Бертрам Флетчер Робинсон

Предвыборная кампания мистера Корэна

Десять вечера! Мой шумный сосед — Биг Бен, обитающий на башне Парламента, — не позволил бы в этом усомниться.

Последний удар часов догнал меня на лестнице; когда же я постучался в дверь скромного обиталища инспектора Аддингтона Писа, воцарилась желанная тишина.

В тот вечер я бежал к своему другу от невыносимого чувства одиночества, которое, бывает, приходит к людям летними ночами. Нашел я его у окна: маленькая кругленькая фигурка на фоне ночной луны, любующаяся, как море черепичных крыш разбивается о скалу Вестминстерского аббатства.

С Темзы дул ветерок, неся желанную после жаркого июльского дня прохладу.

Инспектор обернулся и кивнул мне в знак приветствия.

— О, в такую ночь даже полицейский становится романтиком?

— Или философом.

— «Максимы и мысли Диогена, полицейского». Или «Максимы и мысли Аристотеля, сотрудника Скотленд-Ярда», — рассмеялся я. — Можно узнать, что сподвигло вас на сию высокую стезю?

Тот молча подал мне листок бумаги. В свете лампы он оказался старой газетной вырезкой — посеревшей и испачканной, — повествующей, как некий Джеймс Корэн, студент, был доставлен в участок в Боу-корт за пьянство с отягчающими обстоятельствами в виде нападения на арестовавшего юношу констебля. За это юноше полагались семь фунтов штрафа или неделя общественных работ.

— Не сказал бы, что это событие мирового значения.

— И все же, как выяснилось, достаточный повод для шантажа.

— Какой идиот на подобное купится?! Газете ведь лет двадцать уже, не меньше, — возмутился я.

— Если точнее, в этом месяце событию тридцать два года.

— То есть этому студенту сейчас лет пятьдесят, а то и более. Не понимаю! Если с тех пор он скатывался все ниже, едва ли эта история его сколько-нибудь затронет, а если он стал уважаемым человеком — он, несомненно, может позволить себе игнорировать столь никчемное обвинение. Шантажировать кого-либо штрафом за хулиганство, случившееся в семидесятых, — это кем быть надо!

Инспектор заложил пухлые ручки за спину и посмотрел на меня поверх очков мягко и очень ласково — так, бывает, профессор смотрит на студента, разъясняя группе его ошибки.

— Мистер Джеймс Корэн — респектабельный вдовец, предприниматель из маленького городка Брэндон в тридцати пяти милях от Лондона, проживающий с сестрой, Ребеккой, и двумя дочерьми. В десять утра он является в «Ателье модной одежды» — это его предприятие на Оксфорд-стрит — и покидает его в тринадцать минут шестого.

В родном городе мистер Корэн занимается общественной деятельностью: большой эксперт в организации канализационной системы, написал брошюру о вывозе мусора. А главное — он пропагандист общества трезвости, весьма ценимый благотворительными организациями. Среди его наград за деятельность в этой сфере — часы, три чернильницы и серебряный поднос. О делах мирового значения он помышляет не больше, чем гусеница — о мировом рынке овощей: все его интересы вращаются вокруг Брэндона и Оксфорд-стрит. Это важно учесть, мистер Филлипс.

Итак, полгода назад мистеру Корэну пришло письмо. В него была вложена эта вырезка. В письме его обличали в лицемерии и грозились ославить пьяницей на весь Брэндон — если только сумма в двадцать фунтов не окажется в сундуке в летнем домике, который стоит в дальнем конце сада.

Разумеется, мистер Корэн был в отчаянии. Он-то мнил этот досадный инцидент давно забытым: о нем не знала даже его семья. А если учесть, что в том месяце его ждали выборы в совет округа, на которых его поддерживало в первую очередь движение трезвенников, удар был нанесен очень метко. При подобных обстоятельствах и куда более умные люди поступают глупо и послушно платят шантажистам.

Послезавтра, в воскресенье, последуют новые выборы — и вчера мистер Корэн снова получил письмо от шантажиста, только на сей раз у него требуют не двадцать, а сотню фунтов. К счастью, ему хватило ума понять, что заплатить снова — значит воодушевить преступника на новую наглость. Так что, прибыв в город, он направился прямиком в Скотленд-Ярд. Я выслушал его, сел в поезд до Брэндона и пособирал информацию о нем и его семействе, хотя в дом к нему не заходил. Судя по всему, Корэн говорил правду.

