Эрнст Уильям Хорнунг

Подарок к юбилею

Золотая комната Британского музея известна, пожалуй, разве что американским туристам и прочим иностранцам; истинный же лондонец в моем лице впервые услышал о ней от Раффлса, который как-то раз предложил туда заглянуть.

— Чем старше я становлюсь, Кролик, тем реже заглядываюсь на эти камешки, которые зовутся драгоценными. Не припомню, чтобы они когда-либо окупались хотя бы в половину своей рыночной стоимости в фунтах. Помнишь первый сейф, который мы вскрыли вместе? Ты тогда даже глаза открыть боялся. Содержимое тянуло на тысячу фунтов, а по факту нам досталось не более пары сотен. Та же история с ардагскими изумрудами, не говоря уже о колье леди Мелроуз, а последнее наше дело совсем меня доконало! Сотня фунтов за товар, достойный четырехсот, и еще тридцать пять ушли на саму операцию, потому что кольцо, купленное мной за наличные, принесло мне всего десятку. В жизни больше никогда не притронусь к бриллиантам! Даже будь это сам Кохинор; со знаменитыми камнями всегда уйма мороки, а если их резать, ценность падает в арифметической ретрогрессии. Кроме того, это снова придется обращаться к скупщикам краденого, а я сыт этим народом по горло. Вот ты болтаешь об издателях и редакторах — а ведь известный нам обоим Барабба не был ни грабителем, ни издателем. Он был самым настоящим барыгой, прожженным, закаленным, с мощнейшей подпольной сетью под каблуком. А нам хотелось бы чего-то вроде официально зарегистрированного сообщества воров, и чтобы возглавлял его какой-нибудь старый мошенник-филантроп, взявший на себя всю коммерческую сторону дела.

Возмущался Раффлс тихо, себе под нос — рискну предположить, что не столько из боязни спугнуть мое решение вернуться в дело, сколько потому, что в это время мы прогуливались по крыше глухой ночью, наконец покинув нашу прожаренную июньским солнцем квартиру. Над головой сияли звезды, внизу переливался огнями Лондон, а Раффлс держал в зубах старую добрую «Салливанс». Я тайно заказал пачку высшего сорта, вчера вечером посылка наконец прибыла и уже успела оказать свое благотворное влияние — Раффлс сделался значительно разговорчивее. Правда, изредка он меня поддевал, но я мог позволить себе не обращать внимания на упреки, особенно необоснованные.

— А как ты собираешься сбыть это золото? — спросил я мимоходом.

— Нет ничего проще, дорогой мой Кролик.

— Эта твоя Золотая комната что, битком набита монетами?

Раффлс только рассмеялся в ответ.

— Нет, Кролик, золото там в основном в виде старинных украшений, ценность которых, полагаю, значительно преувеличена. Но золото есть золото, от Феникса до Клондайка, и если обчистим эту комнатку, выгода будет весьма значительной.

— Но как?

— Я бы переплавил все золото в слиток и в спешном порядке ввез бы его на родину из Америки.

— А потом?

— Заявился бы в Английский банк и затребовал его стоимость наличными. Ты смог бы это сделать.

Это мне было известно, так что я какое-то время молчал, держа свои возражения при себе. Мы, как два кота, ступали босиком по прохладной и угольно-черной поверхности крыши.

— А как ты намереваешься вынести столько золота, чтобы хватило для наживы? — наконец спросил я.

— А вот ты и перешел к сути, — отозвался Раффлс. — Мое предложение — просто отправимся разведать обстановку, посмотреть, что и как. Ночь, пожалуй, придется провести в укрытии — боюсь, это единственный вариант.

— Ты вообще бывал там раньше?

— Давно, и не застал их новинку — кажется, именно ее они выставили сейчас. Я читал об этом когда-то, уже не помню, где именно, но знаю наверняка, что это нечто вроде золотой чаши стоимостью в несколько тысяч. Несколько бессовестно богатых людей, объединившись, подарили ее стране, а двое просто бессовестных намереваются снова ее приватизировать. В любом случае стоит на нее взглянуть, как думаешь, Кролик?

Думал ли я! Я сжал его руку.

— Когда, когда, ну когда же? — зачастил я от волнения.

