Грегори Сквайрз

Дело о Дездемоне

Мне в путь пора — республике принесть

С тяжелым сердцем роковую весть.

Вильям Шекспир. Отелло

— М-да… — сказал старший инспектор Ледоу. Осторожно приподнял сундук, удивленно покачал головой, вновь опустил его на стол и снова повторил: — М-да…

Библиотекарь только коротко улыбнулся. Он прекрасно понимал, что дело не в весе. Старшего инспектора не смутила бы и гораздо бо́льшая тяжесть.

В качестве этой тяжести библиотекарь (то есть еще не библиотекарь, но юный скаут) как-то раз фигурировал самолично: старший инспектор (тоже еще не старший и не инспектор даже, но рядовой Ее Величества Вдовы, всего тремя годами старше скаута) тащил его когда на закорках, а когда и просто перекинув через плечо, короткими перебежками, под свист бурских пуль и уханье пустынных сычиков. Конечно, сейчас оба они отнюдь не тогдашние юнцы, а джентльмены, как принято говорить, средних лет; но свои физические возможности сохранили в прежнем объеме — по меньшей мере. Инспектор так их даже приумножил: тот солдат времен Бурской войны против себя нынешнего выстоял бы не более пары раундов.

Поэтому библиотекарь молча ждал продолжения. Каковое не замедлило последовать:

— Но, Грегори… Я, конечно, понимаю, что вы заботитесь о культурном уровне моих подчиненных, и это очень похвально — однако всему своя мера! Слава образовательной системе: теперь грамотны даже наши констебли. Тем не менее из этого факта не следует, что они будут читать книги, особенно сложные, вот так просто для своего удовольствия. Честно говоря, я даже за сержантов не поручился бы. Не говоря уж о…

Тут инспектор счел необходимым остановиться.

— Значит, из того факта, что в вашем дивизионе решено обновить библиотеку…

На этих словах уже библиотекарь счел необходимым остановиться.

— Да, у нас есть библиотека! — Инспектор поморщился. — Все у нас есть, что положено и предписано: от телефонных аппаратов до тесаков по образцу абордажных сабель времен адмирала Нельсона. Но когда человек, едва держащийся на ногах после дежурства, заглянет в одно из помещений, предназначенных для отдыха, — не дело с размаха лупить его по голове полным собранием сочинений Шекспира. Иначе он немедленно перейдет из библиотеки в бильярдную. Которая у нас тоже есть.

— Понятно. — Тот, кого называли Грегори, кивнул. — Что ж, мой друг, в этом случае могу посоветовать только одно: просмотрите, хотя бы бегло, содержимое этого сундучка с сокровищами — и без колебаний отвергните то, что, по вашему мнению, категорически не подходит. В дальнейшем я буду руководствоваться вашими рекомендациями.

Чарльз Ледоу неловко развел руками, хотел что-то сказать — но промолчал. Сам на себя рассердившись за испытываемое смущение, он решительно приступил к делу.

Томик Шекспира тут же был отложен в сторону, однако никакого собрания сочинений в сундуке не оказалось — и довольно долго старший инспектор действительно не находил, к чему бы придраться. Годовые подшивки «Тит-битс», «Стрэнд» и «Панч» у него возражений не вызвали, а «Иллюстрейтед Лондон Ньюс» за 1890 год вызвала решительное одобрение. Столь же одобрительно он отнесся к «Тайне Эдвина Друда», «Киму» и «Джентльмену-взломщику». Разрозненные томики Лэнга, в их первой жизни «синий», «малиновый» и «оранжевый», однако переплетенные заново, а потому утратившие цветовую гамму, какое-то время с сомнением держал в руках — но отдал должное нейтральному переплету и, усмехнувшись, присоединил их к стопке одобренной литературы. При виде нескольких дешевых, хотя и хорошей сохранности, изданий сильно поморщился, тем не менее решил не перечить своим словам о «книгах для отдыха констеблей».

Дольше всего оставалась неопределенной судьба пары тоненьких брошюрок о приключениях Пинкертона, но в конце концов и они оказались приняты: видимо, с учетом того, что грамотности некоторых констеблей хватит лишь на такое чтение. Так что в итоге, кроме Шекспира, отбраковке подверглась лишь еще одна книга.

— Гм… — Старший инспектор нерешительно прочистил горло. — Я…

— Уже? — спокойно поинтересовался библиотекарь. Он все это время стоял в дальнем конце зала, спиной к происходящему, лицом же к открытому окну.

— Да. Должен сказать, что вы оказались правы. Во всяком случае, более правы, чем мне представлялось при первом осмотре… Осмотре места преступления, гм, да. — Ледоу спрятал улыбку в усах.

— Понятно. Что ж, насчет «Отелло» у нас уже был разговор. А вот чем вам не подошли «Приключения Шерлока Холмса», друг мой?

Инспектор бросил быстрый взгляд сперва на стол, потом на обстановку библиотечного зала. Нет, никаких зеркал тут не было. Его друг не увидел вторую из отвергнутых книг, он угадал ее.

Вообще-то профессиональная проницательность — удел детективов, библиотекарям заповедан небом совсем другой комплекс достоинств. Но Чарльз Ледоу отлично знал, что и на детективной ниве его друг в высшей степени не прост. В Грегори вообще простого было мало, если не считать, конечно, его фамилии. Да и то: Смитов в Англии едва ли не четверть, Браунов лишь немногим меньше, а вот фамилия Браун-Смит по редкости соизмерима с герцогской. Грегори Браун-Смит. Человек, который отнюдь не всю свою жизнь провел в тиши библиотечных стен, вдыхая запах старинных фолиантов. О нет.

— Ни на единый миг не подвергая сомнению их литературные достоинства… — осторожно начал инспектор. Но осторожность тут же покинула его: — Ох, ну право же слово, Грег! Я отлично знаю, что все мы, от суперинтенданта до последнего бобби[1], глупцы, неучи, слепые и глухие бездари, а заодно и потенциальные преступники, конечно. Потому что бросить за решетку невинного — преступление, упустить из рук настоящего злодея — тоже. А именно этим мы, как всем известно, и занимаемся. Но ведь известно-то это всем именно из таких вот… де-тек-ти-вов.

Последнее слово Ледоу произнес с нескрываемым раздражением.

— Точно ли из-за них? — Библиотекарь все еще не поворачивался. Рука его скользнула к небольшой коробочке, он придвинул ее к себе по подоконнику — и слегка наклонился вниз, будто высматривая что-то за раскрытым окном в окутанном ранними сумерками дворе.

