Марк Твен

Погоня

I

He следует делать ничего дурного, когда на вас смотрят.

Место действия — Вирджиния, время — 1880 год. Свадьба. Красивый, но бедный молодой человек женится на богатой девушке, по-видимому — по любви, поскольку отец невесты, вдовец, изо всех сил противится браку.

Жених, Джейкоб Фуллер двадцати шести лет от роду, происходит из старинной, но пользующейся не очень хорошей славой семьи, не совсем добровольно эмигрировавшей из Седжмура ради выгод короля Иакова, по крайней мере все так говорили — одни со злорадством, другие просто потому, что считали правдой. Красавице невесте девятнадцать лет. Она крупная, сильная, романтичная особа, гордая своим происхождением и страстно влюбленная в жениха. Ради него она поссорилась с отцом, невозмутимо выслушала угрозы последнего и ушла из дома без его благословения, гордая столь решительным доказательством прочности чувства, поселившегося в ее сердце.

На другое утро после свадьбы новобрачную ожидал непредвиденный сюрприз: наотрез отказавшись от всяких нежностей, новоиспеченный супруг повел такие речи:

— Садитесь и слушайте, мне нужно вам кое-что сказать. Я горячо вас любил, когда делал предложение. Отказ вашего отца не мог меня оскорбить, но того, что он говорил вам обо мне, я простить не могу… Молчите! Я знаю, что он говорил! Из верных источников знаю! Между прочим, он сказал, что уже по моему лицу видно, кто я такой: лицемер, изменник, трус и животное, которому ни жалость, ни сострадание не доступны. «Седжмурской породы», как он выразился, настоящий сын каторжника! Другой бы на моем месте застрелил его как собаку. Я и собирался поступить таким образом, но потом мне пришла мысль более счастливая — опозорить его, разбить его сердце, убивать его долго, мучительно, по частям. Как же мне этого достичь? Воздействуя на вас, предмет его обожания! Теперь вы моя жена… И вы увидите, что я с вами сделаю!

С этой минуты на протяжении трех месяцев молодая женщина вынуждена была выносить все унижения, все оскорбления и страдания, какие только изобретательный ум мужа смог придумать, за исключением мучений физических. Гордость заставляла ее скрывать от всех свое положение. Временами сумасбродный муж сам советовал ей пожаловаться отцу, но она всегда отвечала, что только люди «седжмурской породы» могут безжалостно терзать старика, а она, раз сделалась рабой потомка каторжников, считает своим долгом переносить истязания безропотно. Муж может убить ее, но не сломать ее волю. У отпрыска «седжмурской породы» на это сил не хватит.

По прошествии трех месяцев муж сам, по-видимому, убедился в справедливости такого мнения.

— Все я с вами перепробовал, остается лишь одно средство… — как-то раз сказал он многозначительно своей благородной супруге.

— Ну что ж, попробуйте, — с презрением ответила жена.

Поднявшись ночью с постели, Фуллер велел ей встать и одеться. Бедняжка, по обыкновению, молча повиновалась. Он отвел ее за полмили от дома и привязал к дереву, что росло возле дороги, затем ударил бичом по лицу и натравил на нее своих охотничьих собак. Собаки изорвали на несчастной все платье и больно покусали. Тогда он отозвал их и сказал:

— Часа через три вас найдут прохожие и, конечно, разнесут весть по всей округе. И ваш отец наконец узнает о том, что вам пришлось вытерпеть, слышите? А меня вы больше не увидите.

Он ушел, а она подумала: «И от такого-то человека у меня будет ребенок! Дай бог, чтобы это был мальчик!»

Утром фермеры отвязали несчастную. Через некоторое время весть облетела округу. Вся страна поднялась с намерением линчевать преступника, но его давно и след простыл. Молодая женщина вернулась к отцу и вместе с ним стала вести затворническую жизнь, так что с тех пор их никто не видал. Отец таял на глазах, и дочь даже обрадовалась, когда смерть избавила его наконец от невыносимых нравственных мук. Распродав свою землю и имущество, бедная сирота исчезла.

II

В 1886 году в одной из маленьких деревень Новой Англии в скромном домике поселилась молодая женщина с пятилетним сыном. Жили они очень уединенно, никого не принимая. Мясник, булочник и прочие лица, имевшие возможность пообщаться с новыми жителями местечка, могли только сообщить, что фамилия дамы — Стильман, а сына ее зовут Арчи. Откуда они приехали, какова их история — никто не знал. По выговору, впрочем, можно было судить, что они южане. У мальчика не было ни учителей, ни няни, ни товарищей по играм, он целые дни проводил с матерью. Та старательно его воспитывала и была довольна результатами.

Однажды Арчи спросил:

— А что, мама, я очень отличаюсь от других детей?

— Думаю, что ничем не отличаешься. А в чем дело?

— Да вот недавно один мальчик спросил меня на улице, не проходил ли мимо почтальон. Я ответил, что проходил. Тогда он спросил, в котором часу. Я ответил, что не знаю, поскольку почтальона совсем не видел, а только почувствовал его запах на тротуаре. Тогда мальчик назвал меня дураком, высунул язык и убежал. Почему он так сделал?

Молодая женщина побледнела и подумала: «Это у него врожденное — охотничьи собаки дали о себе знать!» Затем прижала сына к своей груди, восклицая: «Сам Бог указывает нам путь!» Глаза ее блеснули непримиримой ненавистью, а в уме закипела деятельная работа.

«Теперь все понятно, — подумала она. — Сколько раз я удивлялась тому, что ребенок хорошо видит в темноте. Теперь понимаю!»

Посадив мальчика на стул, она сказала ему:

— Подожди немножко, милый, я сейчас приду, и тогда мы поговорим.

Затем она прошла в свою спальню, взяла с туалетного столика несколько вещиц и запрятала их по разным местам: ножницы положила под кровать, щетку для ногтей — под шкаф, а костяной ножичек — за рукомойник. Вернувшись вскоре к сыну, мать воскликнула:

— Ах, боже мой! Я забыла взять из спальни кое-что. — Тут она перечислила спрятанные вещи. — Сбегай-ка, дружок, принеси их.

Мальчик почти тотчас исполнил это требование.

— Что же, трудно тебе было их искать? — спросила мать.

— Нисколько: я шел по твоим следам.

Во время его отсутствия мать приблизилась к книжному шкафу, вынула три книги, открыла каждую из них наудачу, провела рукой по страницам, заметила их номера и поставила книги назад. По возвращении сына она сказала ему:

— Пока тебя не было, Арчи, я тут кое-чем занималась. Узнай, чем именно.

Мальчик без всяких колебаний подошел к шкафу, достал те самые книги, которые она вынимала, и раскрыл их на тех же самых страницах. Мать взяла его на руки со словами:

— Вот теперь я могу ответить на твой вопрос. Ты действительно очень отличаешься от других детей. Ты можешь видеть в темноте, обоняешь то, чего другие обонять не могут, одним словом — у тебя способности охотничьей собаки. Обладать ими просто бесценно, только ты никому об этом не говори. Если кто-нибудь узнает, то мальчишки станут тебя дразнить. Обитая среди людей, нельзя ничем от них отличаться, если не хочешь, чтобы над тобой смеялись или тебе завидовали. Твои особенности — божий дар, но ты о них ради меня никому не проговорись.

Мальчик понял, о чем ему сказала мать, и обещал исполнить ее просьбу. Весь остаток дня она посвятила обдумыванию разных планов, которые были один другого мрачнее и ужаснее, но на нее эти страшные фантазии действовали как луч яркого, пусть даже адского света. Молодая женщина была словно в лихорадке, не могла ни есть, ни пить, ни читать, ни работать, а только постоянно на разные лады испытывала вновь открытую способность сына.

«Отец его разбил мне сердце, — думала она. — Столько лет я ломала голову над тем, каким образом ему отомстить. И вот теперь это средство найдено!»

Когда наступил вечер и стемнело, женщина обошла со свечой весь дом, пряча булавки, шпильки, катушки под коврами, в щелях стен, в корзине с углем, а затем послала малыша искать их в темноте, что он и сделал с легкостью, немало гордясь своим искусством. С этого дня жизнь для молодой женщины обрела наконец истинный смысл.

«Я могу теперь спокойно ждать!» — думала она и потому вновь вернулась к музицированию, пению, рисованию, изучению языков — занятиям, которые совсем было забросила. Вновь она стала почти счастлива, вновь почувствовала вкус к жизни. Наблюдая за развитием сына, молодая мать находила в этом удовлетворение, хотя и не полное: мягкость и нежность, присущие его характеру, развивались сильнее, чем черты противоположные. Это был в ее глазах недостаток. Но женщина рассчитывала, что привязанность к матери пересилит в нем природные наклонности. Да и, кроме того, он умел ненавидеть. Это было хорошо. Только будет ли его ненависть такой же стойкой, как привязанность? Если нет, то это было бы плохо.

Прошли годы. Арчи превратился в красивого, атлетически сложенного юношу, благовоспитанного, преисполненного чувства собственного достоинства. Он казался несколько старше своих шестнадцати лет. В один прекрасный день мать заявила, что наконец он достаточно вырос и обладает практически сложившимся характером, чтобы выслушать ее историю и сознательно взять на себя выполнение плана, давно уже ею задуманного. Затем она сообщила ему факты из своей прежней, замужней, жизни, которые уже известны читателям. Арчи был страшно поражен и некоторое время сидел безмолвно, а затем сказал:

— Понимаю, мы южане и по нашему характеру не можем оставить неотомщенным пережитое оскорбление. Я его найду и убью.

— Убьешь? Нет! Смерть есть успокоение, освобождение, смерть есть милость. А заслуживает ли он от нас милости? Волосок с его головы не должен упасть!

— Ты для меня все, мама, — сказал юноша, подумав, — твоя воля — закон. Скажи же, что я должен делать?

— Отправляйся и отыщи его, — сказала мать. — Уже много лет я знаю, где он прячется. Мне это стоило больших хлопот и немалых денег. Он зажиточный рудокоп в Колорадо. Живет в Денвере. Его зовут Джейкоб Фуллер. Впервые произношу это имя с той проклятой ночи! И подумать только, ведь оно могло бы быть твоим, если бы я не постаралась дать тебе другое, более честное! Гони его с насиженного места, гони его отовсюду настойчиво и не переставая! Отрави ему жизнь, внуши ему мистический страх. Лиши его всяких средств и всякой надежды, заставь его искать смерти, сделай из него второго Вечного Жида. Пусть он не знает ни сна, ни покоя. Будь его тенью, преследуй его, пока не разобьешь, не разорвешь в клочки его сердце, как он рвал мое и моего отца.

— Исполню, мама.

— Верю, дитя мое. Приготовления все завершены. Вот тебе аккредитивы, трать не оглядываясь, денег хватит. Тебе предстоит переодеваться, я припасла разные костюмы. Также тебе нужно будет писать письма, составлять объявления — я их заранее заготовила.

С этими словами мать вынула из шкафа кипу печатных листков, на которых крупными буквами значилось:

«10 000 долларов вознаграждения. Есть основания предполагать, что здесь проживает человек родом из восточных штатов, который в 1880 году привязал свою жену ночью к дереву, ударил ее по лицу хлыстом, затравил собаками и сбежал из родных мест. Родственник его жены разыскивает его уже семнадцать лет. Сообщения адресовать … Вышеозначенное вознаграждение будет выдано лицу, которое на словах сообщит местонахождение преступника тем, кто его ищет».

— Когда ты его отыщешь, — продолжала мать, — и познакомишься с его запахом, то приклей ночью это объявление на его доме, а потом еще и в разных местах по городу. Вся округа заговорит об этом. Тогда ты пошлешь ему письмо, в котором обозначишь короткий срок для продажи всего имущества и отъезда из города. Таким образом, перегоняя с места на место, мы его разорим и измучаем, но не сразу, чтобы не повредить здоровью или, сохрани бог, не убить. Вот тебе образчик письма.

Неумолимая мстительница вынула еще несколько листков, тоже печатных, и прочитала один из них:

«Джейкобу Фуллеру.

Даю вам … дней на устройство дел. В течение этого времени, то есть до … часов … дня … месяца, вас никто не побеспокоит, но затем вы должны выехать отсюда. Если вы не исполните этого требования, то на всех стенах будет расклеено объявление с указанием вашего полного имени и описанием всех подробностей совершенного вами злодеяния. Не бойтесь за свою физическую безопасность — никто на нее не посягнет. Вы разбили сердце и жизнь известного вам старика, та же участь уготована и для вас».

