls Just Want to Have Fun’, Personality and Individual Difference, Vol. 67 (September 2014).

758

Jose Miguel Sokoloff, ‘How Christmas Lights Helped Guerillas Put Down Their Guns’, TED (October 2014).

759

Detlef Fetchenhauer and David Dunning, ‘Why So Cynical? Asymmetric Feedback Underlies Misguided Skepticism Regarding the Trustworthiness of Others’, Psychological Science, Vol. 21, Issue 2 (8 January 2010).

760

Существует ряд любопытных исследований, которые показывают, что, относясь к другим людям так, будто у них исключительно добрые намерения, можно изменить их поведение. Психологи называют это «навешиванием положительных ярлыков». Например, в 1975 году американский психолог Ричард Миллер провел исследование в начальной школе, где случайно выбранной группе детей сказали, что они аккуратные. Со второй группой исследователи приложили все усилия, чтобы дети были аккуратнее, а с третьей группой не делали ничего. Результат? Первая группа оказалась самой опрятной. См. Christian B. Miller, ‘Should You Tell Everyone They’re Honest?’, Nautilus (28 June 2018).

761

Maria Konnikova, The Confidence Game. The Psychology of the Con and Why We Fall for It Every Time (Edinburgh, 2016).

762

Bloom, Against Empathy, p. 167.

763

Цит. по: Dylan Matthews, ‘Zero-sum Trump. What You Learn from Reading 12 of Donald Trump’s Books’, Vox.com (19 January 2017).

764

Marina Cantacuzino, The Forgiveness Project. Stories for a Vengeful Age (London, 2016).

765

Lewis B. Smedes, Forgive and Forget. Healing the Hurts We Don’t Deserve (San Francisco, 1984).

766

Donald W. Pfaff, The Neuroscience of Fair Play. Why We (Usually) Follow the Golden Rule, Dana Press (2007).

767

George Bernard Shaw, Maxims for Revolutionists (1903).

768

Matthieu Ricard, Altruism. The Power of Compassion to Change Yourself and the World (New York, 2015), pp. 58–63.

769

Matthieu Ricard, Altruism. The Power of Compassion to Change Yourself and the World (New York, 2015), p. 62.

770

Daniel Goleman and Richard Davidson, The Science of Meditation. How to Change Your Brain, Mind and Body (London, 2018). Однако см. также Miguel Farias and Catherine Wikholm, The Buddha Pill. Can Meditation Change You? (London, 2015).

771

Paul Bloom, ‘Empathy for Trump voters? No, thanks. Understanding? Yes’, Vox.com (23 February 2017).

772

Bloom, Against Empathy, pp. 213–241.

773

Jarl van der Ploeg, ‘“Ze zullen altijd die enorm verliefde bom geluk blijven”’, De Volkskrant (21 July 2014).

774

‘In memoriam: LvdG (1984–2014)’, Propria Cures (19 July 2014).

775

См., например, Chung Sup Park, ‘Applying “Negativity Bias” to Twitter: Negative News on Twitter, Emotions, and Political Learning’, Journal of Information Technology & Politics, Vol. 12, Issue 4 (2015).

776

Chris Weller, ‘Silicon Valley Parents Are Raising Their Kids Tech-Free – And It Should Be a Red Flag’, Business Insider (18 February 18, 2018).

777

Rebecca Solnit, Hope in the Dark. Untold Histories, Wild Possibilities (Chicago, 2016), p. 23.

778

Fabian Wichmann, ‘4 Ways To Turn The Neo-Nazi Agenda On Its Head’, Huffington Post (25 August 2017).

779

Мф. 6:2–6.

780

Французский философ Алексис де Токвиль заметил это еще полтора века назад. «Американцы […] любят объяснять почти каждый поступок в своей жизни исходя из принципа личного интереса», – писал он. Встречая в своих путешествиях множество отзывчивых людей, Токвиль считал, что американцы оказывают себе медвежью услугу. «Но американцы, – замечал философ, – вряд ли готовы признать, что поддаются эмоциям такого рода». См. Dale T. Miller, ‘The Norm of Self-Interest’, American Psychologist, Vol. 54, Issue 12 (1999).

781

Dale T. Miller, ‘The Norm of Self-Interest’, American Psychologist, Vol. 54, Issue 12 (1999), p. 1057.

782

Мф. 6:14–16.

783

James H. Fowler and Nicholas A. Christakis, ‘Cooperative Behavior Cascades in Human Social Networks’, PNAS, Vol. 107, Issue 12 (2010).

784

Цит. по: University of California, San Diego, ‘Acts of Kindness Spread Surprisingly Easily: Just a Few People Can Make a Difference’, Science Daily (10 March 2010).

785

Jonathan Haidt, ‘Elevation and the Positive Psychology of Morality’, in C. L. M. Keyes and J. Haidt (eds), Flourishing: Positive Psychology and the Life Well-Lived, American Psychological Association (2003), pp. 275–289.

786

Цит. по: Jonathan Haidt, ‘Wired to Be Inspired’, in Dacher Keltner, Jason Marsh and Jeremy Adam Smith (eds), The Compassionate Instinct. The Science of Human Goodness (New York, 2010), p. 90.

Content

Рутгер Брегман
Homo Bonus

Пролог

Глава 1. Новый реализм

Глава 2. Реальная история «Повелителя мух»

Часть первая. Естественное состояние

Глава 3. Расцвет Homo puppy

Глава 4. Полковник Маршалл и солдаты, которые отказались стрелять

Глава 5. Проклятие цивилизации

Глава 6. Тайна острова Пасхи

Часть вторая. После Аушвица

Глава 7. В подвале Стэнфордского университета

Глава 8. Стэнли Милгрэм и электрошоковая установка

Глава 9. Смерть Кэтрин Сьюзан Дженовезе

Часть третья. Почему хорошие люди становятся плохими

Глава 10. Эмпатия ослепляет

Глава 11. Власть развращает

Глава 12. Ошибки эпохи Просвещения

Часть четвертая. Новый реализм

Глава 13. Сила внутренней мотивации

Глава 14. Homo ludens

Глава 15. Так выглядит настоящая демократия

Часть пятая. Подставь другую щеку

Глава 16. Чаепитие с террористами

Глава 17. Лучшее средство от ненависти и предрассудков

Глава 18. Когда солдаты вышли из окопов

Эпилог. Десять жизненных правил

Благодарности

Об авторе

Примечания