Роберт Льюис Стивенсон

Время взрыва

(Из цикла «Динамитчики: новые приключения принца Флоризеля»)

Конечно, дорогой читатель, совершенно немыслимо предположить, что вам не знакомо предшествующее издание, повествующее о приключениях принца Флоризеля: ведь эта книга по своей популярности не уступает «Тысяче и одной ночи»! Если же это немыслимое все-таки свершилось — что ж, это большая потеря для вас, ну и для меня тоже; впрочем, я как автор при всех обстоятельствах потерял меньше, чем мои издатели, доля которых в каждом проданном экземпляре составляет… Лучше на этом прервемся.

Правда, если вы являетесь обитателем Лондона, этого Багдада-на-Темзе, то в любом случае у вас есть шанс быть знакомым с принцем Флоризелем. Предположим же (это допустимо, хотя и маловероятно) что вам не выпало счастья встретиться с ним в ту пору, когда титул принц звучал во всей силе своей. В таком случае, достопочтенный несчастливец, получите подсказку. Теофил Гудолл, владелец «Богемского сигарного дивана»[1] на Руперт-стрит, что в Сохо, — это и есть он, Флоризель Богемский, некогда один из богатейших и влиятельнейших людей Европы, а ныне изгнанник, свергнутый с трона вихрем революции и вынужденный прозябать, торгуя табаком в столице столь высоко ценимой им Великобритании. Хотя, конечно, «прозябать» — это не про принца Флоризеля, даже будь он трижды табачник Теофил Гудолл. О нет.

От действий и решений Флоризеля Богемского по-прежнему зависит судьба множества как будто ничем не связанных друг с другом людей, которым довелось, к их счастью или несчастью, пронестись вокруг этого светила по орбите, хотя бы мимолетно. И сейчас вы в этом убедитесь.

Вот пример того, чем обернулась встреча с бывшим (вы, конечно, понимаете, насколько неуместно это слово применительно к Флоризелю) принцем для одного из членов организации, которую уместно назвать «Орден динамитчиков». Или просто «Динамитчики»

* * *

Итак, в Городе Встреч, он же Багдад-на-Темзе, а если точнее — то прямо посреди широкой булыжной мостовой, что ведет к Лестер-сквер с северной ее стороны, после долгих лет разлуки встретились двое. Несмотря на только что упомянутые долгие годы разлуки, речь идет о достаточно молодых людях, двадцати пяти и двадцати шести лет от роду.

Выглядели они очень по-разному. Первый из них был гладко выбрит, аккуратно причесан, облачен в новый дорогой костюм, соответствующий последним представлениям о моде. А второй… Второй представлял собой полную противоположность.

И первый заколебался, не уверенный, что узнал своего товарища в этом помятом, заросшем бродяге. Но второй слегка приподнял очки — не темные, а скорее грязные, — и всякое сомнение исчезло.

— Тс-с-с! — сказал второй, прежде чем первый успел его приветствовать. — Я на нелегальном положении.

— Э-э… — произнес первый (его звали Сомерсет).

— Сейчас, в это тяжкое время всеобщего мрака, у меня как борца за права угнетенных нет иного выбора. Я и мои товарищи — мы все скрываемся под чужими личинами. Можно сказать, что мы единственные звезды, сияющие на небосклоне вечной ночи. И, конечно же, среди нас есть те, кто в этой трудной, полной опасностей борьбе достиг большего, чем я… но немногие, — борец за права угнетенных скромно потупился, на лице его появилась краска смущения, однако стремление к истине пересилило: — да, совсем немногие…

— Охотно верю, — ответил Сомерсет, окинув взглядом своего собеседника. — Также охотно верю…

— Зеро, — быстро назвал тот свое нынешнее имя, вернее сказать, псевдоним.

— Да. Также я охотно верю, дорогой Зеро, что ваша карьера как одного из лидеров радикального движения не лишена захватывающих впечатлений. Игра в прятки, безусловно, очень увлекательна — особенно когда «Я иду искать!» произносит не кто-нибудь, а все общество. Однако — прошу простить, если я сейчас выскажусь с позиций не члена вашей церкви, коим и не являюсь, а, так сказать, мирянина — это и есть игра. Потому что нет ничего проще, чем установить в заранее намеченном месте взрыва адскую машину, запустить часовой механизм — самому же тем временем спокойно удалиться и переждать в провинции, а то и в другой стране те несколько очень насыщенных событиями дней и недель, в течении которых… гм, «империя мрака» предпринимает активные поиски. Увольте, но не вижу повода говорить о «трудной, полной опасностей борьбе».

— Вы действительно говорите «как мирянин», что в данном случае означает «как невежда». — В голосе Зеро прозвучала доброжелательная, прямо-таки отцовская снисходительность. — Неужели вы думаете, мой мальчик, что я… точнее, мы оба не подвергаемся опасности, здесь и сейчас, просто потому, что стоим на лондонской улице? А не привлекая внимания полиции, снять для хранения адских машин дом или хотя бы квартиру в доме — допустим, вот этом — по-вашему, так легко?

— О боже! — Сомерсет перевел взгляд на дом, напротив которого они стояли, и невольно сделал шаг в сторону.

— Кроме того, — продолжал Зеро, — глупо говорить о простоте и безопасности чего бы то ни было, связанного с научными исследованиями. Во всяком случае, на современном уровне развития науки, посвященной изготовлению взрывчатых составов. Неужели вам неизвестно, что химические вещества, с которыми работаю я и мои единомышленники, непостоянны, как… чтобы не искать других слов, как женщины, а капризны, как сам дьявол? Видите глубокие и скорбные морщины, избороздившие мое, как вам известно, совсем еще молодое чело? А серебряные нити ранней седины в моих волосах — вот здесь и здесь, видите? Тут, скажу я вам, дело не только в технологии изготовления динамита как такового, все еще примитивной: взрыватели, часовые механизмы — вот что настоящая головная боль!

