Генри Сетон Мерримен

В любви как на войне

Secret de deux, secret de Dieu[1].

Чтобы стать солдатом, нужна только храбрость; но чтобы стать врачом, нужны еще и мозги…

Вот и я стал врачом — военным врачом, весьма юным, едва знакомым со своим полком и полностью сознающим, сколь он в этом полку уступает даже последнему сержанту.

Девушка же, которой принадлежало вынесенное в эпиграф умозаключение насчет солдата и врача, была исключительно хороша собой, темноглаза, и уста ее были самыми пленительными из всех, что когда-нибудь говорили с американским акцентом.

В ту пору сердце мое еще волновали столь суетные вещи, не то теперь. Ныне его способен взволновать лишь чистый звук труб да глухой рев полков, поднимающихся в штыковую.

Мы тогда сидели на веранде в посольстве в столице некоего колониального государства на севере Индии, называть которое нет нужды. Местный раджа испытывал небольшие затруднения с претендентом на престол, чьи права основывались на событиях времен библейских и справиться с которым он не мог без нашей помощи. Генерал Элиас Дж. Уотсон из Бостона путешествовал, желая расширить кругозор — свой и своей дочери.

— Он просто хочет однажды написать книжку обо всем на свете, — поясняла оная дочь, Берта Уотсон, с мягкой и мудрой улыбкой, когда окружающие окончательно уставали расширять кругозор генерала.

Уотсон был в Симле, когда услышал, что на помощь радже Оадпура[2] отправляют войска — и немедленно поспешил в Оадпур. С собой он вез уйму рекомендательных писем от господ, жаждавших наконец от него избавиться, к господам, совершенно не желавшим оказывать ему какие-либо услуги. Однако его наивность и простодушный интерес ко всему на свете вскоре сделали его своим для нас — или то сделала мягкая и мудрая улыбка его дочери?

Эта улыбка словно говорила: вот я знаю нечто, вам неведомое, — и все как один мы отчаянно желали постичь, что же именно. Я, впрочем, не преуспел.

Военным врачам в принципе не дано преуспеть в такого рода полковых соревнованиях, поскольку они, как правило (и я не был исключением), бедны как церковные мыши.

Зато иногда Берта танцевала со мною — как тогда, на случайном балу в посольстве.

— Еще разок? — спросила она, выдав помянутую гениальную мысль.

И вручила мне бланк Его Королевского Величества канцелярии, служивший программкой мероприятия.

Я на седьмом небе от счастья схватился за карандаш. Ведь говорят же люди, что порой женщины дарят свою благосклонность людям бедным и незначительным!

Правда, едва ли это были женщины, подобные Берте Уотсон.

Я и помыслить не мог, что она может предпочесть меня, скажем, майору Лемезюрье-Грослену (который был наделен массой достоинств, среди которых богатство было отнюдь не единственным) или Остину Грэму… Особенно Остину Грэму.

Ходили слухи — несомненно, пущенные нашими дамами, способными учуять самый тонкий аромат интриги, — что между Грэмом и Бертой Уотсон возникло… своего рода взаимопонимание. Что ж, она никогда не улыбалась на его слова так мягко и мудро, как на слова всех остальных, — но и только. Большего я не замечал.

Наверное, она полагала его умнее себя; наверное, была в этом права.

Грэм был умнейшим из нас — и храбрейшим. Мне он говорил, что делал деньги, а теперь решил сделать себе имя на этой маленькой победоносной войне.

Был он хорош собой, невозмутим и в любых обстоятельствах выглядел тем, кем и являлся: потомком древнего и славного рода.

Мы дружили — нам выделили одну квартиру в некоем подобии сторожки перед дворцом раджи. Потому я знал, что Грэм, будучи командиром подразделения, работает день и ночь и что у него есть замечательный план подавления мятежа одной внезапной атакой на крепость в двадцати милях от нас, где засел «претендент».