— Чем скорее, тем лучше, пока не закончился медовый месяц нашего друга Теобальда.

Наш доктор на прошлой неделе женился, в связи с чем ненадолго покинул город, но никому не позволил отобрать у себя практику — по крайней мере, ту ее часть, которая касалась непосредственно Раффлса. Мы прекрасно понимали, почему он принял такое выгодное для нас решение. Тем не менее я ежедневно строчил ему отчеты, а также телеграммы, утром и вечером, содержанием которых занимался сам Раффлс, к своему величайшему удовольствию.

— Ну так когда, когда же? — снова затараторил я.

— Если хочешь, можем прямо завтра.

— Ты имеешь в виду просто разведку?

Остальное меня не смущало.

— Нам необходимо все разузнать, Кролик, прежде чем приступить к делу.

— Ну хорошо, — вздохнул я. — Но завтра уж точно!

Именно завтра все и завертелось.

Тем же вечером я спустился к швейцару и со второй золотой монеты успешно купил его абсолютную преданность. Легенда, которую сочинил мне Раффлс, была вполне правдоподобна. Один больной джентльмен, мистер Мэтьюрин (не забыть бы, как его зовут), отчаянно тоскует по свежему воздуху. Доктор Теобальд строго запретил ему выходить, и больной изо дня в день донимает меня просьбами отвезти его на природу хотя бы на день, пока стоит такая чудесная погода. Сам же я свято уверен, что один день ни капельки не повредит здоровью мистера Мэтьюрина. Могу я попросить вас об одной невинной маленькой услуге? Швейцар колебался. Я добавил еще полсоверена, и сопротивление было сломлено. В половине восьмого на следующее утро, пока еще стояла прохлада, мы с Раффлсом укатили в Кью-Гарденс, наняв ландо и оставив водителю указания, что забрать нас следует в полдень.

Швейцар помог мне спустить больного вниз в инвалидном кресле, которое мы, как и ландо, арендовали по такому случаю в Харродсе[1].

К садам мы добрались в начале десятого. К половине больной решил, что нагулялся, и, повиснув на моей руке, побрел к выходу. Мы взяли кэб, оставили записку для водителя ландо, удачно успели на поезд в сторону Бейкер-стрит, взяли еще один кэб, и к Британскому музею, минуя оживленную толпу, прибыли вскоре после открытия музея для посетителей.

Это был один из тех чудесных дней, что останутся в памяти многих жителей города. Приближалось шестидесятилетие правления королевы Виктории, бриллиантовый юбилей, и в его честь в городе установилась отличная погода. Раффлс, правда, заявил, что эта жара достойна Италии и Австралии одновременно, и действительно, короткие летние ночи едва ли успевали хоть немного охладить дерево, кирпич и асфальт. В тени колоннады Британского музея ворковали голуби, а доблестный караул выглядел не таким уж и доблестным — казалось, медали были слишком тяжелы для них. Несколько чтецов прошли мимо меня в здание, из простых же посетителей мы были почти одни.

Мы сидели на лавочке, безо всякой конспирации вчитываясь в купленный Раффлсом за два пенни путеводитель.

— Вот эта комната, — сказал Раффлс, — номер сорок три, подняться на один этаж и сразу повернуть направо. Идем, Кролик!

И мы пошли; молча, но Раффлс шагал странно — широко и ровно, и только когда мы достигли коридора, ведущего к Золотой комнате, он на секунду повернулся ко мне.

— Сто тридцать девять ярдов отсюда до выхода на улицу, — сказал Раффлс. — Без учета лестницы. Двадцати секунд нам хватило бы, я полагаю, но тогда нам придется перелезать через ворота. Нет, Кролик, запомни: идти нужно будет медленно, как бы ни хотелось ускориться.

— Но ты же упоминал, что на ночь мы где-то спрячемся…

— Все так, на всю ночь. Нам нужно будет добраться туда, залечь на дно и на следующий день, после того как дело будет сделано, преспокойно выйти наружу, смешавшись с толпой посетителей.

— Но как же! С карманами, набитыми золотом…

— И ботинками, и рукавами, и штанинами — всем! Оставь это мне, Кролик, погоди немного, и скоро тебе придется примерить две пары брюк, сшитых вместе понизу! Сейчас мы просто изучаем обстановку. А-а, вот мы и пришли.