— А из-за чего же еще? — Раздражения в голосе старшего инспектора никоим образом не убавилось. — О, конечно же, крупный полицейский чин проявит черную неблагодарность, если не согласится вот так запросто передать влюбленному доктору сундучок с сокровищем на полмиллиона тогдашних фунтов, чтобы юная леди оказалась первой, кто их увидит… И он действительно передает, и даже выделяет констебля в сопровождение, вот только тот без возражений соглашается обождать в кэбе, пока доктор относит сундук к избраннице своего сердца и там, без свидетелей, вскрывает его кочергой. А потом, не слишком скоро, они выходят к терпеливо ждущему на улице констеблю и сообщают, что никакого сокровища нет и в помине. Между тем оно вообще-то представляло собой спорную собственность, на него две семьи претендуют… и две сотни семей могли бы очень прилично жить только на проценты от тогдашнего полумиллиона… Ну и в каком виде предстают все участники этой сцены? То-то потом доктор с новоиспеченной супругой почти сразу поселяется в собственном доме; а ведь совсем недавно оба были крайне стеснены в средствах, доктор даже скромную квартиру был вынужден на пару с Холмсом снимать…

— Там еще, помнится, констебль без награды остался, — негромко произнес Браун-Смит. Коробочку он теперь держал в левой руке, а в правой у него был пинцет.

— Да, в благодарность за свое ожидание снаружи. Десяти фунтов он, кажется, не получил: это, по тем ценам, его где-то двухмесячное жалование, если не больше. Зато мистер Холмс демонстрирует чудеса дедукции: находит на подоконнике след деревянной ноги (полиция, разумеется, на это не способна), по нему описывает внешность преступника, не забывая упомянуть его тропический загар (а тот в Лондоне уже три года)… После чего устраивает сперва засаду на несколько дней, а потом погоню на скоростном катере — и все это чтобы подозреваемые не смогли с удобством сесть на пароход, отправляющийся в Южную Америку. С ума сойти: если беглый каторжник не попадет на пароход, то ему, конечно, просто и деться больше некуда, о горе, о крах всех его планов! Интересно, он в Англию тоже прибыл пассажирским рейсом, в каюте первого класса, с черным дикарем в качестве слуги? А что во время этой погони оба катера пронеслись мимо сотни торговых судов — это, безусловно, ерунда, театральный задник: разве может беглому каторжнику прийти в голову договориться с капитаном какой-то из этих посудин? И разве может Великому Сыщику прийти в голову мысль, что каторжник о таком подумает заранее, до того и вместо того, чтобы на трансатлантический рейс стремиться? В том-то и дело, Грег: добро бы только мы, служители закона, в этих историях выглядели умственно отсталыми — так ведь нет, там какие-то состязания призовых идиотов. А ты еще спрашиваешь, почему я отложил эту книгу… Да для любого нормального сыщика она хуже Шекспира!

Библиотекарь только головой покачал.

Инспектор перевел дух. Ему стало неловко: познакомившись с Грегори Браун-Смитом еще в ранней юности, они за все время лишь несколько раз переходили на «ты» — и, как правило, было это в минуты крайней опасности, когда каждый миг может оказаться решающим[2].

— И это у мистера Холмса везде, — продолжил Чарльз Ледоу тоном ниже. — Если не след одноногого, так след хромого; если человек умирает от апоплексии, то он обязательно падает таким образом, чтобы проломить себе затылок о сундук или о каминную решетку. О эта каминная решетка! Где я ее только уже не встречал как причину смерти… разве только в реальной практике ни разу не довелось. Зато если в этой самой практике требуется «раскрутить» собеседника на пари, то совсем не обязательно у него из кармана именно в нужный момент будет торчать пунцовый листок.

Он коротко хмыкнул. Дальше его речь текла уже совсем умиротворенно:

— Ну и когда в «Союзе рыжих» злоумышленники прикрывают свою контору в тот самый день, как закончили подкоп под банк, — это они прямо-таки вопиющее отсутствие выдержки проявили. Нет чтобы задержаться буквально на сутки: тогда Холмс просто-напросто ничего не узнал бы. Хотя… да, бывало такое в моей практике. Хитроумие и глупость часто по одним дорожкам ходят. Но вот компрометирующую записку очень вряд ли будут целые сутки держать в том самом кармане, куда ее сунули сразу после убийства. Особенно если убийца знает, что уголок этой записки, оставшийся в пальцах жертвы, уже привлек внимание следователя. Да… вряд ли… — Инспектор запнулся и добавил без всякой охоты: — Но и такое случается…

Грегори Браун-Смит никак не прокомментировал это признание. Однако Чарльз Ледоу сам ощутил, что его аргументация, недавно столь пылкая, начинает терять весомость. И счел необходимым продолжить:

— Зато переводчик, который тайком от своих преступных клиентов вставляет в разговор дополнительные фразы, вызывает у меня подлинное восхищение. Вернее, вызывал бы, не окажись среди этих вопросов и ответов числительные — три недели, города́ — Лондон и Афины, а также имя пленника… я-то его сейчас не помню, а вот преступники забыть не могли, да и слово «Лондон» мудрено с чем-то перепутать. Даже по-гречески. И алиби, базирующееся на соображении, что узкоплечий юноша не сможет проткнуть человека гарпуном, это, мол, и самому мистеру Холмсу не по силам, — просто курам на смех. Китобойный гарпун в моей практике ни разу не фигурировал, но крепкие парни слабого на вид сложения — часто. А человеческое тело столь непрочная конструкция, что ассегай, во всяком случае, его запросто пробивает насквозь, даже в руках подростка. Нам ли не знать…

Его собеседник (если можно так назвать того, кто по-прежнему не произносит ни слова) кивнул.

— …И кричать «Куи!» совсем незачем, если уж пришел на заранее назначенное место встречи, — продолжил инспектор как бы в развитие прошлой мысли. — Только лишних свидетелей привлечешь. Что и получилось. «Глухая местность» в нашей англосаксонской глубинке — это все же не буш, австралийский или африканский. Отнюдь. Девочки цветы там собирают, деревенские старушки… не знаю уж зачем, но тоже запросто могут оказаться в этой, гм, «глуши»… лесник или, наоборот, охотник…

Оба они, не сговариваясь, одновременно вспомнили африканский буш, наполненный свистом ассегаев, свистом пуль, посвистывающими криками кустарниковых сычей — и щелкающим готтентотским свистом, слышимым на столь же дальних расстояниях, как перекличка австралийских бушлендеров. Поэтому когда слуха инспектора вдруг достиг звук, словно бы донесшийся оттуда, через годы и мили, Чарльз Ледоу даже не удивился. По крайней мере, в первый миг. А мгновение спустя, когда его брови все-таки поползли вверх, источник звука сделался очевиден: на подоконнике сидел маленький, размером с воробья, городской сычик.