На какое-то время голос Зеро прервался. А когда он зазвучал снова — то буквально дрожал от переполняющих динамитчика чувств:

— Нет, дорогой мой Сомерсет. Путь террориста не усыпан розами и не вымощен золотом. Напротив, он требует тяжкого и изнурительного труда, ночных бдений. Усталость и разочарование — наши постоянные спутники. Вдумайтесь только: долгие месяцы я работаю как каторжный, иначе и не скажешь, только для того, чтобы заполнить динамитом сравнительно небольшой чемоданчик или саквояж, снабдить его надежно срабатывающим запалом и безотказно функционирующим часовым механизмом… И вот наконец все готово, взрывчатка — верх совершенства, взрыватель — подлинная мечта, отважный и опытный агент, бледнея от предвкушения, а не от страха, очень тщательно, не побоюсь этого слова, любовно устанавливает адскую машину в идеальном для этого месте… И что же? Мы ожидаем могучего взрыва, а вслед за этим — мятежа, резни, низвержения правительства, гибели многих тысяч, падения Англии, всенародного вопля ужаса и ярости; но увы! Злосчастная судьба! Вместо этого раздается негромкий хлопок, подобный выстрелу детского пугача, из адской машины вырывается облачко неприятно пахнущего дыма — и… И это все. Если бы можно было повернуть время вспять! О, тогда я, немного поколдовав над так скверно проявившей себя адской машиной, в два счета сумел бы заново наладить взрыватель. Ведь почти наверняка дело именно в нем (при этих словах чело Зеро действительно покрылось морщинами, но не скорби и тревоги, а глубокой задумчивости), не в динамите же, право слово… скорее всего… Однако что толку терзаться несбыточными мечтами: все взрывные устройства, даже фактически не взорвавшиеся, оказываются для нас потеряны. В результате наши друзья и коллеги во Франции, потеряв несколько великолепно оборудованных лабораторий (они-то взрываются исправно!) и испытывая почти непреодолимые технологические трудности, уже почти готовы отказаться от этого метода действий. Вы не поверите, мой друг: они пришли к выводу, что нужно не устраивать взрывы на улицах городов, но разрушать городскую канализацию; а дальше, мол, пусть работает брюшной тиф, способный унести гораздо больше жизней, чем тонны динамита. Слепой, бездушный, неприцельный способ борьбы… привлекательный, однако, своей первозданной простотой. Не могу отрицать его эффективность и даже проистекающую из нее элегантность. Однако, сэр, вам известно, что в моей натуре есть кое-что от поэта — а все остальное от народного трибуна; и обе этих сущности противятся грубому примитивизму такой вот желудочно-кишечной борьбы с империей зла. Потому я, насколько от меня зависит, продолжаю отстаивать яркий, эффектный и, да будет мне позволено заключить, более популярный в широких кругах угнетенного люда способ. А именно — взрывы динамитных бомб. Да! — воскликнул Зеро в приступе энтузиазма, пришедшего на смену унынию. — На нашей улице еще будет праздник! И я надеюсь, верю, что мне самому доведется лицезреть грядущую удачу!

— Пожалуй, у меня найдется пара возражений, — заметил Сомерсет. — Первое — и поистине вводящее меня в изумление — звучит так: вы назвали себя одним из лидеров движения динамитчиков, ваши заслуги там, не сомневаюсь, действительно очень весомы. Но… ведь даже вы, если я правильно воспринял ваше чрезвычайно эмоциональное описание ситуации, ни разу не сумели организовать настоящий взрыв. Ведь так?

— Простите, — с достоинством возразил Зеро, — именно я-то как раз и смог. Взрыв судебной корпорации на Ред-Лайон Курт — моих рук дело![2]

— Ну, это можно не считать. — Сомерсет небрежно махнул рукой. — Взрыв ведь, на самом-то деле, произошел не в здании судебной корпорации, а в мусорном баке рядом со зданием судебной корпорации, причем никто, кроме этого мусорного бака, не пострадал. Разве что еще какое-то количество экземпляров газеты «Викли баджет», развеянных волной взрыва по улице без ущерба для торговавшего ими газетчика…

— Еще раз прошу простить меня, — взволнованно перебил собеседника Зеро, — но ведущие лондонские издания сообщали, что при взрыве был ранен ребенок!

— Как раз ведущие издания ничего подобного не сообщали, — покачал головой Сомерсет. — Эта версия присутствовала только на страницах бульварных листков. Но даже она, пожалуй, работает в пользу второго из моих возражений. Вы только что обрушились с критикой на «слепой, неприцельный способ борьбы», к которому готовы прибегнуть ваши оппоненты. Надеюсь, вы извините меня, если я скажу, что борьба, прибегающая к столь неизбирательным методам, в результате которых оказывается взорван мусорный ящик и серьезно оцарапан ребенок — даже если принять, что пострадавший ребенок действительно существовал и что он получил серьезную, а не легкую царапину… Так вот, подобная борьба тоже едва ли может быть названа «зрячей», прицельно направленной против врагов столь любезных вашему сердцу трудящихся. И дело не в том, до какой степени в ней правит бал Ее Величество Случайность; просто, как даже вы вряд ли станете оспаривать, эффект оказывается слишком мизерным.

— Разве я утверждал обратное? — горько произнес динамитчик. — Нет, я не буду отрицать неэффективность наших сегодняшних методов. Но вот поговорить о перспективе их развития есть смысл. Впрочем, разговор этот долог и «в сухую» его проводить едва ли уместно…

Зеро неотразимо улыбнулся, Сомерсет кивнул — и несколько минут спустя друзья уже сидели в кафе за бокалом грога. Отдав должное крепости напитка, Зеро откинулся на спинку кресла и вновь посмотрел на своего собеседника с доброжелательной снисходительностью.