Не мне описывать вам эту так называемую Золотую комнату, которая меня лично весьма разочаровала. Конечно, в стеклянных контейнерах вдоль стен и посредине действительно могли лежать подлинные произведения ювелирного искусства, относящиеся к периодам истории, о которых наслышан каждый британец с классическим образованием. Но с профессиональной точки зрения я бы предпочел ограбить скорее какую-нибудь витрину в Вест-Энде, чем эту гору этрусских и древнегреческих артефактов. Золото на самом деле не такое мягкое, как на вид; но глядя на него, так и кажется, что можешь откусить черенок золотой ложки и не поперхнуться. И кольца я носить никогда не стремился. Но величайшим надувательством из всего, по этой логике, несомненно, была та самая чаша, о которой говорил Раффлс. И, к слову, он и сам это почувствовал.

— Не толще бумаги, поди ж ты, — пробормотал он. — А выкрашена, как пожилая, но молодящаяся дама! Но Господь свидетель, она прекраснее всего, что я видел за всю свою жизнь. И я должен заполучить ее, Кролик, клянусь всеми богами!

Чаша была заключена в небольшой прозрачный куб из витринного стекла в торце зала. Возможно, для Раффлса она и была, по его пылкому заверению, прекрасна, но я смотрел на нее без особого восторга. На подставке под чашей были выгравированы имена богачей, сделавших свой вклад в национальное достояние, и я погрузился в размышления о том, на что именно пошли пожертвованные ими восемь тысяч фунтов. Раффлс же тем временем изучал свой путеводитель с жадностью школьницы, дорвавшейся до знаний.

— Это сцены мученичества святой Агнессы, — зачитал он вслух, — нанесенные на поверхность чаши полупрозрачным слоем… один из величайших образцов этой техники. Так я и думал! Кролик, приземленное ты существо, неужели тебя это не впечатляет? Ее стоит заполучить хотя бы ради того, чтобы вести достойную такой ценности жизнь! Тончайшее золото, богатейшая эмалировка, эта вещица — единственная в своем роде. И как здорово придумали повесить эту крышку, так отчетливо видно, насколько тонки стенки. Как думаешь, Кролик, удалось бы нам завладеть ею, если очень сильно постараться?

— Только попробуйте, сэр, — сухо произнес голос справа от нас.

Неужели этот безумец решил, что мы будем в комнате одни? Я должен был предусмотреть, но, охваченный тем же безумием, позволил ему говорить все, что вздумается. А теперь над нами бесстрастно возвышался констебль в короткой летней форме, со свистком на цепочке, но без дубинки на поясе. Господи! Я как сейчас его вижу: средний рост, широкое добродушное лицо с капельками пота, влажные от того же пота усы. Он строго смотрел на Раффлса, а тот весело смеялся в ответ.

— Собираетесь арестовать меня, офицер? — поинтересовался Раффлс. — Вот была бы умора, только подумайте!

— Я ничего такого не говорил, — ответствовал полицейский. — Но в Британском музее, сэр, такие слова из уст джентльмена вроде вас звучат по меньшей мере странно! — И он приподнял шлем, приветствуя моего бедного больного друга: Раффлс сегодня был в сюртуке и цилиндре, что как нельзя шло исполняемой им роли.

— Что? — вскричал Раффлс. — Странно то, что я просто сказал своему другу о желании владеть этой золотой чашей? В таком случае мне действительно стоило бы ею завладеть! Мне безразлично, кто меня услышит. Это одна из прекраснейших вещиц, что я видел в своей жизни.

Констебль уже расслабился, из-под его усов теперь проглядывала улыбка.

— Полагаю, вы не одиноки в своем мнении, сэр, — сказал он.

— Разумеется! Так что я сказал, что думаю, только и всего, — небрежно сказал Раффлс. — Но если без шуток, офицер: неужели в таком стеклянном контейнере чаша в безопасности?

— Пока я здесь — да, — ответил констебль то ли в шутку, то ли всерьез.

Раффлс изучал его лицо, констебль изучал Раффлса, а я молча наблюдал за ними обоими.

— Кажется, вы здесь один, — наконец заметил Раффлс. — Разве это разумно?

