Грегори Сквайрз

Дело об орангутане

De nier ce qui est, et d’expliquer ce qui n’est pas[1]

Старший инспектор Чарльз Ледоу снял намокший плащ, повесил его на вешалку и опустился в кресло. Мокрые волосы он пригладил рукой и теперь нервно постукивал пальцами по столу. Тишину библиотеки нарушал шум дождя за окнами. Горящая лампа выхватывала из полумрака лежащие на столе книги, и инспектор в который уже раз удивленно отметил про себя: Грегори читал не просто много, а чрезвычайно много. К тому же абсолютно, казалось бы, несовместимые книги. В стопке Чарльз заметил несколько желтых дешевых романчиков, математический труд Адамса Коуча, томик так любимого его другом Шекспира… раскрытый атлас звездного неба и заложенный пером (вероятно, Сангумы) толстый том с тисненым по корешку названием на латыни завершали композицию.

— Ах, это вы, инспектор. — Грегори Браун-Смит появился в свете лампы словно фокусник, из ниоткуда. — Раз видеть вас. Сегодня просто премерзейшая погода. Зато, voilà, появляется масса свободного времени, которую спокойно можно посвятить чтению… или небольшой бутылочке хорошего бренди.

Ледоу улыбнулся шутке, но его лицо быстро приняло прежнее задумчивое выражение.

— Хм… — Библиотекарь сел в кресло рядом и внимательно посмотрел на инспектора. — Пожалуй, я сделаю выводы, даже не прибегая к методу Шерлока Холмса. Мой друг, вас что-то беспокоит. И скорее всего, это связано с работой.

— Вы правы, Грегори. Правы во всем, начиная от мерзейшей погоды, хорошего бренди и заканчивая неприятностями по работе.

— Неприятностями? Смею думать, что вы неплохой инспектор, раз стали старшим в отделе. Зная вас, могу сказать, что вы, мой друг, не склонны отстаивать свою неправоту или тиранить подчиненных. Из всего этого следует самый простой вывод — дело не в неприятностях. Дело в запутанном и непонятном преступлении, которое гложет вас и не дает спокойно сидеть дома перед камином и наслаждаться вечером. Так ведь?

Ледоу кивнул.

— Вы правы, снова правы, Грегори.

Библиотекарь встал и прошелся до окна.

— Я читал сегодняшние газеты и не могу вспомнить чего-то необычного.

— В газетах о нем ни слова.

— Отчего же? Мне кажется, это сейчас чрезвычайно… чрезвычайно можно, да простится мне этот неологизм. Громкие преступления. Сенсационные подробности. Людям нравится ощущать причастность к тайне, даже порочной и грязной. Корреспонденты из кожи лезут, чтобы получить самое свежее, горячее и отвратительное.

— Дело столь непонятное, что пока что передавать о нем информацию в прессу настоятельно не рекомендовано, — вздохнул Ледоу. — Газетчикам только дай волю покричать о неспособности полиции раскрывать запутанные дела. Не заметишь, как они смешают с грязью всю нашу работу. Поэтому до особого распоряжения суперинтенданта о деле знает очень немного людей.

Библиотекарь провел пальцами по запотевшему стеклу и, обернувшись, спросил:

— Не посвятите ли меня, мой друг, в ваше запутанное дело? Быть может, мой скромный опыт поможет натолкнуть вас на что-то, прежде скрытое от вашего пристального, пытливого взора? Не думаю, что чего-то похожего не встречалось в книгах. Человечество крайне неизобретательно в вопросах преступности, смею вас уверить. Люди совершают поступки, которые до них совершали ранее много раз. Авель, возможно, и был первым, но потом…

— Возможно, вы правы, но в моем случае книги вряд ли помогут найти преступника.

— И все же я не могу смотреть, как вы мучаетесь! — воскликнул Браун-Смит. — Я видел вас в более напряженные моменты, когда кругом свистели пули, но и тогда вы были полны жизни и энергии. Мне просто больно видеть вас столь удрученным. Прошу, разделите горести со своим старинным приятелем! И кто знает, кто знает…

— Хорошо, — вздохнул старший инспектор. — Я расскажу все, что знаю. Но что вы скажете о месте преступления без самого преступления? Без действующих лиц, без преступника и улик?