— Значит, «слепые, неприцельные методы» претят вам, мой мальчик? — сказал он. — Но война именно такова. Наша война, сэр, не щадит ни женщин, ни детей, ни города, ни их мирных обывателей. Только поэтому мы и должны вселять ужас. И если потребуется взорвать детскую коляску, газетный лоток, экскурсионный пароход, мусорный бак, парламент империи зла и все ее население, поголовно виновное в угнетении трудящихся, — о, на это я готов пойти не ради личных интересов или чувства мести, нет, — при этих словах лицо Зеро буквально засияло от гордого осознания собственной правоты, — но исключительно для того, чтобы посеять в обществе панику и ужас. Что поделать, если иными путями невозможно ввергнуть общество в пучину светлого будущего. Вы как человек современных взглядов, вероятно, не входите в число ортодоксальных верующих?

— Сэр, я верую в ничто, — ответил Сомерсет.

— Можно и так, — с некоторым сомнением, но по-прежнему дружески продолжил Зеро. — Думаю, вам по силам осознать нашу концепцию. Человечество — не субъект, но объект; поэтому во имя триумфа гуманизма мы сражаемся против королей, министров, парламентской оппозиции, церкви, а также находящихся у них на службе вооруженных сил вроде армии и полиции. Нам ли, мне ли при таких обстоятельствах уповать на избирательные, точечные действия? Возможно, вы полагаете, сэр, что наша организация должна вести индивидуальный террор: против королевы, против коварного главы левых Гладстона и несгибаемого представителя правого лагеря Дерби, против лавирующего между ними пронырливого Гранвилла[3]. Но это было бы ошибкой! Мы воздействуем непосредственно на народную массу, так сказать, на ее плоть и кровь. Вот вы, мой друг, когда-нибудь имели возможность наблюдать простую английскую служанку?

— Ну разумеется, сэр! — воскликнул Сомерсет, предельно изумленный вопросом.

— Да, конечно: вы, светский человек и служитель муз, имели возможность изучить этот типаж, — вежливо согласился заговорщик. А пока его друг открывал и вновь закрывал рот, пытаясь понять, что же именно было сейчас сказано, развил свою мысль: — Типично английские черты лица, замечательная фигура, аккуратность и умелость… безупречно белый чепец, столь же безупречные манеры… Ее межклассовое положение. Сама ситуация, когда юная девушка из-под крыши родительского дома переходит в дом своего работодателя — и, безусловно, она может пленить его сердце… во всяком случае, у нее есть такая возможность, даже если она ею не пользуется. Ах, я всегда питал слабость к английским горничным. Не то чтобы у меня были основания с пренебрежением относиться к другой категории домашней прислуги, например к нянечкам. Ведь они работают с детьми, а следовательно, представляют собой важный объект приложения сил для нашей работы, потому что дети — и в самом деле «болевая точка» общества…

На губах Зеро появилась мудрая, задумчивая улыбка. Потом динамитчик встряхнул головой — и взгляд его вновь сконцентрировался.

— Все не совсем так, как вы подумали, — мягко произнес он. — Сейчас, сэр, я объясню вам, о чем идет речь — и чем могут помешать в нашей работе женщины и дети. Опаснейшие это существа, должен сказать. Ну так вот: дело было несколько недель назад. Бомбу к взрыву подготовил я сам…

И Зеро, свободно расположившись в удобном кресле, продолжил свой рассказ.

* * *

…Бомбу к взрыву подготовил я сам, а поместить ее на заранее выбранном месте должен был один из наших самых надежных агентов, некто Макгуайр. Человек рыцарственной отваги, но, увы, не сведущий в механике. Этим и диктовалась необходимость нашей встречи: надеюсь, не нужно напоминать вам, насколько важна для взрыва точная работа часового механизма. Мы встретились с Макгуайром за обедом, в отдельном кабинете ресторана при Сент-Джеймс холле; там, должен вам сказать, отличная кухня… впрочем, неважно. Я тщательно выверил часовой механизм, так что бомбе предстояло сработать ровно через полчаса. За это время агент с лихвой успевал добраться до нужного пункта, хотя он и был не близко: у него при всех обстоятельствах осталось бы в запасе изрядное количество минут. Это, согласитесь, необходимая мера предосторожности — пусть взрыв лучше произойдет чуть позже, но точно в назначенном пункте, чем чуть раньше, прямо в руках нашего агента… а больше никого вокруг, может, и не окажется.

Бомба была спрятана в гладстоновском саквояже[4], при раскрытии которого взрыв произошел бы мгновенно, вне зависимости от работы часового механизма. Макгуайр был явно раздосадован этим обстоятельством, прежде ему не сообщенным. Он указал — причем вполне разумно — что такая конструкция лишает его возможности при угрозе ареста метнуть чемодан под ноги своим, гм, оппонентам; то есть метнуть-то его в любом случае было можно, однако при этом не произошел бы взрыв. Однако я уже не стал вносить изменения в конструкцию, в сильных выражениях воззвал к патриотизму Макгуайра, налил ему крепкого виски — и направил бомбиста по дороге славы.

Нашей целью был памятник Шекспира на Лестер-сквер. Замечательная мишень: даже не столько из-за самого драматурга (хотя он тоже заслужил свою участь — ибо, будучи носителем совершенно отвратительных политических взглядов, тем не менее продолжает считаться эталоном культуры белой расы и, главное, кичливой англосаксонской империи[5]), а потому, что в непосредственной близости от монумента всегда толпится масса народа. Причем самого разного народа: няни с малолетними детишками, мальчики-рассыльные, унылые барышни из необеспеченного класса и немощные старики из всех классов общества. Словом, подходящий материал. Такой, который способен возбудить всеобщую, именно всеобщую жалость, растерянность, бессильный гнев — ну, то, что нам и требуется.