— Не изволите ли отведать мучного червя, сэр? — церемонно произнес библиотекарь, протягивая сычику нечто на кончике пинцета.

— Кто это? — почему-то шепотом спросил инспектор.

— Разве вы не представлены друг другу? Чарльз, это мой друг Сангума. Сангума, прошу любить и жаловать — это мой друг Чарльз Ледоу, старший инспектор Икс-дивизиона. Человек, от которого у меня нет секретов, — и не только потому, что он замечательный сыщик. Вот только Шерлока Холмса не любит. Но это неважно, потому что все равно хорошо изучил все его методы.

Собственно говоря, удивляться было нечему. Браун-Смит всегда, с африканских лет, был неравнодушен к сычиками. Обязательно какой-нибудь жил у него, причем вольно, не в клетке, а в саду, в дуплистом дереве напротив дома, под крышей самого дома — да и прямо на окраине палаточного лагеря в буше Грегори умудрялся с очередным сычиком налаживать отношения так, что тот садился ему на плечо и брал из рук прикормку. И все они носили имя Сангума. Может быть, даже не «все они», а один и тот же: Ледоу не так уж разбирался в птицах… вряд ли, конечно, птичий век окажется настолько долог, да и из Южной Африки до Англии далековато.

Так что встреча оказалась неожиданной скорее потому, что произошла она средь бела дня и на рабочем месте, в лондонской библиотеке. Хотя уже вечереет, а прямо за окном — какое-то дерево. Отчего бы и дуплу в нем не быть.

Инспектор, прижав руку к груди, учтиво поклонился — и с его губ сорвался нервный смешок, когда сычик, забавно нахохлившись, вдруг тоже проделал нечто вроде поклона.

— Не смущайте моего друга Чарльза, сэр. — Библиотекарь укоризненно взглянул на Сангуму. — Он, как я вижу, сейчас вознамерился продемонстрировать нам методику столь нелюбимого им Великого Сыщика на одной из книг. Той, которая ему кажется наиболее бесполезной.

Вновь усмехнувшись, Ледоу бестрепетно взял со стола томик Шекспира. Бросил на него беглый взгляд, провел пальцами по переплету. Потом раскрыл книгу, поднес ее к лицу — и положил обратно.

— Ну что ж… Книга эта была забыта в кэбе, три месяца назад — точнее, чуть больше трех месяцев. На четыре дня, полагаю. Еще я мог бы добавить, что хозяин ее, несомненно, человек весьма рассеянный, а везший его кэбмен обладает не более развитым чувством прекрасного, чем среднестатистический полисмен, — но это, во-первых, и так само собой разумеется, а во-вторых — не преступление. Никакое преступление с данной книгой не связано. Что до остального, то, как некогда сказал Великий Сыщик, «часы недавно побывали в чистке, поэтому я лишен возможности сообщить какие-либо подробности».

— Понятно. — Браун-Смит задумчиво кивнул. — Поскольку я не Туповатый Спутник Великого Сыщика, то у меня только один вопрос и одно прямое опровержение. Начнем с вопроса. Почему именно в кэбе, а не в подземке, трамвае или автобусе?

— Вещи, забытые в этих видах транспорта, принимает на хранение наш новый Отдел находок. А кэбами по-прежнему занимается старый: тот, что в полуподвале. Для книг там специальный стеллаж. Не стану утверждать, что мне по силам отличить друг от друга томики Шекспира, забытые в трамвае, такси и вагоне подземки, — но книги, выстоявшие положенный трехмесячный срок в полуподвале, неизбежно начинают пахнуть плесенью. Кроме тех, которые выглядят особенно ценными: их помещают в специальный сейф. Этот томик явно не из их числа.

— Про три месяца я знал. — Библиотекарь снова кивнул. — И еще три дня, в течение которых нашедший имеет право забрать невостребованный предмет в свою собственность. Кэбмен этого сделать не пожелал. Так что вчера очередную партию таких книг, забытых прежними владельцами и не потребовавшихся новым, доставили к нам в библиотеку, все правильно. В фонд пожертвований. А неделю назад мой друг, старший инспектор Скотленд-Ярда, попросил меня… О, прошу простить меня, сэр!

Сангума, все это время голодавший, голосом и позой выразил крайнее возмущение. Браун-Смит торопливо протянул ему нового мучного червя.

— Да, Грегори, все обстоит именно так, — подтвердил инспектор Ледоу. — Уверен, что подборку книг для нашей библиотеки вы составили почти сразу — однако, увидев среди новых поступлений Шекспира, не удержались от соблазна ее пополнить. Но, помнится, кроме вопроса вы обещали еще и опровержение?

— Опровержение? Да, в самом деле. Эта книга — не «Сон в летнюю ночь» и не «Венецианский купец», но «Отелло». Вы продолжаете утверждать, что с ней не связано никакое преступление?

— Разве что в этом смысле… Действительно, преступление налицо: пожилой генерал душит свою жену, приревновав ее к молодому красавцу лейтенанту, после чего, узнав о ее невиновности, в раскаянии кончает с собой. — Инспектор пожал плечами. — Замечательный финал. Разве что мистер Холмс вряд ли был бы доволен: тут ему нет никакой работы. Э-э… Я сказал что-то не то?

— Все не то. Разве что определение «пожилой генерал» может соответствовать истине… А может и нет, во всяком случае по сегодняшним меркам. Как по-вашему, мой друг: сколько лет основным персонажам?

— Ну… — Ледоу хотел ответить сразу, но вдруг задумался. — Госпоже генеральше, полагаю, может быть лет… пятнадцать-шестнадцать, пожалуй. Если она старше Джульетты, что вообще-то не обязательно. В школьные годы мимо этого как-то проскакиваешь, но помню, как меня уже во вполне зрелом возрасте поразило: «…Ей нет еще четырнадцати лет»! Совращение малолетних, иначе не назовешь. Однако вы верно сказали, это «по сегодняшним меркам», а в то время такое считалось допустимым, да ведь эти девочки и сами себя ощущали в невестинском возрасте, рвались за своих избранников замуж… Ладно, в каких бы годах ни была Дездемона — для генерала и остальных это юность, не детство. А вот сам генерал… и эти остальные…

Он вновь раскрыл книгу, зашелестел страницами. Через несколько минут тщетных поисков нахмурился.

— Акт первый, сцена третья, — подсказал библиотекарь. А затем, сжалившись, подошел вплотную и, перевернув несколько страниц, указал нужную строчку. — Вот здесь.

— «Я уже почти тридцать лет смотрю на этот мир…» — прочитал старший инспектор. И озадаченно поднял взгляд: — Но ведь это…

— Да, это Яго.