— Но преступление было совершено? — быстро спросил Браун-Смит.

— В этом сомнений нет, — подтвердил Ледоу. И все же добавил: — Почти. Несколько человек слышали крики, звуки борьбы и «адские», как они сами выразились, вопли. Они видели кровь на полу. Мы тоже ее видели. У нас есть подтвержденный факт пропажи нескольких сотен фунтов… трехсот семидесяти пяти, если точно. О черт, простите мою горячность, у нас есть все, кроме преступника и жертвы! Я уже почти согласен с теми свидетелями, которые говорят о демонической мести и что сам хозяин ада забрал душу и, хуже того, тело грешника к себе!

— Вы шутите? — удивленно вскинул брови библиотекарь.

— Почти, — повторил инспектор. — То есть и рад бы, но мне не до шуток. Однако слушайте сами.

Вечером 17 ноября несколько посетителей «Оранж-клаб» на Вест-стрит были оторваны от карт страшными криками и мольбой о помощи. Кричали сверху, с четвертого этажа того же дома, где и располагался клуб. Оговорюсь: если начистоту, клубом это заведение назвать трудно. Опиум, игра в карты на деньги, барышни сомнительной репутации. Притон, прикрытый разве что приличной вывеской и расположенный в более приличном месте, чем обычно располагаются подобные заведения. Проживающие в доме также не отличаются белыми воротничками рубашек с утра. Тем не менее, поднявшись по лестнице до номера 9, свидетели слышали ругань, крики и непонятные яростные вопли. С трудом отыскали смотрителя дома, тот довольно долго возился с ключами, но открыть замок так и не смог: ключ квартиранта был вставлен с другой стороны. Когда взломали дверь, то обнаружили за ней беспорядок: по комнате словно ураган прошел! Поваленные стулья и кресла, разбросанные вещи, сорванные занавески. Пятна крови на полу. И все! Ни мертвых тел, ни людей, ничего больше!

Когда приехала полиция, слухи уже распространились, но от газетчиков удалось отбиться. Тут особую роль сыграла репутация заведения: мало кому интересно быть связанным с темными делишками эдакого места. Много грязи и мало толку. Хозяин квартиры Джиммерсон, довольно известный в определенных кругах ростовщик, пропал бесследно. Оговорюсь снова: квартира, пожалуй, больше напоминает рабочий офис. Там есть стол, бюро, несколько кресел. Видимо, там Джиммерсон принимал своих клиентов… тех из них, кого по совершенно определенным причинам не хотел обслуживать открыто. Или они сами к этому не стремились. Кстати, среди свидетелей, поднявшихся в тот вечер на крики о помощи, оказался и охранник Джиммерсона, настоящий громила, из бывших боксеров тяжелого веса. Он пояснил, что хозяин отправил его прогуляться часок, а сам заперся в квартире. «Видно, хотел поработать», — сказал нам громила. Сам он просидел все это время в «Оранже», мы проверили. На столе ростовщика найдены записи о том, что 17 ноября ему вернули крупный заем, те самые триста семьдесят пять фунтов, который пропал вместе с самим Джиммерсоном. И в итоге мы имеем пустую комнату со следами преступления, показания свидетелей о том, что они слышали борьбу и мольбы о помощи, пропажу денег и абсолютное непонимание происходящего. Ну не чертовщина ли?

Ледоу выразительно всплеснул руками — и сам вдруг смутился от картинности этого жеста.

Неожиданно библиотекарь рассмеялся. Чарльз Ледоу в недоумении смотрел на своего старинного приятеля.

— Ох, Чарльз, прошу меня извинить, — отсмеявшись, простонал Браун-Смит.

— Вы находите это смешным? — сухо спросил старший инспектор.

— Нет, нет, не поймите меня неправильно, — вытирая слезы, сказал библиотекарь. — Вы ведь слышали о По?

— Писатель?

— Да, да еще какой!

— А-а, вспомнил. Автор историй ужасов. Американец. Человек с… достаточно экстравагантными привычками. Живи он в нынешнем Лондоне — весьма вероятно, мне пришлось бы с ним познакомиться и, так сказать, по основному роду деятельности.