Беспокойство прозвучало в его голосе, благородное и практичное одновременно. Это было беспокойство неравнодушного ученого, сердце которого болит за национальное достояние, никем, кроме него, не ценимое по достоинству. И, справедливости ради, в комнате нас действительно было только трое; несколько посетителей, бывшие здесь, когда мы вошли, уже покинули помещение.

— Я не один, — доброжелательно сообщил констебль. — Видите стул у дверей? Один из служителей музея сидит там целый день.

— И где же он сейчас?

— Разговаривает с коллегой прямо за дверью. Если прислушаетесь, то сами поймете.

Мы прислушались, и действительно уловили разговор, но не совсем за дверью. Я даже задумался, действительно ли они стояли в коридоре, по которому мы пришли. Судя по голосам, стояли они где-то у противоположной стены.

— Вы имеете в виду того парня с бильярдным кием? — настойчиво поинтересовался Раффлс. — Мы видели его на пути сюда.

— Это был не бильярдный кий, а указка! — возмутился образованный офицер.

— Лучше бы это было копье, — поделился своей тревогой Раффлс. — Или даже секира. Негоже так небрежно охранять национальное достояние. Я напишу об этом в «Таймс»! Вот увидите, все напишу!

И так вышло, что Раффлс, не привлекая особых подозрений, обратился в брюзгливого старикашку. Я понятия не имел, зачем ему это, и полицейский, кажется, тоже был растерян.

— Да боже вас храни, сэр, — сказал он. — У меня все в порядке, уж обо мне-то вам действительно не стоит беспокоиться.

— Но у вас даже дубинки нет!

— Не то чтобы это меня печалило. Видите ли, сэр, еще довольно рано. Пара минут, и эти залы заполнятся посетителями, а в толпе, как известно, безопаснее всего.

— А-а, так скоро народу прибавится?

— В любую минуту, сэр.

— Вот как!

— Обычно комната долго не пустует, сэр. Полагаю, причина тому — празднование юбилея королевы.

— Ну хорошо, но что, если бы я и мой друг были профессиональными ворами? Дружище, да мы бы завалили тебя в мгновение ока!

— Это уж вряд ли. И в любом случае, вам бы не удалось сделать это, не подняв шума на весь музей.

— Что ж, я все равно напишу в «Таймс». Я, знаете ли, разбираюсь в таких вещах и не позволю подвергать риску подобное сокровище. Вы сказали, что служитель стоит за дверью, но я не слышу его так хорошо — судя по всему, он на другом конце коридора. Сегодня же обо всем напишу!

На секунду мы все прислушались, и Раффлс оказался прав. А затем я приметил одновременно две вещи: Раффлс подался на пару дюймов назад, приподнялся на носках, немного согнул руки, и глаза его блеснули. Точно также блеснули и глаза напротив — глаза нашего друга констебля.

— Тогда смотрите, что сделаю я! — вскричал он, и цепочка на свистке, закрепленная у него на груди, звякнула, свисток взлетел к губам, но так их и не коснулся. Прозвучал резкий хлопок, как будто одновременно разрядились два ружейных ствола, и констебль повалился на меня, да так, что я еле успел его подхватить.

— Неплохо, Кролик! Я вырубил его, вырубил все-таки! Сбегай-ка к дверям и посмотри, не услышали ли чего служители, и если что, выруби их тоже.

Я, как сомнабула, исполнил то, что мне сказали. Не было времени на размышления, не говоря уже о протестах и упреках, хотя поражен я был, наверное, даже больше, чем констебль, когда Раффлс послал его в нокаут. Но даже в таком состоянии инстинктивная осторожность истинного вора меня не покинула. Я побежал к двери, скользнул в коридор и замер перед фреской с изображением Помпей. У дальней двери все еще болтали двое служителей, но они не услышали ни звука, в чем я убедился, пристально наблюдая за ними краем глаза.

День стоял жаркий, как я уже упоминал, но я обливался ледяным потом; а потом поймал свое мутное отражение в раме фрески и от страха вновь пришел в себя, когда Раффлс встал рядом, держа руки в карманах. Но при виде его я испугался еще больше — с одного взгляда было ясно, что и руки, и карманы его пусты, и самая опрометчивая выходка за всю историю его приключений была совершенно бессмысленна.