— Письмо должно быть без подписи. Нужно, чтобы он получил его раньше, чем узнает о расклеенных объявлениях, — как только проснется. А то убежит сломя голову, даже не захватив с собой денег.

— Не забуду.

— Эта форма письма понадобится только поначалу. А потом, когда ты увидишь, что он подчиняется, достаточно будет посылать ему коротенькие записочки, в таком, например, роде: «Убирайтесь. Даю вам … дней».

— Он послушается! Будь уверена, мама!

III

Выдержки из писем к матери:

«Денвер, 3 апреля, 1897 г.

Несколько дней уже я живу в одной гостинице с Джейкобом Фуллером. Познакомился с его запахом настолько, что узнаю его среди целой пехотной дивизии. Часто вижу его и слышу его голос. Рудники дают ему хороший доход, но все-таки он не богат. Смолоду он занимается рудным делом и был сначала простым рабочим. Веселый малый, выглядит моложе своих сорока трех лет. Больше тридцати шести ему дать нельзя. С тех пор он не женился и слывет вдовцом. Имеет очень много друзей, да и вообще любим всеми. Даже мне очень нравится — должно быть, кровь заговорила. Как слепы и случайны в большинстве законы природы! Из-за этого, как вы, конечно, поймете, задача моя стала труднее, так что и усердия убавилось наполовину. Но я все-таки доведу это дело до конца. Если ненависти убавилось, то о долге своем я помню по-прежнему. Я уничтожу этого человека.

На помощь чувству долга является сознание, что человек, совершивший такое ужасное преступление, ходит безнаказанным. Хотя, должно быть, это послужило ему на пользу, изменив его характер к лучшему. Он, виновник преступления, счастлив, а ты, невинная жертва, страдаешь. Но, будь уверена, он получит свою долю».

«Сильвер-Галч, 19 мая

Ночью 3 апреля я расклеил объявление № 1, а спустя час успел просунуть под дверь его комнаты письмо № 2, назначив срок выезда из Денвера на 11 час. 50 мин. вечера 14 апреля. Той же ночью какой-то ловкий репортер сорвал все мои афиши, так что утром только одна газета — самая распространенная — поместила на своих страницах это объявление, добавив к нему громадную статью о нашем враге и даже пообещав, со своей стороны, еще тысячу долларов за его поимку. Да, здешние газеты умеют делать дело!

За завтраком я занял свое обычное место — недалеко от папы Фуллера, так что мог видеть и слышать его. В столовой находилось от семидесяти пяти до ста человек, и все говорили только об этом деле, высказывая пожелания, чтобы злодей был скорее найден и страна так или иначе избавилась бы от его присутствия.

Фуллер вошел с газетой и моим письмом в руках, и мне, признаюсь, тяжело было его видеть — до такой степени он сразу постарел и осунулся. Веселости и в помине не осталось. И в этом-то настроении, подумай, мама, что он должен был выслушать! Ближайшие его друзья ему же в глаза ругали негодяя в выражениях, заимствованных из словаря самого Сатаны! Он даже вынужден был соглашаться с оценкой собственного своего поведения и одобрять самые жестокие меры расправы с подлецом, о котором шла речь. Одобрение это было, однако, очень натянуто — на мой взгляд, по крайней мере. Есть он ничего не мог, только делал вид и в конце концов сказал:

— Должно быть, родственник несчастной женщины сидит тут же, среди нас, и слышит, как мы отзываемся о подлом виновнике ее несчастий. Желал бы я, чтобы это было так.

Ах, мама! Жалко было наблюдать, как Фуллер подмигнул при этих словах и боязливо оглянулся. Больше он выдержать не мог и ушел. В тот же день он стал распространять слухи, что будто бы купил новые рудники в Мексике, хочет лично заняться их разработкой и потому продает все свое имущество. Разыграл он роль прекрасно! Объявил, что желал бы получить за это имущество сорок тысяч долларов с рассрочкой выплаты на два года, но ввиду нужды в наличных деньгах продаст его, пожалуй, и за тридцать тысяч, только без рассрочки. Эту сумму ему, конечно, сейчас же дали, причем он удивил покупателя тем, что вместо золота или переводов на Нью-Йорк потребовал уплаты ассигнациями, объясняя это тем, что человек, у которого он покупает рудники, будучи настоящим янки, падким на всевозможные спекуляции, предпочитает получить капитал в возможно компактном виде. Это всем показалось странным, поскольку переводы удобны не менее ассигнаций, однако поговорили да и перестали — в Денвере ни о чем долго не говорят.

Все это время я следил за ним. С тех пор как сделка по продаже состоялась и 11 числа деньги были уплачены, я уже не выпускал его из виду ни на минуту. Этой же ночью, то есть, собственно говоря, 12 числа, поскольку дело было после полуночи, я проследил за ним до его комнаты (за три двери от моей, в том же коридоре), потом пошел к себе, переоделся рабочим, загримировался, взял дорожную сумку с необходимыми вещами, приотворил дверь и стал ждать, сидя в темноте. Спустя полчаса по коридору прошла старушка с мешком. Я последовал за ней, потому что благодаря своему чутью узнал в ней Фуллера. Выйдя через задний ход из гостиницы, он повернул в пустынную улицу, я за ним. Пройдя несколько кварталов, он сел в парную карету, очевидно, его поджидавшую, а я без всякого приглашения поместился на запятках, и мы поехали. Удалившись миль на десять от города, карета остановилась возле небольшой железнодорожной станции, Фуллер вышел, расплатился с извозчиком и сел под навесом на скамеечку, подальше от фонаря, а я прошел в здание станции и устроился у кассы. Фуллер, однако, не взял билета, и я не стал. Когда поезд прибыл, он вошел прямо в вагон, и я также, только с другого конца. Когда кондуктор подошел к нему за оплатой проезда, я, притворившись, что ищу места, приблизился к ним, чтобы услышать, до какой станции он берет билет, и потом взял билет до той же станции, удаленной миль на сто к западу.

С этой минуты мы с ним целую неделю кружили по железной дороге, мало-помалу продвигаясь все дальше на запад. Из старушки он превратился в такого же рабочего, как и я, только с большими накладными усами. Разыгрывал он эту роль великолепно, поскольку в самом деле был когда-то простым рабочим. Ближайший друг не узнал бы его, да и я узнавал его только по запаху.

В конце концов мы остановились здесь, в маленьком горном поселке в Монтане. Он снял себе хибарку, а я остановился на постоялом дворе для рабочих. Ужасное место: блохи, грязь — гадость. Он ни с кем не знакомится и каждый день уходит на поиски участка. За четыре недели я видел его только один раз, но каждую ночь выслеживаю по запаху и обхожу по следам. Когда он снял себе жилище, я съездил в соседний город, миль за пятьдесят, и телеграфировал оттуда в Денвер, в гостиницу, попросив хранить мои вещи до востребования. Здесь мне ничего не нужно, кроме нескольких перемен белья, которое я с собой захватил».

«Сильвер-Галч, 12 июня

Слухи из Денвера сюда не доходят, должно быть. Я познакомился почти со всеми обитателями поселка, и никто из них не упоминал о том приключении. При подобном положении дел Фуллер может здесь чувствовать себя в безопасности. Он занял участок милях в двух от местечка, в самом глухом месте, и усердно работает. Но как он изменился! Весельчак и любитель хорошей компании, он теперь перестал смеяться и ни с кем не сходится. Я несколько раз встречался с ним — одинокий, потерянный, едва бредет. Здесь он называет себя Дэвидом Уилсоном.

Я уверен, что он останется здесь до тех пор, пока мы его не побеспокоим. Если вы непременно хотите, то я его, конечно, прогоню отсюда, хотя не знаю, может ли он стать еще несчастнее. Теперь съезжу в Денвер, отдохну немного от всяческих лишений — поем хорошенько, высплюсь на мягкой постели, потом заберу вещи и начну опять травить папу Фуллера, то бишь Уилсона».

«Денвер, 19 июня

Здесь о нем все жалеют, надеются, что в Мексике ему будет хорошо. Вообще он пользуется искренним и всеобщим сочувствием. Мне, признаюсь, тоже его жаль. На моем месте и вы бы его пожалели. Да, я знаю, вы скажете, что если бы я был на вашем месте и носил в своем сердце такие же воспоминания о нем… Будь по-вашему, сегодня вечером вернусь в Сильвер-Галч…»

«Денвер, 20 июня

Прости нас Бог, матушка, мы преследуем совсем не того человека! Я всю ночь не спал! Теперь жду не дождусь утреннего поезда.

Вообразите, что этот Джейкоб Фуллер — двоюродный брат нашего! Как мы не подумали, что последний неминуемо должен был изменить имя после своего варварского поступка с вами! Денверский Фуллер на четыре года моложе нашего. Он сюда приехал в 1879 году молодым вдовцом двадцати одного года от роду — значит, еще за год до вашего замужества. Вчера я говорил с его близкими друзьями, знающими его со дня приезда. Я ничего им не сказал, но немедленно уезжаю, с тем чтобы вернуть его в Денвер и вознаградить за все потери. Устрою пир на весь мир. «Мальчишество», — скажете вы. Ну так что же! Я ведь и есть мальчишка, это моя привилегия. Кстати, больше таким мальчиком не буду».

«Сильвер-Галч, 3 июля

Матушка, он исчез, не оставив никаких следов! Даже запах его улетучился. Я слег от потрясения и сегодня впервые встал с постели. Не будь я мальчиком — легче бы переносил удары судьбы… Все думают, что он уехал на запад. Часа через три сажусь в вагон. Сам еще не знаю, куда поеду, но сидеть на месте не могу.

Уж конечно, он переоделся и изменил имя, так что теперь я могу объездить хоть весь земной шар и не найти его. Я, признаюсь, этого и ожидаю. Вот как судьба-то нами играет, мама, — теперь я превращаюсь в Вечного Жида! А мы готовили эту роль для другого — потеха, право!

Подумайте, с какими затруднениями я должен встретиться! А ведь если бы можно было поместить объявление в газетах, так все бы уладилось. Я измучился, придумывая такую форму объявления, которая его бы не испугала: «Если джентльмен, купивший недавно рудники в Мексике и продавший таковые в Денвере, пришлет свой адрес (кому, мама?), то ему объяснят, что все прошлое было ошибкой, попросят у него прощения и вознаградят за все потери». Но ведь он подумает, что это ловушка! Всякий бы так подумал. Может быть, прибавить: «Теперь стало известно, что он не тот, которого искали, а лишь однофамилец» — будет ли этого достаточно? В Денвере, однако, все поймут, о ком идет речь, вспомнят об ассигнациях и скажут: «Зачем же он убежал, если знал, что ищут не его? Это как-то подозрительно».

Между тем если я его не найду, то он разорится и погибнет от одного беспокойства. Вы умнее и опытнее меня — скажите, что делать? У меня есть одна ниточка, самая маленькая: я знаю его почерк. Если он где-нибудь напишет свое имя — хотя бы фальшивое — и не очень изменит руку, то я его найду».

«Сан-Франциско, 28 июня, 1898 г.

Вы уже знаете, как тщательно я обыскал все штаты от Колорадо до Тихого океана, как я чуть было его не поймал. Ну, а вчера опять случилось то же самое. Я напал на улице на его свежий след и дошел по нему до дешевенькой гостиницы, но оказалось, что он только что из нее выехал, прожив десять дней. Значит, я ошибся направлением! Собака бы этого не сделала, а я лишь чутьем похож на собаку, по глупости же — настоящий человек.

В гостинице мне сказали, что этот постоялец отправился путешествовать, адреса не оставил и не сообщил, куда едет, мало того — он испугался, когда услышал этот вопрос. Багажа с ним не было — только маленький чемодан. Пришел и ушел он пешком. «Скупой старичок — не великая потеря для гостиницы». Старичок! Воображаю, как он состарился! Понимаю также, почему он не задерживается долго на одном месте. Подписывается он все тем же именем «Джеймс Уокер», под которым я чуть было не поймал его девять месяцев тому назад. Не любит, должно быть, менять имена. Почерк также не подделывает — я сразу его узнал.

Выслушав все подробности о нем, я бросился опять по следу, назад и пришел… к пристани! Вообрази, мама, дым парохода, на котором он уехал, еще виднелся вдали! Если бы я сразу пошел по следу в надлежащем направлении, то поспел бы на этот пароход или догнал бы его в прибрежных водах. Но теперь я по крайней мере знаю, куда он отправился, — в Мельбурн».

