Эрнст Уильям Хорнунг

Не синекура

I

Я до сих пор не могу сказать наверняка, что поразило меня больше — телеграмма, призывающая обратить внимание на объявление, или же само это объявление. Телеграмма находится сейчас прямо передо мной. По-видимому, отправили ее с Вир-стрит в восемь утра 11 мая 1897 года, а в серый унылый Холлоуэй она прибыла еще до половины девятого, застав меня неумытым, но уже в работе — я старался успеть побольше до полуденной жары, когда находиться в мансарде станет невыносимо.

См. объявление мистер Мэтьюрин Дейли Мейл может тебе подойти прошу попробуй если нужно поговорю…

Я в точности повторяю текст телеграммы, которая лежит передо мной — написанная явно на одном дыхании, она поразила меня до глубины души. Еще более меня поразили инициалы в подписи. В них отчетливо проглядывал некий титулованный специалист, практиковавший в двух шагах от Вир-стрит; тот самый, кому судьба за грехи послала такого родственничка, как я, — именно так он однажды выразился. Называл он меня еще и не так — позором семьи, например, и последовавший затем комментарий я не рискну здесь воспроизвести. Наилучшим решением для меня было бы пойти к заправленной с утра постели, лечь на нее и умереть. Еще раз я дерзну сунуть нос в этот дом, и меня вышвырнут за порог. И все вышесказанное мой дорогой и близкий родственник высказал мне прямо в лицо, затем позвонил лично и еще припечатал своими ужасными рекомендациями — и этот человек теперь снизошел до вежливой телеграммы! Нет слов, чтобы выразить все мое изумление. Я просто не мог поверить своим глазам. И все же доказательство говорило само за себя: даже апостол, формулируя послание, не смог бы сделать его настолько узнаваемым. Скупая недоговоренность, краткость изложения, экономия на содержании, и это притом, что «мистер Мэтьюрин» остался при своем титуле! О да, в этом был весь мой выдающийся родич. Впрочем, если вдуматься, все остальное тоже было вполне для него характерно. О нем ходила слава щедрого человека, и не беспричинно. Конечно, это могла быть секундная прихоть, какие посещают порой даже самых расчетливых людей — утренняя газета, чашка чаю, случайно попавшееся на глаза объявление, и все последующее тонет в тумане проснувшейся совести.

Так или иначе, я должен был это проверить, и чем скорее, тем лучше — хотя работы все еще было навалом. Я в то время писал цикл статей о тюрьмах, выискивая неполадки в системе, и литературный ежедневник филантропического толка публиковал мои обвинения, смакуя их тем больше, чем серьезнее они были. Такие условия ограничивали мои творческие порывы, но приносили некоторый доход. Первый чек с оплатой пришел вместе с утренней почтой, и чтобы купить «Дейли мейл», мне понадобилось сперва его обналичить, что в общем и целом дает представление о моем плачевном финансовом положении.

Что же касается объявления — что еще можно о нем сказать? Предполагалось, что я увижу скрытый смысл между строк с первого взгляда, но я не видел его; мне помнилось лишь, что там требовался «мужчина-сиделка с проживанием» для «пожилого джентльмена со слабым здоровьем». Мужчина-сиделка! Далее шло совершенно нелепое примечание «щедрая компенсация для выпускников гимназий и университетов», и вот тут-то меня и озарило: я бы смог получить эту работу, если бы захотел. Иной выпускник просто побрезговал бы таким предложением, в моих же стесненных обстоятельствах это было спасением. А мой родственник, смилостивившись, пообещал замолвить за меня словечко — единственный человек, который действительно мог помочь мне, ведь кто еще мог дать убедительную рекомендацию сиделке? А обязанности разве непременно должны быть тошнотворными? Уж всяко там будет лучше, чем здесь, в мансарде сдающегося внаем дома. А ведь еще и кормить будут! Это и многое другое я передумал по пути обратно в свою презренную обитель, а потому заскочил напоследок в ломбард, обзавелся приличным костюмом, пусть слегка старомодным и подъеденным молью, а также новенькой соломенной шляпой, и не прошло и часа, как я уже восседал на империале конки[1].

Адресом в этом объявлении указывалась квартира в Эрлс-Корт, и чтобы добраться до нее, мне потребовалось пересечь весь город до окружной железной дороги и еще семь минут идти пешком. Время перевалило за полдень, деревянные тротуары приятно пахли смолой, по улице разгуливали мужчины в сюртуках и дамы в перчатках. Было неплохо снова очутиться в цивилизованном мире. Единственное, чего я опасался, — встретить знакомое лицо, но удача сегодня мне улыбалась. Я нутром чувствовал, что получу эту работу и скоро смогу бегать по этому самому тротуару, выполняя поручения старика, а может быть, катать и его самого в инвалидном кресле.

Мне стало неуютно, впрочем, когда я добрался до квартир. Их оказалось совсем немного, и все мостились по одной стороне улицы. На палисаде перед окнами первого этажа красовалась вывеска местного доктора, и я искренне ему посочувствовал — должно быть, держаться на плаву здесь было непросто. Себе я тоже посочувствовал; в мечтах это жилье представлялось мне гораздо более презентабельным, чем оказалось в реальности. Здесь не было балконов, швейцар был без ливреи, и совершенно отсутствовал лифт — а ведь мой бедняга жил на третьем этаже! Я побрел вверх по лестнице, с сожалением вспоминая Маунт-стрит, и чуть не столкнулся с каким-то унылым типом, спускавшимся навстречу мне. Затем я постучал в дверь справа, и мне открыл краснощекий молодой человек в сюртуке.