Когда Макгуайр вышел на площадь, его сердце разгорелось благородным чувством близкого триумфа. Никогда прежде он не видел, чтобы вокруг памятника собиралось столько людей. Дети и подростки в свойственной их возрасту беззаботности носились туда-сюда, прыгали, вопили на множество голосов и играли в разнообразные игры. Старый ветеран сидел на чугунной скамейке возле самого постамента: негнущаяся после ранения нога выпрямлена, на груди — проклятые медали за службу в проклятой английской армии, поперек колен — деревянный костыль. Короче говоря, лучше и быть не может: вся империя, виновная в бесчисленных преступлениях, собралась сейчас здесь. И вот теперь она получит сокрушительный удар в самое уязвимое место.

Возрадовавшись тому, что совсем вскоре он станет орудием Судьбы, Макгуайр решительной походкой двинулся к подножью шекспировского памятника. Внезапно его опытный взгляд выделил в пестрой беззаботной толпе крепкую фигуру полисмена. Дюжий страж порядка, обманчиво не обращая ни на что внимания, на самом деле настороженно посматривал по сторонам.

Макгуайр замедлил шаг и вновь, теперь уже с особым чувством, окинул взглядом праздную толпу. И тут же (ведь он и правда был опытным человеком) обнаружил, что там и сям посреди нее можно заметить людей, чья беззаботность наиграна. Крепкого сложения мужчины, которые вполне могли быть молодыми отцами семейств, выведшими своих отпрысков на прогулку… но могли и не быть. Подростки старшего возраста, довольно уместно смотрящиеся среди веселящихся вокруг монумента школьников — это в самом деле подростки или юноши мальчишеской внешности, но решительные, жилистые и прошедшие полицейскую выучку? Да и тот пожилой солдат — действительно ли он такой инвалид, как старается показать?

Мой отважный товарищ остановился. Ему уже стало ясно, что едва ли не половину в толпе составляют агенты полиции: мужчины и женщины, старики и дети. Все они медленно фланируют или вприпрыжку носятся по площади, с обманчивой бесцельностью стоят возле скамеек и кустов, перекрывая пути отхода… некоторые из них оживленно разговаривают друг с другом (притворяются!), другие изображают усталость (тоже притворяются!) или равнодушие (тоже притворяются, усыпляют бдительность!)…

Макиавеллевский план правительства Гладстона открылся перед Макгуайром во всем своем коварстве. Эта площадь, казалось бы, самой природой предназначенная для того, чтобы совершить на ней террористический акт, на самом деле — адская ловушка для динамитчиков! О, какая гнусная измена!

…Должен вам сказать, что тут мы действительно подходим к серьезнейшей проблеме, мешающей торжеству нашего дела. Я бы назвал ее «дрожь в конечностях». Рядовые исполнители или даже руководители низовых звеньев — все они в определенный момент могут… могут дрогнуть. В глубине их куриных душонок, похоже, таится неизбывное отвращение к тем способам, которыми должно твориться торжество динамитной справедливости. В результате полиция регулярно получает анонимные извещения о готовящихся актах; чаще всего они недостаточно конкретны, чтобы перехватить заговорщиков еще до выхода на акцию — но это, безусловно, создает им помехи. Порой даже неразрешимые. Будь иначе — Англия давно бы превратилась только в историческое понятие, в недоброе воспоминание о Царстве Мрака. Но покамест — увы! — она сохраняет возможность окружить все подозреваемые места цепью переодетых наемников, готовых в любой момент наброситься на подозрительного… У меня кровь бурлит в жилах, когда я думаю, какой опасности подвергаются патриоты вроде Макгуайра из-за предательской деятельности своих подлых, продажных коллег.

К счастью, не только британская полиция может оплачивать своих агентов — которым она платит, должен вам сказать, жалкие гроши. Наши сторонники тоже помогают нам как словом, так и делом, то есть финансами. Например, лично я получаю в организации достаточное жалование, чтобы никто даже заподозрить не мог, будто у меня есть резон сдавать собратьев-динамитчиков кровавым лондонским властям. Так что на меня Макгуайр (который и сам до вступления в организацию влачил жизнь буквально на уровне голодной смерти, а вот теперь, слава богу, ведет достаточно обеспеченное существование, позволяющее ему испытывать уверенность в завтрашнем дне) отнюдь не подумал. Вообще я сторонник профессионализма: патриот должен заниматься только патриотической деятельностью, не отвлекаясь на всяческие бытовые неудобства вроде необходимости зарабатывать на хлеб или оплачивать жилье. Разница между нашим подходом и методами британской полиции, как видите, налицо.

Как бы там ни было, стало ясно: наш план взрыва на Лестер-сквер раскрыт. Правительство наводнило площадь своими клевретами. Очень может быть, что главным среди них был седой ветеран с медалью на груди: Макгуайр взглядом оценил ширину плеч старого солдата, увесистость лежащего поперек его колен костыля — и пришел к выводу, что так и есть.

Наш агент понял, что столкнулся с превосходящими силами, с непреодолимым обстоятельством. Стоит ему еще немного приблизиться к памятнику — он неминуемо будет обнаружен и арестован. Причем (вот она, изощренная гнусность правительства!) полиции на площади было более чем достаточно, чтобы скрутить одинокого патриота, но совсем не так много, чтобы защитить его от ярости толпы, когда та осознает, что именно должно было тут случиться. Так что нашему товарищу приходилось опасаться даже не неправого правительственного суда, а бессудной расправы прямо на месте.

К счастью, Макгуайр вовремя понял грозящую ему опасность и принял единственно верное решение: акция отменяется, нужно уходить. Он окинул рассеянным взглядом башни Альгамбры[6], будто что-то вспомнив, повернулся — и зашагал прочь.