«Хоп-Кэнон, Калифорния, 3 октября, 1900 г.

Вы действительно имеете право жаловаться: по одному письму в год — слишком мало. Но о чем же писать, когда всюду меня ждут только неудачи? Самому тошно смотреть на свет божий!

Я вам писал — как давно это было, — что уже не застал его в Мельбурне и несколько месяцев гонялся за ним по всей Австралии. Затем мы перебрались в Индию; я почти увидел его в Бомбее, оттуда по его следам отправился в Бароду, Роял-Пинди, Лукнов, Лахор, Аллахабад, Калькутту, Мадрас — одним словом, всюду. Неделя за неделей, месяц за месяцем, по пыли и грязи, постоянно я шел следом за ним, иногда очень близко, и таким образом вплоть да Цейлона. А оттуда… но, все равно, не стоит перечислять.

В конце концов, побывали мы с ним в Калифорнии, поехали в Мексику и затем опять вернулись в Калифорнию. С первого января и по сей день я охочусь за ним по всему штату. Почти уверен, что он где-то неподалеку от Хоп-Кэнона. Я следил за ним на протяжении тридцати миль отсюда, а затем потерял след. Должно быть, он сошел с поезда где-нибудь в необычном месте.

Теперь я отдыхаю, время от времени пытаясь отыскать потерянный след. Я ведь страшно устал, мама, и временами совсем теряю силы. Но здешние рудокопы — славные ребята, и общение с ними сильно меня поддерживает. Живу здесь уже целый месяц вместе с неким Самми Хильером, двадцатипятилетним малым и единственным сыном у матери, подобно мне. Он страшно ее любит и пишет ей каждую неделю (это уж не совсем на меня похоже, хотя я люблю тебя не меньше). Застенчивый юноша, пороху не выдумает, но всеми любим. Весел, добр, деликатен, успокоительно действует на нервы, прекрасный товарищ. Хотел бы я, чтобы «Джеймс Уокер» имел такого сына. Он ведь любил общество, да и сам был похож по характеру на моего Самми, когда жил в Денвере. Как подумаю, что это я испортил ему жизнь!

Сердце у Хильера лучше, чем у меня, да и у кого бы то ни было в здешнем поселке, потому что лишь он один дружен с Флинтом Бакнером, черной кошкой нашей общины. Зная историю Флинта, Самми говорит, что горе сделало последнего таким, каков он есть, и что нужно быть к нему снисходительным. Между тем только очень щедрое сердце может быть способно на такую снисходительность, если все слухи о характере Флинта справедливы. Одной этой черты достаточно для того, чтобы дать вам верное понятие о моем милом Самми. Однажды он сказал мне: «Флинт — мой родственник и только со мной вполне откровенен. Я удивляюсь, как он жив до сих пор, хотя гораздо моложе, чем кажется. Более несчастного человека свет не создавал. Давным-давно он утратил свой душевный мир и с тех пор не знает, что такое спокойствие. Часто говорит, что не прочь даже оказаться в аду, лишь бы избавиться от земных мук»».

IV

Настоящий джентльмен никогда не скажет голой правды в присутствии дам.

Теплое раннее утро в первых числах октября. Сирень и ивы, позолоченные осенним солнцем, — как волшебные мостики, перекинутые чадолюбивой природой для бескрылых существ. Лиственницы и гранатник высоко кверху простирают свои ветви. Дурманящий запах бесчисленного количества разнообразных цветов переполняет воздух. Далеко на совершенно чистом небе рисуется силуэт одинокого ястреба, точно заснувшего, раскинув свои крылья. Тихо и ясно, мир божий царит на земле.

Время — октябрь 1900 года, место — Хоп-Кэнон, серебряный рудник в долине Эсмеральды, очень высоко лежащее, уединенное, недавно образовавшееся поселеньице. Обыватели надеются найти тут богатую руду, но пока дела идут так себе; через год или два вопрос этот окончательно будет решен. Состав населения — человек двести рудокопов, одна белая женщина с ребенком, несколько китайцев, занимающихся стиркой белья, пять скво — индейских женщин и с дюжину бродячих индейцев в измятых пробковых шлемах, костюмах из кроличьих шкур и с оловянными ожерельями на шее. Мельниц еще нет, так же как нет ни церкви, ни газеты. Поселок существует всего два года, прославиться еще не успел и мало кому известен.

По обоим берегам заросшего камышом ручья стенами поднимаются горы в три тысячи футов высотой, а вдоль этих берегов змеится поселок — ряды без всякого порядка разбросанных хижин и шалашей, которых солнце касается только раз в день при своем прохождении через меридиан. Поселок тянется мили на две, но хижины стоят на удалении одна от другой. Таверна представляет собой единственный дом, поскольку лишь она построена из рубленых бревен. Она занимает центральное положение и по вечерам служит местом сбора для всех обывателей. Они там пьют, играют в карты, в домино и даже в бильярд, хотя сукно все изорвано и склеено пластырем; киями служат простые палки, шары расколоты, трещат, когда катятся, и останавливаются вдруг, а не постепенно. Игра на таком бильярде доведена до первобытной простоты — человек, с одного удара положивший шар в лузу, считается выигравшим и имеет право даром выпить кружку пива или рюмку водки.

Шалаш Флинта Бакнера был самым крайним на южном конце поселка, а его рудный участок находился с противоположной стороны, северной. Флинт ни с кем почти не сближался; люди, пробовавшие познакомиться с ним, скоро раскаивались в этом намерении и отставали. Биографии его никто хорошенько не знал, и многие сомневались в том, что даже Самми она известна. Сам Хильер, впрочем, говорил, что ничего не знает, особенно когда его спрашивали малознакомые люди. Флинт делил жилище с англичанином, вялым юношей лет шестнадцати, с которым обращался весьма грубо как наедине, так и на публике. Фетлок Джонс, так звали этого юношу, рассказывал, что встретился с Флинтом на работах и, не имея ни роду, ни племени, ни состояния, ни опытности, предпочел работать на Бакнера из-за жалования, состоявшего из ветчины с бобами. Больше он ничего сообщить не мог.

С месяц уже прожил Фетлок на таком рабском положении, однако его внешняя вялость и апатия скрывали медленно разгорающееся пламя гнева за обиды и унижения, которым подвергал его хозяин. Подобные этому юноше люди особенно страдают от таких обид, гораздо больше, чем люди мужественные, способные вспылить, дать сдачи и тем уменьшить свое душевное напряжение. Добродушнейшие из обывателей поселка решили принять участие в судьбе Фетлока и попробовали переманить его от Бакнера, но мальчик боялся и думать об этом. Пат Райли долго его урезонивал: «Да бросьте вы этого проклятого скрягу, переходите ко мне и ничего не бойтесь: я с ним справлюсь».

Мальчик со слезами на глазах благодарил сердобольного рудокопа, но отказывался, говоря, что «не смеет рискнуть». Он боялся, что Флинт поймает его как-нибудь ночью, и тогда… «О, мистер Райли, я уж и теперь дрожу при одной мысли об этом!» Другие предлагали: «Да бегите вы от него. Мы вас спрячем и переправим куда-нибудь на морское побережье». Но все эти предложения были отклонены. Мальчик опасался, что Флинт его поймает и приведет назад из одного только самодурства.

В конце концов все отступились от уговоров, а между тем бедствия мальчика стали невыносимы. Если бы кто-то мог подсмотреть, как он проводит свободное время, тот понял бы причину его выносливости. Бедняга спал в маленьком шалашике рядом с хижиной Флинта и там ночами напролет разжигал в себе ненависть к последнему и придумывал средства извести его так, чтобы самому не попасться. Эти думы были единственной отрадой в его беспросветной жизни, а часы — единственным временем в течение суток, которого он едва мог дождаться.

Сначала он подумал об отравлении. Но нет, это не годилось — следователь докопается, откуда появился яд и кто его добывал. Затем ему пришло в голову застрелить Флинта сзади, когда тот, по обыкновению, будет возвращаться ночью домой, но кто-нибудь может услышать выстрел и захватить убийцу на месте преступления. Не лучше ли зарезать тирана сонного? Но если Флинт не сразу умрет, так от него уже не убежишь. Одним словом, как ни прикидывал несчастный Фетлок, ни одно средство не годилось, потому что каждое из них заключало в себе элемент случайности, возможности попасться, риска, а на риск мальчик способен не был.

Зато он был терпелив, феноменально терпелив. «Спешить некуда, — думал он, — тот же случай может явиться на помощь. Стоит лишь подождать, а до тех пор терпеть и стыд, и боль, и нужду». Да, должен же он когда-нибудь дождаться случая совершить убийство, не оставив никаких следов, ни малейшей завязки для следователя, а тогда… О, тогда! Ради одной этой минуты стоит жить и терпеть! Пока же следует поддерживать свою репутацию пугливого, нерешительного мальчишки и никому никогда не жаловаться на притеснения.

За два дня до вышеупомянутого октябрьского утра Флинт купил кое-какие припасы и с помощью Фетлока перенес их домой. Ящик со свечами они поставили в угол, жестяную коробку с охотничьим порохом — на ящик со свечами, бочонок с минным порохом — под кровать Флинта, а большой сверток фитиля повесили на гвоздь. Из этих приготовлений Фетлок заключил, что патрон его собирается приступить ко взрыванию скал. Он видел, как это делается, но лично никогда в таких делах не участвовал.

Заключение мальчика оказалось справедливым — тем октябрьским утром они с Флинтом отправились в шахту, захватив с собой сверло, порох и фитиль. Шахта теперь достигала восьми футов в глубину, и спускаться в нее надо было по коротенькой лесенке. Добравшись до места, они принялись за работу. По приказанию хозяина Фетлок должен был держать сверло, а Флинт колотить по нему молотом. Отдав приказание, последний и не подумал объяснить новичку, как следует обращаться с инструментом, а потому при первом же ударе сверло вылетело из рук помощника.

— Ах ты чертов сын! Разве так держат сверло? Подними его! Наставь опять да держи крепче! Я тебя выучу, проклятая собака!

Через час сверление было кончено.

— Ну, заряжай теперь мину!

Мальчик бросился к пороху.

— Идиот!

Тяжелая пощечина бросила Фетлока на землю.

— Вставай, гадина! Не валяться же тебе целый день. Сначала заложи фитиль, дурья голова, а теперь сыпь порох… Держи, держи, скотина! Что ты, полную скважину, что ли, хочешь насыпать? Экая дубина! Ну, замазывай глиной, забивай крепче! Стой! Стой! Ах ты, рохля! Пошел прочь!

Флинт принялся забивать мину сам, все время ругаясь как безумный. Затем зажег фитиль, выскочил из ямы вместе с мальчиком и отбежал от нее ярдов на пятьдесят. Спустя несколько минут тревожного ожидания в шахте раздался взрыв, и туча обломков породы вместе с дымом высоко взлетела в воздух. Немного погодя послышался шум падающих на землю камней, и затем все опять стихло.

— Засадить бы тебя туда! — сказал хозяин.

Вернувшись в шахту, они очистили ее от мусора, просверлили новую скважину и заложили еще одну мину.

— Эй ты! Гляди! Сколько ты хочешь истратить фитиля? Разве не знаешь, сколько времени он горит?

— Не знаю, сэр.

— Он не знает! Никогда такого дурака не видывал!

Затем Флинт выпрыгнул из ямы и крикнул:

— Ну что же ты, идиот? Целый день что ль там сидеть будешь? Отрежь фитиль и зажги его!

— Если позволите, сэр, я… — начал было мальчик дрожа.

— Поговори еще! Режь и зажигай!

Мальчик повиновался.

— Ах, чтоб тебя черт! Одноминутный фитиль! Оставайся же там!

Флинт схватил лестницу и бросился бежать, оставив подручного в яме.

— Помогите! Помогите! Спасите! — начал кричать тот, прижавшись к стене так плотно, как только мог.

Шипенье фитиля перепугало его чуть не до потери сознания. Бедняга замолк и стоял ни жив ни мертв, ожидая через несколько секунд, казалось, неминуемой смерти от взрыва. Затем на него вдруг нашло вдохновение. Он прыгнул к фитилю, потушил его на расстоянии одного дюйма до заливки и таким образом спасся.

Дорого же ему, однако, обошлась его храбрость. Повалившись на землю, мальчик лежал на ней совершенно обессиленный и только бормотал про себя:

— Ладно! Сам научил! Теперь знаю, что делать. Стоило только подождать, и средство само нашлось!