— Очень любопытно, очень, но им далеко до Неапольского музея, а уж до самих Помпей и подавно. Тебе следует как-нибудь побывать там, Кролик. Я даже сам тебя отвезу. А между тем, помни: идем медленно! Бедняга еще и глаз не открыл. Если промедлим, нас могут за него повесить.

— Нас! — трагически прошептал я. — Нас!..

Мои колени подогнулись, когда мы подошли к служителям музея. Но Раффлсу непременно нужно было их прервать и спросить дорогу в Доисторический зал.

— По лестнице наверх.

— Благодарю. Тогда мы, пожалуй, сделаем круг по Египетскому залу.

И мы ушли, а они продолжили беседовать как ни в чем не бывало.

— Ты, должно быть, безумен, — с горечью сообщил я.

— Должно быть, когда-то и был, — согласился Раффлс. — Но не теперь, и я выведу тебя отсюда. Сто тридцать девять ярдов, помнишь? Осталось не более ста двадцати, не так уж и долго. Держи себя в руках, Кролик, ради всего святого. Мы должны идти медленно. От этого зависит наша жизнь.

И мы с этим справились — а в остальном же нам просто чудовищно повезло. На улице, у самого подножия лестницы, кто-то расплачивался за кэб, мы вскочили в него, Раффлс оглушительно крикнул: «Черинг-Кросс»! — должно быть, по всей округе было слышно.

Мы свернули на Блумсбери-стрит в молчании, и Раффлс вдруг постучал кулаком в окошечко кучеру.

— Куда ты нас везешь, черт побери?

— Черинг-Кросс, сэр.

— Я же сказал, Кингс-Кросс! Разворачивайся давай и гони что есть мочи, иначе мы опоздаем на поезд! Наш отходит в десять тридцать пять, в Йорк, — сказал Раффлс, когда окошечко захлопнулось. — Мы купим там билеты, Кролик, а затем просочимся в подземку и по ней доберемся до Бейкер-стрит и Эрлз-Корт.

И всего через полчаса он уже вновь восседал в своем инвалидном кресле, которое мы со швейцаром тащили вверх по лестнице, — несчастный инвалид, чье шаткое здоровье не вынесло в Кью-Гарденс более часа! И только когда мы отделались от швейцара и наконец остались одни, я изложил Раффлсу все, что думал о нем и его выкрутасах, просто и откровенно, используя все богатство английского нелитературного языка. В запале я перегнул палку, как никогда не бывало ранее, а Раффлс, на удивление, выслушал все мои словесные излияния без единого слова — вернее, он все это время сидел передо мной настолько ошарашенный, что даже не удосужился снять цилиндр, хотя его брови, удивленно ползущие все выше и выше, вполне могли сбросить цилиндр и сами.

— Ты в своем репертуаре, черт бы тебя побрал! — яростно заключил я. — Задумываешь одно, а мне говоришь совсем другое…

— Но не сегодня, Кролик, клянусь!

— Ты хочешь сказать, что и в самом деле задумывал только подыскать убежище?

— Разумеется.

— Ты ведь просто притворялся, что это разведка!

— Ничего подобного, Кролик, никакого притворства.

— Тогда, ради всего святого, почему ты сделал то, что сделал?

— Любой бы уже догадался, кроме тебя, — ответил Раффлс, все еще дружелюбно улыбаясь. — Это было секундное решение, порыв, который снизошел на меня в тот момент, когда констебль увидел меня насквозь и этим выдал себя. Я не горжусь тем, что сделал, и не верну себе доброе расположение духа, пока в газетах не напишут, что он жив. Но без этого нокаута нам было не обойтись.

— Почему это? Людей не арестовывают за желание украсть, даже прилюдно озвученное!

— О, меня следовало бы арестовать, если бы я, напротив, устоял перед этим соблазном, Кролик. Это был шанс на миллион! Мы могли ходить туда каждый день всю оставшуюся жизнь и ни разу не остаться одни в комнате, да так, чтобы этот бильярдист с указкой наперевес в то же время находился вне зоны слышимости. Это был дар свыше, и пренебречь им было бы плевком в лицо судьбы!

— Но ты не воспользовался им, — сказал я. — Ты ушел, так ничего и не взяв.