— Мистер Мэтьюрин проживает здесь? — спросил я.

— Верно, — отозвался он с улыбкой, явно довольный происходящим.

— Я, гм… пришел по объявлению в «Дейли мейл».

— Вы уже тридцать девятый! — воскликнул этот энергичный господин. — Тридцать восьмого вы, должно быть, повстречали на лестнице, а ведь день еще не закончился. Прошу прощения за чрезмерное внимание; первый отборочный тур пройден, так что можете войти. Немногие заходили так далеко. Целая толпа набежала сразу после завтрака, но теперь швейцар отсеивает самых неблагонадежных, и за последние двадцать минут явился только тот, последний. Входите же.

И меня шустро втянули в просторную комнату с большим окном, дававшим много света; у этого окна мой проводник осмотрел меня еще более внимательно, не утруждая себя дежурными любезностями, а затем приступил к допросу.

— Вы закончили университет?

— Нет.

— Гимназию?

— Да.

— Какую?

Я ответил, и он облегченно вздохнул.

— Ну наконец-то! Вы первый из всех, с кем мне не пришлось спорить на тему значения слова «гимназия». Вас из нее выгнали?

— Нет, — ответил я после секундной заминки. — Нет, меня никто не выгонял. А вы не выгоните меня, если я задам встречный вопрос?

— Разумеется, задавайте.

— Вы сын мистера Мэтьюрина?

— Нет, мое имя Теобальд. Вы же видели внизу вывеску.

— Вы доктор? — уточнил я.

— Его личный доктор, — сказал Теобальд, явно довольный собой. — Доктор мистера Мэтьюрина. По моему совету он решил обзавестись сиделкой и хотел бы видеть в этой должности джентльмена. Обычно он принимает не более нескольких посетителей в день, но вас, я полагаю, он увидеть захочет. Некоторые вопросы он предпочитает задавать лично, так что нет смысла дважды проговаривать одно и то же. Пожалуй, я пойду и уведомлю его о вашем визите, чтобы не тратить время зря.

И он удалился в комнату у самой входной двери, насколько я мог расслышать, — квартирка-то была крохотная. Однако теперь нас разделяли две закрытые двери, и мне оставалось только вслушиваться в неясное бормотание за стенкой, прежде чем доктор вернулся за мной.

— Я уговорил его вас принять, — зашептал он, — но, признаюсь, не могу предсказать исхода встречи. Ему очень трудно угодить. Приготовьтесь увидеть брюзгливого старика и знайте, что в случае договоренности легкой работы ждать не придется. Это вам не синекура, имейте в виду.

— Могу я спросить о его недуге?

— Конечно, конечно — как только вас возьмут на эту работу.

Затем доктор Теобальд проводил меня к пациенту. Он вышагивал впереди, исполненный достоинства, полы его мантии колыхались, и я не сдержал улыбки, однако посерьезнел в тот же миг, как переступил порог слабо освещенной комнаты. В ней неприятно пахло лекарствами, поблескивали склянки, а на полутемной постели возлежал изможденный человек.

— К окну его, к окну, — сварливо забормотал он, — посмотрим-ка, кто у нас тут. Занавеску отдерни. Да не так сильно, чертяка, чтоб тебя!

Доктор воспринял ругательство совершенно спокойно, как часть своих обязанностей, и я тут же перестал его жалеть. Мне стало ясно как день: этот единственный пациент — вся его практика. Ему еще придется доказать мне, что он чего-то стоит как доктор, если нам придется заботиться о пациенте вдвоем.

Лицо мистера Мэтьюрина было мертвенно-бледным, и в сумерках поблескивали его зубы, как будто сморщенный рот не мог их больше прятать, разве что во время разговора, и я клянусь, невозможно представить себе нечто более устрашающее, чем этот не сходящий с лица оскал. Так мистер Мэтьюрин поприветствовал меня, пока доктор поправлял занавеску.

— Ты небось решил, что сможешь за мной приглядывать, а?

— Уверен, что смогу, сэр.

— И безо всякой помощи, учти! Больше здесь не будет ни души. Сам будешь готовить себе и мне. Думаешь, справишься?

— Думаю, да, сэр.

— А с чего такая уверенность? Опыт есть?

— Нет, сэр, опыта нет.

— А почему тогда ведешь себя так?

— Я просто хотел сказать, что буду очень стараться.

— Просто хотел! Он просто хотел, видите ли. В учебе тоже старался, не так ли?

Я приуныл: это был удар ниже пояса. Больной смотрел на меня проницательно, и слова оправдания застряли у меня в горле.

— Нет, сэр, — просто ответил я.

Старик довольно захихикал.

— А ты смотришь правде в лицо, я гляжу, и очень даже бодро так смотришь. Смотрел бы иначе — мигом бы спустили тебя с лестницы, да еще и подзатыльник на дорожку выдали! Повезло тебе. Может быть, повезет и еще больше. Так значит, ты учился в гимназии, и неплохой, но в университет так и не попал. Так?

— Именно так.

— Чем занимался после окончания школы?

— Я получил наследство.

— А потом?

— Все потратил.

— А потом что?

Я стоял как столб, не понимая, к чему он ведет.

— Ну же, что потом было?

— Можете спросить моего родственника, что было потом. Он довольно известная личность и пообещал замолвить за меня словечко. Боюсь, мне больше нечего сказать.