Минут через пять Бакнер тихонько подкрался к шахте, заглянул в нее с беспокойством и сразу понял, в чем дело. Затем он опустил лесенку. Мальчик едва смог взобраться по ней и так ужасно выглядел, что тронул даже сердце своего угнетателя.

— Ну, хорошо, что так обошлось, — сказал последний, — больше никогда никому не груби. И поменьше мели языком! А то я рассердился и не понимал, что делаю. Простая случайность, конечно. Ишь ты как измучился! Довольно на сегодня работать. Ступай домой, поешь и отдохни! Чего на свете не бывает, особенно когда рассердишься.

— Я сильно испугался, — сказал мальчик, — зато и выучился кое-чему. Но ничего, пустяки!

«Быстро утешился! — подумал Флинт после ухода мальчика, следя за ним глазами. — Расскажет или нет?.. Пожалуй, еще дернет его черт рассказать… Жаль, что не разорвало…»

Вернувшись домой, мальчик не воспользовался, однако, свободным временем для того, чтобы отдохнуть. Он употребил это время на лихорадочно поспешную и радостную для него работу. Весь склон горы, до самой хижины Флинта, был покрыт густыми зарослями различных кустарников. Часть задуманного Фетлок выполнил в этих зарослях, а часть — в своем шалаше.

Когда все было готово, он сказал самому себе: «Если он боится, как бы я не пожаловался на него, то к завтрашнему дню этот страх пройдет. Он увидит, что я все такая же размазня, каким был всегда. А послезавтра я с ним покончу, и никто никогда не узнает, как и кем это было сделано. А всего страннее то, что он сам же и научил меня, на свою голову».

V

Следующий день пришел и истек. Настала полночь, и вот в мире зарождается новый день. Действие происходит в бильярдной комнате таверны. Огрубевшие мужчины — в неряшливой одежде, измятых шляпах, брюки заправлены в сапоги, иные в жилетах, но все без курток — толпятся у раскаленной железной печки, обогревающей их всех. Бильярдные шары трещат и стукаются друг об дружку, других звуков — внутри таверны, по крайней мере — не слышно, а снаружи ревет буря. Публика скучает и точно ждет чего-то. Суровый широкоплечий рудокоп средних лет с седеющими усами и подозрительным взглядом поднимается, вешает на руку моток фитиля, собирает еще кое-какие свои пожитки и, ни с кем не простившись, уходит. Это и есть Флинт Бакнер.

Как только дверь за ним затворилась, все оживляются.

— Аккуратнейший человек! — восклицает кузнец Джек Паркер. — Хоть часы по нему сверяй.

— Это, кажется, единственная его добродетель, насколько я знаю, — бормочет Питер Хоус, рудокоп.

— Пятно на нашей компании, — многозначительно поглядывая на трактирщика, говорит Фергюсон, поверенный поставщика припасов. — Будь я здесь хозяином, я бы заставил его объясниться или выгнал вон.

Трактирщик предпочитает не слушать: тот, о ком говорят, принадлежит к числу посетителей очень выгодных, так как ежедневно напивается в таверне допьяна.

— А что, ребята, — спрашивает Хэм Сэндвич, молодой рудокоп, — угостил ли он когда-нибудь хоть кого-то из вас?

— Это он-то?! Флинт Бакнер? Держи карман шире!

Эти саркастические замечания завершились не менее саркастическим смехом всей компании. После короткой паузы рудокоп Пат Райли прибавил:

— Загадочный тип! Вот и мальчишка у него такой же. Никак не могу раскусить их.

— Да и никто этого не может, — сказал Хэм Сэндвич. — Они одной породы! Оба какие-то таинственные. А что вы скажете о третьем? Та еще загадка! Первых двух за пояс заткнет!

Все подхватили это восклицание, кроме одного человека, некоего Петерсона, недавно прибывшего в поселок. Заказав всем выпивку, он спросил, кто же этот третий. Все единогласно воскликнули:

— Арчи Стильман!

— Разве Арчи Стильман — загадочный человек? — спросил Петерсон.

— Стильман-то? — повторил Фергюсон. — Да по сравнению с ним четвертое измерение — пустяк! — Фергюсон был ученый человек.

Петерсон пожелал узнать все подробности относительно Арчи Стильмана, каждый из присутствующих тоже начал их требовать. Все заговорили разом, так что трактирщик вынужден был вмешаться и призвать посетителей к порядку. Он налил всем водки и посоветовал Фергюсону взять на себя обязанности рассказчика. Фергюсон начал:

— Ну, что мы о нем знаем? Разве только то, что он молод собой. Пытайте его сколько угодно — ничего не выпытаете: ни откуда он, ни чем занимается, ни какие у него намерения — никто не знает. А уж что касается его таинственных способностей, так о них лучше вообще не заикаться. Попробуйте спросить у него об этом — он тотчас же переменит тему разговора. Можете строить догадки, коли хотите, — толку все равно не выйдет.

— Что же у него за таинственные способности?

— Не то у него зрение какое-то особенное, не то слух, не то это инстинкт какой-то или колдовство — кто его знает. Попробуйте сейчас исчезнуть и спрячьтесь где хотите, как бы это ни было далеко, — он пойдет прямо туда, где вы спрятались, и ткнет в вас пальцем.

— Не может быть!

— Да уж поверьте! Погода ему нипочем, день ли, ночь ли — ничего этого он даже не замечает.

— Что вы говорите! А в дождь, в снег, в полной темноте?

— Говорю же вам, что для него это безразлично.

— Ну, а туман? Неужели и туман ему нипочем?

— Эк сказали! Туман! Для его глаз тумана не существует.

— Ребята, что он мне тут заливает?

— Истинная правда! — воскликнули все хором. — Продолжай, Фергюсон.

— Например, сэр, вы можете оставить его тут, с ребятами, а сами отправитесь в любой дом, откроете любую книгу — да, сэр, любую, — заметите в ней какую хотите страницу, а он пойдет потом прямо к тому самому дому, откроет ту книгу на той самой странице и никогда не ошибется!

— Да что он — сам дьявол?

— Многие из нас так думают. Вот я вам сейчас расскажу, что он как-то раз сделал…

В эту минуту снаружи послышался сильный шум, дверь чуть не слетела с петель, и в комнату ворвалась толпа взволнованных людей под предводительством единственной белой обитательницы поселка, которая отчаянно причитала:

— Ребенок! Ребенок! Я дочку потеряла! Ради бога, скажите, где Арчи Стильман? Мы его никак отыскать не можем!

— Присядьте, присядьте, миссис Хоган, — сказал трактирщик, — и не горюйте. Часа три тому назад он вернулся усталый из своей обычной погони по следам и попросил себе отдельную комнату. Теперь он спит здесь, наверху. Хэм Сэндвич, сбегайте-ка да разбудите его, он в номере четырнадцать.

Через несколько минут Арчи был уже в бильярдной и расспрашивал у миссис Хоган подробности происшествия.

— Да какие же подробности, миленький, никаких нет! Я положила ее спать в семь часов вечера, через час вернулась — а ее уж и след простыл! Я побежала к вам, золотце, а вас дома нет, и вот с тех пор мы обегали весь поселок, все вас искали. Наконец-то, слава богу, нашли! Теперь вы и дочку мою отыщете, только идемте скорее!

— Ступайте вперед, сударыня, а я за вами. Сначала к вам, в ваш дом.

Вся компания повалила за ними, а при выходе из таверны к ней присоединилась толпа, ожидавшая снаружи, — до сотни здоровенных парней, из коих многие были с фонарями. Разделившись на кучки по три-четыре человека в ряд, процессия быстро дошла до хижины миссис Хоган.

— Вот ее кроватка, — сказала последняя, — тут она и лежала, а уж где она теперь, миленькие мои, бог весть!

— Дайте-ка сюда фонарь, — велел Арчи, затем стал на колени и сделал вид, что внимательно рассматривает пол.

— Видите, вот ее следы, — продолжал он через некоторое время, указывая на разные места.

Кое-кто из присутствующих тоже встал на колени, чтобы получше рассмотреть. Несколько человек даже увидели что-то, но большинство в сомнении покачивали головами и говорили, что на досках пола едва ли можно разглядеть чьи-либо следы, а уж особенно детские. Стильман между тем вышел из хижины и, держа фонарь над самой землей, повернул влево.

— Теперь я знаю направление, — сказал он, — возьмите кто-нибудь фонарь.

Затем он быстро пошел вперед, сопровождаемый чуть ли не всеми обитателями поселка. Так прошли с милю. Дойдя до равнины, густо заросшей кустарником, Стильман остановился.

— Погодите! — сказал он. — Здесь надо осмотреться, а то еще собьемся со следа.

Он опять поставил фонарь на землю и, осмотрев ее на расстоянии двадцати ярдов, сказал:

— Все в порядке, идем дальше!

С четверть мили шел он по кустарнику, забирая все вправо, затем опять осмотрел землю и повернул влево. После нескольких таких поворотов Арчи остановился и сказал:

— Вот здесь она сидела, бедняжка, — устала, должно быть. Подержите-ка фонарь! Видите место, где она сидела?

Но на твердой, отполированной поверхности слюдистого сланца никто ничего увидеть не мог. Несчастная мать упала на колени и как безумная стала целовать то место, все время причитая.

— Где же она все-таки? — спросил кто-то. — Очевидно, что здесь ее нет.

Арчи опять взял фонарь и стал осматривать землю, но и он спустя некоторое время встал в тупик.

— Не понимаю, — сказал он. — Она была здесь — это точно, но она отсюда никуда не уходила — это так же точно. А между тем ее здесь нет! Не понимаю!

Тогда мать пропавшей девочки вновь заголосила:

— Ах, Матерь Божья! Ах, святые угодники! Ее, видно, крылатое чудовище унесло! Я никогда больше не увижу мою девочку!

— Не переживайте, — успокоил ее Арчи, — мы ее найдем! Не унывайте, сударыня!

— Да благословит тебя Бог за эти слова, Арчи Стильман! — И мать, схватив руку юноши, с жаром ее поцеловала.

В этот момент Петерсон, новичок, насмешливо зашептал на ухо Фергюсону:

— До чего же ловкое представление ты разыграл — отыскать это место! Хотя стоило ли тащиться в такую даль? Любое другое место подошло бы с тем же успехом, нет?

Фергюсона возмутили эти намеки, и он запальчиво возразил:

— Выходит, по-твоему, ребенка здесь вовсе не было? А я говорю — был, и если ты нарываешься на неприятности, то…

— Ладно! — воскликнул вдруг Арчи Стильман. — Идите сюда, взгляните! Он же все время был у нас перед самым носом, а мы его не заметили!

Толпа ринулась к месту, где якобы отдыхал ребенок, и много пар глаз тщетно пытались разглядеть что-либо там, куда указывал палец Арчи. Последовала пауза, завершившаяся всеобщим вздохом разочарования. Затем Пат Райли и Хэм Сэндвич в один голос воскликнули:

— О чем ты, Арчи? Тут же ничего нет!

— Ничего? А это, по-вашему, что? — И Арчи быстро обвел пальцем какой-то контур. — Ну, теперь узнаете? Это же след индейца Билли! Ребенок у него.

— Благодарение Господу! — вскрикнула мать.

— Возьмите фонарь, — распорядился Арчи. — Я знаю, куда идти. За мной!

Он пустился бегом, то исчезая в зарослях полыни, то вновь появляясь, и, пробежав ярдов триста, скрылся за песчаным холмом. Остальные тронулись вслед за ним и вскоре нагнали его. Он стоял и ждал их. В десяти шагах виднелась какая-то лачужка — серая бесформенная груда из тряпья и старых попон; сквозь ее щели мерцал едва заметный свет.

— Идите вперед, миссис Хоган, — сказал юноша, — вы по праву должны войти первой.

Все кинулись наперегонки с миссис Хоган к скромному жилищу индейца Билли и одновременно с ней увидели все, что происходило внутри: индеец Билли сидел на земле, возле него спал ребенок. Мать, ворвавшись в лачугу, сжала дитя в порывистом объятии, заключив в него и Арчи Стильмана, и, залившись благодарными слезами, сдавленным, прерывающимся голосом обрушила на юношу целый поток славословий и нежных эпитетов из той неисчерпаемой сокровищницы, какую являет собой ирландское сердце.