— Мичман Яго…

— Энсайн Яго. Не совсем флотский мичман и не совсем пехотный прапорщик… хотя в исходном смысле что-то похожее: знаменосец. По тем временам, когда для девушки тринадцать лет — возраст замужества, для офицера под тридцать звание энсайна — неплохой чин. Да еще для эмигранта, судя по имени — испанца. Собственно, в этом эпизоде он говорит о себе как о человеке опытном, пожившем, не первой молодости…

— Пусть так. Хотя на сцене его, кажется, играют старше.

Инспектор и библиотекарь понимающе переглянулись. Чарльз Ледоу был выходцем совсем не из тех кругов, для которых посещение театра является необходимым, желательным или хотя бы приятным делом. Но миссис Ледоу была как раз из них — и Чарльзу уже довольно давно пришлось смириться с судьбой, что он и сделал почти безропотно, исправно сопровождая свою супругу на все светские мероприятия. Или по крайней мере на те из них, от которых никак не удавалось отвертеться.

Сегодня ему тоже угрожала пытка оперой. Так что в библиотеке он засиделся до вечера, конечно, по делам службы — но отнюдь не случайно.

— Значит, злодею-знаменосцу лет двадцать восемь — двадцать девять, — признал инспектор. — И что из этого следует?

— Ничего особенного. Просто это единственное место в трагедии, где кто-то называет свой возраст. И обращается «молодой человек» — к кому? К бестолковому шалопаю Родриго, а отнюдь не к «юному лейтенанту» Кассио.

— Постойте-ка… — Ледоу заглянул на первый разворот. — Все верно: «Кассио, его лейтенант». Сейчас вы мне, наверно, скажете, что это звание соответствует не армейскому субалтерну, а полковнику?

— Затрудняюсь подыскать ему точное соответствие, но, во всяком случае, старший офицер. «Lieu tenens» — местоблюститель, то есть непосредственный заместитель: заместитель генерала, Отелло. Лейтенант-генерал — вот он кто. И «молодым человеком» его никогда не называют. «Теоретиком» называют, «геометром» и «книжным червем»: за глаза, недоброжелательно противопоставляя Яго, рубаке-практику. Но такая ученость — не показатель молодости.

— За тридцать, наверно, — согласился инспектор. — Совсем старик, нечего сказать.

— Кассио — немногим за тридцать, возраст Гамлета… и Иисуса Христа, хотя это сравнение вряд ли к месту. А генералу — сильно за тридцать, может быть, даже около сорока… Как бы там ни было, все они друг другу более-менее ровня, даже по меркам шекспировского века. Зрелые, миновавшие молодость мужчины, ветераны многих битв. В полной силе, на взлете карьеры.

— То-то ему и обидно, — пробормотал Чарльз Ледоу. Он уже оставил иронический тон, слушал внимательно.

— Кому из них?

— Да Яго же, конечно. Его ведь как бывшего эмигранта в чине не повышают, наверно. Испанец… Испания в те годы с Венецией случайно не воевала?

Этот вопрос неожиданно смутил Брауна-Смита. Инспектор протянул было своему другу томик Шекспира, но тот виновато развел руками.

— У старины Вильяма мы на это ответа не найдем. Отелло должен был жить лет за сто до написания «Отелло»… другое дело, что он не жил ни тогда, ни когда-либо еще, хотя на Кипре туристам охотно покажут дворец, где душили Дездемону… ну, об этом потом. Большой вопрос, знал ли сам старина Вильям, какие отношения за сто лет до него были у Венеции с Испанией. И интересовало ли это его зрителей. В общем, мы скорее можем говорить о шекспировских годах…

— О, тогда все понятно. Учились в школе, читали. «Непобедимая армада», бесстрашный сэр Уолтер и прочие дочери Монтесумы[3]. Всех Монтесум, сколько их там ни было. («Два» — тихо подсказал Браун-Смит.) Конечно, испанский эмигрант Яго — коварный злодей, враг всех «наших». Готовый со свету сжить и честного простодушного мавра, и известного своей ученостью юного венецианца Кассио… даже если он не такой юный, как кажется.

— И не такой венецианец, — вскользь заметил библиотекарь. — Все они эмигранты: мавр, испанец, флорентиец… это я про Кассио. Акт первый, сцена первая, страница тоже первая. Реплика — сейчас посмотрю — четвертая.

— Как сказала одна девочка, «все страньше и страньше». А у Флоренции какие отношения с тогдашней Венецией были?

— Традиционно лучшие, чем, например, с Генуей, потому что хуже просто некуда. Но достаточно сложные, чтобы допускать возможность своей игры. Всегда.

— Та-ак… — Инспектор Ледоу откинулся на спинку кресла. — Продолжайте, задержанный.

— Вот ей-богу, не знаю, сэр, — Браун-Смит подпустил в голос интонации кокни[4], — я ведь, это, имею право против самого себя не свидетельствовать, нет? Ну, чтобы мои слова никакой легавый мне во вред не использовал, если чего.

— Вы сейчас не приведены к присяге, задержанный. Ваши слова все равно не имеют юридической силы. Как видите, я их даже не записываю. Но когда вы повторите свои показания перед судом, то в ходе этого же заседания будет оглашен и мой рапорт. А вот он как раз очень даже может повлиять на решение судьи: в вашу пользу или… Так что советую не упрямиться. И не злить детективную полицию в моем лице.

— Слушаюсь, бвана-сахиб![5] Что именно продолжать?

— Пока что мы всего лишь выяснили неуместность определений «пожилой генерал» и «юный лейтенант». Остальное еще в силе — но даже не мечтайте, что я могу забыть случайную обмолвку. Свидетельствую: когда речь зашла о дворце, где душили Дездемону, ваш голос дрогнул, после чего вы постарались сменить тему. Извольте объясниться!

— Сию минуту, бвана. Перехожу к формулировке «генерал душит свою жену». Собственно, зачем мне-то переходить: пусть Шекспир-сахиб сам отдувается. Акт пятый, сцена вторая. Та самая, в которой Отелло… гм, душит Дездемону. Но чуть позже, когда приходит ее камеристка Эмилия, она же жена Яго.

Чарльз Ледоу зашелестел страницами.

— Где?

— Вот здесь. Они говорят, говорят — и вдруг Эмилия слышит стон в соседней комнате. Дайте-ка мне: такие свидетельские показания лучше зачитывать вслух.

Библиотекарь взял из рук инспектора книгу, нашел нужную строчку — и с выражением продекламировал:

Дездемона

Безвинно умираю…

Эмилия

Кто же мог

Убить вас?

Дездемона

Я сама… Никто… Прощай…

Прощай, супруг мой добрый! Ах, прощай.

На долгую минуту в библиотечном зале повисла пауза, которую не нарушило даже требовательное уханье сычика.

Ледоу внимательно перечитал процитированные строки своими глазами. Перевернул еще несколько страниц. И только после этого поднял взгляд.