— Но тебе придется, уж смотри! Ты что думаешь, я ничего не вижу? Гимназист вроде тебя пойдет на такую работу, только если у него есть на то веская причина. Мне нужен в некотором роде джентльмен, остальное не так важно, но ты должен рассказать мне, что случилось, если уж не хочешь при всех. Доктор Теобальд, можете катиться к черту, если еще не поняли. Этот молодой человек либо подойдет мне, либо не подойдет, но вас это уже не касается. Когда я приму решение, он спустится и передаст его вам. А теперь давайте, давайте, выметайтесь уже, и если вам что-то не по нутру, впишите это в счет!

От волнения слабый голос больного набрал силу, и последние слова вдогонку врачу он выкрикнул визгливо, на высоких тонах; врач же удалился с таким видом, что я сразу понял — в счет он впишет еще и не это. Хлопнула дверь комнаты, затем входная, затем каблуки простучали по лестнице. Я остался в этой квартире наедине с этим весьма своеобразным человеком и его дурным характером.

— И сразу дышать стало легче, — проскрипел больной, тут же приподнявшись на одном локте. — Может, мое тело меня и подводит, но в нем еще осталась старая добрая душа, чье самочувствие для меня будет поважнее. Вот потому-то мне и нужен джентльмен. Этот малец мне даже курить запрещал и целыми днями торчал рядом, чтобы проконтролировать. За «Мадонной в кресле» лежит пачка, подай-ка.

Он имел в виду репродукцию картины Рафаэля, рама чуть отошла от стены; я отвел ее в сторону, и мне в руки вывалилась пачка сигарет.

— Спасибо, теперь огоньку.

Я чиркнул спичкой и подержал ее, пока старик затягивался, и внезапно вздохнул — все это невыносимо напомнило мне старого доброго Раффлса. Со сморщенных губ больного сорвалось кольцо дыма, достойное самого А. Дж.

— И себе тоже возьми. Я, бывало, курил и бо́льшую отраву, но это даже не «Салливанс»!

Я не могу вспомнить, что я сказал тогда или сделал. Я просто понял, в один удивительный момент, что А. Дж. Раффлс находится прямо передо мной собственной персоной!

II

— О да, Кролик, мне пришлось дьявольски поднапрячься, чтобы доплыть; но был бы ты на моем месте, ты бы понял! Меня спас закат. Все море горело в его свете. Я изо всех сил старался плыть только под водой, а курс держал по солнцу. Когда оно село, я, должно быть, отплыл уже на милю, и остался при этом совершенно незамеченным. Я рассчитывал, что дело выгорит, и надеялся только, что меня запишут в самоубийцы. Меня скоро вычислят, Кролик, но лучше уж виселица, чем самому наложить на себя руки.

— Мой старый добрый друг, как замечательно снова оказаться с тобой рядом! Не могу поверить: мне кажется, будто я очнулся от ужасного кошмара, и мы вновь стоим на борту того немецкого лайнера. Я думал, что больше никогда тебя не увижу!

— Да, все могло обернуться и так, Кролик. Я рисковал головой, поставив на карту все, что имел. Но дело действительно выгорело, и однажды я даже расскажу, как именно.

— Не то чтобы я сгораю от желания узнать подробности. Мне достаточно видеть тебя здесь. Не хочу знать, как и зачем ты дошел до жизни такой, но боюсь, что твое состояние действительно плачевно. И ни слова не говори, пока я не осмотрю тебя как следует!

Я отдернул одну из штор, сел на кровати и самым тщательным образом осмотрел своего пациента. Наверняка определить его состояние я не смог, но убедился, что мой дорогой Раффлс совсем не похож на себя прежнего, и, вероятно, прежним ему уже не бывать. Он состарился на пару десятков лет и выглядел сейчас по меньшей мере на полтинник. Волосы его поседели, безо всякого маскарада, и лицо заливала бледность. В уголках глаз и губ залегло больше морщинок. Сами же глаза — серые, внимательные, напоминающие блеск отточенной стали — напротив, смотрели ясно и живо, как и всегда. И рот его, как и прежде, с зажатой в зубах сигаретой, принадлежал старому доброму Раффлсу — сильному духом и без капли совести. Только физическая сила покинула его, но и этого хватило, чтобы мое сердце облилось кровью при виде старого пройдохи, которого я ценил более чем кого бы то ни было в своей жизни.

— Как думаешь, я постарел? — спросил он наконец.

— Есть немного, — признался я. — Но это из-за волос, по большей части.

— И это тоже долгая и трудная история, которую тебе как-нибудь предстоит выслушать. Хотя я частенько думал о том, что начало ей было положено в том долгом заплыве. Но Эльба, должен признать, все-таки чудное место. А Неаполь и того чуднее!

— Так ты все-таки направился туда?

— А то! Этот рай в самом сердце Европы и был создан для таких, как мы. Но ничто на свете не заменит этих прохладных лондонских уголков. Здесь от жары не страдают; а если и случается, то эти страдальцы сами и виноваты. Это как в крикете — не оценишь, пока не увидишь со стороны. Так что вот он я, и я был здесь последние шесть недель. И намереваюсь немного встряхнуться.

— Но, старый мой друг, ты уже не в той форме, что раньше, разве не так?

— Форме? Дорогой мой Кролик, я умер, я покоюсь на дне морском, и не вздумай забыть об этом хоть на секунду.

— Так ты здоров или все-таки болен?