— Я — она — находить близко, — рассказывал индеец Билли, — она там спать, очень много устала, лицо мокрое. Думать, плакала. Я приносить домой, кормить, она очень много голодная, потом снова спать.

Обезумевшая от счастья мать в безграничной благодарности, презрев все ранги, облобызала и индейца Билли, назвав его «ангелом Господним в ином обличье». Индеец Билли действительно был «в ином обличье», о чем красноречиво свидетельствовало его одеяние.

В половине второго ночи все участники шумной процессии вернулись в поселок, распевая «Когда Джонни идет домой» и размахивая фонарями. Затем все собрались в трактире, так что начало утра превратилось в конец веселой ночи.

VI

На следующее утро по всему поселку молнией разнеслось неожиданное известие: в таверне остановился в высшей степени приличный джентльмен, указав в книге для проезжающих известное всей Америке имя: Шерлок Холмс. Новость эта передавалась из хижины в хижину, с участка на участок. Все бросали работу и спешили к тому месту, на котором теперь сосредоточился общий интерес. Какой-то рудокоп, проходя мимо участка Пата Райли, находившегося рядом с участком Флинта Бакнера, крикнул тому об удивительной новости. Услышав имя Холмса, Фетлок Джонс вздрогнул и пробормотал про себя:

— Дядя Шерлок!.. Вот принес черт не вовремя.

Подумав немного, он, однако, успокоился.

— Разве я не знаю, что он удачно открывает только те преступления, которые сам же заранее задумал да нанял или подговорил кого-нибудь исполнить… А тут, сэр, дело будет сделано чисто! Не подкопаетесь! Нет, сэр, все уже готово, и следов никаких не будет. Или открыться ему? Да нет, это было бы слишком рискованно. И без его помощи Флинт Бакнер переселится сегодня в лучший мир. Будьте уверены! Вот только не захотел бы дядя Шерлок поговорить со мной сегодня о домашних делах, — продолжал Фетлок, подумав немножко. — А мне нужно быть к восьми часам дома. Как бы мне от него отделаться?

На этот раз Фетлоку пришлось поломать голову довольно долго, но в конце концов он сказал себе:

— Мы пойдем с ним гулять, и я брошу его на одну минутку под каким-нибудь предлогом. Самый лучший способ сбить сыщика со следа состоит в том, чтобы заставить его самого участвовать в подготовке дела. Я так и поступлю — возьму его с собой.

Тем временем площадь перед таверной вся заполнилась обывателями, желавшими хоть одним глазком взглянуть на знаменитость. Но знаменитость не показывалась. Еще никому, кроме Фергюсона, кузнеца Джека Паркера да Хэма Сэндвича, увидеть ее не удалось. Эти энтузиасты пробрались через кладовую трактира на маленький дворик, куда выходили окна комнаты, занимаемой Шерлоком, и смотрели на легенду в щели занавесок. Сначала последние были опущены, но потом Шерлок поднял их, к величайшей радости и даже благоговейному страху своих почитателей, очутившихся, таким образом, чуть ли не лицом к лицу с необыкновенным человеком, обретшим благодаря своим подвигам всемирную славу. Вот он сидит! Уже не миф, не тень, не легенда, а живое существо во плоти и крови! Кажется, протяни руку, и можно до него дотронуться!

— Посмотрите на его голову! — шепнул Фергюсон. — Боже милостивый! Вот голова!

— Еще бы! — ответил кузнец. — А нос-то, нос! А глаза! Интеллекта-то в них сколько, не правда ли? Ума палата!

— Но как бледен! — вставил Хэм Сэндвич. — Это от мыслей, вот отчего! Наш брат и не знает, что такое мысль!

— Откуда ж нам знать, — проворчал Фергюсон, — у нас, кроме ерунды, и в голове-то ничего не бывает.

— Вы правы, Фергюсон. А брови-то, брови как сдвинуты! Это значит, он теперь погрузился футов на сто в самую сердцевину какого-нибудь дела. Уж он даром не задумается, разумеется! А вы мотайте себе на ус. Уж, наверно, тут дело идет о каком-нибудь трупе! Не был бы он так важен и торжественен! Не иначе! Кому же и думать о трупах, как не человеку, который сам четыре раза умирал. Это, сэр, даже историки описали! Три раза умирал естественной смертью и один раз случайной. Говорят, от него могилой пахнет и он… Тсс! Смотрите, смотрите! Вон он обхватил свой лоб рукой, большой палец на одном виске, а указательный на другом. Значит, уж и думать-то невмоготу! Вы как полагаете? Мысль-то ведь тоже в пот вогнать может!

— Еще бы!.. А теперь смотрит на небо и крутит усы…

— Глядите-ка — встал и точно моток разматывает! Вишь — правой-то рукой вокруг левой…

— Морщится, это он никак не может добраться до улики…

— Держи карман — не может! Вот уж он улыбается. Словно тигр какой-нибудь… Это он, братцы, должно быть, открыл, в чем дело! Точно открыл!

— Да-а… не хотел бы я быть на месте того, за кем он теперь охотится!

Мистер Холмс сел к столу, спиной к своим почитателям, и стал писать. Поняв, что смотреть больше не на что, последние закурили трубки и расположились потолковать по душам.

— Нечего и говорить, ребята, — сказал Фергюсон с глубоким убеждением, — он удивительный человек. Это по всему видно.

— Совершенно справедливо, — подхватил Джек Паркер, — жаль, что его вчера здесь не было.

— Да-а! — поддержал Фергюсон. — Вот бы мы тогда увидали настоящую научную работу. Интеллект, сэр! Чистый интеллект, и ничего больше! Я не собираюсь, конечно, умалять способности Арчи, но ведь его дар, так сказать, чутье животного — особенно тонкое зрение или инстинкт, и ничего больше. Интеллекта в нем нет. Его с этим человеком и сравнить нельзя. Хотите, я вам расскажу, что бы он сделал? Он бы подошел к миссис Хоган, взглянул на нее — только взглянул! — и все расследование было бы закончено! Все бы увидал! Да, сэр, до малейшей подробности! А потом сел бы на кровать совершенно спокойно и стал бы расспрашивать миссис Хоган… Вот представьте, что вы — миссис Хоган, я буду спрашивать, а вы отвечайте за нее.

— Хорошо, валяйте!

— Пожалуйста, сударыня… Не отвлекайтесь. Какого пола ребенок?

— Девочка, ваша милость.

— Гм… девочка. Хорошо, очень хорошо! Сколько лет?

— Седьмой пошел, ваша милость!

— Так-так!.. Маленькая, слабенькая… две мили. Ну, конечно, устала, села и заснула. Мы ее найдем милях в двух отсюда. Зубы?

— Пять, ваша милость, шестой прорезывается.

— Хорошо, хорошо! Очень хорошо… (Дело в том, ребята, что он ведь обращает внимание на всякие пустяки, которые для другого ничего бы не значили…) В чулках, сударыня, в башмаках?

— И в том и в другом, ваша милость.

— В нитяных чулках и кожаных башмаках?

— В кожаных, ваша милость, с ластиком.

— Гм! С ластиком… Это усложняет дело… Но мы все-таки доберемся. Религия?

— Католичка, ваша милость.

— Очень хорошо. Отрежьте мне кусочек одеяла, пожалуйста… Благодарю вас… Гм, шерстяное, заграничной работы. Очень хорошо. Теперь кусочек какого-нибудь платьица… Благодарю вас… Чистый хлопок… Довольно поношено… Так-так, превосходно. Будьте добры, передайте мне немного пыли с пола… Очень, очень обязан! Благодарю вас! Великолепно! Теперь я знаю чего держаться!.. Видите, ребята, таким образом он соберет все вещественные доказательства, какие ему нужны. А что же он потом сделает? Потом он положит все эти доказательства перед собой на стол, сгруппирует их как следует и начнет изучать, бормоча про себя: «Девочка шести лет от роду, пять зубов и один прорезывается, католичка. Кожаные с ластиком — черт бы побрал этот ластик!» Ну, и так далее. Затем он взглянет на небо и начнет ерошить волосы, приговаривая: «Проклятый ластик, однако же, всему мешает!» Затем встанет и начнет перебирать пальцами, вот как сейчас, а затем улыбнется — тоже как сейчас — и, обращаясь к толпе, скажет: «Берите фонари и пойдем за ребенком к индейцу Билли. Да довольно двоих, остальные могут ложиться спать. Спокойной ночи, сударыня! Спокойной ночи, джентльмены!» Поклонится величественно, да и выйдет из таверны. Вот его стиль! Притом единственно правильный, научный, интеллектуальный. Дело кончено в течение каких-нибудь пятнадцати минут! Ни толпы, ни шатанья по кустам целыми часами, ни шума, ни крика — тихо, чинно, благородно и… быстро! Главное — быстро!

— Уж что и говорить! — сказал Хэм Сэндвич. — Но как вы его прекрасно изобразили, Фергюсон! И в книгах так не опишут. Клянусь богом — я точно вижу его перед собой! Не правда ли, ребята?

— Чего там! Чистая философия!

Фергюсон был очень польщен таким выражением общественного мнения насчет его талантов и сидел некоторое время молча, смакуя свой триумф. Затем с глубоким благоговением в голосе проговорил:

— Неужели и его создал Бог?

С минуту ответа не было, но потом Хэм Сэндвич почтительно ответил:

— Однозначно, но не за один присест.

VII

Вечером того же дня, часов около восьми, два человека неторопливо прогуливались неподалеку от хижины Флинта Бакнера. Это были Шерлок Холмс со своим племянником.

— Подождите-ка здесь, дядя, я сбегаю на минутку домой, — сказал Фетлок.

Затем он попросил у дяди спичек и, получив их, ушел, но почти тотчас же вернулся, и прогулка продолжалась по-прежнему.

Часам к девяти дядя с племянником вернулись к таверне. Проходя сквозь толпу, собравшуюся в бильярдной, чтобы взглянуть на великого человека, они были встречены восторженными криками, на которые Холмс ответил величественным поклоном, а его племянник — следующими словами:

— Дядя Шерлок очень занят, джентльмены, и просидит за работой до полуночи или до часу, но затем он выйдет сюда и надеется, что некоторые из вас не откажутся с ним выпить.

— Клянусь святым Георгом — настоящей герцог, ребята! — воскликнул Фергюсон. — Да здравствует Шерлок Холмс, величайший из людей! Гип! Гип! Гип!..

— Ура! Ура! Ура! — рявкнули все присутствующие.

От этого возгласа все здание задрожало — так много чувства вложили «ребята» в свое восклицание. Наверху дядя обратился к племяннику с упреком:

— И на кой шут дали вы за меня такое обещание?

— Не хотите же вы потерять популярность, дядя? Если нет, то не шутите с рудокопами. Они вас обожают, но если вы откажетесь выпить с ними, то они сочтут вас за гордеца. А кроме того, вы сами говорили, что у вас хватит рассказов на целую ночь.

Дядя должен был признаться, что племянник прав. Тот был прав также, сделав мысленно заключение: «Дядя и все прочие станут свидетелями моего алиби, когда оно понадобится».

Часа три родственники проговорили о домашних делах, потом, около полуночи, Фетлок вышел на улицу и притаился в нескольких шагах от таверны. Через пять минут из нее вышел Флинт Бакнер и даже чуть не задел Фетлока.

— Попался! — прошептал мальчик. — Прощай, брат Флинт Бакнер, прощай навсегда! Ты назвал мою мать… ну уж все равно как — теперь мы поквитаемся. Ступай, ступай, друг! Пройдись в последний раз!

Посмотрев вослед уходящему Бакнеру, он вернулся в таверну. «Остается еще час, — подумал он. — Ради алиби проведем это время с ребятами».

Когда Шерлок Холмс пришел в бильярдную, переполненную его почитателями, то началась преизрядная попойка. Все были веселы, счастливы — пели, рассказывали анекдоты, так что не заметили, как прошел час. В самый разгар веселья вдруг откуда-то издали послышался точно выстрел из пушки:

— Бу-умс!

Все сразу затихло. Среди всеобщего молчания послышались раскаты эха, понемногу замиравшие в горах. Тогда вся компания, словно опомнившись, бросилась к дверям.

— Где-то что-то взорвалось!