И тут же вдруг осознал, что это решение отнюдь не избавляет его от опасности. В самом деле: ведь саквояж полон динамита, а часовой механизм работает! Уходя, он уносит угрозу с собой.

Разумеется, лондонский центр — не какой-то там район в трущобах, где можно уронить или бросить предмет, который несешь с собой, и никто не обратит на это особого внимания. Так что мысли просто поставить сумку на мостовую и удалиться у Макгуайра даже не возникло.

О, только представьте себя на месте этого нашего товарища, верного члена организации, отважного патриота. Умоляю, представьте только на краткий миг! Только что он был уверен, что идет выполнять хорошо продуманное и тщательно подготовленное задание, ощущал себя рядовым бойцом могущественной армии, служителем общего дела — и вот он стоит посреди вражеского города, совсем один, без друзей и без плана, без поддержки, а смертоносный груз в кожаном чемодане тикает, отмеряя, быть может, последние мгновенья его жизни. А ведь он еще так молод, ему даже сорока не исполнилось[7], впереди столько лет счастливой жизни… если, конечно, ее вот сейчас не оборвет коварный и безжалостный взрыв.

Все закружилось перед глазами несчастного. Купол Альгамбры пронесся где-то в неизмеримой вышине, как воздушный шар. Слабеющей рукой Макгуайр нащупал спинку ближайшей скамейки — и оперся на нее, едва не теряя сознание.

Пришел он в себя оттого, что полисмен крепко взял его под руку.

— Вам, кажется, нехорошо, сэр? — участливо поинтересовался прислужник кровавого режима.

— Я… Я уже чувствую себя лучше… — заплетающимся языком пробормотал наш товарищ.

— Вы уверены, сэр? Вам точно не нужна помощь?

— Не-ет! С-спасибо, я… кажется, я уже могу идти.

И он, едва переставляя ноги, поплелся с площади. О, злая судьба! Даже будь у Макгуайра возможность не брести, а бежать — куда ему было бежать? Ведь то, что несло ему смерть, он нес с собой! Здесь, в центре Лондона, Макгуайр не мог избавиться от этого зловешего груза, если не взмоет на крыльях орла или не унесется прочь на скоростном клипере — что прямо посреди Лондона, согласитесь, маловероятно.

В бульварных романах порой описываются ужасные мучения, которые испытывает человек, прикованный наручниками к телу мертвеца. Но, право же, это просто легкое неудобство по сравнению с тем, что ощущал Макгуайр, прикованный к самой Смерти!

Он успел свернуть на Грин-стрит, когда мысль, что вот именно сейчас и произойдет взрыв, поразила его, как удар кинжалом в печень. Макгуайр остановился, уже чувствуя себя мертвым, и сунул руку в жилетный карман за часами.

Он не сразу смог рассмотреть циферблат. В ушах словно бы завывала зимняя буря, перед глазами проносилась пылевая буря, а иногда вспыхивали молнии, вдобавок еще и сами часы в руке дрожали так, что стрелки на них слились в мерцающий круг. Макгуайр глубоко вздохнул, зажмурился и медленно сосчитал до десяти (состарившись за эти секунды, по своим ощущениям, до девяноста). А потом вновь открыл глаза — и сразу увидел все.

Из получаса, на который был рассчитан завод, у него оставалось только двадцать минут. Всего лишь жалкие двадцать минут — и никакого плана!

Грин-стрит сейчас была почти пуста. Лишь какая-то девочка лет шести шла по ней, пиная перед собой кусок деревяшки (с чем только дети не играют!) и негромко напевая. Малышка уже поравнялась с Макгуайром, когда наш друг обратил на нее внимание, вспомнил, что среди детей, игравших вокруг памятника Шекспиру, были девочки не старше — и тут его мозг озарила внезапная мысль.

— Подойди-ка сюда, милая, — сказал он. — Видишь, какой красивый чемоданчик? Хочешь его себе насовсем?

Девочка вскрикнула от радости, протянула обе руки к чемодану — действительно, очень красивому, поблескивающему новой кожей — но, к сожалению, прежде чем она успела его взять, ее взгляд упал на лицо Макгуайра. После чего закричала еще громче и отпрыгнула прочь, словно увидев дьявола.

В следующую секунду из дверей лавки напротив выглянула рыжеволосая женщина и гневно окликнула малышку:

— А ну ступай сюда, несчастье ты мое! И не смей докучать джентльмену. Ему, по всему видать, и без тебя дурно.

С этими словами она вновь исчезла в лавке, а девочка побежала за ней, рыдая не то от перенесенного страха, не то от несправедливой обиды.

Самое драматическое, что в голосе женщины явственно звучал ирландский акцент. Но она, конечно, не знала, что сейчас оставляет без помощи истинного патриота Ирландии. А на улице уже показались новые прохожие, окончательно лишая Макгуайра возможности расстаться с саквояжем.

Следующие несколько минут абсолютно изгладились из его памяти. В какой-то степени он снова осознал себя перед церковью Святого Мартина, Что В Полях[8]: стоял перед входом, шатаясь и смотря на выходивших из храма прихожан мутным взглядом. Они тоже смотрели на него — и, вероятно, уже составили мнение.

— Похоже, вам сильно нездоровится, сэр, — сказала какая-то женщина. — Я могу вам чем-то помочь?

— Помочь? Мне? — тупо повторил Макгуайр. — О боже!

— С вами случился внезапный приступ?

— Нет, мэм. Я… у меня это хроническое. Оцепестолбенемевающая лихорадка — да, она самая.

— Ну так что же, сэр? — Женщина была настойчива и терпелива. — Что мне для вас сделать?