— Скажем так, я отравлен лечением Теобальда и этими вонючими сигаретами, и от долгого лежания в постели ослаб, как котенок.

— Тогда какого черта ты все еще лежишь, Раффлс?

— Потому что в постели всяко лучше, чем за решеткой, что тебе, боюсь, доподлинно известно. Говорю же тебе, я мертв, и самое страшное, что может со мной случиться, — нечаянное возвращение в мир живых. Разве сам не видишь? Я даже нос не смею высунуть наружу, по крайней мере днем. Ты и понятия не имеешь, сколько прекрасных невинных шалостей недоступны мертвецу. Я даже «Салливанс» не могу закурить, потому что во всем мире никто не был привязан к ним сильнее меня. Никогда не знаешь, на чем срежешься.

— Что привело тебя в этот особняк?

— Мне нужно было жилье, и один человек на корабле посоветовал мне этот адрес. Славный парень он был, Кролик, я назвал его своим рекомендателем, когда подписывал бумаги. Видишь ли, на берег меня снесли на носилках. Весьма плачевное зрелище: престарелый австралиец без единого друга у себя на родине, без единой надежды, даже целебные энгадинские воды не помогли, и что делать, куда податься сентиментальному старику? Он пожелал умереть в Лондоне. Такова история мистера Мэтьюрина. Если она не тронула твое сердце, ты просто бесчувственный чурбан. Но, конечно, гораздо сильнее она тронула сердце Теобальда, моего друга. Он неплохо на мне нажился. Я полагаю, он был бы рад скрепить наши отношения официально.

— Разве он ни о чем не догадывается?

— Разумеется, догадывается, господь с тобой! Но он понятия не имеет, что я вижу его насквозь. За все время, что я был в его власти, он пролечил меня ото всех болячек, которые нашлись в медицинском словаре. Справедливости ради я полагаю, что он считает меня прожженным ипохондриком. Но этот юноша далеко пойдет, если будет продолжать в том же духе. Он сидел со мной каждую вторую ночь, и за каждую получал гинею.

— Немало, должно быть, гиней у тебя завалялось!

— Немало, верно. Не могу сказать тебе всего, но, думаю, переводиться они не будут и впредь.

Я не собирался расспрашивать его о том, откуда взялись деньги. Как будто мне было до этого дело! Но зато я спросил, каким чудом ему удалось напасть на мой след, и в ответ получил улыбку — с такими улыбками пожилые джентльмены потирают руки, а пожилые дамы клюют носом. Прежде чем ответить, Раффлс выдохнул кольцо сизого дыма идеальной формы.

— Я ждал этого вопроса, Кролик. Прошло немало времени с тех пор, как я вытворял подобное, и имею право гордиться собой. Разумеется, прежде всего я вычислил тебя по этим твоим «тюремным» статьям. Авторство не было указано, но явно чувствовалась рука моего Кролика!

— Но кто выдал тебе мой адрес?

— Я вытянул эту информацию из твоего редактора, чудесного человека. Заявился к нему среди ночи, как и подобает приличному привидению, и пять минут спустя он со слезами выдал все. Я представился твоим единственным родичем, заявил, что ты скрываешься под чужим именем, и я назвал бы ему свое, попроси он об этом. Но он не попросил, так что, Кролик, я спустился по лестнице в самом отличном расположении духа с твоим адресом в кармане.

— Это было прошлой ночью?

— Нет, неделю назад.

— Так выходит, объявление тоже подал ты, и телеграмму отправил тоже!

Конечно же, я совсем об этом забыл, охваченный восторгом воссоединения, — иначе не стал бы озвучивать свое удивительное открытие с таким апломбом. Раффлс посмотрел на меня так, как, бывало, смотрел в прежние времена, остро и беспощадно из-под прикрытых век.

— К чему все эти ухищрения? — с возмущением воскликнул я. — Почему ты просто не взял кэб и не приехал ко мне?

Раффлс не сказал, что я безнадежен; и старым добрым Кроликом он меня тоже не назвал.

Какое-то время он хранил молчание, а затем заговорил, и его тон заставил меня устыдиться.

— Видишь ли, Кролик, я теперь существую в нескольких ипостасях. Один я покоится на дне Средиземного моря, другой же, старый австралиец, мечтает умереть на родине своих предков, но прямо сейчас ни в какую могилу не собирается. Старый австралиец не знает в этом городе никого — ему нужно крепко стоять на ногах, если он хочет на них устоять. Сиделка Теобальд — его единственный друг и видел слишком многое, просто запудрить ему мозги не выйдет. Ну как, проясняется дело? Поймать тебя на крючок — уже задание непростое, но заставить Теобальда сделать это — вот высший пилотаж! Начать с того, что он был категорически против того, чтобы я завел себе кого-то еще. Хотел заграбастать себе всего меня, безусловно. На что не пойдешь, чтобы сохранить курицу, несущую золотые яйца! Так что он будет получать пять фунтов в неделю за то, что я все еще жив, а в следующем месяце он женится. В каком-то смысле это грустно, в каком-то прекрасно — ему понадобится больше денег, чем он думает, и в крайнем случае мы всегда сможем его использовать. Он полностью в моей власти.

Я не мог не восхититься вслух содержанием телеграммы; весь мой знаменитый родич был в этой десятке тщательно подобранных слов. Заодно я пожаловался на то, как старый мерзавец со мной обращался. Раффлс не удивился: в былые времена мы вместе обедали у этой личности и произвели тщательную профессиональную оценку наличия и древности имеющихся в доме семейных реликвий.