Снаружи, из темноты, чей-то голос растерянно сказал: «Это там, в самом конце, я даже огонь видел». Вся толпа, вместе с Шерлоком Холмсом, Фетлоком и Арчи Стильманом, бросилась бежать в указанном направлении. Милю преодолели в несколько минут. Оказалось, что от хижины Флинта Бакнера остался только один плотно утоптанный земляной пол — ни стен, ни крыши, ни мебели, ни самого Флинта не было. Толпа сейчас же разбилась на группки, которые отправились обыскивать близлежащий кустарник, и вскоре кто-то вскрикнул: «Вот он!» Ярдах в пятидесяти от развалин хижины Флинта действительно лежала изуродованная безжизненная масса, в которой легко было распознать тело бывшего владельца этой хижины. Фетлок вместе с прочими побежал взглянуть на своего угнетателя.

Предварительное дознание было окончено в четверть часа. Хэм Сэндвич в качестве старшины присяжных составил приговор в выражениях, не лишенных литературных достоинств, кончавшийся следующим остроумным заключением: «Покойный умер по собственной неосторожности, а может быть, вследствие злого умысла какого-нибудь лица или лиц, неизвестных присяжным и не оставивших после себя никаких следов, кроме взлетевшей на воздух хижины покойного, да помилует Бог его душу. Аминь».

Исполнив свои обязанности, присяжные присоединились к толпе, центром которой по-прежнему оставался Шерлок Холмс. Молча и почтительно рудокопы стояли полукругом перед местом только что совершившейся катастрофы, а легендарный человек с фонарем в руках в сопровождении своего племянника расхаживал по месту происшествия. Он измерял тесемкой высоту окружающих кустов, расстояние, отделяющее бывшие стены хижины от дороги, а также подбирал разные обломки и обрывки — то кирпичик, то кусок дерева, в одном месте даже взял горсточку земли. Все это он внимательно рассматривал и откладывал в сторону. Потом начал определять ручным компасом положение пола хижины, не позабыв о поправке в две секунды на магнитное отклонение. Затем определил по хронометру время, приведя его к местному, измерил расстояние от хижины до места, на котором лежал труп, определил температуру по карманному термометру и высоту над уровнем моря по анероиду, тоже оказавшемуся в его кармане.

— Дело кончено, — сказал он наконец, величественно кивая головой. — Не вернуться ли нам, джентльмены?

Вся толпа вслед за Холмсом повалила к таверне. Дорогой джентльмены обменивались замечаниями насчет необыкновенного человека и догадками по поводу причин только что совершившейся трагедии.

— Какое счастье, что он с нами! Не правда ли, ребята? — сказал Фергюсон.

— Это будет самым крупным его делом, — сказал Хэм Сэндвич, — и молва о нем разнесется по всему свету, вот помяните мои слова!

— И поселок наш прославится, — заметил кузнец Джек Паркер, — не так ли, Фергюсон?

— Я вот что вам скажу, если уж вы хотите знать мое мнение, — ответил последний, — вчера заявка на Стрэйт-Флаш стоила по два доллара за фут, а завтра ее не купят и за шестнадцать.

— Верно, верно, Фергюсон! На нашу долю выпало большое счастье. А видели вы, как он подбирал всякую дрянь? Какой глаз! Какая опытность! Уж он ничего не просмотрит. Нет, сэр, за ним этого не водится!

— Именно! Дрянь, как вы говорите, пустяки, а для него эта дрянь все равно что книга — разверни и читай.

— Да, в каждом обрывочке — тайна, надо только уметь ее открыть. А уж у этого она не вырвется!

— Я теперь не жалею, ребята, что его вчера с нами не было. Ну что за важность найти заблудившегося ребенка! А вот теперь, сэр, дело-то посложнее будет! Позанозистей! Настоящая научная, интеллектуальная работа!

— Да я думаю, и все мы рады, что так случилось, не правда ли, ребята? Этот рохля, Арчи, многому бы мог научиться, если бы повнимательнее отнесся к систематической научной работе, происходившей сегодня у него под носом, а он вместо этого шлялся где-то по кустам и ничего не видал.

— Верно! Я сам это заметил. Ну, да что с него взять? Он еще молод, поживет — узнает.

— А как вы думаете, ребята, кто это сделал?

Вопрос вызвал целую серию сомнительных предположений. На многих указывали как на виновников катастрофы, но при ближайшем рассмотрении вынуждены были их оправдать. Только один Самми Хильер считался приятелем Флинта Бакнера, а врагов у него, собственно говоря, не было, так как никто с ним открыто не ссорился — Флинт никого не подпускал к себе на такое расстояние, на котором можно было бы всерьез поссориться. Всем он был чужд, и никому до него не было дела. Одно только имя с самого начала вертелось у всех на языке — имя Фетлока Джонса, но оно было произнесено последним. Заговорил о нем Пат Райли.

— Ну, мы о нем уже думали, — ответили ребята, — конечно, у него есть миллион причин убить Флинта Бакнера, и даже порядочный человек на его месте давно бы это сделал. Но ведь у него, во-первых, духу не хватило бы, а во-вторых, он был далеко от места происшествия.

— Да, он все время был вместе с нами, в бильярдной, — заметил Пат.

— И даже задолго до взрыва.

— Больше чем за час. И к счастью для него, надо признаться, а то бы его первого заподозрили.

VIII

Столовая таверны была уже очищена от мебели, только в одном ее конце стоял простой шестиногий сосновый стол, а возле него — кресло. В это кресло торжественно воссел Шерлок Холмс, а остальная публика, набившись в комнату как сельди в бочку, осталась стоять. Наступила глубокая тишина; в табачном дыме можно было топор вешать.

Человек-легенда начал с того, что поднял руку и продержал ее в таком положении несколько секунд, как бы призывая публику ко вниманию. Затем он коротко и ясно, в сжатых выражениях, задал всей публике несколько вопросов относительно характера, поведения и привычек Флинта Бакнера. Из ответов на эти вопросы выяснилось, что один только племянник необыкновенного человека мог иметь какие-нибудь счеты с покойным и желать его смерти. Выслушав эти показания, мистер Холмс томно улыбнулся и спросил свидетелей:

— Может быть, кто-нибудь из вас, джентльмены, знает, где находился Фетлок Джонс во время взрыва?

— Здесь, в бильярдной комнате! — последовал единодушный ответ.

— Что же, он пришел туда прямо перед взрывом?

— Больше часа перед тем уже был с нами.

— Так. А сколько отсюда до места преступления?

— Больше мили!

— Так. Если это и не безусловное алиби, то во всяком случае…

Взрыв хохота, перемешанный с возгласами в адрес рудокопа, высказавшего подозрение касательно Фетлока, прервал ироническое замечание председателя.

— Попал пальцем в небо! И нужно было соваться! Поджимай хвост!

Сэнди, виновник всеобщего веселья, действительно поджал хвост и, страшно сконфуженный, спрятался за спинами товарищей. А Шерлок Холмс между тем формулировал заключение.

— Теперь, — сказал он, — когда несколько далекое расположение Фетлока Джонса относительно места взрыва (хохот) разъяснилось, приступим к подробному изучению очевидцев катастрофы и посмотрим, что они нам скажут.

С этими словами он придвинул к себе лист картона, на котором были разложены вещественные доказательства. Аудитория затаила дыхание.

— Мы в точности знаем долготу и широту места, на котором произошла трагедия, — начал Шерлок Холмс, — знаем высоту его над уровнем моря, температуру и степень влажности воздуха в данное время — все это в высшей степени важно, поскольку дает возможность с точностью определить влияние климатических условий на расположение духа убийцы (шепот удивления; отрывистые фразы: «Клянусь богом, молодец!», «Вот это наука!» и проч.), а потому можем теперь перейти к рассмотрению вещественных доказательств.

— Вот здесь мы, во-первых, имеем пустой холщовый мешок для дроби. На что это нам указывает? На то, что преступление совершено не из мести, а с корыстными целями и что убийца был человеком не особенно интеллигентным, пожалуй, даже простоватым. Почему мы пришли к такому убеждению? Да потому, что умный и развитой человек не ставил бы себе целью обокрасть Бакнера, так как известно, что у последнего денег не было. Но, может быть, преступник был не из числа здешних обывателей? Спросим у мешка. Вот я вынимаю из него эту вещичку — кусок серебросодержащего кварца, как видите. Рассмотрите его, пожалуйста!.. Передайте соседям… А теперь потрудитесь возвратить. Вам небезызвестно, разумеется, что такого рода кварц находится только в жиле, тянущейся на две мили и способной, по моему глубокому убеждению, прославить здешнюю местность на весь мир, а обитателям ее дать богатство, превосходящее самые смелые мечты. Может быть, кто-нибудь из вас знает название этой жилы?

— «Консолидированное христианское знание и Мэри-Энн!» — хором ответили присутствующие.

Затем раздалось громовое «ура!», и рудокопы со слезами на глазах стали пожимать друг другу руки, а Фергюсон воскликнул:

— Стрэйт-Флаш располагается как раз на этой жиле и будет стоить теперь по сто пятьдесят долларов за фут, не меньше!

Когда спокойствие восстановилось, Холмс продолжал:

— Итак, три факта являются окончательно установленными: убийца был простак, человек недалекий; он принадлежит к числу здешних обывателей; мотивом к преступлению служила корысть, а не месть. Пойдем далее. Я держу в руках обрывок свежеобгоревшего фитиля — что из этого следует? Вкупе с кусочком кварца это говорит о том, что убийца — рудокоп и что убийство совершено посредством подрыва. А поскольку я нашел фитиль в шести футах от передней стены хижины — той, которая выходила на дорогу, — то делаем вывод, что мина была заложена около этой стены.

Теперь я держу в руке обгоревшую шведскую спичку — из тех, что зажигают о коробок. Я нашел ее на дороге, в шестистах двадцати двух футах от взорванной хижины. Что из этого следует? Что шнур был зажжен именно оттуда. А дальше что? А дальше то, что зажигавший его был левшой. Как я это узнал? К сожалению, не могу вам объяснить, джентльмены, потому что признаки слишком тонки, и лишь многолетний опыт и глубокое изучение дают мне возможность подмечать их. Но они здесь налицо и являются тем более очевидными, что, как известно из истории крупных уголовных процессов, большинство убийц были левшами.

— Вот так штука! — воскликнул Хэм Сэндвич, громко хлопнув рукой по колену. — Будь я проклят, если когда-нибудь думал об этом!

— Кому ж придет в голову. Ну уж, брат, от этого не отвертишься!

— Ну и глаз! — воскликнули другие.

— Кроме того, джентльмены, — продолжал Холмс, — как ни далеко стоял убийца от места взрыва, он все-таки не избежал легкого повреждения. Его ушибло вот этим куском дерева, который я держу в руках. Взгляните — на нем кровь. Я поднял его на том самом месте, с которого был подожжен шнур.

Произнеся этот монолог, Шерлок Холмс выпрямился, медленно обвел взглядом собравшихся, затем вдруг протянул руку в один из углов и воскликнул:

— Вот убийца!

Наступила томительная пауза, все посмотрели в указанном направлении…

— Самми Хильер! — воскликнули вдруг двадцать голосов. — Не может быть! Глупости! Он?! Невозможно!

— Не торопитесь, джентльмены, не торопитесь! Поглядите на него хорошенько! Мне кажется, что у него на лбу царапина!

Хильер стоял бледный как смерть и готов был расплакаться, ища сочувствия. Он поворачивал голову во все стороны и наконец, сложив руки как для молитвы, обратился к Холмсу:

— Ради бога! Клянусь честью, я не виноват. А царапина на лбу…

— Констебль! Арестуйте его! — вскрикнул Холмс. — Я отвечаю за последствия!

Констебль нерешительно двинулся вперед, но подумал и остановился. В это время Самми увидал в толпе Арчи Стильмана и крикнул ему:

— О, Арчи! Спасите меня! Иначе это убьет маму! Вы знаете, как я поранился, — скажите им, спасите меня!

Стильман протолкался вперед и сказал:

— Да, я вас спасу, не бойтесь! — Затем он обратился ко всей компании: — Как он был ранен, джентльмены, это к делу не относится, я и так докажу вам, что он к нему совсем не причастен.

— Спаси вас бог, Арчи! Вот истинный друг!

— Ура, Арчи! Смелей, парень! Сбей с них спесь! — гаркнула вся компания, гордая тем, что в ее среде нашелся талантливый и добросовестный человек, который способен заткнуть за пояс приезжую знаменитость.

Патриотизм и здравый смысл взяли верх над идолопоклонством и сразу изменили настроение аудитории. Подождав, пока шум не утихнет, Арчи Стильман начал:

— Прошу Тома Джеффриса встать у одних дверей, а констебля — у других и никого не выпускать отсюда.