— Но, мой друг! Кроме историй ужасов и стихов — великих стихов! — По еще написал, как этот принято говорить, образцовый детектив. Самый первый из них. Тоже не без ужасов. И вот чем объясняется мой смех: вы только что рассказали его содержание!

Это откровение вновь заставило Грегори захохотать.

— Вы мне очень дороги, Грегори, я очень уважаю ваше мнение… — Инспектор встал и чопорно поклонился. — Но, вероятно, сегодня не мой день. Я вынужден оставить вас в вашем хорошем…

— Простите меня, мой друг. — Библиотекарь, вскочив, чуть ли не силой вновь заставил инспектора сесть. — Я ни в коем случае не хотел вас задеть. Очень прошу простить мне излишнюю веселость. Но, мой бог, какая ирония, вы даже не представляете… Подождите меня минуту!

Браун-Смит растворился в полумраке библиотечной залы, оставив инспектора в состоянии крайнего раздражения. Вернулся, впрочем, библиотекарь довольно быстро, неся в одной руке чайник, а в другой — нетолстую книгу в синей бумажной обложке и спиртовку.

— Вот, не сочтите за труд прочесть сей рассказ, благо он вовсе невелик. А я покуда заварю вам чаю на спиртовке, она спрятана вот тут, прямо в камине: это, конечно, против правил, но не выдавайте меня. Примите это как еще один знак моих извинений.

Как бы ни был раздосадован инспектор, червячок интереса уже шевельнулся в его мыслях. Грегори вел себя так, словно и вправду все события, рассказанные Чарльзом, уже имели место быть, и не просто быть, а придуманы, записаны, изданы и прочитаны! Именно поэтому Ледоу вновь сел в кресло, принял из рук библиотекаря книгу, бросил взгляд на название — «Убийство на улице Морг», бр-р-р… — хмыкнул и произнес:

— Что же, вы заинтриговали меня больше, чем я вас. Если детектив мистера По окажется слишком скучен, разбудите меня через час.

Браун-Смит улыбнулся и уверил:

— Уж что-то, а скучно вам не будет.

…Шум дождя стих, а в чашку Чарльзу Ледоу пару раз доливали свежего чаю, покуда он не добрался до последнего предложения и не произнес его вслух:

— Отрицать то, что есть, и распространяться о том, чего не существует… Боже, как верно сказано.

— А-а, вижу, вас не пришлось будить, дорогой Чарльз. Но мне не терпится узнать ваше мнение: был ли я прав, находя совпадения достаточно забавными, чтобы стоило посмеяться, или память подвела меня… и мне следует немедленно извиниться?

Говорил библиотекарь таким тоном, что сомневаться в том, что он помнит все до мельчайших подробностей, не было нужды.

В этот самый миг домовый сычик Сангума бесшумно сманеврировал по комнате над их головами и приземлился на привычное место — на подоконник, меж двух стопок книг. Инспектор нисколько не сомневался, что книги в стопе были подобраны его другом Грегори специально. Почему выбраны именно эти тома и в какой системе они расположены… Впрочем, об этом он еще с ним поговорит, непременно. А сейчас…

— Вы правы сто раз, Грегори. Вы хитры, словно старый бушмен. Ваша мысль быстра, словно пуля… И вынужден признать ваше попадание в яблочко. Вильгельм мог бы вам завидовать. Тот, который Телль.

— А Робин Гуд? — рассмеялся Браун-Смит.

— Думаю, и он тоже.

— Рад слышать. Мы немного отвлеклись — и это даже хорошо. Итак, что вы скажете о прочитанном?

Инспектор немного помолчал и ответил:

— Мастерская работа.

— Бесспорно, — подтвердил библиотекарь. — И?

— Если вынести за скобки, что полицию вновь оставили в дураках, мне не ясен только один момент. Насколько я понимаю, орангутаны не отличаются какой-то особой свирепостью. То ли дело гориллы… во всяком случае, по Баллантайну[2]. Почему уважаемый Эдгар не выбрал героем своей истории гориллу? Тогда даже у меня не осталось бы вопросов, и я, как любой человек, в детстве читавший «Охотников на горилл», с радостью признал бы: такой случай вполне мог бы произойти!