— О! — Макгуайр наконец смог хоть немного собраться. — Да, в ваших силах мне помочь. Меня послали с поручением — но из-за лихорадки я, наверно, сегодня не дойду… Вот чемодан, его надо отнести на Портман-сквер. О сострадательная женщина, вы буквально спасете меня, если доставите эту посылку по адресу. Умоляю вас как мать, во имя ваших малышек, которые ждут вас дома, чтобы обнять, помогите: мне сейчас не добраться до Портман-сквер! У меня тоже есть мать, — добавил он дрогнувшим голосом. — Портман-сквер, номер 19!

По-видимому, он перестарался. Женщина в испуге отшатнулась, затем поджала губы:

— Бедняга… Знаете что: с такой лихорадкой ступайте-ка лучше домой, лягте в кровать и, ей-богу, хватит вам сегодня больше… ходить по поручениям!

«Ступайте домой, — подумал Макгуайр. — Что за нелепость!».

И действительно, что сейчас был для него дом — для него, борца с преступной властью! Впрочем, он и вправду вдруг вспомнил о доме, в котором родился… и о своей старушке-матери… Подумал о счастливой юности, проведенной в этом доме, о трудном взрослении — и о финале его: том отвратительном, мерзком взрыве, который вот-вот грянет. Интересно, человек успевает ощутить боль, прежде чем его разорвет на куски? А если он успеет отбросить чемодан подальше — быть может, его убьет не насмерть? Но ведь все равно наверняка искалечит, лишит зрения, слуха, возможности передвигаться… на весь остаток жизни ввергнет в немыслимые страдания… Вы, вероятно, скажете, что динамитчику негоже бояться смерти? Это так. Но даже тому, кто презрел смерть, легко ли смириться с мыслью о параличе и слепоглухоте, о том, чтобы навсегда оказаться «запертым» внутри искалеченного тела, отрезанным от музыки жизни, от голоса любви и дружеского участия? Представьте, как страх этой участи может воздействовать на душу даже самого отважного борца, юноши неполных сорока лет! Даже ваше жестокое правительство, ни на миг не прекращающее безжалостную травлю инакомыслящих, которое способно окружить патриота сворой шпионов, вывести его на суд перед продажным жюри присяжных, заплатить кровавые деньги палачу и отправить невинного человека на позорную виселицу — так вот, даже оно не делает с осужденными того, что может сотворить динамитный взрыв. Разумеется, оно избегает таких мер не по причине человеколюбия, а из лицемерия и страха перед ответными ударами; но…

…Но я слишком отвлекся и забыл о Макгуайре. Правда, он и сам забыл о себе, погрузившись в созерцание ужасного будущего. Когда ему наконец удалось стряхнуть предвкушение кошмара и вновь вернуться в настоящее (обнаружив себя возле той же церкви), первая его мысль была: сколько минут он еще потерял?! О небо, ведь каждая из этих минут — драгоценность!

Наш друг вновь открыл часы и с ужасом обнаружил, что миновало целых три минуты. Не может быть!!! Провидение не имеет права быть настолько жестоким! Макгуайр поднял взгляд на церковные часы — и содрогнулся, поняв, что недооценил коварство провидения: прошло не три, а четыре минуты. Его часы отставали.

Потом он рассказал мне, что этот миг был тяжелее всего. Только что он имел хотя бы одного друга, верного советника, честно пытавшегося сберечь минуты его жизни. И вдруг выяснилось, что на показания этого друга тоже нельзя положиться…

Так что же, бросить саквояж и бежать, чем бы это ни грозило? Ведь если часы отстали на одну минуту — то можно ли верить механизму адской машины? Вдруг он тоже неточен? И когда в таком случае прогремит взрыв — на ту же минуту раньше? На пять минут? На пятнадцать? Прямо сейчас?

Перед лицом этой новой беды уже не имело смысла подсчитывать, сколько минут назад он ушел с Лестер-сквер, — хотя казалось, что миновали уже не минуты, а годы. Макгуайру, сломленному усталостью, теперь казалось, что он бредет по Лондону многие века, раз за разом умирая и снова воскресая. Городские здания словно бы отступили друг от друга, как скалы ущелья. Люди тоже куда-то исчезли. То есть они были вокруг, но шум городской толпы теперь воспринимался как один из звуков неживой природы, подобный шуму ветра. И даже свистки кэбменов, вынужденных объезжать нашего героя, несколько раз чуть не угодившего под копыта и колеса, доносились, казалось, по меньшей мере из Африки.

Макгуайр каким-то образом отделился сам от себя — и теперь отстраненно, хотя и со щемящей жалостью наблюдал, как слепо идет по городским улицам маленький, преждевременно состарившийся, поглупевший и трагически невезучий человек.

И вот так, наблюдая со стороны, он понял, что не все вокруг было иллюзией: людей и повозок на улице действительно стало меньше. Он приближался к Уиткомб-стрит, гораздо менее фешенебельной, чем только что покинутый им район. Возможно, тут ему удастся оставить свой смертоносный груз без роковых для себя последствий?

От этой мысли Макгуайр буквально воспрянул к жизни. Он торопливо оглянулся по сторонам — но тут же встретился взглядом с каким-то праздным зевакой в жилетке. Зевака задумчиво жевал соломинку, словно у него не было дела интереснее — и пристально следил за Макгуайром. Отважный патриот перешел на другую сторону улицы, остановился, сменил шаг, даже двинулся было в противоположном направлении… Все бесполезно: незнакомец следовал за ним как приклеенный.