— Однако! Теперь я понимаю, почему этот эпизод всегда опускают.

— И что бы сказал в данном случае коронерский суд?[6]

— Разумеется, определение «Смерть из-за естественных причин» исключено, но совсем не обязательно вердикт гласил бы «Предумышленное убийство». Хотя, скорее всего — да. Вот только звучал бы он так: «Предумышленное убийство, совершенное неизвестным лицом или группой лиц».

— На самом-то деле Отелло свою жену, конечно, закалывает кинжалом, — начал было Браун-Смит. — Но со времен Кина…[7]

Инспектор поднял ладонь, как бы останавливая дальнейшие объяснения.

— Благодарю вас, задержанный. В самом деле, Грегори: библиотечная служба со своей частью расследования справилась блестяще — а вот теперь настало время действовать детективной полиции. Итак, что мы имеем? За несколько минут до этого Отелло обвиняет свою юную жену в измене, затем в ярости хватает ее за горло — но не душит. После чего произносит странную фразу: «Хоть я жесток, но жалость не чужда мне: я не хотел бы длить твои мученья. Так. Так». Вы хотите сказать, что по Шекспиру он в эти мгновения наносит ей удар кинжалом? Возможно. Но не исключен и другой вариант: Отелло оставляет несчастную наедине с кинжалом — и с ее совестью. Согласны?

Библиотекарь задумчиво кивнул.

— Следуем далее. Генерал открывает дверь Эмилии, возвращается с ней в дом — и тут они оба слышат из спальни стон. Вбежав туда, видят окровавленную Дездемону. Тут, конечно, мало что можно сказать, не имея данных экспертизы: направление удара, глубина его… количество ран… Да, безусловно, иногда даже две колотые раны не исключают возможность самоубийства — но вот три делают его крайне маловероятным. Ладно, примем как факт, что их никто не рассматривал внимательно и даже не считал. Но служанка четко расслышала последние слова умирающей и готова повторить их перед любым судом. Вот ее диалог с генералом. — Ледоу снова склонился над книгой. — «Кто мог ее убить? — Увы! Кто знает? — Она сказала, что не я. Не так ли? — Да, я должна свидетельствовать правду». После чего Отелло вдруг признается в убийстве, можно сказать, настаивает на нем. Женщина кричит, сбегаются остальные свидетели… Дальше происходит тяжкая и запутанная сцена со множеством противоречивых утверждений, взаимных обвинений, присутствующие постоянно перемещаются, меняются местами. Результат закономерен: две попытки ножевых ударов, один удар как таковой — и побег. Ладно, ладно, не ножевых, а шпажных, но дела это не меняет. Вокруг мертвого тела толпятся пять человек, место происшествия, судя по всему, плохо освещено: ночь, спальня и холл перед ней, едва ли кто-то зажег светильники — во всяком случае, из свидетельских показаний это не следует… По-видимому, там горит всего пара свечей. Правда, на дворе полнолуние, однако вряд ли это так уж улучшает видимость внутри помещения. В итоге мертвых тел оказывается два — но при таких обстоятельствах я вообще не рискнул бы утверждать, кто, на каком этапе поножовщины и каким оружием нанес Эмилии смертельную рану. Самое же главное — о предыдущей ране или ранах все попросту думать забыли…

— Вы полагаете… самоубийство? — бесстрастно поинтересовался Грегори Браун-Смит. Его это предположение явно не повергло в шок.

— Во всяком случае, это первоочередная версия. Убийства никто не видел, а вот признание в самоубийстве слышали двое. Предсмертным же свидетельствам положено верить, если они не опровергаются совсем уж убедительными фактами или другими свидетельствами… Причина, по которой Отелло мог взять вину на себя, у вас вопросы вызывает?

— Нет, — коротко ответил библиотекарь. Потом он сделал нечто странное: надвинул рукав пиджака на тыльную сторону левой кисти. Впрочем, странность эта тут же прояснилась, когда Браун-Смит протянул руку сычику — и Сангума без колебаний вскочил на нее, как на древесный сук. Крохотные, но острые коготки заскребли по плотной ткани.

— А у следствия, пожалуй, вызовет — потому что тут возможно несколько вариантов. — Инспектор в задумчивости перелистнул страницу. — Начнем со второго и действительно маловероятного: стремления кого-то прикрыть. Но за давностью лет это уже совершенно недоказуемо. А вот версия первая и наиболее вероятная — совершенно реальное чувство вины. Пусть тринадцать или даже шестнадцать лет для тогдашних юниц и брачный возраст, все равно, если девочка тычет себя кинжалом, в этом виноваты… взрослые. Вне всякой зависимости от того, виновата ли сама девочка хоть в чем-нибудь. Кстати, она действительно ни в чем ни виновата?

Этот вопрос Чарльз Ледоу задал совершенно равнодушным голосом, словно бы между делом. И подтолкнул книгу по гладкой поверхности стола своему собеседнику.

— Не знаю, право, — тот принял подачу, — в том, в чем ее обвинял супруг, — явно невиновна: с Кассио у нее никаких тайных отношений нет. Но в одном-двух случаях мы вправе предположить… пожалуй, определенную неосторожность, вряд ли более. Сейчас найду… Сэр, вы позволите? — Этот вопрос был адресован Сангуме. Беззвучно затрепетав крыльями, сычик перепорхнул с запястья библиотекаря на край столешницы. — Ну вот тут, к примеру: акт четвертый, сцена третья.

Он постучал пальцем по середине страницы — и точным движением перепасовал раскрытую книгу через стол обратно.

— Это что? А-а, вижу: девочка хвалит некого Лодовико… м-да, «красив, умен, красноречив»… А Эмилия тут же подхватывает: «Я знаю венецианку, которая босиком прошла бы до самой Палестины за одно прикосновение его губ». И продолжает приводить доводы в пользу супружеской неверности — но, кажется, тщетно. А происходит этот разговор… так… сразу после очень тяжелой размолвки с Отелло. Нет, это не довод: ни для суда, ни для нас с вами, полагаю. Через какое-то время, возможно, плод и созрел бы — но ведь девочка погибает в ту же ночь. Кто вообще этот Лодовико, не помню его?

— Второстепенный персонаж. Знатный венецианец, друг Кассио и дальний родич Дездемоны. Точнее, ее отца, сенатора Брабанцио.

— Вот как? Не такой уж и второстепенный. Где он, кстати говоря, находился в момент преступления?

— Ну, друг мой, вы все-таки слегка перегибаете палку. Уж точно он находился не в покоях Отелло и Дездемоны. Там вообще никого постороннего не было: Отелло приказал жене отослать служанку…

— Задержанный, не пытайтесь водить полицию за нос. Отосланная служанка — не основание утверждать, что «никого постороннего не было»: это во дворце-то, в резиденции наместника? Да там наверняка и слуг полно, и кто-нибудь из свиты там же ночует, и стража где-то есть… Буду очень удивлен, если во внутренние покои не окажется запасного хода. Не обязательно даже потайного: какой-нибудь доступ с террасы, возможность проникнуть со второго этажа или через службы… Вам был задан конкретный вопрос, задержанный, — потрудитесь на него ответить. Если не полагаетесь на свою память, то вот вам старина Вильям в помощь!

«Отелло» вновь переместился на противоположный край стола. Но библиотекарь ответил сразу, не заглядывая в книгу:

— Прошу простить, белый господин, больше не повторится! О местопребывании порученного моему надзору Лодовико сообщаю: в описываемый момент он находился на улице за пределами дворца. Как раз неподалеку от места, где произошло нападение на Кассио. Он же потом и оказывал вышеупомянутому Кассио первую помощь. Чему свидетелем было несколько человек: сам Кассио, девица легкого поведения по имени Бьянка, Яго — впрочем, ему веры нет — и Грациано, джентльмен безупречной репутации: брат сенатора Брабанцио, дядя Дездемоны…

— И этот тут как тут… — пробормотал инспектор, нахмурившись. — А ведь дело становится куда подозрительнее, чем я только что предположил. Нет, не передавайте мне книгу, Грегори, лучше посмотрите сами: от места покушения на Кассио до дворца далеко?

— Карта не прилагается. — Библиотекарь опять виновато развел руками. — Но вообще-то вряд ли далеко: большинство участников подоспели очень быстро, а вскоре и Кассио туда приносят — раненого, в портшезе.

— Значит, он был ранен не так уж тяжело, — заключил Ледоу. — Да, вот еще вопрос: почему Яго ограничивается тем, что наносит ему один-единственный удар в ногу? Ведь имел возможность убить, хотел убить — и, пожалуй, просто должен был убить, чтобы избежать разоблачения? Нет ли каких-то подозрительных моментов в том покушении?

— Еще как есть. — Браун-Смит уже нашел нужную страницу. — Акт пятый, сцена первая. Шалопай Родриго атакует из засады, и его выпад достигает цели — но Кассио в ответ произносит:

Да, вот удар, что быть смертельным мог бы,

Но мой камзол покрепче, чем ты думал.

Попробуем, как твой!

…а потом контратакует — и тяжело ранит Родриго.

— Кольчуга под одеждой, — без колебаний констатировал Ледоу.

— Несомненно. Кольчуга — или то, что соотечественники Яго называли «alas del escarabajo»[8]. Ожидал нападения.

— А на сцене…

— …это, как правило, выглядит иначе: чистое, беспримесное фехтование, в котором Кассио проявляет большее мастерство.

Произнеся эти слова, библиотекарь вдруг встал и продемонстрировал фехтовальный выпад, очень четко и правильно — но так, словно в руках его была не шпага, а скорее уж винтовка со штыком. Инспектор, таким же мягким и стремительным движением вскочивший на ноги по свою сторону стола, не менее грамотно изобразил отбив и ответный выпад.

Пустота в их руках скрестилась прямо над «Отелло» и почти ощутимо лязгнула, как винтовочные стволы или лезвия зулусских ассегаев. Сычик опасливо замер, ежесекундно готовый взлететь.

— И все-таки для суда не аргумент, — как ни в чем не бывало продолжил инспектор, снова опускаясь в кресло. — Может быть, Кассио всегда ожидал нападения: ведь в первый же свой день на Кипре устроил дебош, схватку с применением оружия… После такого у него вполне могли появиться враги, не связанные с интересующим нас случаем. Потом, время там фактически военное: турецкий десант не состоялся, но мало ли что.

— Все это верно, Чарльз. Но если покушение настоящее — то странно, что о такой возможности не подумал Яго, его организатор. Родриго-то вообще не слишком умеет задумываться, а вот Яго, чье имя сделалось синонимом коварства… Причем ведь только от Яго мы узнаем, что рана в ногу будто бы «тяжела»: он и ранит Кассио, и перевязывает его, и добивает нежелательного свидетеля Родриго… тоже не слишком удачно, но вот тут я готов поверить в случайность, один раз. А потом руководит случайно, о, вне всяких сомнений, оказавшимися на месте друзьями Кассио, они же родичи Брабанцио: кому оповещать генерала, кого арестовывать по подозрению, куда нести раненого. И едва успевает посетовать: «Эх, носилок нет!» — как сразу, ex machina[9], на ночной улице появляются носилки-портшез. А когда человека несут в портшезе, не очень-то поймешь, ранен он серьезно или едва оцарапан.

— Но зачем это ему? — Ледоу выглядел по-настоящему озадаченным. — Ведь в результате Яго изобличают, ловят, обрекают на пытки и казнь…

— Затрудняюсь дать ответ. Может быть, неожиданный порыв Эмилии все испортил: ведь Яго, безусловно, рассчитывал как минимум на ее молчание, а скорее даже на сообщничество. Он, при всей своей хитрости, не очень разбирается в «положительных» чувствах, прямых и сильных. Знает этот свой огрех, признается в нем той же Дездемоне: «Увольте, благородная синьора — бездарен я, когда не издеваюсь», но может его недооценить. Такое бывает.

— Да, такое бывает сплошь и рядом. Тем более что гибель девочки, возможно, стала для всех полной неожиданностью.

— Вы правы… — медленно произнес библиотекарь. — Если действительно главной целью был заговор… или имитация заговора против Кассио, чтобы скомпрометировать чернокожего генерала…

— В таком случае вопрос «зачем это ему?», похоже, сформулирован неверно. Кто сказал, что вся эта интрига потребовалась именно ему, энсайну Яго, испанскому эмигранту? Да, он в ней участвует — но, вполне возможно, в расчете на «приз» от главного победителя. А игра, по всему видать, идет сложная, со множеством участников, у каждого свои интересы. Мы наблюдаем лишь фрагмент ее…

— Если так, то Яго вполне может избежать суда. Впрочем, о суде там вообще никто не говорит, только о пытках и казни.

— Да уж. Только, при таких-то нравах, избежать суда можно по-разному. Подстроят ему побег, как втайне обещали — или…

— Скорее всего — «или».

Сычик обиженно ухнул.

— Абсолютно согласен с вами, сэр Сангума, — кивнул ему инспектор. И повернулся к Браун-Смиту: — Ну что ж, подводим итоги. Кто начнет, вы или я?

— Давайте попробуем, Чарльз. Начинайте вы.

— Итак, смерть Дездемоны?