Жаль, что мне никак не удалось запечатлеть ту легкую улыбку, с которой Раффлс покачал головой, — ту самую, что он приберегал для особенных случаев, которых не лишена наша профессия. Все это время он не снимал цилиндр, немного надвинутый на брови. И тут я наконец понял, где была золотая чаша.

Много дней она стояла у нас на каминной полке, драгоценный трофей, об истории и судьбе которого ежедневно строчили в газетах, даже накануне юбилея королевы. И, по слухам, Скотленд-Ярд тоже сбился с ног, перетряхивая город сверху донизу. Как нам удалось выяснить, констебль отделался легким сотрясением мозга, и с того момента, как я принес Раффлсу вечернюю газету с этим известием, расположение его и в самом деле улучшилось, что для его уравновешенного характера было не менее необычно, чем сам тот отчаянный поступок. Сама же чаша все так же не вызывала во мне восторга. Да, она была изысканной работы, но весила так мало, что переплавка ее на золото принесла бы не более трех сотен. Но Раффлс заявил, что вовсе не собирается ее плавить!

— Преступить законы страны, Кролик, это пустяковое дело. Но уничтожить эту вещицу будет преступлением против Господа и Искусства, и я скорее добровольно насажусь на шпиль Сент-Мэри Абботс[2], чем пойду на такое!

Ответить мне на подобное было нечем. Вся эта история давно вышла за рамки здравого обсуждения, и разумному человеку оставалось только пожать плечами, расслабиться и начать получать удовольствие. Особенно приятно было читать в газетах ориентировки, в которых Раффлс был описан привлекательным молодым человеком, а его напарник — старикашкой с явно криминальной внешностью и вообще порядочным проходимцем.

— Смотри-ка ты, в самую точку! — веселился Раффлс. — Но вот о моей ненаглядной чаше все будто забыли. Посмотри на нее, старина, ну посмотри же! Она так роскошна и чиста одновременно! Святая Агнесса, должно быть, изрядно намучилась, но это стоило того, чтобы остаться запечатленной на этой золотой поверхности. А что касается происхождения чаши… Ты знаешь, что ей пятьсот лет, что она когда-то принадлежала Генриху Восьмому и Елизавете? Кролик, когда меня кремируют, положи мои останки в эту чашу и закопай нас вместе, да поглубже!

— А до тех пор?

— Она радость моего сердца, отрада моей души, свет моих очей!

— А если другие очи ее увидят?

— Я никогда не позволю этому случиться, так и знай.

Слова Раффлса могли показаться нелепостью, если бы он не был жив исключительно благодаря этой нелепости. Он ценил красоту в любом ее обличье с непостижимой искренностью, и никакая нелепость не могла этого скрыть. А его восхищение чашей было, по его собственному заявлению, совершенно бескорыстным, ибо как коллекционер он был лишен самой приземленной из радостей — демонстрации своей коллекции друзьям. Однако в самый разгар помешательства Раффлс внезапно вновь обрел рассудок — так же внезапно, как лишился его тогда в Золотой комнате.

— Кролик! — воскликнул он, отшвырнув газету через всю комнату. — У меня появилась идея, которая придется тебе по душе. Я придумал, куда ее деть!

— Ты имеешь в виду чашу?

— Именно.

— Тогда мои поздравления.

— Благодарю.

— Поздравления со здравым смыслом, уточняю.

— Благодарю еще раз. Но ты что-то совсем не расположен к этой вещице, Кролик. Пожалуй, я не признаюсь тебе в задумке, пока не претворю ее в жизнь.

— На здоровье, — сообщил я.

— Тебе придется выпустить меня на пару часов под покровом сегодняшней ночи. Завтра воскресенье, юбилей королевы во вторник, и старина Теобальд возвращается накануне.

— Не имеет значения, когда он вернется, ты же уйдешь поздно.

— Не очень поздно, иначе они закроются. Нет, никаких вопросов, я все равно не отвечу. Пойди и купи мне коробку печенья у «Хантли и Палмерс». Любой сорт, главное, чтоб было фирменное, и упаковка самая большая, какую найдешь.

— Раффлс!

— Никаких вопросов, Кролик. Делай то, что сказано, а я займусь остальным.