— Готово! Продолжайте, старина!

— Преступник, вероятно, здесь. Я вам его покажу, если окажется, что не ошибся. А теперь расскажу вам, как произошло дело, с начала до конца. Мотивом преступления была не корысть, а месть. Преступник вовсе не простодушный человек, а, напротив, очень хитрый. Он не стоял в шестистах двадцати двух футах от взрыва. Он не был ушиблен куском дерева. Мина не была заложена у передней стены хижины. Найденный мешок не принадлежит преступнику, и этот последний вовсе не левша. За исключением этих, все остальные выводы нашего знаменитого гостя вполне справедливы.

Большинство слушателей улыбались, но знаменитый гость и ухом не повел, что называется.

— У меня также есть вещественное доказательство, — продолжал Стильман, показывая кусок толстой проволоки, при этом все вытянули шеи, чтобы лучше видеть. — Потом я укажу вам место, где найдутся и другие. Конец этой проволоки покрыт, как видите, тонким слоем расплавленного стеарина. А вот еще наполовину сгоревшая свеча. На ней сделаны надрезы на расстоянии одного дюйма друг от друга. Позже я вам скажу, где нашел эти вещи, а теперь, отложив в сторону всякие рассуждения, догадки, остроумные выводы, одним словом — все эффектные трюки сыскного ремесла, я вам прямо расскажу, как все произошло.

Арчи помолчал немного, чтобы сконцентрировать внимание слушателей, и затем продолжал:

— Преступнику нелегко было выработать план действий. И это вышел хороший план, даже гениальный, свидетельствующий о весьма сильном интеллекте. Он был рассчитан на устранение всяких подозрений от настоящего виновника убийства. Прежде всего, последний взял свечку, зажег ее и определил время, необходимое для сгорания известной ее части. При этом он выяснил, что в течение трех часов сгорает четыре дюйма свечи. Я только что — здесь, наверху, пока вы толковали о характере Флинта Бакнера, — повторил этот опыт, конечно, в меньших размерах — не больше как в полчаса. Определив на одной свече скорость горения, он потушил ее — вот это ее остаток, — и сделал метки на другой свече. Затем он вставил последнюю в оловянный подсвечник и на метке, соответствующей пятичасовому горению, проткнул раскаленной проволокой дыру. Вы видели эту проволоку — на ней и теперь сохранился слой застывшего стеарина.

С трудом — с большим трудом, надо признаться — протащил потом преступник сквозь густые кусты, покрывающие гору позади владений покойного Флинта Бакнера, пустую кадушку из-под муки. Поместив последнюю в самой чаще, в тридцати пяти футах от хижины, он поставил на ее дно свою свечку. Затем отмерил тридцать пять футов шнура, провернул вот этим сверлом дыру в стенке кадушки, продернул сквозь нее шнур, вставил один его конец в свечку, а другой проложил через кусты к хижине. Таким образом один конец фитиля оказался погруженным в бочонок с порохом, стоявший в хижине Флинта — я не могу этого доказать, но пари держу, что так и было, — а другой был закреплен в свечке, рассчитанной на пятичасовое горение. Если свеча была зажжена в восемь часов вчера вечером, то взрыв должен был произойти сегодня в час ночи, как и вышло в действительности. Ребята! Кадушка и теперь стоит в кустах. На дне ее стоит подсвечник с остатками свечи. В дыре, провернутой сверлом, сохранился пепел от фитиля, а следы его идут от кадушки вниз по горе до самой хижины. Я все это видел своими глазами час или два тому назад, когда профессор производил тут свои чудесные измерения и собирал ничего не значащие вещественные доказательства. Если хотите, то и вы сейчас можете на все это посмотреть.

Стильман умолк. Аудитория радостно перевела дух и разразилась приветственными криками.

— Ах, черт бы его побрал! — воскликнул Хэм Сэндвич. — Так вот почему он по кустам-то шлялся, вместо того чтобы учиться у профессора! Не дурак он, ребята!

— Нет, сэр, не дурак!

Но Стильман попросил позволения закончить.

— Это еще не все, джентльмены, — сказал он. — Подготовив преступление, преступник позаботился и о том, чтобы скрыть орудия, послужившие ему для совершения убийства. Эту проволоку, огарок пробной свечки и это сверло он зарыл ярдах в ста от кадушки, в сосновом лесу, где я их и нашел. Диаметр сверла точно соответствует отверстию кадушки, а…

Но тут человек-легенда не выдержал и прервал Стильмана.

— Мы выслушали презанимательную сказку, джентльмены, — сказал он иронично, — весьма, весьма интересную. Но я бы хотел теперь задать несколько вопросов этому молодому человеку.

Некоторые из компании подмигнули, а Фергюсон сказал:

— Боюсь, как бы нашему Арчи не досталось теперь…

Большинство, однако, сохраняло полное спокойствие.

— Попробуем рассмотреть эту занимательную историю логично и последовательно, джентльмены, — начал Холмс, — проанализируем ее, пользуясь геометрической прогрессией, так сказать, переберем одну подробность за другой, проведем правильную осаду, обложим со всех сторон эту игрушечную крепость, детище воспаленного воображения. Для начала я задам вам три вопроса, молодой человек, только три для начала… Вы, кажется, изволили сказать, что предполагаемая свечка была зажжена вчера, в восемь часов вечера?

— Да, сэр, около восьми.

— Вы, кажется, говорили, точно в восемь?

— Нет, с такой точностью сказать не могу.

— Гм! Стало быть, человек, проходивший мимо данного места в восемь часов вечера, наверняка должен был встретить убийцу?

— Весьма возможно.

— Благодарю вас. Пока это все. Я говорю — пока…

— Черт возьми, да он, кажется, расставляет западню нашему Арчи, — заметил Фергюсон.

— Похоже на то, — ответил Хэм Сэндвич. — Мне это не нравится.

Тем временем Стильман, глядя прямо в глаза Холмса, сказал:

— Я сам проходил там в половине девятого, или нет, около девяти.

— В самом деле? Это интересно, очень интересно! Может быть, вы встретились с убийцей?

— Нет, я никого не видел.

— Гм! В таком случае, извините, я не понимаю, зачем вам угодно было сообщить об этом.

— Пока я не стану объяснять причину, по которой я так поступил. Я говорю — пока. — Арчи помолчал немного и продолжил: — Убийцы я не встретил, но напал на его след. Уверен, что он находится в этой комнате, и попрошу всех пройти по очереди передо мной, вот тут, где посветлее, чтобы я мог видеть ваши ноги.

Все охотно исполнили это требование и стали гуськом проходить перед Арчи, который, прикрыв глаза рукой от прямого света, делал вид, что вглядывается в их ноги. Холмс смотрел на эту процедуру, делая вид, что с трудом удерживается от смеха. Пятьдесят человек прошли без всякого результата, шестьдесят, семьдесят… Попытка начинала казаться нелепой.

— Должно быть, убийц маловато сегодня в вашем обществе, — иронично проговорил знаменитый гость.

Аудитория вознаградила его за это замечание искренним смехом. Еще десять или двенадцать кандидатов в обвиняемые прошли — или скорее протанцевали — мимо Арчи с такими ужимками, которые заставили смеяться окружающих. Наконец, Стильман поднял руку и сказал:

— Вот убийца!

— Фетлок Джонс! — воскликнула толпа, сразу разразившись множеством разнообразных замечаний, вызванных неожиданным заявление Арчи.

В самый разгар шумных пересудов Шерлок Холмс махнул рукой и попросил внимания. Авторитет великого имени был еще, по-видимому, силен — все немедленно повиновались.

— Это слишком серьезное обвинение, — сказал Холмс. — Не забудьте, что дело идет о жизни, и о жизни человека невинного, стоящего выше всяких подозрений! Я вам сейчас докажу это; обратите внимание, как легко мне будет разрушить построенный на наших глазах карточный домик. Слушайте, друзья мои! Я вчера ни на одну минуту не терял из виду того парня, которого теперь обвиняют!

Это заявление произвело на присутствующих небывалый эффект. Все взгляды с суровым упреком обратились на Стильмана, но он не растерялся, а, напротив, словно даже повеселел.

— Ведь убийца был не один, я так и думал, — сказал он, а затем, подойдя к столу и взглянув сначала на ноги Холмса, потом на его лицо, продолжил: — С ним были вы! Вы стояли в пятидесяти шагах от того места, где преступник зажигал свечку, которая впоследствии воспламенила порох! (Ропот в зале). Даже более того — вы сами дали ему спички!

На этот раз гость явно был сбит со своих позиций. Он хотел заговорить, но слова не шли с его языка.

— Это… это… безумие… это… — пробормотал он.

Стильман тем временем вынул обгорелую спичку.

— Вот одна из них, — сказал он, — я нашел ее в кадушке, где до сих пор лежит другая.

— Да, конечно, если вы сами ее туда подложили! — воскликнул овладевший собой гость.

Удар был сделан ловко, но Стильман его отпарировал.

— Да ведь они восковые, — сказал он, — таких в нашем поселке никогда не бывало. Я готов сейчас же подвергнуться обыску. А вы?

Даже самые ненаблюдательные заметили, что гость вздрогнул при этом предложении и судорожно сжал кулаки. Аудитория, затаив дыхание, ждала его ответа, но он молчал, лишь подчеркивая безвыходность своего положения.

— Мы ждем, — вежливо сказал Стильман.

Молчание еще несколько секунд не прерывалось, а затем гость сказал сдавленным голосом:

— Я не желаю, чтобы меня обыскивали.

Этот ответ решил дело. Все кругом зашептались.

— Кончено! Теперь Арчи его проглотит, — сказал кто-то.

Никто, однако, не знал, что же теперь делать. К такому неожиданному обороту никто не был готов — рудокопы вообще не отличались опытностью в судебных делах и потому замерли, подобно сломанным часам. Мало-помалу, однако, механизм заработал — кучки людей по двое, по трое, пошептавшись между собой, стали высказывать различные предложения, из которых одно почти всеми было встречено одобрительно. Это предложение состояло в том, чтобы выразить убийце Бакнера общественную благодарность и отпустить его с богом на все четыре стороны. Более трезвые головы воспротивились, однако, такому простому решению вопроса, говоря, что болтливые обыватели восточных штатов, пожалуй, еще сочтут такое решение скандальным и поднимут шум из-за пустяков. Трезвые головы одержали победу, в результате чего все пришли к выводу: Фетлок Джонс должен быть арестован и судим.

Большинством голосов такое постановление было принято, и все очень обрадовались, поскольку на сегодняшний день делать было больше нечего, а между тем всем очень хотелось поскорее побежать на место катастрофы и собственными глазами убедиться в действительном существовании кадушки со свечкой и прочего. Однако не тут-то было. Сюрпризы еще не кончились, и закрыть заседание не удалось. Фетлок Джонс, который тихо плакал в уголке до произнесения вердикта об аресте, теперь вдруг заговорил.

— Не нужно, не нужно! — воскликнул он. — Не хочу я ни тюрьмы, ни суда! Повесьте меня лучше сразу! Все равно придется повесить по суду — меня ничто спасти не может! Он говорил правду, рассказал так, будто был вместе со мной и все видел. Не понимаю, как он мог узнать подробности, но передал их верно — и кадушку, и свечу вы найдете на своих местах. Да я и не отпираюсь — я убил Флинта! И вы бы его давно убили, если бы терпели от него то, что я терпел, будучи слабым, беззащитным подростком!

— Да еще служившим ему верой и правдой, — сказал Хэм Сэндвич. — Послушайте, ребята…

— К порядку, к порядку, джентльмены! — воскликнул констебль.

— Знал ли твой дядя, что ты затеял? — донесся голос из толпы.

— Нет, не знал.

— А ведь спички он тебе дал?

— Спички он дал, но он не знал, зачем они мне нужны.

— Как же ты, отправляясь на такое дело, решился взять с собой его — известного сыщика?

Мальчик постоял немного в нерешительности, теребя свои пуговицы, а потом сказал застенчиво:

— Я хорошо знаю сыщиков, так как состою с ними в родстве. Если вы хотите, чтобы сыщик не раскрыл вашего дела, то возьмите его с собой.

Гомерический хохот, последовавший за этим наивным афоризмом, не развеселил, однако, самого несчастного мудреца.

IX

Из письма к миссис Стильман:

«Вторник.