Еще одна надежда исчезла. Макгуайр продолжал идти, зевака не спускал с него подозрительного взгляда, а время все утекало, как вода сквозь пальцы: даже если верить часам, оставалось только четырнадцать минут. И вдруг, совершенно внезапно, холод смерти отступил. Наш друг ощутил прилив залихватской бесшабашности. На пару секунд кровь прилила к его глазам — но, моргнув раз-другой, он избавился от этого ощущения. Спокойно и даже радостно Макгуайр шествовал по улице, смеялся, пел, говорил сам с собой… Тем не менее это веселье все-таки оставалось чем-то внешним: в глубине души он ощущал темную пустоту и холод, словно на сердце у него лежал не просто камень, а целое пушечное ядро.

Но это не мешало ему петь:

— Не должен никому, и мне

Никто не задолжал…[9]

Теперь на него смотрели уже многие. Но какая, собственно, разница? Что есть он, Макгуайр, что есть его борьба и его жизнь? Что такое жизнь вообще? И много ли, если задаться таким вопросом, сто́ит даже Эйрин, наш изумрудный Эйрин?[10] Все вдруг сделалось таким мелким, таким далеким… У него оставались минуты — но даже будь это годы, сейчас он отдал бы все их за глоток джина. Так за чем же дело стало? Да здравствует глоток джина!

На углу Хэй-стрит Макгуайр залихватским движением подозвал кэбмена. Двухколесный экипаж остановился, наш друг сел в него, положил саквояж в ногах, назвал место на набережной Темзы, где, как он знал, находится подходящий кабачок, — но едва лошадь тронула с места, у Макгуайра появились иные мысли.

Он вновь достал часы и уже не сводил с них взгляда все оставшееся время, долгие пять минут, которые потребовались кэбу, чтобы прибыть на место. Каждый раз, когда экипаж чуть более обычного сотрясался на неровностях брусчатки, сердце Макгуайра замирало. Может быть, ему следовало прервать поездку раньше? Но, с другой стороны, не вызовет ли это подозрений у кэбмена?

И вот наконец парапет набережной. Макгуайр вышел из кэба, оставив сумку внутри. Сердце его уже не замирало от ужаса, но трепетало от восторга. Он спасен! Более того, он даже выполнит свою миссию, пусть и с меньшим успехом, чем должно было получиться на Лестер-сквер! А может, даже не с меньшим: ведь это новая страница в практике динамитного дела — взрыв бомбы прямо в кэбе, едущем по людным улицам…

— Ну так, сэр?.. — поинтересовался кэбмен с высоты козел.

Макгуайр сунул руку в карман, потом в другой. Торопливо зашарил по остальным карманам. И наконец поднял на кэбмена взгляд, отупевший от нового приступа отчаяния.

— Я потерял деньги.

— Паршиво, сэр.

— Честное слово. У меня нет с собой ни пенни. — Он сам изумился тому, как слабо и неубедительно звучит его голос.

— Паршиво, сэр, — повторил кэбмен. И посмотрел сквозь окошко в крыше кузова. — А еще, сэр, вы чемодан забыли.

Макгуайр ощутил, что вновь проваливается в черную, зловещую, погибельную бездну.

— Это не мой, — возразил он.

— Да ну, сэр?

— Честное слово! Этот багаж, наверно, остался от вашего прошлого пассажира. Отвезите его… да, отвезите его в полицейский участок!

— Дурить-то мне голову не надо, сэр. Платить думаете — или как, сэр?

— А знаете что? — Макгуайр вдруг увидел путь к спасению. — Возьмите этот багаж — видите, гладстоновский чемоданчик, совсем новый! — вместо оплаты за проезд.

— Не-а, сэр. Хотя… — Кэбмен вдруг задумался. — А что там внутри, сэр? Откройте-ка его.

— Нет!!! — воскликнул Макгуайр куда громче, чем намеревался. — Это сюрприз! Специальный сюрприз для честного кэбмена…

— На хрен мне такие сюрпризы, сэр. — Кэбмен ловко соскочил с козел и вдруг, угрожающе засопев, придвинулся к несчастному патриоту вплотную. — Слышь ты, умник, либо, того, плати, либо садись взад, покатим в участок разбираться. Ну?!

И именно в этот миг, когда исчезла последняя надежда на чудо, Макгуайр вдруг увидел, как по набережной приближается статная фигура его знакомого. Это был мистер Гудолл, табачник с Руперт-стрит.

Тут придется сказать, что Макгуайр на самом-то деле не знал, кто такой Теофил Гудолл. Бывает: Лондон — город большой, а рядовые динамитчики — люди маленькие. То есть Макгуайру было известно, что Гудолл держит табачную лавку, где продается товар только наилучшего качества, — а еще при этой лавке есть специальные курительные помещения, где ведутся умные и учтивые беседы. Иногда обрывки этих бесед достигали слуха нашего товарища, позволяя оценить свободомыслие и достоинство владельца «Богемского сигарного дивана», но в курительный салон Макгуайр зван не был. Так что в действительности их знакомство ограничивалось тем, что динамитчик (разумеется, не открывая, что он динамитчик) изредка покупал у принца (разумеется, не догадываясь, что тот принц) сигары — а этого, увы, в наше время недостаточно для поручительства. Но тонущий, как известно, хватается даже за соломинку.

— Слава богу! — воскликнул Макгуайр. — Я спасен! Вот идет мой друг, он одолжит мне денег. — И, отстранив кэбмена, бросился к табачнику. — Сэр! — воскликнул он. — Мистер Гудолл! Мы не представлены, но я бывал в вашем «Диване» и вы, без сомнения, должны помнить меня в лицо. Сейчас, сэр, я внезапно оказался подкошен злосчастными обстоятельствами, в которых нет ни капли моей вины. О сэр, не знаю ваших религиозных убеждений — но если вы надеетесь снискать место у престола Господа, а также во имя спасения невиновного и ради блага человечества, одолжите мне два шиллинга шесть пенсов!