— Сотню фунтов надо заплатить сегодня?

— Нет, ему дали сутки собрать деньги. Срок — сегодня к одиннадцати вечера.

— И вы устроите ловушку и поймаете рыбку, как только она заглотнет приманку?

— Именно, — кивнул инспектор. — Но хотя дело пустяковое, мне не дает покоя сам Корэн. Что он за человек, если его до сих пор терзает та давняя история?

Полчаса спустя я отправился к себе, окрыленный обещанием поделиться со мной первым новостями о том, чем закончится эта комедия, — благо, на трагедию дело тянуло бы только для шантажиста, буде его поймают.

* * *

И вот когда на другой вечер я сидел и курил — а сигарета отлично идет после хорошей чашки чая и вкусного бутерброда, — мой слуга, Джек Хендри, приоткрыл дверь и сообщил, что ко мне пришли. Едва он успел договорить, как в комнату ворвался гость — долговязый незнакомец с седыми усами. За ним семенил инспектор Пис, с неловкой, словно извиняющейся улыбкой на лице. В какой-то момент он ловко обогнул своего спутника и, слегка поклонившись, сообщил:

— Мистер Филлипс, позвольте представить вам мистера Корэна. — И добавил: — Нам нужна ваша помощь.

Корэн смотрел на меня, нервно потирая руки. Сам он был длинный, и лицо у него тоже было длинное, унылое, с безвольным ртом и какими-то невнятно-серыми глазами. От самых квадратных носков своих туфлей и до небольшой лысины на макушке он был невероятно, почти до отвращения респектабелен.

— Это, разумеется, весьма смело с моей стороны так говорить, сэр, — начал он неуверенно, — но вы, можно сказать, последняя соломинка для утопающего, сэр, вот как. Осмелюсь спросить, сэр, бывали ли вы в Брэндоне?

— Увы, не довелось, — ответил я.

— Мистер полицейский сообщил мне, что вы бывали за границей. А следовательно, вам-то привычно полное разложение нравов, царящее в иных городах, и едва ли вы можете представить тот чистосердечный энтузиазм и великую тщательность, с которыми у нас в Брэндоне принято подходить к труду — даже сказать, к священному долгу — следить за физической и моральной чистотою нашего графства. Лишь человек, полностью чистый от всяких подозрений, может быть избран нами! И вот, представьте, я медленно и упорно поднимался от члена спортивного комитета на выставке цветов до вероятного кандидата в Парламент — и вдруг пустяковая юношеская выходка времен Политехнического на Риджент-стрит грозит полностью уничтожить мои многолетние труды, превратив меня в пьяницу, хулигана — практически в преступника! Поверьте, сэр, они никогда не остановятся на малом! Хорледж и Пэнтон, попади эти факты к ним в руки, не постесняются упомянуть их на платформах. Что там, они их на плакатах пропечатают!

Он умолк, тяжело дыша, и утер пот со лба большим шелковым носовым платком.

Все это до невозможности забавно, но бедолагу было по-настоящему жаль — настолько он был серьезен и искренен.

— Если я могу быть чем-то полезен, — ответил я в тон, — я в вашем распоряжении.

— Дело это весьма деликатное… видите ли, Эмили, моя младшая дочь, весьма тесно общается с в высшей степени неподходящим молодым человеком…

— Понимаю, — кивнул я.

— Этот молодой человек — Томас Эпплтон, если угодно, — по натуре своей весьма сомнительная личность. Моя сестра, Ребекка, однажды видела его катающимся по Темзе в компании девиц… как бы так выразиться, отчетливо актерской наружности.

— Надо же!

— И представьте, он посещает мюзик-холлы!

— Неужели ваша сестрица его и там видела?

— О нет, сэр! Но информация из самого надежного источника. Так вот, разумеется, мой отцовский долг повелевал отлучить этого юнца от дома, что я и сделал. Вдобавок я вынудил дочь пообещать мне, что она прекратит всякое общение с этим человеком. Полагаю, именно он утрудился раскопать тот давний скандал, подробности которого нет нужды упоминать, и теперь тщится шантажировать меня из низкой мести. Но если в Англии еще есть правосудие, он не уйдет!

— А чем я буду для этого полезен? — успел я задать вопрос, пока Корэн задыхался от негодования.