— Верно! — с улыбкой воскликнул библиотекарь, по достоинству оценив непроницаемое выражение лица своего друга. — Замечание блестящее. Я тоже долго ломал себе голову, покуда не понял, что мистер По остановился на орангутане по трем причинам. Во-первых, удивительная сообразительность этой обезьяны. Я не могу полностью довериться замечательной теории Дарвина, ибо Он, надо полагать, все-таки есть. — Грегори указал пальцем в потолок. — Но думается мне, что именно из орангутана произошел бы неплохой представитель человеческого общества!

Чарльз Ледоу засмеялся.

— Право слово, разве не так?

Инспектор кивнул в знак согласия.

— Второе. На мой взгляд, более важное, чем предыдущее. Размах рук и поразительная гибкость пальцев. Многие исследователи говорят о руках орангутана как о самых длинных конечностях среди представителей обезьяньего рода. Если уж описывать самое невозможное, а затем доказывать обратное, то такие крайности как раз к месту. Никто не может дотянуться до подоконника с громоотвода. Да! И — нет, если вести разговор о самых длинных руках в мире! Руках огромного орангутана. Браво, мистер По!

Чарльз Ледоу зааплодировал вслед за Браун-Смитом. Его все больше увлекала эта игра. По всему выходило — Грегори сейчас вновь постарается его удивить. Но чем? И что же он сам упустил в тексте, заслуживающего внимания?

— И третье. Рыжие волоски, так напугавшие свидетелей и поставившие в тупик следователей. Нечеловеческие, невозможные, демонические… Как бы не так! Об обезьяне никто и не думал, вот в чем дело. Вот и все, мой друг, ничего сверхъестественного. Именно эти три причины заставили отказаться от шимпанзе, своими телесными параметрами не способного поразить читателя. А уж грубая, тяжелая горилла тут совершенно не подходит. Пусть Уоллес занимается ими!

— Кто?

— Тоже весьма интересный, к тому же современный натуралист… и писатель, поверьте. Но наш, вернее ваш, сегодняшний интерес в другом. Итак, на арену выступает орангутан. Так похожий и не похожий на человека. Быстрый, гибкий, ужасный, как мы узнаем непосредственно от Эдгара По. И… — Браун-Смит сделал драматическую паузу, — абсолютно не подходящий для описанной роли. Уж очень эти животные добродушны и неторопливы. Да-да, вы были абсолютно правы: орангутан — самый неподходящий герой для событий убийства на улице Морг. И знаете почему?

— Мне кажется, вы уже назвали несколько причин. Есть что-то еще?

— Увы нашему писателю. Мистер По прокололся еще и в том, что, как бы это сказать точнее… с медицинской точки зрения руки обезьян действительно очень сильные, но совершенно не приспособлены для манипуляций с такими предметами, как бритва. Понимаете? Вот посмотрите. — Библиотекарь достал толстый том, раскрыл его и положил на колени инспектора. — Это лучший на сегодняшний день анатомический труд, сам Джозеф Листер… Вот рука человека, пальцы, приспособленные абсолютно для любого захвата. Отставленный большой палец. Видите? И вот рука орангутана, я позволил себе срисовать с другого атласа, чтобы не смущать вас его весом. Рисую я так себе, но основные моменты сумел передать. Видите, как расположен его большой палец? Совершенно не как у нас с вами! Орангутан не смог бы так крепко и уверенно держать бритву в руке, чтобы одним взмахом отделить голову старухи. Его пальцы прекрасно хватают лианы, плоды, самка может буквально «взять в горсть» собственного малолетнего детеныша. Но вот сжать в этой руке бритву и нанести смертельный удар… Нет, помилуйте, этого ни Бог, ни сам Чарльз Дарвин орангутану не дали!

— То есть вы хотите сказать: события книги абсолютно нереальны? Но ведь это и называется художественным вымыслом, разве не так? — возразил инспектор.

— Убийство абсолютно нереально. Если бы дело ограничилось только физическими возможностями обезьяны, я бы еще мог списать все на художественное допущение. Но факты — упрямая вещь, как говаривал так нелюбимый вами Холмс.

Сангума в этот самый момент вновь совершил тихий и быстрый перелет у них над головами.

— Волнуется… — улыбнулся библиотекарь. — Мы так увлеченно говорим, что совсем не соблюдаем тишину. А ведь она просто обязана обволакивать библиотечный зал. Итак, с чего же начать и чем продолжить… Видите ли, мой друг, не хочу огорчать вас, но и место действия рассказа, и его герои, а также практически каждый сюжетный поворот абсолютно неправдоподобны. И лишь благодаря особой технике построения рассказа легко сходят за правду в глазах обычного читателя.

— Я вам не верю, Грегори, — произнес инспектор с таким же непроницаемым видом, как когда он говорил о Баллантайне.

— А придется поверить. По очень талантливый писатель: всего несколькими страницами он обаял вас, увлек своими фантазиями и… обманул.

— Ну-ка, попробуйте доказать мне это.

— Начну я с того, что свой Париж великий Эдгар По просто выдумал: там никогда не было улицы с таким названием, и это вам докажет любой французский путеводитель. Видите ли, в чем дело… я скверно разбираюсь в архитектуре, но неплохо копаюсь в книгах… По американец, и потому, никогда не бывая в столице Франции, имел право не знать, что громоотводов, так же как и закрывающихся, «словно гильотина», окон, нет ни в одном из домов Парижа. Кроме административных зданий, которых можно пересчитать по пальцам одной руки. Понимаете? Просто нет. Во всяком случае, не было в ту пору. И к тому же задних комнат, как описывает их По, в таких домах тоже нет. Это особенность новых (по тем временам, конечно) американских построек, а не старинных европейских. Видите, как потихоньку рассыпается нарисованная писателем картина? Преступник невозможен, место действия — невозможно…

— Но я же поверил в окна и громоотвод, почему бы не верить и в остальное? Не вижу особенно злого умысла в столь незначительной детали. Пусть не громоотвод, пусть водосточная труба. Какая разница?

— Ладно, соглашусь с этим, пусть будет по-вашему, хотя качаться на цепи или висеть на жесткой трубе — разница существенная… Однако попробуйте представить себе матроса, которому надо вскарабкаться по качающейся цепи громоотвода, пускай даже по трубе, затем дотянуться до окна, расположенного в пяти с половиной футах в стороне… Да еще и удерживаться в таком положении…Невозможно! Ключевая сцена истории лишь кажется достоверной, на деле же она совершенно невыполнима. Теоретически орангутан мог совершить эдакий кульбит, а вот матрос однозначно не смог бы заглядывать в комнату, вися на громоотводе. Во-первых, расстояние до окна слишком велико. Расставьте руки в стороны — каково? Сумели бы, думаете, удержаться? Во-вторых, как матрос видит убийство: обзор ему должен был загораживать ставень, если только не предположить, что после прыжка обезьяны он сам собой вернулся в прежнее положение. Так ведь есть еще и спинка кровати, заслоняющая пружинный затвор и, соответственно, перекрывающая часть окна. Уж в любом случае тому, кто висит за окном в абсолютно неестественном положении, никак не может быть видна вся комната! А По прямо указывает, что матрос видел происходящее во всех подробностях! Обман? Или еще одно допущение? Неважно! Потому что все равно получается: места преступления у нас тоже нет!

— Хм… Без вас я, разумеется, не догадался бы об этом, Грегори. — Тон инспектора сделался даже более непроницаемым, чем прежде.

— Следуем далее. Наш автор сталкивает на одной лестнице представителей сразу пяти европейских наций, якобы слышавших речь двух подозреваемых. Экое невероятное совпадение, не находите? Но пусть с ним… вот только все они слышат два голоса, опознают французский, но никак не могут угадать и даже предположить национальность второго «голоса». Все называют разные версии. И это больше похоже на откровенный фарс, чем на свидетельские показания! Ко всему наш французский матрос разговаривает, вися на раскачивающемся громоотводе, а вдобавок растянувшись на пять футов по диагонали!

— И что? Они же правильно опознали его национальность!

— Он ведь за окном, помните? Говорит, задыхаясь от усилий, но негромко, чтобы не привлечь чужого внимания! И? Фарс! Самое сверхъестественное во всем рассказе — это именно совпадения и невозможности, а вовсе не орангутан. А впрочем, самое интересное я приберег напоследок.

— Неужели я упустил из виду что-то еще?

— Да, разумеется. Кровь! Помните, полицейские долго не могут понять, куда подевалось тело мадам Эспинье? А ведь ей перерезали горло, и кровавый след должен был тянуться через половину комнаты прямо к закрытому окну! Наш писатель «забывает» про кровь! Удивительно? Невероятно? Но факт!

И Грегори Браун-Смит торжествующе воздел палец к потолку.

— Вы дали мне книгу, прочитав которую я поверил в произошедшее настолько, что готов был давать объявление в газету, словно этот Дюпен. — Чарльз Ледоу покачал головой, словно удивляясь самому себе. — Я почти убедил себя в том, что в известном вам реальном преступлении никакой мистики нет. Что, возможно, тут тоже замешана обезьяна. И что мне удастся поймать преступника! А затем вы разрушили не только очарование самой истории, но и мою надежду. Но я нисколько не сержусь. Вы удивили меня, Грегори, столь сильно, как еще не…

— Пустяки, Чарльз. Будь у вас достаточно времени, чтобы как следует изучить сюжет и детали, вы пришли бы абсолютно к таким же умозаключениям. Автор «Улицы Морг» велик не тем, что придумал некие «рельсы», по которым сейчас катятся менее талантливые писатели, творя по четыре детективных книги одновременно, подобно орангутанам — двумя руками и двумя ногами. Эдгар велик тем, как он смог одурачить своих читателей. Он настолько мастерски смешивает реальное и невероятное, так удачно подбирает пропорции, что мы поневоле оказываемся заложниками его магии. Он не дает нам расслабиться ни на минуту, он подсовывает новые загадки и ответы именно тогда, когда мы уже почти ловим его на лжи. И — о чудо! — мы даже не замечаем этих его писательских обманов. Мы читаем и наслаждаемся. Вот в чем величие Эдгара Алана По.

Несколько минут они думали каждый о своем.

— Дождь закончился, — сообщил библиотекарь.

— Да и мне пора. Теперь уже в самом деле пора, — поднялся инспектор. — Рад был хоть на несколько часов отвлечься от своей загадки. Жаль, что отгадки в этот раз вы мне не подсказали.

— Вы так думаете? — спросил Браун-Смит, складывая руки на груди. — Мне кажется, вы так и не поняли главного.

— Чего же?

— Что, на ваш взгляд, объединяет вашу историю и эту, никогда не происходившую в реальном Париже и с реальной обезьяной?

— Схожесть обстоятельств и отсутствие преступника, — не задумываясь, ответил инспектор.

— Нет. Копайте глубже.

— М-м-м… обезьяна? Вряд ли…

Грегори Браун-Смит вздохнул.

— Ну хорошо. Не буду больше мучить, вы и без того устали. И ваше, и дело об убийстве на улице Морг объединяет одно: мистически, даже суеверно сверхъестественная атмосфера, которая уводит вас от сугубо реальных вещей в мир духов, демонов и тумана.

— Не стану утомлять подробностями, но осматривал место преступления я без всяких этих ваших мистических штучек! — возразил Чарльз Ледоу.

— Но пришли ко мне именно с таким настроением! — подчеркнул библиотекарь. — Пусть и считали, что шутите, — но, кажется, уже не были сами в этом уверены. Вы ничего не сказали о большом шкафе в углу комнаты, о камине с рассыпанной возле него сажей… Вы не сказали даже о том, что четвертый этаж является мансардным и выше него нет больше жилых комнат.

— Но… как?

— И не сказали, самое главное, о том, что кровь каплями и лужицами протянулась через всю комнату!

— Черт возьми! — Ледоу вскочил. — Как вы все это узнали? Как?

— Я ведь прав?

— Почти во всем, — признался инспектор. — Но я решительно не понимаю…

— Не волнуйтесь. Все проще, чем может показаться. Вы сказали, что постоялец был ростовщиком. И занимался этим делом в крайне сомнительном месте. Жил ли он прямо там? Не думаю, хотя это тоже возможно. Но в любом из возможных вариантов я ни за что не поверю, что такой человек не имел тайного хода в свое жилище. Или на худой край потайной комнатки, где бы он мог хранить свои сбережения. Клиентура и место просто обязывали бы его иметь это! А поскольку вы ничего такого не нашли, скорее всего, вход замаскирован под книжный шкаф. Такое частенько встречается. Даже описывалось в нескольких книгах. И, кстати, спрятать небольшой чуланчик на мансардных этажах проще всего! Кстати, вы же не вынимали книги из шкафа? Правда ведь?

— Действительно, книги мы не трогали.

— Значит, тайник еще найдете, я почти уверен. И, скорее всего, там же будет обнаружен и труп несчастного скряги. Припомните, ведь капли крови и рядом с окном, и возле шкафа?

— Пожалуй…

— Располосованного, как в книге, горла вы не обнаружите, иначе кровью было бы залито гораздо большее пространство. А вот несколько колотых ран… Возможно, еще и изрезанные ладони…

Инспектор в волнении сделал было шаг к выходу, но остановился и вновь обернулся к своему другу.

— Грегори, а что вы говорили о саже? Действительно вокруг камина очень много сажной пыли!

— Окно в комнате было открыто? То, которое ближе к стене с камином?

— Но откуда вы и это знаете?

— Не может быть! — Библиотекарь рассмеялся. — Такого просто не бывает!

— Чего не бывает? — Сейчас на лице Ледоу не было и следа невозмутимости.

— Минутку, мой друг, я сейчас покажу вам вашего преступника!

Библиотекарь скрылся в темноте, а несколько томительных минут спустя торжественно выложил на освещенный лампой стол газету с напечатанным объявлением…

— И все-таки обезьяна в вашем деле тоже есть.

Вне себя от сильного волнения старший инспектор прочитал:

Всего пять представлений! Бенгальский факир, глотатель шпаг и удивительный аттракцион «Обезьяны-пожарные»…

— Если не ошибаюсь, макаки-резусы, — негромко сказал библиотекарь. — Такое существо вполне можно пронести по улице незамеченным, если оно к такому приучено: в такую погоду — под плащом, если нет дождя — в чемодане… Кажется, во время выступлений один из этих ловких резусов забирается на реквизитный дом. Накидывает на трубу веревку… а остальные залазят в окно и как бы тушат пожар…

— Вы хотите сказать, что ростовщика ограбили и убили обезьяны?

— Господь и Дарвин с вами! Мой друг, вы забываете о дрессировщике. А дрессировщики — не резусы и не орангутаны, у них могут быть вполне «человеческие» проблемы. Потребность в неафишируемой ссуде, нежелание ее отдавать… И алиби, которое можно проверить на наличие и на прочность, у них тоже может быть. Сильно подозреваю, что в данном случае оно проверки не выдержит…

Инспектор выскочил, даже не попрощавшись. Но Браун-Смит и не подумал обижаться. Он только усмехнулся и сказал в темноту и тишину:

— Ну, Сангума… Разве бывают столь невероятные совпадения? Я буду крайне удивлен, если все окажется так, как выглядит. Но если все окажется не так, я удивлюсь еще больше. А ты, мой друг Сангума?

И что самое удивительное — сычик отозвался, негромко простонав из полумрака, как очень маленький и крайне деликатный призрак.

Примечания

1

Отрицать то, что есть, и распространяться о том, чего не существует (фр.).

2

Роберт Баллантайн (1825–1894) — автор приключенческих повестей для подростков, очень популярных в Викторианскую эпоху. Среди них есть книга «Охотники на горилл»: произведение даже по меркам самого начала ХХ в. совершенно чудовищное (так что инспектору действительно приходится говорить о нем с «непроницаемым выражением»), но ранее пользовавшееся достаточной популярностью — во всяком случае, у подростков.

Content

Грегори Сквайрз
Дело об орангутане

Примечания