— Вы знаете, мне кажется, — бросила Берта, когда я со всей старательностью вписал свое имя в правительственный бланк, — что это все просто… как вы, британцы, говорите, «демонстрация силового превосходства». Не настоящая война. Вы не собираетесь сражаться. Все слишком тихо, слишком ровно: торжественные молебны, обмен визитками, суаре-дансан…

Она посмотрела на меня — и, будь мне ведома хоть одна военная тайна, я выдал бы ее немедля.

— А вы, значит, все же собираетесь воевать, — заключила она со спокойствием в голосе удивительным и пугающим.

У нее, кажется, не было никаких оснований вывести это, ведь я не сказал ни слова. Лишь позже я осознал, что меньше всего усилий требует ложь невысказанная.

— Видите ли, я всего лишь полковой врач. Как ни странно, бригадир не посвящает меня в свои замыслы, — ответил я.

— Я хорошо знаю войну… — помедлив, начала она.

Промедление было вызвано неудачно расстегнувшейся пуговицей ее длинной перчатки, которую прекрасная Берта все пыталась застегнуть.

— Позвольте помочь? — со всем пылом юности я бросился на помощь.

— А? Да, конечно, если вам так хочется… Так вот, — продолжила она с той спокойной уверенностью, которой я с тех пор настолько не доверяю, — если бы я была ответственна за операцию, я бы так и делала — давала балы, обменивалась визитками, устраивала бы молебны. Ведь здесь полно шпионов. Даже слуги — они легко могут читать всю корреспонденцию и доносить ее содержание Как-его-там-хану. И в итоге план кампании будет известен ему не хуже, чем самому бригадиру.

— Уверен, это не так, — возразил я. — Грэм держит все письма в аптечке, запертой в дорожном чемодане, крышка которого наглухо завинчена.

— Вот как? Что ж, лучше, как это говорят у нас в Америке, перебдеть, да? Ну так вот, как я говорила, будь я начальником операции, я бы так и делала — убедила Как-его-там-хана, что это все только демонстрация силового превосходства, а потом — один ночной марш, и еще до рассвета устроить ему янки-дудль[3] во все поля.

Она посмотрела на меня, уверенно кивнула и, достав веер, начала им обмахиваться.

— Вот так я повела бы кампанию. Знаете, папенька приехал сюда посмотреть, как сражаются британские солдаты. Мы ждем уже месяц — и, надеюсь, в театре войны скоро третий звонок. Он много думал о британских солдатах, да… Он ведь, хоть и генерал, настоящей войны не видел никогда. А я говорю: если ты генерал, который не бывал в бою, то грош тебе цена, иди и сдохни! Что?

— Ничего.

— Вы что-то сказали.

— Я только хотел сказать, что доведись вам проводить военную кампанию — вы, безусловно, поступите именно таким образом, как только что описали.

— Так просто я не сдамся, — возразила она серьезно… и мы сменили тему.

Насколько помню, мы заговорили о врачебном ремесле, и вскоре я уже вовсю рассказывал о своем увлечении того времени — природных наркотических препаратах. Она была весьма заинтересована — или старалась казаться таковой, и я пообещал прислать им в «эспедицию», как она это называла, бутылочку отличного совершенно безвредного средства, которое помогает от морской болезни и зубной боли. Я до сих пор держу при себе некоторое количество этого средства, под этикеткой «Берта» — все же, полагаю, в этом имени что-то есть…

* * *

Домой я возвращался в глубоких раздумьях. То, что изложила мне Берта Уотсон, было планом Остина Грэма. Но ведь не такой человек был мой друг, чтобы выбалтывать подобные секреты!

Теперь я знаю: если женщина любит, ей не нужны слова, чтобы знать, что на уме у мужчины. Но тогда… тогда я не знал ни этого, ни многих других важнейших вещей.