— Скорее всего, самоубийство. Даже если у кого-нибудь была возможность проникнуть в ее спальню, это не означает…

— Согласен. Тем более что подходящей кандидатуры мы не установили, а защищать, брать на себя вину умирающая девочка будет не ради всякого: близкий родственник… возлюбленный, если все-таки… Ну и в любом случае лимит времени там маленький, от силы пара минут. Ваше мнение об Отелло?

— Безусловно виновен, хотя и не в убийстве.

— И с этим согласен. Начни он запираться — уличить его было бы невозможно. Но он сам судил себя и сам вынес приговор. Более строгий, чем полагалось бы по официальному суду, который мог найти смягчающие обстоятельства.

— Тут у нас с Шекспиром расхождений нет.

— Приятно осознавать, что хоть в каких-то оценках мы с ним сходимся. Но разбирательство еще не завершено. Самое главное: cui bono?[10]

— Прежде всего — Кассио, — тут же ответил библиотекарь. — Лейтенант, только что снятый с должности за, как вы бы сказали, пьяную поножовщину, занимает место Отелло, становится управителем Кипра, большого и стратегически важного острова. И все это ценой легкой раны. Да хоть бы даже и тяжелой.

— Опять-таки согласен. Кому еще?

— Кругу сенатора Брабанцио. Его родичам и, так сказать, сослуживцам: Лодовико, Грациано… Есть еще несколько человек, входящих в этот же круг и одновременно являющихся друзьями Кассио.

— Они все, наверно, там оказались: в нужном месте и в нужное время? Сперва на ночной улице, потом во дворце наместника — принимают его отставку, подтверждают своими подписями смерть Дездемоны, а затем Отелло… И остаются при новом правителе.

— Если я правильно помню, все. — Это библиотекарь ответил, не заглядывая в книгу, но тут же все-таки раскрыл ее на последней странице — и вдруг буквально присвистнул от удивления.

— Что случилось, Грегори? — Ледоу тоже был удивлен. — Вы обнаружили несомненную улику?

— Похоже на то. Вот слушайте, что говорит нашему знакомому Грациано наш знакомый Лодовико буквально под самый занавес:

…Синьор Грацьяно, вы

Примите все имущество и дом —

Ведь вы наследник.

— Близкий родственник, — ошеломленно произнес инспектор.

— Родной дядя, брат отца. Возраст нам неизвестен. Тоже вполне может быть немногим за тридцать, так что…

Эту мысль Браун-Смит предпочел не договаривать.

— Для суда не улика. — Инспектор коротко пробарабанил пальцами по столу. — Но мотив. Очень убедительный мотив, позволяющий искать улики. И обещаю вам, что я этих мерзавцев…

Тут инспектор осекся, с некоторым запозданием сообразив, что «эти мерзавцы» жили около четырех веков назад — но скорее всего, даже тогда не жили в собственном смысле слова. Со страниц же шекспировской трагедии никого и никому не удастся представить перед судом.

— А почему Лодовико там всем распоряжается? — смущенно спросил он. — «Имущество и дом» — это у частного лица, но странно так говорить об особняке наместника. Все имущество в нем — собственность метрополии.

— Так Лодовико и есть официальный представитель метрополии. Он ведь прибыл на Кипр как посланец дожа и сената Венеции. Похоже, тут решение принято даже не на уровне «круга Брабанцио»: правительство пришло к выводу, что чернокожего генерала пора смещать.

— Да. Мавр сделал свое дело…

Кажется, инспектор хотел сказать что-то еще. Но тут начали бить часы. Они размещались в соседнем зале, именно «размещались», представляя собой уменьшенную копию тауэрской башни и занимая чуть ли не все свободное от книжных шкафов пространство. Поэтому бой их заполнил собой не только оба зала, но и, кажется, здание библиотеки как таковое, от подвала до чердака включительно. Заполнил — и словно бы очистил от всех предшествующих звуков, смыл их и унес в своем бурном течении.

Когда отгрохотал последний удар, Чарльз Ледоу с большим сожалением поднялся из кресла.

— Спасибо за интересную беседу, Грегори. И за помощь спасибо: она, как всегда, неоценима. К сожалению, наша встреча, опять же как всегда, оказалась настолько приятна, что я поневоле забыл о течении времени. А этого старший инспектор Скотленд-Ярда позволить себе не может, даже во внеслужебное время. Мне пора.

Они обменялись рукопожатиями — и Ледоу двинулся к выходу. Сундучок с книгами он нес пускай и не как пушинку, но без особого труда. Для него это действительно был не вес.

Библиотечный стол остался девственно пуст: на нем теперь не лежало ни единой книги. «Приключения Шерлока Холмса» инспектор, поколебавшись, присоединил к общей подборке еще до того, как они с Браун-Смитом заговорили о детективной стороне творчества Шекспира. А «Отелло» он взял только что, перед тем как встать.

Впрочем, пустым стол все-таки назвать было нельзя: прямо посреди него, как диковинная языческая статуэтка, восседал сычик. Сангума. Чарльз Ледоу помнил, конечно, что на языке зулусов так называют колдунов. Причем не рядовых представителей чародейской профессии, а только самых могущественных.

Уже в дверях инспектор обернулся. Встретился взглядом сначала с Сангумой (тот, не сдвигаясь с места, вдруг резко повернул голову на сто восемьдесят градусов, словно желая рассмотреть что-то в точности позади себя), потом с Браун-Смитом.

— Знаете, друг мой… Я только сейчас подумал: Венеция — это ведь владычица морей. По крайней мере, во времена Отелло. И, если правильно я понял, среди тех, кто занят делом, там нет настоящих венецианцев? Эмигранты из Флоренции и Испании… чернокожий генерал… А из метрополии — только пьяный болван Родриго. И еще хищная сенаторская клика. Не умеющая сама защитить свои колониальные владения, но торопливо спешащая распорядиться «имуществом и домом» того, кто только что их защитил. Так что, если Шекспир действительно протягивает нам руку через века…

Не сумев или не захотев закончить фразу, Ледоу скованно кивнул на прощание — и дверь библиотечного зала закрылась за ним.

От переводчика

Некоторые эпизоды этого рассказа, совершенно очевидные для современников и соотечественников автора (то есть британцев 1920-х гг.), при перенесении в иную культурную среду все-таки требуют расшифровки.