Теперь-то я знал, что телеграмма с указанием времени отправки была брошена в ближайший ящик на Вир-стрит вечером накануне того дня, когда в «Дейли мейл» появилось это объявление. Все это также было тщательнейшим образом продумано, и Раффлс боялся одного — что объявление все-таки задержат, несмотря на точные инструкции. В таком случае мне бы пришлось отправиться прямо к доктору за разъяснениями по поводу телеграммы. Но все неблагоприятные факторы удалось нейтрализовать, сократив риск до неизбежного минимума.

По мнению Раффлса, больше всего он рисковал в собственном доме. Прикованному к постели инвалиду, которого он изображал, было бы крайне неудобно ночью столкнуться с Теобальдом в коридоре. Но Раффлс и эту проблему решил своими методами, простым смертным недоступными. Таких ночных приключений, в целом вполне невинных, он припомнил немало; а в то время как он говорил, я подметил еще кое-что. Его комната была первой по коридору, и внутренняя перегородка отделяла ее как от этого коридора, так и от всех прочих помещений. Таким образом Раффлс, лежа в постели, мог слышать каждый шаг на голых каменных ступенях и успевал принять соответствующее положение до того, как гость переступал порог комнаты.

Ближе к полудню заявились новые претенденты на место, с полным правом уже занятое мною, и именно мне пришлось их отшивать. Где-то после трех часов пополудни Раффлс внезапно глянул на часы и поспешно спровадил меня на другой конец Лондона за вещами.

— Сдается мне, Кролик, что ты помираешь с голоду. Сам-то я ем очень мало и то по большим праздникам, но вот о тебе забывать не следовало. Перекусишь где-нибудь по дороге, но не вздумай набивать желудок — вечером нас ждет праздничный ужин!

— Неужели сегодня? — удивился я.

— Сегодня в одиннадцать, у Келлнера. Можешь хлопать глазами сколько пожелаешь, но не так уж и часто мы там появлялись, и персонал, скорее всего, успел смениться. В любом случае, стоит рискнуть разок. Я побывал у них вчера вечером, притворившись типичным американцем, и заказал ужин ровно на одиннадцать.

— Ты уже тогда был так во мне уверен!

— Ужин не повредил бы в любом случае. Мы будем поглощать его в отдельной комнатке, но ты, конечно, можешь приодеться, если есть во что.

— Все вещи остались у моего дорогого родственника.

— И во сколько обойдется съездить за вещами, рассчитаться и привезти их сюда?

Я подсчитал.

— Десятки хватит вполне.

— Вот возьми. На твоем месте я бы поторопился. На выходе встретишь Теобальда, скажи ему, что работу ты получил, что тебе надо ненадолго отлучиться и что меня нельзя оставлять одного. И да, святой Иисусе! В ближайшей кассе — на Хай-стрит их несколько — возьми мне билет в партер «Лицея», а когда вернешься, скажи об этом. Тогда этот молодой человек вечером нас не потревожит.

Доктора я нашел в крохотной приемной. Пиджака на нем не было, а рядом стоял высокий бокал, который я заметил, несмотря на все усилия Теобальда загородить его собой. Мне даже стало его жаль.

— Так, значит, вам все-таки свезло, — сказал доктор. — Что ж, как я и говорил и как вы уже, должно быть, и сами заметили, тут вам не синекура. Во всяком случае, для меня это было так. Многие другие на моем месте просто плюнули бы и ушли, не потерпев такого обращения. Но помимо профессиональных соображений есть и другие, и в подобной ситуации простить можно многое.

— Но что за ситуация? — спросил я. — Вы обещали рассказать, если меня возьмут.

Доктор Теобальд пожал плечами, как делают все истинные врачи, оставив простор для толкования. В следующую секунду он вернулся к официальному тону. Моя речь, должно быть, выдавала во мне джентльмена, а ведь я был всего лишь сиделкой! Он, казалось, вдруг об этом вспомнил и решил освежить и мою память.

— Увы, — сказал он, — я обещал это до того, как узнал, что у вас нет никакого опыта. Должен сказать, я поражен, что мистер Мэтьюрин взял вас, несмотря ни на что. Но теперь только от вас зависит, как долго я позволю ему развлекаться. Что же касается его недуга, молодой человек, не вижу смысла озвучивать его вам — вы же ни слова не поймете. Считаю своим долгом только предупредить, что этот несчастный джентльмен — сложный и неординарный случай, а это уже огромная ответственность, даже без учета некоторых нюансов. На этом считаю должным прекратить обсуждение моего пациента. Если найдется время, я обязательно к нему поднимусь.

Не прошло и пяти минут, как он ушел наверх, и снова я увидел его у кровати больного только под вечер, когда вернулся. Но от билета в «Лицее» он не отказался; Раффлс счел, что мне он без надобности, и широким жестом прямо при мне предложил его доктору Теобальду.

— И не волнуйтесь за меня сегодня, — проскрипел он слабым голосом вдогонку. — Я могу послать за вами в любое время, как понадобится, а эту ночь, надеюсь, в кои-то веки проведу спокойно.

III

Из квартиры мы вышли в половине одиннадцатого, выждав момент, когда лестница пустовала. Наши осторожные шаги не производили шума. Однако сюрприз меня поджидал еще на площадке — Раффлс отчего-то повел меня не вниз, а вверх на два этажа, и в итоге мы вышли на совершенно плоскую крышу.