— Если позволите, — вмешался инспектор, — все просто. Нам никоим образом нельзя дать родственницам мистера Корэна понять, что мистер Эпплтон подозревается в шантаже и, более того, что ему по этому поводу грозит арест. Сами понимаете в свете вышесказанного, что информация может легко попасть не в те руки. Я ночую сегодня у Корэнов, мне нужен помощник. В Ярде его искать бесполезно — поди найди там молодца, у которого на лбу не написано «Я из полиции». Вы же, мистер Филлипс, выглядите абсолютно невинно. Так не откажетесь ли вы оказать мне дружескую поддержку?

Разумеется, я согласился. Не мог же я устоять перед подобным великолепным и забавным приключением!

* * *

Было решено, что мы с инспектором притворимся торговыми партнерами мистера Корэна, которых тот вызвал к себе по какому-то срочному делу. О нашем прибытии семью известили телеграммой.

Первые четверть часа наше купе было забито народом; потихоньку наши спутники выходили один за другим, пока наконец не остались мы трое. Все это ужасно беспокоило бедного Корэна. Он почесывался, потирал руки и делал странные нервные ужимки. Решившись наконец заговорить, он сильно наклонился к нам, словно самые сиденья могли его подслушать.

— Я упомянул мою сестру, Ребекку… так вот, она женщина весьма незаурядная.

— Понимаю, — ответил я, поскольку и обращались более ко мне.

— Последнее время нам случилось разойтись во мнении на… гм, вопросы местного значения. Если нечто вызовет в ней подозрения, это приведет к весьма печальным для меня последствиям…

— Я буду нем как рыба.

— Видите ли, по ее завещанию мои дочери… гм, очень сильно выиграют. Но она ничтоже сумняшеся лишит их наследства, буде узнает, что я попал в… гм, ту самую неприятную ситуацию. Понимаете?

— Вполне. Не стоит усугублять ваше и без того печальное положение, не так ли?

Корэн согласно вздохнул, умолк и не прерывал мрачного молчания до самого Брэндона.

У станции уже ждал кеб. Несколько поворотов, короткий спуск — и вот мы уже замерли у огненно-алой кирпичной стены. Идя по дорожке к дому, я с любопытством глядел по сторонам.

Дом — тоже кирпичный — был выстроен в несколько неопределенном стиле: похоже, зодчий намеревался создать нечто в манере Тюдоровской эпохи, но ему пришлось прогнуться под современные требования гигиены и строительных нормативов. Окружал это строение немаленький сад, с лаврами и живыми изгородями, бежавшими вдоль газонов и вившихся по ним дорожек.

Вдали виднелась обшарпанная крыша летнего домика — того самого, которому суждено было сыграть в нашем приключении столь важную роль.

Когда мы зашли, пробило половину шестого.

Нас провели прямо в комнаты на втором этаже; поскольку переодеваться было не надо, уже через десять минут мы были готовы спуститься к столу.

* * *

Дочери мистера Корэна — очаровательные румяные девушки — устроились в своих креслах с той нарочитой небрежностью, что выдает долгое ожидание гостей.

Мисс Ребекка — суровая дама в очках и с огромным фолиантом, чьи пленительные изгибы за шестьдесят лет превратились в острые углы, — расположилась у окна. Со стуком опустив книгу и спустив очки на кончик носа, она величественно и вместе с тем смиренно поприветствовала прибывших.

Словом, естественно и непринужденно себя чувствовали, кажется, только инспектор да еще фокстерьер, встретивший нас звонким радостным лаем.

Впрочем, несмотря на мрачноватую атмосферу, которую создавали мистер Корэн и его сестра, ужин был вполне вкусен.

Мой интерес, хотя я вовсе не дамский угодник, привлекла Эмили — пресловутая жертва несчастной привязанности. Мы даже осмелились несколько раз посмеяться вместе, несмотря на осуждение со стороны старших. Когда я отвлекался от милой беседы с ней, то мог насладиться тем, как мисс Ребекка допрашивает инспектора Писа.

О, это был воистину допрос, и самый суровый — словно это она была инспектором, а он — подследственным в деле о самых тяжких преступлениях. Особенно пожилую даму интересовал вопрос вивисекции.

— Мой брат, — говорила она громко и сурово, — отказывает в поддержке нашему движению против вивисекции[1]. Инквизитор и палач — вот что я на это говорю! А каковы ваши взгляды на этот вопрос?

— Они не отличаются от ваших, мадам, — мягко улыбался подлый маленький лицемер. — Но ведь, несмотря ни на что, вы добились успеха?

— Местная ветвь нашего движения, смею заявить, уже в течение ближайших недель сможет претендовать на то, чтобы стать образцом для всей Англии, — ответствовала та.

— Тетушка просто рехнулась на этой вивисекции, — шепнула Эмили. — Так что будьте поосторожнее, если она и вас начнет пытать.

Я рассмеялся и сменил тему.

Когда дамы нас покинули, Корэн поведал нам свою печальную биографию.

Оказывается, семейство его обитало на Севере, так что вести о том самом прискорбном событии до них не дошли, оставшись только в единственной газете. А вскоре и сам Корэн уехал в Шеффилд и только через десять лет, получив несколько тысяч наследства, смог выкупить пай в своем нынешнем деле, которое привел к процветанию.

С горечью он повествовал нам про Томаса Эпплтона, неподходящего молодого человека и главного подозреваемого, когда инспектор выскользнул из кресла и, отдернув штору, внимательно уставился в окно.

Увы, мне было видно только пустую лужайку да темнеющую за ней изгородь, слабо различимую в серых летних сумерках.

— Прекрасный вечер, не так ли? — обернулся к нам инспектор.

Мы недоуменно уставились на него, а он, как ни в чем не бывало, опустил штору и вернулся на место, по дороге успев погладить лежавшего на коврике у окна фокстерьера.

— Что-то случилось? — наконец вопросил мистер Корэн.

— Ничего особенного. Но если вы хотите держать наше дело в секрете, говорите тише.

— О чем вы?

— Кто-то из вашей семьи подслушивал под окном.

— Хотите сказать, что моя же кровь за мною шпионит?! Да как вы могли подумать!

— Собака, — просто ответил инспектор.

— Чушь!

— Вовсе нет. Штора не была опущена до конца, и собака заметила, как кто-то подошел к окну. Она вздернула уши, показав это. Затем она завиляла хвостом: значит, за окном был кто-то, хорошо ей знакомый и даже приятный, — на незнакомца она бы залаяла. Вот и все. Довольно очевидно, мне кажется.

— Вы видели, кто это был? — Мистер Корэн вмиг позабыл свой праведный гнев.

— Нет. Но в любом случае я полагаю неразумным продолжать разговор. Не лучше ли нам присоединиться к дамам?

* * *

Тем вечером мой друг был воистину душой компании.

Бедняжка Эмили, с печалью во взоре смотревшая в сгущавшиеся за окном тени, была усажена за фортепьяно и принуждена облекать мечты о возлюбленном в немудреные импровизации. Мисс Ребекку инспектор Пис вовлек в спор о местных питейных заведениях, и почтенная леди продемонстрировала нам незаурядное ораторское дарование. Даже наш мрачный хозяин — и тот оживился, делясь своими мыслями о современных методах водоснабжения.

В общем, когда пробило десять и суровая мисс увлекла девушек за собою собираться ко сну — в Брэндоне ложатся рано, — я не мог не пожать Пису руку и не выразить своего восхищения. Тот не ответил, зато увлек нас в уголок, где быстрым шепотом раздал распоряжения:

— Мистер Корэн, без четверти одиннадцать вы покинете дом через двери гостиной и, пройдя в летний домик, оставите там сверток, как было условлено. Вернувшись, не закрывайте щеколды — дверь может мне понадобиться. Поднимитесь к себе и постарайтесь уснуть. Мистер Филлипс! Вы останетесь на страже в своей спальне. Если пожелаете наблюдать за садом — а вы, несомненно, пожелаете! — потрудитесь сделать это так, чтобы вас было незаметно снаружи. Когда мистер Корэн покинет дом, слушайте, не отправится ли кто-то следом за ним. Если отправится — вы должны узнать, кто это. Ясно?

— Да. А вы?

— А я постараюсь найти место, откуда можно незаметно понаблюдать за летним домиком. Доброй ночи!

* * *

Я вернулся в комнату, снял халат и, устроив стул так, чтоб луна не выдала меня кому-нибудь там, в лаврах, принялся ждать чего-нибудь интересного.

То была летняя ночь — мягкая, теплая, ленивая, истинно английская. Душноватый воздух полнился цветочным ароматом, в залитом лунным светом саду не трепетал ни единый листочек.

Часы прозвонили три четверти; еще не затих звук последнего удара, как на лужайке показался мистер Корэн и направился к летнему домику, очертания которого смутно угадывались в тенях среди деревьев.

Как мне и было сказано, я прильнул к приоткрытой двери, вслушиваясь в тишину.

Минута утекала за минутой, но ни звука не было во всем доме. И почему медлил Корэн? Я непременно услышал бы, как он поднимается по лестнице. Нехорошо нарушать указания инспектора. Но это не мое дело.

Я вернулся на свой стул. Пробило полночь.

Часы звонили где-то внизу. Я очнулся от своей полудремы и подумал, что еще полчаса — и я иду спать: в конце концов, дело-то пустячное, глупый шантаж.

Становилось по-настоящему скучно. И не закурить даже!

Я был уверен: Пис непременно заметит огонек и не преминет завтра пройтись по этому поводу.

Десять минут первого. Четверть первого…

Стоп! Что это там показалось на дорожке?

Человек. Двое.

Я наклонился вперед, весь внимание, сна ни в одном глазу.

Их разделял добрый десяток шагов и один преследовал другого осторожной, крадущейся походкой — так приличные люди других приличных людей не преследуют.

Первый свернул к летнему домику, но пошел не по гравию дорожки, а по мягкому торфу. Второй поступил точно так же, идя след в след.

Странное то было зрелище: неясные тени, медленно скользящие по саду, то скрываясь среди лавров, то возникая черными силуэтами в ясном лунном свете.

Вот первый нырнул в темноту у домика; второй пробежал несколько шагов, замер, пригнулся и вдруг ринулся вперед. Я не слышал криков, но отчетливо разобрал звук удара и глухой стук упавшего тела.

Мне, конечно, было велено оставаться в доме. Так. Но Пис точно не ожидал, что негодяев будет двое. Так что я спустился, вышел через дверь в гостиной и, пробежав прямо по газону… увидел престранную компанию. Трое стояли, сгрудившись, и перешептывались.

В одном я узнал инспектора Писа, другой был мне совсем не знаком, а третий… а третьим, к моему удивлению, оказался не кто иной, как старина Корэн.

* * *

— Так, мистер Филипс, а вам чего понадобилось? — едко поинтересовался инспектор.

— Ну… я подумал…

— И вы туда же! Этот молодой человек подумал, что неплохо бы ему совершить экскурсию в этот восхитительно банальный летний домик; мистер Корэн подумал, что неплохо бы помочь мне, шныряя по саду, вместо того чтобы тихо лежать в постельке; теперь еще и вы решили подумать бог знает о чем и тоже заявились сюда! Неужели так сложно просто делать то, что вам говорят?

— Но… — я совсем смутился, — там было два человека, я решил, что может понадобиться моя помощь. Откуда мне знать, что это просто мистер Корэн решил поступить по-своему?

— Вам, конечно, очень весело, — упомянутый Корэн буквально дрожал от ярости, — но, между прочим, я тут поймал мерзавца, вздумавшего пробраться на мой участок со всем нам известной целью. Инспектор Аддингтон Пис, я обвиняю Томаса Эпплтона в шантаже!

— Мистер Эпплтон, не могли бы вы объясниться? — мягко спросил инспектор.

Молодой человек, надо сказать, не выглядел преступником; он спокойно стоял и с интересом наблюдал за нами.

— Ну, несомненно, я незаконно проник на чужую территорию; но это никак не объясняет, ни почему здесь ждет готовый арестовать меня за шантаж полицейский, ни почему мистер Корэн напал на меня и повалил на землю.

— Так я и думал! Наглость и хамское поведение — метка, неизменно выдающая преступников. Инспектор, окажите любезность, передайте мне наручники!

— На пару слов, мистер Корэн, — ответил тот и отвел его в сторонку, оставив меня наедине с мистером Эпплтоном.

— А что, здесь просто все с ума сходят, или это воздух такой? — поинтересовался тот у меня.

Я невольно рассмеялся.

— Вот уж не знаю! Но вас-то как, бога ради, занесло в эти края в такое время суток?

— Увы, не могу вам ответить, — сказал тот. — Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

Вскоре вернулся Корэн, на лице его ясно была написано некоторое сомнение.

Вообще, под внешней педантичной скучностью в нем скрывался поистине огненный темперамент — сейчас, как никогда, готовый вырваться на волю. Впрочем, это вполне объяснимо — мой собеседник стал для него воплощением немыслимо коварных замыслов и неимоверно мерзкого предательства, в конце-то концов.

— Пока что я решил отложить решение вопроса о вашем аресте, — сообщил он.

— Будет скандал, — вздохнул Эпплтон.

— А ты этого хочешь, да?! — вскричал старик. — Надеешься, что у тебя есть на меня окорот?! Нет уж, молодой человек, это вы берегитесь!

— Какой еще окорот, мистер Корэн? Вы нынче говорите загадками. Просто на вашем месте я дважды подумал бы перед тем, как начать преследовать невиновного.

— Невиновного?! Тогда как вы, позвольте спросить, здесь оказались?

— А это уже только мое дело, — мягко ответил тот.

Корэн снова сцепил руки, потирая их, — я уже заметил, что это выдавало в нем высшую степень нервного напряжения.

— С-ступайте, — прошипел он. — Ступайте вон, покуда я вас не придушил!

Получасом позже я лежал в своей постели и раздумывал.

Простенькое дельце обернулось заковыристой головоломкой.

В самом деле, почему инспектор не отправился спать, а остался на страже в саду? Значит, он полагал, что кто-то еще может прийти за деньгами?

Или Эпплтон. Если он невиновен, то что забыл в летнем домике?

Впрочем, я слишком устал, и на долгие размышления меня не хватило.

* * *

От прикосновения к плечу я проснулся.

Надо мной стоял мистер Корэн.

— Через полчаса у нас завтрак, — сказал он странным тоном.

— Постараюсь не опоздать, — недоуменно ответил я.

— Простите за дерзость, мистер Филлипс, но будьте осторожны при мисс Ребекке. У нее настоящее чутье на скандалы, и она весьма проницательна. А ведь я отец и не могу не думать о будущем своих девочек. Она же ни пенни им не оставит, если узнает всю правду. Да и ее сердце может не выдержать.

— Печально было бы и подумать, мистер Корэн…

— Спасибо за понимание! Так что будьте осторожны, умоляю!

Оставив меня в веселом и несколько циничном недоумении, он ушел.

В Лондон мы направились без четверти девять; инспектор проводил нас до станции и там покинул, объяснив, что у него остались в городе еще дела.

Корэн был в отличном настроении — насколько это вообще было возможно для такого человека, как он. Должно быть, его переполняло ликование от того, что враг был у него в руках. Как бы то ни было, он много и подробно рассказывал мне о речи, которую намерен был произнести в восемь вечера и которую полагал венцом своей предвыборной кампании и залогом победы.

Я же мог только выразить сожаление, что мне не придется ее услышать.

Пообедав в клубе, я вернулся домой и с некоторым удивлением застал там инспектора Писа — сидящим в самом удобном кресле и с вечерней газетой в руках.

— Надо же! Не ожидал, что вы так быстро вернетесь.

— Очень удобное кресло, — ответил он. — Приятно посидеть.

— А как дела в Брэндоне?

— Просто замечательно. Настолько, что мы возвращаемся туда поездом в 4:10.

Я попытался вытянуть из него хоть немного подробностей, но все, чем он согласился поделиться, было обещание, что произойдет нечто любопытное, и сообщение, что я непременно должен это увидеть.

Впрочем, он отлично знал, что мне этого будет вполне достаточно.

Пригородный поезд как раз стоял под парами у перрона, когда из кассы вышел тучный краснолицый мужчина и направился в нашу сторону. При виде него Пис коротко сжал мое запястье.

— Это мистер Хорледж, он поддерживает главного противника мистера Корэна, — шепнул он.

— О, так вы приобрели новых приятелей?

— Парочку, — ответил инспектор и шагнул в вагон.

* * *

Мы остановились в небольшой старинной гостинице в самом центре — прелестном местечке, где из белой штукатурки и дубовых панелей выглядывали почерневшие от времени потолочные балки. Да, город обновлялся, а она оставалась все той же, что и триста лет назад…

Таких гостиниц вообще немало в окрестностях Лондона; с почтенным и недоуменным видом взирают они на кирпичные новостройки, что подступают все ближе и ближе, покуда под их натиском не падет старый «Лесовик» или «Единорог» и не родится на его развалинах очередной юный «Палас-отель»…

Поужинали мы довольно рано, и в полвосьмого Пис поднялся, сказав:

— Речь будет не раньше восьми, но все равно стоит поторопиться… идемте.

Трибуна была пока пуста, но передние ряды скамеек уже занимали любопытствующие господа. Мы, впрочем, выбрали места у входа. Мимо нас потихоньку проплывал весь город — ну, или его наиболее серьезная часть. На трибуну поднялось несколько старцев, исполненных чувства собственной важности и значимости.

Наконец под дружный топот и бурные, продолжительные аплодисменты появился мистер Корэн и обменялся рукопожатием с седоусым председателем собрания.

И вот когда председатель начал объявлять, что речь будет говорить «наш уважаемый и всем известный сосед», в зал просунулась багровая физиономия Хорледжа.

Постояв с минутку за дверями, он зашел и тихо уселся на скамью позади нас. Зачем-то мы встали и сели за ним — я смысла в этом не видел, Пис, несомненно, видел, но делиться им не желал.

Председатель закончил объявление, и под новые аплодисменты на трибуну поднялся мистер Корэн. Он постоял, довольным взором окидывая собравшихся. Их интерес, восторг, одобрение, казалось, вливали в него жизненные силы. Это было видно даже по жесту, которым оратор попросил тишины.

И вот он начал:

— Друзья мои!..

Но его прервал Хорледж.

Он вскочил со своего места и закричал:

— Председатель, у меня вопрос!

Его выходка вызвала удивленные возгласы, недовольное ворчание и заинтересованный шепоток — но не более того. Кажется, политическая борьба была здесь не слишком остра. Впрочем, Хорледжа собравшиеся определенно знали. Как-никак, самый богатый лавочник в городе.

— Не лучше ли вам задать ваш вопрос по окончанию речи? — предложил председатель.

— Нет-нет, — вмешался Корэн. — Пусть спрашивает. Я отвечу.

Он судорожно сжимал и разжимал кулаки, но взгляда не отводил. Известная доля мужества у него все же была.

— Лучше вам отказаться от участия в выборах, — сказал Хорледж, ковыряя пол носком ботинка.

— И оставить вашего кандидата без соперника? Ну уж нет!

— Откажитесь, умоляю! Не заставляйте меня прилюдно вас позорить.

— Вы тратите наше время.

— Что ж, господа! Мистер Корэн не может участвовать в выборах, поскольку…

* * *

Все-таки в легком похлопывании по плечу, которым полицейский привлекает внимание своей жертвы, есть нечто особенное, почти колдовское. То, что не позволяет спутать это прикосновение ни с чем другим и заставляет узнать его даже тех, кто до того его не испытывал.

Вот и Хорледж вмиг побледнел; он только и мог, что прохрипеть:

— А вы еще кто такой?

— Инспектор Аддингтон Пис, криминальная полиция. Мистер Хорледж, вынужден сообщить вам, что вы сейчас стоите на грани того, чтобы стать шантажистом.

Говорил он так тихо, что даже я еле-еле разобрал его слова, хотя стоял совсем рядом.

— Но… как же так?!

— Я бы хотел поговорить с вами и мистером Корэном, если вы не против. После нашей беседы вы будете вольны поступать как знаете. Согласны?

Мистер Хорледж долго не раздумывал и во всеуслышание заявил, что его могли дезинформировать, а потому ему нужно вкратце прояснить вопрос наедине с кандидатом. Предложение было встречено горячим одобрением: хоть что-то интересное в будничном и сером течении предвыборной кампании.

И вот под взглядом пары сотен глаз мы прошли между рядами скамеек, поднялись на трибуну и скрылись в маленькой комнате позади нее.

— Пятнадцатого июня Общество противников вивисекции, которое вы, мистер Хорледж, возглавляете, получило перевод на двадцать фунтов от неизвестного благотворителя.

— Так.

— Эти деньги были получены от мистера Корэна под угрозой разглашения информации, в которую вас посвятила сегодня мисс Ребекка и правдивость которой вы сегодня установили, сверившись со старыми газетами в Британском музее.

— Но… но я не знал… разве это незаконно? — заблеял лавочник.

— Шантаж, каковы бы ни были его цели, — определенно вне закона, — терпеливо ответил инспектор. — Так вот, недавно была предпринята еще одна попытка вымогательства. Она провалилась, и в связи с этим вас поставили в известность сами знаете о чем.

— Эх, не стоило связываться со старой стервой… — вздохнул Хорледж. — Впрочем, по-любому оно было нечестно. Но этот господин Уныние… простите, мистер Корэн, я хотел сказать, но наш присутствующий здесь друг настолько добродетелен, что мне показалось очень забавным… в любом случае, будем считать, что его секрет умрет вместе со мной. Пусть выигрывает свои выборы, я буду нем как рыба.

— Отлично. В таком случае спасибо, вы свободны, а мне надо кое-что сказать этим господам.

— Ну и напугали же вы меня, вот умереть не встать! Надеюсь, Корэн, вы не держите зла и все в порядке? Так я пойду.

Стоило ему выйти, наш знакомец упал в кресло, закрыв лицо руками.

— Чудовищно! — прорыдал он. — Инспектор, вы уверены, что это моя сестра?

— Абсолютно.

— Но что мне делать? — вопросил он, с самым жалобным видом переводя взгляд с меня на Писа. — Выйти из гонки?

— Ни в коем случае, — твердо сказал мой друг. — Ступайте и выиграйте ваши выборы. А чтобы опасность больше не тяготила вас… идите и расскажите им все.

— Рассказать? Рассказать этим уважаемым людям? — вскричал тот.

— Именно. Они только больше проникнутся к вам уважением и любовью. Неужели вы думаете, что в Брэндоне живут не люди? Или хотите, чтоб этот скандал так и висел над вами всю жизнь дамокловым мечом? А ведь кто-нибудь непременно доберется до него, буде вы продолжите заниматься политикой. Нет уж, Корэн, будьте мужчиной. Расскажите им все.

— Я… я буду.

Он поднялся, вытянулся в струнку, взгляд его преисполнился решимости, и он вышел из комнаты на трибуну с видом, с каким солдат идет в безнадежный, но славный бой.

Пис проводил его взглядом одновременно насмешливым и сочувствующим.

— Попомните мои слова, мистер Филлипс, — сказал он. — Редко когда так дешево покупается репутация человека отчаянно храброго.

* * *

Прошло не менее двух дней, прежде чем мне довелось узнать путь, которым инспектор пришел к разгадке. Привожу его здесь как яркий вообще пример метода работы моего друга.

— Мне было совершенно очевидно, что шантажист хорошо знает мистера Корэна, его характер и его отношение к выборам, в той же мере, как и его дом и участок. Все это указывало или на родственника, или на близкого друга; но поскольку друг едва ли стал бы хранить при себе годами вырезку из старой газеты, я предпочел родственника.

Мистер Корэн упомянул свою ссору с сестрой; она же в разговоре с горечью жаловалась мне на равнодушие брата к Обществу противников вивисекции, где она состоит секретарем, и на финансовые трудности, испытываемые обществом. Она раз за разом возвращалась к этой теме, обратив тем самым на нее мое внимание.

Еще до прихода мистера Эпплтона я тщательно обыскал место будущего преступления и нашел в одном из ящиков комода письмо от мисс Эмили. Летний домик служил им почтовым ящиком! Так что я ожидал его визита. О причинах его я, впрочем, умолчал в беседе с Корэном, не желая навредить бедной девушке. Надеюсь, теперь-то сердце сурового отца смягчится по отношению к ним… что же касается Эпплтона, то я проверил информацию о нем, но не нашел ничего, кроме хорошего. Так что из списка подозреваемых он был исключен самым первым.

Кто подслушивал под окном… не знаю, полагаю, это была мисс Ребекка. Но она определенно не ходила той ночью за деньгами.

Утром я обнаружил, что в день первого удачного шантажа общество противников вивисекции получило анонимное пожертвование размером в двадцать фунтов. Я проследил за домом; вскоре после полудня мисс Ребекка направилась к мистеру Хорледжу, главе общества. Некоторое время они беседовали, затем он отправился в Лондон, где я проследил за ним до зала периодики в Британском музее. Это многое упрощало.

Мисс Ребекка, несомненно, сразу поняла, кто мы. Мистеру Хорледжу она поведала свой секрет из чистой женской вредности. Я предположил, что он предпримет нечто вечером, во время выступления Корэна. Как видите, я не ошибся.

— А что же выборы?

— Корэн их выиграл и получил место в Совете графства. Что тут сказать, мистер Филлипс… оно его по праву!

Примечания

1

В Англии закон о защите животных от жестокого обращения существует с 1822 г., в Викторианскую эпоху сфера его действия постоянно расширялась. Тем не менее движение против вивисекции, развернувшееся с середины 1870-х и направленное против научных исследований как таковых, абсолютно игнорировало эти факты и вообще представляло собой некий аналог наиболее экстремистских из современных «зеленых» движений.

Content

Бертрам Флетчер Робинсон
Предвыборная кампания мистера Корэна

Примечания