Дни тянулись, а мы все никак не приближались к цели: решению проблемы раджи. Газет в то время в колониях не было. Их, впрочем, с успехом заменяли базарные сплетни, подчас передававшие новости точнее и быстрее самой осведомленной прессы. На базарах приходили к тому же выводу, что и Берта Уотсон: что мы здесь лишь для показухи.

Чем дальше, тем более уверенными становились эти толки, и потихоньку они, как сорняками, обрастали интересными подробностями: то ли мы боялись претендента, то ли поссорились с раджой…

Грэм приходил и уходил. Порой в расположении его ждали странные туземцы, один из которых говорил на хиндустани с шотландским акцентом. Когда я сообщил ему это, он рассмеялся:

— Зато на своем родном языке я говорю без индийского акцента!

Английский у него действительно был как у уроженца Глазго. Я дал ему прикурить, и мы проболтали о том о сем полчаса, ожидая Грэма. Но мой случайный знакомец так и не представился.

Наконец однажды около полуночи меня разбудил майор Лемезюрье-Грослен в полном обмундировании — и в глазах его горел тот странный огонь, который мне был не знаком дотоле, но — весть Бог и конная гвардия! — я частенько с тех пор встречал.

— Поднимайся, ты, костоправ! — крикнул майор. — Ты всяко будешь нужен, но сейчас ты нам просто необходим. С Грэмом что-то не так — и это как раз тогда, когда мы собрались покончить-таки с этим ханом! Да поторопись же, черт дери! Будет славная драчка, я такую не пропущу ни за какие блага!

У Лемезюрье-Грослена было восемь тысяч в год, поместье в тюдоровском стиле и титул баронета впереди — но ничто из этого не заставляло его глаза так гореть.

— Что с Грэмом? — спросил я, одеваясь.

— Если б я знал! Не можем его добудиться. То ли паралич хватил, то ли он пьян мертвецки. — Майор подал мне пояс.

Мы поднялись в комнату Остина Грэма. Он лежал на своей постели, глаза его были прикрыты.

Я осторожно приподнял одно из отяжелевших век пальцем.

— Где он ужинал? С вами, в общей столовой?

— Нет, с Уотсонами.

— Когда вы виделись последний раз?

— У меня, в десять. Он поменял время выступления на без четверти полночь — войска уже пошли. Я вернулся его поторопить, и вот… Весь план атаки — его рук дело, это был бы его звездный час, он должен был сам командовать штурмом… Эх! Какие шансы у него были, а он, черт его дери, лежит тут бревном!..

По ходу осмотра сердце мое билось все тревожнее — странная мысль пришла мне на ум. Я спустился к себе, открыл «Берту». Тот же запах!

Вернувшись, я сказал:

— Помогите обуть его и одеть.

При неровном свете свечи мы кое-как одели Грэма. Лемезюрье-Грослен был крупный малый, а меня мое ремесло приучило ворочать трупы, потому скоро наш друг был в полном обмундировании у меня на руках. Кавалерийская каска чудом держалась у него на голове под каким-то немыслимым углом, сам он был совершенно без сознания, но живой.

— Теперь помогите усадить его в седло.

То был первый и последний на моей памяти раз, когда майор уронил монокль.

— Не смею ослушаться. Но учтите: я полагаю, что вы или пьяны, или рехнулись.

Мы спустились вниз, я влез на лошадь, Лемезюрье-Грослен передал мне Грэма (весу в нем было не меньше четырнадцати стоунов[4]), которого я пристроил перед собой, и мы отмахали двадцать миль в одном седле.

Через час, уже в виду крепости хана, Грэм пришел в себя — как я и полагал, свежим и готовым к делу, словно после хорошего сна. Времени объясняться толком не было, так что я сказал:

— Вас опоил кто-то из туземных шпионов. Как видно, прознали, что атакуем сегодня. Мне сказали, что войска уже выдвинулись на маршрут, так что я не стал давать вам лекарства, а просто подвез к месту действия.