«Тит-битс», «Стрэнд» и «Панч» — популярные британские журналы, так сказать, «чтение для всех и каждого». «Иллюстрейтед Лондон Ньюс» тоже общеинтересное издание для самых широких кругов, но у него вдобавок было налажено взаимоуважительное сотрудничество со Скотленд-Ярдом: сотрудники этой газеты могли рассчитывать на получение полицейской информации раньше многих коллег, а в ответ они старались освещать работу лондонской полиции максимально корректно, без журналистской предвзятости. «Тайна Эдвина Друда» и «Ким» — наиболее «сыщицкие» из романов соответственно Диккенса и Киплинга. «Джентльмен-взломщик» — первый из циклов Э.-У. Хорнунга, посвященных приключениям Раффлза, знаменитого «антисыщика»: эта серия рассказов у британских детективов считалась своего рода настольной книгой, помогавшей «знать методы врага». Наконец, Эндрю Лэнг — чрезвычайно разносторонний и плодовитый автор, однако главным его литературным наследием считается 12-томное собрание «Волшебные сказки народов мира», так называемая «цветная» серия (каждый том выходил в яркой обложке определенного цвета, по которой и давалось название: «Синяя книга сказок», «Малиновая книга сказок» и т. д.). Усмешка инспектора объясняется тем, что, хотя эта серия была весьма интересна и для взрослых, полицейским, видимо, было бы неловко осознавать, что кто-нибудь может застать их за чтением «детских сказок» в узнаваемых с первого взгляда обложках, — однако после смены переплета это затруднение отпадает.

А «пинкертоновские» брошюрки — действительно дешевые во всех смыслах издания детективно-приключенческого жанра, рассчитанные на невзыскательного читателя.

Претензии старшего инспектора к шерлокхолмсовскому циклу направлены на разные его части. Значительное их число (о процедуре передачи владельцам сундука с сокровищами, о следах одноногого, загаре и т. п.) относятся к повести «Знак четырех». Падение и удар затылком фигурирует как там же, так и в рассказе «Горбун». Сцена с гарпуном описана в рассказе «Черный Питер», с запиской — в рассказе «Рейгетские сквайры», а с переводом — соответственно в рассказе «Случай с переводчиком». Соображения насчет следов хромого и возгласа «Куи!» (правда, в русских переводах он обычно озвучивается как «Коу!», утрачивая свистящую интонацию) касаются рассказа «Тайна Боскомской долины»: этот пронзительный, почти свистящий крик, перенятый белыми поселенцами у австралийских аборигенов, действительно применяется для дальней перекличке в буше, так как слышен на больших расстояниях и почти не теряется в шуме леса.

Наиболее труден для понимания эпизод с «пунцовым листком». Он относится к рассказу «Голубой карбункул», но совсем не поддается расшифровке на основе классического русского перевода, в котором Шерлок Холмс определяет готовность своего собеседника держать пари по его пышным бакенбардам и красному платку в кармане. На самом деле у этого собеседника коротко, по-спортивному подстрижены усы, в кармане же — не красный платок, но «Pink’un», то есть «розовое» (или «пунцовое») еженедельное приложение к спортивной газете. Такие приложения на розовой бумаге предназначались для заядлых футбольных болельщиков (а на зеленой, «Green’un» — для любителей скачек), в них содержались сведения о матчах, результаты футбольного тотализатора — и, конечно, их читатели были азартными людьми.

Зато рассказ «Союз рыжих» назван своим именем, так что ничего разгадывать не приходится, достаточно вспомнить сюжет. Но вот девочка, которая говорит «все страньше и страньше», взята из творчества не Конан Дойла, а Луиса Кэррола: «Алиса в стране чудес»…

Дивизионы (крупные подразделения Скотленд-Ярда, объединяющие несколько полицейских участков) назывались по буквам английского алфавита. «Х-Division» существовал в 1830–1886 гг., после чего в результате очередной реорганизации лондонской полиции был переименован — и с тех пор, хотя число столичных дивизионов множилось, ни один из них более не носил такого названия. Так что когда в детективных рассказах конца Викторианской эпохи и пары следующих десятилетий фигурирует таинственный «дивизион Икс» — это понятная для авторов и читателей литературная игра, позволяющая не приводить конкретное название.

Великий актер Эдмунд Кин более всего прославился исполнением шекспировских ролей, причем Отелло он играл с особенной экспрессией: по рассказам современников, публика порой падала в обморок, когда Кин в эпизоде убийства Дездемоны потрясал со сцены окровавленным кинжалом. После смерти Кина (в очередной раз исполняя роль Отелло — а Яго играл его сын, тоже оставивший след в истории театра! — он, сраженный сердечным приступом, рухнул прямо на сцене) такое изображение убийства стали считать слишком «страшным». Поэтому в дальнейшем всех Дездемон исправно душили, хотя для этого пришлось сокращать шекспировский текст.

Ну а оборот «владычица морей» традиционно относится к Британии — хотя, конечно, для эпохи Отелло (определяемой весьма условно, но в общих чертах соответствующей самому началу XVI в.) его вполне заслуживала Венеция. Поэтому у инспектора Ледоу, знающего, что звезда Венеции закатилась, есть все основания для мрачных предчувствий.

Примечания

1

Жаргонное название полицейских констеблей.

2

Английский язык не позволяет перейти на «ты» в буквальном смысле — но аналогом этого принято считать использование сокращенных имен: например, «Грег» вместо «Грегори».

3

Инспектор Ледоу перечисляет весь «джентльменский набор» антииспанских штампов, нарочито объединяя реальность, пропаганду и литературу. «Непобедимая армада» действительно угрожала самому существованию Англии, бесстрашный Уолтер Рэли стяжал себе великую славу в борьбе с испанским боевым флотом… но столь же «прославлен» он и пиратскими налетами на мирные испанские владения. А «Дочь Монтесумы» — знаменитый роман Хаггарда, сюжет которого выстроен вокруг многолетней борьбы простого и честного англичанина с злодеем-испанцем.

4

То есть перешел на лондонский «уличный» диалект.

5

Это уже туземное почтительное обращение, но пародийное, «возведенное в степень» и в таком виде едва ли возможное: «бвана» могли сказать белому господину в африканских колониях, «сахиб» — в Индии.

6

Особенность британской юриспруденции: коронерский суд фактически является элементом предварительного расследования. Он не решает вопрос о чьей-либо виновности, но должен осуществить сбор свидетельских показаний и установить, наступила смерть естественным путем или имеет место убийство.

7

Знаменитый актер Эдмунд Кин (1787–1833), чье творчество составило эпоху в истории театра.

8

«Крыло навозного жука»: испанский облегченный доспех (иногда только нагрудник), который носили под верхней одеждой для защиты от покушений в «гражданской» обстановке. Обычно эти доспехи воронили, так что их ребристая, иссиня-черная поверхность действительно напоминала жучиные надкрылья.

9

Сокращение оборота «Deus ex machina», «бог из машины»: немотивированная предшествующим сюжетом, «чудесная» развязка.

10

Юридическая формулировка: «Кому выгодно?» (лат.).

Content

Грегори Сквайрз
Дело о Дездемоне

Примечания