— В этом здании два входа, — разглагольствовал он, расхаживая меж печных труб на фоне звезд. — Один у нашей лестницы, а другой за углом. Но швейцар здесь только один, живет под нами и следит только за ближайшей к нему дверью. Мы спустимся по другой лестнице, чтобы избежать встречи с ним, да и Теобальд тогда точно нас не заметит. Я узнал об этой хитрости, следя за почтальонами: они входят через одну дверь, а выходят через другую. Теперь давай за мной и смотри под ноги!

Причина для осторожности действительно была — оба крыла здания оканчивались Г-образными вертикальными колодцами, доходящими до самого фундамента, а перила были такими низкими, что с легкостью можно было споткнуться и полететь в бездну. Однако мы довольно быстро добрались до второй лестницы; как и первая, она имела выход на крышу. А еще пять минут спустя мы уже с комфортом ехали в двухколесном экипаже, забирая к востоку.

— Эта берлога не слишком изменилась, Кролик. Стало больше светящейся рекламы, но и только… А-а, разве что это дурновкусие, конная статуя с золотыми стременами — во всем городе такого не сыщешь! Что-то в этом есть, конечно, но раз уж они ее здесь поставили, почему бы не покрасить старику ботфорты, а лошади копыта в черный цвет? Еще, конечно, стало больше велосипедистов. Тогда все это только начиналось, если помнишь. Нам бы тоже велосипед сейчас пригодился… А вот и наш старый клуб, весь разряженный к юбилею. Господи, Кролик, мы непременно должны будем туда заглянуть! Однако, старина, на твоем месте я бы не высовывался, пока мы едем по Пикадилли. Если тебя заметят, обязательно вспомнят и обо мне, а у Келлнера нам нужно быть крайне осторожными. А вот и он! Я рассказывал тебе, как пришел сюда, щеголяя акцентом заправского янки? Тебе тоже не мешало бы щегольнуть, особенно в присутствии официанта.

Наш кабинет был наверху. И едва переступив порог, даже я, знавший прежнего Раффлса до мозга костей, был поражен. Столик был накрыт на три персоны. Я шепотом сказал об этом Раффлсу.

— Ба, да неужели? — гнусаво отозвался Раффлс. — Слушай, парень, наша дама нас бросила, но тарелку ты не убирай. Я-то за нее уже заплатил.

Я никогда не бывал в Америке и никоим образом не хочу оскорбить американцев, но и словечки, и сама интонация его фраз с легкостью бы меня провели. Я взглянул на Раффлса, чтобы убедиться, что слова принадлежали ему, а кроме того, у меня было что сказать.

— Какая еще, черт побери, дама? — изумленно воскликнул я, когда мы остались одни.

— Нет никакой дамы. Они неохотно резервируют столики на двоих, вот и все. Кролик, мой милый Кролик — за нас!

И мы чокнулись бокалами, в которых плескалось штейнбергское 1868 года[2]; но моя рука не поднимается описать всю изысканность блюд, которые мы поглощали в тот вечер. Это была не просто еда, не набивание желудка, но утонченное пиршество богов, достойное самого Лукулла. И к этому божественному столу сел я — я, хлебавший баланду в тюрьме Уормвуд Скрабс и затягивавший пояс в мансарде Холлоуэй! Блюд было немного, но каждое — само совершенство, и было бы несправедливо отдать пальму первенства чему-то одному, обделив остальное, но что касается меня, то вестфальская ветчина в шампанском покорила мое сердце раз и навсегда. Да и то шампанское, что мы пили — не столько пили, сколько смаковали! Это ведь было «Пол Роже» 1884 года, для меня — высший сорт; но даже оно не искрилось и переливалось так, как мой друг, старый разбойник, втянувший меня в это приключение по самые уши. И ему стоило бы довести дело до конца — именно так я ему и сказал. Со дня моего возвращения из-за решетки я изо всех сил старался жить правильно, но мир был ко мне несправедлив. Я уже собирался перейти к главному, к моему окончательному решению, как нас прервал официант с «Шато Марго» на подносе, и принес он не только великолепное вино — на серебряной поверхности лежала также визитная карточка.

— Пусть войдет, — коротко сказал Раффлс.

— А мы кого-то ждем? — удивился я, когда официант удалился.

Раффлс, потянувшись через стол, сжал мою руку. Глаза его отливали сталью.

— Кролик, будь со мной, — сказал он своим прежним голосом, одновременно твердым и обаятельным; когда он говорил так, я никогда не мог устоять. — Если начнется заварушка, Кролик, я прошу тебя остаться со мной.

И тогда все завертелось — дверь распахнулась, и в комнату, кланяясь, впорхнул человек в щегольском сюртуке и золотым пенсне. В одной руке он держал шляпу, в другой — черный саквояж.

— Вечер добрый, джентльмены, — поприветствовал он нас с радушной улыбкой.

— Садитесь, — спокойно ответил Раффлс. — Позвольте мне представить мистера Эзру Б. Мартина из Чикаго. Мистер Мартин мой будущий шурин. Эзра, познакомься, это мистер Робинсон, менеджер «Спаркс и Компани», прославленной ювелирной фирмы на Риджент-стрит.

Я навострил уши, но ограничился лишь кивком головы. Я не был уверен, что, заговорив, смогу соответствовать своему новому имени и происхождению.