— Я не узнаю́ вас в лицо, — возразил мистер Гудолл, — тем не менее припоминаю вашу бороду — к сожалению, сэр, исключительно потому, что более безвкусного, вызывающего фасона и отвратительной стрижки мне не приходилось видеть ни у кого из моих покупателей. Вот вам соверен[11]; даю его даже не в долг, но безвозвратно — однако с условием, что вы обреете подбородок. Разумеется, вы не можете сделать этого прямо здесь, на месте — однако дайте мне слово, что прямо сейчас вернетесь в ожидающий вас кэб и отправитесь в ближайшую парикмахерскую.

Схватив монету, Макгуайр бросился к кэбмену, на бегу взывая к нему, чтобы тот открыл дверцу. Вскочил в экипаж, схватил чемодан — и, тут же выпрыгнув на набережную, со всех ног бросился к парапету. В следующий момент он, опасно перевесившись через гранитное ограждение, швырнул свой страшный груз в воду.

К сожалению, «опасно» здесь не просто фигура речи. Отважный патриот перегнулся слишком далеко — и полетел в Темзу вслед за чемоданом.

О нет, он не погиб: Теофил Гудолл спрыгнул за ним следом и вместе с подоспевшими прохожими успел вытащить на берег до рокового исхода.

В тот момент, когда Макгуайр уже приходил в себя, гранит набережной коротко дрогнул от подводного взрыва. А посреди реки поднялся столб воды — не такой уж высокий и, должен признать, совершенно безвредный для Империи Зла…

Сноски

1

Заведение Флоризеля названо так по аналогии с «Великим сигарным диваном», открытым в 1828 г. Это было что-то среднее между элитной табачной лавкой, рестораном, курительным (а заодно и шахматным) салоном с удобными кожаными диванами и клубом — в результате чего реальный «Диван» очень быстро приобрел чрезвычайную популярность, его завсегдатаями сделались виднейшие политики, вплоть до премьер-министров Гладстона и Дизраэли, и столпы культуры, вплоть до Диккенса. Надо полагать, «Диван» Теофила Гудолла тоже предназначался для элиты, а не просто для любителей чешского табака.

2

Любопытный пример не то совпадения, не то предвидения: на современной Ред-Лайон Курт действительно размещается одна из ведущих юридических корпораций Лондона, но во время Стивенсона ничего подобного еще не было!

3

Этот набор фамилий и характеристик столь же «логичен», как и прочие высказывания Зеро. Гладстон, многолетний лидер либеральной партии, и 15-й граф Дерби, видный деятель консервативного движения, действительно были заметнейшими политическими фигурами, но относить их к «левым» или «правым» едва ли правомерно (например, Гладстон был «консервативным либералом», а Дерби — одним из наиболее либеральных консерваторов Викторианской эпохи, так что на каком-то этапе они даже сотрудничали). Что касается «пронырливого Гранвилла», то этот графский род дал Англии несколько ярких общественных деятелей политиков, но последний из них, Джон Картерет Гранвилл, умер еще в 1763 г., за сто с лишним лет до условного времени действия рассказа — и с тех пор среди сколько-нибудь заметных британских политиков Гранвиллов не было вообще.

4

Кожаный городской чемоданчик, формой напоминающий дамское портмоне: прямо под ручкой у него располагался замок, при открытии которого чемодан тут же распахивался во всю ширину. Названием своим обязан тому самому Уильяму Гладстону, которого Зеро называет «вождем левых» — и который во время действия рассказа (условно середина 1880-х) был премьер-министром Великобритании. В небольших саквояжах такого образца Гладстон на протяжении всей своей политической карьеры носил папки с документами.

5

В 1880-е годы использование динамитных бомб в Великобритании было исключительной прерогативой ирландских националистов. Поэтому не только ирландец Макгуайр, но и Зеро, выступающий в роли «нигилиста вообще», в данном случае не может удержаться от антианглийской риторики.

6

Театр с восточной стороны Лестер-сквер. Здание его, выстроенное в неомавританском стиле, было увенчано куполом и двумя башнями.

7

Эта фраза обретает дополнительный колорит, если вспомнить, что самому Зеро — от силы двадцать шесть!

8

Самая знаменитая (и, вероятно, самая древняя) приходская церковь Лондона, расположена на углу Трафальгар-сквер, то есть Макгуайру пришлось пройти не более трехсот метров. «В полях» она находилась в пору, когда Лондон был еще даже не городом, но римским лагерем — и название действительно сохранилось с того времени, хотя сама церковь неоднократно перестраивалась. Прихожане церкви Св. Мартина В Полях — королевская семья, обитатели Даунинг-стрит, 10, и служащие английского Адмиралтейства.

9

Припев к старинной английской песенке «Веселый мельник с речки Ди»: ее герой, смелый и беззаботный мельник, живет в полной гармонии с миром и самим собой — чем превосходит короля, у которого всегда есть какие-то нерешенные проблемы. Дополнительный градус абсурда возникает из-за того, что «Веселый мельник…» прославляет традиционные ценности доброй старой Англии, поэтому в устах ирландского динамитчика эта песенка звучит примерно так же, как в устах русского народовольца, идущего на теракт, звучал бы гимн «Боже, царя храни».

10

Поэтическое и патриотическое именование Ирландии.

11

Для современников Стивенсона, знающих тогдашние расценки, эта сцена была исполнена комизма не только из-за высокопарного тона. Дело в том, что пятиминутная поездка на кэбе от Хай-стрит до набережной должна была стоить один шиллинг (тарифы на лондонские поездки соблюдались очень точно, извозчики не имели права и возможности их завысить), в соверене же двадцать шиллингов. Так что принц Флоризель проявил чрезвычайную щедрость — зато динамитчик, даже спасая собственную жизнь, не смог удержаться от того, чтобы «округлить» сумму в свою пользу, причем не чуть-чуть, а в два с половиной раза!

Content

Роберт Льюис Стивенсон
Время взрыва

Сноски