Рад заметить, что он мне поверил.

* * *

Мне нашли бодрую лошадку, до того тягавшую легкую артиллерию и доставившую солдатам немало проблем своим характером, и я направился на квартиры: мне нечего было делать на поле боя. Когда я уже подъезжал к сторожке, мне помстилось, что мимо мелькнуло белое платье.

Был почти рассвет, и над рисовыми полями повисла легкая розовая дымка. Все было полно того ощущения чистоты и покоя, какое всегда оставляет, уходя, индийская ночь.

Моя комната была на первом этаже и, кажется, услышав стук копыт, кто-то выскользнул из нее и побежал по каменным ступеням вверх.

Я спрыгнул наземь, вдалеке бухнула пушка. Моя лошадка бодро вздернула уши — несмотря на сорок миль, которые она прошла без отдыху за последние пять часов.

Я ее стреножил и пошел в комнату — но не в свою, а наверх, к Грэму.

Мисс Уотсон стояла там и, в ярком свете южного утра я увидел лицо женщины, пережившей бессонную ночь.

— Слуга майора Грэма сказал мне, что майору плохо, и я пришла. У меня есть право… право знать, что с ним и где он! — сказала она с привычным самообладанием.

— Он на поле боя, — ответил я, и глухой отдаленный выстрел подтвердил мои слова.

Берта Уотсон прикусила губу — та слишком дрожала.

— Прозвенел третий звонок, — пояснил я, припомнив давний разговор на веранде посольства.

— Как он туда попал?

— В моем седле, без сознания. Пришел в себя примерно за час до начала запланированных боевых действий. Кто-то опоил его, чтобы майор не мог принять участия в операции. Кто-то, кто боялся его — или боялся за него. Меня вызывал майор Лемезюрье-Грослен, и о случившемся знаем только мы трое. Я — единственный медик, связанный с этим делом, и я могу удостоверить, что использовано было местное наркотическое средство, а следовательно, преступник — туземец. Вероятно, местный шпион, пытавшийся таким образом сорвать операцию, предупредить о которой своих он не успевал. Понимаете?

Она смотрела на меня — очень внимательно и серьезно.

— Никто не подумает, что дело было иначе. Что это был некто, привязанный к майору Грэму, некто, в панике поддавшийся искушению спасти его жизнь от опасности и тем едва не причинивший ему великий вред…

Я кивком указал ей на дверь: следовало уходить, скоро здесь станет людно.

— Надо же! — воскликнула она. — А я-то считала вас глупым, несмотря на ваш монокль. А глупец здесь совсем не вы…

Потом она вдруг развернулась ко мне и севшим голосом прошептала:

— А если его убьют?

— Это профессиональный риск, мисс Уотсон. Нам остается лишь ждать и надеяться, что он вернется живым.

И он вернулся — по словам бригадира, «с Крестом Виктории на рукаве». Я был поблизости от мисс Берты Уотсон, когда она встретила майора Грэма, и то, что мелькнуло в ее глазах, доселе заставляет меня грустить о том, насколько я одинок…

Сноски

1

«Что знают только двое — знает лишь Бог» (фр.). Окончание этой знаменитой пословицы звучит менее романтично: «…а что знают трое — знает свинья».

2

Вот рассказчик и упомянул то «колониальное государство, называть которое нет нужды» — но для современников было ясно, что это фиктивное упоминание. Такого княжества никогда не существовало, а город с подобным названием расположен в Бенгалии, т. е. на востоке, а не на севере Индии и язык хиндустани (см. ниже) там не в ходу.

3

Патриотическая (хотя и полная насмешливой самоиронии) американская военная песня, неофициальный армейский гимн.

4

То есть почти центнер: конечно, вместе с полной выкладкой кавалерийского офицера — сапоги, каска, оружейный пояс с палашом в ножнах и т. п.

Content

Генри Сетон Мерримен
В любви как на войне

Сноски