— Я пригласил мисс Мартин также присутствовать на этой встрече, — продолжал Раффлс, — но, к великому моему сожалению, ей нездоровится. Завтра утром мы отправляемся в Париж девятичасовым поездом, и она решила, что ей лучше хорошенько выспаться. Прошу прощения, что разочаровал, мистер Робинсон, но будьте уверены, я обеспечу вам отличную рекламу.

Раффлс поднял правую руку к свету, и на мизинце блеснуло бриллиантовое кольцо. Я мог поклясться, что пять минут назад его там не было.

Продавец выглядел разочарованным, но при виде кольца его глаза загорелись; он принялся за разглагольствования о том, сколько оно стоит и сколько его людям пришлось выложить. Мне предложили угадать сумму, но я вежливо покачал головой. В тот вечер я был лаконичен как никогда.

— Сорок пять фунтов! — вскричал ювелир. — Да за него и полусотни мало!

— Это верно, — покивал Раффлс. — Чертовски дешево вышло. Но, между прочим, молодой человек, вы получили за него наличными. Не забывайте об этом.

Не буду расписывать свое полнейшее непонимание происходящего — просто скажу, что искренне наслаждался каждой минутой. Это был Раффлс во всей красе, Раффлс прежний, он ничуть не изменился — в отличие от меня.

Выяснилось, что загадочная дама, моя сестра, недавно обручилась с Раффлсом, и он был полон стремления в знак своей любви осыпать ее подарками. Я не совсем уловил, кто кому подарил это кольцо, но за него явно уже заплатили; где и как — я тоже терялся в догадках. Обратно на землю меня вернул блеск драгоценностей, появившихся из саквояжа. Они сияли не хуже, чем лампы на потолке. Мы все склонили головы к столу. Я все еще не имел ни малейшего понятия о том, что происходит, но был морально готов к нарушению закона. Полтора года тюрьмы не проходят даром.

— Вот эти, — сказал Раффлс. — Мы отберем для нее несколько, а то, что не понравится, — вернем обратно. Как вам идея?

— Я хотел предложить то же самое.

— Тогда вперед, Эзра. Ты должен знать вкусы своей сестры, так что поможешь выбрать.

И мы выбрали — о, чего мы только не выбрали! И обручальное кольцо с бриллиантом, ценой в девяносто пять фунтов, безо всякой возможности сторговаться до девяноста. И бриллиантовое колье ценой в двести гиней[3], расчет возможен в фунтах. Предполагалось, что это будет подарок жениха. Свадьбу, таким образом, можно было считать свершившимся событием, и роли брата мне было не избежать. Я решил внести свою лепту и предположил, что сестре понравилась бы бриллиантовая звезда (ценой в сто шестнадцать фунтов), но высказал также опасение, что могу не потянуть такую сумму — за что немедленно получил пинок по ноге под столом. Сошлись на сотне, я уже и рот боялся открывать. А затем все вдруг спохватились — денег-то у нас при себе не было, хотя Раффлс заверил, что перевод из Нью-Йорка уже давно должен был прийти.

— Но я вас совсем не знаю, джентльмены! — воскликнул ювелир. — Я даже не знаю, в каком отеле вы остановились!

— Я же сказал, что не в отеле, а у друзей, — напомнил Раффлс растерянно, но без возмущения. — Это правда, сэр, чистая правда, я бы никогда не стал подвергать вас такому риску! Сейчас мы что-нибудь придумаем. Да, сэр, именно это я сейчас и сделаю!

— Неплохо бы, — горячо поддержал его ювелир. — Не то чтобы я не верил, что деньги у вас есть, в конце концов, мы их видели. Но я связан правилами и должен им следовать, ведь я работаю не на себя, и потом, вы сказали, что завтра утром едете в Париж!

— Девятичасовым, верно, — признал Раффлс. — И я наслышан, в Париже пруд пруди ювелирных лавок. Но это было бы нечестно, так что не берите в голову. Сейчас я что-нибудь придумаю, сэр, обязательно!

Он курил сигарету за сигаретой, а мы с ювелиром дымили сигарами. Раффлс сидел, нахмурившись, на его лице отчетливо читалась напряженная работа мысли, и мне было совершенно ясно, что его планы пошли наперекосяк. Впрочем, вполне оправданно — неужели он надеялся провести сделку на четыреста фунтов, уплатив всего десять процентов? Мне это даже казалось недостойным Раффлса; что же касается меня, то я был готов в любую минуту вцепиться нашему собеседнику в глотку.

— Мы могли бы выслать вам деньги из Парижа, — наконец протянул Раффлс. — Но как мы, в свою очередь, можем знать, что вы пришлете нам именно те украшения, о которых шла речь?

Ювелир замер на своем стуле с пылающим взглядом — репутация его фирмы говорила сама за себя.

— Боюсь, ваше имя мне знакомо не более, чем мое — вам, — заметил Раффлс со смешком. — Однако вот вам! Я нашел выход. Упакуйте их сюда!

Он высыпал сигареты из алюминиевого портсигара[4], пока мы с ювелиром хлопали глазами в изумлении.

— Кладите сюда, — повторил Раффлс. — Все три вещицы, что мы выбрали. Упаковку можете оставить себе, просто проложите их ватой. Затем мы пошлем за веревкой и сургучом, запечатаем прямо здесь, и тогда вы сможете забрать их с собой. В течение трех дней должен прийти перевод, мы отправим вам деньги, а вы перешлете нам коробку, и не вздумайте ее вскрыть! И нечего смотреть так уныло, мистер ювелир; вы ведь нам совсем не доверяете, а вот нам вам — приходится. Позови официанта, Эзра, спроси, есть ли у них здесь бечева и воск.

Все нашлось, и все прошло без сучка без задоринки. Ювелиру, конечно, лишние предосторожности пришлись не по душе, но товар все равно оставался с ним — и проданный, и непроданный, — так что возразить здесь было нечего. Своими руками он упаковал колье, кольцо и звезду в вату, и в портсигаре осталось еще столько места, что Раффлс под самый занавес чуть было не доложил туда еще и бриллиантовую брошку в виде пчелы за пятьдесят один фунт десять шиллингов. Однако он сдержался, чем крайне опечалил ювелира. Наконец портсигар был перевязан бечевой и запечатан, по забавной случайности бриллиантом того самого кольца, что было продано ранее.

— Надеюсь, у вас в лавке не припасено еще одно кольцо, точная копия моего, — пошутил Раффлс, вручая коробок ювелиру; тот немедленно спрятал его в саквояж. — А сейчас, мистер Робинсон, оцените мою любезность по достоинству — я не предложил вам ни глотка, пока дело не было сделано. Теперь же отведайте «Шато Марго», сэр, и я уверен, вы оцените его карат на восемнадцать, не меньше.

Обратно мы взяли кэб, и я рискнул задать пару вопросов, но Раффлс осадил меня резко и громко, чтобы кэбмен ничего не услышал. Я даже немного обиделся. Мне все еще было неясно, в чем суть сделки Раффлса с этим человеком с Риджент-стрит, и, разумеется, я горел любопытством. Но пришлось прикусить язык до самого возвращения в квартиру — осторожного, через черный ход. Только тогда Раффлс положил руки мне на плечи и расплылся в знакомой улыбке.

— Эх ты, Кролик! Неужто не мог потерпеть до дома?

— А ты почему не предупредил? — возразил я в том же тоне.

— Потому что твоя физиономия, друг мой, не умеет хранить секреты, и только полное неведение тебя выручает! Ты был растерян так же, как и этот старый пройдоха, — а вот если бы знал все заранее, так хорошо бы не получилось.

— Так в чем же дело, скажи наконец?

— В этом, — сказал Раффлс и выложил на каминную полку портсигар. Он не был ни перевязан, ни запечатан, и стоило поддеть его ногтем, как крышка подалась, а под ней, заботливо разложенное ювелиром на вате, лежало все это — кольцо за девяносто пять фунтов, колье за двести и моя звезда за сотню!

— Коробков было два! — воскликнул я.

— Именно, мой сообразительный Кролик. Один был заранее упакован и взвешен, и лежал у меня в кармане. Не знаю, заметил ли ты, как я взвешивал в руке все три украшения? Я знаю наверняка, что подмены не заметил никто, потому что я исполнил ее под самый конец, уже когда колебался над брошью. Ты был тогда совсем растерян, а продавец — ослеплен удачей. Это не составило абсолютно никакого труда; гораздо сложнее было отправить вчера Теобальда в Саутгемптон под каким-то предлогом, а после его ухода проскользнуть на Риджент-стрит собственной персоной при свете дня. Но это того стоило, определенно, и риск был оправдан. Милая коробочка, правда? Жаль, что сигареты оказались паршивые, но важно было, чтобы сорт был известный. «Салливанс» выдали бы меня завтра с головой.

— Но коробок ведь откроют не завтра?

— Разумеется, нет. А теперь, Кролик, настало время распорядиться капиталом.

— Я готов на все!

Мой голос звучал искренне, но Раффлсу требовалось более веское подтверждение. Я ощутил его пронизывающий взгляд, пробирающий до костей, но даже этого, казалось, было недостаточно, потому что Раффлс взял меня за руку и сжал с пылом, которого я за ним прежде не замечал.

— Я знаю, Кролик, я никогда в тебе не сомневался. Только на сей раз запомни — теперь моя очередь платить по счетам!

А уж как он платил и что из этого вышло, вы узнаете в следующий раз.

Примечания

1

Конка в Викторианскую эпоху — самый дешевый и откровенно «плебейский» вид транспорта: им пользовались в основном те, кому не хватало денег на поездку даже в конном омнибусе (стоимость которой была в полтора-два раза дороже), не говоря уж о кэбе (дороже в три-четыре раза).

2

Самый изысканный (и, кстати, очень крепкий) сорт белого рейнвейна. Это вино коллекционного класса, которое ни сейчас, ни в Викторианскую эпоху не подавали в ресторанах по обычным заказам, даже самым богатым клиентам: его нужно предварительно заказать в элитном винном погребе, для чего требуется не только иметь деньги, но и быть вхожим в определенные круги общества. Короче говоря, штейнбергское на столе для знающих людей практически равнозначно авторитетной рекомендации.

3

Гинея — золотая монета, во времена королевы Виктории уже не употреблявшаяся (в ходу был золотой соверен, соответствовавший фунту стерлингов; однофунтовая банкнота именовалась «квид»). Тем не менее некоторые расчеты продолжали вестись в гинеях, что было не только мерой качества (так можно было платить только за эксклюзивный товар: старинные драгоценности и произведения искусства, скаковых лошадей и т. п.), но и конкретной мерой стоимости. Соверен, фунт или квид соответствовали двадцати шиллингам, гинея — двадцати одному.

4

В описываемое время алюминий уже перестал быть одним из самых дорогих металлов, но все еще стоил больше серебра.

Content

Эрнст Уильям Хорнунг
Не синекура

Примечания