Его лицо светилось уверенностью в успехе. Для меня этого было достаточно, так что я исполнил его неожиданную просьбу, уложившись в четверть часа. Минутой спустя Раффлс открыл коробку и вытряхнул все печенье в ближайшее кресло.

— А теперь газеты!

Я притащил целую стопку. Он уморительно-трогательно попрощался с чашей, упаковал ее в газеты, намотав много слоев, и в конце концов положил ее в коробку из-под печенья.

— Теперь оберточную бумагу. Не хочу, чтобы меня приняли за разносчика.

В итоге получилась весьма симпатичная посылка, аккуратно перевязанная бечевой. Гораздо сложнее оказалось упаковать Раффлса таким образом, чтобы даже швейцар не опознал его, столкнувшись лицом к лицу. А солнце все еще стояло высоко. Но Раффлс все равно решил идти, и когда он выходил, даже я не узнал бы его.

Отсутствовал он что-то около часа, еще и не стемнело толком, и первое, что я спросил — как повел себя швейцар. Раффлс прошел вниз неузнанным, но на обратном пути решил перестраховаться и вернулся через черный ход и крышу. Только тогда я смог выдохнуть.

— А что ты сделал с чашей?

— Сбыл ее с рук!

— Почем? За сколько?

— Дай подумать. Пришлось взять два кэба, шестипенсовик за посылку, еще два пенса за уведомление. Да, всего вышло пять футов восемь пенсов.

— Но это твои расходы, Раффлс! А что же в плюсе?

— Ничего, мой друг.

— Как это ничего!

— Ни единой монетки.

— Я не удивлен. Всегда думал, что цена ее преувеличена, и с самого начала тебе это говорил, — раздраженно сказал я. — Но что ты с ней сделал, ради всего святого?

— Отправил королеве.

— Не может быть!

Жулики бывают разные. Раффлс, сколько я его знал, всегда принадлежал к одному типу, но сейчас в кои-то веки он обратился в жулика невинного, большого седовласого ребенка, упивающегося восторгом от собственной шалости.

— Вернее, я послал ее сэру Артуру Биггу[3] с пометкой передать королеве в качестве подарка и любезно расписался от всего воровского мира, — сказал Раффлс. — Надеюсь, ты доволен. Я решил, что они переоценят посылку, если я отправлю ее королеве напрямую. Так что да, я проехался до почтового отделения и отдал ее на отправку с объявленной ценностью и уведомлением. Или делать как следует, или не делать вовсе.

— Но почему же, — простонал я, — почему ты вообще это сделал?!

— Мой дорогой Кролик, мы вот уже шестьдесят лет счастливо живем в этой стране под рукой прекраснейшей из королев. Весь мир пользуется этой знаменательной датой, чтобы внести свой вклад в поздравления. Каждая нация кладет к ее ногам свои лучшие сокровища, каждый класс общества тоже делает свой вклад — кроме нас, Кролик. Я просто исправил эту несправедливость, почтив имя нашей братии.

На этих словах я, впечатлившись речью, подошел к Раффлсу, назвал его истинным джентльменом, каким он был и будет всегда, и пожал его мужественную руку; однако меня все еще грызли сомнения.

— Не думаешь, что посылку отследят?

— А какие отпечатки можно снять с картонной коробки от «Хантли и Палмер»? — отозвался Раффлс. — Именно поэтому я послал тебя за ней. И я ничего не писал своей рукой на бумаге, которую могли опознать. Я просто напечатал несколько строк на самой обычной открытке — еще полпенни вышло, — купить которую можно по всему нашему королевству. Нет, старина, единственной угрозой был почтамт, где я заприметил полицейского, и тогда, конечно, у меня пересохло в горле. Налей-ка нам виски, Кролик, и «Салливанс» тоже не забудь.

И мы с Раффлсом чокнулись бокалами.

— За королеву! — торжественно сказал Раффлс. — Храни ее Боже!

Примечания

1

Один из старейших, крупнейших и респектабельнейших универмагов Лондона — да и всего мира. Существует до сих пор.

2

Знаменитый лондонский госпиталь и церковь при нем. Трудно сказать, чем Раффлза «привлек» именно ее шпиль, хотя он довольно высок.

3

Личный секретарь королевы Виктории в последние шесть лет ее царствования.

Content

Эрнст Уильям Хорнунг
Подарок к юбилею

Примечания