…В ожидании суда Фетлок Джонс был заперт в пустой хижине. Констебль Гаррис снабдил его провизией на два дня, поручил ему стеречь самого себя и обещал наведаться, когда провизия кончится.

На другое утро человек двенадцать из нас помогали Хильеру зарыть его покойного приятеля, никем более не оплакиваемого Бакнера. Я играл при этом роль второго могильщика, тогда как первым был Самми. Мы уже завершали свою работу, как вдруг откуда-то появился хромой старичок в изорванном костюме и с потертым дорожным мешком в руках. При его появлении я сразу услышал тот запах, следуя за которым мне пришлось объехать весь земной шар! Вот она — цель моих многолетних преследований и объект сначала жестокой ненависти, а потом мучительного сострадания!

В одну минуту я оказался около него и положил руку ему на плечо. При этом путник тотчас же упал на землю, словно пораженный громом, а когда ребята сбежались, чтобы узнать, что случилось, он встал на колени, молитвенно сложил руки и, обращаясь ко мне, униженно попросил не преследовать его более:

— Вы охотились за мной по всему свету, Шерлок Холмс, — сказал он, — но я, ей-богу, никогда никому не причинил зла!

Уже по глазам было видно, что он сумасшедший. И это я свел его с ума, матушка! Разве только известие о вашей кончине поразило бы меня так, как я был поражен в ту минуту!

Ребята кругом обступили нас, подняли старика на ноги и утешали чем могли, говоря, что он теперь среди друзей, что они его никому не выдадут, будут о нем заботиться и повесят каждого, кто решился бы причинить ему вред. Право, грубые рудокопы становятся нежнейшими созданиями, если кто-нибудь сумеет пробудить в них хорошие стороны души! Совершенно как капризные и буйные дети. Никакие уговоры, однако, не помогали нам успокоить старика до тех пор, пока Фергюсон, опытный дипломат, не сказал ему:

— Если вы боитесь Шерлока Холмса, то можете вполне успокоиться.

— Почему? — живо спросил помешанный.

— Да потому что он уже умер.

— Как умер?! О, не шутите, пожалуйста, с таким несчастным человеком, как я! Неужели он умер? Скажите, ребята, по чести, не мучьте меня!

— Да уж будьте спокойны, не встанет! — сказал Хэм Сэндвич.

— На прошлой неделе его повесили в Сан-Бернардино, — добавил Фергюсон, — приняли за другого. Теперь вот каются, да ничего не поделаешь.

— Памятник ему хотят ставить, — проговорил Хэм Сэндвич с видом человека, твердо убежденного в том, что говорит.

Несчастный «Джеймс Уокер» сразу повеселел, и даже глаза его отчасти утратили дикое выражение. Мы с Хильером привели его к себе, переодели с ног до головы в наше платье, накормили, и затем, придя немного в себя, он нам рассказал свою историю. Вот она вкратце:

«История человека, которого приняли за другого

— Жил я в Денвере и прожил там много лет. Иногда помню, сколько именно, иногда забываю. Но это не важно. Вдруг получаю приказание уехать, если не хочу, чтобы меня предали суду за преступление, совершенное мною давно на востоке. Я знал об этом преступлении, только не я его совершил, а мой родственник, носивший такое же имя. Что мне было делать? Очень уж я испугался — голова пошла кругом… И времени-то дали немного — всего один день, кажется. Ведь меня бы линчевали, если бы народ узнал о преступлении, в котором я был обвинен. Никто бы мне не поверил. При линчевании всегда ведь так — потом-то все каются, да уж поздно. Вот как с Холмсом теперь. Ну, я решил все продать да и бежать, а потом вернуться с доказательствами моей невиновности. Так и сделал — бежал ночью и долго скрывался в горах под чужим именем.

А тут мне стали слышаться разные голоса, да духи какие-то появились… Голова совсем работать отказалась… Чем дальше дело заходило, тем хуже мне становилось. Сначала голоса возникали только по ночам, а потом пошло уж и днем… Просто покоя не давали… Соберутся вокруг и мешают… Спать мешают, работать не дают.

Наконец, уж совсем худо стало. Один какой-то шепчет: «Так мы его никогда не поймаем, потому что видеть не можем», а другой отвечает: «Надо выписать Шерлока Холмса, он через двенадцать дней будет здесь». Ну, тут у меня сердце упало. Я слышал об этом сыщике и подумал, что если они его на меня натравят, то тут уж мне верная погибель.

Люди отправились за Холмсом, а я в ту же ночь бежал, взяв с собой только ручную сумку с тридцатью тысячами долларов… Две трети этих денег и теперь еще в ней лежат… Дней через сорок Холмс напал-таки на мой след. Кое-как я успел ускользнуть, и то только потому, что вовремя догадался: он в одной гостинице записал свое имя, потом стер его начисто и расписался «Даджет Барклай»… Ну, меня не обманешь, у страха глаза… зоркие… Я догадался и стал от него бегать.

Три с половиной года гонял он меня по всему свету. Америка, Австралия, Индия, а потом опять Мексика, Калифорния… везде. Покою не давал. Еще хорошо, что я угадывал его под всеми именами, которыми он расписывался в гостиницах… Только благодаря этому я еще жив… Но зато устал!.. Ох как устал!.. А ведь, клянусь богом, никому никакого зла не сделал!»

Вот и вся его история. Всех она растрогала, а уж что касается меня, то каждое слово несчастного старика падало в мою душу как расплавленный свинец. Ребята решили, что старик будет жить со мной и Хильером, я же, разумеется, позабочусь о том, чтобы откормить и успокоить его, а когда он поправится — отвезу в Денвер и вознагражу за все имущественные потери. Чуть не раздавив руки старика своими сердечными рукопожатиями, наши ребята разошлись по поселку.

Наутро Фергюсон и Хэм Сэндвич вызвали нас на улицу и сообщили по секрету:

— Слух о приключениях старика распространился по округу. Народ собирается отовсюду, чтобы линчевать Холмса. Констебль Гаррис потерял голову и телеграфировал шерифу Ферфаксу. Бежим туда скорее.

Мы побежали. Не знаю, как другим, а мне, как вы можете себе представить, вовсе не хотелось, чтобы Шерлок Холмс был повешен по недоразумению, за мою ошибку. Я надеялся, что шериф, за которым закрепилась хорошая слава, подоспеет вовремя. Но удастся ли ему предотвратить линчевание?

— А что, сможет ли он справиться с толпой? — спросил я.

— Справится ли с толпой Джек Ферфакс? Да откуда вы приехали? Такой головорез — девятнадцать скальпов у него на счету, — да чтобы не справился!

По мере нашего приближения к центру поселка отдаленные крики и возгласы становились все слышнее, а на самой площадке перед таверной они стали просто оглушительными. Огромная толпа собралась здесь. Помимо обитателей нашего поселка, к ней примешались какие-то грубые оборванцы с прииска Дейли, они-то и завладели теперь Холмсом. Человек-легенда оказался действительно замечательным, судя по спокойствию, с которым он держал себя в эту критическую для него минуту. Несмотря на близость смерти, презрительная улыбка играла на его губах, и если сердце его не было чуждо страха, то чисто британское самообладание не дозволяло этому чувству ни в чем проявиться.

— Голосовать, ребята, голосовать! — кричал один из прииска Дейли, Хиггинс. — Скорей! Повесить его или пристрелить?

— Ни то ни другое! — гаркнул кто-то из товарищей Хиггинса. — Тогда он опять через неделю оживет. Вот сжечь его — так это будет надежно!

— Сжечь, сжечь! — заорала толпа, теснясь вокруг Холмса.

Согласно этому приговору последний был тотчас же привязан к коновязи и по самую грудь обложен еловыми ветвями и шишками. Суровое лицо его, однако, и тогда не побледнело, а на губах играла все та же презрительная усмешка.

— Спичек! Давай спичек!

Десятки рук протянулись со спичками, Хиггинс зажег одну из них и, заслоняя ее пламя рукой от ветра, стал поджигать сосновую шишку. Толпа молча наблюдала. Через несколько секунд от шишки потянулся легкий дымок, в то же время мы услышали хоть и отдаленный, но быстро приближавшийся топот копыт. Взволнованная ожиданием толпа этого не заметила. Между тем шишка, хоть и тлевшая, не загоралась, а спичка погасла. Хиггинс зажег другую, потом стал раздувать тлевшую и наконец добился цели — шишка вспыхнула. Еще минута, и она будет брошена в лапник… Многие стали с ужасом отворачиваться… Лошадиный топот раздавался уже на площадке.

— Шериф! — воскликнул кто-то сзади.

И почти в то же мгновение в самую середину толпы ворвался всадник. Резко осадив лошадь, он громовым голосом крикнул:

— Прочь, мерзавцы!

Все тотчас же повиновались, кроме Хиггинса, выхватившего револьвер.

— Руки по швам, негодяй! Тушить огонь! Отвязывай живей! — кричал шериф, наезжая на него лошадью.

Негодяй вынужден был подчиниться. Тогда шериф, оставаясь в седле, но приняв воинственную позу, стал говорить речь. Голос он при этом не повысил, никакого особенного гнева не проявил, а говорил просто, кратко, даже однообразно, но в самом тоне его слышалось презрение и глубочайшая уверенность в своих силах.

— Хороши голубчики! — говорил он. — Всех бы вас да на одну осину с этим скотом Хиггинсом, который способен нападать на людей только сзади, а хвастается, что он удалец. Чего я не выношу, так вот эту чернь, любителей линчевания! Никогда не встречал в ней ни одного порядочного человека. Накинутся сто на одного, да еще куражатся. Все трусы поганые, да и шериф-то в девяносто девяти случаях из ста немногим лучше.

Он помолчал немного, как бы смакуя это высказывание, а затем продолжал:

— Шериф, который позволит подлой черни расправиться с кем-нибудь по-своему, — вдвойне мерзавец. А по статистическим данным за прошлый год в Америке было сто восемьдесят два таких шерифа. Захворали, видите ли, а потому просмотрели. Скоро, должно быть, новая болезнь появится — немочь шерифа. — Эта идея очень ему понравилась. — «Что наш шериф-то — опять болен?» — будут спрашивать. «Да, захворал, бедняжка». А потом и вовсе вместо «наш шериф» будут говорить «наш трус». Господи ты боже мой, да неужели взрослый человек может испугаться толпы мерзавцев?

Затем, обращаясь к Шерлоку Холмсу, который давно уже стоял перед ним развязанный, шериф спросил:

— Кто вы такой и что наделали?

— Меня зовут Шерлок Холмс, и я ничего не наделал!

Это имя произвело удивительное впечатление на шерифа. С глубоким чувством высказал он, что считает позором для всей страны, оскорблением американского флага такое обращение с человеком, который завоевал всемирную славу, не говоря уже про то, что он гость в этой стране. Затем от имени всей нации шериф попросил прощения у Холмса, поручил констеблю Гаррису проводить того на квартиру и под личную ответственность обеспечить ему покой.

Покончив с Холмсом, шериф опять обратился к толпе:

— Ну, крысы! Марш по щелям! А вы, Хиггинс, пожалуйте за мной, я сам займусь вами. Можете оставить ваш револьвер при себе. Если бы я боялся позволить вам с этой штукой в руках идти позади меня, то, выходит, пришло время и меня причислить к прошлогодним ста восьмидесяти двум.

С этими словами он тронул лошадь и поехал шагом вперед, а Хиггинс покорно потащился сзади. Возвращаясь домой завтракать, мы узнали, что Фетлок Джонс ушел ночью из-под ареста. Никто об этом не пожалел, конечно. Пускай дядюшка ищет его, если хочет, а поселковым жителям он совсем не интересен.

Десять дней спустя

«Джеймс Уокер» уже физически окреп, голова его тоже приходит в порядок. Завтра утром я отправляюсь с ним в Денвер».

Следующей ночью

«Утром, перед самым отъездом, Самми Хильер обратился ко мне:

— То, что я скажу сейчас, не говори Уокеру, пока не убедишься, что это не подействует отрицательно на его мозги и не повредит выздоровлению. То давнее преступление, о котором он упоминал, было в самом деле совершено, и, как он говорил, его двоюродным братом. Так вышло, что на прошлой неделе мы похоронили истинного преступника — самого несчастного человека на свете. Это был Флинт Бакнер. Его настоящее имя — Джейкоб Фуллер.

Итак, мама, с моей помощью — с помощью ни о чем не подозревавшего участника событий — твой муж и мой отец оказался в могиле. Мир его праху!»

Content

Марк Твен
Погоня

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX