Анна Кей

Когда солнце взойдет на западе

Книга не пропагандирует употребление алкоголя. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Кей А., 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2025

* * *

Пролог

– Сайто Аямэ, наследница клана Сайто, благословенная нашим богом-покровителем Сусаноо-но-Микото[1], знаешь ли ты, в чем тебя обвиняют?

Скрипучий голос разнесся по всему внутреннему двору. Толпа дряхлых, как иссохшие деревья, старейшин устроилась на длинной энгаве[2] в позах едва ли приличных – вместо аккуратно сложенных под ягодицами пяток ноги и плечи у всех косились в разные стороны. Они больше не пытались скрыть, что не воспринимают Аямэ как наследницу. Даже встречу организовали не в Зале глициний, где проводились все важные собрания, а под открытым небом. Отчего-то Аямэ это показалось интереснее и забавнее, чем то, что она готовилась услышать.

– Сайто Аямэ! – рявкнул один из стариков, чье имя она даже не пыталась вспомнить, громко ударяя пустыми ножнами по деревянному настилу. Приносить оружие на заседания клана официально запрещалось, но вот наличие ножен считалось даже почетным – символ, что даже без меча Сайто могли постоять за себя.

– Предполагаю, – наконец ответила она, переведя взгляд с неправильных сэйдза[3] стариков на них самих.

– В таком случае не желаешь ли сама сказать, в чем твоя вина?

Аямэ фыркнула – громко, во всеуслышание, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в ее взгляде на ситуацию.

– Ты… ты смеешься над той провинностью, что сотворила?! – Возмущенный вопль еще одного старейшины утонул в жарких спорах остального Совета.

– А кто решил, что я виновата? Вы? – Аямэ вскинула бровь, осматривая присутствующих. Происходящее ее совершенно не впечатляло. Неужели они думали, что она будет дрожать и лебезить только потому, что все они преклонного возраста?

– Ты связалась с ёкаем[4]! Нарушила главное правило – не иметь с ними никаких отношений, а ценой собственной жизни уничтожать их.

– Значит ли это, что боги, которым прислуживают ёкаи, не правы? – дерзко, с вызовом спросила Аямэ, высоко вздернув подбородок. – Богине плодородия Инари служат кицунэ[5], а Генко, одна из них, даже состоит в отношениях с сильнейшим оммёдзи[6] моего поколения, разве нет?

Старики поморщились, все как один. Йосинори в глазах клана Сайто был пятном позора на репутации оммёдзи. Разумеется: полукровка, ставший могущественным борцом с нечистью, так еще и состоящий в отношениях с тысячелетней лисой. Будь их воля, они бы отреклись от него, изгнали подальше, только бы не слышать о нем ни слова. Но старейшины могли указывать лишь тем, кто относился к клану.

Никто не смог возразить Аямэ. В конце концов, она права – боги использовали ёкаев, те неоднократно выступали в роли посредников между богами и смертными.

– Нам неведомо, какие правила царят на Небесах, но здесь, в мире смертных, в клане Сайто, ты обязана подчиняться нашим законам. И, согласно нашим законам, ты обязана хранить верность людям, уничтожать зло и оставаться чистой до своей первой брачной ночи. Ты нарушила их все.

Сайто Тосиюки был если не самым древним из старейшин, то уж точно самым почитаемым. Главой клана считался отец Аямэ, такой же старик, как и все, кто сидел перед ней, но реальная власть сохранялась в руках Совета старейшин. И руководил им Тосиюки. Сорок лет назад он занимал почетную и уважаемую должность первого оммёдзи страны. Именно его называли сильнейшим. Тосиюки повелевал сразу шестью могущественными сикигами[7], но однажды не рассчитал силы и получил ранение в бою. Демоницы-кидзё[8] отгрызли Тосиюки ногу, на его глазах убили пятерых младших оммёдзи, безвозвратно уничтожили двух сикигами, а после в насмешку его оставили истекать кровью у врат города.

Это поражение нанесло сильнейший удар по самолюбию и гордости Тосиюки. После лечения даже с одной ногой он смог отыскать демониц и уничтожить их, но в итоге ему пришлось оставить должность действующего оммёдзи и уйти на вынужденный покой. За все предыдущие заслуги Тосиюки приняли в Совет. На тот момент он был младшим из старейшин, но вскоре быстро занял главенствующую позицию.

Так что Аямэ не удивилась, что именно он взял слово, чтобы выступить против нее.

– Вы утверждаете, что я нарушила три главных правила, но так ли это? – Она не намеревалась сдаваться так просто. Аямэ знала о причинах, по которым на нее готовы повесить все невзгоды и обвинить в бесчестии.

Как могла женщина руководить кланом?

– Ты предала людей, когда защитила ёкая, а не уничтожила его, – это нарушение сразу двух правил. Но тебе показалось, что и этого мало, и ты предалась любовным утехам с ним! – тут же принялся перечислять Тосиюки.

– Пара поцелуев – не любовные утехи. Не вам ли знать о них куда больше моего? – Аямэ дерзко вскинула подбородок, поджала губы и посмотрела точно в глаза главы Совета.

Тосиюки поперхнулся, неготовый к подобной дерзости. Женщины пусть и не были бесправными в клане Сайто, но такой наглости никто не ожидал.

– Аямэ! – В низком голосе отца звучали злость и предупреждение, вот только это больше не пугало, как в детстве. В десять лет она могла прийти в ужас от подобной интонации, но в почти двадцать?

– И что же я сказала не так? – Аямэ перевела взгляд с Тосиюки на отца. Тот выглядел раздосадованным и раздраженным, а рука его так крепко сжимала ножны, что костяшки пальцев побелели. – Всему клану известно, что Тосиюки-сама[9] предпочитает проводить время не в компании супруги или сыновей, коими якобы гордится, а в домах лучших юдзё[10] столицы, куда часто ездит.

Старейшины закричали еще громче, так что двор наполнился руганью, проклятиями и обвинениями. Аямэ раздраженно выдохнула и закрыла глаза, пытаясь успокоиться. Это была не первая ее встреча с Советом, но впервые они обсуждали не проблемы клана, а ее. Да еще и так, словно Аямэ не понимала, о чем они говорят.

Постепенно голоса смолкли, и слышались только хриплые вздохи да скрип энгавы, когда старики выбирали более удобное положение для своих немощных тел. Аямэ предпочла пропустить эту часть, сосредоточившись на медитации и успокоении. Она стояла с закрытыми глазами, когда Тосиюки вновь заговорил:

– Ты должна понимать, что мужчины и женщины разнятся, и ты…

Он не закончил. Раздался свист разрезаемого мечом воздуха, и влажные капли осели на лице Аямэ. Дождь? Нет, ведь еще мгновение назад небо было чистым…

Она подняла голову и столкнулась взглядом с Тосиюки, из глаз которого быстро исчезал жизненный свет. Над ним стоял юноша. Растрепавшиеся черные волосы прикрывали половину лица, которое искажала дикая, безумная улыбка, но Аямэ слишком хорошо знала его. Он коротко рассмеялся и толкнул Тосиюки ногой. Тело медленно повалилось вперед, а вот голова оказалась быстрее. Она отделилась от тела и покатилась по энгаве, оставляя за собой кровавую дорожку.

Аямэ с трудом подняла руку, стерла с лица кровь, окрасившую кончики ее пальцев, и взглянула на старейшин.

Члены Совета молча, с удивлением и непониманием смотрели, как голова Тосиюки прокатилась по дощатому покрытию, а после с влажным звуком упала на белый песок двора. Еще мгновение в главном поместье клана Сайто стояла тишина, а после старики неповоротливо, но как можно скорее попытались встать со своих мест и броситься бежать, однако ёкаи – бесчисленное множество ёкаев – заполонили двор. Они набросились на старейшин, потроша всех без разбору. Ёкаи всех видов метались по священной земле, но Аямэ обходили стороной, словно проклятую.

– Твоя… вина… – неожиданно прохрипел отец совсем рядом, и Аямэ дернулась в сторону. Не успело тело упасть на землю, как к нему подскочили несколько каси[11] и принялись раздирать его на части.

Это походило на кошмар. Аямэ словно вернулась на поле боя, вот только теперь он разворачивался на территории ее собственного клана.

– Аямэ, – раздался мужской голос, не давая ей до конца осознать происходящее, и она подняла голову, встречаясь с такими же голубыми, как и у нее самой, глазами. – С днем рождения! Я исполнил твое желание?

Глава 1. Цветок среди сорняков

Сайто Юти – глава клана Сайто и отец Аямэ – был стар. Эту простую истину знали все. Ему почти исполнилось шестьдесят, у него часто болело все тело, покрытое шрамами, полученными еще в молодости, но он все равно каждый день проводил в додзё[12], тренируясь сам и тренируя молодых оммёдзи. Упорством и суровостью он заслужил в равной степени уважение и ненависть клана. Уважали его исключительно за упорство и преданность Сайто преимущественно такие же старики, как и он, а ненавидели все, кому приходилось ему прислуживать, и большинству из них еще не исполнилось тридцати.

Аямэ относилась к числу вторых. Она ненавидела собственного отца и дочерней привязанности и почтения к нему не испытывала.

– Старшая сестра, – склонились перед ней две молодые девушки и трое юношей, стоило только войти во двор и сделать шаг в сторону додзё. – Пусть Аматэрасу-сама[13] осветит ваш день, а Сусаноо-сама дарует силы.

Спины их гнулись в поклонах столь низких, что от одного взгляда начинала болеть собственная спина, и Аямэ знала – это не из-за уважения, а потому, что отец тренировал оммёдзи так, словно готовил к войне, они были солдатами его личной армии и потому обязаны беспрекословно слушать всех, кто выше по статусу.

– Да, да, – нетерпеливо отмахнулась Аямэ. – Ступайте.

Ее тошнило от одной мысли, что, когда клан перейдет в ее руки, люди не прекратят сгибаться перед ней, будто перед самим императором. Достаточно приветствия, но не сгорбленных спин.

Никогда Аямэ еще не радовалась тому, что ей не придется выходить замуж, только бы занять должность главы. Нужно лишь дождаться, когда отец уйдет на покой, и тогда она позаботится обо всех Сайто должным образом.

Стоило молодым оммёдзи уйти, как она окинула взглядом двор, подмечая, что могло измениться. Разумеется, все стояло как и прежде. Всей душой Аямэ ненавидела этот двор – тошнотворно чистый, с идеальным садом камней и кустами глицинии, которые по периметру огибали имение Сайто и цвели по весне так густо, что запах разносился на ри[14] вокруг. Сейчас же стояла осень, а потому двор выглядел голым и пустым, под стать сердцам обитателей поместья.

Ненавидела Аямэ и дом. Высокое, в два этажа строение с пагодой[15], на вершине которой громоздился символ бога-покровителя клана. Как ненавидела и мать, стоящую сейчас на энгаве и недовольно взирающую на единственную оставшуюся дочь. Аккуратно и чинно сложив руки на оби[16], она всем видом демонстрировала, как должна выглядеть и вести себя дама из благородного клана. Аямэ в ответ хотела демонстративно плюнуть на землю и распахнуть ворот нижних одежд шире, обнажая ключицы, как порой делала Генко, желая смутить Йосинори. Наверняка матушку хватил бы удар, но вряд ли смертельный. Слишком молода, ей даже не перевалило за сорок.

– Ты опоздала, – опустив приветствие, сказала Сайто Кику и окинула критическим взглядом наряд дочери. Тонкие губы сжались плотнее, так что стали походить на алую нить, а Аямэ с трудом сдержала довольную ухмылку. Раздражать матушку было забавно.

– И вам доброго дня, – выверенным ровным голосом ответила она, кладя руку на рукоять меча.

Кику недовольно посмотрела на Аямэ, но смолчала. В вопросах оммёдо она не имела права голоса, выбрав в свое время оставаться мирным членом клана, а не бороться с нечистью. Многие женщины Сайто так и поступали, но они хотя бы имели совесть с должным уважением относиться к тем девушкам, которые выбрали оммёдо. Кику к ним не относилась, и это была одна из причин, почему Аямэ ее недолюбливала.

– Собрание скоро начнется, тебе следует сменить одежду, – произнесла мать с чем-то похожим на злорадство в голосе. Заставить дочь надеть неудобное женское кимоно взамен привычных и практичных хакама[17] дарило Кику большую радость, чем эту дочь видеть.

Аямэ едва сдерживалась, чтобы не подпортить холеный двор и хоть так досадить матери. Разобрать бы сад камней или пустить пару сикигами развлечься на свободе… Вот только Кику уже скрылась в доме, а двор пришлось бы убирать или младшим ученикам, или менее одаренным Сайто, перед этим получив несколько ударов палкой по приказу матушки за то, что не смогли остановить Аямэ. Впрочем, даже если бы она и разрушила все, а слуги попытались ее остановить, Кику бы все равно наказала их, но уже за то, что посмели перечить желаниям наследницы. Аямэ не намеревалась никому доставлять проблем, так что подавила порыв и направилась в дом, оставив желание попасть в додзё, сразиться с отцом и показать, что она уже вполне достойна сместить его с должности.

Прислуга в доме низко поклонились, и Аямэ скрипнула зубами от досады, когда снимала обувь в гэнкане[18]. Конечно, Сайто уподобились императору в мире оммёдо, но подобное отношение к людям было излишним. За десять лет постоянного отсутствия в клане, которые она провела в Бюро оммёдо, Аямэ забыла такое отношение. В Бюро никто и никогда не кланялся так низко, что виднелся затылок, а к самой Аямэ относились как к равной, за что она искренне благодарила Бюро.

Две молчаливые служанки пристроились позади Аямэ бесшумно, почтительно склонив головы и сложив перед собой руки, как только молодая госпожа прошла мимо них. Аямэ покосилась на приставленных к ней девушек. Худые и с синяками на руках от постоянных щипков за какое-нибудь незначительное неповиновение, глаза смотрят в пол, а шаги столь маленькие из-за туго запахнутых кимоно, что при всем желании девушки не смогли бы сбежать, если бы в этом была необходимость.

Непрактичность женских одеяний. И Аямэ предстояло облачиться в схожий наряд, когда мужчины могли свободно расхаживать в хакама.

Ее искупали в ледяной воде, наверняка по приказу матери не подогрев до хотя бы приемлемой температуры, и только потом сопроводили в комнату. Та не изменилась, разве что бонсай куда-то унесли. Низкий стол для каллиграфии так и стоял у сёдзи[19], которые выходили во внутренний сад, но сейчас возле него, сразу напротив входа, привычно пустое пространство занимал наряд. Небесно-голубое фурисодэ[20], вышитое бабочками, порхающими над водяными лилиями, даже выглядело слишком богато, и Аямэ не сомневалась, что матушка постаралась выбрать лучший из возможных шелк. Она всегда пыталась одеть единственную оставшуюся дочь как куклу, не особо заботясь о мнении самой Аямэ, и при этом продемонстрировать богатство клана Сайто.

Белоснежная нижняя рубаха – нагадзюбан – холодила и без того продрогшее тело, кимоно мгновенно сковало движения, а таби[21] оказались малы. Вместо привычного хвоста, который Аямэ скрепляла кожаным шнурком, служанки соорудили тяжелую прическу. Шпильки-кандзаси давили на голову, а свисающие с них украшения звенели точно над ухом.

Хотя бы не заставили наносить краску на лицо.

Бесполезное ожидание наконец подходило к концу. Аямэ слышала, как дальше по коридору раскрылись сёдзи комнаты матери, а спустя довольно долгое время две ее служанки распахнули створки в спальню Аямэ. Кику критично осмотрела дочь и ее наряд, уделив внимание каждой детали. Аямэ же, глядя на одеяние матери, едва сдержалась, чтобы не изогнуть бровь в полном недоумении и даже некотором возмущении. Дзюни-хитоэ?[22] Двенадцать слоев кимоно?

Матушка, вероятно, совсем повредилась рассудком.

– Все в клане должны знать, кто их госпожа и кто станет следующей главой клана, – холодно произнесла Кику, складывая руки на оби идеально выверенным жестом.

– Вы, как и всегда, правы, – смиренно ответила Аямэ. Глаза матери опасно сузились в поисках подвоха, но голос Аямэ был ровным и ничего не выражающим, так что Кику не могла ничего сказать против.

– Пока твой отец – глава клана, ты не говоришь, – напомнила Кику. – Только если спросят.

– Разумеется, матушка.

Ледяной взгляд Кику обжег не хуже раскаленного клинка, и будь Аямэ семь, она пришла бы в ужас, но не сейчас, когда по духовным силам она превосходила любого мужчину их клана. Никто из клана Сайто не мог ей противостоять. И матушка об этом знала.

– За мной. – В голосе прозвучали властные и нетерпеливые нотки, а Аямэ позволила себе ухмыльнуться. Прошли годы с тех пор, как она боялась хоть кого-то в этом клане. Пусть теперь боятся ее.

Быстро и уверенно прикрепив к поясу ножны, она последовала за матерью. Кику шла медленно. Тяжелый, не предназначенный для повседневной носки наряд наверняка давил на плечи, но она все равно шла вперед с неповторимой уверенностью и достоинством. Истинная госпожа, о чем в прежние времена Кику не забывала напоминать нерадивой дочери. Сейчас же их путь проходил в молчании, чему Аямэ радовалась. Отвечать на колкости вроде тех, что ей пора искать мужа, а не бегать по горам и лесам, убивая чудовищ, не было никакого желания.

– Ты ранена? – неожиданно спросила мать, и Аямэ на какое-то мгновение подумала, что той не плевать на нее. Но мысль исчезла так же быстро, как и появилась, когда Кику продолжила: – Шрамы – достояние мужчин. Они демонстрируют их силу и способность защитить себя и свою семью. Девушкам же шрамы ни к чему.

Тишина, повисшая между ними как капля дождя на листке, готовая вот-вот сорваться, давила, и, когда стало ясно, что матушка все же ожидает ответа, Аямэ произнесла:

– Последний видимый шрам мне оставил Сусаноо-сама. Так что нет, не ранена.

В голос Аямэ все же пробралось едва сдерживаемое злорадство. Метку в форме ладони бога все признали благословенной. Древние старики Сайто, из тех, кто давно покинул Совет старейшин и которые уже почти ослепли или едва ходили, едва не молились на будущую главу, и Кику ничего не могла с этим поделать, понимая, насколько редкий дар получила дочь. Но оставь на Аямэ метку ёкай, мать устроила бы скандал, требуя немедленно бросить оммёдо и вернуться в клан. Крики бы Аямэ проигнорировала, но сама ссора наверняка повлекла бы за собой слухи, а это могло повредить репутации клана, столь идеальной для окружающего мира.

Аямэ казалось это забавным – во всей стране почитали Сайто, полагая их образцом для подражания, но внутри клан прогнил, как прекрасный внешне, но выеденный червями фрукт.

Зал глициний – основной зал, в котором собирались глава клана, его семья, Совет старейшин и некоторые высокопоставленные оммёдзи, – уже был переполнен. Аромат благовоний, смешанный с запахами пота, дешевого и дорогого саке[23] и старческих тел, ударил по обонянию, и Аямэ едва не развернулась и не сбежала отсюда подальше, подхватив повыше полы кимоно. Сёдзи, выходящие на улицу, наглухо закрыли и запечатали талисманами с сикигами, чтобы ни одна живая душа не проникла внутрь и не услышала ничего лишнего.

Как будто здесь хоть когда-то обсуждали что-то достаточно важное.

Матушка с видом императрицы, снизошедшей до своих слуг, прошла через весь зал и с неожиданной для такого громоздкого наряда ловкостью и изяществом села позади отца. Оставшееся свободное место находилось по правую руку от главы клана, который нечитаемым взглядом смотрел на Аямэ. Судя по одежде – распахнутое на груди кимоно и запыленные хакама, – он не удосужился привести себя в порядок и пришел на собрание прямиком из додзё.

В тишине, что воцарилась с ее прибытием, Аямэ просеменила к своему месту, мысленно проклиная всех, кто сейчас тихо посмеивался над ней. Сделать более широкий шаг в кимоно не представлялось возможным, так что она едва передвигалась, в то время как остальные – мужчины и несколько женщин – были в пусть и формальных, но удобных хакама. Неудивительно, что они позволили себе перешептывания и тихие насмешки над наследницей клана. Она все еще не могла понять, почему большинство до сих пор воспринимали ее только как неразумное и вспыльчивое дитя.

Девушки, насколько Аямэ помнила, всегда ходили с чуть опущенным подбородком, но она не собиралась следовать этому правилу. Вскинув голову, чтобы смотреть на всех сверху вниз, Аямэ добралась до своего места и села настолько аккуратно, что даже мать не нашла бы в ее движениях изъяна. Стоило Аямэ устроиться, как разговоры вернулись, но она чувствовала на себе любопытные взгляды. И только один из них не раздражал.

Хитоси был одним из немногих членов клана, кого она искренне ценила. Аямэ встретил знакомый изгиб кривой улыбки, навсегда застывшей на его лице из-за шрама, оставленного ёкаем почти десять лет назад. Шрам тянулся от правого уголка губ вверх, искажая приятное глазу лицо. Хитоси сидел точно напротив Аямэ, по левую сторону от отца, как запасной наследник. Ей же предстояло сидеть рядом с Рюити.

В отличие от Хитоси – настоящего родственника, ведь их с Аямэ отцы были родными братьями, – Рюити, хоть и относился к основной ветви клана Сайто, не мог претендовать на место его главы. Отец вбил в Рюити пренебрежение к женщинам, и он вырос с мыслью, что лишь мужчины могут руководить кланом. Он недолюбливал Аямэ, презирал худощавого Хитоси и ненавидел сам факт того, что ему никогда не достанется власть. А его пренебрежение к женщинам Аямэ никогда не могла понять, ведь именно из-за матери Рюити включили в основную ветвь клана. Его отец, внебрачный ребенок от случайной связи одного Сайто из боковой ветви клана и юдзё, смог добиться должного уважения благодаря упорному труду и удачному браку. Зарекомендовав себя как способного оммёдзи, он быстро очаровал одну из сестер Юти, женился и вошел в основную ветвь клана, хоть и без права стать главой.

– Для кого-то столь незначительного ты много о себе мнишь. Все ждали только тебя, – возмущенно и с отвращением прошептал Рюити, с высоты своего роста глядя на Аямэ. Медвежье тело – крупное, высокое и такое же неповоротливое в большинстве случаев – нависало над крохотной на его фоне Аямэ. Хитоси напрягся. Она видела, как он сжал кулаки и чуть подался вперед. Незначительно, никто и не заметил, посчитав, что он интересуется предложенными закусками, но она знала его лучше.

– Я пришла вместе с матерью, которая вошла первой, – спокойно ответила Аямэ, бросив предупреждающий взгляд на Хитоси, чтобы тот не лез. – Больше похоже, что все ждали ее, а не меня. Или ты так пытаешься оскорбить старшую госпожу, указав, что она много о себе мнит?

Рюити поперхнулся воздухом, не найдя быстрого ответа, пока Аямэ делано равнодушно наливала себе саке, предложенное гостям, – перед каждым из присутствующих стоял чабудай[24] с выпивкой, закусками и водой.

– А ты ловко переводишь разговор, – нашелся Рюити, склоняясь к Аямэ. Со стороны это выглядело как тихий личный разговор, но на деле Рюити нависал над Аямэ в безуспешной угрозе.

– Оставь сестру в покое. – Тихий, но твердый голос заставил Рюити замереть и вернуться на свое место с кривой улыбкой на лице.

– Это ее-то ты назвал сестрой?

Аямэ обернулась, чтобы лучше рассмотреть Рёту. Он был младше Рюити на год и, как и полагается родному брату, походил на Рюити почти во всем, начиная от внешности и заканчивая голосом, но совершенно отличался характером – собранным, даже в какой-то мере холодным. Он редко вступал в споры, предпочитал думать и только потом действовать, а свободное время проводил не в компании юдзё, как Рюити, а закопавшись в свитки и книги. Если кому в этой ветви клана и достался ум, то однозначно Рёте.

– Послушай младшего брата, Рюити-кун[25]. В противном случае не сосчитаешь зубов. – Аямэ ухмыльнулась, приподнимая чашу с саке и наблюдая за покрасневшим от злости Рюити. Рёта промолчал, но зубы сжал так крепко, что на скулах заходили желваки. Пусть он никогда не показывал своей враждебности, но недолюбливал Аямэ так же сильно, как и Рюити.

– Мелкая дрянь, когда-нибудь ты оступишься, и тогда я… – прошептал Рюити взбешенно, ухватил Аямэ за руку и сжал изо всех сил. Она вывернулась из его хватки и сама впилась тонкими пальцами в его туго замотанное бинтами запястье – последствие неудачной тренировки или битвы с ёкаями. На повязках тут же проступила кровь.

– Тебе в жизни не достичь того, чего я добилась к своим восемнадцати годам, – сверкнув глазами, которые на мгновение стали ярче, тихо прошипела Аямэ в ответ. В гомоне голосов ее не слышали, так что она не стеснялась в выражениях. – Ты чуть старше меня, хвалишься своими умениями, а даже девчонку побороть не можешь. Думаешь, Сусаноо-сама дал бы тебе свое благословение, окажись ты пару лет назад на моем месте в Сиракаве? Да он бы засмеялся тебе в лицо и отказался признавать, что хоть когда-то связывался с кланом Сайто, ничтожество. Знай свое место – и не высовывайся!

– Аямэ! – В надтреснутом, скрипящем голосе отца звучали предупреждающие ноты.

Она медленно отвела взгляд от Рюити, понимая, что неосознанно выпустила энергию наружу, заставив всех замолчать и вслушиваться в ее шипение нерадивому Рюити. Отец выглядел одновременно злым, ведь все увидели ее дурной нрав, и непривычно гордым. Неспособный произвести на свет сына, Юти заранее разочаровался в дочерях, но Аямэ в итоге быстро стала его гордостью. Вот только в ней он видел лишь красивую вещицу, которую можно показать всем, а не любимое дитя. Так что, очевидно, гордился он явной демонстрацией силы, а не тем, что дочь поставила на место наглеца, уверенного в собственном превосходстве. На столь дерзкое отношение к наследнице он даже не обратил внимания, хотя наглеца явно следовало наказать.

– Прошу прощения, Юти-сан[26], – отпустив наконец запястье Рюити, поклонилась Аямэ, натянув на лицо равнодушную маску. – Неделя выдалась тяжелой. Видимо, я устала.

Не более уважительное и используемое всеми «почтенный Юти-сама». Он тоже обратил на это внимание, судя по тому, как углубились морщины между бровями. Мать послала Аямэ предупреждающий взгляд, но она предпочла его проигнорировать, а только еще раз поклонилась главе клана, ожидая речи. Более ясный намек на то, что пора бы заняться делом, сложно было придумать.

Выразительно прокашлявшись, чтобы взгляды присутствующих оторвались от Аямэ, а последние шепотки стихли, отец заговорил.

– Да освятит Аматэрасу-сама ваш день, а Сусаноо-сама подарит силы! – склонив голову, начал он. В ответ раздались нестройные ответные пожелания, и собравшиеся поклонились – привычно и неизменно. – После произошедшего два года назад сражения в Сиракаве ёкаи притихли. Пусть боги и оммёдзи тогда победили, а ёкаи на это время скрылись, судя по всему, они решили, что достаточно отсиделись в стороне, и принялись вновь нападать на людей с особой жестокостью.

Стоило ему замолчать, как гости зашумели, обсуждая услышанное. Аямэ нахмурилась. Она… не знала ни о чем подобном. Всю прошлую неделю она принимала экзамен у выпускников Бюро, оставшись единственной незанятой оммёдзи с достаточно высоким для этого рангом. Совершенно случайно – в чем Аямэ глубоко сомневалась – Нобуо-сенсей[27] отправил почти всех действующих оммёдзи на задания.

В любом случае куда более важным оказался тот факт, что в Бюро не знали о ёкаях, которые вдруг вновь начали бесчинствовать. Или же знали и потому специально удерживали Аямэ подальше от неприятностей, которые она могла создать в попытке броситься в бой.

– Три дня назад погиб оммёдзи из восточной ветви клана, – когда немного смолкли разговоры, продолжил отец.

Аямэ бросила взгляд на одного из старейшин, ответственного за эту часть города. Исао-сан на старости лет не потерял прежней формы и, подобно отцу Аямэ, все еще проводил свои дни в додзё. Исао-сан держался ровно, лицо оставалось расслабленным и спокойным, но в плечах виднелось напряжение.

– А этим утром появились сведения, что пострадал оммёдзи из Бюро. На него напала ямауба[28]… – произнес Исао-сан, и его тут же прервал старейшина северной ветви, не дав закончить речь.

– Ямауба? Он остался в доме демонической старухи и настолько расслабился, что дал ей попробовать себя на вкус? Или же так крепко уснул? – хихикнул Сузуму-сан, и его поддержали еще несколько человек.

– Она напала на него посреди дня, – проигнорировал насмешку Исао-сан, и все мгновенно замолчали.

Это было странно. Ямауба нападали исключительно ночью, когда нерадивые гости крепко засыпали. И тогда приветливая старуха превращалась в чудовище и поедала тех, кто ей доверился. Но напасть днем? На оммёдзи? Неслыханная наглость и самоуверенность.

– Где это произошло? – задал вопрос отец.

– Неподалеку от деревни Гокаяма, в провинции Эттю.

– Как этого оммёдзи туда вообще занесло?

Аямэ промолчала, хотя очень хотела сказать, что так же, как и Йосинори в свое время. Гокаяма, как и Сиракава, была отдаленной и труднодоступной деревней в горной местности. Людей там проживало немного, посещали их редко, а Гокаяма размерами была даже меньше Сиракавы, так что вопрос прозвучал вполне уместно.

– Нам доходило письмо, что двух местных съели в горах. Там редко что-то происходит, потому из нашего клана никто не откликнулся, прошение вернулось в Хэйан и в итоге попало в Бюро. Их оммёдзи был опытным воином, если вдруг кто-то решил, что отправили совсем юнца.

Тревожные вести заставили всех настороженно переглядываться и переговариваться с удвоенной силой. Только Ситиро – старейшина южной ветви – никак не отреагировал, продолжая распивать саке. Судя по замутненному взгляду, старик даже не понимал, в чем дело. Дряхлое тощее тело едва не заваливалось на бок, дрожало и, казалось, вот-вот рассыплется, но старейшина продолжал цепляться за жизнь с завидным упорством. Примерно таким же, с каким он сейчас ухватился за кувшин выпивки.

Четыре ветви клана отвечали за свою часть города, в соответствии с которой их и назвали. Западная ветвь, к которой принадлежала Аямэ, считалась главной, и лишь ее представители могли руководить кланом. Сакаи, город десятилетиями находящийся под защитой Сайто, с западной стороны выходил к морю, откуда однажды к ним и вышел Сусаноо-но-Микото и одарил своей благодатью клан. Первый благословенный стал главой, и именно к его роду относилась Аямэ. Остальные, кому бог даровал благословение, распределили между собой город, в котором поселились и о котором заботились.

В детстве, пока не началось обучение, Аямэ думала, что представители ветвей сильные, справедливые и стойкие люди. Реальность была более жестокой – почти все старики оказались лицемерными мерзавцами с завышенным самомнением и мешком недостатков, во главе которых стояло саке.

Поэтому, глядя, как старик Ситиро напивается, как Сузума пытается казаться более остроумным, как Исао заносчиво смотрит на всех присутствующих и как отец не предпринимает ничего, чтобы прекратить нарастающие крики, Аямэ могла только стискивать зубы от досады и пытаться сдержать злость. Она взяла чашу саке и покрутила ее в руках. Всматриваясь в размытое отражение, где виднелись только ее глаза, Аямэ постаралась успокоиться.

Пусть она и поступала безрассудно в большинстве случаев, но не могла высказаться против происходящего, как и в принципе не могла говорить все, что пожелала. Пока она не стала главой клана, ей приходилось следовать установленным правилам. И молчание входило в их число.

Если только ей не задавали прямой вопрос, как сейчас.

– В Бюро оммёдо что-то говорили о произошедшем? – спросил отец, переведя взгляд на Аямэ.

– Я выехала из Хэйана заранее, так что ничего не слышала, – поставив пустую чашу на стол, ответила Аямэ, глядя в глаза отцу. Дерзость, за которую ее могли бы наказать, не будь она наследницей.

– Занятно, что донесения добрались до Исао-сама быстрее, чем сестра приехала в Сакаи, хотя вы оба прибыли из столицы. И письмо ведь наверняка отправили позже, – гоготнул Рюити, надеясь задеть Аямэ, но она напала в ответ, как змея из мешка.

– Если бы мой дражайший братец чаще покидал город и избавлял окрестности от ёкаев, а не только сидел в додзё, наблюдая за чужими тренировками, – начала Аямэ с хищной улыбкой, – то, возможно, мне бы не пришлось выезжать в ночь, чтобы сделать за него всю работу.

Рюити покраснел от злости, готовый наброситься на нее, но заставил себя сидеть. Только багровое лицо продолжало пылать от унижения. Аямэ с трудом подавила ухмылку, вместо этого решив поесть. Саке грело изнутри, теплом распространяясь по желудку, а тот требовал еды. Слуги постарались: перед каждым гостем стояли цукэмоно[29] нескольких видов, намасу[30] и бобы эдамаме[31]. Поставили даже гюнабэ[32], который обычно ели только мужчины, но Аямэ радовалась такой оплошности – острая говядина хорошо подходила к выпивке, кувшин которой она намеревалась осушить до дна. Ей еще несколько дней предстояло находиться в клане, поэтому хотя бы первый она постарается забыть.

Пока Аямэ размышляла по поводу еды, старательно игнорируя присутствующих, в зале разгорелся настоящий спор. Воспоминания о сражениях бок о бок с богами были слишком свежи, и большинство противилось тому, чтобы вступать в новую битву. Даже если сами они все это время сидели на татами[33] здесь, в Сакаи, за стенами увешанных талисманами-офуда[34] домов.

– Необходимо отправлять оммёдзи на задания хотя бы по двое. – Громкий женский голос на мгновение перекрыл крики и споры, и Аямэ отвлеклась от цукэмоно, подняв взгляд на говорившую.

Женщина, в возрасте почти столь же почтенном, как и у большинства присутствующих, выглядела величественно и достойно. Она ровно держала спину, одна рука ее лежала на коленях, вторая же то и дело тянулась к лежащим рядом ножнам от катаны, а лицо сохранило остатки былой красоты: даже испещренное морщинами, оно привлекало внимание правильными чертами, удивительным внутренним сиянием и отсутствием шрамов, которых не мог избежать никто из действующих оммёдзи. Женщина казалась знакомой, но Аямэ никак не могла ее вспомнить.

– Йоко-сама права, – кивнули несколько старейшин, а Аямэ наконец поняла, кто перед ней: за прошедшие годы лицо Йоко-сама изменилось достаточно, чтобы Аямэ не сразу узнала ее.

Первая супруга Сайто Юти. За шестнадцать лет брака она так и не родила ни одного ребенка. Старейшины тогда настояли, чтобы супруги развелись – неслыханное прежде дело в клане – и Юти нашел себе новую, молодую и здоровую жену. Так родители Аямэ и поженились – семнадцатилетняя Кику из северной ветви Сайто и тридцативосьмилетний глава клана Юти. Разница в двадцать один год не смущала молодую жену. Кику, в достаточной степени амбициозная и тщеславная, видела в союзе не похороненное будущее в компании старика, а шанс возвыситься. А когда Кику в первый же год брака забеременела, пусть и родила в итоге дочь, ее уверенность в себе достигла того уровня, что уже никто и ни при каких обстоятельствах не смог бы ее пошатнуть.

Когда-то Аямэ желала называть матерью Йоко. Еще в юном возрасте Кику отказалась от работы оммёдзи, хотя была от природы талантлива – даже без тренировок она могла призвать трех сикигами. А вот Йоко выбрала путь борьбы с демонами. Всю замужнюю жизнь она сопровождала Юти в каждом сражении. Боролась на равных с мужчинами, призывала пять сикигами и всегда стойко переносила ранения. Ей уже перевалило за пятьдесят, но все знали, что Йоко до сих пор способна за себя постоять и дать отпор любому, кто станет на ее пути.

Такая жизнь была для Аямэ ближе, чем убеждения матери, которая предпочитала следить за тем, чтобы ее кожа оставалась белой и гладкой, а тело пребывало в комфорте, для поддержания которого сама она не сделала ровным счетом ничего.

Споры продолжились. Йоко больше ничего не говорила, Аямэ вернулась к еде и игнорированию едких замечаний Рюити, лишь изредка поднимая глаза, чтобы следить за происходящим.

Рёта с завидным спокойствием опустошал чашу за чашей. Хитоси не отводил взгляд от блюд, практически не трогал саке, но съел уже почти все, что стояло на чабудае. Отец делал вид, будто понимает и слушает каждого, хотя в нарастающем шуме это было невозможно. Мать же восседала позади отца подобно императрице, коей себя, без сомнения, и считала. С момента, как она заняла свое место, Кику не сдвинулась ни на сун[35], сэйдза ее оставалась идеальной, а руки были чинно сложены на коленях. Совершенство, а не женщина.

Аямэ тут же наполнила еще одну пиалу саке и сразу ее осушила.

Разговор тем временем продолжался. Весьма быстро решив, что своих соклановцев необходимо оберегать, а потому на задания отправлять их следует в парах, а то и по три-четыре человека, но никак не поодиночке, старейшины и гости сменили тему.

Начались споры о том, кто в этом месяце потратился больше и сильнее опустошил казну, кого из близнецов назначить преемником в какую-то побочную ветвь клана, чьи представители даже не прибыли на собрание, как поздравить внука одного из старейшин, которого здесь тоже не наблюдалось, со вторым призванным сикигами… Собрание больше походило на рыночные сплетни. Аямэ отметила, что и эту традицию в клане следует убрать. Собираться ежемесячно для обсуждения настолько незначительных вещей, при этом тратя из общей казны немалые суммы на еду и выпивку? Абсолютно бессмысленное дело.

Время тянулось медленно. Хитоси откровенно дремал – его голова то и дело падала на грудь и резко приподнималась в попытке прийти в себя и не уснуть окончательно. Чабудай перед ним давно опустел, а слуги, которым не позволяли присутствовать на собрании, не могли обновить закуски, так что у Хитоси даже не было возможности занять себя едой. Пусть он, как и Аямэ, являлся прямым наследником и, ко всеобщему почтению, мужчиной, говорить он тоже мог только в том случае, если ему задавали прямой вопрос. Наследники в первую очередь обязаны слушать и слышать и лишь потом говорить. И на подобных собраниях якобы обучались этому искусству.

А вот Рюити наоборот – болтал без умолку, оставив наконец Аямэ в покое. Не ограниченный рамками наследования, он высказывал свое мнение по любому вопросу, даже если был не прав. Особенно если был не прав. Его не слушали. Заглушенный десятком других, более весомых из-за своего статуса голосов, он тем не менее не сдавался и продолжал с упорством осла говорить и говорить. И только полученная с опытом способность игнорировать окружающий ее шум помогала Аямэ держаться и не реагировать на колкие фразы Рюити, которые он, отвлекаясь от разговоров, изредка бросал в нее, – большинство из них Аямэ попросту не слышала.

– Думаю, на сегодня мы закончим. – Голос отца вырвал ее из размышлений. Хитоси резко выпрямился, стараясь выглядеть так, будто не дремал мгновение назад. Рюити наконец прекратил ворчать над ухом. Рёта шумно поставил пиалу на стол, не рассчитав силу.

Воцарилась блаженная тишина.

Все присутствующие поклонились, вновь нестройно, разноголосо бормоча прощальные слова и с трудом вставая со своих мест. Захмелевшие, старые, они едва двигались. Большинству подняться на ноги помогали вошедшие в зал слуги, которые прежде привезли стариков в дом главы клана и все это время терпеливо ожидали господ на улице.

Зал пустел медленно. Многие оставались обменяться парой слов с Юти, другие переговаривались между собой. В какой-то момент слуги распахнули сёдзи, и поток свежего воздуха, ворвавшийся в зал, вызвал у Аямэ головокружение. Вонь, к которой она привыкла за время собрания и которая не успела выветриться, опять ударила Аямэ в нос, так что желание сбежать возникло вновь, но она заставила себя сидеть на месте.

Когда наконец исчез последний гость, а в зале остались только четверо – Аямэ, ее родители и Хитоси, – отец подошел к наследникам.

– Вы вынесли урок с сегодняшнего собрания?

– Да, Юти-сама.

Аямэ и Хитоси ответили почти одновременно, послушно склонив головы. Их позы от самой макушки до кончиков пальцев выражали смирение и почтение, как того требовал этикет. Отец задумчиво и протяжно хмыкнул, но больше ничего не сказал. Он подошел к Кику и помог ей подняться. Матушка бросила последний предупреждающий взгляд на Аямэ и в сопровождении мужа и двух слуг покинула зал.

– Все, что я понял, – в следующий раз нужно есть медленнее, иначе я точно усну и завалюсь перед всеми с оглушительным храпом прямо на татами, – тяжело вздохнув, пробормотал Хитоси, и Аямэ позволила себе улыбнуться.

– Не самый плохой урок, не находишь?

– Ну, бывали и хуже. Например, что не стоит брать с собой на задание людей, неспособных вызвать более двух сикигами. Они быстро умирают.

Порой Аямэ забывала, что за весьма дружелюбным лицом Хитоси скрывался такой же жесткий и в чем-то жестокий, как и она сама, оммёдзи. Возможно, именно по этой причине, а не только из-за родственных связей, она и общалась в клане с одним лишь братом.

– Ты не смог ему помочь?

– Несколько они[36] против меня и одна кидзё против него. Я правда должен был ему помогать? – Хитоси склонил голову набок и посмотрел на Аямэ внимательным, даже требовательным взглядом.

«Да, должен», – тут же пронеслось в голове. Но эту мысль посадили в Бюро оммёдо, она взрастала под влиянием атмосферы дружбы и взаимопомощи, что всегда окружали оммёдзи, и расцвела из-за Йосинори – ее названого брата, который раз за разом доказывал и показывал Аямэ, что помогать нужно всем, иначе их работа утратит смысл. Но в клане Сайто правили иные законы. Чтобы выжить здесь, ты обязан стать лучшим, переступить через себя и преодолеть все, что задерживало тебя на одном месте.

Так что ответ на вопрос Хитоси, воспитанного в соответствии с местными правилами и законами, мог быть только один:

– Конечно, нет.

Она бы солгала, сказав, что столь незначительный обман никак на ней не отразился, но правда в том, что, проведя столько времени в Бюро, она отвыкла от подобной жестокости. И именно по этой причине слова тяжелым камнем осели в душе, вызывая беспокойство.

– Пойдем отдыхать, – словно ничего не произошло, предложил Хитоси. – Ты, должно быть, устала с дороги, сестренка, а зная тетушку Кику…

Аямэ ничего не ответила, а только невесело рассмеялась и позволила увести себя из зала. Она действительно устала, но не из-за дороги, а от вечера, проведенного в клане. Клане, который всеми силами старался перекроить ее во что-то иное, отличное от того, кем она являлась и какой стала за прожитые годы. И борьба против изменений началась в тот миг, как ее ноги ступили на территорию Сакаи, и будет длиться, пока Аямэ не покинет город.

Это будут очень долгие и выматывающие дни.

Глава 2. Лес, где живет чудовище

Аямэ сбежала, как только у нее появилась такая возможность. Хитоси выглядел так, словно она предала его, но в целом отнесся с пониманием и потому просто пожелал удачи. Отец, за все время пребывания Аямэ в Сакаи ни разу не покинувший додзё, никак не отреагировал на ее отъезд, – по крайней мере, она этого не видела. Но предполагала, что отец скорее разочаровался, чем огорчился, – он всегда перекладывал свои обязанности на Аямэ, стоило ей появиться дома, громко называя это подготовкой к вступлению в должность. Кто действительно расстроился, так это матушка. Хотя и для нее слово «расстроена» не слишком подходило. Кику не нравилось, что дочь, наконец оказавшаяся в ее руках, вновь вырвалась на свободу и не обязана следовать каждому ее слову.

Двор Бюро оммёдо горел красным от того количества кленовых деревьев, которые росли на территории. Период момидзи[37] Аямэ любила более остальных, что всегда возмущало ее мать. Она родила Аямэ весной, когда цвели глицинии, символ клана, а не осенью, когда листва опадала. Отчего-то Кику искренне полагала, что дочь обязана предпочитать то время, когда родилась, а не «сезон умирания», как недовольно говорила Кику. Саму Аямэ это немного веселило – очередная незначительная, но колкость матушке.

Младшие ученики, из тех, кто еще не покидал Бюро и не познал творящихся за стенами учебных комнат и тренировочных площадок ужасов сражений, низко кланялись ей и восхищенно смотрели вслед. Года три назад ее бы это впечатлило, потешило самолюбие, но сейчас… Воспоминания о кровавом побоище в лесу, о мертвых, которых каннуси, мико[38] и оммёдзи сжигали после битвы, о ранах, оставшихся на телах и в душе, были еще слишком яркими. Так что Аямэ просто кивала в ответ и шла дальше. Пару дней назад ей пришло письмо – Нобуо-сенсей нашел работу, полностью удовлетворявшую ее запросы, и Аямэ хотела взяться за задание как можно быстрее.

Сёдзи распахнулись с таким грохотом, что задрожала вся стена, и Аямэ торопливо отошла в сторону. Пылая гневом, из главного дома выскочил парень на несколько лет младше Аямэ, и она с запозданием поняла, что он напоминал ее же. Аямэ всегда славилась безрассудностью и вспыльчивостью, особенно когда ее не пускали на задания, считая слишком молодой.

Раздался тихий шорох, и взгляд безошибочно нашел маленькую детскую фигурку, подсматривающую за Аямэ из-за угла дома. Приемный сын Йосинори и, с недавних пор, Генко, малыш, спасенный во время нападения ёкаев на Хэйан два года назад, внимательно всматривался в Аямэ, так что ей захотелось выругаться. Она не ладила с детьми, а из-за того, что названые родители Ясуси весьма часто отсутствовали… мелкий паршивец додумался привязаться к ней!

«Может, если не обращать на него внимания, он уйдет?» – весьма малодушно подумала Аямэ, стараясь успокоиться и не показывать раздражения. Она даже попыталась воплотить задуманное в жизнь и отвернулась, но краем глаза видела, что мальчишка все равно следил за ней с усердием ястреба, заприметившего добычу. Не то чтобы Ясуси слишком настойчиво требовал внимания, он не кричал и не носился повсюду, как остальные дети. Просто следовал за Аямэ по пятам, смотрел на нее своими огромными глазами и бесконечно чего-то ждал.

Аямэ вошла в дом, слыша, как позади почти бесшумно сперва открылись, а после закрылись створки сёдзи – Ясуси следовал за ней. Аямэ поджала губы, но смолчала. В конце концов, мальчишка был всего лишь маленькой тенью. И когда она получит задание и отправится вон из Хэйана, за ним опять будут присматривать учителя. И Аямэ искренне надеялась, что справятся они лучше, чем в первый раз, когда Ясуси каким-то образом сбежал из Бюро и в попытке догнать Аямэ добрался до ближайшей от столицы деревни.

Нобуо-сенсей заполнял бумаги, когда вошла Аямэ, оставив двери распахнутыми, и коротко поклонилась. Нобуо-сенсей в ответ на такое пренебрежение правилами только тяжело вздохнул. Ясуси тихо прошмыгнул в комнату, закрыл сёдзи и сел чуть позади Аямэ в почти идеальную сэйдза. Краем глаза она видела мальчишку и едва сдерживала тяжелый вздох.

– Твой племянник весьма настойчив, – заметил Нобуо-сенсей, откладывая кисть в сторону.

– Я очень надеюсь, что он ходит так не только за мной. – Аямэ проигнорировала «племянника» и покосилась на Ясуси, который всем видом старался показать, что его здесь нет.

– Ну, когда здесь Йосинори-кун, то Ясуси-тян[39] цепляется за его ногу, а Генко-сама и вовсе носит его на руках. – Нобуо-сенсей задумчиво потер подбородок, глядя в потолок.

– Они его слишком балуют, – фыркнула Аямэ, чуть крепче сжимая ножны.

– Он ребенок, а они весьма часто и подолгу отсутствуют, – тут же ответил Нобуо-сенсей.

Аямэ предпочла промолчать, только бы не начинать спор, в котором наверняка проиграет, так еще и выставит себя бессердечной и жестокой. Она, конечно, в какой-то степени такой и являлась, но не настолько, чтобы ее обвинили в излишней черствости.

– В любом случае я пришла не за этим, – в итоге сказала она, незаметно переводя дыхание.

– Твое задание, да, – кивнул Нобуо-сенсей и взял со стола один из листов, послание на котором едва читалось из-за весьма корявого почерка. – В деревушке на западе от Хэйана, буквально в дне пути, местные начали слышать странные звуки по ночам, доносящиеся из леса. Нападений нет, никто не пострадал, но те, кто живут на окраине, напуганы и опасаются, что это может быть мононоке[40].

Аямэ шумно выдохнула. Для уничтожения мононоке требовалось несколько оммёдзи, в то время как она надеялась получить задание только для себя.

– Не стоит так волноваться, – тут же успокоил ее Нобуо-сенсей. – Я сомневаюсь, что там серьезный противник. В конце письма местный каннуси заверил меня, что он несколько раз проверил лес на предмет опасности, и ки[41], что он ощутил, не слишком сильна. Пусть жители деревни и опасаются худшего, сам каннуси подозревает призраков или мелких духов, не более.

Благодарно кивнув, Аямэ взяла протянутый лист и посмотрела письмо. Все так, как и сказал Нобуо-сенсей, – несколько местных ночами слышали рев и вой, испугались, обратились к каннуси, но тот ничего не выяснил. Когда же жуткие звуки повторились, он отправил прошение в Бюро. И хотя обычно подобные поручения давали младшим ученикам, Аямэ предпочитала забирать эти задания себе. Так она могла работать в одиночку, и в случае опасности, если противник все же окажется сильнее, чем предполагалось, никто бы не пострадал, кроме нее. За последний год таких случаев произошло немало, когда вместо слабого ёкая она натыкалась на демона пострашнее. После битвы с богом-предателем Озему, который решил получить больше власти и низвергнуть старый порядок Небес, чудовищ в стране осталось слишком много. Они скрывали свою суть, умело прячась рядом с людьми. Нападали не так активно, как прежде, но невинные все равно страдали, и это происходило чаще, чем ожидалось от ёкаев, которые старались не высовываться.

– Тогда я пойду. – Аямэ поклонилась и встала, мимоходом бросив взгляд на названого племянника. – Давай за мной.

– Да, тетя, – негромко произнёс Ясуси, и Аямэ споткнулась о собственные ноги.

– Не надо! – резко обернулась она к нему под тихий смех Нобуо-сенсея. – Не смей называть меня… тетей!

– Да, те… – Ясуси замолчал и нахмурился, а после нерешительно спросил: – Как мне тогда вас называть?

Аямэ хотела ответить что-то резкое, острое, чтобы ребенок запомнил это слово, а не жуткое «тетя», но попросту не смогла. Раздраженно зарычав, она резко отвернулась от Ясуси и вылетела из кабинета, напоследок заметив веселый прищур Нобуо-сенсея и слыша за спиной торопливый топот коротких детских ног.

Ей уже подготовили бодрого коня взамен взмыленной Стремительной – лошади, на которой она вернулась в Хэйан. Очевидно, кто-то из младших учеников доложил на конюшни, что она прибыла за новым поручением, поэтому скакуна ей привели быстро. Так что теперь молодой оммёдзи, один из тех немногих, кто мог призвать только одного сикигами, а потому почти всегда находился в Бюро, держал скакуна под уздцы и терпеливо ожидал Аямэ.

– Аямэ-сама. – Юноша низко поклонился, протягивая ей поводья, и Аямэ молча, с благодарным поклоном их приняла.

– Тетя…

Тихий, жалобный голос заставил Аямэ остановиться и перевести дыхание. Она не любила детей. Они откровенно ее пугали своими необоснованными криками, вечными капризами и требованием всего, чего хотели они, но чего им не могли дать взрослые.

– Ясуси… – Аямэ постаралась говорить твердо и спокойно, чтобы не казаться злой демоницей, но донести до Ясуси – с ней ехать нельзя, но мальчишка ее удивил.

Ясуси нахмурил брови, из-за чего стал походить на взъерошенного котенка, поклонился и твердо произнес:

– Тетушка, возвращайтесь в целости. Пусть Аматэрасу-сама и Сусаноо-сама берегут вас в пути и помогут с вашей задачей.

– Что ж… – Аямэ не нашлась что сказать. Мальцу недавно исполнилось шесть, а он уже говорил как взрослый, и это в очередной раз доказывало, что он сын Йосинори. Пусть не по крови, но по духу.

– Удачного пути.

Ясуси еще раз поклонился и, развернувшись, быстро побежал в сторону учебных комнат, где ему и полагалось находиться. Аямэ выдохнула. Прощание, когда она еще и вела себя столь холодно с мелким паршивцем, оставило внутри неприятный осадок, так что на коня она взбиралась с легким раздражением. Жеребец, тонко чувствуя ее настроение, взволнованно топтался на месте, но не более, уже привычный к ее нраву, как и любой конь в Бюро.

До деревни Камикитаяма Аямэ добралась к вечеру – мокрая из-за встретившего ее в дороге дождя и голодная. Скакун был в мыле, потому что она гнала его последние ри, но все равно терпеливо шел за Аямэ, которая ворвалась в деревню практически на заходе солнца, напугав местных пьянчуг.

К старосте ее отвели сразу, там же расположили на ночлег и даже дали коню свежего овса, так что животное мгновенно успокоилось. Позднее прибытие уберегло ее от лишних вопросов и любопытных глаз, и пока что, как считала сама Аямэ, все шло неплохо, но она все равно оставалась настороже.

– И давно вас мучают эти стенания из леса? – прихлебывая горячий мисо-суп, спросила она. Еда благоприятно влияла на настроение, так что Аямэ решила задать вопросы сразу, не дожидаясь утра.

– Почти месяц, – избегая ее взгляда, ответил староста. Старик не боялся Аямэ, но пронзительные голубые глаза явно заставляли его чувствовать себя неуютно.

– Что послужило причиной?

Староста нахмурился, пытаясь припомнить. Тонкие губы зашевелились, он беззвучно проговаривал все, что вспоминал, и, отыскав нужное воспоминание, наконец заговорил:

– Пару месяцев назад через нашу деревню проезжали несколько оммёдзи – чуть старше вас. Трое. Ехали в префектуру Биттю. Так они в лес наведались, проверили, нет ли там чего, оставили нам офуда и омамори[42] да и поехали дальше. А где-то месяц спустя после них все и началось. Это подходит?

Аямэ неразборчиво промычала в ответ что-то среднее между «возможно» и «вряд ли, а сама задумалась. В Биттю обнаружили целое гнездо цутигумо. И так как сама Аямэ старалась избегать всего, что хоть как-то относилось к паукам, туда отправились несколько опытных и довольно сильных оммёдзи, призывающих огненных сикигами, так что вряд ли бы они нанесли вред Камикитаяме как умышленно, так и по незнанию. Но, возможно, одно их присутствие что-то пробудило? За последние пару лет подобное уже происходило.

– Утром я отправлюсь в лес и проверю, в чем дело, – произнесла Аямэ, поблагодарила за суп и встала из-за стола.

Ей выделили старенькую изношенную соломенную циновку – лучше, чем ничего – и устроили в пустующей комнате: дочь старосты вышла замуж и теперь жила в доме супруга, а жена старика гостила в соседней деревне у больной матери. Призвав сикигами волка, чтобы он оберегал ее сон, Аямэ устроилась поудобнее и закрыла глаза, стараясь уснуть. Что-то подсказывало ей, что, несмотря на сегодняшний довольно легкий день, завтра будет к ней куда менее милосердным.

Она закрыла глаза, но, как ей показалось, почти мгновенно их распахнула, хватая воздух ртом и дрожа всем телом. Кошмары были привычным явлением в жизни оммёдзи, напоминая о неудачах и утратах. Аямэ же вновь снилась Рэн. Стояла перед ней с обвинением в мертвых глазах, и проклятые миазмы, тянущиеся от нее, заполняли воздух. Разорванное и неаккуратно соединенное обратно тело скрывалось во тьме, хотя убили ее жарким днем. Рэн из сна проклинала Аямэ, обвиняла, что та выжила, а ей пришлось погибнуть. И неотрывно смотрела с несвойственным настоящей Рэн осуждением – сон лишь отражал собственные терзания и домыслы Аямэ, не более.

По крайней мере, она хотела в это верить.

Каждый раз, стоило Аямэ побывать в родном доме, кошмары возвращались. Они не беспокоили ее в Сакаи, но стоило покинуть город – начинали преследовать с упорством хищника, почуявшего добычу.

Сквозь сёдзи нерешительно пробивались первые солнечные лучи. Аямэ поднялась и погладила приблизившегося к ней волка. Он ласково уткнулся мордой в ладонь и тихо растворился в воздухе, когда она отозвала его. Аямэ встала на ноги и принялась приводить себя в порядок. Нагадзюбан Аямэ поправила с дотошной тщательностью, а вот косодэ[43] натянула уже более небрежно, после привычно надела хакама и короткий хаори[44]. Простой мешочек, в котором хранились бумажные сикигами и офуда, прикрепленный к поясу рядом с ножнами, знакомо и почти невесомо ударился о бедро. Аямэ наконец почувствовала себя полностью готовой разобраться с проблемой, с которой столкнулись жители Камикитаямы.

Баку[45], неожиданно выглянувший из-за ширмы в углу комнаты, тут же попытался скрыться, опасаясь оммёдзи, но Аямэ только смотрела на него в ответ и не предпринимала ничего, чтобы изгнать ёкая. Порой она все еще хотела убить каждого ёкая, которого видела, все же старые привычки так просто не искоренялись, но с вот такими мелкими и довольно безобидными уже почти научилась мириться.

– Ты паршиво справляешься со своей работой, – негромко произнесла она в итоге и могла поклясться, что баку стал выглядеть несчастным. Его длинный нос и уши поникли, а взгляд виновато уткнулся в пол. Аямэ раздраженно закатила глаза и отмахнулась от ёкая. Баку бесшумно исчез, оставив после себя легкий шлейф своей ки. Пожиратель кошмаров… А выглядел как провинившийся ребенок.

Завтрак – простой рис, несколько маринованных овощей да пара яиц – заполнил желудок, но не дал насладиться вкусом, способным сгладить паршивое пробуждение. Напоследок расспросив, с какой стороны особенно сильны звуки, и получив ответ, Аямэ поблагодарила старосту и вышла во двор. Большинство деревенских уже не спали и теперь откровенно пялились на Аямэ, но отводили взгляды, как только видели необычные голубые глаза. Очевидно, они уже знали, кто она, поэтому не лезли с расспросами, но начинали перешептываться между собой сразу, как только Аямэ проходила мимо.

Лес постепенно становился все более густым и непролазным. Кусты то и дело цеплялись за одежду, ветки деревьев норовили выколоть глаза, и Аямэ с каждым мгновением все больше раздражалась. Если окажется, что в этом проклятом лесу живет какой-то несчастный юрэй[46], она не только изгонит его, но и снесет половину деревьев, только бы избавиться от раздражения и расчистить себе обратный путь.

Чаща, которая прежде отказывалась пускать Аямэ вперед, почти выплюнула ее на поляну. Аямэ споткнулась, но устояла на ногах и только недовольно фыркнула себе под нос. Она не ощущала чужого присутствия и позволила себе спокойно выпрямиться, оправить одежду и только потом оглядеться по сторонам.

Небольшую прогалину со всех сторон окружал непролазный лес. Высокие деревья сплелись густыми ветвями так плотно, что солнечный свет едва пробивался сквозь пожелтевшие листья. Неподалеку слышался едва различимый плеск воды, и Аямэ не могла понять, протекает ли где-то здесь река, или рядом просто бьет источник, – приглушенный звук с трудом прорывался сквозь скрип деревьев. В остальном же прогалину окружала пугающая тишина, и, хотя никакого присутствия ёкаев не ощущалось, именно она заставила Аямэ насторожиться и внимательно всмотреться в стоящий на краю поляны дом.

Строение не походило на дом в привычном понимании. Оно выглядело как смесь храма, святилища и обычной горной минка[47]. Точно перед строением стояли поваленные столбы. Низкий забор, ограждающий священную землю, поредел. Соломенная крыша минка прохудилась, так что в некоторых местах виднелись деревянные стропила. Стены выпирали наружу, как если бы изнутри их постоянно толкали и пытались придать дому форму кувшина. И по какой-то удивительной причине все сёдзи были наглухо запечатаны – на каждом виднелся пожелтевший офуда.

И без того плохой свет заслонила массивная тень в вышине. Аямэ перевела взгляд с покосившегося дома на небо, но тень уже исчезла. Вместо нее совсем рядом раздалось хлопанье крыльев, и Аямэ сразу поняла, кто это.

– И чем обязана встрече? – вместо приветствия спросила она, поджимая губы и невольно стискивая рукоять меча. Не из-за неожиданного спутника, а от самого его присутствия, которое означало только одно – ничего хорошего ждать не стоит, а легкая работа, видимо, окажется не такой уж и легкой.

– Да осветит твой день Аматэрасу-сама, Аямэ-сан, – поклонился ей Карасу-тэнгу[48], и Аямэ от досады скрипнула зубами. Какой правильный. – Этот дом когда-то принадлежал богу.

– Что? – Раздражение испарилось, словно его и не было. – Какому еще богу?

– Одному из тех, кто предал Небеса, – спокойно ответил Карасу-тэнгу и снял наконец свою маску – красную, с тонким резным узором вокруг глаз и украшенную черными перьями. – Теперь этот дом – тюрьма, и никто с божественным благословением не должен входить внутрь, если не желает освободить пленника.

Взгляд разноцветных глаз внимательно прошелся по Аямэ. Не напряженно или с любопытством, которое она порой ловила на себе, а оценивающе, будто Карасу-тэнгу пытался понять, не пострадала ли Аямэ и способна ли защитить себя в случае необходимости. И она не знала, как ей следует реагировать на этот взгляд.

– Почему вы просто не уничтожили бога? – в итоге поинтересовалась Аямэ, решив пока оставить попытки понять его.

– Потому что только люди могут убить того, кем он стал. И к сожалению, большинство обычных людей не могут этого сделать.

Аямэ задумчиво промычала, размышляя над словами Карасу-тэнгу. Это в целом подходило под ее более ранние умозаключения, но теперь она знала чуть больше. Плененный бог ощутил силу оммёдзи, что останавливались в Камикитаяме, воспользовался оставшейся от их присутствия благодатью и попытался вырваться на свободу. А так как ничего не вышло, он принялся завывать и крушить все, что его окружало, – стены собственной темницы. Наверняка именно его стенания и слышали деревенские.

– Ты сказал, – начала Аямэ и заметила, как Карасу-тэнгу напрягся, – что только люди могут убить того, кем стал этот бог. Я бы смогла его одолеть?

Он еще одним оценивающим взглядом осмотрел ее с ног до головы, остановившись на клинке, прикрепленном к поясу, и мешочку с бумажными сикигами. После короткого молчания Карасу-тэнгу нехотя, словно за это время мысленно попросил прощения у богов, которые наверняка оставили его стеречь такие темницы и отгонять оммёдзи подальше, произнес:

– Ты – могла бы. – И прежде чем Аямэ победоносно улыбнулась, добавил: – Но только с моей помощью.

Лицо Аямэ тут же искривилось, выражая сперва досаду, а после облегчение. Она помнила, как сложно одолеть проклятого бога, и не желала выступать в одиночку против еще одного.

– Что мне нужно сделать? – постаралась отмахнуться от дурных воспоминаний Аямэ.

– В тебе сильна божественная благодать, – начал Карасу-тэнгу. – Так что просто освободи свою энергию.

Аямэ выгнула бровь, недоверчиво покосившись на него. Так просто? В таком случае любой бы смог освободить пленника, только бы благословение бога-покровителя было с ним.

Карасу-тэнгу больше ничего не сказал, и Аямэ решила довериться ему, хотя голову заполонили вопросы. Чего ей ждать? Как именно Карасу-тэнгу намерен ей помогать? Почему никто не освободил бога раньше? Но собственная гордость умело и привычно заткнула рот разуму, не дав ни одному слову вырваться на свободу, и Аямэ позволила своей ки растечься по поляне.

Почти сразу стало чуть светлее, словно солнце устремилось на зов энергии. А внутри дома неожиданно раздался такой оглушительный грохот, что Аямэ незамедлительно достала танто[49] и призвала сикигами. Волк и тигр стали по обе стороны от нее, скаля зубы и рыча, но шум из минка перекрывал их голоса. И как только ки достигла дома…

Соломенная крыша взмыла в воздух, стены, которые не могли больше сдерживать клокочущую ярость, развалились, выпуская не бога – чудовище. Раздутое и склизкое тело вывалилось наружу сплетением жирных лоснящихся конечностей, испуская туманные миазмы проклятий, которые уничтожали все на своем пути. Аямэ почти слышала, как стонет земля под ногами того, что прежде было богом.

– Это еще что за мерзость?! – в ужасе спросила она, забыв про собственные принципы помалкивать и скосив взгляд на не менее удивленного Карасу-тэнгу.

– Бог… это был хранитель леса. Он решил, что почитателей из ближайшей деревни ему мало, и поэтому присоединился к предателям, – ответил он, отступая от тумана – густого и темного, стремящегося к нему с завидным упорством.

– И почему его не казнили за предательство? – делая шаг назад, тут же задала новый вопрос Аямэ. Теперь проклятая энергия бога тянулась и к ней.

– Оммёдзи, каннуси и мико только вернулись с битвы против ёкаев – никто из вас не был в состоянии разбираться с предателями Небес. По этой причине бога и заточили, надеясь, что он подумает о своих ошибках и исправится.

– Не очень помогло, – колко заметила Аямэ, прыжком уходя от метнувшегося в нее тумана. Чудовище либо решило, что она более доступная жертва, либо его привлекла сила Сусаноо-но-Микото, сокрытая в ее теле.

Бог взревел и с неожиданной для столь громоздкого тела прытью бросился на Аямэ. С трудом увернувшись от скользких пальцев, которые едва не ухватили ее за руку, она в ужасе смотрела на то, как мгновенно умирает от одного только присутствия дерево, что стояло как раз позади Аямэ.

– Осторожнее! – Ее обхватили за талию и дернули вверх, словно она ничего не весила, и Аямэ испытала смутное ощущение узнавания – прежде он точно так же спасал ее от другого бога.

С высоты тело бывшего бога выглядело еще более ужасно – необъятная черная масса металась по лесной прогалине, не в состоянии выйти за установленные границы. То, что некогда было руками, впивалось в деревья, сдерживающие его, заставляло их гнить изнутри, но лес, словно живой, напирал, загоняя бога обратно в темницу.

– И как с этим бороться? – прокричала Аямэ, потому что треск ветвей внизу и свист ветра в вышине заглушал голоса.

– Сикигами и мечом. – Карасу-тэнгу увернулся от метнувшегося в них тумана.

Аямэ зашипела, когда из-за резкого рывка ее дернуло и бок прошило тянущей, короткой болью. Жаловаться она не смела – он спасал их жизни, и обвинять его в неаккуратности было по меньшей мере грубо.

Бог продолжал бушевать. Его рев отдавался в сердце, и дрожь проходила сквозь все тело – не из-за страха, но напряжения и тревоги, которые ощущались даже хуже. Аямэ ухитрилась достать из рукава нескольких бумажных сикигами и отправила их точно в бога. Листки сгорели, стоило им коснуться проклятого тела, но чудовище закричало еще сильнее – задрожали деревья, а листва тут же осыпалась с ветвей, мешая видеть происходящее внизу. Бумажные сикигами работали, но своих духов-защитников Аямэ опасалась отправлять в атаку. Восемь старших сикигами были едва ли не ее плотью и кровью, сильнейшие из всех, кого она знала, если не учитывать двенадцать генералов Йосинори.

Но, может, именно они и нужны?

Черная рука рванула к ним, вытянувшись на неожиданно большое расстояние, что казалось невозможным. Карасу-тэнгу вновь увернулся, но в этот раз Аямэ, заранее заметившая атаку, приобняла его за плечи, так что новый рывок перенесла легче. Вот только сам Карасу-тэнгу пострадал – она услышала над ухом сдавленное ругательство. Земля становилась все ближе, они заваливались влево, грозя рухнуть точно в распростертые объятия дико ухмыляющегося бога, и если раньше Аямэ считала, что его тело, гниющее изнутри от проклятой энергии, уродливо, то теперь могла сказать однозначно: прежде она не видела ничего ужаснее его лица.

Когда-то наверняка прекрасное, как и у каждого бога, лицо растеклось, словно краска под воздействием воды. Выпученные глаза едва не выпадали из глазниц, нос отсутствовал, и на его месте виднелись лишь два темных провала. Но хуже всего оказался рот – черная дыра с острыми и частыми, как иглы, зубами щелкала не умолкая и скалилась. Кончики губ растянулись почти от уха до уха, а вывалившийся, как у висельника, язык, по которому стекала маслянистая болотно-зеленая слюна, распух и посинел.

Пожалуй, впервые Аямэ испытывала что-то схожее с тошнотой, глядя на чудовище.

– Ястреб!

С агрессивным клекотом сикигами возник точно между ними и ками. Одним крылом оттолкнув бога, ястреб вторым подтолкнул падающих Аямэ с Карасу-тэнгу в сторону завядших деревьев, так что они рухнули на сухие ветки, расцарапали кожу, но остались относительно целыми.

Взгляд Аямэ метнулся к раненому крылу. Рука и плечо Карасу-тэнгу в этот раз не пострадали, но перья быстро из иссиня-черных становились тусклыми и тлели, осыпаясь блеклым пеплом.

Болезнь – или что бы это ни было – распространялась так стремительно, что уже почти половина крыла иссохла, истончилась, как выгоревшая трава; коснись перьев – и они тут же исчезнут.

Гримаса боли исказила лицо Карасу-тэнгу, за их спинами раздались одновременно крик ястреба и рев бога, и Аямэ реагировала мгновенно, не давая себе ни минуты на рассуждения.

– Разберись со своим плечом, а я позабочусь о боге.

Ки хлынула наружу единым потоком, когда Аямэ резко обернулась, встречая своим танто вытянувшуюся руку бога. Лезвие на удивление легко отсекло пальцы, касание которых ранило Карасу-тэнгу. Божественная благодать в ее теле пела. Аямэ не видела себя со стороны, но знала – сейчас ее глаза пылали голубым пламенем, как происходило со всеми членами клана, когда они встречали особо опасных противников и отдавались битве без остатка.

Тигр, волк, медведь и песчаная змея рванули на чудовище, следуя мысленному приказу своей госпожи. Аямэ видела, что каждая атака оставляла на сикигами след – черное пятно, как ожог, впивалось в тело духа, раня его, но не поглощая, как это произошло с крылом Карасу-тэнгу. Вместо этого рана замирала, и чем больше энергии оммёдзи распространялось по земле, тем быстрее рана затягивалась.

Бог, точно понимающий, кто освободил его из минка, но при этом не дает выбраться за пределы поляны, направил на Аямэ туман, от которого она увернулась, скользнув в сторону. Затылок обдало жаром и холодом одновременно, так что кожа тут же болезненно стянулась и лопнула, – Аямэ ощутила, как за ворот хаори стекает струйка крови. Учуяв ее, чудовище завопило сильнее, подавшись вперед с еще большим рвением.

Песчаная змея бросилась ему в ноги, стягивая их в тугое кольцо своего тела, а медведь принялся рвать туловище бога на куски. Темные части не кожи и плоти, а какой-то склизкой дряни разлетались во все стороны и, к удивлению Аямэ, таяли в воздухе, стоило только им соприкоснуться с ее ки. Божественная благодать, соединенная с внутренней энергией человеческого тела, сжигала скверну и бога, наполненного ей.

Поборов отвращение и сглотнув вязкую слюну, Аямэ покрепче взялась за клинок и бросилась в атаку. Стелющийся вокруг бога туман неожиданно словно обрел собственное сознание и принялся распространяться во все стороны. Сталкиваясь с энергией Аямэ, туман шипел, как попавшая на раскаленный металл вода, и рассеивал вокруг себя искры – светло-голубые, будто огоньки цурубэ-би[50]. Воздух наполнился болотной вонью, так что хотелось зажать нос, но Аямэ заставила себя двигаться дальше.

Уклоняться от все более агрессивных нападений тумана становилось сложнее. Благодать уничтожала его, но не настолько быстро, чтобы это было безопасно для Аямэ. Туман напирал настойчиво, становясь гуще. Аямэ же размахивала танто, но это казалось бесполезным – черная дымка огибала лезвие и дальше мчалась на нее. Бога же крепко держала змея и разрывали на части медведь и присоединившийся к нему тигр.

Волк рванул в самую гущу тумана, с упорной настойчивостью защищая Аямэ, а она едва сдерживалась, чтобы не отозвать сикигами, только бы тот не пострадал. Глупое, бесполезное, но главное – безрассудное желание, которое могло стоить ей жизни, и тогда бы пострадали все ее духи-защитники. Туман, ощутив присутствие сикигами в самом центре своего естества, набросился на волка, и это помогло Аямэ пробиться к и без того растерзанному богу.

Он едва дышал. То, что прежде представляло собой конечности, теперь гниющими кусками плоти лежало на земле и таяло под воздействием ки оммёдзи, оставляя после себя густую вязкую жидкость. Но ярость в его глазах была настолько живой, что почти физически ощущалась на коже. Аямэ сдержалась, хотя повести плечами, чтобы сбросить с себя тяжесть этого взгляда, хотелось почти отчаянно.

– С… сдох… ни… те… – Клыкастая пасть и вываленный язык не способствовали внятной речи, но бог все равно выдавливал из себя слова. – Сдохните… все…

– После тебя, – равнодушно ответила Аямэ, занося танто, и резко отрубила поверженному богу голову. Та отделилась легко, словно сорванный с дерева плод, будто и не была прикреплена к массивному телу.

Туман развеялся мгновенно, и к Аямэ тут же подошел, прихрамывая, волк и по-собачьи ткнулся ей в руку. Ее первый сикигами, а потому невольно выбранный любимец не то успокаивал свою хозяйку, слишком крепко сжимающую танто, не то ластился в поисках утешения – даже для столь сильного духа влияние проклятого тумана оказалось слишком могущественным.

Аямэ перевела дыхание и спрятала клинок в ножны. Убить бога оказалось проще, чем она думала. Возможно, виной тому проклятая энергия, которая настолько исказила его, что Аямэ смогла отсечь голову обычным танто, а не божественным мечом Кусанаги-но-Цуруги[51] – даром богини Аматэрасу, чье лезвие действительно способно сокрушать богов. Возможно, в ней все еще гудела энергия Сусаноо-но-Микото – дикая и необузданная, способная как помогать, так и разрушать.

В любом случае суть осталась прежней – она убила бога. И теперь не могла понять, что чувствует. Что она вообще должна чувствовать, когда лишила жизни того, кому должна служить и поклоняться? Всю свою жизнь Аямэ провела с мыслью, что только боги распоряжаются судьбой человека. Они правят этим миром, заставляя его существовать.

И кем стала Аямэ, когда она вдруг решила убить бога?

– Прекрати. – Голос Карасу-тэнгу звучал хрипло, но твердо.

– Ты даже не знаешь, что у меня на уме, – резко ответила она, продолжая стоять к нему спиной.

– Не сложно догадаться, Аямэ-сан, – спокойно отреагировал на выпад Карасу-тэнгу, и именно это разозлило ее, заставив быстро обернуться. Он ничего о ней не знал!

Но хлесткие, как плеть, слова застряли в горле и не вырвались наружу, когда она увидела его. Раненое крыло практически отсутствовало – перья тусклым пеплом лежали на земле. Теперь за его спиной виднелось одно полноценное крыло и не что иное, как простой остов, бесполезный и голый. Карасу-тэнгу же стоял с равнодушным, отстраненным видом, словно не утратил только что части тела.

– Не стоит так на меня смотреть. Я не первый раз лишился крыльев, – спрятав руки в рукава, ответил Карасу-тэнгу. Его левый глаз на мгновение стал ярче, блеснув золотом, но Аямэ не могла понять, в чем причина.

– И как же ты… вернешься? – Последнее слово она произнесла несколько нерешительно и с досадой поморщилась. Прозвучало ужасно.

– У ёкаев есть свои способы. – Он позволил себе улыбку, и Аямэ в ответ фыркнула. Разумеется! Как бы иначе смертельно раненные демоны успешно сбегали, чтобы потом вернуться более сильными, наученными собственными ошибками?

Повисла тишина, неудобная и почти осязаемая, Аямэ прокашлялась и не совсем уверенно спросила:

– Значит, есть еще такие боги, как этот?

– Ты имеешь в виду проклятых или запертых, чтобы они осознали ошибочность своих суждений?

– Не знаю… И тех и других?

Карасу-тэнгу явно хотел ответить. Он даже открыл рот, но ни звука так и не произнес, вместо этого на его лице отразилась легкая паника. Аямэ невольно напряглась. Если он так отреагировал, то что ей делать?

– Каждый из заключенных может быть проклятым… – словно самому себе пробормотал Карасу-тэнгу.

– Что?

Это казалось одновременно очевидным и нет. То, что бог этого леса стал чудовищем, не означало, что и остальные боги, заключенные в тюрьмы своих домов, обратились монстрами. Но невозможно отрицать и обратное. Аямэ помнила, как энергия Ёми[52] бурлила в телах демонов и богов, делая их сильнее. И перед тем как запереть предателей, вряд ли кто-то проводил обряд очищения от скверны, так что…

– Сколько богов оказались предателями? – с дрожью в голосе спросила Аямэ, требовательно глядя в напряженное лицо Карасу-тэнгу.

Он молчал. Все так же стоял на одном месте – перья на целом крыле дрожали явно не от ветра – и продолжал тихо размышлять, не делясь своими соображениями на этот счет. К несчастью для него, Аямэ никогда не отличалась терпением, и этот раз не стал исключением.

– Цубаса!

Он дернулся всем телом, по-птичьи резко поднимая голову и отрывая взгляд от земли.

– Сколько богов оказались предателями, Цубаса-сан? – Она бы не стала использовать его настоящее имя, ответь он на ее вопрос сразу. Аямэ до сих пор сомневалась, может ли вообще называть его настоящее имя, ведь даже Генко обращалась к нему не иначе как Карасу-тэнгу. Но сейчас ее больше волновал ответ.

Поджатые губы и нахмуренные брови не предвещали ничего хорошего. Он долгое время не говорил ничего, а после оглушил ее тихой, пугающей фразой:

– Предателей больше сотни. Заточены по всей стране. И если они вырвутся на волю…

– Почему боги ничего с ними не сделали? – резко прервала его Аямэ.

– Потому что оммёдзи слишком пострадали. – Цубаса тяжело вздохнул, будто сожалел, что ему приходится пояснять столь очевидные вещи. – Боги не терпят измены, и если бы они могли, то избавились бы от предателей сразу, однако… Не считая тебя и твоего брата, еще с десяток оммёдзи способны убить бога. Только те, кто лично получил благословение. Вы сражались с ёкаями, и многие погибли, в стране окончилась война, и люди приходили в себя, а потому молились не так часто – все это мешало покарать предателей так, как привыкли боги. Потому их и заперли.

– А освободить их может любой… – растревоженной змеей прошипела Аямэ, но Цубаса покачал головой:

– Нужно обладать достаточно большими запасами ки, чтобы снять печать. Так что сделать это не так и просто. Впрочем… печати тоже не будут держаться вечно.

Какое-то время Аямэ смотрела на Цубасу напряженным хмурым взглядом, а потом произнесла едва слышно, не скрывая обвинения в голосе:

– Я, не задавая вопросов, послушала тебя и освободила бога. Мы сражались с ним и оба пострадали. Был ли в этом хоть какой-то смысл?

Он ответил не сразу. Весь вид Цубасы говорил о том, что сказанное не понравится Аямэ, но она все равно упрямо и выжидающе смотрела на него.

– Боги знали, что однажды кто-то достаточно сильный окажется рядом с заключенным предателем и случайно или умышленно освободит его. Или же печать сломается. И когда это произойдет, оммёдзи будут обязаны разобраться со всеми богами, которых заперли. Если ками осознали свои ошибки – хорошо, если же нет – их следует уничтожить.

– Так я начала эту… что? Войну? Чистку? – Аямэ закричала, сжимая танто так сильно, что рука отозвалась болью, а несколько виноватый взгляд Цубасы окончательно вывел ее из себя. – И из-за меня оммёдзи теперь придется сражаться с кем-то подобным?!

– Только что ты сражалась с когда-то миролюбивым богом, и только поэтому он не стал еще опаснее, чем мог бы.

Холод пробежал по влажному от крови затылку, нырнул под ворот и устремился вниз по позвоночнику, заставив Аямэ замереть и забыть о своей злости. Один оммёдзи на десяток, а то и больше богов. Она наивно верила, что все закончилось битвой два года назад, но реальность, как и боги, которые все это задумали, оказалась более жестокой и беспощадной.

Если – или, что более ужасно, когда – боги освободятся… Им всем настанет конец.

Глава 3. Неловкая забота

В Бюро оммёдо с поздней ночи, когда вернулась Аямэ, и до самого рассвета царил хаос. Довольно строгие правила соблюдения тишины после часа Собаки[53] упразднили. Обычно это время отводили под медитацию или чтение, чтобы успокоить энергию и как следует отдохнуть. Если же кто-то отправлялся на задание – оммёдзи вели себя довольно тихо. Но этой ночью спали разве что те, кто вернулся после долгого пути и тяжелых сражений, да младшие ученики. Остальные оммёдзи собрались во внутреннем дворе Бюро, чтобы обсудить последние новости, которые им принесла Аямэ, и провели всю ночь за беседой о происходящем.

– Более сотни богов? – то и дело звучало в толпе, хотя Аямэ ответила на этот вопрос по меньшей мере раз десять.

В другое время она бы разозлилась, что ее слова подвергают сомнениям или что ей снова нужно повторить слова Карасу… Цубасы. Аямэ мысленно одернула себя. Он позволил ей использовать свое настоящее имя, и она намеревалась впредь так и делать.

Вопрос, заданный парой десятков разных голосов, был прост и понятен. Никто не хотел верить, что проклятых богов настолько много. И что оммёдзи могут противопоставить им только тринадцать своих человек. Йосинори, ее названый брат, сильнейший оммёдзи их поколения и всей страны, владеющий двенадцатью сикигами-генералами – самыми могущественными духами, которых когда-либо мог призвать человек. Аямэ, которой подчинялись восемь духов-защитников. И еще одиннадцать человек из Бюро, каждый из которых мог призвать семь сикигами одновременно. Среди Сайто тоже имелись достойные оммёдзи с таким количеством сикигами, чем невероятно гордились, но никто в клане не согласится сотрудничать ни с Бюро, ни с ёкаями, чья помощь в борьбе с чудовищами может оказаться необходимой.

Невелика армия против монстров.

И это не говоря о том, что все предпочли игнорировать убийства оммёдзи, о которых болтали в клане Сайто.

– Тетушка? – Аямэ дернули за подол хаори, и она удивленно опустила взгляд. Солнце только загоралось на горизонте, так почему Ясуси уже проснулся? Самые младшие из учеников могли отсыпаться до часа Змеи[54], а этот ребенок почему-то решил встать пораньше?

Но самое главное – почему она не заметила его приближения и присутствия рядом?

Зевок, который Аямэ с трудом подавила, вернул все на места: она выехала обратно в столицу практически сразу после выматывающего сражения, где надышалась проклятым воздухом, да еще и провела на ногах всю ночь. Организм настойчиво требовал отдыха, но пока она не могла его себе позволить.

– Тетушка? – снова дернул ее за хаори Ясуси, и Аямэ отстраненно отметила, что ее не воротит от «тетушки», хотя она и просила мальца так ее не называть.

– Что? – сосредоточившись на племяннике, спросила она, силой воли разгоняя туман в голове.

– Я видел большую кошку.

Аямэ моргнула, пытаясь понять, что он сказал.

– Кошку? – переспросила она, не обращая внимания на то, что могла сейчас выглядеть глупо.

– Очень большую. Почти как твой волк.

Аямэ напряглась всем телом. Ясуси не лгал – никогда и ни при каких обстоятельствах, – предпочитая промолчать, чем обмануть кого-то. Она уважала за это мальчишку и поэтому не видела смысла сомневаться в его словах сейчас. И это же заставило ее подобраться и впиться в него взглядом. В конце концов, животные таких размеров водились только в лесах и были опасны.

– Где ты ее видел? – строго спросила Аямэ, из-за чего Ясуси сжался, боясь отвечать на вопрос, но все равно тихо произнес:

– В нашей комнате.

Ей послышалось. Наверняка сказались усталость, легкое отравление и отсутствие сна.

– Ладно… – Аямэ тряхнула головой, пытаясь собрать мысли, которые разбегались, как завидевшие ее мелкие ёкаи. – Расскажи мне, как это случилось.

– Мне приснился сон, – несмело начал Ясуси, но, поняв, что его внимательно слушают, забормотал с небывалой прежде скоростью. – Это было очень страшно. Как будто все демоны с картинок ожили и нападали на людей. Их было много! Очень много! Я был со старшей девочкой, а потом она упала и исчезла, а потом… потом я был один, а ёкаев стало вдруг еще больше, и я очень испугался! Я… я… я очень хотел, чтобы кто-то был рядом! А потом проснулся и увидел в комнате кошку.

Аямэ моргнула раз, второй, потом еще раз и наконец окинула Ясуси нечитаемым взглядом с ног до головы. Ему же было шесть! Так какого?..

– Кошка… исчезла, когда ты проснулся и увидел ее? – на всякий случай решила уточнить Аямэ для уверенности.

– Эм, – замялся Ясуси, Аямэ вскинула бровь, требовательно глядя на него. – Вообще-то она пошла за мной. Кошка за домом. Тетя, все хорошо?

Мелкий гаденыш, судя во всему, умудрился призвать сикигами в шесть лет – неслыханно рано по любым стандартам – и имел наглость спросить, все ли хорошо?!

– Ладно, показывай свою кошку. – Аямэ крепко зажмурилась и перевела дыхание, пытаясь прийти в себя.

Ясуси, явно довольный, что от него не отмахнулись, ухватил Аямэ за руку и потащил за собой. Вдохновленный, что за ним послушно следуют, он ускорился, и довольно скоро они свернули за угол дома и едва не налетели на ту самую кошку. Хотя назвать ее хищной лесной кошкой было куда правильнее и разумнее.

Чуть размытые очертания подрагивали, однако животное выглядело удивительно целостным для впервые призванного сикигами. И держалось в мире людей на порядок дольше, чем это обычно происходило. Ее собственный волк, призванный Аямэ в восемь лет сразу после смерти Рэн, развеялся спустя несколько мгновений, пусть и выглядел как настоящий хищник – никто не мог отличить духа от простого животного.

Ясуси завороженно смотрел на кошку, чей хвост лениво волочился по земле. Даже руки мальца подрагивали, словно он хотел подойти к сикигами и запустить пальцы ему в шерсть.

– Ясуси-тян, – негромко начала Аямэ, переводя взгляд с кошки на племянника, который неохотно оторвал глаза от животного. – Ты не устал?

Он задумчиво склонил голову набок, прислушиваясь к ощущениям. Ясуси выглядел выспавшимся, отдохнувшим, пусть и немного напряженным, как после тренировки.

– Немного? – нерешительно произнес он, поднимая взгляд на Аямэ. – Я… в порядке.

– Хорошо, – кивнула она, вновь обращая внимание на кошку. – Я могу подойти к твоему сикигами?

– А она вас не обидит? – тут же взволнованно спросил Ясуси, вцепившись в хаори двумя руками, и даже потянул Аямэ на себя.

– Ты же не хочешь меня обидеть?

– Нет! – В его голосе отчетливо слышалось возмущение пополам с паникой.

Аямэ мягко отцепила от себя детские пальцы, несколько неуклюже, но легко и тепло похлопала Ясуси по голове, а после решительно приблизилась к сикигами. Кошка вперилась в нее немигающим взглядом прозрачно-зеленых глаз. Ее собственный сикигами волка появился рядом и тут же немного вышел вперед, намереваясь защищать Аямэ в случае опасности.

Она легко потрепала волка по холке, а после решительно протянула руку к кошке, словно та была простым животным. Когда она никак не отреагировала, Аямэ тихо хмыкнула и решительно опустила руку на голову духа, разместив ее точно между ушами, и поскребла пальцами шерсть – мягкую и густую. Сикигами не совсем довольно заворчал, но так и остался сидеть на месте, позволяя Аямэ рассмотреть его со всех сторон.

Как она и думала, сикигами практически полностью сформировался. Он лишь изредка размывался, возвращаясь в свою духовную ипостась. Аямэ вновь посмотрела на Ясуси, который вжал голову в плечи и не сводил глаз с духа, будто опасался, что тот нападет.

– Ясуси-тян, расслабься.

Он мельком взглянул на Аямэ и вновь вперился взглядом в сикигами. Своего сикигами.

Аямэ тяжело вздохнула. Это не ее обязанность – успокаивать ребенка и пояснять, что случилось, а Йосинори или в крайнем случае Генко. Точно не ее. Она даже не знала, какие слова подобрать, чтобы донести до Ясуси, что он сделал.

Волк, следуя мысленному указу своей хозяйки, повалил мальца на землю, по-собачьи обнюхивая ошарашенное лицо. Кошка под рукой Аямэ напряглась, став совершенно целостной – ни малейшего изъяна, – но довольно быстро успокоилась, и только мечущийся по земле хвост указывал, что сикигами готов в случае необходимости защитить своего призывателя.

– Ты знаешь, кто такой волк? – спросила Аямэ, оставляя кошку в покое и подходя к племяннику.

– Ваш сикигами, тетя, – уворачиваясь от мокрого носа, ответил Ясуси.

– А кто такой сикигами?

– Дух-защитник.

– Подробнее, пожалуйста, – как на занятиях, которые порой проводила, произнесла Аямэ. Учитель из нее вышел откровенно паршивый, но сейчас она старалась.

– Ну… Это духи, которых может призвать оммёдзи?

Аямэ еще раз тяжело вздохнула. Прежде не было прецедентов, чтобы сикигами призывали в шесть лет, но многое происходило впервые. Когда-то самым молодым призывателем называли ее. Даже Йосинори призвал своего первого сикигами позже, но только потому, что до того момента не нуждался в духах-защитниках. Ну и потому, что первым его сикигами сразу стал один из двенадцати генералов, а на это требовалось колоссальное количество сил.

В любом случае будущим оммёдзи рассказывали о духах только лет в восемь-девять, так что неудивительно, что Ясуси не знал подробностей.

– Сикигами – это духовные сущности: мелкие, незначительные ками, ёкаи, которые по какой-то причине не исчезли в Ёми, сильные души давно умерших людей. Их объединяет одно – в прошлом они творили зло. И чтобы хоть как-то загладить свою вину и покинуть мир людей, промежуточный для них, чтобы исчезнуть или переродиться, эти сущности могут стать сикигами. При условии, что их призовет оммёдзи.

Ясуси сосредоточенно кивнул, что выглядело несколько забавно, так как его все еще придавливал к земле волк, продолжая обнюхивать. Для своего возраста Ясуси был слишком умен. Во благо себе или во зло – неясно.

– Тетя, получается, эта кошка…

Аямэ улыбнулась, и Ясуси снова кивнул.

Волосы, и без того спутанные, теперь окончательно извозились в пыли, и Аямэ постаралась не рассмеяться. Обычно Ясуси представлял собой образцового ученика – ни единого пятнышка на одежде, ни одного замечания к поведению. Сейчас же он больше напоминал Аямэ… ее саму после смерти Рэн. Запыленный, растрепанный и нахмуренный, потому что волк продолжал к нему ластиться. Аямэ в детстве так выглядела в большинстве случаев потому, что хотела позлить мать.

Кику никогда не показывала, что по-настоящему горевала. Аямэ и вовсе считала, что мать не испытывала боли от потери старшей дочери. Сожаления, что истинная наследница клана не принесет ей ожидаемого почета, у нее наверняка были. Огорчение из-за того, что в живых осталась обещанная богам дочь, тоже. Аямэ могли забрать в любой момент, и тогда уже не Кику бы заправляла всем в клане, влияя на дочь, а Хитоси – странный и не особо любимый племянник, которого матушка отдала на воспитание бывшей супруге отца, а не растила сама, как полагалось.

Кику всегда думала только о себе. Дети для нее были не более чем средством удержать в своих руках власть.

Покачав головой, чтобы отогнать ненужные мысли, Аямэ сосредоточилась на Ясуси. Он наконец выбрался из-под волка и теперь отряхивал одежду, приводя себя в порядок, пытаясь стать тем самым образцовым учеником.

– Ясуси-тян, ты ведь понял, почему я спросила тебя о сикигами?

Он прекратил отряхивать свое хаори и неловко выпрямился, нервно теребя пальцами штанину. Бросив настороженный взгляд на кошку, Ясуси кивнул.

– Это… мой сикигами. – Он сглотнул, а после неожиданно решительно посмотрел на Аямэ и с жаром забормотал: – Но как я мог призвать сикигами? Тетя, я же…

Он неопределенно взмахнул руками, словно это могло все объяснить, и посмотрел на своего духа. Кошка, следуя неосознанной команде мальца, подошла ближе и ткнулась Ясуси в ногу, потерлась и уселась на землю, обвив хвостом его ноги.

Аямэ нахмурилась, понимая, что сикигами до сих пор не развеялся. Сонный разум отказывался думать быстро, и именно поэтому она сперва не обратила внимание на, казалось бы, очевидное.

– Ясуси-тян. – Он повернулся к ней, как цветок, следующий за солнцем, – мгновенно и с неким предвкушением. – Ты все еще не устал?

– Нет, – последовал почти незамедлительный ответ. – Это плохо?

Она проигнорировала вопрос и вместо этого взяла руку Ясуси в свою. Легко найдя точку сердца, чтобы проверить потоки жизненной энергии, Аямэ стала прислушиваться к ощущениям. Энергия Ясуси оказалась в норме – лилась ровным, спокойным потоком, который ничто не нарушало. Ки казалась чуть слабее, что объяснялось наличием сикигами, но в остальном он был в полном порядке. Слишком в порядке, если задуматься, потому что для шестилетнего мальца ки протекала настолько стабильно, что наводило на определенные мысли.

– Думаю, твой отец будет рад узнать, что ты стал самым молодым оммёдзи, призвавшим сикигами. – Аямэ подавила зевок и неловко похлопала расцветшего от похвалы Ясуси по плечу.

– Уже призвал сикигами? – Голос Йосинори, как всегда спокойный и расслабленный, дарящий чувство покоя и безопасности, не должен был стать настолько неожиданным, но Аямэ все равно невольно дернулась.

Йосинори посмотрел на нее несколько встревоженно и взволнованно, одним взглядом спрашивая, все ли хорошо, пока Ясуси с радостным вскриком вцепился ему в ногу. Аямэ повела плечом, тем самым говоря, что в порядке, после все объяснит, и направилась в дом, оставив брата с племянником. Если раньше отдельным домом владел только Йосинори, то теперь и она обзавелась собственным небольшим жильем на территории Бюро. Единственное хорошее, что сделали для нее Сайто, – достаточно громко возмущались, чтобы их единственной наследнице, благословенной самим Сусаноо-но-Микото, выделили небольшую минка.

Не то чтобы она собиралась их когда-нибудь за это благодарить.

Как всегда, чистый, прибранный дом встретил ее прохладой и тишиной. Ей даже подготовили завтрак, но последнее, чего сейчас хотела Аямэ, – это есть. Она лениво размышляла, можно ли считать связь Йосинори с Ясуси такой же, как связь бога с его благословенным. Каким-то образом – и Аямэ подозревала Генко в помощи – Йосинори смог установить с сыном весьма схожую связь. Чем ближе он находился к Ясуси, тем стабильнее и сильнее была ки мальца. Ей стоило раньше додуматься до этого. И в другое время она бы обвинила себя в оплошности, но сейчас размышляла лишь о том, что хочет смыть с себя дорожную пыль и усталость, лечь на футон, с головой укрыться одеялом и проспать до завтрашнего утра.

Скинув пропахшую потом, грязью и кровью одежду, Аямэ блаженно выдохнула. Подготовленная служанками вода в кувшине оказалась теплой, и умывание принесло долгожданную свежесть. Чистое одеяние, уже ожидающее ее, приятно скользнуло по телу, и Аямэ наконец ощутила, что окончательно расслабилась. Она лениво прошла в спальню, довольная, что постель уже подготовлена, но замерла в проходе, когда взгляд безошибочно наткнулся на растерянного Цубасу, который стоял у окна.

– Ты что здесь делаешь? – Она не собиралась отправляться на бой с еще одним проклятым богом, если Цубаса прибыл к ней за этим.

Мгновение он выглядел нерешительным, словно не знал, что сказать, но после все же произнес, старательно отводя взгляд:

– Пришел убедиться, что ты в порядке.

– Я в порядке.

Молчания, повисшего между ними, казалось, можно коснуться. Аямэ не желала говорить – все ее внимание сосредоточилось на футоне, который призывал ее мягкостью и долгожданным теплом.

– Можешь стоять тут хоть весь день, но я собираюсь спать, – в итоге сказала она, упрямо и даже по-детски игнорируя гостя, и забралась под одеяло с головой. Хриплый возмущенный звук, который издал Цубаса в ответ, стал последним, что она услышала, перед тем как быстро и легко провалилась в сон без сновидений.

Очнулась она резко, словно от толчка, и рывком села, встревоженно оглядываясь и скидывая с себя толстое одеяло, чтобы оно не мешало в случае опасности. Сердце колотилось, как у загнанной лошади, каждый вдох давался с трудом, а глаза выискивали опасность, которой не было. Аямэ покрутила головой, пытаясь понять, что могло ее разбудить, но так ничего и не увидела, если не считать привалившегося к окну Цубасу, который нечитаемым взглядом смотрел куда-то вдаль.

Она думала, что он ей привиделся. Искренне полагала, что уставший разум, в котором по кругу с небольшими перерывами на что-то более спокойное вращались мысли о проклятых богах, подсунул ей видение того, кто помог ей справиться с одним из них. Но Цубаса действительно стоял в ее комнате. И она не понимала, что он здесь забыл.

– Выспалась? – Он не отрывал взгляд от того, что происходило на улице, и это заставило Аямэ вспылить.

– Раз уж решил поговорить, то хотя бы смотри на меня, когда обращаешься!

– Конечно, но только после того, как на тебе будет больше одежды, а не только тонкий нагадзюбан.

Аямэ, готовая продолжить спор, застыла и, покраснев, торопливо натянула на себя одеяло. Боги, никогда в жизни она не чувствовала себя настолько опозоренной. Лишь однажды она испытала подобную неловкость – когда вломилась в дом к Йосинори, не учтя, что там находилась Генко. Очень обнаженная и довольная Генко, которая расхаживала в съехавшей с одного плеча нижней рубахе, не скрывающей россыпь синих меток на белоснежной коже.

Тогда Аямэ хотелось выколоть себе глаза, но даже это не спасло бы ее от того, что отпечаталось в памяти.

– Отвернись, – приглушенно проворчала она. Раздался шум, после которого Аямэ позволила себе выглянуть из укрытия и убедиться – Цубаса благоразумно отвернулся.

Торопливо выбравшись из-под одеяла, Аямэ метнулась в соседнюю комнату, где прислуга оставила ей чистую одежду, как делала это каждый раз. Оделась тут же. Сменила исподнее, про которое попросту забыла в прошлый раз, торопливо натянула на плечи короткое косодэ, затянула пояс и, буквально запрыгнув в хакама, быстро надела белые таби. Хаори она набросила на плечи уже не спеша, спокойно идя обратно в спальню и теперь чувствуя себя готовой к встрече. Она все еще испытывала неловкость, но одежда вернула ей контроль над разумом, и Аямэ могла сделать вид, что ее не задело собственное недопустимое поведение.

– Итак, – вместо приветствия начала она, войдя в комнату, – что тебя привело ко мне?

– Как я уже говорил, но ты это проигнорировала, нужно убедиться, что ты никак не пострадала после встречи с проклятым богом, – тут же ответил Цубаса, осматривая Аямэ с ног до головы. Взгляд его ничего не выражал, но, кажется, одетой она нравилась ему чуть больше. По крайней мере, он смотрел на нее, а не мимо.

– И это нужно делать сейчас? – Аямэ выгнула бровь и скрестила руки на груди. Она не припоминала, чтобы после сражения у Сиракавы хоть кто-то из божественных посланников проверял оммёдзи, участвовавших в битве. Ни разу.

– Аматэрасу-омиками решила, что чем раньше, тем лучше. – Судя по поджатым губам, Цубаса остался доволен этим решением примерно так же, как и сама Аямэ. Нисколько.

Она подавила желание фыркнуть – никто не мог гарантировать, что богиня, очевидно наблюдавшая за ней, не воспримет столь пренебрежительный жест в свою сторону. Так что Аямэ предпочла сделать вид, что ранее не произошло ничего необычного, внимание Аматэрасу-сама – закономерная реакция на произошедшее, и принялась рассматривать Цубасу.

Высокий и стройный, с резкими птичьими движениями и нахмуренными бровями. Ей приходилось чуть приподнимать подбородок, только бы видеть его лицо, безуспешно пытаясь разгадать эмоции, сокрытые под равнодушным выражением. Воронью маску тэнгу он прикрепил к поясу, поэтому ничто не скрывало разноцветных глаз, которые так же внимательно следили за Аямэ, и придающий весьма благородному образу разбойничий вид шрам. На мгновение она задумалась, как Цубаса получил его, но быстро отбросила эти мысли. В конце концов, это не ее дело.

В целом он выглядел как обычно. Холодным, отстраненным, равнодушным. Ничего нового. Разве что… Аямэ моргнула, пытаясь понять, не привиделось ли ей, но, кажется, нет.

– Это… пух? – Аямэ воззрилась на крыло Цубасы, который неожиданно раздраженно и даже зло посмотрел в ответ, словно защищался. Может быть, такие вопросы запрещалось задавать или подобные раны – позор среди крылатых ёкаев?

– Никто не рождается сразу с перьями и способностями к полетам, – отрезал Цубаса и вновь скрестил руки на груди, словно пытаясь оградиться от взгляда Аямэ. – И новое крыло не появляется по желанию.

– Нет-нет, я не о том! – тут же покачала она головой, не в состоянии отвести взгляд от мягких на вид перышек. – Просто они… так быстро отросли…

– А не должны были? – все в той же защитно-агрессивной манере ответил Цубаса.

– Ну… Генко так и осталась без руки… – пожала плечами Аямэ.

– Ах, ты об этом. – От нее не укрылось, как расслабился Цубаса. – Энергия Ёми в ране Генко-сан была чистой, что же касается скверны проклятых богов… Их энергия не более чем болезнь. Вовремя искоренишь заразу – и будешь здоров. Оставишь как есть – погибнешь. Я предпочел пожертвовать перьями и отрастить новые, чем полностью лишиться крыла, как ты помнишь.

Она кивнула, все еще не сводя глаз с крыла. Аямэ даже не представляла, что это возможно. Сбросить перья, как змея кожу, чтобы отрастить новое, здоровое оперение. Это выглядело странно. Необычно. И совершенно неуместно, потому что она до сих пор не понимала, почему Цубаса находился у нее дома, хотя наверняка успел убедиться, что на нее никакая скверна проклятого бога не повлияла.

– В любом случае как долго ты еще намерен оставаться рядом со мной? – отразив позу Цубасы, спросила Аямэ.

– Мне хотелось бы встретиться с главным оммёдзи. Проклятые боги – лишь одна из проблем.

– Есть еще? – Она нахмурилась. Погибшие оммёдзи, о которых она слышала в клане? Потому что из всего происходящего в стране только эта причина могла быть достаточно весомой, чтобы божественный посланник прибыл к людям. Точно не ради того, чтобы убедиться в ее здоровье.

Цубаса не ответил на вопрос, предпочтя отвернуться к окну и следить за происходящим снаружи. Но Аямэ знала: там не было ничего интересного. Ей отдали один из наиболее отдаленных домов, а окна спальни выходили на стену, что ограждала Бюро, да пару кленовых деревьев – довольно тонких и малолиственных, так что их ветви уже давно облетели.

Очевидно, Цубаса не желал разговаривать. И она не намеревалась навязывать ему свое общество.

Солнце еще не скрылось за горизонтом, так что проспала Аямэ не слишком долго. Основные волнения среди оммёдзи наверняка утихли, так что Нобуо-сенсей, скорее всего, был в своем кабинете.

Не говоря ни слова, словно зная, что Цубаса последует за ней, Аямэ развернулась и направилась к выходу. Тихий шорох за спиной подтвердил предположение. К ее удивлению, в гэнкане стояла не только ее пара обуви, но и его, это озадачило Аямэ, но она решила не заострять на этом внимание. Ее больше заботило, как отреагируют остальные оммёдзи на присутствие ёкая в стенах Бюро оммёдо.

Как оказалось, большинство даже не заметили, что среди них бродит тэнгу. Подростки и дети неотрывно смотрели на Аямэ и низко кланялись, когда она проходила мимо, но спокойно продолжали свой путь дальше, стоило им разминуться. Оммёдзи, что могли призвать не более двух сикигами, тоже не видели Цубасу, поэтому только здоровались с ней и торопились заняться своими делами.

– Все дело в духовной энергии? – спросила Аямэ, когда один из старших оммёдзи, подчинивший себе пять духов, выгнул бровь и заинтересованно уставился на Цубасу.

– Да, – просто кивнул он. – Ёкаи часто бродят среди людей, вполне умело прячась и маскируясь. И либо это достаточно сильные демоны, чтобы скрыть свое присутствие, либо слишком слабые в вашем понимании.

– И ты точно не относишься ко вторым. – Аямэ остановилась у главного здания и обернулась к все такому же спокойному Цубасе. – Так кто же ты?

– Тот, кто помог тебе в детстве, – спустя время ответил он, на что Аямэ хмыкнула. Это она уже знала, поведал бы что-то новое.

Их связь с Цубасой, родившаяся из его порывистого желания спасти ее, казалось, становилась только крепче, чем больше они виделись. Когда-то он помог ей с они, после – защитил от бога-предателя и сражался с ней бок о бок в Сиракаве, сейчас и вовсе встал с ней в пару, чтобы побороть проклятого бога. Их встречи были редкими, но значимыми, и каждая заставляла их все больше и больше полагаться друг на друга.

И Аямэ отчего-то одновременно жаждала узнать, к чему приведут их эти столкновения в будущем, и боялась того, что случится.

В коридорах они никого не встретили. Младшие ученики готовились ко сну, значительная часть старших оммёдзи собирались на задания, кто-то наверняка отсыпался после сражений и усердных тренировок. В Бюро было удивительно тихо, а ведь еще вчера все никак не могли успокоиться после того, как Аямэ принесла с собой дурные вести.

Из кабинета Нобуо-сенсея плавно вышел Йосинори, бесшумно закрыв сёдзи. Он бросил заинтересованный взгляд на весьма любопытную пару перед собой, но ничего не сказал, только поклонился и спокойно прошел мимо – очевидно, в собственный дом, где его ждал сын. Аямэ с трудом подавила смех. Для большинства Йосинори мог бы показаться равнодушным к увиденной ситуации, но она знала его лучше – брат выглядел удивленным, если не сказать ошарашенным. Слишком уж близко она находилась к Цубасе.

Аямэ невольно позлорадствовала. Не только ей предполагать, чем наедине занимаются люди – или люди и ёкаи – противоположного пола. Так что пусть Йосинори немного поломает голову, как так вышло, что Аямэ оказалась рядом с Цубасой.

Нобуо-сенсей выглядел уставшим и осунувшимся. Вероятно, он не спал уже больше суток, и это сказывалось на обычно крепком мужчине. На его лице отчетливее виднелись морщины, плечи чуть ссутулились, а взгляд не поражал привычной остротой и вниманием, а скорее потух и опечалился.

– Ах, проходите. – Он махнул рукой, приглашая Аямэ и Цубасу войти, и даже этот жест в исполнении Нобуо-сенсея казался тяжелым, как если бы вес всех прожитых лет вдруг обрушился на его плечи. – Карасу-тэнгу, полагаю. Наслышан о вас.

Цубаса вежливо поклонился и кивнул, устраиваясь в идеальной сэйдза точно напротив Нобуо-сенсея. Аямэ присела рядом после такого же приветственного поклона, готовая внимательно слушать, о чем пойдет речь.

– Сайто-сан уже предупредила вас об опасности, которая может обрушиться на страну.

Аямэ дернулась, не сразу поняв, что Сайто-сан – это она. В ее памяти так обращались к отцу или кому-то из старейшин, но не к ней, поэтому услышать это имя по отношению к себе оказалось… странно. Не неприятно, но точно странно. Впрочем, следовало сосредоточиться на разговоре. Раз уж с ней Цубаса не хотел говорить, то необходимо обратить внимание на то, что он намеревался сообщить Нобуо-сенсею.

Цубаса не задавал вопросов, он утверждал, когда упомянул об опасности. Словно не сомневался, что именно эти слова Аямэ произнесла по прибытии в Хэйан, – предупреждение, а не отчет о выполненной работе. Она предпочла оставить размышления на потом, потому что не знала, как на них реагировать. Стоило ли разозлиться, что Цубаса столь хорошо ее знал, хотя они виделись всего несколько раз? Или чувствовать благодарность, потому что зачастую люди предполагали, будто она скорее покажет себя в лучшем свете, чем сообщит о чем-то важном.

В любом случае это были размышления на другой раз. Сейчас следовало сосредоточиться на главном.

– …Боги не уверены, насколько долго продержатся барьеры на домах проклятых ками. Мы не можем сказать, что все, кто выступал против Небес, поражены скверной и обратились в чудовищ, но вероятность слишком высока.

– И что вы предлагаете? Действовать на опережение?

– Да. И тому есть причина: до нас дошли сведения, что кто-то на земле уничтожает оммёдзи. И если этот противник сможет захватить или переманить угрозами или лестью на свою сторону человека с благодатью, то проклятые боги точно вырвутся на волю.

– Неужели вы полагаете, что кто-то из оммёдзи решит примкнуть к тем, кто убивает его братьев?

– Боги известны тем, что не ошибаются. Но оступаются и они, как мы с вами знаем благодаря произошедшему в Сиракаве. Неужели вы правда думаете, что не найдется ни одного человека, которого нельзя чем-то соблазнить, будь то власть, сила или исполнение давнего желания?

– Но даже так… – Нобуо-сенсей нахмурился, явно болезненно воспринимая мысли о возможном предательстве кого-то из оммёдзи. – Рискнул бы человек освободить проклятого бога?

– Люди способны на многое, если у них есть цель и желание этой цели добиться.

За размышлениями Аямэ упустила начало разговора, но даже так уловила суть. В Небесном царстве не знали, кто стоит за нападением на оммёдзи. Но даже малой вероятности, что человек или ёкай – кем бы он ни был – предпримет что-то, дабы развязать новую бойню, оказалось достаточно, чтобы попытаться предотвратить возможную катастрофу.

– Аямэ-тян сообщила, что у нас есть тринадцать оммёдзи, способных противостоять чудовищам, – сказал Нобуо-сенсей. Это не звучало самоуверенно, скорее как просьба пояснить, почему они не смогут справиться с потенциальным врагом сами, без указания богов.

– Бог, с которым сражалась Сайто-сан, никогда не обладал достаточно разрушительной мощью. Поверьте, таких богов не слишком много – большинство, увы, превосходят его по силе и способностям.

– Насколько? – вклинилась в разговор Аямэ. – Насколько они превосходят то чудовище?

– Они почти равны Кагасе-о.

Ей пришлось сжать руки в кулаки и незаметно перевести дыхание. Кагасе-о. Один из богов-предателей, с которым Аямэ боролась лично. Бог сражений, жаждущий битв и крови, который решил, что Небесный порядок ошибочен и главных богов пора сместить.

Кагасе-о снился Аямэ почти так же часто, как и смерть сестры. Она все еще отчетливо слышала его смех, его раздраженное рычание и голос, полный презрения. В своих кошмарах она порой видела, как снова и снова Кагасе-о вспарывает живот Тетсуи – ни в чем не повинного юноши, лишь по воле случая ставшего жертвой в битве между богами, – и парень смотрит на Аямэ пустыми глазницами, в которых читается упрек.

Если бы ты была сильнее, я бы не погиб. Если бы ты лучше тренировала меня, я бы не погиб. Если бы ты была быстрее и решительнее…

На до боли сжатый кулак опустился черный пух. Одно еще не сформировавшееся перо заставило ее отвлечься от собственных мыслей и сосредоточиться на настоящем.

Аямэ сделала глубокий вдох и тихо, медленно выдохнула, отмечая, что Цубаса и Нобуо-сенсей все еще говорят и ее отчужденности, что захватила на время сознание, не заметили. По крайней мере, не заметил Нобуо-сенсей, а вот Цубаса – более чем.

Она поспешно спрятала пушинку в рукав косодэ и постаралась сосредоточиться на разговоре. Аямэ была слишком рассеянной.

– Чем могут помочь посланники богов? – Нобуо-сенсей переплел пальцы, как делал каждый раз, когда волновался. – Я не хочу приуменьшить вашу силу, но, согласно сведениям Аямэ-тян, с прошлым чудовищем она справилась по большей части сама.

Цубаса не выглядел задетым этой фразой, – наоборот, почтительно кивнул, соглашаясь.

– Ёкаи, что прислуживают богам, тоже могут делиться… не благодатью, но силой, – терпеливо ответил Цубаса. – Как я говорил, боги не могут уничтожить других богов на земле, иначе будут наказаны Небесами. Но посланники обладают собственными способностями и наделены благословением богов. И когда мы одаряем нашей силой человека, он становится сильнее, быстрее, проворнее… Все зависит от того, какой именно ёкай подарил свои силы. Разница с благодатью в том, что наш дар в большинстве случаев длится не более нескольких часов, в то время как благословение хранится годами.

Нобуо-сенсей покивал, принимая такое объяснение, и бросил на Аямэ быстрый, внимательный взгляд. Он словно хотел что-то сказать или спросить у Цубасы, но совершенно неожиданно тот резко дернул головой, как испуганная далеким громким звуком птица: недостаточно шумно, чтобы улететь от опасности, но чтобы насторожиться – вполне. Вот только лицо его не ожидаемо нахмурилось, а скорее сосредоточилось.

– Я вернусь за ответом о возможном… союзе через пару дней. Сейчас прошу прощения – Аматэрасу-сама желает меня видеть. – Цубаса поклонился и исчез в вихре иссиня-черных перьев. Несколько неокрепших пушинок упрямо прилетели на колени Аямэ, и она бездумно отправила их в рукав.

– И каким будет ваше решение? – задала вопрос Аямэ, только бы занять чем-то возникшую напряженную тишину.

– Я не могу отказать. Во-первых, потому что этого желают боги, даже если предложение и звучит так, словно они ни на чем не настаивают. А во-вторых… Карасу-тэнгу прав. Если напавший на оммёдзи сможет каким-то образом освободить хотя бы одно чудовище, то нам придется сложно. Страна и без того пытается подняться на ноги после затяжной войны, а если еще и это…

Аямэ кивнула. Она рассуждала так же. Да и предотвратить заранее, чем разбираться с последствиями, в этом случае куда предпочтительнее. И она готова отправиться за новым богом сразу, как только отдохнет в должной мере. Только бы никто из проклятых богов не вздумал обратиться пауком.

– Ступай. – Нобуо-сенсей поднялся на ноги и направился к сёдзи, что выходили во внутренний сад. – Ты все еще выглядишь разбитой. А после я дам тебе задание, которое вполне может касаться одного из чудовищ, судя по сведениям.

Она не спорила. Не в этот раз, когда дневного сна не хватило и ей отчаянно хотелось вновь вернуться под теплое одеяло, перед этим набив желудок, и проспать без сновидений до самого утра. Чтобы завтра с новыми силами отправиться на поимку нового чудовища.

И чтобы спрятать три вороньих перышка в шкатулку, где хранила памятные вещи. Аямэ не знала, почему хотела сохранить их, но мысль засела в голове так прочно, что она просто решила это сделать и не задумываться больше ни о чем.

Глава 4. Воронья истина

– Тебе следовало отдохнуть.

– Вам следовало раньше рассказать, что погибли уже больше десяти оммёдзи.

Аямэ и Нобуо-сенсей уставились друг на друга, сидя по разные стороны стола, и ни один не желал первым отводить взгляд. Аямэ недовольно хмурилась, упрямо поджав губы, в то время как Нобуо-сенсей сидел перед ней с поразительным спокойствием, и только напряженные пальцы, что сжимали кисть, выдавали, насколько ему некомфортно. Она хотела бы порадоваться, что впервые загнала главу Бюро в угол, но никакого удовольствия не испытывала. Аямэ ощущала скорее усталость, раздражение и напряжение, чем удовлетворение человека, который успешно справился со своим прошлым заданием и рвался взять следующее.

Но хуже всего была постоянно растущая внутри тревога, которая порой замолкала, чтобы после вернуться с новыми силами и опять сжимать сердце холодными руками. Аямэ могла сражаться с демонами, чудовищами, богами, людьми, если это нужно. Но бороться с собственными страхами, которые порой давали о себе знать, оказалось в разы сложнее. Потому она и стремилась заглушить их новыми заданиями.

Нобуо-сенсей в итоге отвел взгляд первым, опустив его на бумаги перед собой. Решительным росчерком оставив еще несколько записей, Нобуо-сенсей положил кисть на край тушечницы и внимательно посмотрел на Аямэ. Не пытливо и строго, как в начале встречи, а даже смиренно и почтительно.

– Аямэ-тян, ты понимаешь, почему я не сказал на общем собрании, что нам угрожают не только боги, что могли или не могли обратиться в чудовищ?

– Чтобы не сеять хаос и панику, – кивнула она. Когда разум отдохнул, собрать детали вместе не составило труда. Странные смерти оммёдзи, о которых Аямэ услышала в клане и которых оказалось больше пары, не игнорировали умышленно – о них в Бюро почти никто не знал. Что было не слишком хорошо: если Сайто услышат об умалчивании, обязательно постараются обернуть ситуацию в свою пользу.

– Сообщи я остальным оммёдзи, что их братья и сестры умирают в разы чаще, чем раньше, боюсь, поднялась бы паника.

– Но вы могли сообщить мне. – Аямэ упрямо поджала губы.

– И что бы ты сделала? Бросилась мстить за их смерти? Отправилась по следам ёкаев в бессмысленной попытке найти виновных? Аямэ-тян, за последние два года ты брала больше заданий, чем кто-либо в Бюро. Ты работала до изнеможения и только недавно начала отдыхать, да и то потому, что тебя заставляем я или Йосинори.

Она снова поджала губы и отвела взгляд – наибольшее согласие со словами Нобуо-сенсея, которое он мог получить.

– Ты словно пытаешься от чего-то сбежать, – принялся размышлять он, и Аямэ напряглась. – Что случилось в Сиракаве?

– Ничего, о чем бы вы не знали, – резко ответила она.

– Это из-за смерти того мальчика? Уэно Тетсуя? – Нобуо-сенсей всегда славился своей проницательностью, и это раздражало. – Ты не виновата.

Она знала. Виновным был бог, выпотрошивший паренька, но только потому, что она, как оммёдзи, оказалась слаба. А Тетсуя, за несколько месяцев до битвы с трудом противостоящий весьма слабым нукэкуби[55], смог атаковать бога, пусть и поплатился за это жизнью.

Но не давало Аямэ покоя несколько иное. Смерть Тетсуи слишком сильно напомнила ей о Рэн, и с тех пор она задавалась вопросами, на которые не знала ответов. Значило ли это, что она недостаточно хороша? Чего ей недоставало? Почему только смерть человека, которого ей следовало защищать, заставила ее сражаться лучше?

– В любом случае это неважно, – отмахнулась Аямэ. – Уэно Тетсуя мертв, я жива и просто хочу, чтобы никто не повторил его судьбу.

Не следовало Нобуо-сенсею знать все ее тревоги.

– Но если ты погибнешь на каком-нибудь из заданий, разве тогда не пострадает еще больше людей?

– Я не погибну. – Самоуверенности, с которой Аямэ произнесла эту фразу, могли позавидовать боги. – Поэтому спрашиваю снова: вы дадите мне новое задание?

Нобуо-сенсей переплел пальцы, положил руки на стол и внимательно, требовательно посмотрел на Аямэ. Она знала это взгляд – изучающий, задумчивый, заставляющий раскрыть свои секреты, даже если такого желания не было. Еще лет пять назад Аямэ бы замялась и испытала неловкость, но сейчас просто смотрела в ответ, не отводя глаз, и ждала положительного ответа.

– Я не отпущу тебя искать проклятых богов, – начал Нобуо-сенсей и, прежде чем Аямэ успела возмутиться, продолжил: – Но я дам тебе работу, о которой говорил. В нескольких деревнях вокруг столицы умерли люди. Подозревают ёкаев. Кто-то говорит, что это кидзё, кто-то подозревает нукэкуби, другие и вовсе склонны верить, что это ямауба. Проверь и разберись с демоном. Пока что я могу предложить тебе только это.

Аямэ неохотно кивнула. Вряд ли она могла добиться большего, но даже это лучше, чем безвылазно торчать в Бюро, тренируя детей и принимая экзамены.

Лист бумаги с названиями деревень был измят и покрыт записями разных людей. Судя по всему, письмо передавали из рук в руки, где каждый новый получатель дописывал сообщение о том, что произошло на их землях. Три почерка, каждый не отличался особой элегантностью или красотой, штрихи написаны быстро и не особо аккуратно, а часть текста и вовсе казалась нечитаемой из-за неряшливости, ошибок и торопливости. Но каждое послание имело примерно одинаковое содержание.

В вечернее время в каждой из деревень погибло по два человека: один на въезде в деревню, второй – на выезде. Словно ёкай проходил сквозь селение, убивал только определенное количество человек, а дальше шел к новой деревне, где все повторялось.

Аямэ нахмурилась. Странствующий демон? Она попыталась перебрать в памяти всех ёкаев, кто мог подойти под такую характеристику, но быстро отбросила затею. Список получался внушительным. И даже способ убийства не помог его сократить. Она знала слишком много демонов, перегрызающих глотки своим жертвам.

Аямэ еще раз посмотрела на письмо с просьбой о помощи, пытаясь понять, какая деревня может пострадать следующей. Карта, что возникла перед мысленным взором, услужливо показала две деревни на потенциальном пути ёкая, одну из которых – Аямэ посмотрела на даты нападений – он уже пропустил. Значит, у нее было два дня до нападения на новую деревню. Доехать туда не составит труда, на быстрой лошади путь займет менее чем полдня, но выехать следовало сегодня. Аямэ не исключала, что ёкай мог изменить привычкам и напасть раньше.

Поклонившись Нобуо-сенсею, она встала одним резким движением и покинула кабинет. Голова немного кружилась от переполнявших ее мыслей, но к этому состоянию Аямэ привыкла уже давно, поэтому не особо обращала на него внимание. Проверить талисманы с бумажными сикигами, а заодно – дорожную сумку, зайти к казначею, чтобы получить деньги на непредвиденные расходы… Аямэ столько раз проделывала все это раньше, что теперь мысли ощущались как рой жужжащих насекомых за окном – привычный шум, но ни на что не влияющий.

Ее больше волновал ёкай и вред, который он может нанести.

Аямэ снова взглянула на письмо. Из одной деревни в другую, только два убитых человека, три дня отдыха – и новая жертва уже в следующей деревне. Кто бы мог подумать, что в мире есть столь строгие к собственному расписанию ёкаи.

Дом встретил ее тишиной и гостем, слишком частым в жизни Аямэ в последнее время. Раздраженно вздохнув, она попыталась обойти Цубасу, но он тут же преградил ей путь, мешая войти.

– Да осветит Аматэрасу-сама твой день, – поклонился он, и Аямэ привычно ответила тем же.

– На Небесах нечем заняться? – уперев руки в бока и задрав голову, чтобы видеть его полностью, а не утыкаться взглядом в подбородок, спросила она. Цубаса пусть и не мог похвастаться ростом Йосинори, но все равно был слишком высоким по меркам Аямэ.

– На самом деле действительно нечем, – кивнул он, как будто праздная жизнь в Небесном царстве – обычное явление. Впрочем, кто знал, что там делали боги, кроме как принимали молитвы и иногда отвечали на них.

– И поэтому ты решил провести свободное время со мной.

– Лучше с тобой, чем с богом саке, – пробормотал Цубаса недовольно.

Аямэ с трудом подавила смех.

– Не любишь пить?

– Люблю. Но не в таких количествах. – Он наконец отошел в сторону, пропуская Аямэ в дом, и последовал за ней. – В любом случае это не так и важно. По настоянию Аматэрасу-ками-сама я должен сопровождать тебя во всех поездках на случай, если ты наткнешься на проклятого бога, чтобы я мог помочь с ним справиться.

Аямэ замерла в гэнкане, успев только снять обувь, и всем телом повернулась к Цубасе, который не ожидал этого. Он поспешно сделал шаг назад, упершись крыльями в сёдзи, и с интересом уставился на Аямэ.

– Почему ты?

– Потому что на тебе моя метка, помнишь?

Лучше бы она забыла. В то время как Рэн родилась, чтобы стать следующей главой клана, Аямэ родители пообещали богам. Боги проигнорировали жертву, и вместо этого, когда Аямэ исполнилось восемь, ее заприметил ёкай – и лишь потому, что она проявила себя, набросившись на трех они.

– Почему ты вообще решил поставить на мне свою метку?

– Твои родители… – Цубаса замялся, а после торопливо продолжил: – Мать добровольно оставила тебя в храме Сусаноо-сама на всю ночь, хотя тебе исполнился лишь месяц от рождения. Одна дочь – наследница клана, вторая – служительница бога. Либо благословение и принятие богом при жизни, либо смерть и служение ему в посмертии. Только потому, что в тебе сильно благословение Сусаноо-сама с самого рождения, ты пережила ту ночь. Я слышал о тебе – боги и ёкаи, им прислуживающие, были впечатлены, а потому порой о тебе вспоминали. Не слишком часто, но ты их заинтересовала. Однако до того летнего дня, когда помог, мы ни разу не виделись. Брошенная алчной матерью, потерявшая сестру, ты так отчаянно сражалась, что мне стало жаль…

– То есть моя жизнь принадлежит тебе из-за жалости? Потому что в какой-то случайный момент ты не захотел чьей-то смерти? – Она отказывалась в это верить. Понимала, знала, что сказанное Цубасой правда, но все равно предпочитала игнорировать ее.

Он промолчал, и тишина ощущалась тяжелее, чем рухнувшие на плечи стены домов или каменные глыбы. Могла ли жизнь оказаться еще более отвратительной, чем прежде?

Отец, которому плевать на клан и семью, чей единственный интерес – додзё. Мать, жаждущая только власти и почитания, для которой дети не значили ровным счетом ничего. Сам клан, где каждый смотрел на Аямэ как на недостойную, презренную, ставшую наследницей лишь потому, что десятилетняя Рэн оказалась недостаточно сильна для трех они. Толпа двуличных ублюдков, каждый из которых метил на ее место, но не мог оспорить право преемственности, пока Аямэ где-нибудь не ошибется.

Она знала, что уже не раз ходила по тонкой грани, грозя лишиться статуса наследницы, но всегда могла удержать свое положение. Все ждали, когда боги – Аямэ захотелось в этот момент истерично расхохотаться – призовут ее на службу. Когда ей придется уйти в храм, в горы, в море, да куда угодно, только бы подальше от Сайто, чтобы достойный наследник занял место главы. Все ждали, когда она совершит непростительный поступок: убьет человека или ослушается прямого, не терпящего возражений приказа. Все жаждали ее исчезновения.

А оказывается, что Аямэ даже не должна была выжить. Что родная мать бросила ее в храме, как старую вещь, ненужную и бесполезную. И что половину своей жизни Аямэ проживает взаймы по прихоти ёкая, которому просто стало ее жаль.

В любое другое время она бы оскорбилась из-за того, что ее пожалели, посчитав слабой, но не в этот раз, не когда она узнала правду – не то чтобы она не знала этого раньше – и убедилась в жестокости Сайто Кику.

– Значит… – Она запнулась, голос на мгновение перестал ее слушаться, и Аямэ с трудом сглотнула комок в горле. – Я обязана тебе жизнью…

– Не думай об этом, – резко оборвал ее Цубаса, и она кивнула, несколько успокоенная, что он не дал ей закончить мысль. – Какой смысл требовать что-то от человека, который себя не осознавал в момент спасения? Если я и буду требовать с кого-то долг, то с твоей матери или даже отца, которые не удосужились как следует позаботиться о своих детях.

Слова отозвались в душе Аямэ мрачным ликованием и небольшим любопытством. Темная, мстительная часть нее радовалась, что мать сама загнала себя в ловушку. Что Сайто Кику в погоне за почитанием и властью ступила на земли, ей неподвластные. Более спокойная часть Аямэ задалась вопросом, отчего Цубаса настолько остро воспринимает плохое отношение ее родителей.

Но в итоге она предпочла оставить этот вопрос при себе и указала на важную деталь:

– Но мы все равно связаны.

– Да. На тебе моя метка, так что в какой-то степени ты мне принадлежишь. – Цубаса поджал губы, словно говорить об этом ему было неприятно. Во взгляде его мелькнуло что-то темное, и даже золотистый глаз на мгновение утратил свой блеск. Ему так претила мысль о подчинении?

– И на что распространяется эта принадлежность? – Аямэ сдвинулась с места и прошла в комнаты, на ходу снимая ножны с пояса и мешочек с сикигами.

– Почти ни на что. – Цубаса последовал за ней, спрятав руки в широких рукавах своего хаори. – Если окажешься в смертельной опасности, когда меня не будет рядом, я это почувствую. Аматэрасу-сама настояла, чтобы я скрепил нашу связь подобным условием.

Аямэ пару мгновений недоверчиво смотрела на него, не в силах подобрать ни слова, но в итоге раздраженно вскрикнула, торопливо развернулась на пятках и умчалась в комнату. Шумно закрыв за собой сёдзи, она пнула так и не убранный с утра футон и попыталась успокоиться.

Она даже не понимала, почему ее это задело. Может, потому, что она зависела от него? И Нобуо-сенсей, и Цубаса говорили, что она не может отправиться на поиски проклятых богов одна. Что ей нужна поддержка и дополнительная сила ёкая, благодаря которым она сможет избавиться от ками. И Аямэ согласилась с этим, наивно полагая, что Цубаса посвятит ей свое время, чтобы они вдвоем проверяли плененных богов.

И почему вообще Аматэрасу-сама так заинтересована в их связи?

Еще раз пнув футон, Аямэ резко открыла нишу в стене и выудила оттуда походный мешок, привычно лежащий на футонах. Свежая одежда, собранная заранее, мешочек с деньгами, так что не нужно идти к казначею, лечебные травы и настойки, которыми Аямэ почти никогда не пользовалась, но все равно заменяла на свежие по мере необходимости, с десяток офуда и даже несколько бумажных сикигами. Запасной танто лежал рядом с вещами.

Все было готово к отправлению, поэтому Аямэ быстро сменила повседневный наряд на черную форму оммёдзи, которую за десять лет так и не привыкла носить постоянно, но холодными вечерами она грела куда лучше, чем обычное хаори, закрепила оружие на ноге под одеждой, подхватила мешок, забросила его на плечо и решительно вышла к Цубасе. Он ждал ее в комнате, где Аямэ обычно принимала своих немногочисленных гостей, и с интересом рассматривал развешанные на стене картины с написанными стихами. Замерзшая река с перекинутым через нее мостом. Ветви цветущей сливы с двумя дроздами. Горы, покрытые густой зеленью деревьев. И алые листья клена на энгаве.

– Красивые стихи, – произнес Цубаса, стоило Аямэ войти в комнату. – Да и четыре сезона нарисованы неплохо, хотя рука художника не совсем уверена в некоторых линиях. Кто автор? На них нет подписи.

– Потому что подпись не нужна. – Аямэ прокашлялась, неожиданно испытывая неловкость. – Это мои работы.

Цубаса вскинул брови в явном недоверии, переведя взгляд с картин на мастера. Аямэ фыркнула, прекрасно представляя, о чем он думал. Она и сама знала, что написание стихов и живопись не особо вяжутся с ее характером. Но именно они остались с ней с детства, когда нанятые матерью учителя настойчиво прививали любовь к изящным наукам. Рэн оказалась талантлива в музыке и танцах. Ее игра на кото[56] завораживала, а движения очаровывали уже в десятилетнем возрасте, и если бы она выжила, то ее таланту позавидовали бы лучшие музыканты и танцоры.

Аямэ на удивление хорошо давались каллиграфия и литература. Обычно неусидчивая и слишком подвижная, она успокаивалась, стоило ей дать кисть или книгу в руки. Просто переписывать скучные и часто непонятные тексты Аямэ не нравилось, но она любила записывать собственные фразы и зарисовывать все, что видела. Пионы, вышитые на кимоно матери. Бамбуковые рощи, которые она видела во время путешествия в столицу с отцом. Птиц на крышах домов. Люди же у нее не получались. Сколько бы раз Аямэ ни пыталась нарисовать Рэн, у нее никогда не выходило изобразить сестру. Лицо получалось либо вытянутым, либо круглым, как луна. Лоб выходил то слишком высоким, то низким. Нос – или длинным, или широким. Рэн это всегда забавляло, Аямэ же злилась, но не прекращала рисовать пейзажи и посвящать наспех набросанные строки сестре, втайне радуясь, что она находит их прекрасными.

Поэтому и после смерти Рэн Аямэ не бросила поэзию и рисование. Эти занятия остались последней ниточкой, что связывала их с сестрой.

Воспоминания надежно оседали в голове, водоворотом утягивая в глубины памяти, откуда Аямэ порой выбиралась с большим трудом. Ей следовало отвлечься, найти хоть что-то, что помогло бы избавиться от тяжелых мыслей, и она спросила у Цубасы первое, за что зацепился разум:

– Всем оммёдзи уже выбрали партнеров из ёкаев-помощников?

Черные крылья, теперь уже полностью восстановившиеся, завладели ее вниманием, когда на них попал солнечный свет. Синий оттенок, мелькавший на оперении, отвлекал, заставляя сосредоточиться на нем.

– Да. Сорьо[57] Генко-сан очень заинтересовались возможностью поработать с оммёдзи. Поэтому, как только Аматэрасу-ками-сама спросила, кто готов помочь людям, они быстро согласились.

Лицо Аямэ превратилось в делано равнодушную маску. Наверное, стоило ожидать чего-то подобного от кицунэ, которых она видела лишь однажды, но которых все равно запомнила. Шумные, яркие и красивые. Болтливые. Конечно, еще они хорошо сражались, но все же именно их гомон, когда они окружили Генко, сильнее всего врезался в память Аямэ.

– Брату тоже приставили ёкая? – Она прикрепила к поясу мешочек с сикигами и ножны, забросила дорожную сумку на плечо и направилась к выходу. Шорох за спиной подсказал, что Цубаса пошел следом за ней.

– Конечно.

– Генко? – В голос проскользнула смесь раздражения и смирения, из-за чего Цубаса негромко ухмыльнулся, подтверждая тем самым догадку Аямэ. – Ну разумеется. Неразлучная парочка.

Этого стоило ожидать, но все равно какая-то наивная часть полагала, что они хотя бы здесь разойдутся. Разве Йосинори уже не доказал, что способен убить бога? А Генко? Разве она не уничтожила бога, переполненного скверной из Ёми? Зачем им нужны партнеры, если они сами вполне способны противостоять чудовищам?

– Это мера предосторожности. – Судя по всему, последний вопрос Аямэ задала вслух, потому что Цубаса любезно на него ответил.

Она не смогла сдержать раздраженный стон, из-за которого Цубаса тихо рассмеялся. Хотелось высказать ему все, что сейчас крутилось в голове: оставшуюся злость после истории о бросившей ее матери, раздражение из-за кицунэ, досаду, вызванную Йосинори и Генко, хотя они уж точно ни в чем не виноваты.

– Почему именно с тобой я все время сталкиваюсь? – пробурчала себе под нос Аямэ. – Словно у богов нет других ёкаев в подчинении.

– Хотел бы я знать.

То, насколько искренне Цубаса произнес эти слова, почти заставило Аямэ замереть и посмотреть на него, только бы убедиться, что эта искренность ей не показалась, но она продолжила идти дальше. И без того потрачено слишком много времени. Без работы Аямэ ощущала себя высыхающим на жаре цветком: не польешь его – и он завянет.

До конюшен они дошли в молчании. Мальчишка, работающий там, уже ожидал Аямэ, поэтому Стремительную привели быстро. Цубаса в лошади не нуждался. На молчаливый вопрос Аямэ он только покачал головой и растворился во вмиг появившемся тумане, даже не попрощавшись.

– Это было грубо, – проворчала она себе под нос, но конюх ее услышал.

– Мне не стоило готовить седло? Вы хотели сами позаботиться о лошади? – Он нервно переминался с ноги на ногу и боялся поднять взгляд от земли.

Аямэ поджала губы, думая, что ответить, но в итоге выдохнула раздраженное: «Не обращай внимания». Быстро прикрепив к седлу сумку с вещами, она заскочила на Стремительную и, кивком поблагодарив конюха, выдвинулась из Бюро.

Глава 5. Лис, стерегущий людской покой

Деревня, куда прибыла Аямэ, столь крохотная, что даже не имела имени, возникла посреди дороги неожиданно, как торчащий из-под земли корень, скрытый травой. Три десятка домов образовывали почти идеальный круг, в центре которого пролегала единственная дорога. Впрочем, дорогой протоптанную тропинку шириной не больше телеги назвать было сложно. И все равно она тянулась в две стороны: одна вела в лес, откуда стоило ожидать ёкая, а другая направлялась точно в сторону столицы.

Встретили Аямэ все жители деревни. Уже наслышанные от соседей о демоне, перегрызающем глотки своих жертв, они ринулись к ней, как одичавшие от голода дворовые псы. Женщины, наплевав на приличия, хватали Аямэ за штанины, мужчины пытались вырвать поводья из ее рук, боясь, что она развернется и ускачет назад, старики перекрывали дорогу, мешая проехать дальше. Охватившее людей безумие возымело противоположный от ожидаемого эффект – Аямэ разозлилась настолько, что призвала сразу двух сикигами, мгновенно разогнавших толпу.

Староста деревни – поразительно молодой и крупный – с опаской смотрел на волка, который вился вокруг ног Аямэ и скалился на каждого, кто подходил к ним слишком близко.

– Да осветит Аматэрасу-сама ваш день, почтенная оммёдзи-сама. – Староста покосился на волка, перевел взгляд на лениво разлегшегося возле лошади тигра и только потом нерешительно поклонился.

Аямэ спешилась и вернула поклон, осмотрела присутствующих, каждый из которых явно хотел вновь броситься на нее, только бы наверняка удержать в деревне.

С трудом подавив желание презрительно поджать губы и уехать, только бы не видеть эти подобострастные лица, Аямэ вскинула подбородок и спросила:

– Где я могу остаться на ночь?

Люди, наконец встретившие ее взгляд прямо, зароптали, попятились, кто-то поспешно скрылся в ближайших домах, и Аямэ захотелось зарычать – совсем как ее тигр.

Испуганное бормотание о проклятом цвете глаз заставило ее еще больше разозлиться. В последнее время она отвыкла от подобного отношения. Месяцы, когда к ней относились с должным уважением и почитанием, стерло мгновение опасений, что она притащит демонов в дом, в котором остановится.

– Может, у монаха? – Хриплый, непривычно низкий женский голос раздался за спиной старосты, и Аямэ пришлось склонить голову набок, чтобы увидеть, кто спрятался за ним.

Говорившей оказалась женщина в том возрасте, когда ее еще нельзя назвать старухой, но и «тетушка» уже не подходило. Сгорбленная от долгой и частой работы в поле спина, потемневшая от солнца кожа, сощуренные глаза на покрытом морщинами лице – таких женщин Аямэ видела неоднократно в каждой деревне, где оказывалась, и почти все они стали для нее на одно лицо – невыразительное, незапоминающееся, простое.

– Что за монах? – Аямэ перевела взгляд на старосту, который недовольно поморщился.

– Есть тут у нас один отшельник. Может, помер уже, кто знает? Давно его не видел. Домишко его в лесу стоит, подальше от всех. – Староста неопределенно махнул рукой в восточном направлении и пожал плечами. – В общем, там ищите. Должен приютить, если что; никогда в помощи не отказывал.

Аямэ вскинула бровь и с трудом подавила желание фыркнуть, как необъезженная лошадь. Как человек, столь нуждающийся в защите своей деревни, может не знать, что происходит с ее жителями? К тому же монах-отшельник? Как Сора – один из немногих ёкаев, которых знала Аямэ и которым не хотела снести голову при встрече? Она сомневалась, что здесь поселился еще один ямабуси-тэнгу[58], защищающий людей, иначе бы ее помощь не понадобилась. В любом случае проверить стоило, да и ей нужно было где-то остановиться.

Крепче сжав поводья, Аямэ потянула Стремительную в указанном направлении. Тигр и волк медленно шли за ней, хищными взглядами осматривая всех, кто попадался им на пути.

Жалкие трусы. Так отчаянно цеплялись за нее, чтобы теперь боязливо скрываться в своих домах? Смешно!

Из деревни в лес вела узкая, почти неразличимая в сумерках тропинка. Ею давно не пользовались – трава разрослась так, что дорога порой и вовсе исчезала, но в итоге появлялась вновь спустя три-четыре шага.

Пришлось пройти почти четверть ри, прежде чем Аямэ увидела дом – небольшой, аккуратный, почти слившийся с деревьями, среди которых стоял. Аямэ нахмурилась – изнутри отчетливо разносилась ки ёкая, но она никак не могла понять, кому именно принадлежала энергия. Ощущения казались знакомыми, но в то же время отличались, из-за чего не выходило уловить связь, что упорно билась на границе сознания.

– Давно у меня не было гостей. – Сёдзи дома открылись почти бесшумно, являя мужчину – весьма высокого, утонченного и слишком красивого для столь захудалой деревни, где все живут за счет ручного труда.

– Ёкай. – Аямэ нахмурилась, не зная, как реагировать. Тот смотрел на нее спокойно, не выказывая ни капли враждебности, и это… не настораживало, но заставляло чувствовать неловкость.

– Оммёдзи, – в тон ей ответил мужчина и улыбнулся. – Вы пришли сюда убить меня или остаться на ночлег? Местные раньше часто отправляли путников ко мне.

– Ночлег. – Аямэ нахмурилась еще сильнее, из-за чего складка между бровями углубилась, но в итоге заставила себя выдохнуть и спокойно подойти к ёкаю. – Сайто Аямэ, оммёдзи из Бюро оммёдо Хэйана. Да осветит Аматэрасу-сама ваш день.

– И ваш, достопочтенная. – Он поклонился – по-настоящему вежливо, а не с издевкой – и легко улыбнулся. – Не хотите ли чая?

– Не откажусь, – в итоге произнесла Аямэ после недолгого молчания. Она собиралась остановиться в доме ёкая, о котором не знала ровным счетом ничего. Внутри все сжималось от напряжения, но упрямство, часто подставлявшее ее, упорно вело вперед.

Мужчина улыбнулся уголком губ и скрылся в доме, оставив двери открытыми. Аямэ пару мгновений потопталась на месте, тяжело вздохнула и решительно двинулась вперед. Стремительную она привязала к дереву и только потом с уверенностью, которой на самом деле не чувствовала, вошла в дом.

Маленькое, весьма скромное жилище никак не вязалось с обликом ёкая, который сидел в центре комнаты и готовил чай. В очаге потрескивал огонь, но чайник с горячей водой давно сняли – мужчина растирал маття[59] в чаше, а на низком столике стояли легкие закуски и даже омогаси[60].

– Я словно в чайный дом попала, – тихо пробормотала Аямэ, рассматривая зажженную курильницу с благовониями и букет цветов, расположенные в нише точно напротив входа.

– Моя супруга любила проводить церемонии. – Ёкай, разумеется, услышал Аямэ и, как и положено хорошему хозяину, начал беседу. – Поэтому и дом наш больше схож с чайными домами, чем с обычным жильем.

– Ваша жена – человек?

Вопрос прозвучал грубо, резко, даже Аямэ находила это очевидным, но ёкай только тихо улыбнулся и кивнул:

– Да, она была человеком, родилась и выросла в этой деревне. Ее не стало некоторое время назад. – Пусть голос и прозвучал ровно, спокойно, но в глубине его слышались тоска и горе.

Аямэ замялась, не совсем понимая, как следует реагировать. Выразить сочувствие? Это несколько претило ее натуре и характеру, но и промолчать тоже казалось странным. Не будет ли она выглядеть в таком случае слишком равнодушной и жестокой к чужой боли? Клан бы гордился таким подходом, но в Бюро подобное отношение осуждали.

– Пусть путь ее в Царстве мертвых будет легким, – в итоге произнесла Аямэ, усаживаясь напротив мужчины и принимая чай из его рук. Пальцы их на мгновение соприкоснулись, Аямэ отчетливее ощутила его ки, но так и не смогла распознать.

– Меня зовут Такуми. Я дзинко, молодая госпожа, лис.

Она едва не поперхнулась маття, который как раз отпила. Серьезно? Еще одна лиса? Пусть и мужского пола.

– Сайто Аямэ, – поклонившись, еще раз представилась она, ставя пиалу на стол и неловко беря ёкан[61]. – И почему вас всех заносит в какую-то глушь?

Такуми тихо хмыкнул, скрывая смех, и Аямэ не сдержала раздраженное цоканье.

– Вы про Генко-сама? Что ж, да, в этом мы с ней схожи. Пожалуй, даже слишком сильно.

– Я не видела вас во время сражения в Сиракаве, – вдруг поняла Аямэ. Эта деталь так резко ворвалась в сознание, что она встревоженно посмотрела на чай: не отравлен? Не подмешал ли ёкай что-то в блюда?

– Пригласили только приближенных генерала. Мне там не было места, – спокойно ответил Такуми.

– Впал в немилость?

– Нет, просто изначально Генко-сама привыкла окружать себя исключительно кицунэ. Мы с ней никогда не спорили, но и не дружили. Потому и в Сиракаву я не был приглашен. Да и сила обладателей девяти хвостов превышает силу тех, у кого их всего семь.

Аямэ неопределенно кивнула и отпила еще немного чая – терпкого и насыщенного, так что сразу захотелось заесть вязкий привкус чем-то другим. Она потянулась за еще одним ёканом. Не есть же данго[62], как все та же проклятая лисица.

– Как сейчас Генко-сама? – подливая еще маття, спросил Такуми.

– Счастлива и беззаботна, пусть и скачет только на трех лапах, – фыркнула Аямэ. Новость явно встревожила Такуми, но вопрос, что именно с ней произошло, он так и не задал. – Поясните, как вы оказались здесь?

– Из-за любви.

– Что за чушь… – под нос пробормотала Аямэ, но он все равно ее услышал.

– Не стоит так пренебрегать этим чувством. – Во взгляде Такуми мелькнуло что-то темное, слишком серьезное, но не опасное, пусть и настораживающее. – Вы и представить себе не можете, на что готовы люди – и ёкаи – ради любви и из-за любви. И неважно, на кого она направлена – на семью, друга или человека, определенного тебе самими Небесами.

– Я понимаю любовь к семье, пусть и не до конца, – неловко произнесла Аямэ, не ожидавшая такой страсти от дзинко. – Но ради постороннего человека?

– Но ведь посторонний в какой-то момент может стать твоей семьей, – заметил Такуми, и Аямэ недовольно поджала губы – с этим она поспорить не могла, но все равно не понимала, как настолько сильно можно любить кого-то не связанного с тобой одной кровью. Даже Йосинори она приняла не сразу, да и испытывала к нему не более чем сестринскую привязанность. Но связать себя с кем-то узами брака? Это казалось Аямэ откровенно странным. – Вижу, что сейчас мои доводы никак не могут вас убедить, поэтому просто оставим этот спор. Возможно, когда-нибудь вы меня поймете.

– Возможно, – расплывчато согласилась Аямэ, лениво вращая пиалу в руке и глядя, как плещется на дне маття. – Так что произошло?

– Сотню лет назад я случайно здесь оказался и встретил ребенка – девочку, готовую помочь лису, которого она впервые увидела. Она была доброй. И это не могли из нее вытравить даже побои жестокого отца или оплеухи вечно уставшей матери. Неважно, что происходило, – она все равно продолжала улыбаться и старалась всем помогать. Так что я решил присматривать за ней. И однажды понял, что она стала для меня ближе, чем я даже мог предположить. Она выросла, ее хотели отдать замуж за парня из соседней деревни – такого же жестокого и глупого, как и ее отец, – и я не смог этого выдержать. Так в итоге я и остался в этой деревне вместе со своей Тисато, где продолжаю жить после ее смерти и оберегать эти земли. Дурить головы местным несложно – вы и сами заметили, что особым умом здесь никто не отличается.

«Какая же чепуха», – только и подумала Аямэ, делая маленький глоток чая. Скорее всего, она никогда не поймет этого пресловутого чувства безоговорочной любви к чужому человеку. Пусть у нее и был прекрасный пример для наблюдения в лице брата и его девятихвостой супруги.

– Почему? – все же спросила Аямэ, ставя пиалу на стол и складывая руки на коленях.

– Что вы имеете в виду? – Такуми склонил голову на одно плечо, из-за чего длинные, ничем не подвязанные волосы рассыпались по полу.

– Почему вы остались здесь, хотя ваша супруга уже мертва?

Такуми опустил взгляд на собственные руки, словно ответ крылся в пиале чая или держался на кончиках длинных пальцев с чуть заостренными ногтями. Какое-то время он молчал, и Аямэ подумала, что ее вопрос проигнорируют, но Такуми все же заговорил:

– Мы – ёкаи – меняемся слишком медленно. Для нас человеческая жизнь быстротечна. Пока мы взрослеем и получаем свой второй хвост, может пройти вся человеческая жизнь от рождения до старости; сменятся поколения, и в мире уже будут жить внуки и правнуки человека, с которым ты появился на свет в одно время.

– Бессмыслица! – нахмурилась Аямэ, честно стараясь понять, что ей пытается втолковать ёкай. – Раз вы не меняетесь, то какой смысл цепляться за какую-то любовь? Если бессмертие позволяет жить столетиями, то зачем хранить верность и преданность одному человеку, тем более что его жизнь так быстротечна?

Такуми улыбнулся, что подняло в Аямэ волну раздражения. Она не понимала, но хотела понять. Ее всегда волновало, почему Генко так отчаянно следует за Йосинори? Это он проживет лишь сотню лет – может, поболее, раз мать была кицунэ, – это брат торопится отдать всего себя, так почему?..

– Мы не спешим так, как это делают люди. Вы быстро влюбляетесь и быстро перестаете любить, прощаете врагов и забываете причиненную вам боль, потому что боитесь что-то упустить, жаждете вместить как можно больше событий в короткую жизнь, хотя стоило бы наслаждаться каждым мигом. Мы же долго копим наши обиды, и пусть порой нам нужно лишь мгновение, чтобы измениться, чаще мы столетиями остаемся верными себе. Мы – камень, – произнес Такуми, и Аямэ недовольно нахмурилась – эти слова прозвучали еще более странно и непонятно. – И пока вода и погода не сточат нас в пыль, мы останемся неизменными. Появись в нас дыра, что зовется любовью, она будет с нами до конца и исчезнет, лишь когда нас не станет. Я остаюсь в этой деревне, потому что любил свою жену и часть меня отказывается отпустить Тисато. Здесь место, где я провел лучшие годы своей жизни. Здесь место, где я могу скорбеть столько, сколько посчитаю нужным. И лишь когда почувствую, что мне стало легче, уйду.

В доме стало тихо. Аямэ задумчиво крутила в руках остывший маття, пытаясь осмыслить и принять сказанное дзинко. Закусила нижнюю губу, пожевала ее и тяжело вздохнула. Она могла понять, что имел в виду Такуми, пусть и не в отношении чужого ей человека. Но если наложить сказанное им на Рэн…

Разве ее ненависть к ёкаям не хранилась и не взращивалась годами, пока ей не открыли глаза, что разница между ёкаями и людьми не настолько и велика, как Аямэ привыкла ее видеть? И разве она все еще не злится на родителей, столь равнодушных к собственным детям, что бросили дочерей самостоятельно выживать в этом полном зла мире?

– Прошу прощения за то, как повела себя и что не отдала должного уважения вашей утрате. – Аямэ отвела взгляд от Такуми, сдерживаясь, чтобы остаться сидеть ровно, а не виться на месте подобно змее.

– Моя утрата была спокойной. – На лице Такуми мелькнула короткая, грустная улыбка. – Мы прожили с Тисато долгие и мирные годы, я не могу жаловаться. Другим моим знакомым повезло куда меньше – Генко-сама, Казухиро-сама, Ханако-сама и Карасу-тэнгу-сама испытали куда больше боли.

Аямэ замерла. Она знала о Генко, ее история уже ни для кого не осталась секретом. Кто такие Казухиро и Ханако – Аямэ понятия не имела, но Цубаса?..

– Вы о Карасу-тэнгу, который посланник богов?

– О нем, – подтвердил Такуми. – Вы знакомы?

Она кивнула, растерянно глядя на него. Какую же потерю испытал Цубаса, если Такуми упомянул его? Что случилось? Но хуже всего, что Аямэ в принципе интересовалась его жизнью.

Проклятые ёкаи!

– Я не могу сказать, что именно произошло у Карасу-тэнгу-сама, эта история принадлежит не мне, но поверьте – подобной участи не пожелаешь и злейшему врагу. – Аямэ не знала, задала ли она вопрос вслух, или же Такуми оказался слишком прозорлив, но частичный ответ она все же получила.

Кивнув, Аямэ поднялась из сэйдза и поклонилась, поблагодарив хозяина за чай и гостеприимство. Ей нужно подумать и успокоиться. Неприятно осознавать, что на многие истины ей открывали глаза именно ёкаи. Еще и лисицы. Это напоминало плохую шутку, в которой она становилась главным действующим лицом.

– Я вернусь после заката.

– Я подготовлю вам место для ночлега. Отдельной спальни выделить не смогу, но лишняя циновка в доме найдется.

Поклонившись еще раз и получив ответный поклон, Аямэ вышла на улицу, где тут же шумно выдохнула. Внутри все сжималось от напряжения – не настороженного, а оттого неприятного, но нервного и изматывающего, после которого хотелось набрать полную грудь воздуха и закричать, тем самым выпуская накопленное наружу. Что ж, ее весьма натянутые отношения с ёкаями не закончились – она все еще чувствовала себя неловко рядом с ними, пусть и острое желание убить их при первой же встрече исчезло.

Проверив, легко ли вынимается танто из ножен, и убедившись, что ки равномерно течет по всему телу, Аямэ направилась обходить лес вокруг деревни. Призванный ястреб с высоты полета осматривал окрестности, а волк опережал ее на три дзё[63], готовый первым ринуться на врага, если таковой найдется.

Как она и предполагала, в деревню вел один путь, пролегающий сквозь селение и идущий дальше в столицу. Узкая и неказистая, это была одна из дорог, что тянулись к сердцу страны, но не та, которой бы воспользовался император или хоть кто-то из его приближенных. На ней не встречалось крупных городов, где мог бы остановиться путник и отдохнуть. Почти вся она пролегала сквозь рисовые поля, крохотные поселения, горы да леса, пусть и начиналась как одна из центральных дорог из города Курасики. В какой-то момент дорога разветвлялась, уходя в сторону деревень, и оттуда уже сужалась, петляла от небольшого селения к селению, а после вновь встречалась с основным путем, чтобы привести своих редких путников в столицу.

Все вокруг выглядело поразительно тихо. Мелкие ёкаи ютились в деревьях, под крышами домов, прятались на полях, трусливо поглядывая на Аямэ и ее сикигами. Судя по вспышке энергии ястреба, в глубине леса скрывалась пара ёкаев пострашнее, но не из тех, кто нападет на людей, пока те сами не забредут в чащу.

Ничто не указывало, что завтра в этой деревне – если предположение Аямэ и Нобуо-сенсея верны – двое умрут от рук ёкая. Все было до невозможного тихо и скучно. Впрочем, почти в любом месте, где происходит что-то ненормальное, всегда поначалу именно так.

В дом к Такуми она вернулась после заката, как и говорила. Уставшая, немного раздраженная, что обратный путь пролег сквозь густые заросли голых кустов, о которые она исцарапала руки и повредила одежду, и голодная. Хозяина Аямэ не видела – его ки не ощущалась ни в доме, ни где-то поблизости, но на столике, за которым они прежде пили чай, стоял рис с закусками, а в углу комнаты виднелась сложенная циновка.

Тихо пробормотав слова благодарности, которые наверняка услышали домовые духи и после передадут своему хозяину, Аямэ бесшумно скользнула за стол, тут же беря в руки палочки и набрасываясь на еду. Желудок тянуло, и думалось больше о еде, чем о том, чего следовало ожидать от грядущего дня.

Только утолив голод, Аямэ смогла сосредоточиться на завтрашней задаче. Ёкаев, что могли убить людей, она знала много, но часть из них отбросила сразу – нигде поблизости не протекала ни одна река, чтобы нападения устроил водный ёкай, и это немного упрощало дело.

Нодзути? Эти волосатые гусеницы редко перемещались с места на место, предпочитая оставаться на одной территории, меняя только дерево, с которого падали на неудачливых путников. Они могли бы перегрызть человеку горло – у Йосинори и сейчас порой болела нога, в которую когда-то вцепился такой ёкай.

Номори? Шестилапый демон-змей мог спуститься с гор, чтобы напасть на человека, но вряд ли сделал бы это специально, разве что кто-то надоумил его. Аямэ предполагала, что из лесных ёкаев подобные нападения были скорее в духе дзями, – воплощение злой воли леса вполне могло отомстить своим обидчикам, не говоря уже о преследовании виновного, так что и его не стоило сбрасывать со счетов.

Нукэкуби тоже вполне подходил. Эти ёкаи часто путешествовали, а заходить в маленькие и неизвестные деревушки, куда редко отправляют помощь, чтобы полакомиться человечиной, для них не составляло труда.

Аямэ мысленно перебрала еще нескольких ёкаев. Странствующие они, кидзё или дзикининки[64] – подходили многие, но назвать кого-то однозначно не получалось.

На небе всплыла луна, но Такуми не возвращался. Аямэ недовольно косилась на сёдзи, ожидая его прихода, но он словно оставил ей дом на ночь, чтобы не тревожить гостью. Когда же к ней нерешительно пришел тэндзёнамэ[65] и ткнул пальцем в циновку, а сам неловко попятился назад, стало очевидно – хозяина действительно не стоило ждать этой ночью.

Аямэ кивнула, принимая помощь-подсказку ёкая, и решительно резко встала, чем испугала не только тэндзёнамэ, но и еще нескольких духов вещей. Пояс от кимоно дзятай, бумажный фонарик тётин-обакэ и местами продырявленный зонтик каса-обакэ быстро нырнули за стену и теперь выглядывали оттуда, трусливо дрожа, но не скрывая своего любопытства.

Осмотревшись, Аямэ поняла, что весь дом буквально кишел мелкими ёкаями, которых при встрече с Такуми она не заметила. Либо духи хорошо скрывались, либо она слишком сосредоточилась на дзинко.

– Пожалуйста, позаботьтесь обо мне, – слегка склонив голову, попросила Аямэ и расстелила циновку, на которую тут же улеглась, стянув с себя запыленный хаори.

Пару мгновений она слышала вокруг себя шорохи и неразборчивые голоса – духи переговаривались между собой на собственном языке, но вскоре все внутри затихло, и единственным звуком остался шум леса за стенами дома, под который Аямэ и уснула.

Такуми вернулся на рассвете, когда Аямэ проснулась и недовольно смотрела в окно, за которым виднелась пара оленей, что забрели на территорию двора и теперь утробно голосили.

– Вы едите оленину, Такуми-сан? – отвернувшись от окна, хмуро спросила Аямэ, на что лис улыбнулся, едва сдерживая смех.

– Думаю, Дзюродзин-сама[66] не одобрит ваших действий, – все с той же улыбкой ответил Такуми.

Аямэ недовольно цокнула языком, поднялась на ноги и, с поклоном поблагодарив Такуми, свернула циновку, которую тут же убрали духи. То, с какой ловкостью они проделывали свою работу, вызывало невольное восхищение, и уже не в первый раз Аямэ задумалась, что иметь в своем подчинении ёкаев, готовых выполнять всю домашнюю работу, может быть не так и плохо.

Завтрак прошел в тишине, после него Аямэ вышла во двор потренироваться и вцепилась в лиса с требованием ответить, где он был. Вежливый ответ Такуми, что он не желал смущать гостью своим присутствием и подвергать сомнениям ее добродетель, прервался громким возмущением Аямэ. Она намеревалась сама защищать свою добродетель, а смутить ее он бы не смог. Да и с каких пор хозяин оставлял дом на гостя, которого впервые встретил?

– Вы оммёдзи, Сайто-сан, – с извиняющейся улыбкой поклонился Такуми. – Пусть разумом я понимаю, что вы прибыли сюда не навредить мне или моим подопечным, но страх перед вами никуда не делся.

Она растерянно замерла посреди ката[67], которые выполняла, чтобы успокоить разум и подготовиться к встрече с ёкаем этим вечером. Впервые кто-то открыто это признал, и Аямэ понятия не имела, как следует отреагировать. Чувствовала ли она себя польщенной? Чувствовала ли гордость? Неловкость или смущение? Она была второй по силе оммёдзи в стране, ее опасались другие ученики, с которыми она порой тренировалась, но Аямэ никогда не задумывалась, что о ней могут думать ёкаи.

– Аямэ. Не называйте меня по имени семьи, – в конце концов произнесла она, прокашлявшись.

– Как пожелаете, – спокойно согласился Такуми, и Аямэ рассеянно кивнула.

Именно она раньше с недоверием относилась к каждому ёкаю, ожидая от них подлости, но никогда не предполагала, что к ней будут относиться ровно так же. Порывистое желание сказать, что ей подобное коварство не свойственно, она задушила в зародыше – никто не поверит в это. Как не поверила бы и Аямэ, скажи ей подобное любой ёкай.

С другой стороны, она спокойно спала под присмотром Цубасы, а ведь он тоже ёкай. Возможно, повлияло то, что она обязана ему жизнью. Возможно, потому, что он ей не раз помогал и спасал. Так стоило ли удивляться, что к Цубасе она испытывала нечто вроде доверия?

Отмахнувшись от размышлений о нем и игнорируя Такуми, Аямэ вновь сосредоточилась на ката. Раз за разом повторяя одни и те же движения, успокаивая разум и ки, что бурлящим потоком носилась по телу, Аямэ приходила в себя, становясь оммёдзи, которая обязана этим вечером разобраться с ёкаем, убивавшим людей.

За ката пришло время медитации. Она не слишком любила неподвижно сидеть на одном месте, но пополнить внутреннюю энергию, столь необходимую в бою, следовало. К тому же заняться все равно было нечем. Аямэ даже еще раз выпила маття с Такуми, соблюдая все чайные традиции, но и это не помогло избавиться от тоски, что окружала эту деревню. Боги, неужели здесь действительно нечем заняться, кроме как болтать с дзинко, пусть он и вполне приятный собеседник?

Местность не отличалась изысканностью или живописностью. Люди выглядели уставшими и замкнутыми, и, если бы не нужда в помощи, они бы никогда не приняли Аямэ, избегая девицу с пугающими глазами. Еще оставались ёкай, вежливо улыбающийся, но весьма молчаливый, если дело не касалось чая или Аямэ первой не начинала разговор; домашние духи, которые пялились на нее как на какую-то диковинку; и собственные сикигами, не отходящие от хозяйки ни на шаг.

Как только солнце начало опускаться, Аямэ взяла танто, забросила за плечи лук и в сопровождении волка направилась к въезду в деревню.

Деревню окружила тишина. Местные скрылись в своих домах, и за задвинутыми сёдзи не виднелось ни одного любопытного носа, как это часто бывало. Привычно шумел лес, трещали птицы, лаяли собаки, но в целом ничего необычного не происходило. Ожидание утомляло даже больше, чем тоска. В какой-то момент Аямэ показалось, что она вот-вот уснет, но внезапно встрепенувшийся волк разогнал непрошеный сон.

Тяжело опираясь на бамбуковую жердь, по дороге медленно ковылял монах. Сгорбленный, низкий, в запыленной дорожной одежде, он едва переставлял ноги, часто останавливался, чтобы отдышаться, а после снова упрямо шагал вперед. Аямэ сосредоточилась, отправляя тонкую полосу ки вперед в надежде понять, человек перед ней или ёкай, но энергия вернулась назад, будто не могла определить, кто идет. Волк беспокойно ходил из стороны в сторону, словно и он не знал, кто к ним приближается.

«Буддист», – мелькнуло в голове. Эти монахи не излучали ту энергию, к которой привыкла Аямэ. Да и лысая голова, блестящая в лучах закатного солнца, наталкивала на подобные выводы. Ну или старик просто потерял все волосы в силу возраста, этого тоже не стоило исключать.

Аямэ не стала подходить сама, терпеливо дождалась, когда монах подойдет поближе, и лишь тогда заговорила:

– Да осветит Аматэрасу-сама ваш день, почтенный, – поклонилась Аямэ, не отрывая взгляд от старика. – Куда направляетесь?

Монах дернулся от неожиданности, схватился двумя руками за жердь и медленно разогнулся, из-под густых бровей глядя на Аямэ, которая рассматривала его с ног до головы. Глаза ее задержались на тонком, потрепанном и явно пустом дорожном мешке, заброшенном на спину. Она сама не понимала, чем ее так привлекла эта деталь, но игнорировать собственное чутье не собиралась.

– Следую в столицу, дитя. – Старик не поклонился, только низко опустил голову, на что Аямэ кивнула, все еще не отводя взгляд от поклажи.

«Почему мешок пуст настолько, что похож на прилипшую к спине тряпку, если это единственная дорога, ведущая от соседней деревни? Не может быть, что ему не дали с собой даже пары высушенных фруктов. И почему он жив, если кто-то нападает на людей?»

Аямэ еще раз внимательно осмотрела старика, слегка нахмурившись, и их взгляды встретились. Черные, как самая глубокая ночь, глаза монаха источали такой холод, что хотелось скрыться от них подальше. Рот старика искривился в ужасной улыбке, и за мгновение, что быстрее взмаха ресниц, монах вырос до невозможных размеров. Худое и слабое тело обратилось в огромное, покрытое жесткой на вид шерстью туловище. Шея вытянулась настолько далеко, что поначалу Аямэ предположила, что перед ней рокурокуби[68], но голова с полным ртом клыков и капающей слюной избавила ее от этой мысли.

Ёкай обратился так быстро, что от неожиданности Аямэ отшатнулась, едва не завалившись на спину, и монах поспешил этим воспользоваться. Голова по-змеиному стремительно ринулась, метя в шею, но сикигами бросился вперед, преграждая демону путь, готовый вцепиться в глотку врага.

Аямэ отскочила в сторону, уходя от длинных и теперь уже когтистых рук ёкая, и едва не налетела на копье, которым оказался бамбуковый шест. Она выругалась, не сдерживаясь в выражениях, призвала тигра и ястреба и сразу обнажила танто, отражая удар ринувшегося на нее ёкая.

Прежде Аямэ только слышала о микоси-нюдо[69], но никогда не встречала их лично, а потому и не могла подумать, что именно он окажется разыскиваемым ёкаем. Безобидный на вид старик мог спокойно пройти мимо деревни, не вызвав подозрений, так еще и не прося ни у кого еды. Зачем она ему, если встреченные люди уже стали отличной пищей? Потому и походный мешок, за который Аямэ зацепилась взглядом, был пуст, а на спине висел только ради вида.

В истинной форме микоси-нюдо обладал незаурядной силой и ловкостью. Он проворно уходил от атак сикигами и наносил собственные удары, большинство из которых направлял на Аямэ.

– Да чтоб тебе вечность томиться в Ёми! – взбешенно рявкнула Аямэ.

– Я сбежал оттуда не за тем, чтобы вновь вернуться, – ухмыляясь, ответил микоси-нюдо, отбиваясь от выпада ястреба. Сикигами заклекотал, увеличился, подпитанный ки хозяйки, и с еще большим рвением набросился на ёкая.

Волк и тигр тоже стали больше и теперь могли преграждать путь к Аямэ, но микоси-нюдо все равно обходил их, чем немало раздражал сикигами, которые рычали все ниже и глуше, выдавая свою ярость.

Что ж, хотя бы становилось ясно, почему ёкай оказался настолько сильным. Обычные ёкаи не могли похвастаться подобной проворностью и талантами, но если все свое существование микоси-нюдо провел в Ёми, то было очевидно, отчего в его теле столько мощи.

Аямэ чувствовала себя зайцем, за которым следовала лиса, уверенная, что добыча обязательно окажется у нее в желудке. Ощущения не нравились совершенно, но Аямэ никак не могла от них избавиться и потому злилась еще больше – теперь уже не только на микоси-нюдо, но и на себя.

«Где этот проклятый Цубаса, когда он действительно нужен со своими крыльями?»

Мысль оказалась настолько неожиданной, что Аямэ оступилась и тут же поплатилась за свою неосторожность. Микоси-нюдо рванул вперед и вцепился клыкастым ртом в ногу Аямэ.

Она закричала, когда челюсти сжались сильнее, а мгновение спустя выгрызли часть бедра, так что сквозь разорванные хакама виднелась голая плоть, а ногу быстро заливало густой темной кровью. Аямэ пошатнулась, с трудом удерживая равновесие и понимая, что с такой раной не сможет быстро завершить бой. Если сможет вообще.

Страх был не самой приятной эмоцией. Аямэ редко его испытывала, чаще чувствуя гнев и раздражение. Но сейчас именно он – ненадолго, на пару мгновений – завладел всем ее сознанием, вытесняя холодный рассудок. Липкое чувство беспомощности и отчаяния, столь сильное, что взмокли ладони, выбило из-под ног почву, пока разум лихорадочно и безуспешно пытался найти выход из положения.

Она действительно нуждалась в помощи Цубасы!

Мысль разозлила настолько, что глаза затянуло красной пеленой. Он лишь несколько раз помог ей, так почему она столь отчаянно сейчас нуждалась в нем? Почему ждала его?

Песчаная змея появилась перед микоси-нюдо настолько неожиданно, что он отпрянул на пару кэн[70] назад, недоуменно глядя на Аямэ.

– Четыре сикигами?

Микоси-нюдо явно не ожидал подобного. В его глазах промелькнула неуверенность, которую он быстро скрыл, вновь набросившись на Аямэ, но ставший еще больше волк преградил ему путь, из-за чего пострадал сам – на боку сикигами красовалась клубящаяся туманом дыра. Дух не мог умереть в привычном смысле, но ранить его не составляло труда.

Медведь и олень, еще два призванных сикигами, ринулись в бой, окончательно введя микоси-нюдо в замешательство. Теперь он не успевал отвечать на атаки, пытаясь отбиться сразу от шести духов. Змея вилась по земле, жаля за ноги, медведь смог отгрызть кусок плоти на руке, ястреб пару раз оказывался в опасной близости от глаз микоси-нюдо, но пока только оставлял глубокие царапины на лысой голове. Каждый раз, когда духам удавалось добраться до ёкая, Аямэ испытывала мрачное удовлетворение – микоси-нюдо на себе ощутил боль, что привык причинять другим.

Но чем яростнее становились атаки сикигами, тем сильнее уставала Аямэ. Пот катился по лбу и застилал глаза, дыхание стало частым и прерывистым, ноги дрожали, так что пришлось осесть на землю, только бы не рухнуть и тем самым повредить ногу еще больше. Кровь текла и никак не прекращалась, что не предвещало ничего хорошего. Еще немного – и она умрет, но, даже если это случится, она хотя бы заберет с собой в иной мир этого проклятого микоси-нюдо.

Стоило об этом подумать, как тот извернулся, сбросил с себя змею, что пыталась опутать его и лишить возможности двигаться, и, расталкивая сикигами, кинулся на Аямэ. Она подняла танто в бесполезной – она и сама это знала – попытке защититься. Громоздкое тело приближалось с поразительной скоростью, успевая при этом отбиваться от бросившихся за ним духов.

«Это конец», – разум стал пуст, и только эта мысль звоном отозвалась в голове. Ей не стоило быть такой самонадеянной. Следовало взять с собой в помощь хотя бы одного младшего оммёдзи. Дождаться Цубасу и отправиться с ним. Попросить дзинко сопроводить ее!

Нобуо-сенсей оказался прав, когда говорил, что ее смерть оставит после себя только еще больше трупов. Не станет одного оммёдзи – за его гибелью последуют десятки человеческих смертей. Но не станет Аямэ – умрут сотни. Она знала, на что способна, знала, насколько сильна. Не пустая самоуверенность или наглость, только здравый смысл и понимание того, на что она способна.

Лишь пара сун разделяли Аямэ и микоси-нюдо, когда между ними вспыхнул голубой огонь, опаливший брови ёкая и заставивший его истошно завопить:

– Жжется! Жжется! Жжется!

– Вы целы?

Она ожидала увидеть Цубасу, за что тут же отругала себя, но никак не Такуми, за спиной которого виднелись семь огненно-рыжих хвостов, каждый из которых заканчивался кицунэ-би[71].

– Вижу, что не совсем, – опустившись на одно колено, произнес Такуми, внимательно рассматривая рану. – Я могу вылечить ногу, если вы не против.

Голова кружилась от потерянной крови, слабость распространялась по всему телу, но Аямэ упрямо держалась и кивнула сразу, как услышала предложение.

Его руки медленно приближались к ране, словно Такуми опасался, что Аямэ нападет на него, воспользовавшись ситуацией. Удлинившиеся когти едва заметно царапнули кожу, когда он аккуратно, не больше, чем необходимо, разрывал хакама, чтобы добраться до поврежденной ноги. Обжигающе горячая ладонь прижалась к ране, невольно вызвав смущение: никто прежде так ее не касался. Аямэ тут же захотела отдернуть ногу и прикрыться, но здравый смысл одержал верх. Она нуждалась в помощи, даже если способ ее оказания Аямэ не нравился.

Мышцы соединялись воедино так, будто их никогда не повреждали, кожа нарастала заново, и не оставалось даже шрама, хотя ногу жгло, словно к ране приложили раскаленное железо. Боль пусть и оказалась сильной, но не шла ни в какое сравнение с благословением Сусаноо-но-Микото, так что Аямэ терпела, стиснув зубы и сосредоточившись на том, чтобы ее ки не прекращая лилась в сикигами. Микоси-нюдо, которого сдерживали духи и лисий огонь, не должен приблизиться к ним сейчас.

– Вы удивительно хорошо контролируете свою энергию. Люди редко на это способны, – заканчивая лечение, пробормотал Такуми. Вставая, он пошатнулся, но устоял на ногах – исцеление явно забрало у него слишком много сил.

– У меня хороший учитель. – Ответ Аямэ прозвучал расплывчато, но Такуми не вдавался в подробности и только кивнул.

С трудом поднявшись – раненая нога неприятно тянула, мышцы на ней казались одеревеневшими, – Аямэ достала из поясного мешочка талисман с божественным пламенем. На сдерживание микоси-нюдо и призыв шести сильнейших сикигами ушло слишком много ки, да и потеря крови не способствовала благоприятному состоянию, так что Аямэ не могла с уверенностью сказать, что сможет с легкостью призвать достаточно сильное божественное пламя, способное уничтожить микоси-нюдо.

Кицунэ-би разгорелись сильнее, отгоняя микоси-нюдо дальше, пока сикигами-змея наконец не извернулась и не оплела все его тело, лишая возможности двигаться. С оглушительным рычанием медведь тут же вцепился ему в голову, пытаясь оторвать ее, но та на удивление крепко держалась.

– Да сдохни ты уже, – яростно прохрипела Аямэ и бросила в микоси-нюдо талисман.

Тонкая бумага, подхваченная не порывом ветра, а летящая на зов энергии Ёми, намертво прилипла к телу микоси-нюдо. Он завопил, пытаясь вывернуться из захвата сикигами и отодрать от себя талисман, но змея только крепче обхватывала тело, не давая ему пошевелиться.

– Сгори!

Микоси-нюдо вспыхнул как факел, и в сгущающихся сумерках яркое пламя столбом взвилось вверх, оповещая всех нерадивых ёкаев о случившемся с их собратом и о том, что может произойти с ними.

Аямэ тяжело дышала – даже через талисман призыв божественного пламени пожирал слишком много энергии. Она оперлась на подскочившего к ней волка и отпустила остальных сикигами. Усталость навалилась на нее еще сильнее, заставив лечь на духа.

Когда догорели последние останки микоси-нюдо, Аямэ позволила себе немного расслабиться, о чем тут же пожалела. Силы покинули ее мгновенно, на глаза опустилась темная пелена, и последним, что она запомнила, был бросившийся к ней Такуми и растворившийся волк.

Глава 6. Путь, омраченный кровью

Голова раскалывалась, словно вчера Аямэ напилась до беспамятства. Однажды она совершила такую глупость, выпив несколько кувшинов особо крепкого сётю[72]. День выдался особенно жарким даже для лета. Один из старших учеников решил проявить характер и оскорбил ее, за что поплатился сломанной рукой и уничтоженным сикигами. В Бюро прибыли Рёта и Рюити, и если первый привычно молчал и лишь пренебрежительно смотрел на Бюро и местных оммёдзи, то Рюити поступал, как всегда, безрассудно и грубо. Он критиковал абсолютно все, что видел: внешний вид зданий, процесс обучения, тренировки младших учеников, их стойки и ката. Ему ничего не нравилось, а Аямэ приходилось терпеть его выпады, только бы не подвести Нобуо-сенсея и Йосинори.

И это в годовщину смерти Рэн.

Измотанная, уставшая, раздраженная. Именно так себя чувствовала Аямэ, и последняя фраза Рюити, что она не более чем прилежная слуга Бюро и лучше ей здесь и оставаться, чем пытаться занять место главы клана, окончательно испортила и без того паршивое настроение. Некогда изъятое у младших учеников сётю, которое Аямэ по какой-то причине не отдала Нобуо-сенсею и спрятала в комнате, когда еще не имела собственной минка, впервые казалось столь привлекательным.

Аямэ развесила печати подавления звука и ки по всем четырем стенам и даже прикрепила на потолок и пол, чтобы никто не обнаружил, чем занимается одна из лучших учениц Бюро. А после откупорила один из кувшинов и приложилась к тонкому горлышку. Раньше она уже пила – сложно найти хоть кого-то в Бюро, не считая детей, кто хотя бы раз не попробовал алкоголь, – и все же сётю оказался куда крепче, чем ожидала Аямэ. Но обжигал только первый глоток. К моменту, как кувшин опустел, горло и вовсе перестало гореть, зато в мыслях появились приятная пустота и легкая дымка. Ушли тревоги, раздражение и усталость, сменившись вялостью и истомой. Скованное тело расслабилось впервые за долгое время, на волю вырвались сдерживаемые годами слезы, а Аямэ продолжала пить.

За первым кувшином последовал второй, после – третий… На следующее утро она проснулась в окружении пяти пустых кувшинов, с ужасной головной болью и такой сухостью во рту и глазах, словно спала лицом в песке, а не на циновке. Как ее не нашли и не отругали при всем Бюро, хотя она пропустила и завтрак, и утренние тренировки, Аямэ так и не поняла, но тогда впервые искренне поблагодарила богов за свое везение.

Самочувствие утром после сражения с микоси-нюдо очень напоминало тот день, и Аямэ болезненно застонала, чувствуя, что даже это причиняет ей неудобство. Проклиная ёкая и пытаясь понять, почему так болит голова, хотя ранили ногу, Аямэ с трудом села и приоткрыла глаза.

Она находилась в доме Такуми. Лежала на циновке, а в углу стоял кувшин с водой для умывания и лежала чистая ткань. На столике в центре комнаты ее ждала приготовленная еда, над пиалой с рисом все еще поднимался пар.

С трудом встав и едва не завалившись обратно, Аямэ прошла к кувшину и смочила в теплой воде ткань. Стереть с себя пыль и кровь хотелось больше всего. «Удивительно вежливый ёкай», – подумала Аямэ, когда пришло запоздалое осознание, что ее принесли в дом и уложили спать, не сняв с плеч даже хаори. Любой на месте Такуми наверняка бы воспользовался ситуацией – Рюити уж точно, – а вот дзинко, от природы считавшийся искусителем и соблазнителем, не позволил себе никаких вольностей.

Приведя себя в порядок, Аямэ похромала к столику. Нога отказывалась слушаться, а новая кожа неприятно натягивалась при каждом шаге, но это явно были лишь временные неудобства – чем больше она двигалась, тем легче становилось, и даже тупая приглушенная головная боль не особо беспокоила.

Аямэ почти закончила завтрак, когда сёдзи отворились и в дом вошел Такуми. Сняв обувь, он проследовал в комнату, вежливо поклонился и сразу спросил:

– Как вы себя чувствуете?

– Словно едва избежала смерти, – ответила Аямэ и поморщилась: голос звучал как скрип иссохшего дерева, а в голове вновь раздался глухой звон.

– Я приготовлю нам чай, – склонив голову, предложил Такуми, и Аямэ медленно и аккуратно поклонилась. Дзинко оказался вторым ёкаем, в компании которого она чувствовала себя спокойно и расслабленно. Узнай об этом Сайто – половина стариков свалилась бы замертво от переизбытка эмоций.

Эта мысль заставила Аямэ усмехнуться, что вызвало заинтересованный взгляд Такуми, но он не стал задавать вопросов. Поразительно нелюбопытный ёкай.

– У вас много духов, – произнесла Аямэ, когда каса-обакэ, покачиваясь из стороны в сторону на призрачных коротких ножках, что росли из деревянного каркаса, поставил на столик сладости к чаю. Стоило избавиться от груза, как зонтик поспешил скрыться из виду, уступив место стелющемуся по полу дзятаю. На поношенном поясе стояли тарелки с легкими закусками, которые проворно расставил рядом со сладостями бакэ-дзори[73], используя такие же призрачные руки, как были и у каса-обакэ.

– Люди не жалуют цукумогами[74], – погладив бакэ-дзори как кошку, ответил Такуми. – Они боятся духов и стараются избавиться от них как можно скорее, даже не предполагая, что эти малыши часто оберегают их дома. Поэтому я забираю их к себе. Так и они остаются в безопасности, и у меня есть компания.

Аямэ склонила голову набок, пытаясь вспомнить, видела ли когда-нибудь цукумогами в Бюро. В родном клане они точно не жили – привыкшие к роскоши Сайто старые вещи безжалостно сжигали и покупали взамен новые. И если когда-то они обосновывали подобные траты опасностью появления даже столь незначительных духов, то сейчас не искали оправданий, бессмысленно разбрасываясь деньгами из казны. Аямэ хорошо помнила, как мать однажды избавилась от добротного стола только потому, что на нем появилась царапина, которую матушка сама же и оставила, в гневе бросая посуду в служанок.

В Бюро… Кажется, она видела пару духов на конюшне, но не могла с уверенностью сказать, так ли это было на самом деле.

– Хоть я и пообещал себе и Тисато защищать эту деревню, в итоге не справился. И поэтому хотел бы поблагодарить вас за помощь. – Такуми поклонился, почти касаясь лбом пола, и Аямэ неловко отвела взгляд. Что делать с такой благодарностью, она не знала.

– Меня прислали сюда из Бюро оммёдо, – в итоге произнесла Аямэ, отпивая чай и старательно делая вид, что ее заслуги в произошедшем немного. Голова прояснялась с каждым мгновением, и поддерживать вежливую беседу становилось легче. – Я не выбирала, куда мне отправиться.

– Но вы здесь, Аямэ-сан, и вы защитили людей, хотя могли проигнорировать их нужду хотя бы потому, что по соседству живет ёкай. – Аямэ попыталась прервать его и объясниться, но Такуми не позволил. – Я не питаю ложных иллюзий, что оммёдзи стали добродушнее относиться к ёкаям, – обычно вы отказываетесь помогать людям, приютившим ёкая. Даже сейчас в вас ощущается настороженность, а вы провели под моей крышей две ночи.

– Но и вы насторожены по отношению ко мне, – подметила Аямэ. Она поставила пиалу на стол, расправила рукава хаори и села более ровно, даже мать не смогла бы найти недостатков в ее позе. – Еще пару лет назад я бы попыталась убить вас, едва завидев. Сейчас же… во мне осталась здравая осторожность. Верить на слово я не привыкла, да и кто вообще так поступает? На это способны либо безумцы, либо глупцы. Я верю своему брату по оружию и его супруге, даже если Генко мне не особо нравится. Я верю Карасу-тэнгу, и на то есть свои причины. Пожалуй, теперь я чуть больше верю и вам – мало кто рискнет спасать оммёдзи, скорее оставит умирать. Разве что вы преследуете собственные цели.

– Боюсь, целей у меня сейчас нет, и… Генко-сама замужем за оммёдзи? – Осознав сказанное, Такуми удивился столь сильно, что дернулся вперед, зацепив коленом столик, и чай из пиалы Аямэ выплеснулся наружу.

– Я не говорила? – Она нахмурилась, пытаясь вспомнить, точно ли не упоминала об этом, когда Такуми спросил про кицунэ.

– Вы сказали, что она лишилась лапы, но ни слова о замужестве! Тем более с оммёдзи!

– Ну, я сказала об этом сейчас, разве нет? – Аямэ сдержала улыбку. Ей не нравился развернувшийся чуть раньше разговор – она никогда не любила подобные благодарности и объяснения, но кто бы мог подумать, что, стоит только упомянуть Генко, как все резко изменится? Этим следовало воспользоваться.

Такуми открыл рот, чтобы возразить, но в итоге только раздраженно фыркнул и вновь ровно сел за стол, плавным движением подозвал бакэ-дзори, и тот сразу заменил пиалу на новую и привел столик в прежний вид, убрав пролитый чай.

Пока Такуми обновлял Аямэ напиток, стояла тишина, а после он вновь заговорил:

– Ваш брат… хороший человек?

– Он сильнейший оммёдзи страны.

– Я спросил не об этом. – В голосе Такуми появилось раздражение, и Аямэ внутренне возликовала – у нее всегда была нездоровая страсть раздражать людей. Она и подумать не могла, что выводить из себя ёкаев ей тоже понравится.

– Он хороший, – после небольшой заминки, только бы еще немного позлить Такуми, ответила Аямэ. – На самом деле Йосинори – один из лучших людей, кого я знаю.

– Жаль, что хорошие люди быстро уходят.

– Будем надеяться, что кровь ёкаев, что течет в его теле, поможет ему прожить подольше.

То, с какой силой Такуми поставил пиалу на стол, подсказало, что своего Аямэ добилась – вновь задела его.

– Он полукровка. – В короткой фразе прозвучало больше утверждения, чем вопроса.

– Сын Кудзунохи, – кивнула Аямэ, сдерживая ухмылку. Напряженность от разговора ушла, сменившись раздражением Такуми, а этого она и добивалась. Характер лучше всего раскрывается не в покое, а в ссорах и сражениях, когда человек – или ёкай – прекращает сдерживаться. Задень за живое – и узнаешь правду.

Такуми кивнул, шумно выдыхая через нос, и на миг, почти незаметный, на его голове мелькнула тень лисьих ушей, но тут же пропала, а сам он вновь стал тихим и собранным. Аямэ спрятала улыбку за пиалой чая. Она действительно умела выводить людей из себя и, пожалуй, могла этим гордиться.

– До меня дошли слухи, что она погибла. Это так?

– К сожалению. Брат тяжело перенес утрату, пусть с матерью они и не были слишком близки.

Разговор опять затих. Такуми уставился в пиалу, словно в ней скрывались ответы на незаданные вопросы. Аямэ не сводила с него глаз, решив внимательнее рассмотреть. Как и все представители лисиц-оборотней, дзинко выделялся своей красотой. Светлая кожа, высокий ровный лоб, длинные ресницы, яркие темные глаза, высокие скулы на чуть вытянутом лице – каждой его черте могли позавидовать даже самые изнеженные и ухоженные красавицы столицы, позабыв, что смотрят на мужчину. Окажись он в Хэйане, смог бы заполучить любую девушку, – Аямэ в этом не сомневалась.

И по какой-то странной причине он был вторым ёкаем, выбравшим себе в спутники жизни человека с его ограниченным сроком жизни, когда сам обладал бессмертием.

Аямэ прокрутила в голове вчерашний разговор о том, как любят ёкаи, но примерить на себя его все равно не смогла. Понимала, о чем они говорили, ведь именно так она и любила свою сестру, но все равно не представляла, что однажды встретит человека, ради которого готова будет пожертвовать жизнью.

– Мне нужно осмотреть вашу ногу, Аямэ-сан, – вдруг произнес Такуми, вырывая ее из мыслей.

– Теперь я уже и сама могу справиться с этим, – немного резко ответила она, но не почувствовала себя виноватой за грубость.

Призрачное ощущение горячей руки на бедре все еще обжигало, стоило вспомнить о произошедшем, и Аямэ не хотела повторения. Пусть порой она и вела себя неприлично по общепринятым меркам, но такую вольность допустить не могла.

«Но Цубаса тебя видел в одном нательном белье», – не вовремя вспомнился еще один ёкай, и злость тут же вспыхнула в душе Аямэ, готовая сжечь все, что попадалось на глаза. Мало того что в ее жизни появились ёкаи, которых она не собиралась уничтожать, так они еще и влияли на ее прежде размеренную, привычную жизнь.

Резко встав, из-за чего не до конца выздоровевшая нога подогнулась, Аямэ едва не завалилась назад, но все же устояла. Торопливо поклонившись, прихрамывая, она бросилась на улицу, оставив в одиночестве совершенно растерянного Такуми.

Волк появился сразу, как только Аямэ выскочила из дома. Лук и колчан со стрелами, которые она не видела в доме, стояли у стены, и Аямэ быстро взяла их в руки, желая выпустить пар. Ката с мечом повторить сейчас не представлялось возможным, да и стрелять было проще; главное – принять правильную стойку и выпускать стрелу за стрелой по выбранным мишеням.

Вернулась Аямэ сильно после полудня, уставшая, но спокойная и готовая отправиться обратно в столицу. Такуми ждал ее у порога, хмурый и сосредоточенный, что сразу ей не понравилось.

– В чем дело? – спросила она.

– Приходил староста деревни.

Аямэ изогнула бровь. Прежде чем пропасть с луком в лесу, она зашла в деревню и сообщила, что разобралась с проблемой, так что местным не стоило волноваться за свои жизни. Неужели что-то произошло, пока она отсутствовала?

– И что он хотел?

Такуми замялся, поджал губы, явно не желая говорить, но понимая, что сделать это необходимо. Пару мгновений они постояли в тишине, Аямэ отказывалась нарушать ее первой, хотя и предполагала, что ей хочет сказать Такуми, – подобное происходило не в первый раз.

– Староста интересовался, когда вы покинете деревню, – все же произнес Такуми, подтверждая мысли Аямэ.

Это не стало неожиданностью. Не в первый, да и явно не в последний раз прежде благодарные люди торопились избавиться от оммёдзи, опасаясь, что те своим присутствием призовут еще больше ёкаев. Подобное не имело смысла: если оммёдзи прибывали, чтобы уничтожать ёкаев, как они могли и привлечь их? Но порой человеческий страх и опасения не поддавались пониманию, и с этим оставалось только смириться.

Странно лишь, почему староста не задал этот вопрос лично Аямэ, когда ранее они встречались. Настолько сильно испугался ее глаз? Она слышала, как несколько деревенских вновь перешептывались за ее спиной, называя проклятой.

Слышал бы их Сусаноо-сама в этот миг.

– Готова ехать хоть сейчас, – вскинув подбородок, ответила Аямэ с ухмылкой. – Меня здесь ничего не держит, да и работу я уже выполнила.

Такуми поклонился, принимая слова Аямэ, но выглядел при этом не слишком воодушевленно. Очевидно, даже недолгое общение с человеком доставило ему радость, и лишаться ее он не желал. Одиночество – это неплохо, но не когда растягивается на годы.

– У меня есть для вас подарок. – Такуми еще раз поклонился и несколько требовательно посмотрел на Аямэ, словно опасался ее реакции на дальнейшие слова. – Он необычный. Даже по меркам ёкаев.

– И что это? – Вместо ожидаемого волнения и недоверия в Аямэ пробудился интерес, что не предвещало ничего хорошего.

– Кикимими.

Аямэ не знала, что это значит. Она нахмурилась, пытаясь понять сказанное, но все равно не могла уловить суть, как ни старалась. Прежде она не слышала о подобном, и потому интерес только возрастал.

– Кикимими – способность, которой может наделить человека только кицунэ. Мы не слишком часто дарим ее людям. – Такуми глубоко вздохнул, прикрыл глаза и спокойно, ровно пояснил: – Кикимими позволяет людям понимать речь животных и птиц. Мы редко делимся им – люди обычно используют его в не самых добрых целях, но, думаю, вы достойны кикимими.

– Почему вы так решили?

– Ваши сикигами. Хотя прежде они были падшими душами и только благодаря служению вам избавляются от грехов, вы относитесь к ним с должной заботой. Обычно для оммёдзи сикигами не более чем расходный материал.

Аямэ нахмурилась. Заботилась о своих сикигами? Разве она не делала то же, что и все, – просто не позволяла духам исчезнуть? Да, она никогда не использовала сикигами, который не восстановился до конца, но разве это можно считать заботой? Только практичностью.

– Вы не обращаете на это внимание, Аямэ-сан, но вы позволяете своему волку гулять рядом с вами в любое время. Даже если это всего лишь способ защитить себя.

– Есть ли еще причина для столь необычного подарка? – Переубеждать Такуми она не собиралась, пусть объяснение и казалось ей странным.

– Ваше отношение к ёкаям. Даже живя в этой глуши, я наслышан о клане Сайто и их отношении к нам, независимо от того, насколько мы безобидны. И я слышал о вас, Аямэ-сан, любимице Сусаноо-но-Микото и главной противнице ёкаев. Рад, что опасения не подтвердились.

– Боюсь, встреться мы пару лет назад, опасения оказались бы не напрасными, – пробормотала Аямэ, недовольно отведя взгляд в сторону. Она все еще испытывала неловкость каждый раз, когда вспоминала причины изменившегося отношения к ёкаям.

– Вы примете дар?

Аямэ подняла взгляд на Такуми, требовательно, излишне внимательно рассматривая его. Был ли подвох в таком подарке? Не будут ли голоса животных мешать ей, вместо того чтобы помогать?

– Приму, – в итоге произнесла Аямэ, искренне надеясь, что это не очередное неверное решение, принятое в порыве эмоций, о котором она после пожалеет.

Такуми приблизился к ней медленно, настороженно, но в итоге подошел столь близко, что их разделял всего шаг. «Слишком близко!» – мелькнула испуганная мысль, но Аямэ заставила себя стоять на месте и не двигаться.

Такуми чуть склонился, так что стал нависать над Аямэ, и легкая тревога, никак не схожая со страхом, охватила ее. Что собирался сделать это проклятый лис?

Словно отвечая на ее вопрос, Такуми осторожно, едва заметно подул Аямэ на лицо. Не оставь она глаза широко открытыми, упустила бы момент, как с дыханием изо рта Такуми вырвалась едва заметная голубая искра. Она устремилась ко лбу и исчезла точно между бровей – в этом месте Аямэ ощутила легкое жжение, которое исчезло так же быстро, как и появилось.

– Благодарю. – Такуми отступил назад и поклонился. – Вы проявили доверие, которого я еще не заслужил, и, надеюсь, в будущем смогу отплатить вам за эту доброту. Кикимими не побеспокоит вас, но поможет в момент опасности. Или когда вы сами того пожелаете.

– Благодарю за подарок, Такуми-сан, – вернула поклон Аямэ, чувствуя неловкость. – Пусть боги всегда благоволят вам.

Они поклонились друг другу еще раз, прощаясь, и Аямэ уверенным шагом направилась к Стремительной. Такуми стоял на месте, провожая ее до последнего мгновения. Она ощущала его ки, даже когда сам дзинко уже исчез из виду, и не могла избавиться от мысли, как долго судьба будет преподносить ей сюрпризы, доказывая, что не все ёкаи являются злом, как и не все люди добры по своей сути.

Ветер пронизывал до костей, настойчиво напоминая, что совсем скоро настанет зима. Аямэ тихо выругалась себе под нос, но винить в выборе легкого наряда не могла никого, кроме себя.

Поначалу дорога петляла через лес, после тянулась сквозь поле, пока вновь не нырнула в деревья. Стремительная шла неторопливо, да и Аямэ ее не подгоняла, сосредоточенная на собственных мыслях. Не слишком ли она полагалась на помощь ёкаев? В какой момент ждать Цубасу стало так же естественно, как ждать Йосинори? Отчего она столь легко доверилась дзинко, хотя знала его всего пару дней?

Ни на один вопрос не находилось ответа, и мысли настойчиво кружили в голове, отчаянно пытаясь найти объяснение. И с каждым пройденным дзё невозможность найти ответ давила все больше, вызывая раздражение.

Аямэ отвлек шум битвы и ки, ударившая по ней подобно тренировочному боккэну[75]. Она охнула и покрепче взялась за поводья, успокаивая вмиг взволновавшуюся лошадь.

Не раздумывая ни мгновения, Аямэ ринулась в сторону сражения. С каждым шагом она все отчетливее ощущала энергию ёкаев и оммёдзи, которые сошлись в явно неравном бою. Ки ёкаев подавляла, разливалась повсюду, как вышедшая из берегов река, и казалось, что ей нет конца.

Танто оказался в руке сразу, как Аямэ о нем подумала, равно как и сикигами, что теперь мчались первыми, опережая хозяйку и стремясь на помощь. Протяжный волчий вой раздался мгновением раньше, чем Аямэ ворвалась в гущу сражения, и только отработанное годами спокойствие не позволило ей замереть от удивления – противников оказалось куда больше, чем она предполагала изначально.

С два десятка самых разных ёкаев теснили троицу оммёдзи, в которых Аямэ с запозданием узнала учеников клана Сайто. Перекошенные от страха лица смотрели на врагов неотрывно и, кажется, даже не моргая, руки так крепко сжимали оружие, что костяшки пальцев побелели, а призванные сикигами ничтожной кучкой жались к оммёдзи, не в состоянии защитить своих владельцев.

Медведь Аямэ набросился на ближайшего они, впиваясь в плечо клыкастой пастью. Не будь тот так сосредоточен на испуганных Сайто, атака бы не прошла, но Аямэ повезло. Большинство они тут же переключились на нее.

Аямэ соскочила с лошади, лишь немного оступившись при приземлении, – кожу вновь неприятно стянуло, но в целом двигаться получалось почти так же свободно, как и до ранения. Сикигами бросились в бой, рычаще-воющей массой налетев на еще одного они и двух кидзё, которые первыми решили атаковать Аямэ. Тигр повалил кидзё на землю в попытке добраться до ее шеи, волк налетел на они и вместе с ним покатился по земле, скаля зубы и желая отхватить хотя бы кусок его плоти. Змея вилась у ног Аямэ, защищая от неожиданного нападения, пока олень теснил оставшуюся кидзё.

Крик боли отвлек Аямэ от нуэ[76], что кружил рядом, пытаясь приблизиться, но каждый раз натыкался либо на танто, либо на ястреба, защищавшего хозяйку. Оставив нуэ на сикигами, Аямэ бросилась в сторону пострадавшего, но не успела – крупная нэкомата[77] выпотрошила сперва одного оммёдзи, после – второго и уже собиралась взяться за третьего, когда огромный журавль преградил ей путь. Длинный острый клюв метил в глаза, но проклятая кошка каждый раз уворачивалась, ловко избегая атаки.

Аямэ мчалась к последнему выжившему Сайто, когда путь ей преградила юки-онна[78] – прекрасная, как и каждая из ее сестер. Ее улыбку можно было бы назвать нежной и соблазнительной, если бы не могильный холод в черных глазах.

– А ты красивая. – В чуть хриплом манящем голосе слышался шорох снега – мягкий, но таящий в себе опасность, стоит только забыться. – И у тебя красивые глазки. Думаю, мне бы они подошли больше.

– Ты уж прости, но мне они и самой нужны, – сквозь зубы произнесла Аямэ, мысленно выругавшись: даже просто стоять рядом с юки-онной сложно, что уж говорить о том, чтобы сразиться с ней?

– Ты уже не спасешь этих мальчиков. – Юки-онна чуть повернула голову, будто собиралась взглянуть на оммёдзи позади себя, но глаза ее неотрывно смотрели на Аямэ. – Их уже никто не спасет.

– Попытаться всегда стоит!

Аямэ редко пользовалась бумажными сикигами, отдавая предпочтение своим восьми помощникам, но нынешняя ситуация требовала именно их. Катасиро – запечатанные в бумажных талисманах духи, не слишком сильные, но обладающие одним из пяти элементов, – вырвались наружу, стоило Аямэ достать их из поясного мешочка. В прошлом, сражаясь с Киё-химэ, огненной змееподобной демоницей, Аямэ оценила, насколько катасиро могут быть полезны, хотя привыкла отмахиваться от них. Сейчас же Аямэ нуждалась в их помощи.

Духи земли – бесформенные, размытые очертания, не имеющие плотного тела, – подобно доспехам, охватили Аямэ, защищая от потустороннего холода. Юки-онна смотрела на происходящее с вежливым интересом, не нападала, но и не давала приблизиться к последнему Сайто, которого теперь охраняла сикигами-змея.

– Не волнуйся, у меня нет желания сражаться с тобой. Ни у кого из нас. – Юки-онна обвела рукой ёкаев, и Аямэ с тревогой поняла, что те действительно не нападают, а лишь защищаются от ее сикигами. – Да и мы закончили здесь, так что увидимся в другой раз, будущая глава клана Сайто.

Юки-онна взмахнула руками – рукава ее фурисодэ на мгновение напомнили крылья мотылька – и исчезла в вихре снежинок. Ёкаи будто того и ждали – один за другим они исчезли, словно их и не было, и только тела умерших да кровь, что темнела на земле, утверждали обратное.

Аямэ бросилась к выжившему оммёдзи, отметив, что человеческих тел на земле четыре.

Юноша – Аямэ, к своему стыду, не сразу вспомнила его имя – чуть старше нее полулежал, привалившись к дереву, и хрипло дышал. Изо рта текла тонкая струйка крови, а разодранной когтями рукой он придерживал живот – вспоротое месиво из органов, готовых вот-вот вывалиться наружу. Нэкомата все же добралась до него.

– Пре… датель… – едва слышно выдохнул он. – Сделка… с ё… ёкаями… найди…

– Клянусь, – кивнула Аямэ, положив руку ему на плечо.

«Тадаси. Его звали Тадаси», – запоздало пришло в голову. Губы Тадаси изогнулись в попытке улыбнуться, веки опустились, скрыв помутневшие голубые глаза, последний вздох так и не вырвался наружу.

– Соберите тела – их нужно сжечь.

Сикигами послушно разбрелись, пока Аямэ аккуратно снимала омамори с шеи Тадаси, – каким бы сильным ни был прежде талисман, уберечь своего владельца от беды не смог. Тонкий кожаный шнур порвался, стоило омамори оказаться в ее руках, словно разорвалась последняя нить с его носителем.

– Пусть Аматэрасу-сама осветит твой путь в загробный мир, – прошептала Аямэ и неосознанно крепче сжала омамори в руке.

Шорох крыльев и знакомая ки заставили Аямэ поднять голову и нечитаемым взглядом посмотреть на Цубасу. Она ждала его вчера, глупо рассчитывала на поддержку, слишком быстро привыкнув к его присутствию в действительно опасных ситуациях.

– Что здесь произошло? Я ощутил большое скопление негативной энергии.

Аямэ пыталась успокоиться и подавить в себе неожиданно вспыхнувшее раздражение. Она не имела права на него злиться, чего-то ждать или выплескивать злость. Причин не было: Цубаса не обещал ей помогать в каждой битве с ёкаями, не клялся выручать, если она попадет в неприятности, не обязан защищать, пусть и чувствует опасность рядом с ней.

Так почему же она все равно злилась?

– Решил прийти на помощь, которая сегодня даже не понадобилась? – Ей следовало замолчать, не продолжать, но рот оказался быстрее, а эмоции перевесили здравый смысл.

– Прежде я не ощущал опасности. – Цубаса нахмурился, поджал губы и взглянул на Аямэ, словно пытался уличить во лжи.

Она уставилась на него так, будто у Цубасы выросли еще семь голов, совсем как у санмэ-ядзура[79]. Аямэ едва от кровопотери не умерла, а он не ощутил этого? Что для него вообще опасность? Наличие десятка ёкаев рядом с ней, но не ранение? Разве не он говорил, что почувствует, если ей будет угрожать смерть?

– Ты в порядке? – спросил Цубаса запоздало.

– Можно сказать и так, – поджала губы Аямэ, глядя на него исподлобья.

Она направилась к телам оммёдзи, стараясь игнорировать Цубасу, но его присутствие давило. Казалось, что он всегда стоял прямо за спиной, – ки ощущалась так отчетливо, что хотелось повести плечами в надежде скинуть с себя это чувство, как нежеланное хаори, которое ей в детстве накидывали на плечи слуги.

Аямэ сняла омамори с тел соклановцев, коротко молясь за каждого из них, когда делала это. Она не впервые видела смерть. Они были старыми друзьями, которые пусть и встречались редко, но не спешили в объятия друг друга, предпочитая обмениваться подарками в виде чужих жизней. И все же сжигать тела Сайто – тех, кто учтиво называл ее старшей сестрой и наследницей, и тех, кто плевался, что именно она станет главой клана, – казалось неправильным. Гордые Сайто, уверенные в собственном могуществе, ведь именно их клан благословил Сусаноо-ками-сама. И что теперь? От них остались лишь вышитые заботливыми руками матерей омамори, которые Аямэ вернет в семьи, чтобы родители почтили память погибших детей.

Размышления о погибших помогли отвлечься, когда Аямэ смотрела на взвившийся над телами благословенный огонь. Пламя пожирало мертвых, а заодно ее злость так же, как делало с ёкаями, – обращало их в пепел быстро, не оставляя после себя ни следа. Еще одна черта, объединяющая ёкаев и людей.

– Что случилось? – Вопрос Цубасы заставил Аямэ сосредоточиться на происходящем, а не на рассуждениях.

– Не знаю, – честно призналась она, покачав головой. – Я возвращалась в Хэйан, когда ощутила ёкаев.

– Я имел в виду иное. – Заметив непонимающий взгляд Аямэ, Цубаса пояснил: – Ты прихрамываешь. Человеческим взглядом этого не заметить, но я вижу.

Огонь Аматэрасу-омиками действительно успокоил ее – сжег неприятные эмоции вместе с телами, поэтому ответила она спокойно:

– Вчера пострадала во время сражения с микоси-нюдо.

Цубаса нахмурился, но уже не задумчиво, как чуть ранее, а скорее зло, будто новость задела его. Крылья за его спиной едва заметно дернулись, но в итоге он так ничего и не сделал, только раздраженно выдохнул через нос в попытке успокоиться.

– Я не ощущал опасности, потому что рядом с тобой был кто-то достаточно сильный, чтобы перекрыть это чувство, – признался Цубаса нехотя. – Кто?

– Семихвостый лис по имени Такуми.

– Ах он.

Аямэ совершенно не знала, как следует понимать такой ответ. В голосе Цубасы смешались одновременно раздражение, недовольство и благодарность. Совершенно неожиданное сочетание, расшифровать которое она не рискнула.

Они снова замолчали. Аямэ перевела взгляд с Цубасы на догорающее божественное пламя – золотые искры взмывали в небо, тянулись к заходящему солнцу, унося с собой души погибших на новый круг перерождения. Когда-нибудь и она сгорит так же – в священном огне, оставленном оммёдзи Аматэрасу-омиками. И ей повезет, если рядом окажутся родные и близкие, а не случайный прохожий. Если и вовсе повезет.

– Я сопровожу тебя в Бюро, – сказал Цубаса, когда исчезли последние искры.

– Поступай как знаешь, – отмахнулась она, чувствуя неожиданную усталость, проникающую до самых костей.

«Измотана».

«Полна тоски и грусти».

«Одинока».

Аямэ моргнула, покрутила головой в стороны под любопытным взглядом Цубасы, но так никого и не увидела. Не иначе как показалось.

Стремительная прискакала к ней по первому зову, и Аямэ привычно заскочила в седло. Цубаса расправил крылья, повел ими, убеждаясь, что не заденет деревья, и взмыл в воздух, устремляясь точно в сторону столицы. Пару мгновений Аямэ просто смотрела на его уменьшающуюся фигуру, а после направила лошадь вперед, упрямо отгоняя от себя любые мысли. Если даст им волю, сразу вернутся и злость, и раздражение, и необъяснимая обида. Поэтому Аямэ предпочла бесцельно смотреть вперед, подмечая незамысловатый пейзаж, мелькавших изредка ёкаев, да следить за полетом Цубасы и упрямо игнорировать чувство одиночества, вдруг охватившее все ее естество.

Глава 7. Старая знакомая

Цубаса покинул ее раньше, чем они добрались до столицы. Ками призывали его в Небесное царство, требуя незамедлительного присутствия, хотя, если судить по раздраженному выражению лица Цубасы, ничего серьезного там не произошло.

Что ей следовало сказать в Бюро? Стоило ли говорить о возможном предательстве кого-то из оммёдзи или же просто поведать о погибших? И как поступить потом – отправиться в Сакаи лично или же передать омамори через каннуси? Вряд ли Сайто будут рады видеть на своих землях кого-то из Бюро.

Стремительная медленно подходила к Хэйану и, когда до столицы оставалось меньше ри, замерла посреди дороги. Аямэ нахмурилась, натянула поводья, но лошадь упрямо стояла на своем, отказываясь сдвинуться с места. Луна хорошо освещала местность, и причин, почему Стремительная вдруг решила замереть, не виделось.

– Да что на тебя нашло? – проворчала Аямэ. Она хотела как можно скорее оказаться в Бюро, стянуть с себя грязные одежды и вымыть из-под ногтей запекшуюся кровь, а не стоять каменным изваянием среди пустого поля.

– Вероятно, это из-за меня.

Знакомый голос с насмешливыми нотками заставил Аямэ замереть, а после недоверчиво повернуть голову.

– Генко.

– Как невежливо. – Она притворно тяжело вздохнула. – Разве мы с тобой настолько близки, что ты зовешь меня просто по имени, Аямэ-тян?

Только этой лисицы не хватало. В ее жизни появилось слишком много ёкаев за последние пару дней, и Аямэ не отказалась бы избавиться от половины из них. Не обязательно буквально, но все же проредить этот сужающийся круг ёкаев было бы неплохо.

– Что ты здесь забыла?

– Вообще я направлялась к Йосинори и Ясуси, но заметила тебя и решила составить компанию.

– Спасибо, но откажусь.

– Тогда составь компанию мне. – Генко улыбнулась, и Аямэ выразительно закатила глаза, но спешилась.

– Просто знай: мне эта прогулка не доставляет никакого удовольствия, – недовольно глядя на Генко, твердо произнесла Аямэ, чем вызвала ее смех.

– Все такая же колючая. Я считала, что ты стала лучше относиться к ёкаям после произошедшего.

– К ёкаям, а не к тебе.

– Ах, это действительно меняет дело.

Аямэ снова закатила глаза.

Какое-то время они шли в тишине, позволившей рассмотреть Генко. Как и прежде, красивая настолько, что Аямэ поморщилась, – любой, кто хотя бы раз встречал Генко в истинном обличье, не мог оторвать взгляд от темных глаз, в уголках которых таилась улыбка, алых губ и кожи столь светлой, что сияла. Высокая, с ровной осанкой и вздернутым подбородком, что никак не вязалось с обликом скромной девушки, на которую она обычно старалась походить, опуская глаза в пол. Даже отсутствующая рука не портила ее облик. А богатое кимоно с летящими журавлями Генко носила с легкостью, которой Кику Сайто не могла добиться за все свои тридцать девять лет, и это почему-то заставило Аямэ улыбнуться.

– Возвращаешься с задания?

– И удобно тебе всегда носить такие тяжести?

Они заговорили одновременно, и Аямэ недовольно поджала губы, ожидая насмешки от Генко. Та улыбнулась, но не более, и спокойно ответила:

– Когда всю жизнь носишь подобные наряды, они становятся твоей второй кожей. Это несложно – просто прекрати воспринимать кимоно как пытку.

– Как будто это возможно, – проворчала Аямэ. – В них даже ходить неудобно.

– Разве я испытываю с этим трудности? – тут же задала вопрос Генко, и Аямэ невольно перевела взгляд с дороги на нее.

Шаг Генко был свободным, легким, а длинный подол кимоно тянулся позади и совершенно не пачкался. Наверняка магия кицунэ. Но из-за легкого шага казалось, что журавли действительно летят по наряду, а Генко будто не ощущает ни его вес, ни неудобство.

– Постой… – Аямэ только сейчас рассмотрела Генко и теперь ошарашенно смотрела на кимоно. – Это сусохики[80]?!

– Заметила наконец? – улыбнулась Генко, явно наслаждаясь смесью удивления и недоверия на лице Аямэ.

– Да их же только танцовщицы носят!

– Верно, – кивнула Генко. – В сусохики можно не семенить, а идти свободнее. Да и в случае сражения в них удобнее – движения почти ничего не сковывает.

Аямэ разрывалась между желанием отругать Генко и восхититься тем, с какой легкостью она носила сусохики. Первое побеждало: как могла эта проклятая лисица так легко носить наряд танцовщиц, когда сама вышла замуж за Йосинори?

К ее удивлению, успокоил ее не здравый смысл, а простая попытка представить Генко в простом, скучном и однотонном кимоно или строгом церемониальном одеянии замужних дам – ни один из нарядов Аямэ не видела на кицунэ. Поразительным образом ей шли сусохики, богато вышитые оби и высокие прически с дорогими канзаси. Словно все эти детали являлись продолжением самой Генко.

– Неважно, что я ношу, ведь это не меняет моей сути. – Генко словно решила подтвердить мысли Аямэ. – Будь я в обычном кимоно, в хаори и хакама, в юкате, да хоть обнаженной – я остаюсь собой, и это ничто не в силах изменить.

Аямэ кивнула, принимая сказанное. Генко точно знала, кем является, а вот Аямэ порой не могла ответить на этот вопрос, как ни старалась. Кто она? Наследница клана? Непринятая богом жертва? Спасенная по милости ёкая душа?

И что еще хуже, неважно, кто Аямэ по своей сути, над ней всегда висела проклятая фраза, кошмар ее существования, о чем Генко вряд ли задумывалась. Аямэ ненавидела сочетание «ты должна». Сколько она себя помнила, ей все твердили об этом проклятом долге. «Ты должна быть сдержанной». «Ты должна быть тихой». «Ты должна вести себя подобающе». «Ты должна быть сильнейшей». «Ты должна стать лучше того полукровки». «Ты должна занять место своей сестры, раз уж она оказалась столь слабой, что умерла». «Ты должна быть достойной дочерью».

Почему она просто не могла оставаться собой и делать то, что хотела она, а не что от нее ожидали другие?

– Прекрати думать своей хорошенькой головкой о дурном, – вырвала ее из размышлений Генко. Аямэ с благодарностью посмотрела на нее, но не сказала ни слова: не стоило раздувать и без того огромный костер ее самомнения.

– Что ты спрашивала? – перевела разговор Аямэ, надеясь уйти от возможного вопроса.

– Спрашивала? – Генко непонимающе посмотрела на Аямэ, но спустя миг ее лицо озарило осознание. – О да! Думала поддержать разговор, но ты опередила. Возвращаешься с задания?

Аямэ кивнула и принялась неторопливо рассказывать о произошедшем. Генко слушала на удивление заинтересованно, задавала вопросы и раздраженно хмыкала в моменты, которые ей не нравились. Упоминание Такуми вызвало интерес, но не слишком сильный, – убедившись, что дзинко в порядке, Генко потребовала рассказать, что происходило дальше.

Дорога за разговором закончилась поразительно быстро, и Аямэ словила себя на мысли, что немного расстроена этим. Когда Генко не пыталась задеть за живое и расковырять болезненную рану прошлого, она становилась… вполне приятным собеседником.

О чем Аямэ, разумеется, не собиралась ей говорить.

– Я хотела узнать, – когда показались первые домики Хэйана, начала говорить Аямэ, – знают ли боги что-то о смертях оммёдзи?

Генко остановилась, игнорируя любопытные и восхищенные взгляды, которые на нее бросали редкие прохожие – пьяницы да каси-дзёро[81]. Лицо ее стало замкнутым, отстраненным, но в глазах плескалось ничем не прикрытое недовольство.

– Боги все еще восстанавливаются. – Голос Генко звучал как сухой летний ветер, что гонит по небу облака, но не дает прохлады. – Большинству из них нет дела до мира смертных, хотя не станет людей – пропадут и боги. Так что – нет, они ничего не знают, я спрашивала для Йосинори.

Аямэ давно не видела Генко настолько недовольной. Чаще всего та улыбалась – нагло и излишне дерзко – и шутила, но никак не показывала, что ее что-то может не устраивать.

– Почему ты злишься? – все же решила спросить Аямэ и получила в ответ долгий протяжный выдох.

– Потому что это замкнутый круг, которого большинство богов не понимает. Они не заботятся о людях, люди забывают бога, бог умирает в рассуждениях, отчего же люди прекратили возжигать в его честь благовония и проводить мацури[82]. Но в то же время… если нет молитв, то откуда у богов возьмутся силы помочь людям? Потому-то в стране и стало больше буддистов.

Последние слова она проворчала недовольно и раздраженно, словно одно только наличие буддистов вызывало в Генко отторжение. Аямэ невольно улыбнулась.

– Ками… напряжены, – вдруг произнесла Генко, вновь двигаясь вперед. – Карасу-тэнгу проверил большинство богов-предателей, и многие из них изменились под влиянием скверны.

– Насколько это опасно?

– Открыть заключенных богов могут либо другие боги, либо оммёдзи. Ками больше не полезут к энергии Ёми – не так давно один из младших богов попробовал проникнуть в тюрьму к предателю и в итоге едва не лишился ноги. И если никакой оммёдзи не рискнет воспользоваться силой проклятых, то все не так и плохо.

«Предатель. Сделка с ёкаями».

Слова Тадаси всплыли в голове сами собой, и Аямэ нахмурилась, что тут же заметила Генко.

– В чем дело?

– Смерти оммёдзи, о которых я спросила. Есть вероятность, что среди нас завелся предатель, заключивший сделку с ёкаями.

– Людей ничто не способно исправить. – Генко недовольно поджала губы и покачала головой. – Лучше бы учились на ошибках богов.

Аямэ рассеянно кивнула, задумавшись. Почему кто-то из оммёдзи вообще решился на предательство? Что могло настолько сильно повлиять на него, что тот решил выступить против своих братьев и сестер?

Она попыталась поставить себя на место предателя и понять, что бы могло стать основой для изменения ее взглядов, но, как ни старалась, в голову ничего не приходило. Она не видела причин убивать других оммёдзи. Возможно, поводом тому служила ее долгая ненависть к ёкаям, – может, факт, что окружавшие люди всегда поддерживали ее. В любом случае понимание к ней так и не пришло, и Аямэ раздраженно качнула головой, отбрасывая пустые размышления.

– Я еще порасспрашиваю у богов о смертях оммёдзи. Многого не ожидай, но вдруг кто-то молился о чем-то подозрительном, а ками это запомнил, – произнесла Генко, когда они приблизились к небольшой идзакае[83]. Взгляд ее стал колючим и холодным, и Аямэ невольно посмотрела на питейное заведение, но не увидела ничего необычного – красные флаги да горящий у входа андон[84].

– Что-то случилось? – не смогла подавить она своего любопытства.

– Одной из моих драгоценных помощниц следует преподать урок, – ровно ответила Генко, не отводя глаз от идзакаи, а после повернулась к Аямэ и улыбнулась. – Была рада нашей встрече. И видишь? Наша прогулка все же доставила тебе удовольствие, иначе бы разговор не задался.

Аямэ вспыхнула до кончиков волос. Злость поднялась в ней ревущим потоком и обосновалась в груди, когда тихий и веселый смех Генко, растворившейся в набежавшем тумане, достиг ушей Аямэ.

– Да чтоб тебе никогда в жизни больше не есть данго, проклятая ты лисица!

Двое мужчин, только что вышедших из идзакаи, испуганно попятились на нетвердых ногах от кричащей посреди улицы Аямэ, и в другое время она бы посмеялась над такой реакцией, но сейчас была слишком раздражена. Хотя – и это она признавала – последним замечанием Генко удалось развеять повисшую над ними неловкость.

Уставшая, запыленная, хмурая Аямэ мчалась в Бюро, надеясь, что теплый дом и мягкий футон помогут ей расслабиться и отдохнуть, – день оказался слишком длинным.

Бюро встретило ее уютной тишиной, покоем и опустившейся на мир умиротворяющей тьмой. У конюшни горели три андона, и Аямэ, легко указав путь Стремительной, направила ее в сторону света. Расседлала лошадь, забрала свои вещи и спокойно, хотя внутри все клокотало от раздражения, направилась в свой дом. Мысли о сне пришлось немного отложить – желание смыть с себя грязь перевесило желание отдохнуть.

Обо всем произошедшем все равно не выйдет доложить ранее чем утром: смерть оммёдзи происходила не впервые, чтобы беспокоить наверняка спящего Нобуо-сенсея, да и успешно выполненное задание не требовало немедленного отчета.

В доме стояла заготовленная для умывания вода и легкий ужин – привычный набор, который ожидал ее на случай неожиданного возвращения. Голода Аямэ не ощущала, потому в сторону еды даже не посмотрела, но решительно опустила уставшие руки, под ногтями которых тонкой коркой запеклась кровь, в холодную воду. Раздражение смывалось вместе с пылью, когда Аямэ, не обращая внимания на колющую прохладу, омывала мокрой тканью лицо. Она не первый день знала Генко, но та все равно обладала незавидным талантом выводить Аямэ из душевного равновесия буквально парой слов.

Омамори и оружие она аккуратно сложила на низкий столик, что стоял у входа, – завтра следовало передать талисманы в храм и попросить каннуси или мико отвезти их в Сакаи.

Стянув с себя одежду и осмотрев тело – вдруг пропустила какое ранение, – Аямэ направилась в комнату, игнорируя настойчивый голос в голове, подозрительно похожий на материнский, что не мешало бы надеть что-то поверх нагадзюбана, торопливо накинутого на плечи. Она попросту отмахнулась от этого: даже если кто-то попробует ворваться к ней в дом, что маловероятно, да и сделать это мог только Цубаса, то ничего нового не увидит.

С головой накрывшись одеялом, Аямэ невольно улыбнулась последней мысли. Весь Совет старейшин клана умер бы на месте, узнай они о столь скандальном поведении своей наследницы. Или попробовали бы сместить ее с этой должности, о чем мечтали уже довольно долгое время.

Аямэ усмехнулась, представив перекошенные от ярости и шока лица стариков, и незаметно для себя уснула.

Решение рассказать все утром и не тревожить никого в ночную пору оказалось на удивление верным – Бюро погрузилось в хаос. Нобуо-сенсей больше не скрывал, что оммёдзи стали чаще погибать на заданиях, и это повергло всех в такой ужас, что новость разлетелась во все уголки Бюро со скоростью голодных нуэ.

Дети и младшие ученики смотрели на испуганных и взволнованных старших непонимающе, а чем больше проходило времени, тем больше они перенимали настроение практикующих оммёдзи, и уже к обеду по Бюро то и дело раздавался детский плач, от которого Аямэ каждый раз вздрагивала и желала скрыться. Она понятия не имела, как успокаивать детей, а навязать ей присмотр за учениками пытались почти все в Бюро. Словно надеялись, что в ней вдруг взыграет сокрытое под толщей крови и убийств желание материнства.

Единственным ребенком, кого она принимала, как и прежде, оказался Ясуси. Йосинори уехал в час Дракона[85] – Генко прибыла за ним, чтобы разобраться с еще одним проклятым богом, и Ясуси с самого утра ходил за Аямэ по пятам. В отличие от других детей, он не плакал. И даже когда рыдания раздались совсем рядом, а взрослые принялись обсуждать возможные ужасы, не замечая стоящего рядом Ясуси, он не отреагировал.

Он предпочел наблюдать за происходящим в Бюро и просто семенить за Аямэ, даже когда она направилась к Нобуо-сенсею: он созвал всех оммёдзи на собрание в главном здании.

– Не думаю, что детям следует слушать, что мы обсуждаем, – бросив выразительный взгляд на Ясуси, проговорил Нобуо-сенсей. Стоящие рядом с Аямэ оммёдзи закивали, соглашаясь.

– Не думаю, что он услышит что-то, чего не слышал ранее. Здесь никто не умеет помалкивать.

Оммёдзи замялись, но промолчали, и даже Нобуо-сенсей не мог возразить. Ясуси только неуверенно переминался с ноги на ногу, ожидая разрешения сесть на татами или же покинуть взрослых. Аямэ хоть и понимала, что ему лучше уйти, но весьма малодушно хотела, чтобы он остался рядом. Отчего-то его присутствие странным образом успокаивало – не иначе как влияние Йосинори.

В итоге Ясуси позволили остаться, и он уселся на татами, почти спрятавшись за Аямэ и вежливо отказавшись от предложенного служанкой дзабутона[86].

– О чем вы хотели сообщить, Нобуо-сенсей? – Худощавый парень, в котором Аямэ с трудом узнала Ивао, хотя в Бюро они попали вместе, первым задал вопрос. За последние три года он почти не появлялся в Хэйане, потому Аямэ не сразу поняла, кто говорит. Сидящий рядом с Ивао Наоки – еще один оммёдзи, с которым в одно время училась Аямэ, – согласно кивнул, тоже заинтересованный в причине собрания.

– Не столько сообщить, сколько обсудить произошедшее. – Нобуо-сенсей тяжело вздохнул и неожиданно стал казаться более старым, чем выглядел обычно. Противостояние богов, теперь предательство кого-то из оммёдзи – на его жизнь выпало слишком много потрясений. Аямэ невольно задумалась, не слишком ли это для Нобуо-сенсея? Как долго он еще сможет отправлять молодых оммёдзи в битвы, из которых те могут не вернуться?

– Теперь уже все знают, что происходит, – оммёдзи умирают на заданиях. И мы столкнулись с тем, что объединение ёкаев в группы пугает большинство, но и прекратить помогать людям мы не можем. Потому я и пригласил вас – наиболее опытных оммёдзи нашего Бюро, чтобы спросить и попросить: не могли бы вы и дальше показывать пример младшим, наставляя их и указывая путь? Что, даже если нам грозит опасность, мы, оммёдзи, все равно отправимся на защиту?

Аямэ охнула, как и еще половина присутствующих, когда Нобуо-сенсей не просто поклонился, а уперся руками в пол, коснулся лбом татами и замер.

– Сенсей…

– Поднимитесь!..

– Нобуо-сенсей!

Голоса – мужские и женские, постарше и помоложе – слились в нестройный гул, наперебой прося Нобуо-сенсея встать с колен. Ивао и Наоки подскочили со своих мест и поспешили к нему, пытаясь поднять на ноги, но тот оставался упрям и все так же кланялся ученикам.

– Мы будем с гордостью и честью нести имя оммёдзи и не откажемся от своего предназначения. – Казухиро, один из старейших оммёдзи, уверенным грохотом водопада прозвучал над головами всех собравшихся.

Ему вторили остальные. Громкие голоса могли разноситься за пределы зала собраний, и Аямэ понадеялась, что их не слышат, – неожиданный воодушевленный многоголосый крик мог не успокоить, а только больше встревожить младших учеников.

– Тетя, – неуверенно позвал Ясуси, и Аямэ вздрогнула. Снова эта «тетя», от которой она только отвыкла.

– Что? – Она перевела взгляд с поднимающегося Нобуо-сенсея на племянника. Тот жался к ней и настороженно, словно звереныш, смотрел на остальных.

– Я тоже отправлюсь уничтожать ёкаев, ведь у меня есть сикигами?

Для своего возраста Ясуси был довольно смышленым, но порой в нем проявлялось то самое детское любопытство и непонимание, свойственное только шестилетним.

– Конечно, нет. Ты слишком мал. Даже твой отец впервые сам отправился за ёкаем только в тринадцать лет.

– Ох, хорошо!

Ясуси улыбнулся, на что Аямэ фыркнула и потрепала его по голове – он тут же насупился и прикрыл голову руками. Точно ребенок, каким бы взрослым и рассудительным порой не казался.

– Есть ли еще что-то, что нам следует знать и обсудить? – спросила Аямэ, стоило всем немного успокоиться.

– Незадолго до собрания ко мне приходил Карасу-тэнгу. Сорьо Инари-сама, с которыми часть из вас будут проверять проклятых богов и в случае необходимости уничтожать их, готовы отправляться в любой момент. Поэтому сообщите мне, в какой части страны вы бы хотели работать и когда будете готовы, – я передам сведения Карасу-тэнгу, а он в свою очередь передаст ваши слова кицунэ.

Аямэ невольно замерла. Улыбка, что появилась из-за Ясуси, стекла подобно горным весенним водам. Кицунэ, не он. Лисицы готовы отправиться в бой с богами, но не этот проклятый ворон?

Дальнейшие незначительные обсуждения Аямэ пропустила. Кажется, говорили, как следует формировать отряды оммёдзи, кто будет и дальше уничтожать ёкаев, но ее это мало интересовало. Аямэ попросту смотрела на Нобуо-сенсея, пытаясь не поддаваться вспыхнувшей внутри злости. Она очень надеялась, что Цубаса не забыл о ней.

Когда собрание завершилось, в зале остались Аямэ, Ясуси и Нобуо-сенсей. И последний точно знал, что от него хотела Аямэ.

– Ясуси-тян, ступай в учебную комнату, – мягко произнес Нобуо-сенсей. Ясуси бросил любопытный взгляд на Аямэ и, только дождавшись ее кивка, покинул зал, почтительно поклонившись напоследок.

– Я готова выдвинуться хоть завтра – мне нужно пополнить запасы и проверить оружие, да и отдохнуть не мешало бы, признаю. Но почему-то мне кажется, что Карасу-тэнгу не готов отправиться выслеживать проклятых богов вместе со мной, верно? – Вопрос прозвучал как вызов, как упрек, и Аямэ устыдилась – сенсей не виновен. Выслушивать ее негодование должен Цубаса, но он словно избегал ее.

– Аямэ-тян… – Вздох Нобуо-сенсея был длинным, тяжелым, будто он не знал, какие слова следует произнести, чтобы не вызвать еще большую злость Аямэ.

– Я права, да? – Она ухмыльнулась криво и зло. – Тогда у меня только один вопрос: это его решение или ваше?

Нобуо-сенсей поднял прежде опущенные веки и посмотрел Аямэ в глаза. Она хмыкнула, прочтя все в одном взгляде.

– Могли бы перекинуть вину на Карасу-тэнгу.

– Ты не готова сражаться против богов.

– Почему? – И прежде чем Нобуо-сенсей успел ей ответить, Аямэ продолжила, повышая голос с каждой новой фразой: – Я уже сражалась с богами. Я выходила победителем из этих схваток, так почему сейчас меня держат в Бюро, словно заключенную в темнице?!

– Потому что ты безрассудна! – Нобуо-сенсей впервые повысил голос в ответ, и это настолько поразило Аямэ, что она замолчала, невольно отшатнувшись. – Никогда не беспокоишься о себе, словно твоя жизнь не имеет веса. Я прочел отчет о битве против микоси-нюдо, и знаешь, что мне бросилось в глаза в первую очередь? Что даже после ранения – опасного, между прочим, – ты предпочла сражаться дальше, вместо того чтобы отступить и залечить рану! Никто бы не пострадал: микоси-нюдо знал, что в деревне ты, и он бы не рискнул подвергать себя опасности, но ты!..

– А если бы во время моего отступления кто-то все же пострадал? – вскипела Аямэ, стискивая кулаки.

– Тогда вспомни правило Бюро! «Жизнь одного человека равна жизни другого человека, но не равна жизни оммёдзи»! Пусть умрет один, но ты после спасешь десятки или сотни других людей.

– Это омерзительное правило! Какой смысл в нашей работе, если мы не дорожим каждым человеком? Не вы ли только что кланялись, умоляя нас не оставлять свое предназначение, хотя именно на оммёдзи сейчас ведется охота?

– Одно дело – погибать на задании, выполняя долг, и действительно не иметь возможности противостоять врагу, но все равно выкладываться в надежде одержать победу. И совсем другое – безрассудно жертвовать собой. Я умолял о первом, ты же проповедуешь второе.

– Но в итоге я здесь. Жива и здорова.

– Благодаря дзинко, а не собственным заслугам. Аямэ, что бы ты делала, если бы его не оказалось рядом?

Она открыла рот, готовая ответить, но поняла, что не может. Слова не шли, как бы Аямэ ни старалась их подобрать. Что бы она делала? Что?

Аямэ позволила злости бурлить в теле: яростно сжимала руки, так что чувствовала на ладонях легкую боль от впившихся ногтей, стискивала зубы настолько, что болели челюсти, хмурилась, из-за чего меж бровей пролегла глубокая морщина. И пока злость вскипала под кожей, Аямэ заставила себя рассуждать здраво.

Не приди Такуми ей на помощь, что бы она делала? Судя по состоянию, попросту умерла бы от кровопотери. Возможно, благословение Сусаноо-но-Микото и спасло бы ее в итоге, но никто не мог этого обещать, а проверять она не намеревалась. Но лишь теперь, когда ей больше ничто не угрожало и она была в безопасности, Аямэ могла рассуждать здраво. Тогда она не думала о себе, все внимание сосредоточила на микоси-нюдо и победе над ним.

Аямэ и сама знала, что часто поступает безрассудно. Что сперва действует и лишь потом размышляет, правильно ли сделала. Вот только искоренять привычки, полученные за годы жизни и среди Сайто, и в Бюро, не было ни желания, ни сил – они так крепко вросли в нее, что стали неотделимой частью.

Молчание затянулось, и Аямэ оставалось смириться с тем, что и этот словесный поединок с Нобуо-сенсеем она проиграла. Как и многие другие.

– Я все равно ненавижу это правило, – упрямо проворчала Аямэ, расслабляя руки. Пальцы болели от напряжения, ладони жгло, но приходилось терпеть – она сама это сделала.

– Пусть я и следовал ему ранее, когда практиковал оммёдо, и сейчас, когда обучаю вас следовать этому правилу, вовсе не значит, что я с ним согласен. Пусть разумом я и понимаю его верность, душа все равно каждый раз противится, – согласился с ней Нобуо-сенсей. – Мы часто делаем то, что нам не нравится. И к сожалению, порой мы не в состоянии ничего изменить, так что приходится с этим мириться. Даже если все наше естество против.

На какое-то время они вновь погрузились в тишину, которую нарушила Аямэ:

– Прошу прощения за недостойное поведение, Нобуо-сенсей.

– Я так долго знаю тебя, Аямэ-тян, что больше удивился бы, отнесись ты к сказанному спокойно, – усмехнулся Нобуо-сенсей. – Мне жаль расстраивать тебя и держать в Бюро – ты одна из лучших моих учениц и сильнейшая оммёдзи после Йосинори, но, пока не успокоишься окончательно и не усвоишь этот урок, я не могу позволить тебе сражаться против проклятых богов. А теперь ступай. Что-то подсказывает мне, что малыш Ясуси ждет тебя.

Аямэ кивнула, принимая слова сенсея, но все еще не соглашаясь с ними, поклонилась и вышла из зала. Ясуси действительно ее ждал. Неуверенно переминался с ноги на ногу у колонны, бросал любопытные взгляды на снующих по Бюро оммёдзи и прислуг и поджимал губы, словно на что-то решался.

– Ждал меня? – Аямэ тихо подошла к Ясуси и вновь растрепала его волосы, которые тот успел собрать в аккуратную прическу.

– Да, – кивнул Ясуси, безуспешно пытаясь избежать рук Аямэ, и в итоге смиренно замер, позволяя ей окончательно испортить высоко собранный короткий хвост.

– Тогда пойдем выберемся на рынок.

– Рынок? – Ясуси нахмурился. – Зачем?

– Думаю, ты заслужил немного сладостей.

– Но… – Растерянность на его лице была столь очаровательной, что Аямэ усмехнулась, чувствуя, как медленно затихают остатки злости. – Тетя, вы ведь не любите сладости…

– Но их обожает твоя мать. Так что просто представь, что я выполняю ее волю.

– Тетя, вы ведь недолюбливаете матушку…

Аямэ ощутила возвращение раздражения и постаралась взять себя в руки.

– Ты хочешь сладостей? – строго спросила Аямэ и, дождавшись кивка, продолжила: – Тогда просто пойдем на рынок. Без твоих вопросов и замечаний. Матушку я твою недолюбливаю… да за что ее вообще любить?

Ухватив Ясуси за плечо и мысленно проклиная Генко, потому что злиться на нее было проще, чем на кого-либо другого, Аямэ повела Ясуси за собой. Пожалуй, сегодня она побалует и себя ёканами. Может, не так и не права Генко, поглощая сладкое в невиданных количествах. Но ей Аямэ об этом, конечно, не скажет.

Глава 8. Опасность в глубинах вод

Пронизывающий ветер забирался под кожу, когда Аямэ продиралась сквозь снежные завалы. Зима пришла неожиданно – еще вчера в Бюро устанавливали жаровни на тренировочных площадках, а утром перед отъездом Аямэ видела, как их вновь прячут из-за слишком большого количества снега. В Хэйане он почти никогда не выпадал в таких количествах, а потому никто в Бюро не сомневался, что в появившихся за ночь сугробах виновны либо боги, либо пара особо разозленных юки-онн.

Аямэ негромко выругалась, когда за ворот утепленного хаори свалился снег с дерева, под которым она проезжала. Ворона на ветке пронзительно каркнула, и Аямэ могла поклясться, что птица над ней смеялась.

Абсолютно все складывалось не в ее пользу. Огненные талисманы закончились, и утром Аямэ пришлось умываться в ледяной воде. Выданное ей задание выглядело как насмешка – разобраться с каппа[87], который даже не топил деревенских, запросивших помощь, а подсматривал за тем, как люди купаются в реке. Кто-то из только что выпустившихся оммёдзи впервые отправился на задание и по ошибке взял ее Стремительную, так что пришлось довольствоваться медленным Тофу.

Такие дни никогда не заканчивались ничем хорошим, только усугублялись с течением времени.

– Что он сделал? – устало спросила Аямэ у деревенского старосты, когда прибыла на место.

– Трогал их за щиколотки! – важно произнес тот, указывая себе за спину, где стояли семь женщин и кивали в подтверждение его слов.

– Еще что-то?

– Больше ничего, но разве этого мало?

Аямэ с трудом подавила тяжелый вздох. На людей нападал не каппа – наверняка в деревню проник сатори[88] и теперь пытался узнать, насколько безнаказанными останутся его действия. Конечно, немного странно, что он решил начать с того, что просто трогал женщин за ноги, да еще и в воде, но ёкаев в принципе сложно понять даже в лучшие дни.

– Где он обычно нападает? – бегло осмотрев не особо пострадавших женщин, поинтересовалась Аямэ, на что ей наперебой принялись отвечать все семеро.

– В заводи!

– У моста!

– Возле рисовых полей.

Они совершенно не помогали, а только еще больше путали. Прервав бессмысленные подсказки и заверив, что разберется сама, Аямэ передала Тофу старосте с просьбой напоить и накормить вечно голодное животное, а сама направилась в сторону реки.

Деревня Куцуки оказалась куда больше, чем Аямэ предполагала, когда ехала сюда. Протекающая рядом река Або впадала в озеро Оми, полюбившееся многим чиновникам и богачам, поэтому ей не стоило удивляться, что люди здесь выглядели более зажиточными, а сама деревня так разрослась, – проезжая мимо, люди нередко меняли лошадей или останавливались переночевать в деревне, а потому деньги оседали в Куцуки, что и поспособствовало разрастанию деревни.

– И где искать этого ёкая? – проворчала Аямэ, приближаясь к Або; уже слышался шум катящихся волн, но присутствия ёкаев она не ощущала.

«Ниже».

«Ниже».

«Еще чуть ниже по течению».

Тонкие голоса, прозвучавшие совсем рядом совершенно неожиданно, заставили Аямэ вздрогнуть и сбиться с шага. Рядом никого не было – ни человека, ни ёкая, но кто-то совершенно точно говорил с ней.

Она осмотрелась, напрягла все свои чувства, но никого не ощутила. Все, что ее окружало, – это голые деревья, пожухлая трава под слоем снега, которого здесь оказалось куда меньше, чем в Хэйане, да несколько мелких птиц, что внимательно следили за ней с ветвей. Аямэ моргнула, но взгляд от птиц не отвела. Что-то билось в ее памяти, стараясь выбраться на поверхность, но она никак не могла уловить смысл. Что-то связанное с дзинко…

– Кикимими, – прошептала она потрясенно, и птицы зачирикали в ответ, тут же принявшись перелетать с ветки на ветку.

Пусть Такуми и дал ей способность понимать животных, за все время она еще ни разу не воспользовалась даром. И совершенно не ожидала, что он напомнит о себе столь неожиданно. Такуми говорил, что, лишь когда она сама захочет понять речь животных, кикимими проявит себя, но, кажется, это было не единственным условием.

Может, ее сосредоточенность позволила птицам проникнуть в разум, может, использование ки для поиска ёкая – что-то из этого дало кикимими проявиться. И Аямэ совершенно не знала, как к этому относиться.

Неловко поблагодарив птиц, из-за чего те принялись еще более оживленно галдеть на ветвях, но в этот раз разносился лишь щебет, Аямэ спустилась к реке и пошла в указанном направлении. Ки ёкая здесь ощущалась лучше, но все еще казалась слабой – тонкой лентой тянулась по земле, порой прерываясь на пару шагов, но вновь возвращалась, постепенно расширяясь.

Аямэ поджала губы и осторожно, бесшумно достала танто. Энергия в этой части реки ощущалась особенно сильно, поглощала пространство, как если бы здесь жил не один ёкай, а несколько. Что, возможно, было недалеко от истины.

Волк и тигр появились тихо и настороженно заозирались, тоже чувствуя ёкаев. Аямэ сосредоточилась, пытаясь ощутить, откуда доносится ки, но та постоянно ускользала, пока не стало ясно: энергия действительно принадлежала двум существам, и, пока Аямэ пыталась отследить одну, вторая вмешивалась и перетягивала внимание на себя. Потому и не выходило понять, куда следует двигаться, чтобы разыскать ёкаев.

Вероятно, они уже какое-то время делили одну территорию, удивительно хорошо уживаясь вместе, и именно поэтому не сразу стало ясно, что ёкай не один, – так плотно переплелись их энергии. В одной ки Аямэ с трудом, но все же узнала сатори, а вот вторую прежде не ощущала. Она липла к телу, оставляя желание стряхнуть с себя приставшую мерзость и окунуться в воду с головой, только бы смыть неприятное чувство.

Первым противника заметил тигр. Он припал к земле и зарычал, яростно размахивая хвостом и глядя вперед. Аямэ проследила за его взглядом и ухмыльнулась – за деревьями, трусливо дрожа, стоял сатори. Похожий на обезьяну размером с человека, он смотрел на Аямэ одновременно и со страхом, и с любопытством.

Отлично! Враг сам вышел к ней.

– Ты трогал женщин за ноги выше по реке?

Сатори задумчиво склонил голову, размышляя или же не понимая вопроса, и Аямэ фыркнула.

– Повторяешь человеческую речь, но не можешь ответить на вопрос? Хватит притворяться более глупым, чем есть.

– Глупая тут ты. – Сатори все еще дрожал – он боялся Аямэ, но при этом выглядел победителем, что читалось в его взгляде.

Обезьянье лицо расплылось в жуткой и довольной улыбке. Вытянутые пальцы на прижатых к груди руках принялись двигаться, словно сатори перебирал нанизанные на веревку бусины, и отчего-то это простое действие заставило Аямэ вздрогнуть. Она не понимала причин своей неожиданной настороженности и охватившего тело напряжения, но все ее естество кричало о грядущей опасности.

Волк зарычал, глядя в сторону реки, и это привело Аямэ в чувство. Она чуть ослабила руку, которой впилась в танто, обернулась к реке, оставив сатори на тигра, и едва не завизжала от ужаса.

На крепких и длинных лапах их воды вылезал паук. Толстое, раздутое тело, казалось, никогда не выберется из реки окончательно – ёкай двигался медленно, неохотно, явно чувствуя запах страха, который Аямэ не могла сдержать.

– Оммёдзи с благословением великого бога. – Голос паука, в отличие от его внешности, был прекрасен – низкий и насыщенный, полный силы и уверенности, которой сейчас так не хватало Аямэ.

Она вновь ощутила себя беспомощной, совсем как когда впервые столкнулась с дзёрогумо[89]. Тело окоченело, рука вновь вцепилась в танто как в единственное спасение, но даже затуманенный ужасом разум понимал, что оружием Аямэ не воспользуется, – страх поглотил ее без остатка.

– Как же сладко пахнет человек, когда боится, – продолжил паук, полностью выбравшись из реки, – но оммёдзи!.. Вы благоухаете! Если боится оммёдзи, то ты заполучил себе лакомство, которого не пробовали даже на Небесах! Ах, этот чарующий аромат источаемого ужаса, подобный лучшему саке…

На негнущихся ногах Аямэ заставила себя сделать сперва один шаг назад, потом второй. Тигр и волк выступили вперед, готовые защищать свою хозяйку, и ей следовало призвать еще своих сикигами, но она не могла. Энергия Аямэ бурлила, извивалась, не давая сосредоточиться, а неторопливо надвигающийся на нее паук только еще больше вгонял в панику.

– Глупая. Глупая. Глупая оммёдзи, – хихикал в стороне сатори, но не рисковал приблизиться.

«Дура, – согласилась с ним Аямэ. – Почему отказалась взять хотя бы ученика? Знала же, что в любой момент можешь попасть на такого ёкая».

Мысли, пойманные в сети разума и одеревеневшего тела, метались, но все равно оставались поразительно прозрачными: Аямэ понимала, что ее заманили в ловушку. Ёкаи объединялись в группы, об этом говорил Нобуо-сенсей, она сама видела подобное, но самоуверенно полагала, что справится с любой опасностью, и теперь расплачивалась за это.

Сатори и паук тоже решили действовать вместе, чтобы заманивать жертв и пожирать их вдвоем. Сатори отправлялся к людям, дразнил их, те приглашали оммёдзи, и в итоге ёкаи разделывались с ним.

– Нуси-сама, она будет вкусной? – В голосе сатори звучало предвкушение.

– Вкуснейшей! – согласился паук, и Аямэ бы выругалась, если бы язык ее слушался.

Она знала о нуси, но не как о водных пауках. Эти ёкаи зачастую жили в стоячих водоемах, избегая течения рек, и принимали облик юношей, девушек или змей. Злобные, жестокие, голодные, они приходили в деревни и похищали своих жертв едва ли не из родных домов. Но никогда прежде Аямэ не слышала, чтобы эти твари заманивали людей к себе, жили в реках и принимали облик проклятых пауков!

Тело Аямэ двигалось само благодаря годам тренировок, когда нуси бросился на нее. Неповоротливое, слишком напряженное, оно с трудом уворачивалось от атак, которые в любое другое время показались бы смешными и несерьезными, но не сейчас. Она пыталась отринуть мысли и чувства, как делала при медитации, отчаянно старалась войти в состояние покоя, которое ей давали ката, но ничего не работало.

Сикигами старались изо всех сил. Хаотичная энергия Аямэ не позволяла им выкладываться во всю мощь, они уменьшались в один момент и увеличивались в размерах в другой, что не давало нуси приблизиться, но не останавливало. Каждый раз волк преграждал нуси путь, и каждый раз его ранили. Тигр пострадал даже больше – одна из его лап исчезла в пасти нуси, и сикигами с трудом контролировал свое тело.

«Надеюсь, Сусаноо-сама все же не возьмет меня к себе в услужение и матушка окончательно разочаруется», – мелькнула неуместно злобная мысль, но Аямэ не могла заставить себя думать о чем-то ином, когда нуси наконец смог пробраться к ней, раскидав сикигами в стороны. Волк жалобно заскулил, а тигр и вовсе обратился туманом – не исчез окончательно, но Аямэ знала, что не сможет призвать его в ближайший месяц.

Если ее не съедят сегодня и у нее вообще будет возможность призывать сикигами.

Знакомый шорох крыльев никогда не звучал так приятно, как в это мгновение. И если бы тело не сковывал страх, из-за чего она продолжала неподвижно стоять на месте, Аямэ бы рухнула тут же.

Ощущение чужих рук на талии и рывок вверх, уводящий ее от опасности, казались благословением богов. Аямэ невольно всхлипнула, вдруг вновь ощутив собственные конечности, и тут же впилась пальцами в предплечья Цубасы.

– Как ты вообще здесь оказалась? – Голос его звучал раздраженно, гневно и совсем немного – взволнованно, но Аямэ не обращала на это внимания. Она просто радовалась, что осталась живой. И чуточку негодовала, что не может ответить, – голос совершенно не слушался.

Свист ветра в ушах напоминал музыку, но быстро прекратился, когда Цубаса поставил Аямэ на одну из ветвей голого дерева. С трудом оторвав от себя побелевшие от напряжения пальцы, он придвинул ее к стволу, и Аямэ послушно вцепилась в царапающую руки кору.

– Я разберусь с ними и спущу тебя вниз, только держись.

Она кивнула и еще крепче прижалась к дереву, в ужасе глядя, как Цубаса расправляет крылья и несется вниз. Нуси, успевший уже взобраться на несколько нижних ветвей, что скрипели под его тушей от напряжения, повалился наземь и раздраженно зарычал в безуспешной попытке отбиться от налетевшего на него Цубасу.

Аямэ опустила взгляд и с болезненным любопытством следила, как нуси пятится. Цубаса орудовал одновременно и танто, и крыльями, что стали острее лезвия, тесня нуси к воде. Паук шипел, то и дело выбрасывал паутину, пытаясь связать Цубасу, но тот каждый раз уходил от опасности, взлетая или ускользая в сторону кувырком или прыжком.

Она не видела этого прежде, потому что всегда сражалась с Цубасой бок о бок, но, наблюдая сейчас со стороны, Аямэ могла уверенно сказать, что он – один из сильнейших воинов, кого она встречала. Каждое движение Цубасы было выверенным и четким. Ни одного лишнего шага, ни одной бесполезной атаки – каждая достигала цели. Его сражение завораживало подобно танцу, и Аямэ сама не заметила, как расслабилась. Нуси все еще пугал ее до дрожи в коленях, но пальцы прекратили так отчаянно цепляться за дерево и теперь болели от напряжения.

Длинные лапы нуси то и дело пытались добраться до Цубасы. Твердая, но достаточно гибкая щетина на длинных конечностях пару раз даже зацепилась за хаори, но Цубаса каждый раз уходил от противника, отсекая ворсинки и не давая нуси ни малейшего преимущества. До паутины добраться никак не получалось – теперь, уже не скованная страхом, Аямэ вспомнила, что она являлась слабым местом нуси. Отсечешь паутину – обрежешь жизнь пауку.

Движение позади Цубасы, почти незаметное, которое Аямэ с легкостью пропустила бы, если бы не следила за ним так внимательно, заставило отвлечься от сражения. Всеми забытый сатори тихо перемещался от дерева к дереву, стараясь каждый раз скрыться от взгляда Цубасы. Ки его легко терялась под распространившейся энергией нуси и Цубасы, и, чтобы скрыться, ему понадобилось держаться подальше от сражения. Вот только не то преданность ёкаев оказалась сильнее, чем можно предположить, не то сатори решил, что способен противостоять Цубасе, но крался он явно не для того, чтобы сбежать.

– Ястреб!

Птица ринулась на сатори, метя в глаза. Сатори вскрикнул, не ожидая атаки, и его возглас отвлек нуси, чем поспешил воспользоваться Цубаса. Он бросился на нуси мгновенно, не давая тому ни единой возможности отступить. Паутину, болтающуюся в передних лапах, Цубаса отсек быстро и решительно и сразу повернулся к ошарашенному сатори, одним движением снося ему голову.

Нуси кричал. Прежде красивый, а сейчас тонкий, визгливый голос взвивался все выше и выше, пока не стал столь пронзительным, что Аямэ пришлось прислониться спиной к дереву и закрыть уши, но даже так она продолжала слышать оглушительный визг. Он смолк в один миг – оборвался резко, как падает срезанный со стебля цветок, и Аямэ нерешительно взглянула вниз. Цубаса, стоя над телами поверженных ёкаев, вытирал клинок от крови.

Он выглядел поразительно спокойным, и Аямэ невольно ощутила зависть – ей не добиться подобного уровня, как бы она ни старалась. Десятки, сотни, а то и тысячи лет практики не сравнятся с несколькими годами ее обучения. Вслед за завистью пришло восхищение. То, как легко Цубаса одолел врагов, как не вздрогнул от неожиданного вмешательства ястреба, как орудовал танто, – все вызывало в Аямэ трепет, который она не могла объяснить даже себе.

Закончив с чисткой оружия, Цубаса спрятал танто в ножны и поднял взгляд вверх. Он по-птичьи склонил голову, будто пытался понять, что ему делать: оставить Аямэ на дереве или все же снять. Определиться ему помогло ее тело.

Стоило Аямэ увидеть нуси мертвым, а мысли, что Цубаса ее защитил, пронестись в голове, как все напряжение и страх окончательно покинули ее. Ноги подкосились, руки безвольно опустились вдоль туловища, и Аямэ сползла по стволу вниз, чувствуя, как силы покидают ее. Она бы не сорвалась – Аямэ слишком хорошо знала свое тело и осознавала, что если упадет, то переломы мгновенно заставят ее забыть о должности оммёдзи.

Но Цубаса, судя по всему, посчитал иначе.

Он взлетел, как только спина Аямэ опустилась на пару сун вниз, и подхватил ее, тут же бережно спуская на землю. Заботливо отвернув от тела нуси, Цубаса внимательно осмотрел Аямэ с макушки до кончиков ног. Лицо его хмурилось, взгляд цепко следил за каждым движением.

Пусть Аямэ знала Цубасу не слишком хорошо, но могла с уверенностью сказать, что он зол.

– Как ты здесь оказалась? – Он уже задавал этот вопрос, и в этот раз Аямэ стоило на него ответить.

– Задание. – Голос скрипел, и Аямэ пришлось прокашляться, прежде чем продолжить. – Я думала, что здесь каппа или сатори, но не… хм…

– Нуси.

– Я знаю, что это за тварь. – Ответить резко было столь просто и привычно, что Аямэ на мгновение растерялась, твердо уверенная, что сейчас не способна ни на что, кроме благодарности.

– Настолько боишься их? – Цубаса никак не отреагировал на колкость, только еще раз осмотрел ее.

– Даже не представляешь насколько, – нерешительно прошептала в ответ Аямэ, опустив голову. Она никогда не умела признавать свои ошибки, а слабости и вовсе считала недопустимыми – клан Сайто долго и порой весьма жестоко воспитывал это в своих наследниках.

– Цела?

– Да.

Разговор стих, повисла неудобная тишина. Аямэ переступила с ноги на ногу, ощущая в ступнях неприятное покалывание, – возвращалась чувствительность. Цубаса продолжал неотрывно смотреть на нее, и с каждым мгновением от этого взгляда становилось все неуютнее.

– Я надеялся, что ты окажешься более благоразумной, но ошибся.

Слова обожгли, как пощечина. Аямэ вскинула голову, возмущенная, раздраженная, оскорбленная, вот только лицо Цубасы оставалось беспристрастным. Она подавила желание огрызнуться, предпочтя дождаться, к чему он ведет.

– Так как ты не в состоянии усидеть на месте даже пару недель, с сегодняшнего дня я вынужден сопровождать тебя. И если вдруг тебе станет неудобно оттого, что я всегда рядом, знай – это полностью твоя вина. А теперь достань талисманы со священным пламенем и сожги тела, чтобы ёкаи не возродились.

Аямэ достала талисманы бездумно, просто следуя приказу, и очнулась в последний миг.

– Постой, что значит твое «всегда рядом»?

– Именно то, о чем ты подумала. Изначально я должен был сопровождать тебя только в путешествиях против оскверненных богов, но, потому что я божественный посланник, не мог этого сделать ранее. Аматэрасу-ками-сама в итоге отдала приказ: если ты окажешься в серьезной опасности и тем более пострадаешь, то мне придется оставить большинство своих обязанностей и стать твоим постоянным сопровождающим.

– Это же…

Бессмысленно. Неправильно. Странно. Аямэ не могла выбрать более верный вариант, потому что подходили все. И вновь Аматэрасу-сама влезала в их отношения с Цубасой. Откуда и почему у богини такой интерес?

– Запрос на поимку ёкая оставляла деревня Куцуки? – Вопрос вырвал Аямэ из ее мыслей, и она кивнула.

– Я оставила там лошадь.

– Проведу тебя туда. – В голос Цубасы прокралась усталость, но с чем она связана, Аямэ не знала и не хотела уточнять. Уж точно не из-за сражения – во время боя у него даже дыхание не сбилось.

Кивнув, Аямэ еще раз осмотрела местность. От нуси почти ничего не осталось, лишь разворошенный снег да исчезающий под солнцем пепел. Больше ничто не указывало на то, что здесь жили ёкаи и пытались напасть на местных.

Цубаса легко взмыл в воздух, сказав, что присматривать за ней с высоты будет проще, и Аямэ устало поплелась в деревню. Обратная дорога казалась длиннее в несколько раз, ноги едва двигались, в мыслях то и дело мелькал демонический паук, но она упрямо вышагивала вперед.

«Сильный ворон».

«Хороший защитник».

«Будущий правитель».

Отмахнуться от птичьих переговоров, что преследовали ее весь обратный путь, оказалось проще, чем Аямэ предполагала. Они напоминали разговоры в толпе, когда слышишь отрывок чьей-то беседы, даже если не желаешь того, а потому не обращать внимания на замечания птиц было весьма легко.

– Быть не может! Это ведь сама наследница клана Сайто! – Насмешливый голос с отчетливо звучащим в нем презрением заставил Аямэ замереть и недоверчиво повернуться в сторону говорившего. – Как поживает псина Бюро?

Меньше всего она хотела видеть это надменное лицо, но Рюити никуда не исчез, как бы Аямэ не просила богов избавить ее от встречи с наименее любимым родственником. Позади него, держа под уздцы трех лошадей, стоял Рёта, привычно отстраненный и спокойный.

И ни один из них не поприветствовал ее должным образом.

– Что вы здесь забыли? – Она напряглась, как перед сражением, интуитивно реагируя на братьев. Аямэ предпочла проигнорировать оскорбление, даже если в ответ хотелось придушить мерзавца.

– Приняли заказ, разумеется. – Рюити фыркнул, как если ему приходилось объяснять слишком очевидное.

– Сайто не берут заказы из этих земель.

– Старейшины решили сделать исключение, – вмешался Рёта.

Аямэ перевела взгляд на младшего из братьев. Она никогда не понимала, о чем тот думает. Пустое выражение лица не давало ни единой подсказки, а потому даже спустя годы Аямэ не знала, как ей относиться к Рёте: не обращать внимания или же опасаться. Последнее казалось даже более правильным – кто знал, что за мысли посещали более разумного из братьев.

– Да осветит Аматэрасу-сама твой день, а Сусаноо-сама дарует силы, сестра.

Хитоси, прежде скрытый за спиной Рёты, вышел вперед, и первоначальная радость от встречи с ним сменилась замешательством, а после – вспышкой злости. Хитоси выглядел привычно, если не считать рассеченной левой брови и заплывшего от травмы глаза.

– Что с тобой? – вместо приветствия ответила Аямэ, осматривая Хитоси и боясь найти на нем еще ранения.

– Оммёдзи должны стойко переносить любые травмы, – вместо Хитоси ответил Рюити, и по его улыбке – острой, довольной, злой – становилось ясно, кто виновен в произошедшем.

Ярость разгоралась медленно, но неудержимо, как шторм на море. Холод, что так и продолжал кусать тело; нуси, повергший в ужас, из-за чего она ничего не могла сделать; появившаяся после этого слабость в теле, не отступивший до конца страх, а теперь еще и Рюити. Ощущения и эмоции сплелись в тугой узел, что рвался вперед с неудержимой настойчивостью.

– Может, если бы ты прекратила так заботиться о нем, Хитоси-тян стал бы сильнее? Или его тоже надо вышвырнуть подальше, чтобы чему-то научился?

Она не слышала, что Рюити сказал дальше. В ушах раздавался шум волн, взгляд затянуло кровавой дымкой, и все, о чем могла думать Аямэ, – как заставить его страдать.

– Не надо!

Кто именно кричал, она так и не поняла. Сорвавшись с места, Аямэ бросилась на ухмыляющегося Рюити, вкладывая в удар столько ки, чтобы доставить как можно больше боли, но не убить. Его крупное тело тут же согнулось пополам, стоило кулаку попасть в живот, Рюити захрипел и рухнул на колени. Рёта дернулся, словно собирался прийти брату на помощь, но остался на месте, только взгляд стал жестоким и расчетливым. Не наблюдай Аямэ за ним, ожидая мести, то вряд ли заметила бы это. Что ж, теперь ей стоит действительно опасаться Рёты.

– Хитоси, не лезь! – заметив его порыв, крикнула Аямэ и вновь сосредоточилась на Рюити. Злость продолжала бурлить в ней, кривая ухмылка изогнула губы, а все ее естество желало проучить зазнавшегося родственника. – Не ты ли только что говорил, что оммёдзи должны стойко переносить травмы?

– Сука! – выдохнул Рюити, призывая сикигами.

Медведь, куда больше своего хозяина, хотя и сам Рюити не отличался малым ростом и хрупким телосложением, возвышался над Аямэ, готовый растерзать ее. Она собиралась призвать змею, дав ей столько ки, чтобы суметь раздавить медведя, но рухнувший с неба Цубаса заставил всех замереть на месте.

– От имени бога-покровителя этих земель я требую, чтобы вы немедленно прекратили, – ровно произнес Цубаса, игнорируя напряжение, что растеклось между людьми.

– Пошел прочь, проклятое воронье. – Рюити поднялся на ноги и гневно уставился на Цубасу. – Ты же та птица, что служит богам? Вот и служи, пока можешь!

– Это угроза? – Цубаса заинтересованно склонил голову влево, пряча руки в рукавах хаори. Остроносая маска не давала прочесть по глазам, о чем он думает, и Аямэ на мгновение замерла – она уже привыкла видеть его лицо и теперь растерялась.

– Не будь ты посланником богов, я бы уже давно отправил тебя в Ёми, где подобные тебе твари и должны сидеть. Так что да, считай это угрозой. – Голос Рюити понизился настолько, что напоминал рычание, но Цубаса никак на него не отреагировал. Наоборот, казалось, что ему совершенно все равно.

– Ты слаб. – То, с какой легкостью и уверенностью Цубаса произнес эти слова, заставило Рюити сперва ошарашенно замереть, а после покраснеть от злости.

– Я один из сильнейших оммёдзи в своем клане! Пять сикигами – и вот-вот призову шестого!..

– Твоя ки мечется по телу подобно рыбе на суше. С такой энергией ты не то что меня не одолеешь, но и против пары они не выстоишь в битве один на один, – перебил его Цубаса, отворачиваясь от Рюити, словно тот не заслуживал его внимания.

Аямэ фыркнула, не в состоянии полностью сдержать смех. Цубаса взглянул на нее, и она могла поклясться, что видела, как под маской он слегка улыбнулся, явно довольный ее реакцией.

Злость постепенно слабела, Аямэ успокоилась и обратилась к Хитоси:

– Зачем вы прибыли в Куцуки?

– Нас отправили не в деревню, а дальше. Две недели назад четверо из клана приняли задание в Макино, где видели санмэ-ядзура. Никто до сих пор не вернулся, а три дня назад пришло еще одно сообщение, что в этой же провинции обнаружены несколько кидзё. Точно число нам не сказали, но…

Он мог не продолжать – вести звучали дурно в любом случае. Аямэ перевела взгляд с Хитоси на Рюити с Рётой. Первый злобно посмотрел в ответ, но больше ничего не предпринимал, второй же вновь стал отстраненным и спокойным, только глаза выдавали его ярость – наверняка планировал что-то против Аямэ. Какое-то время он молчал, предпочтя сосредоточиться на Цубасе, но рассматривал его недолго и вновь обратился к Аямэ с легкой, едва уловимой улыбкой на губах:

– Это работа клана Сайто. И пусть ты его наследница, но в первую очередь – оммёдзи Бюро, потому не имеешь права вмешиваться в нашу охоту.

Пусть слова Рёты и были простой истиной, они несли в себе и иной посыл: знай свое место и не лезь в дела клана. Словно он заранее пытался вычеркнуть ее из линии наследования. Аямэ поджала губы, но смолчала. Разобраться с братьями можно и после, сейчас больше хотелось вернуться домой и поговорить с Цубасой.

– Не позволяй им творить все, что захотят. – Слова прозвучали скорее как приказ, чем совет, но Хитоси кивнул с улыбкой и поклонился.

– Пусть ваша дорога будет легкой.

Аямэ поклонилась в ответ, замечая, что и Цубаса склонил голову. Братья отвернулись, игнорируя прощание, и направились в сторону дороги, что вела в город. Хитоси покачал головой и молча поплелся за ними.

– Нам тоже пора выдвигаться. – Цубаса снял маску, привычно прикрепляя ее к поясу. – Все еще вспыльчивая.

Последнюю фразу он произнес ровно, и понять, что хотел этим сказать, не представлялось возможным.

«Все еще раздражаешь», – мелькнула быстрая мысль, на которую Аямэ улыбнулась. Пока что единственное, на чем следовало действительно сосредоточиться, – это обратный путь. С остальным она разберется позже.

Глава 9. Связи, что даруют боги

– Ты не могла бы успокоиться? Твоя ки настолько же неуправляемая, как и звери в лесу при пожаре.

– Ты не мог бы попытаться меня не контролировать настолько сильно?

Аямэ опустила боккэн и подняла голову, встречаясь взглядом с Цубасой. Лениво растянувшись на крыше, словно он был котом, а не вороном, Цубаса представлял собой воплощение покоя и праздности. Подогнутая правая нога, на которую Цубаса положил руку с зажатым в ней кувшином саке. Левая нога свисала с края крыши. Ничто не указывало, что он следил за тренировками Аямэ и советовал, как следует направлять потоки энергии, чтобы добиться лучшего результата.

– Твоя ки такая же шумная, как и ты. Отбрось ненужные мысли, очисти разум, ощути мир – и управлять энергией станет проще. Как той, что в тебе, так и той, что тебя окружает.

– Я не шумная – это ты паршивый учитель, – проворчала Аямэ, вновь поднимая боккэн и выравнивая стойку. – Пока не заговорил, я была спокойна.

– Как море во время шторма. – Цубаса ухмыльнулся, сделал глоток саке и недовольно поморщился. – Не хватает острых закусок…

Аямэ шумно выдохнула, но не отреагировала на колкость и отмахнулась от замечания о закусках. Если начнет спорить, то проиграет, так еще и разозлится куда больше нынешнего. Приходилось терпеть, стискивать зубы и послушно следовать наставлениям Цубасы.

Поначалу это давалось сложно – буквально все в Аямэ сопротивлялось. Словно она вернулась на десяток лет назад, когда спорила с учителями клана и отказывалась повторять за ними ката, твердо уверенная, что и сама знает, как правильно держать тренировочный меч. Тогда ей помогала Рэн. Мягко устраняла ссоры, наставляла и на своем примере показывала, что и как нужно делать. Аямэ следовала за ней со слепой привязанностью, которая после утраты сестры и заставила ее внимать словам наставников. Аямэ жаждала искоренить слабость тела и духа, чтобы больше никогда и никого не потерять, и только это заставляло ее слушать учителей.

То, как ее обучал Цубаса, напоминало прошлое. Вбитые Сайто и в какой-то степени Бюро правила подвергались сомнениям и критике. Цубаса менял в ней изученные с детства основы управления энергией, которые отказывались уходить.

Ки не должна рваться наружу, чтобы ёкаи заранее знали о способностях противника и чувствовали давление, а должна циркулировать по телу и скрываться. «Враг, что недооценивает тебя, быстрее совершит ошибку, и она станет твоей победой», – сказал Цубаса в первый же день, когда Аямэ появилась на тренировочной площадке в его сопровождении.

«Освященное оружие – сильный союзник, но возьми простой меч и попробуй направить энергию через него. Если получится это сделать, то даже без своего привычного танто сможешь убить противника» – это наставление она получила через пару недель, хотя и первый совет никак не могла воплотить в жизнь.

«Ки есть везде. Чувствуй ее не только в себе, но и в воздухе. А когда ощутишь, то сможешь использовать. Пусть убить с помощью этой энергии и не выйдет, но может помочь задержать ёкаев».

Цубаса редко ее тренировал, но каждый совет превращался в пытку. Аямэ пыталась следовать его словам, но не могла продвинуться дальше первой рекомендации. Все оммёдзи только и делали, что открыто демонстрировали уровень своих способностей, – ки всегда обволакивала их подобно второму одеянию. Цубаса же хотел, чтобы Аямэ скрывала энергию, держала при себе как нагадзюбан и никому не показывала ничего, кроме белого воротника.

– Попробуй подавить ки. Как в тот раз, когда ты пыталась спрятаться от Кагасе-о, – предложил Цубаса, отпивая из кувшина.

– И как это поможет? – Аямэ поморщилась, завершила ката и вновь опустила боккэн. – Объясни, почему ёкаи и ками не скрывают свои способности, а я должна?

– Потому что они могут позволить себе демонстрировать силу. – И прежде чем Аямэ возмутилась, Цубаса продолжил: – Ты смотришь на ситуацию с точки зрения оммёдзи – сильной, могущественной и способной противостоять ёкаям. Именно с ними ты сталкиваешься в большинстве случаев. Но сами ёкаи обычно встречаются с людьми – слабыми, хилыми, которые едва ли могут дать отпор. Разумеется, ёкаи постараются показаться еще более внушительными, чем есть на самом деле. Именно поэтому, когда ёкай встречается с оммёдзи, он не бежит. Он и сам не раз запугивал жертву энергией, знаком с причинами, почему ки не скрывают. Так зачем ему прятаться? Он может победить и стать сильнее.

Аямэ нахмурилась, обдумывая слова Цубасы. Сказанное звучало разумно, ей не следовало отмахиваться от таких суждений, но привычки столь плотно вросли в тело, что отказаться от них оказалось сложно.

– Прятать ки, чтобы противник тебя недооценил, – пробормотала Аямэ, глядя на боккэн в руках.

Она училась контролировать потоки энергии с раннего детства. Знала, как полностью заглушить ее, чтобы стереть следы своего присутствия. Умела выпускать на волю, чтобы каждый знал о ее приближении. Благодаря ки Аямэ призывала в мир восемь сикигами, чего не мог ни один другой оммёдзи.

И всего добилась сама, тренируясь денно и нощно, чтобы сражаться в любой ситуации.

Так отчего же сейчас она не в состоянии выполнить настолько простое задание Цубасы?

Боккэн вернулся на стойку, вместо него Аямэ взяла в руки вакидзаси – простой, без благословения богов, каким сражались люди друг против друга. Шелковая лента на кожаной рукояти, клинок немного длиннее танто. Аямэ редко пользовалась подобным оружием, отдавая предпочтение короткому танто, но умела обращаться и с вакидзаси.

Превратить ки не в бурлящий поток, а сохранить в теле, не давая прорваться наружу. Направить энергию в лезвие, чтобы суметь простой сталью победить ёкая.

Аямэ взялась двумя руками за рукоять и сделала глубокий вдох. Очистить мысли. Ей нужно очистить мысли. Она должна…

В голове стало пусто, когда она оказалась в кольце чужих рук, которые взялись за вакидзаси вместе с ней. Крепкая грудь прижалась к ее спине, макушку обдало чужим дыханием, в ушах раздался шорох перьев.

– Я покажу, как нужно направлять ки в лезвие, а ты попытайся запомнить.

Аямэ бездумно кивнула, с трудом воспринимая услышанное. Сердце словно увеличилось и забилось быстрее, а воздуха не хватало. Это просто тренировка, так отчего же она чувствует такую неловкость?

Руки начало покалывать, когда ки Цубасы устремилась в вакидзаси. Энергия поступала в лезвие ровно, но ощущалась не водой, к которой привыкла Аямэ, а контролируемым ветром – охлаждала и дарила свежесть. Прежде Аямэ не замечала этого, но, когда ощутила на себе, сразу поняла разницу их энергий.

Отбросить внезапную нервозность не вышло, но получилось успокоить ее, сосредоточившись на уроке. Ки Аямэ бурлила подобно водам, наверняка из-за Сусаноо-сама, но и контролировать ее было легче. Направь воду в ином направлении – и она последует новому пути, хотя поначалу сделать это и непросто. Ветер Цубасы и вовсе невозможно приручить, но, глядя на то, как легко он управлял энергией, Аямэ начинала сомневаться.

Она попыталась повторить. Ки внутри затихла, почти исчезла, подавленная силой воли, и лишь небольшая ее струя рвалась наружу через руки, которые крепко сжимали рукоять вакидзаси. Аямэ шумно выдохнула и дала ки хлынуть в лезвие. Вакидзаси в ответ мгновенно задрожал, клинок побелел, а рукоять стала обжигающе горячей.

– Меньше энергии! – шепнул на ухо Цубаса.

Аямэ кивнула, но никак не могла усмирить ревущую внутри силу. Та требовала выхода, стремилась наружу подобно воде в переполненной чаше.

– Проклятие!

Цубаса отпустил ее только для того, чтобы вырвать из рук меч, развернуть Аямэ лицом к себе, прижать к груди и закрыть их крыльями. Все случилось столь быстро, что Аямэ поняла произошедшее, лишь когда позади раздался треск металла.

– Что?..

Она не успела задать вопрос полностью – Цубаса отпустил ее, мягко отстранив от себя. Он тряхнул крыльями, и на землю осыпалась крошка того, что прежде было хорошим оружием. От вакидзаси осталась только рукоять с темными бороздами от сгоревших шелковых лент. Лезвие же раскрошилось – тренировочную площадку покрывали сотни металлических осколков.

– Вот что бывает, если не контролировать силу: простое оружие попросту разрушится. Не будь меня рядом, ты бы превратилась в решето.

– Я делала так, как ты говорил, – недовольно проворчала Аямэ.

– И все равно вложила слишком много ки, – заметил Цубаса, на что Аямэ насупилась, но смолчала. – Думай о себе как о кувшине вина. Вино – энергия, кувшин – твое тело. Сдерживай вино в кувшине и выпускай только через горлышко. Не давай ему литься через край и не позволяй появиться трещинам, что разрушат сосуд.

– Может, для тебя это и звучит легко, но не для меня.

– Для первого раза ты справилась прекрасно, – после недолгого молчания произнес Цубаса. – Когда я впервые попробовал направить ки в клинок, у меня и рукояти не осталось, а сам я вернулся израненным с ног до головы.

– Шрам на глазу с тех пор остался? – спросила Аямэ, польщенная похвалой. Она хотела задать еще вопрос, но лицо Цубасы потемнело, а рука потянулась к глазу, золото которого стало более приглушенным.

– Нет, шрам…

Он не договорил. Оборвал себя на полуслове, тяжело вздохнул и покачал головой. Аямэ не настаивала на ответе – чувствовала, что сейчас не время. Но, возможно, когда-то он и ответит на этот вопрос.

– Я попробую еще. – Перевести разговор казалось правильным решением, и кивок Цубасы стал тому подтверждением.

Оттолкнув ногой бесполезную теперь рукоять, Аямэ направилась к стойке с оружием, хотя мысли ее сосредоточивались не на выборе следующего клинка, а на Цубасе. Он знал о ней многое, в то время как она о нем – почти ничего. И желание понять его становилось все сильнее.

«Когда-нибудь я узнаю о тебе все, – подумала Аямэ, беря еще один вакидзаси. – Обязательно».

Деревня в самой глуши леса даже не имела названия, но соседствовала с одним из проклятых богов. Когда Аямэ и Цубаса прибыли на место, никто не обратил на них внимания – люди с усталыми лицами лишь пару раз взглянули на гостей, но не более.

– Все такие… – начала Аямэ, но не смогла продолжить и только рассеянно посмотрела на прошедших мимо мужчин. Сутулые плечи, безвольно опущенные руки, потухший взгляд. Тени, а не люди.

– Отчаявшиеся, – негромко произнес Цубаса, отводя Стремительную в сторону, только бы не мешать местным, что разбредались по домам, таким же угрюмым и сгорбленным, как и их владельцы.

– Но почему?

– Война не для всех закончилась хорошо. А если еще и бог отвернулся от своих последователей, то итог очевиден.

Аямэ кивнула, еще раз осматривая деревню, которая находилась на грани исчезновения. Два года назад завершились сразу две войны, пусть люди и знали лишь об одной. В битве между богами, когда предатели решили установить собственные порядки, победителями вышли ками Небесного царства. В человеческом же мире император утратил власть и та перешла в руки сёгуната. И если первая война не особо отразилась на людях, то вторая существенно повлияла на всю страну.

Прежде Аямэ не особо задумывалась, как живут другие люди, сосредоточенная преимущественно на себе и своей работе.

Большинство мест, куда ее направляли, не находились в столь печальном состоянии, как деревушка, где Аямэ сейчас оказалась, поэтому она слепо считала, что все живут в одинаковых условиях. Ошибаться в очередной раз оказалось малоприятно.

– Давай быстрее проверим бога, – предложил Цубаса, заметив ее состояние.

Стремительную они оставили на окраине поселения, сами же углубились в лес. Голые ветви то и дело цеплялись за одежду и норовили выцарапать глаза или хотя бы оставить шрамы на телах, но Аямэ с Цубасой все равно упрямо двигались вперед.

– Каждый дом бога так защищен? – срезая толстую ветвь, о которую едва не ударилась лбом, спросила Аямэ и взвизгнула – густой слой паутины с дерева зацепился за хаори и остался на одежде.

– Нет, но многие. – Цубаса, уже ушедший чуть вперед, вернулся, небрежно снял с рукава налипшую паутину и отбросил в сторону, словно это ничего не значило, в то время как Аямэ боялась сделать даже шаг, пока Цубаса не помог. – Тебе нужно что-то делать со своим страхом.

– Ты говоришь так, словно это легко, – проворчала Аямэ, вздрагивая всем телом.

Цубаса неопределенно хмыкнул и небрежно произнес:

– Иди за мной, я расчищу дорогу.

Тихо поблагодарив его за помощь, Аямэ незаметно перевела дыхание. Боги, она ненавидела бояться, а столь ненормальный страх и вовсе злил ее, но бороться с ним она так и не научилась.

Аямэ задумалась слишком сильно, поэтому не заметила, как Цубаса остановился, и едва не врезалась в его спину. Лес закончился, и перед ними предстала идеально круглая прогалина с минка точно в центре. Маленькое здание, перед которым стояло небольшое каменное святилище, почти сровнялось с землей. Крыша обвалилась внутрь дома, одна стена отсутствовала, и виднелись внутренние, удивительным образом уцелевшие перегородки комнат. Все выглядело пустым и заброшенным.

– Он сбежал? – озадаченно спросила Аямэ и замерла.

Чутье, выработанное за годы обучения и практики оммёдо, проявилось как нельзя вовремя. Аямэ двигалась, ведомая внутренними ощущениями, и повалила Цубасу наземь за миг до того, как над их головами пронеслась волна заточенной, как нож, ки.

Сикигами ястреба и медведя бросились вперед, пока Аямэ пыталась встать, придавленная ветвями рухнувших от атаки деревьев. Ей повезло, что на нее не упало ничего действительно тяжелого, да и она успела защититься от удара.

Следующая волна ки стелилась по земле, и на этот раз быстрее отреагировал Цубаса. С весьма неожиданной проворностью он извернулся под Аямэ, ухватил ее за талию и взмыл в воздух. С высоты увидеть врага не составляло труда: то, что некогда было богом, теперь походило на бесформенный кусок грязи, слившийся воедино со святилищем. Первый проклятый бог, которого Аямэ встретила, хотя бы отдаленно напоминал прежнего себя, но тот, кто предстал перед ними сейчас, утратил любое сходство с живым существом.

Святилище, ставшее частью проклятого ками, превратилось в каменную пыль – она серыми пятнами сверкала на бесформенном куске болотной грязи. Вязкое, липкое месиво, бывшее когда-то богом, металось по поляне, то и дело упираясь в невидимый взору барьер, не позволяющий выбраться за пределы ограниченной деревьями территории.

– Как с таким бороться? – спросила Аямэ, приобнимая Цубасу за шею, чтобы дать ему больше маневренности и позволить свободно пользовался хотя бы одной рукой. Спустя несколько совместных полетов она уже знала, как им нужно взаимодействовать, чтобы помогать друг другу даже в столь невыгодной ситуации.

– Мы придумаем. – Цубаса сцепил зубы так крепко, что напряглись желваки. Взгляд его метался по прогалине, ища слабость бога, но так и не находил.

Аямэ выругалась и призвала еще одного сикигами. Олень бросился на помощь собратьям мгновенно, но и он ничем не мог помочь. Сколько бы ястреб ни пробовал атаковать тело бога, тот постоянно ускользал. Зубы и когти медведя утопали в вязком месиве, а тело бога водой растекалось повсюду. Копыта оленя проваливались в грязь и не наносили никакого вреда.

– Нам бы не помешал твой брат с его сикигами, которые контролируют воду или огонь, – пробормотал Цубаса, но Аямэ его все равно услышала.

– Прости, но с тобой работаю я, так что довольствуйся той, кто есть, – проворчала она в ответ, задетая, хотя и сама понимала, что он прав.

– Я и не противился подобному выбору.

Аямэ совершенно не ожидала услышать подобное, а потому даже не нашлась с ответом и предпочла сосредоточиться на происходящем. Бог бился о барьер, растекался по земле тонким слоем, словно надеялся просочиться наружу сквозь землю, но так и оставался запертым. Сикигами он игнорировал, обтекая их подобно тому, как река омывает камень.

– Дом, – совершенно неожиданно произнес Цубаса, и это отвлекло Аямэ от бога.

– Что?

– Дом все еще стоит, хотя бог уже давно мог бы его разрушить. Он не пожалел даже собственное святилище, что прежде хранило в себе его божественную суть, но почему дом остался цел?

Она могла бы поспорить относительно целостности дома, но понимала, что сейчас не время. Следуя замечанию Цубасы, Аямэ перевела взгляд на минка. Разваленное здание, в котором невозможно находиться. За исключением того, что почему-то наружная стена оказалась сломанной, а виднеющиеся в проеме внутренние перегородки комнат оставались поразительно целыми.

Цубаса и Аямэ переглянулись. Либо в доме их ждала ловушка, либо бог скрывал что-то внутри.

– Возможно, там его тело, – тихо опускаясь вниз, произнес Цубаса и осторожно поставил Аямэ на энгаву, такую же изломанную, как и все здание.

– Поэтому он выбрался наружу? Ведь бог должен быть заперт внутри дома.

– Наверное, он каким-то образом смог разделить проклятую суть своей души и тело. Это единственное объяснение тому, как он смог выбраться.

– Но что это был за бог?

– Таданори, покровитель птиц, живущих в этом лесу.

Войти в дом не составило труда – проклятая часть бога продолжала искать выход, не обращая внимания ни на что иное. Аямэ лишь на мгновение замерла, сосредоточиваясь на контроле своей энергии, чтобы отразить возможную атаку.

Сёдзи отъехали в сторону легко, словно ими пользовались постоянно. Комната оказалась пустой и маленькой, больше похожей на коридор, он уходил вправо и упирался в еще одни сёдзи, сквозь которые пробивался теплый приглушенный свет.

Вперед вышел Цубаса. Заслонив собой Аямэ, он направился к двери, держа в руках танто, но, в отличие от Аямэ, не стал медлить и сразу отворил сёдзи.

Она ожидала чего угодно, но не того, что увидела. Перед пустым столиком, прикрыв глаза, сидел в сэйдза бог в том облике, который носил до своего падения, и источал тот самый свет, что их привлек. Собранные волосы, аккуратное, пусть и простое кимоно, руки крепко сжимали на коленях тати[90] – буквально все в его облике говорило о достоинстве и сдержанности. И это никак не сочеталось с хаотично носящимся комком грязи снаружи.

– Таданори-сама. – Цубаса поклонился, и Аямэ поспешила поприветствовать бога.

Медленно, словно пробуждаясь от долгого сна, Таданори раскрыл глаза – темно-серые, почти черные, и невыразимо грустные.

– Я ждал вас. – Таданори вернул поклон, неглубокий, но полный уважения и благодарности. – Присядьте. Много времени я не займу.

С некоторой осторожностью они вошли в комнату и сели точно напротив ками. Цубаса был расслаблен или старался казаться таковым, но Аямэ осталась напряженной, как натянутая тетива. Рукоять танто привычно ощущалась под ладонью, и пусть так она показывала неуважение к собеседнику, но не могла иначе. Таданори, проследивший за рукой Аямэ, промолчал, но казалось, что он остался доволен ее осмотрительностью.

– Я бы хотел попросить у вас прощения. – Таданори вновь поклонился, но в этот раз глубоко, едва ли не сгибаясь пополам. – Мой выбор, продиктованный жадностью и завистью, привел к тому, что деревня, верившая в меня, вот-вот погибнет. Потому я молю о последнем даре, который вы можете мне дать.

– И чего вы хотите, Таданори-сама? – спросил Цубаса, нахмурившись. Аямэ его понимала – просьба бога могла оказаться как простой, так и слишком уж обременяющей. Или и вовсе привести к печальным последствиям.

Таданори поднял тати с направленным на себя лезвием двумя руками и протянул Аямэ. Она взяла клинок скорее по привычке, чем потому, что действительно хотела принимать его.

– Я прошу вас убить меня, оммёдзи-сама и Карасу-тэнгу-сама.

Аямэ едва не выронила тати, потрясенная, растерянная и ожидавшая чего угодно, но не подобного.

Таданори, игнорируя их замешательство, продолжил:

– Для моей просьбы есть две причины. Первая – расплата за совершенные прегрешения против Небес и людей. Вторая нуждается в небольшой предыстории. Около месяца назад я встретил нескольких они. Троих, если быть точнее. Ко мне они не могли пройти, как и я не мог выйти к ним, так что ничего, кроме их ки, я не ощущал, но могу сказать точно – они опытные и сильные. По их словам, ёкаи вот-вот смогут избавиться от оммёдзи, ведь заключили с одним из них договор. Условия просты: оммёдзи скармливает своих собратьев ёкаям, а те выполняют некоторые его приказы. Кто предатель, не сказали, но обмолвились, что с помощью этого человека я смогу выбраться из своей темницы. На размышления мне дали месяц, потому не исключено, что вы встретитесь с ними, если задержитесь здесь ненадолго. Так что вторая причина умереть – не поддаться соблазну еще раз.

– Вы можете поклясться, что это ваша просьба, а не какой-то план? – напряженным голосом поинтересовался Цубаса, крепко сжимая хакама на коленях.

– Чтобы вернуть себе здравый смысл, я пожертвовал собственной святыней – забрал из нее молитвы людей и поместил в нее скверну, что таилась в теле. На это ушло все предоставленное мне они время.

– Вы могли бы очиститься полностью… – нахмурившись, пробормотала Аямэ, но Таданори покачал головой:

– На это нужно время и искренние раскаяния. Но я слаб и не верю, что смогу сдержаться, если меня вновь поманят обещанием власти и могущества.

– Разве разделением своей сути вы уже не доказали, что достаточно сильны? – тут же спросил Цубаса.

– Но насколько хватит этой силы? Еще на пару месяцев? Десяток лет? Сотню? Я знаю свои пределы, знаю себя – от подобной слабости нет лечения. Потому и прошу убить меня, пока я в своем уме.

Цубаса хотел спорить – он подался вперед, готовый убеждать Таданори в ошибочности выбранного пути, но Аямэ его удержала. Ее ладонь мягко опустилась на крепко сжатый кулак, из которого текла кровь, – когтистые пальцы так крепко впились в мягкую кожу, что повредили ее. Касание, едва ощутимое, но уверенное, заставило его сесть на место и покорно склонить голову, принимая последнюю просьбу бога.

Таданори поклонился в третий раз. Лоб коснулся пола, спина долгое время так и оставалась согнутой. Земной поклон – раскаяние за совершенные грехи и мольба о прощении.

Аямэ ответила первой. На мгновение она крепче сжала тати, а после отложила его в сторону и вернула поклон, коснувшись лбом пола. Рвано выдохнув, Аямэ поднялась с колен, обошла столик, встала за спиной бога и взглянула на Цубасу. Он молчал и не двигался, даже его глаза ничего не выражали, наполненные странной пустотой. Но в итоге он тоже низко поклонился, поднялся из сэйдза и встал рядом с Аямэ, нерешительно положив руку ей на плечо.

Сила, что направилась в тело, смешивалась с ее собственной, менялась, пока не слилась во что-то новое и не устремилась в тати.

– Пусть боги подарят вам покой, – прошептал Цубаса.

Аямэ не позволила себе колебаться. Тяжелый меч взмыл в воздух и обрушился на бога стремительно, одним ударом снося голову. Брызнула кровь, окрасив прежде светлую комнату искрящимся золотым багрянцем. Божественное сияние медленно угасало, тени в углах подбирались все ближе, а шум, что все это время разносился снаружи, вдруг стих. Оскверненная суть Таданори тоже умерла.

Тати треснул в руке Аямэ неожиданно – осталась лишь рукоять да не более чем сун стали. Меч погиб вслед за своим хозяином.

Слов не находилось. Она привыкла к борьбе, к сражениям, к отвоевыванию своей жизни каждый миг существования, но не к тому, что противник сдается и уходит одновременно так возвышенно и так бесславно.

Олений рев не дал поразмышлять над произошедшим. Сикигами злились, рвались в бой, готовые атаковать приближающегося врага.

– Они, о которых говорил Таданори-сама.

Рука Цубасы соскользнула с плеча Аямэ и легла на его собственный танто. В последних отблесках света, в котором рассеивалось тело ками, золотой глаз Цубасы сверкнул обжигающим холодом.

«Он зол», – только и успела подумать Аямэ, как Цубаса обхватил ее за талию и вырвался из дома через поваленную крышу. В ушах привычно зашумело, но теперь Аямэ не обращала на это внимания, сразу сосредоточиваясь на ёкаях, ворвавшихся на прогалину. Деревья больше не сдерживали тех, кто вторгался в темницу бога, потому они легко проложили себе путь.

– Так он подох, – разочарованно прорычал один из они. Красная кожа своим темным оттенком напоминала кровь; из-за рога – целого правого, левый оказался обломанным почти у корня, – длинного и острого, они выглядел еще более огромным, а тонкая вытянутая тэцубо[91] волоклась по земле. Покрытое шрамами тело возвышалось над остальными они, чуть более низкими, но не менее крепкими.

– Нет его, но есть развлечения.

– И еда.

Два оставшихся они походили на братьев: одинаковый рост, одинаковая кожа, одинаковые рога. Даже говорили ёкаи похоже. Различались только набедренные повязки – тигровая и медвежья.

Аямэ недовольно поджала губы. Развлечения, судя по всему, – это сражение, а еда – они с Цубасой. Самоуверенные глупцы. В любом случае жить им осталось недолго.

Сикигами набросились на они, стоило Аямэ отдать мысленный приказ. Рев, шипение и громогласный смех смешались воедино. Ёкаи обрушились на духов с уверенностью в собственных силах, которую Аямэ могла бы одобрить, принадлежи она человеку.

Почти сразу стало ясно: сикигами долго не продержатся. Пусть духи Аямэ были сильнее, чем у многих оммёдзи, они не шли ни в какое сравнение с они, сбежавшими из Ёми. Энергия, исходящая от них, казалась физически ощутимой. Аямэ почти чувствовала на языке привкус гнилых фруктов, а нос улавливал призрачный запах сырости.

Таданори-сама не обманул, они действительно оказались сильными и способными. Однорогий уходил от атак медведя играючи. Проворно избегал клыков и когтей, а в ответ бил голыми кулаками, даже не пытаясь подавить сикигами своей энергией, хотя – Аямэ знала это – мог бы сразу же уничтожить духа своей ки.

Близнецы тоже забавлялись. Они в тигровой повязке отмахивался от ястреба тэцубо, словно отгонял приставшее насекомое, и медленно, неторопливо надвигался на Аямэ и Цубасу. Они в медвежьей повязке, громко хохоча, вцепился оленю в рога и давил сикигами к земле, не давая ему двигаться. Будто духи для каждого из ёкаев не представляли никакой опасности. Будто Аямэ оказалась слишком слабой.

Она не намеревалась оставаться в стороне и просто смотреть, как уничтожают ее сикигами. Выхватив из-за пояса танто, Аямэ намеревалась вступить в бой, но Цубаса не позволил. Он вытянул руку, преграждая ей путь, и сам сделал шаг вперед, загораживая собой. Аямэ хотела возмутиться, потребовать считать ее равной и способной позаботиться о себе, но смолчала, как только обратила на Цубасу внимание. Он совершенно не походил на себя.

Сняв с пояса маску тэнгу, медленным, аккуратным движением он надел ее, скрывая лицо, так что Аямэ могла видеть только его плотно поджатые губы. Тело казалось таким напряженным, что едва не звенело, а мягкое оперение крыльев в один миг превратилось в острые клинки, способные разить врагов насмерть.

– Держи талисманы со священным пламенем наготове, – только и сказал Цубаса, прежде чем ринуться в бой.

Сикигами Аямэ не отозвала, даже наоборот – позвала еще троих, и волк, тигр и журавль окружили ее, защищая от опасности. Но Аямэ сомневалась, что пострадает.

Если во время битвы с нуси она поняла, что Цубаса прекрасный воин, то теперь убедилась в этом окончательно.

Первому они он снес голову одним движением. Они, сражающийся с ястребом, не воспринял Цубасу как противника, и это стало его последней ошибкой. Размахивая тяжелой тэцубо, он попытался отбиться от Цубасы так же лениво, как и от сикигами, но оружие столкнулось не с телом, а с пустотой. Цубаса взлетел, почти сразу оказавшись на плечах они, и скрещенными танто отделил голову от шеи, – не будь короткие клинки наполнены ки, подобное не удалось бы совершить, но энергия Цубасы с легкостью разрезала плоть ёкая. Они с грохотом повалился на землю, привлекая внимание остальных.

Его близнец заревел, откидывая оленя в сторону, и бросился на Цубасу, но тот лишь вновь взмыл в воздух, легко избегая столкновения. Они, не растерявшись, ринулся на Аямэ. Маленькие глазки горели, превратившись в пылающие угли. На бегу сняв с пояса укороченную тэцубо, они замахнулся ею, намереваясь одним ударом убрать сикигами, а после убить Аямэ, но взметнувшиеся перед ним крылья отсекли сперва руку, а после Цубаса отрубил ему и голову.

– Я вспомнил тебя!

Аямэ охнула, схватившись за грудь, – однорогий они, спокойно наблюдавший, как умирают его собратья, повалил медведя, и сикигами лишь чудом не исчез окончательно. Проклятая энергия так плотно оплела духа, что начала проникать и в Аямэ, которой пришлось резко отозвать медведя обратно. Прежде она не задумывалась, что ки может идти не только от нее к сикигами, но и от сикигами к ней.

– Ёмоцу-сикомэ[92] рассказывала о тебе достаточно часто, чтобы ты запомнился, сын бога-посланника Ятагарасу[93].

Цубаса застыл. Не просто замер, а словно обратился в камень. Ветер трепал его волосы и одежды, но грудь не вздымалась от дыхания, ни один мускул не дрогнул, когда они произнес эти слова. Аямэ боялась пошевелиться, глядя на такого Цубасу. Он не пугал ее, но настораживал, и она не представляла, что делать.

– Еще не сдохла? – наконец произнес Цубаса пустым, мертвым голосом и крепче сжал танто. Аямэ видела, как побелели костяшки пальцев, а удлинившиеся когти вновь ранили ладони.

– Она-то? – хохотнул они. – Старуха переживет всех, тебе ли не знать?

Он отвечал так, словно они с Цубасой были старыми приятелями, которые встретились после долгой разлуки и теперь пытались заместить утраченные годы разговорами. Вот только их энергии, схлестнувшиеся между собой, ясно давали понять – ни о каком мире не может быть и речи.

Цубаса рванул на они так стремительно, что Аямэ не заметила его движения. Танто столкнулись с тэцубо, металл высек искры, и противники замерли на мгновение, глядя друг другу в глаза.

Они больше не смеялся, не выглядел расслабленным и уверенным в собственных силах. Мышцы его напряглись, вздулись, он всем телом навалился на куда меньшего Цубасу, но не смог сдвинуть его ни на сун. Цубаса, упершись пятками в землю, давил на они в ответ, но, к его удивлению, силы оказались равны.

Ястреб набросился на они с высоты, заставив того попятиться и толчком отбросить Цубасу назад, чтобы уйти от удара. Тэцубо почти сразу достала сикигами, ломая ему крыло, и Аямэ поморщилась – удар отозвался внутри нее сдавленной болью.

– Когда мне говорили держаться от вас подальше, я не ожидал, что причиной будет сила, а не необходимость оставить вас в живых, – поигрывая тэцубо, перебрасывая ее из руки в руку, недовольно произнес они, переводя взгляд с Цубасы на Аямэ. Пусть ей не дали поучаствовать в битве напрямую, она не могла остаться в стороне и тихо наблюдать за тем, как сражается Цубаса. Если она в состоянии помочь, то намеревалась это сделать.

Сикигами зайца Аямэ призывала редко – в сражениях он почти ничем не мог помочь, только путался под ногами, и именно этим Аямэ намеревалась воспользоваться сейчас. Как только они вновь решил напасть, она вызвала духа и стала ждать.

Танто в очередной раз столкнулся с тэцубо, но теперь, стоило оружию скреститься, Цубаса и они отступали, ища слабые места противника. Они кружили, сталкивались и вновь расходились, чтобы потом начать все сначала. Ёкай выглядел напряженным, даже раздраженным, в то время как лицо Цубасы надежно скрывала маска, и только по резким, несколько дерганым движениям Аямэ могла хоть как-то понять его состояние.

Когда они оказался совсем рядом, Аямэ уже знала, что он попытается напасть на нее. Тэцубо обрушилась со всей возможной силой, но она отпрыгнула в сторону и сразу же отдала приказ сикигами-зайцу. Почти неразличимый из-за окраса дух бросился они под ноги, заставив того оступиться. Не дай Аямэ зайцу больше своей ки, сикигами мгновенно бы исчез под его пятой, но крепкое тело выдержало давление, в то время как они потерял опору.

Цубаса отреагировал так быстро, как того ожидала Аямэ. Оказавшись перед они, он вспорол ему брюхо и тут же оказался с ног до головы залит черной вязкой кровью. Они закричал так громко, что Аямэ хотелось закрыть уши, но вместо этого она забежала ёкаю за спину и выпустила из рук священный талисман.

Подхваченный порывом ки Аямэ, талисман устремился к они и, как только коснулся багровой кожи, вспыхнул белым пламенем. Они закричал еще громче, еще протяжнее. Отбросив в сторону тэцубо, он вскинул руки в безуспешной попытке отлепить талисман, приставший к нему точно меж лопаток, но пламя слишком быстро поглощало тело.

Развернувшись к Аямэ, которая едва успела избежать удара, они попытался достать ее голыми руками, но Цубаса, оказавшийся рядом, не позволил, загородив Аямэ собой. Они совершенно неожиданно расхохотался – безумно и отчаянно, а после вперился одичавшим взглядом в Цубасу.

– Она все еще ждет тебя, – с довольной ухмылкой произнес они и окончательно растворился в священном пламени.

Повисла тишина, которую нарушали только звуки леса. Аямэ настороженно взглянула на Цубасу, залитого кровью и смотрящего перед собой невидящим взглядом. Спросить его о последних словах они хотелось как никогда сильно, и Аямэ, мысленно проклиная себя, решилась задать вопрос. Прежде она слишком часто молчала, сейчас же хотела услышать ответ, даже если время казалось неудачным.

– Кто тебя ждет?

– Идзанами…[94] – прохрипел Цубаса после короткого молчания. – Кажется, пора тебе узнать обо мне немного больше.

Глава 10. Тени, сокрытые в прошлом. Свет, озаряющий будущее

Встреча с Ваканой произошла совершенно случайно. Цубаса лишь исполнял свои обязанности – метался от одного бога к другому, разнося новости да приглашения выпить саке или сётю, и однажды попросту перепутал место, куда ему следовало отнести очередное послание. Маленькая богиня спокойствия смотрела на него немного недоверчиво, держа в руках цветок лотоса, и никак не могла понять, чего от нее хочет неожиданно ворвавшийся на ее земли Цубаса. Он же в ответ начинал злиться. Ватацуми-сама устраивал празднование в честь своей любимой дочери и звал богов Небес, чтобы и они почтили своим присутствием красавицу Тоотама-химэ. Цубасе следовало как можно скорее покончить с работой и вернуться к отцу, чтобы вместе с ним отправиться на празднество.

– Простите, но я не знакома лично с Юрие-сама. Вы ошиблись, – чуть поклонившись, произнесла Вакана, отталкивая от себя кувшины саке.

Цубаса подавил тяжелый вздох. Он стоял перед богиней, потому не стоило показывать себя в дурном свете, – отцу такое точно не понравится, а слухи о недостойном поведении наверняка дойдут до него, как бывало не раз.

Едва заметно переведя дыхание, Цубаса взглянул на богиню, невольно отмечая ее красоту – аккуратное лицо с подведенными краской темными глазами, уголки которых тянулись вверх, чуть вздернутый нос, мягкая улыбка. И весьма высокая, что почему-то несколько смутило Цубасу, и он тут же торопливо произнес:

– Вы Ваката-сама?

– Нет, – покачала она головой, но Цубаса даже не слышал ее ответ, поэтому сразу продолжил:

– Значит, этот подарок…

Он так резко замолчал, крепко стиснув зубы, что тишина густой пеленой повисла между ними.

– Меня зовут Вакана, карасу-тэнгу-сама. – Она вновь поклонилась, теперь глубже и почтительнее, чем когда отказывалась от подарка. – Да благословит Аматэрасу-сама ваш день.

– И в-ваш… – Цубаса неловко поклонился в ответ, чувствуя, что готов сейчас же отправиться в Ёми, только бы не испытывать этого всепоглощающего стыда и неловкости. – Прошу прощения, я…

– Вы, должно быть, очень устали, раз допустили подобную оплошность. – Вакана улыбнулась, сложив руки на оби. – Позвольте угостить вас чаем. Даже небольшого отдыха должно быть достаточно, чтобы привести разум в порядок и почувствовать себя лучше.

Она не дождалась его ответа, просто развернулась и направилась в дом – большой, с широкой энгавой и распахнутыми настежь сёдзи. Обычно Цубасе не нравилось подобное поведение, от него веяло пренебрежением к мнению гостя и завышенным самомнением хозяина, но отчего-то от Ваканы он этого не чувствовал.

В гэнкане его встретили духи, в гостиной – несколько призраков, один из которых указал на внутренний сад, где Вакана уже разливала чай по пиалам, ожидая Цубасу.

– Вкус может показаться резким, но хорошо бодрит.

Никаких излишних церемоний, которые так любили в Небесном царстве. Простая встреча, чай с горечью в каждом глотке, тишина сада и любопытные духи, что сновали туда-сюда по дому, не то выполняя какие-то поручения, не то ища для себя занятие.

– Мне неловко, что я повел себя так грубо. Как я могу загладить свою вину? – выпив первую пиалу чая, спросил Цубаса, неотрывно глядя на Вакану, которая уже подготавливала вторую чашу. К отцу он уже опоздал, хотя вполне успевал к Ватацуми-сама, так что мог задержаться у богини еще немного.

– Для начала представьтесь. – Она улыбнулась, небрежно отбрасывая на спину длинные черные волосы.

– Цубаса, один из посланников богов.

– Ах, сын Ятагарасу-сама! Слышала о вас, – кивнула Вакана, довольно улыбаясь. – Насколько я знаю, отец возлагает на вас большие надежды и верит, что вы достигните небывалых успехов в будущем.

Цубаса поморщился. Отец всегда чего-то требовал, ожидая, что сын сможет превзойти его, но никогда не говорил, чего же именно хотел от Цубасы. Зато каждый раз разочарованно хмурился, когда они виделись.

– Кажется, мое замечание заставило вас страдать. Прошу за это прощения. – Вакана поклонилась, и, хоть она и извинялась, но оставалась спокойной, что нравилось Цубасе в разы больше, чем вечно виноватые лица других богов. Вакана скорее выглядела заинтригованной, словно хотела узнать, что именно в ее словах привело к подобной реакции. Приятное разнообразие.

– Всего лишь небольшое недопонимание между мной и отцом.

– Вот как… – задумчиво протянула она, всматриваясь в дно своей пиалы. Какое-то время она молчала, а после с улыбкой произнесла голосом, не терпящим возражений: – Знаете, я придумала для вас наказание за грубость при первой встрече. Как насчет того, чтобы каждый раз, когда ваше с Ятагарасу-сама недопонимание вновь начнет на вас давить, вы приходили ко мне в гости?

– Больше похоже на благодарность, чем на наказание, – заметил Цубаса, невольно улыбаясь. Накопившаяся усталость уже не давила на плечи неподъемным грузом, чай действительно прояснял разум, а предложение Ваканы казалось соблазнительным и любопытным.

– Буду ждать вас. Надеюсь, вы обязательно придете. – Не предложение, а требование и явное окончание разговора. Она действительно отличалась от остальных богинь, которых он знал.

– Тогда с удовольствием буду нести наказание, Вакана-сама. До встречи.

Низко и почтительно поклонившись, Цубаса встал и направился в сторону выхода. У сёдзи его ожидал призрак, сперва сопроводивший к богине, теперь же провожавший вон.

Ошибка, что изменила все. Судьба, которую невозможно избежать.

Так сперва зародилась их дружба, что вскоре переросла в отношения. Ятагарасу, как бы ни хмурился и ни выглядел разочарованным, ничего не говорил, только смотрел устало и обиженно, словно сын вновь его подвел. Цубаса уже не обращал внимания – добиться похвалы отца и без того было сложно, так что он оставил это занятие и просто делал то, на что способен.

Их брак с Ваканой благословил Цукуёми-сама. Бог луны если и удивился тому, что именно его попросили связать их узами брака, никак этого не показал, скорее выглядел довольным и гордым. Аматэрасу-сама стояла в стороне, с неизменной мягкой улыбкой на губах, и не сводила глаз с пары. Не знай Цубаса богиню солнца, подумал бы, что она замыслила дурное, но Аматэрасу с сотворения мира оставалась наиболее доброй богиней, потому ни о чем плохом Цубаса не думал.

Так шли годы. С благословением богов Вакана и Цубаса стали родителями. Близнецы Такаси и Тадаси, больше похожие на отца, чем на мать, появились в зимний день, когда Цубасе впервые поручили отправиться в Ёми. Пока Вакана с духами и низшими богами находилась дома, готовая в любой момент явить на свет наследников и потомков самого Ятагарасу, Цубаса стоял у входа в Ёми и проклинал отца за его приказ.

Цель его оказалась проста: отправить в Ёми духов, что своевольничали в мире людей. Обычно этим занимались другие – младшие боги, только получившие своих первых последователей, цуру[95], оберегавшие людской покой, а то и вовсе хаину[96]. Цубаса же впервые выполнял это поручение, данное к тому же в столь неудобное время.

Все вокруг дышало отчаянием и безнадежностью. Все, что оставалось, – бесконечная тоска и серость, которой казался мир. Словно все вдруг стало неважно, незначительно, поверхностно. Счастье слишком мимолетно, радость быстро сменяется болью, жизнь уходит так же торопливо, как и появляется.

Хриплый смех привел Цубасу в себя. Не его мысли, не его чувства. Все это навевало Ёми, а он столь легко поддался влиянию, что стоило только устыдиться.

– Никогда не видела тебя здесь прежде, дитя. – Хриплый, надтреснутый голос привлек внимание. – Не стоит корить себя – нет никого, кто бы спокойно перенес влияние Ёми, столкнувшись с ним впервые.

Перед ним стояла кидзё. Она одновременно и походила, и не походила на своих сестер, с которыми Цубаса сталкивался прежде. Такая же старая и уродливая, с темными глазами и всклокоченными серыми волосами, в поношенном кимоно. Но рога ее выглядели куда длиннее, чем у любой демоницы, которую встречал Цубаса.

– Я не дитя, – только и смог он произнести, как смех его прервал.

– Сотня-другая лет – ничто в сравнении с тысячью, не думаешь? – Кидзё еще раз рассмеялась и перевела взгляд с Цубасы на юрэй, стоявших за его спиной. – Вижу старых знакомых.

Духи зашевелились, зашипели, от них повеяло злобой, но и на это кидзё только захихикала, словно услышала хорошую шутку. Кидзё легко переступила границу Ёми и мира людей, как если бы той не существовало. Голая грязная ступня утонула в густой траве, которая сразу пожухла. Каждый шаг уничтожал природу, пока кидзё уверенно шла за юрэй.

– Пора домой, мои дорогие, – с пугающей улыбкой произнесла она, щелкнув пальцами.

Духи закричали, растворяясь в мутной, пахнущей гниющими фруктами дымке. Цубаса с трудом устоял, чтобы не вздрогнуть всем телом. Простая демонстрация силы от кидзё пугала, но хуже оказалось чувствовать свою беспомощность – он бы не смог ей противостоять. Не сейчас. И даже не через еще пару сотен лет, хотя Цубаса не раз слышал, что его навыки сражений – одни из лучших.

– Ступай, дитя. От тебя так тянет сокрытой радостью, что хочется ее поглотить, но тогда накажут не этих паршивых юрэй, а меня, – хохотнула кидзё и в один прыжок ступила на земли Ёми. – До встречи! Как там говорят? Пусть Аматэрасу благословит твой путь, да? Ну пусть, пусть…

Кидзё растворилась в еще одном приступе хрипящего смеха, оставившего после себя неприятное ощущение гнили, что впивалась в кожу и оседала на костях.

Домой Цубаса вернулся поздно, предварительно очистившись в храме от скверны, которую мог подцепить у врат Ёми. Его ждала супруга, уставшая, но счастливая, обнимающая два крохотных свертка, в которых спали их дети. Боги, люди – Цубаса не видел между ними разницы в тот момент, когда понял, что такое семья.

Он старался для Ваканы и сыновей, чтобы они знали его как хорошего супруга и доброго отца. Обязанности посланника богов не исчезли, он все еще продолжал передавать поручения от одного бога другому и отводил ёкаев в Ёми. Наблюдал за тем, как вокруг их дома строится деревня, как люди возводят святилище для Ваканы и возносят ей молитвы.

Жизнь казалась прекрасной. И мог ли он предположить тогда, что это счастье дано ему лишь на ограниченное время? Цубаса твердо верил, что полученное благословение вечно.

Пока не допустил ошибку.

Мононоке, которого Цубасе сперва пришлось самому схватить, а после доставить в Ёми, оказался слишком серьезным противником. Сильный, огромный, погубивший не одну человеческую жизнь. Он уничтожил несколько деревень, наслав на их жителей болезни.

Цубасе стоило отдохнуть, прежде чем направляться в Ёми. Но опьяненный успехом поимки мононоке, уверенный в своих силах, стремящийся домой, он наплевал на здравый смысл.

Знакомая кидзё привычно встретила его на границе. С кривой ухмылкой, все с тем же неумолкаемым смехом и резкими движениями, в которых читался опыт и проскальзывало что-то по-звериному хищное.

– Дитя, сегодня ты выглядишь паршиво. – Кидзё задумчиво почесала когтистым пальцем подбородок, пожевала губами и осмотрела Цубасу с ног до головы. – Потрепал тебя этот беглец, да?

– Буду в порядке, как только отдохну, – отмахнулся он, сосредоточившись на мононоке, который пытался вырваться из плена освященной богами цепи.

– Выпей хоть глоток воды. – Кидзё протянула ему тыкву-горлянку, на дне которой плескалась жидкость.

Цубаса сделал глоток бездумно, привыкший к кидзё, уставший и обессиленный. Холодная вода быстро превратилась в обжигающее пламя, что опалило горло и заставило рухнуть на колени.

Горло жгло, все внутри переворачивалось и закипало, а сердце словно сковали цепи, что тянули его вперед, в Ёми.

Смех кидзё звучал скрипом металла и резал слух. Она щелкнула пальцами, и оковы спали с мононоке, который сразу же бросился бежать обратно в мир людей. Цубаса хотел ринуться за ним, вернуть назад, но кидзё, вышедшая из земель Ёми, пнула его, повалив на бок, ногой перевернула Цубасу на спину и наступила на грудь, не давая сделать даже вдох.

– Говорила же: дитя. Так наивно поверил в доброту. – Она снова рассмеялась, ногой уперлась в подбородок Цубасы, повернула его голову сперва в одну сторону, потому в другую и довольно кивнула. – Всегда знала, что ты хорошенький, но теперь убедилась. Идзанами-сама будет довольна. Она любит симпатичных.

Кидзё убрала ногу, с хрипом наклонилась, подняла Цубасу и закинула себе на плечо. Казавшееся немощным тело таковым не являлось. Кидзё с легкостью поправила Цубасу на плече для удобства, как мешок риса, и направилась в Ёми. Стоило им пересечь границу, как в затуманенный жаром разум Цубасы ворвались новые ощущения. Запах сырости, затхлости, гниющей плоти и фруктов смешался со смрадом крови и смерти. Воздух полнился пылью и криками, оседал на тело золой и липкой влагой.

Он совершил глупость, действительно повел себя как дитя, доверившись кидзё, которые только и делали, что убивали да насылали проклятия.

Сколько времени они шли, Цубаса не знал. Жар внутри становился только сильнее, оковы на сердце сжимались туже, остались только чувства, разум не мог сосредоточиться ни на одной мысли – они разбегались, оставляя после себя лишь смутные образы.

Но дорога закончилась. Мягкая болотистая земля, по которой шагала кидзё, сменилась камнем, и влажный звук шагов разносился вокруг, ударяясь о стены. Цубаса долгое время не мог понять, где находится, да и не особо старался, но, когда его сбросили на землю, благодаря чему сознание немного прояснилось, он разглядел пещеру.

Когтистая рука вцепилась ему в волосы и больно задрала голову вверх, заставив смотреть вперед, на то, что напоминало одновременно и трон, и кровать. Его потянули еще сильнее, и Цубасе не оставалось ничего иного, как поднять голову выше и посмотреть на женщину, которая наполовину лежала на своем постаменте.

Когда-то она наверняка славилась красотой, но сейчас воплощала собой смерть. Одна половина круглого лица осталась нежной и утонченной, но вторая половина иссохла настолько, что тонкая кожа плотно облегала череп, показывая каждый выступ и каждую кость. Глаз на обезображенной половине отсутствовал, и черный пустой провал, неотрывно следящий за Цубасой, вызывал ужас. Распахнутое на груди кимоно открывало гниющую плоть, кости ключиц торчали, белея в полумраке. В одной руке Идзанами держала пиалу, над которой вился густой зеленоватый пар, второй перебирала длинные волосы отороси[97], как если бы тот был ее любимым ребенком.

– Это он? – Идзанами отпила из чаши и небрежно выбросила ее. К богине мгновенно подскочила другая кидзё и вложила в протянутую руку новую пиалу. Пар над ней имел еще более насыщенный оттенок зелени.

– Да, моя госпожа, – поклонилась кидзё, продолжая держать Цубасу за волосы.

– Чую запах воронья. – Идзанами по-собачьи принюхалась. – Неужто сын трехлапого Ятагарасу? Даже у этой птицы появились наследники… Скажи мне, мальчик, как поживают мои дети?

– Отвечай! – Кидзё еще раз больно дернула Цубасу за волосы, и он не смог сдержать хрипа.

– Живы…

– Ну конечно же, они живы. – Идзанами рассмеялась – легко и красиво, как юная девушка. – И наверняка забыли о своей матери. А что с моим мужем? Достойно ли правит Идзанаги?

– Он… ушел… – Цубаса ответил почти сразу, но это не уберегло его от ощутимого удара по ребрам. – Никто не знает, где он.

– Какая преданность собственным словам. – В голосе Идзанами звучал яд. – Когда я просила его не смотреть на меня, он нарушил обещание[98], но свои клятвы выполняет безукоризненно. Разве это справедливо?

Идзанами опустила ноги со своего трона, в одно движение отбрасывая в сторону отороси. Тот с визгом ударился о стену пещеры и замер, больше не двигаясь. Босые, мертвенно-белые ступни коснулись каменного пола, и в четыре шага Идзанами оказалась возле Цубасы.

– Знаешь, я ведь тоже держу свое слово. Я обещала своему мужу, что каждый день буду уносить жизни тысячи невинных людей. И думаю, ты мне в этом поможешь.

Она улыбнулась – хищно, жестоко и так широко, что иссушенная половина треснула, обнажая острые клыки. Рукой, что прежде гладила отороси, Идзанами ухватила Цубасу за подбородок, облизнула губы и приблизила их к нему.

– Скрепим мое обещание.

Идзанами прикусила нижнюю губу так сильно, что выступила кровь, и поцелуем впилась в Цубасу. Соль, саке и виноград – смесь вкусов заполнила рот, мгновенно проникая в кровь. Если раньше Цубасе казалось, что вода Ёми отравляет все естество, заставляя думать только о боли и жаре, что плавил тело, то поцелуй Идзанами превращал все в пепел. Мыслей не осталось. Цубаса чувствовал себя пустым сосудом, созданным только для одного – выполнения приказов богини. У него не было желаний. Не было стремлений. Ни одной привязанности. Оболочка, а не живое существо.

Хватка в волосах ослабла, и голова Цубасы безвольно свалилась бы на грудь, не держи его подбородок Идзанами.

– Ёмоцу-сикомэ. – Она перевела взгляд на демоницу, которую прежде Цубаса называл кидзё. – Ступай. Я призову тебя позже. А ты… – Идзанами вновь сосредоточилась на нем. – В Ёми холодно. Согрей меня сегодня.

Он послушно поднялся с колен и направился за богиней. Четыре шага к тому, что являлось одновременно троном и постелью Идзанами. Четыре шага за владычицей смерти. Четыре – равные самой смерти[99].

Он не знал, сколько прошло времени с его появления в Ёми. Дни и ночи слились воедино. Солнце не освещало небо, мир тонул в бесконечных сумерках – серых, унылых, наполненных воем демонов и криками невинных людских душ, что стали невольными заложниками Ёми. Ёмоцу-сикомэ – не кидзё – смеялась каждый раз, когда встречалась с Цубасой.

– Такой послушный, – ухмылялась она, находя его в постели Идзанами. – Хорошо ли выполняешь свою работу?

Он молчал. Слова ёмоцу-сикомэ обжигали бы раньше, но сейчас он не чувствовал ничего, а потому не отвечал. Идзанами в эти моменты только хищно улыбалась, гладила его по голове и оставляла на теле следы своих когтей, расцарапывая его спину, грудь и руки. Шрамы не исчезали – бледные тонкие полосы разрастались, покрывая кожу густой уродливой вышивкой.

– Мне кажется, ты достаточно хорошо мне служишь, поэтому пора выполнить мое обещание, – однажды сказала Идзанами. – В мире стало слишком много людей. И богов.

Меч ему передала ёмоцу-сикомэ. Цуруги[100] лежал в руке неудобно, впиваясь в ладонь грубой кожей рукояти. Лезвие затупилось и потемнело, кончик клинка и вовсе стерся, став округлым и мягким. Но даже в таком состоянии цуруги оставался опасным оружием, Цубаса знал это.

– Чем больше жизней заберешь, тем острее будет сталь. Этот меч выковали в Ёми. Накорми его кровью, и он засияет.

Идзанами лениво махнула рукой, отпуская Цубасу и ёмоцу-сикомэ. Они ушли с низким поклоном, каждый думая о своем. Демоница хихикала, рассказывая о том, что именно должен сделать Цубаса, и то и дело задавая вопросы, на которые он не знал ответов. Вместо разговора он сосредоточился на поручении: убить всех людей в ближайшей деревне, а если там живет бог, то избавиться и от него.

Ёмоцу-сикомэ отвела его к границе. Больше она ничего не говорила, только продолжала смеяться, что начинало раздражать. Лишь напоследок, проворно подскочив к Цубасе, она затолкнула ему в рот юдзу[101]. Он ожидал ощутить горечь, свойственную всем фруктам Ёми, и только после – характерную плоду кислоту, но язык обожгло солью и затхлостью. Совсем как от поцелуев Идзанами.

Они не прощались. Ёмоцу-сикомэ легко заскочила на ближайшее дерево и устроилась меж ветвей. Цубаса же направился на восток, куда его вело чутье. Привыкший к мертвой энергии, он остро ощущал жизненную ки, которая звала его почти с такой же силой, как приказы Идзанами, которым он не мог противостоять. Отдаться ощущениям было легко, а сопротивляться Цубаса и не собирался. Какой в этом смысл?

Дорога запомнилась плохо. Сражение тоже. Отстраненно Цубаса понимал, что он просто несся по деревушке, рубя всех, кто попадался ему на пути. Поначалу он орудовал цуруги как топором – замахивался и резко опускал клинок на каждого встречного. После удары стали более плавными. Идзанами не солгала: чем больше впитывал меч крови, тем острее становился. И спустя полсотни жизней выглядел так, будто его только выковали.

Когда все закончилось, в пустом разуме Цубасы отложились крики, слезы и мольбы, но не лица тех, кто молил его о прощении, не бог, что старался защитить верящих в него людей. Привычная пустота выедала все мысли и впечатления, не оставляя ничего.

Убедившись, что в деревне не осталось никого, Цубаса вернулся к вратам Ёми. Ёмоцу-сикомэ ждала его на прежнем месте, лениво обгладывая детскую руку, неизвестно откуда взятую, и выглядела слишком уж счастливой, когда увидела Цубасу.

– Какой вид и запах! От тебя несет кровью на целый ри! Идзанами-сама будет рада!

Ёмоцу-сикомэ оказалась права. Идзанами действительно радовалась, когда Цубаса вернулся к ней. Собственными руками сорвала с него одежды, слизывала с лица, шеи и рук кровь убитых, сама наносила на его тело новые шрамы и смеялась так громко, что звенело в ушах. Цубаса молча принимал все, что с ним происходило, как и положено послушному рабу, которым он и являлся.

Это продолжалось. Когда клинок хоть немного затуплялся, его отправляли вырезать новую деревню. Порой он мог днями лежать у трона Идзанами, забытый всеми, бездумный, но ощущающий внутри себя тяжелые оковы, что привязали его к Ёми и богине. В другие дни Идзанами обращалась с Цубасой как с самым драгоценным любовником. Она кормила его фруктами, что на вкус почти не отличались друг от друга и отдавали горечью и гнилью, не выпускала из своих объятий и требовала ответной ласки.

Слившиеся воедино дни прервались в тот момент, когда его направили в очередную деревню. Она находилась дальше прежних, и даже крылья – тяжелые и неудобные оттого, что Цубаса долго ими не пользовался, – не доставили его на место быстрее чем через два дня.

Место, куда он прибыл, казалось смутно знакомым. Конечно, многие деревни походили друг на друга своими рисовыми террасами, низкими домиками и смуглыми людьми, что большую часть жизни проводили в полях. Но именно здесь все казалось странным образом близким Цубасе.

Он достал из рукава сливу и забросил в рот, следуя приказу Идзанами. Привкус крови и гнили стер любые сомнения, о которых говорила богиня. Словно знала, что может случиться что-то, что пошатнет уверенность Цубасы. Что-то, что заставит его чувствовать, а этого Идзанами не желала.

Цуруги лег в руку легко, больше не оттягивая ее к земле непривычным весом. Пустой разум сосредоточился на том, чтобы выполнить поручение Идзанами. Шаг стал шире, движения – плавнее, глаза видели цель, и каждый удар цуруги настигал новую жертву, будь то мужчина, женщина, старик или дитя.

Вопли ужаса и боли огласили улицы. Люди покидали дома и бежали, стараясь спастись, но Цубаса нагонял каждого, пока не заметил, что все они стремятся уйти от него в одном направлении. Наверняка торопились к храму или святилищу. Он не раз видел подобное в прошлых деревнях. Неспособные защитить себя, люди искали убежища у своих богов, но в итоге погибали все. Идзанами дала строгий приказ убивать любого, будь то человек или бог.

Он вновь поднял цуруги, и клинок пел в ожидании новых жертв. Кровь стекала по лезвию, заливала землю, окрашивала все в красный. Цубаса смотрел на кровь равнодушно, не испытывая того восторга, о котором не раз говорила Идзанами, восхищаясь все новыми и новыми шрамами, которые оставляла на его теле.

– За что?

Цубаса вытер клинок о ближайшее тело и повернулся к последним выжившим. Перед ним стояли близнецы-тэнгу, совсем молодые, по сравнению с ним – мальчишки, но уже достаточно сильные, а за их спинами, в крохотном святилище, пульсировала энергия бога. В глазах каждого горела решимость, катаны они держали ровно и уверенно, а их стойки выглядели твердыми настолько, что вряд ли простой человек смог бы противостоять им. Вот только Цубаса не был человеком. Живым оружием, преданным рабом, марионеткой в руках Идзанами, но не человеком.

«Нет!»

Мысль тяжелым камнем рухнула куда-то в сердце, растворилась в нем и вызвала сомнения, которые прежде не посещали Цубасу. Он нахмурился, раздраженный неприятными ощущениями, но настойчивый приказ убить всех бился в голове куда сильнее, чем тяжесть в теле.

Близнецы напали первыми. Отточенные, отработанные годами движения одного дополняли не менее уверенные удары второго. Они атаковали слаженно, привычные к битвам, но недостаточно опытные, чтобы противостоять Цубасе. Первого из близнецов, вероятно младшего, он убил поразительно легко. Мальчишка слишком полагался на брата, и это стало его ошибкой. Цуруги рассек тело в полете, когда мальчишка пытался напасть сверху, почти разрубил пополам, но Цубасе помешали.

Женский крик, разрезавший мертвенную тишину, полнился такой болью и отчаянием, каких Цубаса прежде не слышал. Он не раз сталкивался с тем, как воют от горя матери, но этот звук не мог сравниться с прежними воплями. Словно саму душу вырывали из тела.

– Тадаси!

– Брат!

Ки оставшегося из близнецов неукротимым штормом билась в тонком теле, которое едва выдерживало пробудившуюся мощь. И будь у мальчишки холодный, незамутненный яростью разум, возможно, Цубасе пришлось бы постараться в этой битве, но ненависть стерла остатки здравого смысла.

– Такаси, нет!

Просьба осталась неуслышанной. Такаси бросился на Цубасу с упрямством, восхитившим бы его в другое время, но сейчас оно лишь указывало на безрассудство мальчишки.

Голова слетела с плеч в одно движение, и Цубасе показалось, что цуруги особенно доволен последними двумя жертвами.

В этот раз женщина – богиня, отстраненно отметил Цубаса, если судить по той сияющей энергии ки, которая окружала ее, – не кричала. Она обессилено рухнула на землю, ударившись коленями об острые камни, но ее лицо не дрогнуло, оставшись пустым и серым, как у покойницы. Темные глаза перебегали от одного тела к другому, безуспешно ища признаки жизни. Слезы – сперва прозрачные и чистые, а после кровавые, но все такие же тихие – стекали по округлым щекам, когда она наконец посмотрела на Цубасу.

Тяжесть на сердце стала давить сильнее, стоило их взглядам столкнуться. На какое-то время повисла тишина столь напряженная, что начинала пугать, пока не раздался шорох одежды – богиня медленно поднялась с колен. Цубаса ожидал чего угодно, ведь сталкивался с разными реакциями. Она могла подобрать меч одного из сыновей и попытаться напасть на него. Или покончить с собой, чтобы уйти вслед за детьми. Или, подобно одному из убитых богов, могла попытаться сбежать.

Но он никак не ожидал случившегося.

Богиня подошла к нему ровным, уверенным шагом, хотя все ее тело дрожало от горя. Губы изогнулись в горькой улыбке, в глазах появился странный огонь радости, столь неуместной сейчас, что Цубаса невольно сделал шаг назад, когда богиня оказалась перед ним. Ее руки взлетели так быстро, что он растерялся и сделал единственное, что казалось ему правильным, – цуруги вошел точно в ее сердце и замер там, когда ладони богини мягко и нежно опустились на его окровавленное лицо.

– Ты жив, мой дорогой муж. Мой Цубаса.

Пальцами она очертила его брови, чуть зацепив длинные ресницы, скользнула вниз по щекам и невесомо притронулась к губам. Каждое ее прикосновение жгло, как клеймо, но не так, как это делала Идзанами, когда хотелось сбросить с себя ее руки, только бы немного облегчить боль. Наоборот, Цубаса жаждал этой ласки с отчаянием столь острым, что оно резало все его нутро, и с тоской такой силы, словно наконец вернул себе что-то давно утерянное.

– Вакана…

– Да, любимый, это я. С возвращением.

Внутри что-то сломалось в тот миг, когда он произнес ее имя. Оковы пали, и реальность обрушилась на него подобно удару молнии. Перед глазами, накладываясь друг на друга, мелькали фрагменты памяти: его окровавленные руки, сотни трупов людей, исчезающие боги, опустошенные и сожженные деревни… Мысли метались в голове встревоженными птицами, но все они исчезли, когда Вакана замертво рухнула вперед, еще сильнее падая на цуруги.

– Нет… нет… нет-нет-нет-нет!

Он одним движением вынул меч из ее груди, отбрасывая клинок как можно дальше, и притянул Вакану к себе, обнимая в последний раз, цепляясь за нее, как за единственный шанс на жизнь.

Тело начало сиять, растворяясь в золотистой дымке, уносимой ветром. Вакана исчезала на его руках, уходила, оставляла одного. Его любовь, его супруга, мать его детей… Дети!

Ветер разметал останки Ваканы, когда Цубаса, спотыкаясь, бросился к телам близнецов, что еще лежали на земле. Изломанные, убитые его собственными руками, они медленно обращались в пыль, как происходило с ёкаями. Истинные дети своего отца.

Он обнял Тадаси, тут же перемазываясь в его крови, и с его телом, спотыкаясь почти на каждом шагу, направился к голове Такаси, лицо которого выражало поразительный покой в противовес последним мгновениям жизни. Тело его лежало рядом, на расстоянии лишь двух шагов, и Цубаса, бережно прижимая к груди голову Такаси, лег рядом с ним, пытаясь наверстать упущенное и надеясь на чудо, которого не случится.

Медленно, неторопливо осознание произошедшего проникало в разум и тело, и, когда оно окончательно осело в нем, Цубаса завопил.

Кем он стал? Во что превратился? Что с ним сделала Идзанами? Или же это всегда жило в нем и лишь вырвалось на волю, когда он попал в Ёми?

Ятагарасу всегда говорил своим воронам и тэнгу, что в Ёми запрещено пить воду и есть пищу. Отравленные проклятой энергией, они уничтожают все, во что попадают, и одного глотка, одного укуса хватит, чтобы уничтожить суть тех, кто не принадлежит Ёми.

Цубаса знал это правило едва ли не лучше других, сотни раз слыша его от отца. И все равно сглупил, позволил пленить себя и использовать, словно он не более чем соломенная кукла, которую можно сжечь, когда дитя наиграется.

К горлу подкатила желчь, но Цубаса не позволил себе сдвинуться с места, только крепче прижал к себе сыновей, воя подобно раненому зверю. Их тела все больше и больше таяли, крошились в руках, рассыпались песком.

Он рыдал. Кричал во весь голос, хрипел, стонал, но легче не становилось. Наоборот, он чувствовал себя все хуже и хуже. Грудь отказывалась втягивать воздух, глаза не видели ничего за пеленой слез, а пальцы все сильнее погружались в хрупкие тела, пока в один миг руки не сжались в кулаки, в которых остались лишь горсти серого пепла.

Время потеряло свой счет. Цубаса не мог сказать, сколько он пролежал на земле, свернувшись в комок и прижимая к груди пепел. Он чувствовал только боль, что поселилась в сердце, куда более сильную, чем любое ранение, которое он когда-либо получал. Когда боль ненадолго отступала, Цубасу переполняло отвращение настолько сильное, что хотелось разодрать кожу собственными когтями, только бы выпустить наружу ту мерзость, что копошилась в теле. Он делил ложе с Идзанами. И не измена любимой супруге больше терзала израненное сердце, а то, что именно Идзанами приказала ему убить Вакану и сыновей. Проводить дни и ночи с той, кто погубила его семью… Отвращение к себе снова сменяла боль, и так продолжалось и продолжалось, пока яркий, обжигающий свет не нарушил этот бесконечный круговорот.

– Дитя…

Слово, что прежде не вызывало в нем никаких эмоций, обожгло раскаленным железом. Ёмоцу-сикомэ тоже называла его так, а после затащила в Ёми. Он больше не повторит этой ошибки.

С трудом встав, Цубаса повернулся к говорившей, и готовый сорваться с губ крик застыл комом в глотке. Перед ним стояла не демоница, которой он так наивно доверился, а Аматэрасу-сама. Прежде всегда спокойное и умиротворенное лицо богини исказили страдание и сочувствие, плечи ее поникли, в глазах стояли непролитые слезы. Аматэрасу-сама всегда отличалась от большинства богов, слишком сопереживающая и сострадающая людям. Цубаса не раз слышал эти слухи, но сейчас мог лично убедиться в их достоверности.

– Что она с тобой сделала…

Он отвел взгляд, почти отвернулся. Абсолютное неуважение к богине, пренебрежение – наверняка другие подумали бы именно так, но Аматэрасу только прикрыла глаза рукавом золотого кимоно, пряча опечаленное лицо.

Тишина между ними продлилась недолго, не больше трех вздохов, и, когда Аматэрасу вновь посмотрела на Цубасу, в ее глазах горела мрачная решимость, столь не свойственная обычно мягкой богине, что он растерялся.

– Я прибыла сюда по двум причинам. Первая – наказать, вторая – благословить. Потому я спрошу: чего ты желаешь, Цубаса, сын трехлапого бога-ворона Ятагарасу, посланник богов? – Голос Аматэрасу разносился на ри вокруг, подхваченный ветром и усиленный ее ки. – Как одна из верховных ками, что правят в Небесном царстве, и дочь Идзанами, что пленила тебя, я исправлю ошибки матери.

Громкие слова клятвы оседали на Цубасе, но он не мог ничего сказать в ответ. Чего он желал? Повернуть время вспять, сковать свою самоуверенность, прожить все эти годы с семьей. Жаждал отомстить, но знал, что это невозможно: Идзанами была той бессмертной богиней, которая никогда не исчезнет из мира. Боги живут, пока в них верят. И нет ничего более постоянного, чем вера в то, что все умрут. Так могла ли исчезнуть из мира богиня, что воплощала саму смерть?

– Я хочу… уйти вслед за своей семьей. Какой смысл в жизни, если не осталось никого, кто тебе дорог?

– Это не то желание, что я могу исполнить. – Теперь Аматэрасу говорила с едва различимым холодом.

– Если я умру от рук бога, то не попаду в Ёми, а попросту исчезну… – Неужели она и правда думала, что он хочет вернуться в тот проклятый мир, где даже время погибло и каждый день равен вечности?

– Пусть я и спросила, чего ты желаешь, но не стоит забывать, что ты повинен в тысяче смертей, Цубаса-кун. И смерть не стала бы для тебя наказанием, а лишь благословением, ведь избавит от мук совести. Ты обязан жить до тех пор, пока не расплатишься за каждого убитого тобой человека и бога. Будешь жить так долго, пока мысли о том, что ты собственными руками погубил свою семью, не прекратят преследовать тебя, став лишь отголосками нынешней боли.

Все, что говорила Аматэрасу, било в сердце, разрушая душу. Он не желал ничего более, лишь исчезнуть, но богиня говорила правду: смерть для него не наказание, слишком легкая расплата за грехи. Он даже смерти не достоин.

– Твое наказание – жизнь, полная сожалений. Так чего ты желаешь в ней? – холодно, что противоречило самой сути Аматэрасу, спросила она.

– Не хочу быть ничьим рабом. Никогда. – Он с трудом прохрипел просьбу. Сама мысль, что он безропотно следует чьим-то приказам, не имея собственного «я», пугала почти так же, как совершенное.

– Но ты все равно остаешься слугой богов. – Аматэрасу нахмурилась, пытаясь понять его.

– Выполнять приказ или просьбу бога, когда ты знаешь и понимаешь, что тебе говорят, не то же, когда ты не более чем кукла в руках жестокого ребенка.

Аматэрасу прикрыла рот кимоно, вновь нахмурившись. Ее глаза изучающе прошлись по Цубасе в поисках чего-то. Он не знал, что ей нужно, но, вероятно, Аматэрасу получила желаемое, потому что кивнула и ровно произнесла:

– Я дарую тебе частицу солнца. Никогда более никто не сможет контролировать твои разум и тело. Однако солнце не может существовать в целом теле, оно должно занять место утраченного.

«Я собственными руками вырезал свое сердце», – хотел сказать Цубаса, но понимал, что Аматэрасу говорила не об этом. Его сердце все еще упорно билось в груди, руки и ноги двигались, крылья готовы в любой момент унести его ввысь от всего ужаса, который он видел и создал…

Последняя мысль зацепилась в сознании. Пусть Цубаса не пострадал ни в одном бою, оставшись невредимым, но это вовсе не значило, что он таким и останется. И не значило, что только нанесенные кем-то раны будут важны.

Когтистая рука впилась в волосы и заскользила вниз. Средний палец вдавился чуть глубже, коготь вспорол кожу у самого основания волос и заскользил ниже, оставляя после себя глубокую борозду. Кровь застилала левый глаз, но Цубаса знал – это не продлится долго.

Будущий шрам протянулся ниже по брови, коготь нырнул в глазницу, но боли Цубаса не ощутил, а после скользнул по щеке. Аматэрасу смотрела на происходящее с тем равнодушием, которое появляется, когда видел подобное не один раз.

– Глаза ведь достаточно для частицы солнца? – Прежнее острое зрение пропало, Цубаса не видел полной картины, к которой привык, но не сожалел о содеянном. Не имел на это права.

– Ты выбрал идеальное место.

Аматэрасу подошла к нему тихо и плавно, не отрывая взгляда, словно пыталась понять, не передумает ли он. Цубаса продолжал стоять, чуть покачиваясь на слабых ногах, все такой же упрямый и опустошенный. Он устал, душа продолжала рваться на части, кровь не прекращая стекала по левой половине лица, но боль так и не приходила. Цубаса словно вновь стал пустым сосудом, но в этот раз вместо потери себя он ощущал холод и одиночество.

– Благословляю тебя, Цубаса-кун.

Теплая ладонь Аматэрасу легла на пустую глазницу, и весь разум его заполонил обжигающе яркий свет. И когда Цубаса открыл глаза, все проявилось перед ним в ином обличье. Мир словно раздвоился. Одна его часть осталась прежней, привычной, ничем не отличимой от прежнего себя. Но вторая часть горела пламенем. Он видел движение ки, сгустки тьмы Ёми, что кружили над поверженными телами, тени над трупами – какие-то более плотные, другие едва различимые в ночи.

Догадка пронзила Цубасу стрелой, и он обернулся. Тени – души или осколки ки, он не знал – его семьи стояли рядом, прозрачные, почти исчезнувшие, но сияющие, как огни.

– Мне не искупить этот грех, – сквозь слезы прошептал Цубаса, нерешительно протягивая руку к теням, но не решаясь их коснуться. – И до конца своего существования я буду расплачиваться за содеянное.

Тени исчезли. Растворились с первыми лучами солнца, что всходило на востоке. Окончательно пропали из этого мира, не имея возможности возродиться.

– Благодарю, Аматэрасу-ками-сама. – Цубаса поклонился ей так низко, как мог. – Ваш дар позволил проститься с семьей.

– Это не я, – покачала она головой. – Это отпечаток Ёми. Ты всю оставшуюся жизнь будешь видеть их – каждого, чью жизнь заберешь, всех, кто умрет по твоей вине. И даже мне неведомо, дар это или проклятие. А теперь возьми все, что тебе дорого, и пойдем. В Небесном царстве ждут твоего возвращения.

В этом Аматэрасу солгала – никто его не ждал. Забрав омамори своей семьи, захоронив каждого погибшего от его клинка, Цубаса поднялся в Небесное царство, но не встретил там никого, кто смотрел бы на него без осуждения во взгляде. Его преследовали шепот и злые языки. Отец пусть и не отрекся от него официально, но игнорировал, подобно тому как люди игнорируют тех, кто им неприятен, но не могут избавиться от этого человека.

Цубаса остался подле Аматэрасу. Верно исполнял ее приказы, следовал ее словам, продолжал вылавливать ёкаев, но больше не отводил их в Ёми, а уничтожал на месте. Годы стирались, его прекратили сторониться, он вновь начал общаться с другими богами и их посланниками, среди которых появились две девятихвостые лисицы.

Его жизнь продолжалась – пустая, одинокая, лишенная смысла.

Пока однажды он не решил спасти вторую дочь клана Сайто.

Глава 11. Вестники грядущих неприятностей

– Теперь ты знаешь обо мне все. – Цубаса выглядел спокойным, даже слишком спокойным для того, кто только что рассказал о собственном прошлом.

Аямэ неловко отвела взгляд, не зная, следует ли что-то сказать. Простого соболезнования недостаточно, а сочувствие – отвратительно, это она знала на личном опыте. Когда-то она искренне полагала, что ёкаю не понять ее боль утраты дорогого человека, но то, что поведал Цубаса, не укладывалось в голове.

– Как ты не сошел с ума? – тихо пробормотала Аямэ, но Цубаса ее услышал.

– А почему ты решила, что я этого не сделал? – с усмешкой спросил он.

– Ты выглядишь… нормальным, – неуверенно ответила Аямэ, прокашлявшись.

– Не всегда сумасшествие имеет внешний облик. Порой оно прячется внутри и потом показывает свои когти.

Она кивнула, хотя и не совсем понимала, о чем он говорил. Зря она решила спросить его о прошлом и напрасно злилась, что ничего о нем не знает. Пожалуй, действительно в мире существовали секреты, о которых лучше не ведать.

Дальше они шли в тишине. Стремительная порой водила носом по земле в поисках травы да раздраженно фырчала, ничего не находя. Аямэ не решалась одернуть ее, сесть в седло и как можно скорее вернуться в Бюро. Вместо этого она неторопливо плелась узкой дорогой, шагая бок о бок с Цубасой, порой касаясь рукой его развевающегося хаори, которое он сменил, стоило им покинуть обитель бога.

– Тебе сейчас лучше? – все же решилась задать вопрос Аямэ, когда поняла, что молчание слишком давит.

Цубаса остановился и внимательно посмотрел на нее, словно впервые видел. Привычно склонил голову набок, встряхнул крыльями и задумчиво протянул что-то неразборчивое.

– С тех пор прошло слишком много зим. Я уже давно в порядке. Люди не лгут: время действительно помогает справиться с болью. Не избавиться полностью, но с ней можно бороться, когда она вновь напомнить о себе. Тебе ведь это знакомо?

– Да, – кивнула Аямэ, переводя взгляд с Цубасы на пустоту дороги. Лес редел, и впереди открывались голые, продуваемые ветрами поля.

– Знаешь, порой я завидовал людям. – Аямэ удивленно посмотрела на него, и Цубаса криво улыбнулся. – Ваши короткие жизни не дают вам горевать. Любая боль стирается куда быстрее той, что испытывают ёкаи. Вы берете от жизни все, наполняете несколько десятков лет столькими эмоциями и событиями, сколько боги и ёкаи испытывают в лучшем случае за тысячелетие. Вы умеете дорожить тем, что вам дано. И я мечтал об этом.

Слова Цубасы так отличались от того, что говорил Такуми. Дзинко корил людей за изменчивость, пока Цубаса восхищался ею. Аямэ прикусила губу, пытаясь понять, что ближе ей.

В словах Цубасы хранилась истина, которую Аямэ разделяла. Сколько ей отмерено лет? С ее рождения прошло двадцать весен, следующая станет двадцать первой, если она доживет, не сгинув на каком-нибудь задании. Она не могла не спешить чувствовать все: безоговорочную любовь к сестре и названому брату, ненависть к родителям, которые думали лишь о себе, несколько раздражающую привязанность к Ясуси и даже Генко. Ведь Аямэ не знала, сколько ей осталось, а потому и хотела испытать как можно больше.

Но не могла она не согласиться и с недовольством Такуми – людская преданность действительно походила на дом из песка, который легко смывает любой дождь или разносит по округе ветер. Аямэ ценила постоянство, пусть и верила, что все может измениться в любой момент. Так как она сменила свою ненависть к ёкаям на… дружбу? Признательность? Привязанность? Назвать точное чувство Аямэ не могла и потому пока решила оставить эту мысль.

Получалось, что они оба правы, но и оба ошибаются в своих суждениях. Или же неверные суждения принадлежали Аямэ.

«Узнай благословенные предки, что я оправдываю ёкаев и пытаюсь их понять, меня бы тут же казнили».

Рассуждения стали опасными, когда Аямэ вспомнила и другие слова Такуми. Как он говорил о своей жене, уверенный в каждом слове и выборе, что позволил ему остаться с супругой-человеком.

Закусив губу, Аямэ бросила короткий взгляд на Цубасу. Любить кого-то так же сильно, как он любил свою семью… Действительно ли она способна так же отдать всю себя другому человеку?

Пальцы случайно задели руку Цубасы, и она вздрогнула, поспешно отступив чуть в сторону. Проклятые ёкаи, они слишком сильно влияли на нее, иначе она бы никогда не задумалась о чем-то подобном, тем более о…

– Аямэ, – вырывая ее из мыслей, негромко произнес Цубаса, и она мгновенно подобралась, по одному тону понимая, что следует сосредоточиться.

Дорога разветвлялась. Нужная им стелилась прямо, но справа, вдоль леса, шел другой путь, по которому двигались два всадника. Аямэ не нуждалась в остром зрении, ки выдала их задолго до приближения.

– Держи себя в руках, – тихо произнес Цубаса, едва заметно коснувшись ее холодными пальцами, – ладонь Аямэ уже покоилась на танто.

– Это сложно.

– Терпи.

Ей пришлось стиснуть зубы и заставить себя расслабить спину, потому что все в ней буквально кричало о желании ввязаться в драку. Приблизившиеся Рёта и Рюити лишь усилили эту жажду, а перекосившая лицо ухмылка второго и вовсе лишала разума.

Краем глаза Аямэ заметила, как Цубаса подошел к ней, а скрывшая лицо маска почти незаметно, но повернулась в ее сторону в знак не то предупреждения, не то недоумения.

Сделав глубокий вдох и медленный выдох, Аямэ постаралась расслабиться, очистить разум и не поддаваться гневу. И когда это почти получилось, в голове тревожно отозвалось непонимание, почему она так остро отреагировала на братьев. Конечно, она и раньше недолюбливала их, но не настолько, чтобы желать вгрызться в их глотки, стоит им приблизиться.

– Не слишком ли часто мы встречаемся, дражайшая сестра? – Издевка в голосе Рюити не достигла цели – отвлеченная на собственное состояние, Аямэ проигнорировала укол.

– Что вы здесь забыли?

Вопрос прозвучал не холодно, а как-то устало, и Рюити это задело куда больше привычной ответной остроты Аямэ. Его ки раскалилась, обжигая, и конь под ним принялся нервно перебирать копытами.

– Направляемся в твое драгоценное Бюро. Есть сообщение от клана, – подал голос Рёта, не давая брату окончательно выйти из себя.

Сайто редко передавали послания в Бюро. Слишком уверенные в собственных силах и значимости, они упрямо игнорировали других оммёдзи и связывались с Бюро лишь в крайних случаях. Как в тот день, когда решили, что поручить обучение Аямэ следует кому-то другому. Поначалу после смерти Рэн она слушала учителей и мать, строго соблюдала все правила, но в итоге характер проявил себя – она сорвалась и вызвала беспорядки среди Сайто, ранила собственного учителя, едва не лишив того руки. Совет быстро принял решение, что наследнице следует лучше узнать мир. По крайней мере, именно так звучала официальная причина ее ссылки в Бюро.

– Любопытно, – неожиданно спокойно произнес Рюити, взяв свою ки под контроль. – Второй раз сталкиваемся с тобой, и ты второй раз в компании этого тэнгу. Как бы не пошли дурные слухи.

Пусть фраза и звучала заботливо, но Аямэ слышала в ней неприкрытую злую насмешку. И уже представляла будущие сплетни.

– Вас направили вдвоем? – проигнорировав Рюити, спросила Аямэ у Рёты.

Он ответил не сразу, рассматривая Цубасу. Льдисто-голубые глаза не отрывались от маски тэнгу, и в них таилось что-то, чего Аямэ не могла понять. Простой интерес или оценка угрозы?

Но потом Рёта моргнул, и странное выражение исчезло из глаз, возвращая привычное равнодушие.

– С нами еще двое, но они отстали. – Никакого интереса к судьбе тех, кого они оставили позади.

– Хитоси?

– Ах да, он был пятым в нашей компании, совсем о нем забыл. – Рёта пожал плечами и отвернулся – ни в одном его жесте не было ни капли заботы и волнения. Словно он говорил о шторме, что может испортить вид на море, – неприятно, но следует просто принять это.

– Ублюдки, – рассерженной кошкой прошипела Аямэ, готовая наброситься на братьев с голыми руками, но ее вновь остановил Цубаса, легко потянув за рукав.

– Терпи.

Оставалось проглотить злость, вскочить на Стремительную и потянуть ту за поводья, направляя в нужную сторону. Цубаса на прощание поклонился ей, но не братьям и взлетел, тут же теряясь в вышине. Рюити выругался, бормоча что-то о том, что почтение от ёкая – почти как проклятая вещь, от которой нужно избавиться быстро и не думая. Аямэ благоразумно пропустила его слова мимо ушей, сосредоточившись на Рёте. Тот, наоборот, выглядел заинтересованным и какое-то время смотрел в небо, где скрылся Цубаса.

– Рюити прав, – совершенно неожиданно произнес Рёта, переведя взгляд на Аямэ. – Слухи о твоей близости с ёкаем действительно могут распространиться.

– Уж не вы ли, братья, начнете их распространять?

– Нам это и не понадобится, сестренка. Любой, кто увидит ваше общение, сделает нужные выводы.

– «Нужные» и «правильные» выводы – совершенно разные понятия. – Аямэ ухмыльнулась, не в силах сдержать злорадство: редко получалось обставить Рёту в словесной битве. – А если законы клана за последние десять лет не изменились, за клевету Сайто все еще наказывают по всей строгости.

– Законы диктуют те, кому принадлежит власть. И они решают, какие выводы будут правильными, а какие – ложными. Только дай повод воплотить все в жизнь – и убедишься в этом лично, – криво улыбнулся Рюити.

Ответить ей не дали новые всадники. Трое Сайто на взмыленных лошадях, запыленные от долгой дороги и уставшие, со следами крови на одежде и ранами, прервали своим появлением спор. Двоих Аямэ не знала, но по одежде могла предположить, что они из северной ветви клана. Хитоси выглядел лучше, чем при прошлой встрече, чему Аямэ не могла не радоваться, и все равно раздражение вновь подняло голову – Рюити и Рёта равнодушно осмотрели всадников, не сказав ни слова и игнорируя их ранения.

Аямэ хотела спросить, что случилось, но Хитоси покачал головой, перехватив ее взгляд. Пришлось смолчать, хотя желание задать вопросы возросло еще больше.

– Вы долго, – только и произнес Рёта, после чего ударил лошадь пятками, направляя вперед. Рюити пренебрежительно фыркнул и последовал за братом, оставив остальных.

– Когда-нибудь я убью их, – громко произнес Хитоси, и Аямэ потрясенно оглянулась на него. – Что?

– Ты наконец сказал это. Я удивлена.

– Мы Сайто. Убить кого-то – не проблема.

«Вот только этот кто-то обычно ёкай, а не человек».

Слова остались невысказанными в надежде, что Хитоси и сам помнил об этом. Как и остальные члены клана.

Аямэ обернулась, чтобы взглянуть на тех, что молча следовали за ними. Угрюмые, недовольные лица, искаженные смесью боли и злости. Эти двое явно ненавидели Рюити и Рёту, но не могли ничего сделать – слишком низкое положение в клане, слишком слабы физически и духовно, слишком притесняемы, чтобы совершить что-то безумное и рискованное. Аямэ знала, как заканчиваются судьбы таких людей: либо они сойдут с ума и погибнут на задании, либо осядут в клане в качестве наставников и перенесут свою злость на учеников, взращивая в младшем поколении ненависть к учителям и всему миру.

Избавиться от мыслей о клане, в котором пока что руководила не Аямэ, а потому и исправить ничего не могла, получилось на удивление быстро. Всего-то стоило задуматься над словами Рёты о возможных слухах о ней и Цубасе. Неужели они действительно выглядели настолько близкими, чтобы кто-то подумал о невозможной связи между ней и ёкаем?

Насмешку, готовую сорваться с губ, Аямэ проглотила быстрее, чем та попыталась вырваться наружу. Она не могла отрицать, что Цубаса ее… интересовал. Не как Йосинори, ставший ей братом, и не подобно Хитоси, о котором она могла не вспоминать месяцами, пока судьба не сталкивала их вновь, пробуждая в душе желание возродить родственные связи – единственные, которые Аямэ принимала.

Нет, ее отношения с Цубасой отличались ото всех. И пока что Аямэ не могла ответить даже себе, следует ли опасаться их связи или же принимать ее как нечто неизбежное.

Проклятые ёкаи. И проклятый Такуми, посадивший в ее голову ненужные мысли.

Путь в Хэйан прошел в обстановке столь угнетающей, что усталость обрушилась на Аямэ подобно резкому ливню. Хотелось избавиться ото всех, кто ее окружал, сбежав в собственный дом, чтобы там запереться и пробыть несколько дней в тишине, которая не станет давить своим неподъемным весом на ее плечи. Вот только сперва необходимо отдать распоряжение конюху, чтобы присмотрел за лошадьми Сайто и держал их подальше от тех, что принадлежали Бюро. После придется проводить прибывших к Нобуо-сенсею, чтобы они передали сообщение от клана. И только потом она сможет передать их слугам или ученикам, которые после встречи с Нобуо-сенсеем отведут всех Сайто по гостевым комнатам, а Аямэ отправиться домой.

Планы рухнули в тот же миг, как они въехали на территорию Бюро. Рюити легко соскочил с лошади, бесцеремонно ухватил за плечо младшего ученика, спешившего к ним, и небрежно бросил поводья ему в руки.

– Надеюсь, ты знаешь, что делать. – В голосе Рюити звучало столько высокомерия, что даже боги могли бы позавидовать.

Обычно в таких ситуациях Аямэ молчала в надежде, что это разозлит Рюити и так он быстрее забудет о ней, сосредоточившись на другом человеке, но в этот раз все сложилось иначе: младшим учеником оказался Ясуси, торопящийся к Аямэ.

– Прошу прощения, но это не входит в мои обязанности… – пробормотал Ясуси, потирая ушибленное плечо и неловко держа поводья пострадавшей рукой.

– Это не просьба, а приказ, мелкое ничтожество. Мне все равно, ты…

– Он не будет этого делать. – На слова Аямэ обернулись все – и Сайто, и спешащие к прибывшим оммёдзи Бюро.

– И с каких пор ты начала защищать ублюдков, которых Бюро пригревает под своим крылом? Не ты ли давала мне полную свободу действий раньше? Откуда вдруг благородство? Щенок должен гордиться тем, что прислуживает достойному мужу.

И словно оскорблений оказалось недостаточно, Рюити вновь положил руку на плечо Ясуси и сжал настолько крепко, что тот поморщился от боли, но не издал ни звука.

Аямэ могла поклясться именем любого бога, что терпела достаточно долго, прежде чем наброситься на Рюити. Насмешка – правдивая, а потому еще более жестокая и болезненная – ударила в самое сердце, и от этого злость всколыхнулась в ней сильнее прежнего.

Ки выплеснулась наружу, обратившись стрелой и метя точно в Рюити. Аямэ отстраненно видела, как Рёта бросился защищать его, на ходу доставая катану из ножен, но все равно не успевая. Видела, как Хитоси восхищенно прикрыл рот рукой, чтобы как можно меньше людей заметили его ликование, как Ясуси благоразумно бросил поводья и отскочил в сторону, уходя от удара, способного задеть и его.

Двор Бюро мгновенно превратился в поле битвы. Ки, достигшая своей цели, обожгла Рюити столь сильно, что он захрипел и закашлялся кровью, сгибаясь пополам. Рёта что-то кричал, сбросив маску высокомерия, но Аямэ его не слышала, сосредоточенная на том, чтобы не пустить в ход еще одну волну энергии и действительно убить Рюити.

– Ненормальная стерва!

Кто именно произнес эти слова, Аямэ не знала, да и не хотела знать. Злость внутри вскипала неукротимым потоком, туманя разум, и Аямэ начинала опасаться, что не сможет сдержать силу и поранит всех вокруг. И если судьба старших учеников ее не особо волновала – они привыкли к ее вспышкам, – то Ясуси, наблюдающий за сражением, вызывал тревогу. Как он мог быстро понять, что следует уйти из-под удара рядом с Рюити, но не понимал, что нужно бежать от Аямэ как можно дальше сейчас?

Руки, сомкнувшиеся вокруг талии, принесли мгновенный покой и усмирили волнение, хотя клокочущая под кожей ки так и не улеглась.

– Сосредоточься на мне, проблемная ты девица. – Тон Цубасы сочетал в себе раздражение и усталость, уже привычные от того, как часто звучали они в отношении Аямэ.

– Тяжело, – сквозь зубы прохрипела она и тут же почувствовала, как объятия стали крепче.

– Борись. Если можешь сражаться с ёкаями, то с собой точно справишься.

– Тетя…

Успокаивающие голоса Цубасы и Ясуси заставляли преодолевать себя, но все равно не помогали. Долгие годы Сайто избегали Аямэ, делая вид, что у них нет проблемной наследницы, и Аямэ невольно благодарила их за столь наплевательское отношение. Но за последние месяцы встречи с кланом, общение с наименее любимыми родственниками растревожили хранимый покой, обратив его пеплом.

– Чтоб ты сдохла, дрянь! – Рюити не говорил – хрипел, чуть слышно и едва разборчиво, но в звенящей тишине Аямэ слышала каждое слово. И чувствовала ки, которая пропитывала сказанное. Не просто фраза, а настоящее проклятие.

Тьма заволокла разум, оставив после себя пустоту, в которой клубились ненависть и злость. Не ее вина, что она родилась Сайто, не ее вина, кто ее родители, не ее вина, что все происходит именно так. Не Аямэ нуждалась в почитании клана – этого жаждала ее мать. Она не так уж и стремилась стать следующей главой, лишь хотела изменить некоторые устои Сайто, что казались ей слишком жестокими. Так отчего же все, кто связан с ней кровью, так недовольны ею?

– Все прочь! – Крик Цубасы, ворвавшийся в разум, ненадолго привел в себя, и Аямэ ощутила, как он крепче прижал ее к себе.

Крылья закрыли обзор, пряча от глаз разбегающихся во все стороны людей. Последним, кого заметила Аямэ, был молодой оммёдзи, схвативший Ясуси и уносящий мальчишку подальше.

«Хорошо», – только и успела мелькнуть мысль, и тело охватил огонь. Разгорающийся в сердце, он вырвался наружу, сжигая все на своем пути. Аямэ переполняла ки, настолько сильная, что тело не могло ее выдержать. Даже когда Сусаноо-но-Микото дарил ей свое благословение, энергия не пыталась поглотить душу и уничтожить все в округе.

Сила опьяняла и сводила с ума. Аямэ казалось, что сейчас она способна на все: уничтожить любого проклятого бога, изменить устои клана, в одиночку выиграть войну…

– Я никогда за все свои сотни лет не встречал настолько проблемной девицы.

Хриплый шепот стал отрезвляющей пощечиной, которая привела Аямэ в чувство. Ки свернулась в груди, сжалась в комок, чтобы через мгновение взорваться. Энергия устремилась из тела наружу, разносясь во все стороны подобно разлитой из пиалы воде.

И на смену переполняющей силе пришла пустота.

Аямэ ощутила, как ослабло все тело. Ноги не держали, и, если бы не объятия Цубасы, она бы рухнула на землю. Никогда за двадцать лет своей жизни она не чувствовала себя такой… беспомощной. Словно стала обычным человеком без крупицы внутренней энергии и теперь не могла понять, как относиться к подобному.

Тяжело дыша, Аямэ позволила себе расслабиться и устало привалилась к Цубасе. Уткнувшись лбом в его грудь, она старалась вернуть себя.

Мысли вяло кружили в голове. Чувства возвращались с каждым вдохом. Сперва пришло полное осознание собственной слабости, после – твердости груди Цубасы, в которую она все еще упиралась лбом.

Его руки на затылке и талии, горячее дыхание на макушке. И только потом Аямэ ощутила, что тело, к которому она так доверчиво прижималась, дрожит от напряжения.

– Цубаса? – Голос напоминал воронье карканье, но сил и желания прокашляться совершенно не было.

– Все нормально. – Аямэ дернулась в вялой попытке отстраниться, чтобы взглянуть ему в лицо, но Цубаса еще крепче прижал ее к себе. – Если бы твоя ки вырвалась наружу, пострадали бы все в Бюро. А может, и люди за его пределами.

– И ты принял удар на себя? – Возмущение его безрассудным поступком заставило Аямэ вздрогнуть и напрячься всем телом.

– Долг жизни, помнишь? Ты не можешь меня убить подобным, только если воткнешь клинок в сердце или снесешь голову. – Пальцы Цубасы скользнули вверх по затылку, зарываясь в волосы и легко царапая кожу острыми когтями, мягко уговаривая вновь расслабиться.

– Ты точно глупец.

– Ты даже не представляешь какой.

За сказанным явно скрывалось что-то большее, чем просто согласие со словами Аямэ, но отчего-то казалось, что сейчас не время уточнять, о чем говорил Цубаса. Поэтому Аямэ позволила себе насладиться объятиями еще немного, несколько нерешительно взявшись за его хаори. Костяшки пальцев ощутили твердый живот даже сквозь слои одежды, невольно вызывая интерес: есть ли в теле Цубасы хоть одна мягкая часть?

Какое-то время они так и простояли, спрятанные под тенью крыльев, в тишине, наслаждаясь теплом друг друга. Когда Цубаса прекратил дрожать, Аямэ отстранилась от него с легкой досадой, догадываясь, что мгновения покоя закончились. Он позволил ей отдалиться. Рука соскользнула с затылка, напоследок еще раз мягко царапнув кожу, и задержалась на плече.

Аямэ нахмурилась, не понимая, в чем дело, – пусть Цубаса и расслабил объятия, дав возможность выскользнуть из крепкой хватки, но не убрал руки, что начинало смущать. Жар поднимался по шее вверх, готовый залить румянцем лицо, но, прежде чем это произошло, Цубаса склонился над Аямэ и прижался сухими и горячими губами к ее лбу. Поцелуй едва ощущался, но обжег клеймом, заставив задохнуться. Прежнее смущение не шло ни в какое сравнение с тем, что она испытывала сейчас. Сердце заколотилось в груди так сильно, что Аямэ верила – его стук отчетливо слышен Цубасе.

Пальцы прикрыли место поцелуя в тот же миг, когда Цубаса отодвинулся от нее на пару сун, не то опасаясь повторения, не то желая убедиться, что это действительно произошло.

– Чт… что?

Мысли отказывались формулироваться в правильный вопрос. Зачем он это сделал? Почему? Что его подтолкнуло? Она столько хотела спросить, но язык отяжелел и не желал поворачиваться, поэтому Аямэ оставалось только потрясенно смотреть на Цубасу, который неловко отвел взгляд. Словно сам не понимал, что на него нашло.

– Пойдем? – Шея его порозовела, и это немного успокоило Аямэ – не она одна волновалась из-за случившегося. Хотя все еще и не понимала, что заставило Цубасу поцеловать ее.

Кивнув, Аямэ опустила голову, переводя дыхание. Лицо горело, несмотря на холод, тело покалывало в тех местах, где его касались чужие руки, и, только когда Цубаса окончательно отпустил ее, Аямэ поняла, что может дышать полной грудью.

– Отправляйся к себе, я разберусь со случившимся, – прокашлявшись, произнес Цубаса и отвел руки за спину.

Аямэ кивнула, решив довериться, как делала уже не в первый раз. Она не знала, как он намерен уладить то, что она натворила, но сил на вопросы не оставалось. Поэтому она поклонилась на прощание и на нетвердых ногах направилась в сторону дома.

Лишь закрыв сёдзи и сняв гэта[102], она позволила себе расслабиться и обессилено опуститься на пол. Произошедшее накрыло ее морской волной, окатив с ног до головы осознанием, что сделал Цубаса. Мысли сосредоточились на нем, отказываясь вспоминать предшествующее поцелую, который оказался не только совершенно неожиданным, но и на удивление приятным.

Мать никогда не касалась ее так, лишь по необходимости. Все поцелуи ей дарила Рэн, тоже в лоб, но те эмоции совершенно отличались от охвативших Аямэ сейчас. Она все еще чувствовала разливающееся по телу тепло и незамысловатую ласку, что щекочуще растекалась по коже. Прикосновение Цубасы заставляло Аямэ нервничать, волноваться, смущаться и… желать повторения.

– Да я с ума сошла… – прошептала она в пустоту дома, рассеянно глядя на стену.

Поднявшись на дрожащих ногах, Аямэ прошла в дом, на ходу сбрасывая с себя одежду: прохлада комнат никак не остужала разгоряченное тело. Подготовленная вода, куда Аямэ опустила руки в надежде освежить пылающее лицо, оказалась ледяной, но даже она не помогла.

Аямэ вошла в комнату в одном нагадзюбане и повалилась на расстеленный футон, с головой накрываясь толстым одеялом. Подтянув ноги к груди, она уткнулась в колени лицом и крепко стиснула зубы, только бы не закричать от переполнявших ее эмоций.

Она не тот человек, с которым происходило подобное. Она грубая, дерзкая, слишком независимая, в ней отсутствовали манеры, и половина поступков была обусловлена тем, что она хотела испортить кому-то жизнь. Ее не обнимали в знак утешения, ее не успокаивали, и с последствиями того, что наделала, Аямэ всегда разбиралась самостоятельно. А потому и отношение Цубасы она не понимала: было ли это из-за приказа Аматэрасу-омиками или его собственным желанием?

Усталость понемногу захватывала Аямэ, и на грани яви и сна ей казалось, что кто-то пришел в ее дом, убрал разбросанные вещи и почти невесомо касался волос, когтистой рукой изредка задевая кожу. И в полусне тихо прозвучали слова, едва разборчивые и неуверенные:

– Даже если все из-за того, что я спас тебя, почему? Десятки спасенных детей, и только ты…

Что хотел сказать голос, Аямэ не услышала, окончательно уснув. Ей не виделись ни кошмары, ни мечты, но пробуждение все равно выдалось тяжелым. Она не знала, сколько точно отдыхала, – проспала ночь или пару дней, но этого явно не хватило. Тело ощущалось неповоротливым, ки восстановилась едва ли на половину, а желудок настойчиво требовал еды. Единственным утешением оказались ушедшие тревоги и смущающие мысли. Не исчезнувшие, но успокоившиеся, и Аямэ приняла это с благодарностью.

Наскоро поев подготовленный слугами завтрак, Аямэ так же быстро оделась, прикрепила к поясу оружие и направилась к Нобуо-сенсею. Даже если Цубаса и пояснил учителю, что случилось, ей следовало лично принести извинения за доставленные неудобства и принять соответствующее наказание.

Все оммёдзи Бюро, кого Аямэ встречала, выглядели странно напряженными. Не из-за нее – взгляды, когда причина была в Аямэ, отличались от тех, что она видела сейчас. Неужели новость, что кто-то предал оммёдзи и спелся с ёкаями, распространилась среди учеников?

– Тетя! – Ясуси возник перед ней неожиданно, словно выросший из-под земли дух. Встревоженный взгляд и поджатые губы заставили Аямэ испытать неловкость. – Вы в порядке? Ничего не болит? Карасу-тэнгу-сама сказал, что вы просто устали и вам нужно поспать, чтобы хорошо себя чувствовать. Вы ведь отдохнули?

Обычно Ясуси не говорил много. Несколько замкнутый и молчаливый, он не стремился к обществу, довольствуясь компанией родителей, Аямэ и учителей, а потому бесконечный поток вопросов немало удивлял.

– Я в полном порядке, не стоит так волноваться. Лучше скажи, долго ли я спала? – Она позволила себе редкое проявление привязанности, полгладив Ясуси по голове, растрепав прическу, и он сразу недовольно заворчал.

– Только эту ночь, – прозвучал ответ, на который Аямэ кивнула. Она собиралась уйти, чтобы встретиться с Нобуо-сенсеем, но неожиданный вопрос Ясуси заставил ее замереть. – Карасу-тэнгу-сама хорошо заботился о вас, тетя?

Аямэ непонимающе уставилась на него. Мысли разлетелись во все стороны перепуганными птицами, оставив после себя удивление и недоверие.

– Конечно, хорошо, – в итоге произнесла Аямэ, все еще растерянная, но не желающая показывать это Ясуси и тем более говорить, что понятия не имеет, о чем он.

– Аямэ-сама, вы проснулись! – Неожиданно подскочивший к ним младший ученик стал невольным спасителем из щекотливой ситуации. – Нобуо-сенсей вызывает вас к себе.

– Иду, – кивнула она, невольно задумываясь, что могло произойти за время, что спала. Она нанесла слишком большой урон своей вспышкой злости? Следовало как можно быстрее направиться на встречу, чем гадать, что случилось. Повернувшись к Ясуси, Аямэ вновь потрепала его по голове. – Ступай, я потренирую тебя позже, когда поговорю с Нобуо-сенсеем.

Он улыбнулся, в этот раз скромно, даже смущенно, и с поклоном исчез почти так же неожиданно, как и появился, оставив после себя вопросы, на которые еще предстояло найти ответы. И Аямэ не могла с уверенностью сказать, что желает их получить. Прежде размеренная ее жизнь менялась слишком неожиданно.

К Нобуо-сенсею она пришла с холодной головой, из которой выкинула все ненужные мысли. Но привычного покоя, который всегда сопровождал учителя, не встретила – кабинет повис в удушающей тишине и напряжении.

По оба плеча Нобуо-сенсея стояли старшие оммёдзи Бюро – его ближайшие советники и одни из старейшин. Высокие и невозмутимые, похожие, словно родные братья, коими не являлись, они бросили на Аямэ незаинтересованный взгляд и вновь уставились на бумаги в своих руках. Мастера, обучающие младших, прежде одни из сильнейших оммёдзи, они редко появлялись в кабинете Нобуо-сенсея, и их присутствие никогда не предвещало ничего хорошего. Они не слишком часто влияли на дела Бюро, предпочитая оставить многие вопросы Нобуо-сенсею, но вес их слов был значителен, почти как у старейшин Сайто.

– Аямэ-тян. – Голос Нобуо-сенсея полнился той старческой усталостью, которую она видела у обычных людей, но не у него. – Ты весьма быстро. Или что-то помимо приглашения привело тебя ко мне?

– Пусть осветит Аматэрасу-сама ваш день, почтенные, – поборов удивление, поклонилась Аямэ. Старшие кивнули в ответ, но от бумаг так и не отвлеклись, показывая, что она может продолжить и не обращать на них внимания. – Я приношу свои извинения за причиненные неудобства, за то, что подвергла своих братьев и сестер по оружию опасности, и готова понести соответствующее наказание.

– Да, да… – рассеянно кивнул Нобуо-сенсей, помассировав висок. – Думаю, причиной послужили Рюити и Рёта Сайто? Что ж, если бы ты их убила, полагаю, сейчас у нас не возникло бы проблем, которые мы получили с их прибытием. По этой причине я и позвал тебя.

– Что они сделали? – Стоило сказанному осесть в разуме, как Аямэ тут же вскинулась, готовая в любой момент броситься к нарушителям покоя Бюро.

– Помимо того, что они сообщили всем оммёдзи о предателе и теперь в Бюро хаос, ведь прежнее доверие рухнуло, они принесли письма. Можешь взглянуть.

Нобуо-сенсей рукой указал на стол, где лежали развернутые свитки, с обоих концов придавленные металлическими пластинами. Поджав губы, Аямэ подошла к столу, с раздражением понимая, что ее предположения оказались верны: оммёдзи Бюро действительно узнали о предательстве одного из них. И виновниками распространившихся слухов оказались эти проклятые родственники.

Печать хризантемы – подпись императора – выглядела дурным знаком. Аямэ прикусила щеку так сильно, что почувствовала вкус крови, когда бегло просмотрела первое письмо. Второе сообщение было написано сёгуном[103], но содержимое почти слово в слово повторяло написанное императором.

«Мы искренне обеспокоены, что оммёдзи погибают за нас и наш народ не потому, что храбро и честно выполняют свой долг, а потому, что в рядах великих мужей родился человек со столь темной душой и помыслами. Мы верим, что достопочтенный клан Сайто сможет разобраться с проблемой, и вверяем в ваши руки судьбу предателя. Мы также требуем разобраться, по какой причине Бюро оммёдо умолчало о возникшей проблеме».

Аямэ шумно выдохнула и скрипнула зубами, едва сдерживаясь, чтобы от злости не порвать письмо.

– Почему император или сёгун сами не спросят нас? – сквозь зубы поинтересовалась она, возвращая свиток на стол.

– Император не желает, сёгун поддерживает твой клан, – ответил один из старших, положив на стол Нобуо-сенсея свои бумаги и беря новые.

– Почему?

– Император оскорблен и обижен. Йосинори-кун использовал Кусанаги-но-Цуруги в битве, внес свой вклад в победу и вернул меч, но император не получил обратно власть, как рассчитывал. Ну а сёгун… когда началась война, Сайто изначально приняли его сторону, хотя со стороны все и выглядело так, будто они придерживаются нейтралитета. Удобная позиция – так они пользуются благосклонностью обеих сторон.

– Юти-сама никогда не ввязывался в борьбу за власть… – растерянно пробормотала Аямэ, но Нобуо-сенсей развеял ее сомнения:

– С обеими сторонами общался не твой отец, а Тосиюки-сама.

Стоило догадаться. Досада и раздражение тут же вскинули головы, готовые завладеть Аямэ, но она чувствовала, что услышала еще не все.

– Есть еще кое-что, – подтверждая ее мысли, дополнил Нобуо-сенсей. – Старейшины клана хотят, чтобы ты разобралась в этой проблеме от имени Сайто, а не как представитель Бюро. Зная, что ты можешь отказаться, они даже написали приказ, с которым согласен император. А оммёдзи, которые доставили нам письма, обязаны тебе помогать.

– Их мозги каси выели? – вспыхнула Аямэ в мгновение ока. – Работать с Рётой и Рюити? Да они же меня и прикончат, тут никакой предатель не нужен! Эти двое никогда не будут меня слушать, еще и другим не позволят помогать, так что поручение придется выполнять самой! Это не благородная миссия, как они преподносят, а самоубийственная.

– Знаю. – Нобуо-сенсей кивнул, при этом став выглядеть еще более старым и уставшим. – Более того, в их приказе есть любопытные слова, что Рюити и Рёта будут не только твоими помощниками, но и судьями: Сайто намерены оценить твою готовность стать следующей главой клана в соответствии с тем, как ты справишься.

Хриплый надрывный смех заставил старших оторваться от чтения и сочувствующе и встревоженно взглянуть на Аямэ. Она покачала головой, но несколько безумная улыбка так и не сошла с губ. Так вот как они решили избавиться от нее. Ослушайся она приказа, ее накажут, да и главой ей не стать – никто не последует за сумасбродной девицей, что сама себе на уме и игнорирует вышестоящих. Но если примется выполнять приказ, то братья все равно найдут сотни ошибок и оговорок, которые не позволят ей пройти проверку.

– Нобуо-сенсей, – взяв себя в руки, поклонилась Аямэ. – Прошу разрешения посетить клан Сайто по личным причинам.

– Отправляйся, – кивнул он, и его изможденное лицо немного прояснилось, словно решение Аямэ было тем, в чем он нуждался для возвращения спокойствия.

Она еще раз низко поклонилась на прощание и неторопливо, спокойно, хотя спокойствия не ощущала, покинула комнату. Рюити и Рёту спасала лишь ее временная слабость, не до конца прошедшая усталость. Да и злиться сейчас она не могла – выплеснувшаяся ярость не торопилась возвращаться, но ее место заняли раздражение и возмущение.

– Найди Ясуси и передай ему мои извинения, я не смогу сегодня потренироваться с ним, – встретив по пути старшую ученицу, попросила Аямэ. Девушка поклонилась, пробормотав, что все исполнит, и сразу направилась в ученические комнаты.

Аямэ же двинулась в сторону гостевого дома. Здание не отличалось от остальных, лишь стояло чуть в отдалении да слуг в нем работало немного больше, чтобы гости никогда и ни в чем не нуждались.

Сёдзи хлопнули слишком сильно, испугав стоящую в гэнкане служанку. Женщина тут же поклонилась, бормоча приветствие, но Аямэ жестом прервала ее и указала на выход. Служанка поклонилась вновь и торопливо покинула дом – гэта часто застучали по мощеной дорожке.

– Тащи еще выпивку!

– Да, господин.

Еще одна служанка появилась в гэнкане и замерла от удивления, но и ее Аямэ отправила вон, отметив, с каким нескрываемым облегчением молодая женщина покидает гостевой дом.

– Вот должное место женщины – прислуживать мужчине, а не пытаться стоять с ним рядом и тем более выдвигаться вперед.

– В таком случае предлагаю тебе покинуть клан, а еще лучше – сдохнуть прямо сейчас. Ведь следующей главой стану я.

Рюити поперхнулся саке, расплескав его по столу, уставленному закусками. Выглядел братец неважно: со всклокоченными волосами и тенями под глазами. Он с ненавистью взглянул на Аямэ, пока остальные Сайто торопливо поднимались на ноги и отдавали ей поклоны.

– Ты!..

– И тебе пусть Аматэрасу-сама подарит светлый день, а Сусаноо-сама – силу, – ухмыльнулась Аямэ, чувствуя, как улучшается настроение, по мере того как все больше злится Рюити. – Опять рассуждаешь о роли женщин и мужчин в клане? Только тебе какое дело, никак не пойму. Тебе никогда не занять должность главы, даже если меня выгонят.

Чужая ки врезалась в нее подобно тарану, но ожидавшая этого Аямэ никак не отреагировала, только улыбнулась еще шире. Отчего-то контролировать собственную энергию сейчас стало куда легче, словно после ее полного обновления разум начал воспринимать ки не как силу, благодаря которой можно избавиться от врагов, а как продолжение собственного тела. Ощущения непривычные, но приятные. И именно благодаря этому защититься от выпада Рюити оказалось слишком легко.

– Заканчивай и собирайся, мы едем в Сакаи. – Аямэ брезгливо осмотрела столик – пустые кувшины саке смешались с многочисленными закусками, часть из которых лежала на столе, выпав из перевернутых пиал.

– Как будто я буду тебя слушать! – Рюити хрипло закричал, с трудом поднимаясь на ноги.

Из глубины дома послышались торопливые шаги, и в комнату, едва не сталкиваясь плечами в проходе, ворвались Рёта и Хитоси. Первый выглядел раздраженным, второй скорее заинтригованным, но оба уставились на развернувшуюся сцену с полным непониманием происходящего.

– Согласно приказу старейшин Сайто, вы обязаны следовать за мной, когда я скажу, ведь именно мне поручили разобраться с оммёдзи-предателем. Так что вот мой первый приказ: выезжаем сразу, как только соберетесь. И не задерживайтесь.

Ругань Рюити она не слушала, проигнорировала и недовольный взгляд Рёты, но с благодарностью приняла предложение Хитоси проводить ее до дома. Вырвавшийся из-под давления клана Хитоси выглядел отдохнувшим и уверенным, расслабленным. Это заставило Аямэ успокоиться и на мгновение поверить в то, что у него и дальше все будет хорошо.

– Впечатляет, – идя по правую руку от нее, произнес Хитоси, внимательно рассматривая территорию и порой бросая заинтересованные взгляды на Аямэ.

– Бюро, может, и не похоже на клан, но тоже немаленькое.

– Я говорил о тебе, а не о размерах Бюро. Вчера ты едва не убила Рюити, а сегодня так спокойно отреагировала на него, даже наоборот – провоцировала. Что за внезапные изменения?

– Кто знает, – пожала плечами Аямэ. Она старалась не задумываться над причинами, опасаясь того, что может найти в глубине своего разума.

– Не связано ли это с тем Карасу-тэнгу, который обнимал тебя? – Хитоси криво улыбнулся, из-за чего шрам сморщился, придавая ему разбойничий вид.

– Он просто ёкай, который приставлен ко мне богами, чтобы мы разобрались с проклятыми, – как можно спокойнее ответила Аямэ, хотя внутри все сжалось в узел.

– Но вы с ним весьма близки. Или мне так только показалось?

– Я бы назвала нас… друзьями.

– Ты – и дружишь с ёкаем? – Хитоси рассмеялся, из-за чего Аямэ поморщилась, но не могла возразить.

– Так уж вышло.

– Как бы я хотел увидеть лица старейшин, когда они об этом прознают! Надеюсь, половину из них хватит удар и они помрут на месте.

– Ты, как всегда, жесток.

– Благодарю.

Разговор затих, оставив после себя ощущение недосказанности. Аямэ знала, что старейшины пронюхают о ее весьма близких отношениях с Цубасой, ее видели вместе с ним не раз. Да Аямэ и не собиралась скрывать, что общается с ним. Вопрос оставался лишь в том, как преподнесут столь скандальную новость. Просто ли поведают, что она общается с ёкаем, или же обернут в шелка лжи, приписав им что-то провокационное. В конце концов, она была близка с Йосинори, вдруг переняла его страсть к ёкаям?

– Так между тобой и этим Карасу-тэнгу нет ничего большего? – неожиданно спросил Хитоси, и Аямэ напряглась. Пусть он оставался единственным Сайто, которому она доверяла, Аямэ не могла с уверенностью сказать, что он не предаст ее, если клан надавит достаточно сильно.

– Что за интерес? – попыталась уйти она от ответа, но Хитоси только рассмеялся.

– Одно дело – дружба, но более глубокая привязанность – совсем иное. Если же у тебя с Карасу-тэнгу есть подобная связь, не позволяй другим узнать о ней до того, как станешь главой. Старейшины не допустят, чтобы Сайто правил человек, имеющий отношения с ёкаем, так еще и из клана выгонят. Или убьют.

– Между нами нет ничего, за что меня могут осудить, – отмахнулась Аямэ, чувствуя непривычную горечь в горле.

Хитоси какое-то время молчал, не отводя глаз от ее макушки, – Аямэ чувствовала его взгляд кожей, которая неприятно чесалась от такого внимания.

– Что ж, тогда просто помни о том, что я сказал. Пойду проверю, как проходят сборы у тех глупцов, – только и произнес он, когда они пришли к дому Аямэ. – Буду ждать тебя у конюшен.

– Не позволяй им больше избивать тебя.

– Ты же не думаешь, что я действительно позволяю им это? – Шрам изогнулся, превратившись во что-то опасное. Аямэ покачала головой и скрылась в доме.

Она и Цубаса. Когда-то Аямэ не позволила бы возникнуть и мысли о подобном, но сейчас… Повлиял ли на нее пример Йосинори или слова Такуми, Аямэ не знала, но теперь идея отношений между ёкаем и человеком больше не вызывала в ней такого отторжения, как прежде.

«Чтоб этому дзинко несколько ночей не спать», – с долей раздражения подумала Аямэ, осматривая дом. Пустой, холодный, одинокий, ведь скоро она вновь его покинет. Точно такой же, как и его хозяйка.

Отбросив рассуждения, Аямэ торопливо собралась в дорогу и поспешила к конюшням. Ее уже ждали Сайто. Хмурые, недовольные лица смотрели на нее с нескрываемым презрением, и только Хитоси выделялся среди агрессивных мужчин, которые не желали видеть в ней будущую главу клана. Хитоси выглядел спокойным, хотя и чувствовалось, что только в отношении Аямэ.

– Если будем придерживаться одного темпа, то к утру уже доберемся в Сакаи, – вскакивая на Стремительную, произнесла Аямэ, смерив своих сопровождающих строгим взглядом.

Рюити попытался возмутиться, но Рёта сдержал его, так что из Бюро они выехали в тишине, тяжестью давящей на плечи.

«Завтра все закончится, – мрачно, но удовлетворенно подумала Аямэ, глядя на довольного Хитоси и потемневшие от злости лица остальных. – Пора уже разобраться с ними».

Глава 12. Кровавый путь

Возмущение Рюити стихло только за полночь. Темнота окружила их холодом и предчувствием неизбежной опасности, хотя тишина полнилась лишь скрипом голых деревьев да шорохом мелких животных. Кто-то дремал прямо на лошади – склоненные головы качались в такт движениям и стремились уткнуться подбородками в грудь, но каждый раз возвращались вверх, хотя глаз всадники не открывали.

Аямэ передернула плечами, надеясь хоть немного размяться и согреться, но не вышло: от холодного воздуха лицо онемело, а пальцы мертвой хваткой держались за переднюю луку седла, позволяя лошади идти самой. Не будь в ней духовной энергии и огненных талисманов, вшитых в одежду, столь долгую и непрерывную дорогу Аямэ бы не вынесла.

И пусть пришлось пожертвовать сном и удобством, проигнорировав постоялый двор в небольшом городке, мимо которого они проезжали, зато в проклятом клане они окажутся раньше ожидаемого.

– Как-то тихо… – негромко пробормотал Хитоси, и среди окружавшего их молчания его голос звучал отчетливо и ясно.

«Даже слишком тихо», – подумала Аямэ, струей отпуская ки наружу. Энергия растеклась по земле тонким неуловим слоем, незримым туманом распространяясь на десяток дзё вокруг, но так ничего и не улавливала. И это настораживало еще больше. Ёкаи жили везде, будь то предмет, дерево или даже камень. Они существовали в воздухе, воде, земле и пламени.

Но сейчас Аямэ не чувствовала ни одного из них, как бы ни старалась. Будто они, подобно оммёдзи, скрыли свое присутствие, чтобы напасть в самый неожиданный момент.

– Что-то не так. – Хитоси больше не выглядел недоуменным, смотрел настороженным, острым взглядом, который не предвещал ничего хорошего.

– В чем дело? – Уснувшие оммёдзи, уловив едва изменившуюся энергию, тут же открыли глаза и заозирались в бессмысленной попытке понять, что происходит.

– Тихо! – приказал Рёта, направляя собственную энергию наружу.

Его ки спокойно прошла сквозь ки Аямэ, будто той и вовсе не существовало, и устремилась дальше: нырнула в землю, взлетела вверх, закружилась вокруг каждого всадника водоворотом, но тоже ничего не нашла. Рёта нахмурился, встревоженный происходящим не меньше Хитоси, который уверенно сжимал рукоять катаны, но пока не доставал ее.

Лошади замерли посреди дороги, взволнованно всхрапывая и перебирая копытами, встревоженные поведением всадников. Аямэ, чуть отставшая ото всех, рассматривала напряженные спины и руки, готовые в любой момент оголить клинки против врага, все еще сокрытого, а потому более опасного.

– Не найдется ли у вас монеты? Хотя бы одной?

В прозвучавшем одновременно из ниоткуда и отовсюду женском голосе слышалось несчастье и отчаяние. Рюити обнажил тати, замотал головой и едва не рычал, готовый бросить в бой, но продолжал стоять на месте, не зная, куда и, главное, на кого направить свое недовольство.

«Она неправильная!»

«Злая!»

«Опасная!»

«Берегись тысячеглазой!»

Аямэ вздрогнула, когда неясные голоса заполонили разум, отвлекая от окружающего мира. Кикимими вновь проявился в самый неожиданный момент, но в этот раз не вел ее по следу ёкая, а предупреждал об опасности.

В небе затрещали птицы. Взмывшие вверх с ближайших деревьев, где прежде спали, они гневными голосами нарушили мертвенную тишину, заставив оммёдзи насторожится еще сильнее, а Аямэ – поморщиться от их криков.

«Мерзкая!»

«Проклятая!»

«Как смеет…»

«Такие, как она, не должны существовать!»

«Убей ее!»

Последнее звучало все чаще и чаще, пока не слилось в один непрекращающийся шум, что бил в голове колокольным звоном. Аямэ выпустила луку, прижав ладони к вискам и заставляя агрессивно вспыхнувшую ки успокоиться. Истощение в сочетании с подступившей опасностью позволили кикимими проникнуть в разум, и, не будь птичий крик настолько оглушительным, она бы благодарила этот дар. Но сейчас, когда их могли атаковать в любой момент и следовало оставаться собранной и сосредоточенной, Аямэ проклинала подарок, который вызывал головную боль.

– Монета. Всего четыре мон… нет, один! Один мон! Неужели у таких могучих господ нет даже одного мона? Или же у вас только рё?[104]

Аямэ захрипела, силясь преодолеть боль, которая упорно давила и отказывалась исчезать. Женский голос звучал ближе, но его обладательницу все еще никто не видел. Птицы загалдели громче, словно их стало больше. Лошади взволнованно заржали, учуяв опасность.

И наконец оммёдзи накрыла демоническая ки.

Она появилась резко, как гром среди ясного неба, и оглушила так же. Энергия перекрыла щебет птиц, заставила лошадей испуганно прижать уши и попятиться, а Сайто – обнажить мечи.

В неожиданно возникшем ки ёкаев Аямэ обрела каплю благословения – энергия оказалась столь сильной, что опустошила ее разум, на мгновение приведя Аямэ в чувство.

«Сосредоточься», – велела себе Аямэ. Приказ подозрительно напоминал голос Цубасы, но она решила не обращать на это внимания, предпочтя направить ки внутрь себя. Энергия – поначалу острая и резкая, отображавшая состояние Аямэ, – стихла, закружилась возле сердца, растеклась по телу, согревая его, и наконец укутала разум, отгораживая от чужого влияния и давая Аямэ вдохнуть полной грудью. В висках еще отдавало болью, но ее было легко игнорировать.

Все произошло быстро, но даже эти мгновения показались вечностью, когда мир обрел четкость и ясность.

На дороге стояла фигура, возникшая буквально из ниоткуда. Лицо ее скрывала накидка, угольно-черные волосы почти касались земли и блестели в лунном свете. Роскошное фурисодэ совершенно не сочеталось с образом бродяги, который пыталась изобразить девушка, скромно протягивая руку.

– Монету!

Теперь она не просила – требовала. Бледная ладонь дрогнула, обнажилось запястье, и Аямэ недоуменно взглянула на птичий глаз, который моргнул и вперился в нее. Прежде тонкая кожа на руке девушки взбугрилась, словно что-то пыталось выбраться наружу, и рядом с первым птичьим глазом открылись еще несколько. Лихорадочно вращаясь в том, что отдаленно напоминало веки, они пытались охватить окружающее их пространство, но в итоге все замерли и уставились на оммёдзи.

– Что за дря…

Один из парней, чьего имени Аямэ так и не вспомнила, замолк посреди слова. Вместо связной речи из горла раздались булькающие звуки, прорвавшиеся наружу кровавым кашлем. Он пытался сказать что-то еще, хватался руками за стремительно синеющее горло, а неизвестное проклятие только становилось сильнее – кровь вытекала из всех отверстий на голове. Не прошло и пары мгновений, как мертвое тело повалилось на крепкую шею лошади.

И до того растревоженные демонической энергией, учуяв запах крови, лошади окончательно сошли с ума и встали на дыбы. Аямэ не рухнула на землю только потому, что сработало предчувствие вкупе с выработанной годами практикой реагировать на все быстрее мысли. Ухватив поводья, она резко потянула их, чтобы заставить Стремительную успокоиться.

– Господин оказался богат! И щедр!

Демоница оказалась между оммёдзи настолько быстро, что никто не понял, когда это произошло, и с такой же быстротой принялась осматривать тело. Заняв место позади умершего, она с небывалой проворностью рылась в рукавах его хаори, подобно любовнице запускала руки под одежды, вытаскивая наружу веревки с нанизанными на них деньгами, и уверенно игнорировала поясной мешочек, в котором обычно хранились талисманы.

– Мерзавка!

Рюити, оказавшийся к ней ближе всех, взмахнул тати и обрушил его на девушку, но та лишь рассмеялась, легко соскальзывая вниз, так что удар пришелся на и без того растревоженную лошадь. Клинок, наполненный ки и потому куда более опасный, чем обычное оружие, врезался в тело умершего Сайто с хлюпающим звуком, разрубая его пополам, и впился в животное, которое тут же рухнуло замертво.

– Вы только посмотрите! Такой сильный господин! – восхищенно прокричала демоница за спиной Аямэ, которая пыталась удержать собственную лошадь, – Стремительная наотрез отказывалась слушаться, равно как и остальные животные.

Отпустив поводья, Аямэ вытащила из-за пояса кайкэн[105] и наотмашь ударила им себе за спину, взывая к богам в надежде, что попадет по демонице. Молитву явно услышали – короткое лезвие вошло во что-то мягкое, а ее оглушил визг ёкая, раздавшийся над ухом.

– Аямэ! – Как возле нее оказался Хитоси, Аямэ не знала, но благодарила брата за неожиданную помощь – он быстро стащил ее с лошади, не дав демонице вонзить в нее когти.

Ранение ёкая стало отправной точкой, послужившей началом хаосу. Демоническая ки вспыхнула с новой силой, но теперь в ней чувствовалось присутствие не одного ёкая, а сразу нескольких. Их энергии переплетались, ударялись друг о друга и расходились в стороны, связывались вместе, превращаясь во что-то новое, из-за чего напоминали спутанный клубок.

Мир водоворотом закружил Аямэ, когда Хитоси резко потянул ее на себя, развернул и толкнул на землю, придавливая собственным телом. Охнув не столько от боли, сколько от неожиданности и навалившейся на грудь тяжести, Аямэ попыталась столкнуть его, чтобы иметь возможность защитить себя, но шипение над головой изменило планы – сперва следовало позаботиться о состоянии Хитоси.

Призванный Аямэ волк в прыжке оттянул от них аманодзяку. Ярко-красная кожа, горевшая в лунном свете подобно киноварному пятну на бумаге, одинокий рог, торчащий из головы, ростом чуть ниже обычного мужчины… Они слишком походил на человека и в то же время отличался от него. Его не беспокоила рана, полученная от укуса сикигами, – наоборот, он выглядел слишком довольным. Даже когда Аямэ призвала еще двоих духов, аманодзяку в ответ только широко улыбнулся, словно предвкушал славное угощение.

– Гореть тебе в пламени Аматэрасу! – прошипел сквозь зубы Хитоси и бросился на они.

– Только после тебя, – осклабился в ответ аманодзяку, проворно уходя и от катаны, и от волка, и нацелился на Аямэ, явно посчитав ее более слабым противником.

Она избежала атаки в последний момент. Не потому, что голова все еще отзывалась глухой болью или Аямэ не могла вовремя отреагировать. Неожиданно всплывшее в голове небрежно оброненное наставление Цубасы, что пусть ее лучше недооценивают, заставило до последнего оставаться на месте, играя роль неумелой девицы. Аманодзяку ухмылялся во весь рот, предвкушая победу, – полный рот острых пожелтевших зубов оказался у самой шеи Аямэ, когда она всадила в его глотку кайкэн.

В этот раз крик боли не оглушил, а подарил мрачное удовлетворение. Оцепенение пропало, тело вновь ощущалось родным и привычным, а разум сосредоточивался на каждой детали, которую подмечал острый взгляд.

Аямэ хотела взглянуть, как справляются остальные, но еще один подскочивший ёкай помешал ей это сделать. Перед глазами стоял только он и никого больше, даже если Аямэ слышала крики остальных оммёдзи да рёв других ёкаев.

Привычный ритм битвы поглотил ее.

Отороси, который беспрестанно нападал на Аямэ, игнорируя полученные от сикигами ранения. Небольшие царапины, оставленные длинными когтями ёкая, когда он все же добирался до Аямэ. Ощущение ки, охватившей все пространство и превратившейся в сложное сочетание из чувств и запахов. Все это было привычным, знакомым, долгожданным. Не тренировка, не битва с богом – сражение с ёкаем. Именно то, чему она обучалась.

Короткий кайкэн быстро заменил танто, и вскоре несуразная голова отороси отделилась от тела, а Аямэ сосредоточилась на следующем демоне. Кидзё прыгнула на нее со спины, но ястреб оказался в разы проворнее. Его длинные когти вцепились в растрепанные волосы, и ястреб оттащил демоницу подальше от Аямэ, давая той возможность спокойно обернуться и одним движением вспороть кидзё брюхо, в которое мгновением спустя она направила огненный талисман. Кидзё завизжала, вспыхнув ослепительно-белым пламенем, осветившим ночь ярче луны, и в этом свете Аямэ быстро осмотрелась.

Хитоси, находившийся к ней ближе всех, не совсем умело орудовал катаной в правой руке – ведущая левая висела вдоль тела, не в состоянии крепко держать клинок из-за раны в плече.

Рюити был полностью покрыт кровью нукэкуби, чьи тела лежали у его ног, но головы упрямо продолжали нападать, стараясь вцепиться в шею. Попытки почти увенчались успехом – часть уха Рюити отсутствовала, откушенная кем-то из ёкаев, но в остальном выглядел он как обычно. Злым и раздраженным.

Тело первого погибшего Сайто обступили сразу три дзикининки, и среди хаоса рева, криков и рычания чавкающие звуки разрываемой плоти звучали особенно мерзко и устрашающе.

Второй парень еще держался, сражаясь с девицей, преградившей им путь. Демоница оказалась не слишком сильной, но поразительно проворной, вот только и противник ей попался достаточно ловкий. Аямэ не помнила, чтобы в клане был кто-то столь быстрый, но не особо этому удивилась – ее неохотно посвящали в дела Сайто. Она намеревалась помочь ему, и тигр мгновенно последовал ее воле, тут же бросившись на демоницу, но в последний миг Аямэ замерла.

Рёта стоял в отдалении ото всех и явно не находился в такой опасности, как остальные. Кидзё, против которой он боролся, выглядела расслабленной и куда менее агрессивной, чем остальные ёкаи. Да и сам Рёта казался спокойным и собранным. Ничто в его позе или движениях не указывало на ранение, дискомфорт или ожидание опасности.

Словно угрозы для него не существовало.

– Быть не может… – прошептала Аямэ, на мгновение замерев на месте, что едва не стало роковой ошибкой. Потерпевший неудачу с Рюити нукэкуби решил атаковать Аямэ, и только вовремя перехвативший осклабившуюся голову ястреб не позволил острым зубам впиться ей в щеку.

– Довольно! – Густой и низкий голос непоколебимым приказом прокатился по местности, и все ёкаи в тот же миг отступили, только дзикининки так и продолжили свою трапезу.

Хитоси оказался возле Аямэ сразу, как исчез его противник, нахмуренный и зажимающий рану на плече здоровой рукой. Рюити явно хотел погнаться за выжившими нукэкуби, но все же остался на месте и недовольно смотрел во тьму, из которой раздался приказ, хотя никто так и не появлялся. Рёта приблизился к остальным Сайто будто бы неохотно, и Аямэ очень надеялась, что ей это только кажется.

– Всего один погибший в этот раз? Отчего же так плохо? – Голос звучал одновременно расстроенно, восхищенно и неодобрительно.

– Молодые господа оказались такими сильными! – довольно прощебетала преградившая путь демоница, улыбаясь во весь рот. Она потрясла связками монет, вскинув их так высоко, что рукава фурисодэ обнажили ее руки до локтей, открывая десятки, если не сотни глаз, усеивающих кожу.

– Милая додомэки[106], даже если господа сильны, мы должны быть сильнее! – ласково, подобно любящему родителю, пожурил демоницу ёкай и наконец показал себя, выйдя из темноты.

Грузное могучее тело, укутанное в добротный наряд, возвышалось даже над крепким Рюити. Красная кожа, чуть светлее привычного оттенка, торчащие изо рта острые клыки, длинные волосы, в которых виднелись небольшие рога, выдавали в нем будущего они – сютэн-додзи[107] еще не стал им в полной мере, но был весьма близок к превращению.

– Господа оммёдзи. – Ёкай поклонился глубоко и насмешливо. – Прошу прощения, что не поприветствовал раньше, как того требуют приличия. Надеюсь, мои друзья были радушны?

Тонкие губы растянулись в злобной улыбке, из-за которой Хитоси раздраженно дернулся вперед, а Рюити и вовсе зарычал подобно своему любимому сикигами-медведю. Рёта недовольно нахмурился, чуть крепче сжал катану, но в остальном выглядел как всегда. Последний из Сайто – Аямэ наконец вспомнила, что его звали Аой, – что-то пробормотал себе под нос, но слишком тихо, чтобы его услышали, и достал из-за пояса второй клинок.

Аямэ бегло осмотрела противников, пытаясь оценить, смогут ли они выстоять в сражении с ёкаями, или эта ночь станет для них последней.

– Чего вам нужно? – требовательно спросил Рёта, выступив чуть вперед.

– Хм. – Сютэн-додзи почесал подбородок, делая вид, что задумался. – Мы всего-то хотели посмотреть, на что способны прославленные оммёдзи клана Сайто. Благодарю, что не разочаровали. Вы именно такие, как я и думал. Слабаки.

– Ах ты!.. – Рюити рванул вперед, но замер почти сразу – додомэки оказалась точно перед ним, преодолев расстояние в десяток кэн за три шага, и нежно прикоснулась к нему. Она вела себя словно любовница, ласково поглаживая лицо Рюити, вот только длинный острый коготь, что упирался в тонкую кожу под подбородком, не давал забыть, кем на самом деле являлась девица.

– И в чем я не прав? – Сютэн-додзи хохотнул, громко ударяя себя по круглому животу. – Напади на вас один ёкай, может, вы и справитесь, но выступи против каждого из вас по пять ёкаев, как вы тут же теряетесь и умираете.

– Разве твои слова не говорят о том, что именно вы слабы? – заметил Рёта. И пусть обращался он к они, но взгляд его неотрывно следил за Рюити.

– В другой раз я бы согласился, но не сейчас, – равнодушно пожал плечами сютэн-додзи. – Сколько сейчас в стране живет и работает оммёдзи? Если наберется хотя бы три сотни человек – уже неплохо. А вот нас куда больше. Нас тысячи. Десятки тысяч! А в Ёми еще больше наших братьев и сестер, желающих вырваться на свободу! Не говоря уже о проклятых богах… Смогут ли три сотни оммёдзи противостоять нам, когда среди вас уже поселился тот, кто собственными руками готов убивать своих?

Аямэ резко втянула воздух. Если этот предатель действительно поможет ёкаям освободить богов, то привычный мир, в котором только недавно завершилась битва, вновь погрузится в хаос.

«Цубаса, где ты, когда так нужен?»

Какая-то наивная часть Аямэ надеялась, что он тут же появится, но здравый смысл настойчиво указывал на обратное: она не находилась в беде, ведь с нынешним количеством ёкаев присутствующие оммёдзи могли справиться и сами, а поведать Цубасе о происходящем она может и позже. Так зачем ему сейчас появляться перед ней?

– Впрочем, и среди вас есть те, кого стоит опасаться. – Сютэн-додзи перевел взгляд на Аямэ, задумчиво и в какой-то степени настороженно склонив голову набок, будто уже просчитывал, какую опасность она может представлять. Взгляд его задержался на ней ненадолго, и спустя мгновение они еще раз поклонился. – Почтенные господа, боюсь, нашей встрече подошел конец. Но уверяю, мы встретимся вновь. Надеюсь, все вы доживете до тех пор.

И под хохот ёкаев сютэн-додзи исчез, растворившись в темноте, словно его никогда не существовало. Остальные ёкаи, так и не прекратив смеяться, пропали вслед за ним, оставив после себя пугающую тишину, в которой звучал только ветер да тяжелое дыхание оммёдзи.

Громкий и резкий крик Рюити разорвал пустоту. Хитоси вздрогнул от неожиданности, нахмурился, из-за чего лицо приняло пугающее выражение, но ничего не сказал, только спрятал катану в ножны и направился в сторону погибшего. Аой торопливо бросился за ним, на бегу доставая талисманы. И только Рёта остался на месте, задумчиво глядя туда, где мгновением раньше находились ёкаи.

Словно ощутив на себе взгляд Аямэ, он обернулся, и какое-то время они смотрели друг на друга, ничего не говоря. Привычные звуки возвращались в мир: вновь заголосили птицы, заскрипели деревья, что молчали, будто и сами опасались происходящего, Хитоси с Аоем негромко переговаривались, Рюити раздраженно крушил все вокруг себя, выпуская наружу злость, которая не нашла выхода во время сражения.

– Ты не достойна быть лидером нашего клана. – Рёта заговорил неожиданно и совершенно не о том, чего ожидала Аямэ.

– Тогда кто? Уж не ты ли? Возомнил себя главным только потому, что первым открыл рот при встрече с ёкаями? – спокойно ответила она, замечая, как смолкли остальные.

– Но именно так и поступает глава. Не корчится от боли, когда вокруг опасность, а сразу бросается в бой.

– Что-то не припоминаю, чтобы ты сразу бросился в бой. – Замечание кольнуло острой иглой, и Аямэ ощутила, как гнев дает о себе знать.

– Оценивать ситуацию – тоже необходимая черта лидера. Ну а ты не отрицаешь, что корчилась от боли. – Рёта ухмыльнулся с тем превосходством, которое всегда старался продемонстрировать Аямэ. – Любой бы стал лучшим главой, чем ты. Сайто погибнут, если ты станешь нами править.

– Тогда тебя я собственными руками убью первым! – окончательно вспыхнула Аямэ.

Ки затрещала в воздухе, как приближающаяся гроза. Рюити едва ли не впервые не вмешивался, предпочтя остаться молчаливым наблюдателем, а вот Рёта выглядел подозрительно спокойным и собранным. Аямэ знала, почему сейчас они оставались такими расслабленными: братья верили, что смогут победить ее, думали, что равны ей. Не отдохнувшая как следует, растратившая всю ки днем ранее, участвовавшая в сражении, где не показала и половины своих способностей, – они полагали, что Аямэ слаба, иначе бы не рискнули противостоять ей.

– Довольно! – совершенно неожиданно вмешался Хитоси. Он выглядел раздраженным и расстроенным, крепко сжимал в руках омамори, снятые с тел погибших. – Вы можете решить свои споры в додзё, когда мы туда доберемся, а сейчас вам лучше сосредоточиться на том, чтобы достойно проводить умершего и следить, не нападут ли на нас ёкаи еще раз.

Аямэ хотела кивнуть в ответ, но ее отвлек шелест крыльев. Громкий вороний крик, раздавшийся точно над головой, заставил взглянуть вверх, чтобы тут же перехватить выпавший из птичьих лап предмет. Замотанный в простую тряпку и перевязанный красной веревкой неожиданный дар не давал ни малейшего представления о том, что он собой представляет. Чуть больше сяку[108] в длину, прямой и твердый. Меч?

– А ты весьма близка с тем тэнгу, раз он отправляет к тебе воронов с личными поручениями. – В голосе Рёты прозвучал неприкрытый интерес, настороживший Аямэ.

Она предпочла проигнорировать его и молча прикрепила подарок к поясу. Хитоси прав – им следовало сосредоточиться на более насущных проблемах. Но идея затащить Рёту в додзё звучала здраво и привлекательно. Там она сможет выбить из него заносчивость, а заодно и постарается проверить зародившееся подозрение.

Остаток пути прошел спокойно. Лошади не убежали далеко, привычные к опасности, но не избавившиеся от своего страха окончательно. Аямэ первой призвала Стремительную, а за ней вернулись остальные, придя на зов своих всадников. Больше ничего не указывало на угрозу, ничто не говорило о возможной опасности, и в Сакаи они добрались на рассвете, как и рассчитывала Аямэ.

В клане все казалось неизменным настолько, что, приедь к ним Аямэ через десять лет, все равно бы наткнулась на те же угрюмые лица учеников и иссохшие тела старейшин, вальяжно расхаживающих по территории, словно дом главы клана принадлежал им. Оставалось надеяться, что с приходом Аямэ к власти укоренившиеся устои изменятся, а пока она была вынуждена довольствоваться положением наследницы и беспрекословно выполнять приказы старших.

Их встретили слуги, низко склонившиеся, с пустыми глазами и усталыми лицами, за которыми с гордым видом стояла Кику. Аямэ предпочла бы проигнорировать мать, но все же поклонилась ей, как только спешилась. Кику кивнула – слишком гордая, чтобы поклониться в ответ, – и, задрав подбородок, ушла в дом, посчитав, что достаточно поприветствовала прибывших.

– Тетушка все такая же… – Хитоси замялся, пытаясь подобрать слово.

– Стерва? – подсказала Аямэ, хмыкнув.

– Жестоко, но в целом правдиво, – не мог не признать Хитоси, покачав головой, но добавил: – Она просто слишком требовательная ко всем.

– Брат, она властная и себялюбивая. Не приписывай ей те черты характера, что ей несвойственны.

– Она ведь твоя мать, – попытался образумить ее Хитоси, но Аямэ только небрежно отмахнулась.

– Не более чем женщина, родившая меня. Я скорее назову настоящей матерью прислугу в Бюро, чем ее. Те хотя бы искренне заботились обо мне.

– Так, может, тебе и стоит остаться там? – Бесшумно подошедший со спины Рюити не сдержал колкость.

– Может, – кивнула Аямэ. – Вот только мне слишком жаль людей, которые останутся под вашим надзором.

– Ты стала слишком мягкой, сестренка. Уж не из-за Бюро ли? Или, быть может, из-за ёкая? – презрительно бросил Рёта.

Аямэ замерла. Отчего-то слова Рёты показались ей поразительно знакомыми, как и неосознанное желание огрызнуться, сказав, что она прежняя, а Цубаса не так и плох, как о нем думают. Так и не найдя причины своего порыва, Аямэ тряхнула головой и направилась в дом, стараясь не думать ни о чем. Следовало сосредоточиться на том, что она скажет старейшинам. И пожалуй, на умывании. Судя по тому, как поморщилась пара слуг, мимо которых Аямэ проходила, ночное сражение оставило на ней куда больше следов, чем она думала.

Меньше всего она ожидала столкнуться с отцом в коридоре дома. Обычно он уходил в додзё до рассвета, предпочитая завтракать и даже обедать в открытой беседке. Медитация, завтрак, тренировки, обед, тренировки, медитация и только потом – ужин в кругу семьи. Сайто Юти всегда действовал по заранее установленным правилам, словно боялся хоть немного отступить в сторону. Узколобость, которая неимоверно раздражала Аямэ.

– Юти-сама. – Аямэ поклонилась достаточно глубоко, чтобы выразить уважение, но не настолько, как того заслуживал тот, кого она могла назвать отцом. Впрочем, Юти не возражал. Как и всегда.

– Что привело тебя в клан, Аямэ-тян?

Это тоже было неожиданно. Они нечасто говорили, предпочитая вежливые формальные приветствия или же встречи в додзё, слишком редкие, чтобы дать им какое-либо название.

– Хочу обсудить задание, которое мне поручили старейшины, – немного помолчав, сказала Аямэ.

– Задание? – Юти нахмурился, так что его и без того сморщенное лицо стало еще больше походить на высушенный фрукт. – О чем ты?

– Юти-сама, вам следует чуть больше интересоваться делами клана, а не только людьми, которые посещают додзё. – Грубо. Аямэ и сама знала, что ответила слишком резко, но слова вырвались наружу быстрее, чем она смогла их сдержать.

Отец промолчал, только сжал губы чуть сильнее и отвел взгляд, признавая правоту дочери.

«Как настолько слабохарактерный человек стал главой клана?» Аямэ с трудом сдержала колкость, хотя очень хотела задать вопрос. Она знала, что Юти назначили главой только потому, что он был первенцем. Ее дядя, отец Хитоси, не только родился почти на год позже, но и обладал еще более мягким характером, чем Юти, так что их поколение было обречено служить под началом слабого главы.

– Думай, что и кому ты говоришь! – Резкий голос Кику напоминал удар хлыстом, но Аямэ лишь равнодушно обернулась, что еще больше разозлило мать.

– Как будущая глава я обязана видеть ошибки клана, чтобы позже не допускать таких оплошностей самой и уже сейчас избавляться от них.

Резкая пощечина обожгла лицо, во рту появился привкус крови, а пострадавшая щека отозвалась пульсирующей болью – зажатая между большим пальцем и ладонью палочка кандзаси с украшенным камнями цветком прошлась по тонкой коже, оставив после себя царапину.

– Пока что ты – никто, так что знай свое место! – прокричала Кику, готовая дать еще одну пощечину, но сдерживая себя.

– Никто в этой семье – вы, матушка, – ухмыльнулась в ответ Аямэ, хотя лицо сковало болью, а провоцировать и без того разозленную Кику не стоило. – Вы лишь жена нынешнего главы, и только это позволяет вам занимать столь высокое положение в клане. Но если я не стану следующей главой, то вы сразу лишитесь всех своих благ.

– Аямэ!

На ее памяти Юти впервые позволил себе повысить голос. Даже зная, что не права здесь именно супруга, он все равно предпочел принять ее сторону.

– Простите мою дерзость, Юти-сама. Я пойду и приведу себя в порядок.

Ответа Аямэ не ждала, поэтому просто прошла мимо отца дальше, вглубь дома, чтобы скорее скрыться в своей комнате и обессиленно опуститься на татами, отчаянно желая закричать, но даже в такой малости приходилось себя сдерживать.

Знакомая ки уже привычно обволокла ее, растеклась дальше, защищая комнату от чужих глаз и ушей, и Аямэ позволила себе выпустить наружу полный злости вопль.

– Поднимись, нужно вылечить твою рану.

– Где ты был ночью?

– Выполнял обязанности вестника Небес и доставлял послания от одного бога другому.

Аямэ подняла голову, встречая взгляд Цубасы. Запыленный, уставший, с растрепанными волосами. Казалось, будто он торопился к ней.

– Они… – Аямэ неопределенно взмахнула рукой, словно это могло помочь ей подобрать слова или все объяснить.

– Родители не должны так поступать со своими детьми, – просто сказал Цубаса, как если бы понял ее. – Конечно, мой отец тоже не идеален, а я не смог стать достойным родителем, потому не мне судить о правильности или неправильности их поступков, но твои отец и мать…

– Не продолжай. И так все знаю.

– Иди сюда.

Нырнуть в распахнутые объятия Цубасы оказалось так легко и привычно, что Аямэ даже не ощутила прежней неловкости. Наоборот, ее тут же окутали покой и уверенность, в которых она так нуждалась.

– Ты же не воспринимаешь меня как свою дочь? – вдруг спросила Аямэ.

– Уж точно не тебя. – В голосе Цубасы сплелись улыбка и усталость, вызвавшие у нее тихий смех.

– Хорошо. Я рада. – И, помолчав, добавила: – Только не говори этого Генко, иначе она никогда не прекратит поддевать меня.

– Конечно.

Пожалуй, возможные слухи о ней и ёкае все же не настолько беспочвенны. Правая рука Цубасы мягко поглаживала ее по спине, даря необходимое утешение и покой, левой же он массировал ее затылок, зарывшись пальцами в волосы, и Аямэ окончательно расслабилась, прикрыла глаза и почти уснула. Из полудремы ее вырвал тихий и испуганный голос прислуги за сёдзи:

– Молодая госпожа, мы подготовили для вас воду.

– Войдите. – Убедившись, что Цубаса скрылся, а его ки больше не заглушает звуки в комнате, позвала Аямэ, поднявшись на ноги.

Небольшой чан с едва теплой водой – Кику не стала изменять себе, оставшись такой же мелочной, – внесли две девушки, выглядящие так, словно готовы вот-вот рухнуть от изнеможения. Тонкие запястья, покрытые синяками, вызвали в Аямэ глухое раздражение, но ничего сделать она не могла, а потому только благодарно кивнула и отпустила слуг.

Девушки попятились, согнувшись в поклонах, но Аямэ заметила, как одна из них бросила настороженный взгляд на ширму, явно ощутив оттуда чужую ки.

– Аямэ. – Стоило девушкам выйти, как Цубаса оказался рядом с ней. – Мне нужно идти, но, если я понадоблюсь, ты можешь позвать меня в любое время. Не жди опасности, чтобы я появился сам, просто зови.

– И ты придешь?

– Да. – Ответ звучал как нерушимое обещание, и Аямэ могла поклясться, что покраснела от его слов.

Когти царапнули подбородок, когда Цубаса приподнял ее голову, чтобы внимательно осмотреть лицо. Большой палец мягко прошелся по щеке, рану закололо от вмешательства чужой ки, но неприятные ощущения пропали почти сразу.

– Если на тебе должны быть шрамы, пусть они будут получены в бою, а не из-за несдержанности вспыльчивой матери.

Они замерли в тишине. Рука Цубасы продолжала касаться лица Аямэ, поглаживая округлую щеку, так что дыхание в груди сбилось. Разум громко кричал, что происходящее опасно и, узнай об этом Сайто, ее могут казнить на месте, не разбираясь, но Аямэ предпочла бы казнь, чем все прекратить.

– Да хранит тебя свет Аматэрасу-сама, – в итоге произнес Цубаса, делая шаг назад. – И пользуйся подарком. Этот вакидзаси создан специально для тебя.

Он исчез почти беззвучно, растворившись в водовороте перьев и оставив Аямэ растерянной, смущенной и взволнованной.

Следовало сменить одежду, умыться, убрать волосы, обработать незамеченные раны, если таковые были. Но вместо этого она стояла посреди комнаты и пыталась собраться с мыслями.

– Боги, это плохо. Очень плохо. Об этом никто не должен узнать… – пробормотала Аямэ в тишине, прекрасно зная, что ничто нельзя скрывать вечно. Но хотя бы пока что она может хранить этот секрет ото всех.

– Госпожа, вам нужна помощь? – раздался за сёдзи нерешительный вопрос.

– Нет, – как можно более спокойно ответила Аямэ. – Я позову, если что.

Потом. Она обдумает все потом. И свое изменяющееся отношение к Цубасе, и то, что между ними происходит, и как ей следует поступать в складывающихся обстоятельствах.

Глава 13. Проклятие и благословение

Зал глициний пропах алкоголем и потом. Старейшины и приглашенные на встречу оммёдзи клана громко переговаривались, пили, ели, смеялись во весь голос и поразительно единодушно игнорировали виновницу собрания. Аямэ почти неделю ждала, когда они соберутся вместе, а когда это наконец случилось…

– Вот что тебя ждет, когда станешь главой клана. – Рюити вновь сидел рядом с ней и обдавал ухо тяжелым смрадным дыханием, бьющим в нос смесью саке и кислых овощей.

Она предпочла проигнорировать его, сосредоточившись на Хитоси, который лениво поедал закуски и даже не смотрел в сторону выпивки. Судя по всему, предоставленный ему кувшин так и остался нетронутым. Как и выпивка Рёты, что выглядело странно. Обычно он пил так же много, как и Рюити, никогда не отказываясь от добротного саке.

Аямэ перевела взгляд на отца, испытывая невольное разочарование. Юти не предпринимал никаких действий, лишь молча сидел за главным столом в той же одежде, в которой прежде тренировался, и неторопливо потягивал выпивку из пиалы. Кику сидела позади него в привычной идеально выверенной позе, больше похожая на вырезанную из камня статуэтку, чем на человека. Только глаза да едва вздымающаяся грудь выдавали в ней жизнь – взгляд, обычно устремленный в пол, порой внимательно осматривал присутствующих, задерживался на Хитоси, Рёте и Рюити, а после впивался острым шипом в Аямэ, останавливаясь на ее лице. Отсутствие какого-либо следа после тяжелой пощечины явно тревожило ее, но Кику не решалась задавать вопросы.

– Откажись от места наследницы, сестра. – Слова Рёты прозвучали тихо и неожиданно, но достигли своей цели – Аямэ обратила на него внимание. Рюити, сидевший посередине, чуть отклонился назад, давая им возможность видеть друг друга.

– И зачем мне это делать?

– Всем известно, что это ты собрала старейшин, но никто из старших не готов начать первым, чтобы ты могла выступить, сестра. Даже твой отец.

Слова Рёты отозвались неприятным покалыванием. Он был прав, как бы ей ни хотелось этого признавать.

– Не значит ли это, что я сама должна добиться их внимания?

– И что ты можешь сделать? – Рюити приложился к горлышку кувшина, проливая саке мимо рта, так что оно потекло по подбородку и шее.

– Это.

Ее ки вырвалась наружу столь неудержимым потоком, что сидящие рядом покачнулись, а несколько человек и вовсе повалились на спины и теперь не могли встать. Рюити закашлялся, подавившись выпивкой, а Рёта выглядел так, словно намеревался перерезать ей горло на месте.

– Что ты себе позволяешь?!

Грубый голос старейшины Тосиюки перекрыл старческое ворчание и возмущение, вызвав в Аямэ желание злобно улыбнуться. Этот одноногий мерзавец ей никогда не нравился, и, насколько Аямэ знала, он разделял ее чувства.

– Лишь привлекаю внимание.

Она встала – гордая и сильная, с чем не мог поспорить никто в клане. Вряд ли кто-то рискнул бы выступить против нее. Во всем зале сейчас едва ли набралось бы с десяток оммёдзи, действительно способных противостоять ей. Перед ней сидели старики, калеки, пьяницы и несколько способных воинов, но ни один из них не представлял угрозы.

«Высокомерие погубило не одного человека», – вспомнились старые слова Йосинори, но Аямэ от них отмахнулась.

– Ты должна знать свое место! – прокричал Сузуму-сан. Его покрытое старческими пятнами лицо покраснело настолько, что почти сливалось с ярким хаори. Он пытался встать, но ослабленные ноги в сочетании с алкоголем накрепко привязали его к татами, так что Сузуму-сан лишь покачивался и гневно размахивал палочками.

– Я наследница клана, сильнейшая среди Сайто, благословленная самим Сусаноо-но-Микото, которому вы обещали меня при рождении. Так каково же мое место и отчего вы все решили, что имеете право давать мне поручение, с которым одному человеку никогда не справиться?

– Ты должна помнить об уважении и почитании старших! – заплетающимся языком проворчал вечно пьяный Ситиро-сан.

– А чем эти старшие заслужили мое уважение? Постоянным распитием алкоголя и посещением юкаку[109]?

– Аямэ!

Голос отца прокатился по залу, на какой-то миг заглушив собой все возмущения. Аямэ недовольно поджала губы, но смолчала, хотя отчаянно хотела и дальше высказывать все, что крутилось в мыслях. Разве она не права?

– Твои речи и поведение только доказывают, что пока ты не готова стать главой клана и тебе еще многому предстоит обучиться. – Мягкий голос Тосиюки-сана походил на сладкий яд, что так хорошо сочетался с его змеиной натурой. Она прекрасно знала, что искренности в его словах ни капли, это знало и большинство присутствующих, но передаваться произнесенное будет так, словно об Аямэ искренне заботятся.

Она еще раз обвела взглядом зал. Услышав желанное, высказанное их негласным главой, старейшины вернулись к прежним занятиям – распространению сплетен и распитию саке. Будто не существовало в мире ничего важнее.

Раздражение поднялось в ней с той силой, которая способна только разрушать. Аямэ смотрела на испещренные временем лица старейшин, на довольные глупые улыбки и на неуместный смех. Вдыхала горькую вонь, что пропитала Зал глициний, прежде величественный и предназначенный только для торжественных событий. Среди этой глупой толпы лишь несколько человек заслужили свое место и уважение, но и им приходилось молчать, дабы не подвергнуться лишениям и гонениям. Аямэ взглянула на Йоко-сан, первую супругу отца, которая с ненавистью смотрела на свою пиалу. На Хитоси, уставшего и тихо злящегося, но не имеющего голоса. И не могла не думать, что жаждет тишины и покоя, достойных собрания, а не того абсурда, который разворачивался на ее глазах.

– Куча безмозглых стариков, – пробормотала Аямэ негромко, но ее услышали, и в зале вновь повисло молчание. – Вы даже не представляете, как я жду того момента, когда все вы сдохнете и здесь установятся другие порядки.

– Сайто Аямэ!

Кику никогда не говорила, а тем более не кричала в зале, послушно и покорно выполняя роль благочестивой супруги. Она знала свою роль и строго следовала за предназначенной ей судьбой, но впервые совершила столь грубую ошибку. Аямэ не смогла сдержать ликующей улыбки, когда услышала голос матери.

– Все в порядке, Кику-сама. – Тосиюки улыбнулся тонко и безэмоционально, но в его глазах читалась ярость. – Всем, кто имеет силу, в столь юном возрасте свойственно бунтовать. Но если Аямэ-тян станет главой, ей придется отказаться от нынешних взглядов. Возложенные обязанности лишают человека самоуверенности и наглости, свойственных юнцам.

Не вежливое «сан», а весьма детское «тян», что недопустимо в клане, и «если», а не «когда». Аямэ не могла не заметить, казалось, незначительных деталей, и, судя по выражению лица, матушка тоже уловила скрытый смысл слов Тосиюки.

Но самым странным и подозрительным было всеобщее спокойствие. Как бы нагло и оскорбительно она себя ни вела, еще ни разу не прозвучала ответная ругань, никто не сказал, что она не достойна носить титул наследницы клана.

Старики явно что-то замыслили.

– Меня тошнит от вас, – заявила Аямэ, смерив всех презрительным взглядом. – Вы поручили мне найти оммёдзи-предателя? Найду. Вот только оставьте при себе этих цепных псов, которые обязаны докладывать о каждом моем вздохе. Вдруг они умрут так же, как и те двое, что не доехали до Сакаи? А ведь из столицы выехало шестеро оммёдзи, но добрались сюда далеко не все.

Тосиюки склонил голову, якобы размышляя, но Аямэ знала: он не обдумывал ее слова, а пытался найти ответ, который устроит его и старейшин.

– Наша работа так или иначе связана с риском. Кто знает, вдруг враг окажется коварнее и ты окажешься в опасности. Сопровождающие останутся на случай, если тебе понадобится помощь, но так и быть, оценивать твои действия они не будут.

Как будто это возможно. Аямэ прекрасно знала, что устное соглашение утратит свою силу в тот момент, когда старейшинам понадобится изначальная версия приказа. Любые ее слова подвергнутся сомнениям, а вот записанный приказ так и останется действительным. Если ей нужно, чтобы заявленное в итоге исполнили, то следовало настоять на заключении нового указа.

Вот только Аямэ слишком хорошо знала старейшин, даже если и не находилась под их контролем последние десять лет. Они наверняка найдут способ обернуть все в свою пользу, так стоило ли требовать от них чего-то? Но высказаться все равно стоило – как только слова прозвучали, Аямэ ощутила себя спокойнее и увереннее.

– Тогда я пойду. Иначе эта вонь останется не только на одежде, но и в самые кости проникнет, – брезгливо сморщив нос, заявила Аямэ, развернулась и под недовольное ворчание за спиной покинула зал.

За ней никто не шел. Кику наверняка с трудом подавила желание устроить истерику и попытаться отхлестать дочь по щекам и заставила себя не двигаться с места. Хитоси пришлось остаться, чтобы его и без того паршивая жизнь в клане не стала еще хуже. Братья Рюити и Рёта… что с ними, Аямэ даже не пыталась предположить. Рюити наверняка решил и дальше пить, а вот Рёта вполне мог что-то замышлять. Такой же змей, как и Тосиюки. Даже странно, что они не прямые родственники.

Слуги беспрекословно выполнили ее приказ подготовить Стремительную и снаряжение, и Аямэ оставалось только самой сменить одеяния на что-то более теплое. Она надевала хаори, когда в комнату ворвалась покрасневшая от гнева Кику. Матушка даже ничего не говорила, просто стояла в дверях, сжимая и разжимая кулаки, и яростно смотрела на Аямэ.

– Неблагодарная девица! – наконец произнесла Кику. – Я не так воспитывала тебя, чтобы ты не знала, когда следует промолчать.

– Вы меня и вовсе не воспитывали, – отрезала Аямэ. – Насколько я помню, за мной всегда присматривали служанки, домашние учителя и младшие оммёдзи. А потом вы отправили меня в Бюро.

– Я подарила тебе жизнь, имей почтение!..

– И почти сразу намеревались этой жизни лишить. Насколько же сильна жадность, что вы решили оставить новорожденную дочь на всю ночь в храме? Так сильно хотели укрепить свою власть?

Кику не нашлась что сказать. Ее глаза лихорадочно заметались по комнате, надеясь найти на чем остановиться, только бы не смотреть на Аямэ.

– Ты ничего не знаешь! – сквозь зубы произнесла Кику через некоторое время. На ее лице отражалась какая-то внутренняя борьба, но Аямэ она не тревожила. – Твой отец так и не забыл Йоко…

– Должно ли это меня заботить?

Кику отшатнулась, словно ее ударили. Мгновение она выглядела так, будто ее предали, и, не окажись Аямэ столь раздраженной, она бы рассмеялась. Неужто матушка искренне полагала, что Аямэ будет на ее стороне, хотя сама никогда не давала того в ответ?

– Я еду назад в Бюро. В отличие от вас, кто ведет праздный образ жизни и не волнуется ни о чем, кроме поддержания статуса, у меня есть обязанности, и я намерена их выполнить.

– Старейшины хотят сместить тебя с должности наследницы, – тихо, но твердо произнесла Кику, словно раскрывала страшную тайну. – Не знаю, что именно они задумали, но видеть женщину главой они не желают. Тем более после сегодняшней выходки.

– Я знаю. И я не позволю им этого, не волнуйтесь. Вы не утратите свою власть, матушка.

Небрежно поклонившись, Аямэ прикрепила к поясу танто и подарок Цубасы, поправила хаори и, обойдя Кику, направилась на выход. В этот раз столкновения с отцом не произошло, он наверняка отправился в додзё сразу после собрания, привычно проигнорировав семейные проблемы и предпочтя сосредоточиться на себе.

Ее ждали. Стремительная терпеливо стояла на месте, изредка встряхивая головой и перебирая копытами. К седлу уже прикрепили мешок с необходимыми вещами и еще один поменьше, куда обычно слуги Сайто складывали провизию.

– Благодарю. – Аямэ поклонилась слугам куда более уважительно, чем родной матери, втайне надеясь, что Кику это видела.

– Доброй дороги, молодая госпожа. Пусть боги оберегают ваш путь.

Ответные глубокие поклоны провожали ее до тех пор, пока Аямэ не выехала за пределы двора. Она знала, что никто из прислуги не разогнется до тех пор, пока она не исчезнет из поля зрения, поэтому стоило ей пересечь условную границу, как Аямэ ударила лошадь пятками и устремилась в Бюро – домой.

Вокруг скрипел голый лес, перекрикивались птицы, пару раз Аямэ встречала оленей, провожающих ее спокойными взглядами, но никаких признаков погони. Либо старейшины дали ей небольшую передышку, либо попросту напились настолько, что забыли, что нужно кого-то отправить за ней вслед.

Его присутствие Аямэ ощутила раньше, чем увидела. Цубаса стоял посреди дороги, спрятав руки в рукава хаори, и не отводил взгляд от леса, из-за чего Аямэ видела только его профиль.

– Да осветит Аматэрасу-сама твой день, – не оборачиваясь, негромко поприветствовал ее Цубаса.

– И твой, – улыбнулась Аямэ, чувствуя, как постепенно уходит раздражение, сохранявшееся в ней все это время.

– Взгляни. Его не часто можно встретить.

Цубаса кивнул в сторону чащи. Аямэ пару мгновений смотрела на него, прежде чем спешиться и взглянуть в указанном направлении. Сперва она не видела ничего. Все те же пустые ветки, серая земля и такое же серое небо над ними.

– О чем ты…

Едва заметное сияние. Оно появилось и исчезло так быстро, что сперва Аямэ подумала, что ей привиделось.

– Тихо, он не любит шум. – Шепот Цубасы над самым ухом и его тяжелые руки на плечах на мгновение отвлекли ее, но она быстро пришла в себя и коротко кивнула.

В этот раз сияние появилось слева, и Аямэ медленно повернула голову в его сторону.

Прежде она никогда не видела подобного зверя. Большой, величественный, от него веяло необъяснимой мощью и тайной. Он сочетал в себе черты настолько разных животных, что это могло показаться чудовищным, но удивительно гармонировало в его облике.

– Это котобуки, зверь счастья и благополучия. Он избегает людей, так что тебе повезло. – В голосе Цубасы отчетливо звучала улыбка, на которую Аямэ могла только кивнуть.

Ее глаза неотрывно следили за котобуки, подмечая детали облика. Крысиная голова с козлиной бородой на драконьей шее. Длинные заячьи уши, что дергались от каждого шороха. Вокруг крепких передних обезьяньих лап метались молнии. Аямэ могла поклясться, что котобуки состоял как минимум из десяти разных животных.

– Из всех двенадцати священных зверей, – Цубаса будто прочел ее мысли, тут же зашептав на ухо.

Котобуки мгновенно повернул голову в их сторону. Поразительно умные глаза впились взглядом в Аямэ, заставив ее замереть, а после и вовсе затаить дыхание, когда зверь неторопливо двинулся в их сторону. Он ступал неслышно и прямо, ни разу не склоняясь, даже наоборот – деревья, как живые, изгибались в разные стороны, только бы не затронуть котобуки. И стоило сиянию зверя коснуться голых ветвей, как почти мгновенно на них появлялись первые зеленые ростки.

Холодный острый нос уткнулся Аямэ в шею, длинные усы защекотали кожу, когда котобуки приблизился к ним. Цубасу он проигнорировал, как если бы того и не было рядом, сосредоточившись на Аямэ. Обнюхав ее с макушки едва ли не до пят, котобуки фыркнул, отступил на шаг назад и исчез, растворившись в воздухе.

– Кажется, вы ему понравились, – довольно произнес новый голос, и Аямэ заторможенно повернулась в сторону говорившего.

– Такуми-сан. – Приветствие Аямэ больше походило на вопрос.

– И вновь мы встретились, – с мягкой улыбкой поклонился Такуми, вызывая в Аямэ желание отдать ему должное уважение, но ей не позволил Цубаса, чуть крепче сжав плечи. – Карасу-тэнгу-сама.

– Приветствую, – нехотя ответил Цубаса, и в его интонации отчетливо прозвучал холод.

Аямэ нахмурилась. Между Такуми и Цубасой ощущалось легкое недовольство и напряжение, неясное и оттого раздражающее. Аямэ казалось, что она услышала конец разговора, и теперь не понимала, что же произошло в его начале, если настроение собеседников было несколько мрачным.

– Мы встречаемся все чаще, – не могла не заметить Аямэ в слабой попытке перевести внимание на себя.

– Наше знакомство подтолкнуло меня вновь начать путешествовать. Пусть пока и недалеко от деревни моей Тисато, но важен первый шаг, ведь так?

Аямэ могла поклясться, что на последних словах Такуми посмотрел на Цубасу. Чуть усилившееся давление на плечи только подтвердило ее предположение, но все равно не давало ответы на вопросы, которые то и дело возникали в голове.

– Возможно, тогда нам следует уйти первыми? – весьма грубо спросил Цубаса.

– Аямэ-сан, вы не против, если я сопровожу вас? – Такуми не менее грубо проигнорировал слова Цубасы и мягко улыбнулся.

– Проводите друг друга, – не выдержала нарастающего напряжения Аямэ и недовольно нахмурилась.

Такуми и Цубаса застыли, потрясенно уставились на Аямэ, переглянулись и отвернулись. Вот только если в поведении Такуми ощущалась небезызвестная лисья хитрость, то Цубаса напоминал нахохлившуюся птицу. Даже перья на его крыльях встопорщились.

Ситуация до боли напомнила день, когда ее заставили присматривать за самыми младшими учениками. Дети не старше восьми лет отказывались сидеть спокойно на своих местах, то и дело перешептывались, а парочка даже пыталась устроить драку по совершенно нелепой причине – не поделили сладости. Кто-то из старших оммёдзи принес несколько упаковок ёканов, которые после завтрака раздали младшим ученикам, и кому-то показалось, что другие съели больше.

На споры Аямэ могла закрыть глаза, но в какой-то момент драка действительно началась. И при других обстоятельствах она бы позволила детям решить свои разногласия способом, к которому и сама нередко прибегала в детстве, но кто-то ударил Ясуси в висок невесть откуда взявшимся боккэном. Ясуси оставался единственным спокойным ребенком среди пятнадцати паршивцев, и его ранили ни за что. Такой несправедливости Аямэ не вынесла, так что нагоняй от нее получили все, кроме Ясуси, которого она предварительно отвела к лекарю. После того случая ее не оставляли с малышами, так что плюс в ситуации тоже нашелся.

И, глядя сейчас на Цубасу и Такуми, Аямэ не могла отделаться от мысли, что они похожи на тех не поделивших сладости детей. Пусть она не славилась великой женской интуицией, о которой не раз упоминала Генко, но подозревала, что сейчас сладостью оказалась сама Аямэ.

– Вы сказали, что начали путешествовать? – вежливо поинтересовалась Аямэ и чуть ближе придвинулась к Цубасе, что казалось правильным решением. Он расслабил руки и ки, исходящая от него, стала куда спокойнее.

– Меня не было в деревне больше недели, пора бы возвратиться, – кивнул Такуми, не прекращая мягко улыбаться, что начинало раздражать. Хотя раздражала Аямэ даже не сама улыбка, а скорее направленный на Цубасу взгляд. Говорил Такуми с ней, но глаза его то и дело скользили мимо.

– Понимаю. И в таком случае принимаю ваше предложение.

Причин, чтобы отказать Такуми в совместном путешествии, она не видела, скорее наоборот, он вел себя вежливо, и было бы грубо говорить «нет», когда единственная причина – небольшое раздражение от его хитрой улыбки и недовольство Цубасы. Достаточно с Аямэ злости, пусть она останется в пределах Сакаи.

– Пойдемте? – вежливо поинтересовался Такуми, и Аямэ кивнула.

Стремительную даже не пришлось вести – она послушно шла за ними, и Аямэ подозревала, что здесь не обошлось без магии ёкаев. Какой именно, она не знала, но уверенность от этого не умалялась.

По правую руку, куда ближе, чем того требовали приличия, от нее шел Цубаса, хмурый, но в целом более спокойный, чем раньше. Слева, на расстоянии пары шагов, заложив руки за спину, шагал Такуми. И, находясь точно между ними, Аямэ не могла понять, в какой момент ее жизнь изменилась настолько сильно, что общество ёкаев стало для нее привычным. Эти мысли не впервые посещали ее, но сейчас и вовсе захватили разум.

«Во всем виновата Генко», – в итоге решила Аямэ, кивая собственным мыслям, за что получила два удивленных взгляда, но легко отмахнулась от них.

Если бы не эта лисица, ставшая центром многих проблем в прошлом, Аямэ бы вряд ли втянули в разборки богов. Она бы вела тихую борьбу со старейшинами своего клана, спорила на встречах с Рюити и Рётой, порой встречалась с Хитоси, но никак не общалась с ёкаями как с близкими друзьями.

Аямэ покосилась на Цубасу.

А некоторые становились еще ближе, чем просто друзья.

Эта мысль заставила перевести раздраженный взгляд на Такуми. Это ведь он посеял в ней зерно сомнений, заставив принять факт, что родным может стать кто-то вне семьи. Раньше Аямэ верила, что, кроме Рэн, не будет ни одного человека, кто бы стал ей по-настоящему дорог, но теперь сомневалась в этом.

«Ах, так во всем виновата даже не просто Генко! Это особенность всех лисиц».

Поджав губы, Аямэ закатила глаза и шумно выдохнула, из-за чего Цубаса и Такуми вновь посмотрели на нее.

– Вас что-то тревожит? – заботливо спросил Такуми.

– Просто мысли, не обращайте внимания, – покачала она головой.

Они вновь погрузились в тишину, весьма напряженную и неудобную. Аямэ пыталась отвлечься, прокручивая в голове все, что с ней случилось за последнее время. Вспомнившийся разговор с матерью вызвал злобное удовлетворение, Совет старейшин – раздражение, Цубаса… О нем размышлять не стоило, потому что эти мысли уводили ее все глубже в рассуждения о том, в какой момент ее отношение к нему изменилось. Так что в итоге Аямэ решила начать разговор, обратившись к Такуми:

– Как вы оказались здесь?

– Просто следовал за котобуки. Он появился рядом с моей деревней, принеся туда благословение, и я решил, что первое путешествие за почти сотню лет вполне может пройти в компании священного зверя.

– Значит, слова, что именно я подтолкнула вас покинуть деревню хотя бы ненадолго, – ложь? – Аямэ не знала, злиться ей или восхищаться столь искусным мастерством обращаться со словами.

– Нет, что вы! Просто я набирался сил и решительности.

– Лучше бы набирался разума, – пробормотал Цубаса тихо, но Аямэ его услышала и с трудом сдержала смешок.

– Ох, я забыл спросить в прошлый раз! – воскликнул Такуми, замирая посреди дороги. – Как вам мой подарок?

Сперва Аямэ не поняла, о чем он говорит, да и недовольно цокнувший языком Цубаса тоже не помогал, отвлекая.

– Кикимими, – подсказал Такуми.

Она не успела ничего ответить, как перед ней оказался Цубаса, закрывая от Такуми. Его ки забурлила, вырываясь наружу острыми иглами, перья встопорщились, а весь облик так и говорил о том, что он готов броситься в бой.

– Ты с ума сошел? – едва не закричал Цубаса. – Этот дар может быть опасен для оммёдзи!

– Я не сомневался в силах Аямэ-сан, именно поэтому и одарил ее кикимими.

– Как ты? – Цубаса проигнорировал Такуми и обернулся, внимательно всматриваясь в ее лицо. – Были проблемы с этим проклятым подарком?

– Я… Пару раз птичьи голоса просто врывались в мою голову. Когда я отвлекалась или теряла контроль над ки. В остальном я никого не слышу.

– Вот почему кикимими не дарят оммёдзи! Чужие голоса отвлекают! – Цубаса вновь обернулся к Такуми, который совершенно не выглядел виноватым.

– Вот почему его не дарят слабым оммёдзи. Для тех, кто так же силен, как Аямэ-сан, кикимими может стать отличным помощником в сражениях и жизни. – Такуми настаивал на своем. – Да, оммёдзи приходится постоянно контролировать свою энергию, но разве это не к лучшему? В итоге мастерство владения ки становится столь высоким, что больше походит на продолжение тела. Разве не так?

На последних словах Такуми посмотрел на Аямэ, заставив ее задуматься. Пожалуй, в его словах скрывалась толика правды. Она считала, что стала лучше управлять энергией благодаря советам Цубасы, но, возможно, в этом была и заслуга неожиданного подарка лиса. Она действительно не обращала внимания на кикимими большую часть времени, ки почти интуитивно блокировала этот дар, забывала о нем, не давая ему вмешиваться в обычную жизнь. Аямэ не пробовала раньше, но, судя по всему, могла использовать кикимими по собственному желанию.

– Все в порядке, и я действительно благодарна за подарок, – поклонилась Аямэ. Такуми улыбнулся так, что его глаза напомнили полумесяцы, а вот Цубаса нахмурился чуть сильнее.

– Аямэ, я бы хотел поговорить с Такуми-саном наедине. – Просьба прозвучала абсолютно неожиданно и твердо, больше похожая на приказ. В другое время Аямэ бы возмутилась, не привыкшая к подобной интонации ни от кого, кроме тех, кто действительно мог отдавать ей приказы, но в этот раз решила смолчать.

Кивнув, она внимательно посмотрела на Цубасу и Такуми, слишком спокойных для тех, у кого намечался явно малоприятный разговор. Взяв Стремительную за поводья, Аямэ направилась дальше по дороге, остановившись чуть поодаль. Достаточно, чтобы не слышать говорящих и при этом видеть их.

Сдерживать себя от того, чтобы не выпустить немного ки и подслушать разговор, оказалось довольно сложно. Тем более что оба наверняка сразу поймут, что она делает. Но если ки не выпускать наружу, а просто применить ее на себе, как усиление, то ни Цубаса, ни Такуми не должны это заметить…

Сильно закусив губу, словно боль могла отрезвить Аямэ и не дать ей совершить глупость, она нерешительно перенаправила энергию на голову, а после сосредоточилась на том, чтобы улучшить слух. Всех оммёдзи учили этому незамысловатому трюку. Он помогал проверить, насколько хорошо ученики контролируют свою ки, а заодно был неплохим подспорьем в некоторых сражениях.

– …тебе это? – Голос Цубасы звучал не столько зло, сколько недоуменно.

– Порой со стороны виднее. – Теплая вежливость, с которой Такуми обращался к Аямэ, не пропала полностью, но сменилась почтительностью и строгой учтивостью.

– И многое успел увидеть за две встречи?

– Достаточно, чтобы кое-что понять. Не зря о кицунэ и дзинко говорят как о соблазнителях – мы действительно способны на это. И благодаря этому таланту подметить весьма неочевидные для остальных вещи для нас не составляет труда. Вы ведь понимаете, о чем я, Карасу-тэнгу-сама?

Аямэ не видела лица Цубасы, но отчетливо представила, как он недовольно нахмурился, наверняка понимая, о чем речь, хотя сама Аямэ пока с трудом улавливала суть разговора.

– Так зачем? – спустя довольно долгое время спросил Цубаса.

– Чтобы вы лучше все осознали, Карасу-тэнгу-сама. Иногда нужно подтолкнуть, чтобы был сделан первый шаг.

И снова Аямэ вообразила лицо Цубасы. Сжатые в тонкую нить губы, упрямый взгляд, стиснутые в кулаки руки. Не сходила ли она с ума?

Тряхнув головой, совсем как ее лошадь, к которой она повернулась и принялась поглаживать крепкую шею, Аямэ решила прекратить подслушивать. Ки медленно переправлялась в точки сосредоточения, и последнее, что услышала Аямэ, был несколько нерешительный вопрос Цубасы и часть ответа Такуми:

– А что она?

– Ваши волнения…

Побери их всех Ёми, не вовремя она решила прекратить подслушивание. Речь явно зашла о ней, и Аямэ понятия не имела, что подразумевал вопрос Цубасы. Она… что? О чем спросил этот проклятый ворон, что знал Такуми, но не знал Цубаса, хотя знаком с ней куда дольше. Мысль настолько завладела ее сознанием, что Аямэ стало плевать на то, что ее разоблачат.

Быстро обернувшись, из-за чего Стремительная дернулась, Аямэ открыла рот, чтобы задать вопрос, но слова застряли в горле. Кулак Цубасы врезался в бледную скулу Такуми, заставив того отпрянуть и отчего-то довольно заулыбаться.

– Что вы?..

По-птичьи резко Цубаса повернул голову в сторону Аямэ и почти мгновенно оказался рядом с ней. Будь это кто-то другой, она бы уже снесла ему голову танто, но на столь неожиданное появление Цубасы отреагировала только едва заметной дрожью.

– Что случилось?

Он пропустил вопрос мимо ушей, вместо этого сосредоточившись на ее ноге. Аямэ понятия не имела, что он там искал, но, видимо, это было для него куда важнее остального.

– Дальше мы отправимся одни. Думаю, Такуми-сан доберется до своей деревни без нас, – сдавленным голосом, за которым скрывалась злость, произнес Цубаса.

– Но…

– Хорошего пути, и пусть Аматэрасу-сама благоволит вам! – Такуми, собранный и вновь умиротворенный, низко поклонился им с улыбкой на лице, что еще больше запутало Аямэ.

Она перевела взгляд со склоненной фигуры Такуми на Цубасу, но тот молчал. Он больше не злился, но что-то в его облике выдавало раздражение. Прекрасно зная, что сейчас его лучше не трогать, Аямэ поспешно поклонилась Такуми и, рассеянно погладив лошадь по шее, двинулась за торопливо уходящим Цубасой.

Долгое время они молчали. Аямэ не знала, имеет ли смысл вообще что-то говорить, а Цубаса явно обдумывал их с Такуми разговор – его лицо то хмурилось, то разглаживалось, порой на нем проскакивало раздражение пополам со злостью, а иногда и вовсе замешательство.

Когда молчание стало невыносимым, Аямэ остановилась, готовая задать все волнующие ее вопросы, но неожиданно хлынувшая будто отовсюду одновременно зловещая ки прервала ее.

Танто оказался в руке быстрее, чем Аямэ сама это осознала, как и сикигами. Волк скалился и угрожающе рычал, низко припав к земле, ястреб кричал сверху, исследуя местность, вот только ни одного врага видно не было.

А негативная энергия продолжала ощущаться повсюду, как густой, непроглядный туман.

Рука Цубасы успокаивающим весом легла на предплечье Аямэ, чуть сжала и почти сразу отпустила. В удушающе зловещей тишине, что резко завладела местностью, сперва не разносилось ни единого звука, будто все они исчезли из мира, пока крик ястреба в вышине не разрезал полотно безмолвия.

Ки рванула на них подобно дыму, что несет сильный ветер, ударила в лицо и едва не выбила дыхание. В ней ощущался запах гнили и разложения, чувство одиночества и злости, отчаяния и тоски. Все сплелось воедино, острое, опасное и желающее разрушений.

– Откуда здесь проклятый бог? – Аямэ не знала, прокричала она свой вопрос или прошептала, потому что все ее чувства занимала только ядовитая энергия, что черным туманом растекалась по земле.

– Он не здесь. – Тон Цубасы не предвещал ничего хорошего. – Он был в десяти ри отсюда.

Был. Слово ударило Аямэ в грудь, вышибив воздух. Значит, он освободился, вырвался на волю, кто-то помог ему покинуть темницу.

– Нам нужно его остановить! – крепче сжимая танто, решительно заявила она. – Ты знаешь, где он…

Она не договорила. Тревога и напряжение на лице Цубасы не дали продолжить, заставив замолчать так резко, словно Аямэ в одно мгновение забыла все слова.

– Цубаса?

– Мы не справимся вдвоем. – Слова тяжелым камнем рухнули между ними.

– Но мы уже сражались с проклятыми богами…

– С запечатанными проклятыми богами. Даже если они покинули свои дома, свою непосредственную темницу, их сдерживала земля. Ты же видела, что они не могли прорваться сквозь кольцо деревьев. Но этот бог… – Цубаса замялся, в его взгляде мелькнула легкая паника, которая совсем не понравилась Аямэ. – Освободившийся бог снова обретает почти все свои силы. И жаждет разрушений.

– Ты чего-то недоговариваешь. – Она не знала, откуда появилась уверенность, но не могла избавиться от этого чувства.

– Это не просто бог. – Нехорошее предчувствие охватило ее с головы до пят. – Тот, кого запечатали в этих землях, был богом сражений.

Глава 14. В десяти шагах от смерти, в шаге от судьбы

Еще никогда прежде Аямэ не приходилось так много и долго спорить с кем-то. Обычно люди просто соглашались с ней, когда она действительно настаивала на своем, но Цубаса оказался таким же упрямцем, как и она, а потому убедить его, что они должны хотя бы попытаться сами сдержать бога, оказалось настоящим вызовом.

– Я оммёдзи. Вся моя жизнь – опасность.

– Одно дело, когда тебе дают непосредственное задание разобраться с ёкаем или вот таким богом. Но не когда ты сама рвешься в бой, в котором слишком высок шанс умереть.

– «Помогай, если можешь, невзирая на опасность», – повторила Аямэ заученные с детства слова. – Это одно из правил оммёдзи. Если ты не можешь ему следовать, то у тебя не выйдет стать хорошим защитником.

– Ну конечно же, ему ты следуешь беспрекословно. Отчего-то мне кажется, что любое правило, где есть хоть слово про опасность, ты запомнила и выполняешь его, но упорно игнорируешь те, в которых есть хоть слово о твоей собственной безопасности.

На этот выпад Цубасы Аямэ не ответила, раздосадованная тем, что он слишком хорошо ее узнал.

– Я должна быть там. – Она хотела сказать это твердо и настойчиво, но получилось скорее отчаянно и даже немного умоляюще.

– Однажды из-за тебя я окажусь в Ёми, – устало выдохнул Цубаса. – Сейчас не время улыбаться!

Аямэ поджала предательски растянувшиеся губы. Он прав, сейчас им стоило сосредоточиться на враге, но чувство победы в споре подпитывало ее энергию и дарило воодушевление. На мгновение она даже забыла, насколько опасен их враг, вновь ощутив ту привычную уверенность, которая наверняка однажды станет причиной ее гибели.

– Обними меня за шею и держись крепче.

Спрятав оружие, Цубаса протянул ей руку. Аямэ отреагировала быстро: убрала танто, призвала обратно сикигами и привязала Стремительную к дереву – недостаточно крепко, чтобы в случае опасности она могла сбежать.

Объятия Цубасы казались почти родными и дарили чувство безопасности, которого Аямэ часто не хватало. Прижавшись к нему, она привычно обхватила его шею руками и сделала глубокий вдох, уже зная, что резкий взлет всегда вышибает воздух из груди.

Громкий шорох крыльев знакомо зазвучал в ушах, глаза заслезились, каждый вдох давался с трудом – смесь отравляющей энергии с ветром не позволяла дышать полной грудью, так что Аямэ пришлось зарыться лицом в изгиб шеи Цубасы, чтобы хоть немного оградить себя от впившейся в нее вони. В нос ударил запах мускуса, юдзу и чего-то древесного, знакомого, что Аямэ никак не могла распознать.

– Как ты вообще летаешь? – обращаясь скорее к себе, чем к Цубасе, пробормотала Аямэ, но он все равно ответил:

– Я ведь ворон.

– У птиц глаза по бокам от головы, – раздраженно рыкнула Аямэ.

– Ки.

– Так бы и сказал сразу. – Обиженное бурчание вызвало у Цубасы улыбку, которая быстро прошла, – новый порыв ветра ударил их не холодом, а полной злости энергией, движущейся в их направлении. – Он… идет к нам?

Ей не ответили, но Аямэ и не нуждалась в этом. Ки стала более насыщенной, и ее средоточие устремилось к ним. Воздух почти сразу пропитался приторно-сладким запахом разложения и затхлости, стало холоднее и даже словно темнее, хотя только перевалило за середину дня. Цубаса взлетел немного выше, но это не помогло – растекшийся повсюду яд все равно душил их.

Они сближались с источником опасности. С каждым преодоленным дзё дышать становилось все сложнее, а чужая энергия обжигающим пеплом оседала на коже.

Проклятый бог оказался точно под ними совершенно неожиданно. Появился настолько резко, что Цубаса содрогнулся всем телом, как если бы наткнулся на незримую преграду. Аямэ крепче стиснула руки, прижавшись к нему сильнее, и услышала над головой неразборчивую ругань.

– Держись! – только и смогла она разобрать, как резким рывком их потянуло вниз.

Мир закружился перед глазами, земля приближалась слишком быстро, ветки высоких деревьев хлестали по спине и рукам, но Аямэ думала только о том, что Цубасе приходится в разы хуже. Он буквально вжал ее в себя и наверняка бы прикрывал крыльями, вот только те беспомощно трепыхались и цеплялись за деревья, так что перья разлетались во все стороны.

Падение было болезненным. Аямэ закашлялась, когда из нее выбило весь воздух, перед глазами стояла темнота, в спину впивались корни, на которые они упали. Но все затмевала ки, которая, казалось, проникала под кожу, смешивалась с кровью и отравляла естество.

Не успела Аямэ окончательно прийти в себя, как Цубаса вновь подхватил ее на руки и отскочил в сторону, уводя из-под удара, – сплетенная в тугой и толстый канат ки бога обрушилась точно на то место, куда мгновением раньше упали Аямэ и Цубаса. Земля сразу же почернела, обуглилась, деревья, корни которых оказались над землей, иссохли, обращаясь в труху.

Аямэ проследила за ки и уставилась на то, что прежде было богом. Каждый из виденных ею проклятых ками отличался от других. В том, кто стоял перед ними сейчас, не было ни одной схожей с человеческими черты. Он больше походил на слепленного из грязи осьминога, чьи щупальца тянулись во все стороны, лихорадочно ударяя по всему, что попадало в поле зрения.

Пять сикигами появились вокруг бога, ограждая его и отвлекая на себя. Он заметил их не сразу – полностью сосредоточился на Аямэ и Цубасе, до которых отчаянно пытался добраться. Его щупальца тянулись вперед, но их останавливали духи. Медведь с рычанием отрывал ползущие конечности, но те упрямо восстанавливались. Змея, огромная настолько, что на ее фоне бог казался маленьким, крепко оплела его тело и пыталась оттащить назад, пока ястреб старался выклевать то, что когда-то называлось глазами. Тигр и волк стояли точно перед Аямэ с Цубасой и не давали приблизиться прорвавшейся мимо медведя ки.

Быстро оценив ситуацию, Аямэ сосредоточилась на Цубасе. Выглядел он неважно. Хакама на правой ноге частично сгорели до колен, обнажая почерневшую кожу. И если бы не язвы, что усеяли ногу, Аямэ бы подумала, что это просто синяк, вот только она не была столь наивной. Одно из крыльев безвольно висело, перья торчали во все стороны, в нескольких местах их и вовсе не осталось. По лицу Цубасы, совсем рядом со старым шрамом, тянулась еще одна рана, свежая и достаточно глубокая – кровь никак не прекращала течь и заливала лицо.

– Лучше тебе сосредоточиться на боге.

– Пока что он занят сикигами, так что…

Она не успела договорить. Чувство опасности забилось внутри пойманной в силки птицей, и она тут же подалась к Цубасе, обхватывая его руками и перекатываясь с ним в сторону. Проклятая энергия мгновенно ринулась за ними, и Аямэ, ругая все, что приходило в голову, выхватила из-за пояса танто.

Клинок, усиленный ки, легко отсек щупальце, и тварь заверещала таким высоким и тонким криком, что Аямэ поморщилась. Она обернулась на Цубасу – тот стоял ровно, гордо вскинув подбородок, и крепко держал в руках похожий на ее танто. И пусть он старался выглядеть стойко, Аямэ знала, что полученные раны беспокоят его и быстро не заживут, даже учитывая, что Цубаса ёкай.

– Подарок, который тебе принесли вороны, с тобой?

Аямэ кивнула, доставая из-за пояса вакидзаси. Он удобно лег в руку, чуть более тяжелый, чем привычный танто. Сквозь кожаное плетение на рукояти Аямэ ощутила теплую, почти обжигающую ки, которая ластилась к ней подобно прирученному зверю. Она не знала, чья энергия хранилась в вакидзаси, но, если сейчас она поможет справиться с богом, Аямэ лично поблагодарит того, кто создал клинок.

– Ты зайдешь справа, я слева. Даже если у него несколько щупальцев, глаза всего два, и он не сможет уследить за нами с обеих сторон.

– Ты же едва на ногах стоишь!

– На это сил хватит.

– А потом мне тебя на себе тащить?

– Будет интересное разнообразие.

Она бы рассмеялась такому остроумию, вот только ситуация не располагала. Не дожидаясь ответа, Цубаса бросился в одну сторону, не оставляя ей выбора, так что Аямэ тут же помчалась в противоположную. Следить одновременно за Цубасой и богом оказалось сложнее, чем она могла предположить. Бог метался между ними, отвлекаясь то на одного противника, то на второго, из-за чего его движения стали более хаотичными и резкими. Сикигами пытались контролировать его, но ничего не выходило. Поняв, что добыча разделилась, бог увеличил количество конечностей, и теперь черные щупальца лихорадочно метались между деревьями и призванными духами, отчаянно пытаясь добраться до Аямэ и Цубасы.

Она едва успела увернуться от очередного выпада. Стараясь избежать столкновения с проклятой энергией и не запутаться в низко нависших ветвях деревьев, Аямэ не сразу поняла, что бог решил сосредоточиться вовсе не на ней. Короткий вскрик привлек внимание мгновенно, и, призвав оставшихся сикигами, Аямэ бросилась к Цубасе.

Ки покалывала кожу, обжигала пальцы, давила изнутри. Ее становилось все больше и больше, словно Аямэ отдавала свою суть, получая взамен могущество. Вакидзаси в руке раскалился от энергии, когда она изо всех сил рубанула по богу в том месте, где у него когда-то была рука. Она надеялась, что сможет прорубить тело, добравшись до сердца, что сможет одним ударом уничтожить проклятие, что сможет…

Удар в живот оказался такой силы, что Аямэ отбросило в сторону, а оружие выпало из ослабевших рук. Спину пронзила острая боль, когда она налетела на дерево, и только опыт помог увернуться, когда бог продолжил нападение.

Растерянная Аямэ пыталась унять головокружение и понять, что происходит, но все размывалось перед глазами, окрашиваясь в алый. Она коснулась лба, ощутила на кончиках пальцев влагу и с опозданием поняла, что у нее течет кровь. Отстраненно слышала рев сикигами, видела щупальца, что пытались добраться до нее, но каждый раз натыкались на стену из духов, и чувствовала, как в ней начинает подниматься паника.

– Ты должна с ним разобраться. Я знаю, ты можешь.

Лицо Цубасы возникло перед Аямэ совершенно неожиданно. Слова хоть и были понятными, но не желали оседать в мыслях чем-то осознанным, и потому Аямэ какое-то время просто смотрела на измученного Цубасу, даже не стараясь осмыслить сказанное.

– Давай, оммёдзи, ты можешь!

– Как? – с трудом прохрипела Аямэ. Она едва себя ощущала, не понимала, как сикигами до сих пор держатся, когда она не контролирует ки, все тело ныло и болело…

– Я поделюсь с тобой силами. – Взгляд Цубасы стал резким, опасным, и Аямэ отчего-то подумала, что ничем хорошим подобная решительность не закончится. Либо для нее, либо для него.

– Не надо…

– Не так я себе это представлял, – он прервал ее, даже не расслышав, что Аямэ сказала.

Осознание происходящего медленно и неохотно обретало прежнюю остроту, а вместе с ним пришло понимание, что чудовище невозможно убить вдвоем. Как они собирались покончить с проклятым богом, когда сами едва стоят на ногах? Она хотела возмутиться, высказать ему все, накричать, отругать за то, что позволил ей вновь показать самонадеянность, но ей не дали чужие губы.

Мокрые и соленые. Эта мысль первой пришла в голову, когда Аямэ начала понимать происходящее. Губы Цубасы оказались влажными, с привкусом крови, и она хотела оттолкнуть его, возмутиться, ударить, но он не позволил. Приподняв подбородок, Цубаса языком раздвинул ее губы и тут же прикусил нижнюю губу. Сперва легко, и они на мгновение так и замерли, но постепенно давление его зубов становилось все сильнее, пока кожа не поддалась – он прокусил ее.

Вкус крови стал более насыщенным, густым, и Аямэ сделала единственное, что пришло ей в затуманенную злостью голову, – укусила его в ответ и потрясенно охнула. Вместо соли и железа она ощутила силу. Энергия лилась в нее безостановочно, кружила по телу, искала себе место, пока не осела где-то у сердца, чтобы медленно слиться с ее собственной ки.

Когда Сусаноо-но-Микото подарил Аямэ свое благословение, весь мир словно стал ярче. Он искрился молниями, ощущался на коже тонким, как шелк, слоем влаги, казался местом, где она обязана проявить себя, доказать, что достойна этой силы. Но ки Цубасы была иной. Все стало резким настолько, что ее разум не поспевал за происходящим. Хотелось уклониться от любой опасности даже раньше, чем та могла себя проявить.

Если сила Сусаноо-сама воплощалась в буре и молнии, то сила Цубасы – в ветре, что заранее несет вести о грядущем.

Аямэ казалось, что они замерли так надолго, но, когда пришла в себя, поняла – все началось и закончилось за три вдоха.

– Что ты наделал? Ты хотя бы…

Ее возмущение стихло, потому что Цубаса безжизненно рухнул на землю и больше не двигался. Ресницы не дрожали, рот мягко приоткрылся, грудь не вздымалась. Ничто не указывало на то, что он жив. Нет, Цубаса выглядел окончательно и бесповоротно мертвым.

И когда эта мысль улеглась в ее голове, Аямэ закричала. И весь мир перед ее глазами вспыхнул ослепительно-белым пламенем.

Когда Аямэ была совсем маленькой, не больше семи лет, то наткнулась в Сакаи на кошку. Не то чтобы коты редко встречались в городе, но та запомнилась ей особенно хорошо – черно-белая и голубоглазая, как весь клан Сайто. Может, поэтому кошку люди и не трогали, а даже ухаживали за ней, но к себе домой ее никто так и не забрал.

Почти год Аямэ следила за ней издалека. Подойди она поближе, матушка наверняка бы об этом прознала и отругала, заставив стоять в саду камней на коленях до самого обеда. Дочери главы Сайто не дозволено возиться с бездомными животными. Да и с животными в целом. Так что каждый раз, когда Аямэ покидала клан, будь то матушкино поручение или же визит в боковую ветвь клана, она всегда выискивала взглядом кошку.

Кошка никогда не оставалась подолгу на одном месте. Несколько недель спала под энгавой одного дома, потом ютилась возле лавки тканей, в другой раз Аямэ видела ее между приземистыми домами в узком проулке. Она не давалась в руки людям, но при этом терпела их – принимала еду, детям даже позволяла погладить себя, но, если те ей надоедали, спокойно уходила прочь, гордо задрав хвост.

Аямэ мечтала стать этой кошкой, чтобы в любой момент уйти прочь, когда устанет от окружения. Она никак не могла выучить правила приличия, ругалась со старшими, дралась с остальными детьми клана и предпочитала молчать, когда учителя задавали вопросы. «Неправильный ребенок», – шептались все вокруг, и матушка вновь ее наказывала. Только Рэн принимала ее такой и старалась сгладить углы в напряженных отношениях между миром и Аямэ.

Потому Аямэ и мечтала стать черно-белой кошкой, способной поступать так, как хочет, и никто бы не видел в этом что-то неправильное.

– Матушка лишь хочет, чтобы ты нашла себя в этом мире, – мягким голосом говорила Рэн, расчесывая Аямэ волосы.

– Почему я должна искать себя в мире, но мир не хочет найти меня? – задумчиво спрашивала она в ответ, на что Рэн всегда замолкала и только тяжело вздыхала, прежде чем найти что сказать.

– Мир большой и упрямый. А ты маленькая. Так что, наверное, для мира проще, когда ты меняешься, а не он.

– Тогда пусть он просто не обращает на меня внимания, – возмущалась Аямэ. – Я тоже упрямая. И умею драться!

Рэн улыбалась, качала головой и продолжала проводить гребнем по ее волосам, тихо напевая какую-нибудь песню. Так она всегда давала понять, что больше не хочет продолжать ту или иную тему, и Аямэ позволяла Рэн это. Только сестре она разрешала руководить собой и при этом не злилась каждый раз.

И запомнила, что мир всегда попробует подстроить ее под себя, но никогда даже не попытается подстроиться под нее.

А потом Аямэ увидела, как черно-белая кошка подралась с целой сворой собак. Они едва не загрызли котенка – щуплого, пыльно-рыжего и хромого. Он безуспешно пытался скрыться от них под энгавой пустого дома, но те все равно преследовали его, пока кошка их не отогнала.

Тогда Аямэ бежала заказать шелк: матушка отказалась доверять это поручение слугам, говоря, что они все испортят, но Аямэ знала, что причина в ней: она в очередной раз разругалась с учителями и ее просто отправили прочь, чтобы все в доме успокоились. И если прежде она смотрела на кошку вскользь, просто проходя мимо, то в этот раз замерла посреди улицы, не в силах отвести взгляд от развернувшейся картины. Повсюду летели комки шерсти, поднялась пыль, лай собак и протяжный кошачий вой смешались воедино, заставив всех замереть в ожидании исхода битвы.

Победила кошка.

Разогнав всю стаю, побитая, но вышедшая из сражения победительницей, она за шкирку достала котенка из-под энгавы, уселась на ступеньках дома и принялась вылизывать причину драки, не обращая ни на кого внимания. Люди шептались, качали головами и упрекали ее в безрассудстве, но именно тогда Аямэ решила, что обязательно станет ею. Пойдет против всего мира, чтобы защитить то, что ей дорого, устроит битву, если понадобится, а потом проигнорирует всех, кто попытается ее осудить.

Сейчас Аямэ, как никогда, ощущала родство с той кошкой.

Она не помнила, как точно одолела проклятого бога, в памяти отложились его крики, рев сикигами и кровь, столь темная, что напоминала тушь для каллиграфии. Еще она запомнила ёкаев. Привлеченные энергией Ёми, они пытались сперва атаковать Аямэ, потом утащить тело Цубасы, и только это помогло ей осознать, что он не умер, – ёкаи растворялись после смерти, исчезали из мира, не оставив после себя ни следа.

Израненная, уставшая, но с переполнявшей ее ки, Аямэ отбилась ото всех, кто пытался ей мешать. А после с трудом уложила Цубасу на спину тигра, сама взобралась на волка и отправилась в Бюро. За Стремительную она не волновалась. Наверняка та ощутила опасность и давно сбежала.

В Хэйан она прибыла куда быстрее обычного благодаря сикигами. Было еще светло, а потому своим появлением она испугала всех, кто встречался ей на пути. Волна разговоров и испуганных возгласов быстро прокатилась до Бюро, и там ее уже встречали все старшие оммёдзи во главе с Нобуо-сенсеем.

Забрать Цубасу на лечение она не позволила. Слезла с волка, впилась пальцами в хаори Цубасы и едва не рычала на любого, кто пытался к ней приблизиться. До дома она дошла в сопровождении сикигами и Нобуо-сенсея, который благоразумно держался чуть в стороне.

– Если понадобится помощь… – Нобуо-сенсей не договорил, только поклонился и тихо добавил: – Я предупрежу Ясуси-тяна, чтобы он не беспокоил вас.

Цубаса занял все пространство комнаты, когда Аямэ уложила его на татами. Раскинувшиеся крылья от стены до стены едва позволяли сделать хоть шаг, чтобы не опасаться наступить на них, но Аямэ все равно заботливо расправляла их, приглаживала перья и осторожно убирала те, которые вот-вот должны выпасть. Она не привыкла ни о ком заботиться – оммёдзи практически не болели, а ранами занимались лекари, но основы ухода за пострадавшими Аямэ знала.

Слуги, присланные Нобуо-сенсеем, почтительно ожидали приказа, стоя в десяти шагах от дома Аямэ. Она ощутила их сразу, но не спешила выйти, пока не убедилась, что расправила крылья Цубасы должным образом. Когда же она вышла к двум женщинам, их склоненные спины и головы на миг вернули ее в поместье Сайто, но наваждение быстро пропало. Там слуги кланялись так низко, что в старости их спины тянулись к земле, как изогнутое ветром дерево.

– Теплую воду, травы и чистую ткань.

Женщины кивнули в ответ и, тихо развернувшись, засеменили прочь, но окрик Аямэ заставил их остановиться и обернуться.

– И чистую одежду. Женскую и мужскую.

Слуги переглянулись, но смолчали, только еще раз поклонились и уже быстрее поспешили выполнять поручение.

«Теперь точно не избежать слухов».

Мысль отчего-то не вызвала той паники и тревоги, которую Аямэ ждала. Они… сложно сказать, существовали ли «они», но Аямэ признавалась хотя бы себе, что Цубаса прочно обосновался в ее мыслях, не намеревался оттуда уходить, а она по странной, глупой, нелогичной причине радовалась этому.

Однозначно виной тому лисы.

Стон из комнаты отвлек ее от мыслей, и Аямэ тотчас бросилась к Цубасе. Бледное лицо казалось мертвенным из-за запекшейся крови. Под глазами залегли глубокие тени. Дыхание с трудом прорывалось сквозь потрескавшиеся губы. Менее чем за полдня Цубаса стал выглядеть еще хуже, хотя Аямэ верила, что должно быть наоборот. Разве кровь ёкаев не помогала им исцеляться в разы быстрее?

Взгляд безошибочно опустился на ногу, все такую же почерневшую и воспаленную. Не мешкая ни секунды, Аямэ достала из-за пояса кайкэн и рассекла хакама почти доверху, пряча смущение в глубины души.

Проклятая энергия, как Аямэ и предполагала, подобно яду распространялась выше. Тонкими черными нитями она тянулась по ноге, охватив голень, колено и даже часть бедра. Окажись ранена рука, растекшаяся чернота поглотила бы ее всю, стремясь скорее завладеть сердцем.

Не особо задумываясь над тем, что делает, Аямэ распахнула хаори Цубасы, только бы убедиться, что ни одна нить проклятой энергии не добралась до сердца. Бледная грудь часто вздымалась, исполосованная ранами минувших сражений, но оставалась чистой, как и должно быть.

Испытанное облегчение ненадолго успокоило Аямэ, мгновением спустя сменившись отчаянным: «Что делать?»

Мысль все билась и билась в голове без ответа, искала решение, но безрезультатно. Никогда Аямэ не ощущала себя такой беспомощной. На мгновение она обвинила себя в том, что не позволила забрать Цубасу лекарям, но быстро откинула сомнения – они тоже не знали, как бороться с таким ядом. Аямэ помнила оммёдзи, вернувшихся после битвы в Сиракаве, таких же раненых и сгоревших в муках боли от проклятия Ёми.

– Госпожа… – Нерешительный голос служанки из энгавы отвлек Аямэ, и она торопливо бросилась к ней.

Вещей оказалось много. Кивнув в сторону комнаты, Аямэ внимательно следила за каждым шагом женщин, готовая либо помочь, либо выгнать их, если что-то пойдет не так.

– Осторожнее.

Женщины кивнули, недоуменно переглянувшись, но никаких вопросов не задали. И, только оказавшись непосредственно перед Цубасой, обе охнули и попятились. Младшая даже отвернулась, едва не расплескав воду, и покраснела, уткнувшись подбородком себе в грудь. Аямэ сперва не поняла, отчего служанка отреагировала так сильно, пока не взглянула на Цубасу – наполовину раздетого мужчину в спальне незамужней девушки.

«Неужели они правда думали, что может хоть что-то произойти, пока он в таком состоянии?» – Аямэ и сама не ответила бы, чего в ее мыслях было больше – злости, недоумения или раздражения. Но точно знала, что скандала ей не избежать. Если слухи дойдут до матушки, она лишится чувств и отречется от дочери, а Сайто изгонят Аямэ.

Не худший исход, если бы только Аямэ не намеревалась вытащить всех невиновных из того кошмара, что скрывался в клане.

– Оставьте все, дальше я сама.

– Да, госпожа, – поклонились служанки пятясь.

Проводив их взглядом, Аямэ присела возле Цубасы, смочила ткань в воде и принялась вытирать его лицо, все еще пытаясь придумать, как вывести проклятую энергию из тела. Она даже не могла ни у кого спросить совета – слишком привыкла все делать сама. Единственной ее поддержкой стал Цубаса. Окажись в Бюро хотя бы Йосинори, Аямэ бы спросила его совета, даже к Генко обратилась бы, но…

Дыхание замерло в груди, когда одна из черных линий стремительно поползла вверх по ноге и замерла чуть выше колена. Аямэ же не придется отрубать ему ногу, чтобы спасти жизнь? Вдруг она не отрастет, как это было с крылом? Или не восстановится именно после того, как ее отсечет Аямэ, а пока что есть способ спасти Цубасу, не навредив ему?

Аямэ не могла назвать себя рьяной почитательницей богов. Она знала их, видела собственными глазами: самовлюбленные, упрямые, наглые, коварные. Они ничем не отличались от людей, кроме того, что владели силой, способной иссушить землю, стереть горы и уничтожить мир. Но сейчас не могла не молиться: «Аматэрасу-ками-сама, дай совет…»

Она ни на что не рассчитывала. Сказанные слова были не более чем порывом отчаяния, но богиня словно ждала этого. Подарок Цубасы – тот самый вакидзаси – вдруг вспыхнул золотом, привлекая к себе внимание. Аямэ закусила губу, нахмурилась, пальцы дернулись в сторону клинка, но нерешительно.

– Да пусть все поглотит Ёми!

Клинок быстро оказался в ее руке, тут же окрашиваясь в золото. Чужая ки вновь заколола ладонь, но теперь Аямэ знала, кому она принадлежит.

И снова Аматэрасу. Что именно она хотела от них, Аямэ не знала, но сейчас могла только поблагодарить богиню.

Острое лезвие вонзилось в кожу легко, словно само стремилось избавить Цубасу от яда. На миг свет вакидзаси ослепил Аямэ, а в следующий она услышала шипение. Черная как смоль кровь из небольшой раны на бедре стекала на пол, прожигала татами и пыталась растворить дерево, но освященное божественным пламенем оно заставляло зараженную кровь испаряться. Поднявшийся дым поражал смесью запахов: воняло сожженными телами, сыростью болот и гнилью фруктов. Хотелось распахнуть окна и впустить свежий воздух, но Аямэ оставалась на месте, упрямо держа вакидзаси в ране.

Прикрыв лицо рукавом хаори, она не моргая смотрела, как исчезают черные полосы проклятия. Энергия Ёми уходила медленно, неохотно, отчаянно цеплялась за тело Цубасы, но все же постепенно вытекала наружу. У Аямэ слезились глаза, горло от дыма нещадно царапало горькими когтями, из-за чего поднявшийся кашель не утихал, но она все равно не опускала вакидзаси.

Когда последняя капля яда покинула тело Цубасы, Аямэ откинула вакидзаси и бросилась раздвигать сёдзи. Кашель никак не прекращался, дым стелился по полу комнаты, как живой, – недовольно трещал от соприкосновения с благословенными предметами, искал выход сквозь закрытые перегородки, что вели в другую комнату, пытался вновь пробраться в тело Цубасы, но рана на ноге уже затянулась.

Талисман со священным пламенем оказался в руках Аямэ быстрее, чем дым попытался выскользнуть наружу. Короткая мысленная молитва Аматэрасу-сама – и талисман загорелся, огонь перекинулся на дым, и тот обратился туманом, в котором сияли искры пламени. Ворвавшийся в комнату холодный воздух принес с собой запах благовоний и забрал остатки проклятой энергии, и Аямэ могла поклясться, что ощутила чье-то прикосновение к своему лицу, когда порыв ветра пронесся мимо нее.

Торопливо закрыв сёдзи, Аямэ приблизилась к Цубасе. Дыхание его стало ровнее и легче, лицо больше не выглядело бледной посмертной маской, а мелкие раны затягивались на глазах благодаря внутренней энергии.

Аямэ перевела дыхание и устало опустилась на пол.

– Больше никакого безрассудства. Оставь его мне, – с облегчением произнесла Аямэ, вновь смачивая ткань и вытирая грязь, кровь и выступивший пот с тела Цубасы.

Тишина, поселившаяся в комнате, больше не давила на Аямэ неподъемным грузом, который она не замечала прежде. И, закончив с омыванием, позволила себе наибольшую дерзость – обессилено повалилась на татами рядом с Цубасой, осторожно подползла к нему под бок и почти мгновенно уснула.

Он не просыпался уже пятый день.

Аямэ не знала, нормально ли это для ёкая, и даже не могла ни у кого поинтересоваться, а потому терпеливо, насколько могла, ожидала пробуждения Цубасы. Выглядел он хорошо: лицо больше не напоминало покойника, дыхание всегда оставалось ровным и чистым, раны затянулись, даже перья на крыльях начали отрастать, хотя проплешины все равно еще оставались, и из-за этого Цубаса выглядел несколько болезненным.

В дом она позволяла войти служанкам, но при этом следила за каждым их шагом, и Ясуси. Он с интересом наблюдал за тем, как Аямэ ухаживала за Цубасой, нерешительно касался черных перьев, когда ему позволяли, и с радостью выполнял мелкие поручения.

– Тетя, вас приглашает к себе Нобуо-сенсей, – нерешительно произнес однажды днем Ясуси. Он неловко мялся перед комнатой, с любопытством посматривая на спящего Цубасу, словно ожидал, что тот проснется в любой момент.

Аямэ нахмурилась. Она одновременно и ожидала этого вызова, и нет. Нобуо-сенсей позволил бы ей проводить дома столько времени, сколько необходимо Аямэ, но вряд ли эта вольность пришлась по нраву руководству. Пусть главой Бюро и оставался Нобуо-сенсей, он же принимал все основные решения касательно учеников и их обязанностей, но влияние на жизнь оммёдзи со стороны советников было ощутимым.

«Совсем как в клане».

– Присмотришь за ним?

– Ох! – Ясуси покраснел и тут же поклонился, оставаясь в таком положении дольше необходимого. – Прошу прощения, тетя, Нобуо-сенсей приглашает вас к себе не сейчас, а когда вам будет удобно! Мне следовало лучше выражать свои мысли!

– Поднимись, – отмахнулась от его слов Аямэ, – тебе всего шесть, ты не обязан уже сейчас следить за всем, что говоришь и делаешь.

– Но Като-сенсей учил…

Аямэ нахмурилась, и Ясуси тут же замолчал, виновато потупившись. Раздраженно фыркнув, Аямэ вновь перевела взгляд на спящего Цубасу, хотя мысли ее сосредоточились на упомянутом Като. Она знала его, пожалуй, слишком хорошо. Ровесник Йосинори, Като всегда стремился занять если не первое место среди оммёдзи Бюро, то хотя бы стоять с ним на одной ступени, но так и не смог достичь желаемого. Сперва из-за Аямэ, которую невзлюбил с первой встречи, а после и потому, что собственных сил ему хватало на призыв шести сикигами – хороший результат, но далеко не идеальный. В пятнадцать он понял, что не сможет добиться большего, к Йосинори продолжал относиться с должным уважением и почитанием, а вот отношения между ним и Аямэ стали еще более напряженными. И видимо, эту неприязнь он решил перенести и на Ясуси.

– Я поговорю с Като-саном, чтобы он больше не учил вас подобной ерунде.

– Он хороший учитель… – слабо начал Ясуси, но Аямэ его прервала:

– Ты правда так считаешь или просто не смеешь оскорбить наставника?

Ясуси промолчал, вновь опустив взгляд в пол. Что ж, она так и полагала. Может, следовало пригласить Като на тренировку и выбить из него все, что мешало в целом умной голове принимать верные решения?

– Тетя, – тихо позвал ее Ясуси, отвлекая от рассуждений, и Аямэ вновь едва заметно вздрогнула. Даже если больше она не выражала своего недовольства открыто, слышать непривычное обращение все еще было странно.

– Что?

– Я могу называть Карасу-тэнгу-сама дядей? Он ведь вскоре станет вашим супругом?

Аямэ задохнулась от вопросов, заданных невинным детским голосом. В ужасе уставившись на Ясуси, который смотрел на нее открыто и явно ждал ответа, Аямэ не нашлась что сказать.

Откуда такие мысли в столь юной голове?

– Тетушки-прислужницы сказали, что мужчина в доме незамужней девушки может быть, только если они вскоре станут супругами, – послушно ответил Ясуси на случайно заданный вслух вопрос.

– Не слушай все, что слышишь!

Ясуси нахмурился, не понимая фразу Аямэ, но у нее не было никакого желания пояснять. Так вот какие слухи уже поползли по Бюро. А если они дойдут до Сайто… Ничего хорошего из этого не выйдет. Она предполагала, во что это может вылиться: либо десяток ударов плетью, либо лишение титула наследницы и изгнание из клана, либо и вовсе смертная казнь. Все могло подойти, точное наказание зависело от настроения старейшин.

Мысль потекла дальше, устремилась вперед полноводной рекой и вылилась в океан злости, который никогда не успокаивался в душе Аямэ. Почему она должна скрываться? Отчего ей нужно следовать каким-то глупым правилам, когда почти все старейшины Сайто их не выполняют? С каких пор связь с ёкаями, что подчиняются приказам богов, стала грехом, от которого невозможно избавиться?

– Ты пугаешь ребенка.

Осипший тихий голос отвлек ее, и Аямэ обернулась столь резко, что взметнувшиеся волосы застелили глаза. На нее смотрел Цубаса. Уставшее выражение бледного лица, менее яркий взгляд – золото в левом глазу заметно потускнело – и едва заметная ухмылка в уголках губ.

– Карасу-тэнгу-сама! – Восхищение в голосе Ясуси казалось ощутимым. – Приветствую! Пусть Аматэрасу-сама осветит ваши дни и подарит благополучие!

– Как и тебе, дитя.

Цубаса попытался сесть, но ослабшее тело не позволило сделать это сразу, а потому Аямэ бросилась к нему. Руки оказались на его талии быстрее, чем она успела себя остановить, а Цубаса с легкостью принял помощь. Непозволительная близость. Опасная.

– Ступай и скажи Нобуо-сенсею, что я скоро навещу его, – обернулась Аямэ, но не отстранилась от Цубасы.

– Хорошо, тетя. – Ясуси бросил еще один заинтересованный взгляд на Цубасу.

– Позже поговорите, – уставшим голосом добавила она, из-за чего Ясуси широко улыбнулся.

– Благодарю!

Он едва не дрожал от восторга, когда торопливо кланялся и так же поспешно покидал их. Аямэ чуть нахмурилась – интерес Ясуси к ёкаям был слишком сильным, наверняка навеянным матерью-кицунэ и полукровкой-отцом.

– Я в порядке.

Ей стоило ожидать этих слов, но она все равно окинула Цубасу недовольным взглядом, прекрасно зная, что он еще недостаточно выздоровел, чтобы говорить столь уверенно. Вот только окажись она в подобной ситуации, и сама бы в первую очередь уверяла всех в своем благополучии.

– Ты проспал пять дней. Конечно, ты должен быть в порядке.

Цубаса усмехнулся, из-за чего глаза на мгновение засияли чуть ярче.

– Что-то подсказывает мне, даже окажись я при смерти, ты не изменишь себе и останешься такой же острой на язык.

Она ничего не успела ответить. Все, что Аямэ хотела сказать, застыло в горле и рухнуло вниз, отозвавшись тяжелым и частым биением сердца, – Цубаса легко посадил ее к себе на колени и прижал к груди, уткнувшись лбом в ее плечо. Если раньше Аямэ опасалась, что кто-то неправильно может понять их прикосновения, то теперь могла с уверенностью сказать, что ни у кого не останется никаких сомнений касательно их отношений.

И ей было совершенно все равно.

– Я не похожа на твою супругу.

Следовало сразу все прояснить. Отношения, рожденные в спасении, закрепленные опасностью и развивающиеся под угрозой смерти, явно в какой-то момент переросли дружеские. И Аямэ намеревалась дать им имя сейчас.

– Ты и не должна походить на нее. Я выбрал тебя именно потому, что ты – это ты. Только поэтому.

– Ты не избавишься от меня.

– И рад этому.

Аямэ чуть крепче прижалась к Цубасе, опасаясь смотреть на него. Слишком просто. В ее жизни никогда и ничего не происходило настолько легко: разговоры заканчивались ссорами или драками, желания приходилось подавлять, люди и вовсе старались избегать ее из-за странных глаз да способностей противостоять ёкаям. Хотя Аямэ признавала: она и сама никогда не стремилась идти на уступки и давно смирилась с тем, что отличается от большинства людей из своего окружения.

– Прекрати думать так много. Мы со всем разберемся.

Последние слова заставили Аямэ тяжело вздохнуть. Миг смешанной с недоверием радости заставил ее забыть о собственном клане. Они избегали ее больше десяти лет, но стоило ее жизни начать меняться, как они вспомнили о своей наследнице и решили портить ей жизнь.

– Просто запомни, что отныне ты мой ворон. Только мой.

Цубаса хрипло рассмеялся, почти сразу закашлявшись, но кивнул. Аямэ удовлетворенно выдохнула, хотя внутри все сжималось от напряжения. Она понятия не имела, что их ждет в будущем, но уже знала, что легко не будет. И ей следует подготовиться к любым неприятностям, которые могут их поджидать.

Пальцы рассеянно выводили узоры на коже Цубасы, пока его шумный вздох не заставил Аямэ замереть и осознать, что именно она делала. Хаори, наброшенное на голое тело, – только его она смогла надеть на Цубасу, проигнорировав нагадзюбан и кимоно, – распахнулось, и ее рука, как оказалось, все время лежала на обнаженном мужском плече. Мысли о семье настолько поглотили ее, что Аямэ допустила непростительную вольность. Какой бы наглой и уверенной Аямэ ни казалась, прежде она никогда не позволяла себе настолько неприличного поведения.

– Я… – Неловко взявшись за отворот хаори, она попыталась поправить одеяние, но сделать это правильно не выходило. Ткань то и дело сползала обратно, и Аямэ нервничала из-за этого все сильнее и сильнее.

Поцелуй в шею заставил ее замереть и взглянуть на Цубасу. Глаза его потемнели – черный казался бездонным омутом, а золотой теперь больше походил на янтарь.

Слова, которые Аямэ намеревалась сказать, затерялись где-то в горле, из головы исчезли все мысли, а мир сузился до размеров комнаты. Сухие губы теперь прижались к виску, коснулись щеки, опустились по скуле и сперва задержались под подбородком, а после замерли на изгибе шеи и ключицы.

– Только скажи – и я прекращу.

Аямэ прерывисто выдохнула. Вот она, та возможность, за которую зацепилась бы любая добропорядочная девушка, но все внутри воспротивилось этой мысли. Ее слова, что он ее ворон, так отчего же не привязать его сильнее? Не стать ближе, чем они уже были? Не рискнуть, как она делала годами, каждый раз в итоге достигая большего?

Вместо ответа Аямэ несколько неуверенно скользнула руками под ткань хаори и нерешительно положила ладони на плечи Цубасы. Объятия в тот же миг стали крепче, его губы двинулись вверх по шее, оставив после себя влажную дорожку, и замерли напротив ее губ.

Дыхания смешались: горячее – Цубасы, и поверхностное, рваное – Аямэ.

– Да?

Последняя возможность отступить.

Да простят ее предки Сайто и боги, но никогда прежде она не желала что-то – кого-то – так сильно, как его.

– Да…

В этот раз прикосновение ощущалось совершенно иначе. Без привкуса крови во рту и нависающей опасности поцелуй казался чем-то необычным, неясным. Поначалу Аямэ не могла сказать, нравится ли ей, – давление чужих губ на собственные было настолько непривычным, что хотелось отстраниться. Вот только осознание того, кто ее целует, не позволяло отступить. Цубаса целовал ее легко, нежно, почти невесомо, словно боялся испугать, и это позволило Аямэ окончательно отдаться ощущениям.

Ладони скользнули по плечам, распахивая хаори и обнажая его грудь. Движения становились быстрее, лихорадочнее, дыхание чаще, а поцелуи – настойчивее. Аямэ едва хватало воздуха, но и оторваться от Цубасы она не могла, да и не хотела. Сосредоточилась на нем и ощущениях, которые он ей давал.

Крепкие ладони прошлись по ее спине, легли на талию и в одно движение изменили позу. Теперь Аямэ не просто сидела на коленях Цубасы – бедра обхватили его талию, сблизив их еще больше.

Слишком близко, непозволительно настолько, что даже прилюдная казнь не очистит ее от позора.

Аямэ было все равно.

Она горела, а каждое прикосновение Цубасы остужало разгоряченное тело. Он ее. Только ее. Ее мужчина, ее ёкай, ее избранник. Не навязанный семьей супруг, не тот, кого она бы никогда не приняла. Нет, Аямэ сделала выбор сама и намеревалась отдать ему всю себя в ответ на то, что Цубаса выбрал ее.

Неуместная мысль, что когда-то Аямэ предпочла бы умереть, чем иметь что-то общее с ёкаем, заставила широко улыбнуться, и она поспешила поцеловать Цубасу, неумело повторяя его действия. Руки не останавливались ни на мгновение: Аямэ стащила с Цубасы хаори, следом избавилась и от собственного, а после сняла и кимоно. Тонкий нагадзюбан, оставшийся единственной преградой между их телами, казался сейчас жестким и колючим, так что хотелось сбросить его как можно скорее и убедиться, что они идеально подходят друг другу, как не раз ощущалось во всех их действиях и движениях.

Губы Цубасы спустились ниже, прошлись по ключице, скользнули между грудей и замерли там, опаляя тонкую кожу горячим дыханием. Аямэ содрогнулась всем телом, замерла от волнения и шумно выдохнула, несколько нерешительно зарываясь пальцами в волосы Цубасы.

– Почему ты? – сдавленно прошептал он. – Почему из-за тебя я лишаюсь терпения и становлюсь безумным?

Цубаса поднял голову, встречаясь взглядом с Аямэ. Исчезло все вокруг: звуки, предметы, ощущения чего-то помимо прикосновений. Остались только они.

– Пусть Аматэрасу-омиками станет свидетелем. Я выбираю тебя, Аямэ Сайто, сейчас, сегодня и всегда.

Она словно ждала именно этих слов. Влажный и неловкий поцелуй, который начала Аямэ, быстро превратился в настойчивый, касания стали увереннее, а каждое движение – решительнее. Одежда, мешающая и торопливо сброшенная, смятой кучей лежала на полу, пока Аямэ и Цубаса изучали друг друга. Ее пальцы чертили дорожки по его покрытой шрамами коже, а он запоминал каждый ее изгиб своими ладонями.

Движения ускорялись, прерывистое дыхание сменилось хриплыми стонами, тела покрывались отметинами, кричавшими, что отныне эти двое неразрывно связаны. И когда единение достигло своей вершины, их мир, заключенный в стенах небольшого дома, озарился золотом.

И Аямэ не могла не думать, что в это мгновение она была по-настоящему счастлива.

Глава 15. Круг сужается

Никто в Бюро, за исключением слуг, не реагировал на совершенно недостойное поведение Аямэ. Оммёдзи предпочитали игнорировать, как служанки бросают осуждающие взгляды на их сестру, как то и дело перешептываются, прикрывая рты рукавами, как хмурятся, порой завидуя той легкости в поведении, которую могла себе позволить Аямэ, но никогда – они.

С детства привыкшие, что место женщины – рядом с мужчиной, никто из работавших в Бюро и не владеющий искусством оммёдо не мог принять столь неправильное поведение.

Сперва о женщине заботится отец, после она уходит к супругу и должна благодарить его семью, что ее приняли. Родить обязана сына, а после исполнения долга ее жизнь посвящается детям. И лишь в старости женщина предоставлялась себе и собственным интересам. Пусть оммёдзи и отличались от обычных людей, но многие ожидали, что столь простые правила, установленные предыдущими поколениями, свойственны и девушкам в Бюро. Тем более что эту мысль, взращенную в умах мужчин с младенчества и переданную дальше сыновьям, пришедший к власти сёгун лишь укрепил и поддерживал.

Потому поведение Аямэ – вызывающее, наглое – стало главной темой обсуждений. Ни одна другая женщина в Бюро не подвергалась столь сильному порицанию, как она, но никто из слуг не смел ни сказать что-то Аямэ, ни пожаловаться на нее Нобуо-сенсею. Оммёдзи, пусть и подчинялись императору и сёгуну на словах, на деле же в первую очередь исполняли волю богов и защищали людей от ёкаев, и судить их по общепринятым меркам запрещалось.

И то, как обычно скрытый от любопытных глаз ёкай стоит рядом с Аямэ, как легко он касается ее, как они называют друг друга по имени, – ничто из этого не могло не стать поводом для обсуждений. Неслыханная, вопиющая дерзость и вульгарность, за которую в приличном обществе Аямэ бы давно изгнали из семьи, лишили имени и отправили выживать в кварталы юкаку.

Аямэ подобные слухи среди слуг не волновали. Почти все пришли работать в Бюро от отчаяния: без семьи и средств для существования половина присматривающих за Бюро людей скитались бы на улицах, влача жалкое существование и выпрашивая монеты у тех, кому в этой жизни повезло больше. Никто не рисковал лишиться крыши над головой и той небольшой оплаты, которую им давали оммёдзи.

Но это все равно не мешало слугам сплетничать.

Середина весны выдалась теплой настолько, что казалось: наступило лето. Аямэ рассеянно откинула со лба прилипшие волоски и поудобнее перехватила рукоять вакидзаси, принимая стойку. Като напротив впился в свой клинок, словно готовился противостоять сотням ёкаев, а не проводил тренировочный поединок с Аямэ. Подобная вера в ее силы была приятной, но и оскорбительной. Она не намеревалась его убить, лишь немного проучить. Даже если это длилось уже второй месяц.

– Еще раз!

– Сайто-сан, думаю, на сегодня достаточно. – Кривая улыбка Като вместо ожидаемо успокаивающей больше походила на оскал, одновременно вобравший в себя раздражение и угрозу.

– Мы ведь только начали.

Конечно, она лгала. Они провели на тренировочной площади все утро, солнце горело высоко в небе, близилось время обеда, но Аямэ намеревалась оттачивать свои навыки с вакидзаси так долго, насколько возможно.

Като что-то раздраженно проворчал себе под нос, но принял стойку. Выглядел он измученным и уставшим, лицо покраснело от напряжения и жары, но в глазах горело упрямство, слишком хорошо знакомое Аямэ, из-за чего она улыбнулась – зло и довольно.

Она набросилась на него так быстро, как только могла, не используя при этом ки. Като выругался сквозь зубы, блокируя удар, отступал, пытался проводить собственные атаки, но ни одна не попала в цель – Аямэ уходила от выпадов, изгибалась, скользила и при этом не забывала разить сама.

Мир выглядел острее и ярче. Прежде она не воспринимала поучения Нобуо-сенсея всерьез, что контроль энергии отражается и на теле, но сейчас слова обрели смысл.

Проверка запечатанных богов почти всегда заканчивалась сражением. Их дома оказывались разрушены, и только земля, огражденная силами преданных Небесам богов, сдерживала проклятых на месте, не позволяя устраивать бесчинства среди людей.

Все битвы отличались друг от друга, а потому Аямэ с Цубасой приходилось искать новые способы противостоять богам. Порой боги обращались в зверей столь огромных, жестоких и проворных, что за их движениями с трудом удавалось уследить даже при помощи ки. Иногда проклятая энергия меняла богов настолько, что те теряли любое сходство с живым существом и больше походили на сгустки тьмы, для которых оружие не представляло никакой опасности. Другие боги оставались в своем изначальном обличье, но энергия Ёми настолько извратила их души и силы, что они противостояли любым атакам, и из-за этого битва затягивалась, заставляя Аямэ и Цубасу использовать все силы, чтобы победить.

Каждое новое противостояние богам становилось испытанием. Они сражались до изнеможения, спасали друг друга, тратили всю энергию, получали раны, порой оказывались в шаге от гибели, но все равно выживали, чтобы после вернуться в Бюро уставшими, измотанными, но выполнившими поручение.

Почти никто из оммёдзи не реагировал на присутствие Цубасы. Черные крылья все еще привлекали внимание, но в остальном оммёдзи лишь вежливо приветствовали его и дальше занимались своими делами. Уже привычные и к нему, и к лисицам, которые то и дело появлялись в Бюро, чтобы забрать «своего человека для нового путешествия», все смирились с ёкаями.

Сражение с Като продолжалось. Он двигался уверенно, каждый шаг был твердым, чтобы ни один враг не мог сбить его с ног, руки крепко сжимали клинок, а удары наверняка бы достигали цели, если бы противником оказался кто-то другой.

Для Аямэ даже без ки движения казались легкими и простыми. Она замечала и предугадывала каждый шаг Като, невольно удивляясь, почему раньше собственное тело ощущалось тяжелым, а глаза не поспевали за некоторыми выпадами. Сейчас все воспринималось иначе, настолько, что Аямэ пришлось отступить не для того, чтобы уйти от удара, а чтобы получить небольшой перерыв и убедиться, что ее ки по-прежнему закрыта.

Этого отступления оказалось достаточно, чтобы Като решил показать все, на что способен. Он в одно мгновение стал быстрее и проворнее, резче, так что Аямэ пришлось попятиться и перейти в оборону, а не просто уворачиваться от выпадов. Во взгляде противника мелькнуло что-то дикое, неуправляемое, из-за чего Аямэ ощутила: сейчас случиться что-то, чего она не избежит.

Вакидзаси Като обрушился на нее с такой силой, что тренировочный клинок, который она использовала, треснул, когда Аямэ заблокировала удар. Она на миг зажмурилась, опасаясь осколков, и тут же сделала шаг назад, предчувствуя, что Като воспользуется этим. Так и вышло: шею обдало потоком воздуха от взмаха лезвия, а следом ее ударили в грудь настолько сильно, что Аямэ закашлялась от боли, – если ей не сломали кости, то те точно треснули.

Она распахнула глаза, готовая противостоять Като, но того рядом не оказалось. Вместо него стоял Цубаса с взъерошенными перьями, а напротив него, встопорщив четыре огненно-рыжих хвоста, рычала кицунэ.

– Довольно, успокойтесь! – Мирное замечание Нобуо-сенсея проигнорировали. Наоборот, ёкаи словно еще больше разозлились. – Карасу-тэнгу-сама, это лишь тренировка.

– Вот только Аямэ не использовала ки, а эта прохвостка поделилась своей энергией с тем парнем! – сквозь зубы ответил Цубаса, не отводя взгляд от кицунэ.

– Она же Сайто! Не о ней ли говорят как о сильнейшей девушке-оммёдзи? Или не верите в ее силы? А может, слишком боитесь за свою любовницу?

Лиса издевалась, Аямэ видела это слишком хорошо и не понимала, отчего Цубаса реагирует столь остро. Все в его позе кричало, как сильно он хочет вцепиться в кицунэ, но сдерживается. А та только улыбалась еще шире и теперь уже довольно размахивала хвостами за спиной. Ее лисьи уши подрагивали, словно пытались услышать приближающуюся опасность, так что она наверняка остерегалась Цубасы и лишь внешне казалась спокойной и собранной.

– Прекратите, – потирая грудь, твердо произнесла Аямэ, бросая недовольный взгляд на лисицу, которая тут же улыбнулась ей в ответ, и взмахнула тонкой рукой, пытаясь привлечь к себе еще больше внимания. – Нобуо-сенсей прав – это просто тренировка.

– На обычных тренировках тебе не ломают кости! – Теперь Цубаса смотрел на нее. Золотой глаз горел, ослепляя, так что Аямэ предпочла сосредоточиться на его недовольном изгибе рта и движении губ.

– Но их ломают в реальном бою. И противник вряд ли будет сражаться честно, и вмешательство кицунэ послужило хорошим напоминанием, что враг использует для победы все доступные ему способы.

– Хочешь сказать, что без Ёсико-сан я бы не смог тебя одолеть?

Вопрос Като прозвучал так зло и неожиданно, что все присутствующие посмотрели на него. Растрепанный и уставший, он так крепко сжимал вакидзаси, что на побелевшей руке проявились жилы. Лицо же, наоборот, покраснело от злости, ноздри раздувались, а губы сжались в такую тонкую полосу, что напоминали нить.

– Ты слабее меня. – Аямэ не хвасталась, только сказала истину, но ее слова еще больше разозлили Като.

– Тебе повезло родиться с благородной кровью в именитом клане. Будь мы в одинаковом положении, ты бы не достигла того, что у тебя есть сейчас.

Ей словно отвесили незаслуженную пощечину. Повезло родиться среди Сайто? Одинаковое положение?

Като Масааки рос в любящей семье. Его отец держал лавку с мясом, доставшуюся ему от своего отца. Отказавшись от договорного брака, его отец выбрал в жены слабовидящую, играющую на биве[110] девушку, в которую влюбился, как только встретил, и семья Като приняла ее. Невестку стали ценить еще больше, когда она подарила трех сыновей за первые пять лет брака, младшим из которых стал Масааки, стоявший сейчас перед Аямэ и утверждавший, что ей повезло с семьей.

– Ты понятия не имеешь, что значит родиться Сайто, – сдавленно ответила она, взяв себя в руки.

– Почет и уважение? Ки, которая течет по телу, стоит только сделать первый вдох?

– Ну-ну, довольно! – Ёсико возникла перед Като и заставила его взглянуть на себя – пальцами одной руки она ласково обхватила его подбородок, поворачивая голову, второй сжала его руку, что еще крепче стиснула вакидзаси. – Ты силен. Иначе бы мы с тобой не сражались против богов.

Глубокий чувственный голос достаточно отвлек Като, чтобы он кивнул и сосредоточился на Ёсико, забыв про Аямэ. Позволив увести себя с тренировочной площадки, он даже не взглянул на Аямэ и Цубасу, лишь поклонился Нобуо-сенсею и скрылся из виду, гордо вскинув подбородок. Ёсико, верно следующая за ним, виновато улыбнулась, торопливо склонила голову на прощание и поспешила за Като, оставив после себя легкий аромат цветущего жасмина.

Аямэ перевела взгляд на Цубасу. Раздраженный, взъерошенный, он словно готовился в любой момент ринуться в драку. Это так сильно отличалось от его обычного поведения, но при этом было свойственно самой Аямэ, что она замерла, прежде чем успокаивающе коснуться спины Цубасы. Помогло, но недостаточно, чтобы злость окончательно покинула его тело.

– Они уже ушли, приди в себя.

– Я и так в себе. – Цубаса нахмурился еще сильнее, так что шрам стал глубже и четче, перетягивая на себя внимание. – А вот он безумен, если считает, что только происхождение влияет на то, каким оммёдзи ты станешь.

– Но Като-сан видел иной пример. Йосинори и я как раз из тех, кто наделен ки от рождения именно из-за предков, но никак не потому, что…

– Ки безгранична, – прервал ее Цубаса с усталым выдохом. – Неважно, в какой семье ты родился – среди бедняков или у самого императора. Ки доступна любому человеку, разница лишь в том, как ее в себе взращивать. Да, некоторые люди более восприимчивы к энергии, их тела лучше впитывают ки и поддаются ее влиянию. И поверь, Като-сан слаб не потому, что родился в простой семье, а лишь потому, что в какой-то момент решил, что достиг своего предела и не способен на большее. Людской разум и собственные предубеждения – оковы, мешающие любому человеку двигаться дальше.

Устало сжав переносицу, Цубаса покачал головой. Аямэ его не торопила, на личном опыте зная, что никакие слова не помогут успокоиться, когда все внутри клокочет от злости.

Тишину тревожил щебет птиц, в который Аямэ старалась не вслушиваться. Порой, в такие моменты, как сейчас, когда она уставала и не использовала внутреннюю энергию, кикимими напоминал о себе разрозненными голосами, но Аямэ научилась сдерживать дар. Пусть иногда он и казался скорее мешающим, пользы от него было больше, и только поэтому Аямэ не бросилась на поиски дзинко с требованием забрать подарок.

Резко склоненная набок голова Цубасы отвлекла ее. Прежде она видела подобное – в такие моменты кто-то из богов Небес взывал к Цубасе как к посланнику, и ему приходилось торопливо прощаться, дабы исполнить божественную волю.

– Ятагарасу-ками-сама призывает к себе, – обернувшись к Аямэ, несколько виновато произнес Цубаса.

– Ступай, не стоит заставлять богов ждать.

«Тем более когда это твой отец».

Последние слова она не произнесла. Цубаса никому не рассказывал, кто он. Все обращались к нему не иначе как Карасу-тэнгу-сама, словно, вырвав глаз, он отрекся и от собственного имени. Аямэ никогда не спрашивала, почему он скрывает имя, хотя многие знали о его прошлом, но надеялась, что однажды Цубаса расскажет.

Как только он исчез в шелесте крыльев и запахе ветра, к Аямэ подошел Нобуо-сенсей. Он молчал. Не обвинительно, как это бывало раньше, когда Аямэ провинилась и он ждал чистосердечного признания. Не пугающе, что Аямэ видела лишь однажды, когда молчаливая злость направлялась на вселившегося в мико мононоке.

Возникшая тишина больше походила на добровольное уединение. Чувство спокойствия и расслабленности позволяли собраться с мыслями и подготовиться к любому разговору, который мог начать Нобуо-сенсей.

– Ты выросла. – Слова звучали мягко и довольно, наполненные гордостью и одобрением.

– Я уже давно… – начала Аямэ, но ее перебили, покачав головой.

– Можно вырасти телом, но остаться младенцем в своих поступках, мыслях и даже душе. Ты же стала достаточно зрелой, чтобы избавиться от собственных предрассудков. Вот о чем я говорю.

Аямэ промолчала, догадываясь, о чем говорит Нобуо-сенсей, но все же решила убедиться:

– Вы о моем отношении к ёкаям?

Он улыбнулся, кивнул и сразу же дополнил:

– Не позволяй Сайто узнать об этом. Ты не просто стала мягче и спокойнее к ним относиться, ты…

– Об этом можно и не говорить, – твердо ответила Аямэ, стоило Нобуо-сенсею замяться. Она знала, что скрывалось за задержкой. Как знала и то, что уже поздно волноваться. После ее довольно яркого возвращения в Бюро вряд ли хоть какой-то из слухов не дойдет до клана.

Достаточно одной болтливой служанки, и тогда…

– Прислуга ничего не скажет, – словно прочтя мысли Аямэ, произнес Нобуо-сенсей. – Здесь каждый дает нерушимую клятву. Все, что происходит с оммёдзи Бюро, касается только оммёдзи Бюро и никого более. Но за пределами наших земель будь осторожнее.

– Благодарю, Нобуо-сенсей! – Аямэ поклонилась так глубоко, как могла, стараясь игнорировать нарастающую боль в груди. Удар Като не прошел просто так, и ей следовало как можно быстрее показаться лекарям.

– Ступай. После обеда тебя ждут в храме. Каннуси передал, что несколько детей проявили себя и могли бы стать в будущем оммёдзи, и я бы хотел, чтобы ты взглянула на них.

От былой еще мгновение назад благодарности не осталось и следа.

– Почему именно меня вы отправляете к детям?

– Ты им нравишься. И хорошо умеешь с ними общаться.

Вряд ли то, что они молчат от страха перед ней, можно назвать хорошим общением, но Аямэ предпочла ничего не говорить. Она не любила детей. Единственным исключением – и она это признавала – оставался Ясуси, но лишь потому, что являлся ее племянником.

Аямэ скривилась, как от кислого юдзу, поклонилась, на этот раз не настолько глубоко, но все так же почтительно, и, попрощавшись с тихо посмеивающимся Нобуо-сенсеем, направилась к лекарям. Следовало не только узнать, насколько серьезна рана, но и пополнить запасы трав и настоек, которые могли пригодиться в дороге.

У лекарей она не задержалась. Занятые исцелением оммёдзи, что пострадал от столкновения с мононоке, на Аямэ почти не обратили внимание. Поспешно осмотрев ушиб и выдав лекарства, ее выставили вон, вновь занявшись раненым, так что Аямэ решила сразу направиться в храм, надеясь, что там ее не задержат надолго. Местные мико любили слушать истории о ёкаях, и избежать их расспросов получалось нечасто. Они собирались группами, окружали оммёдзи и смотрели на них умоляющими глазами, так что оставалось смириться и поведать им о каком-нибудь путешествии.

Тело отреагировало быстрее, чем разум, когда Аямэ замерла посреди дороги. Несколько мгновений она не понимала, что именно заставило ее застыть на месте, а после взгляд наткнулся на совсем еще молодого каннуси, что прежде явно спешил в храм. Парень, чуть старше самой Аямэ, с открытым ртом смотрел в одну точку, и разве что по его подбородку не стекала слюна, как у безумцев, которых она видела прежде. Недовольно нахмурившись, Аямэ хотела пройти мимо, но все же проследила за взглядом каннуси и безошибочно наткнулась на старую – во всех смыслах – знакомую, которую совершенно не ожидала увидеть.

Генко, лениво разглядывая цветущие деревья персика, не менее лениво поедала данго, игнорируя все и всех. На нее смотрели многие, как вдруг осознала Аямэ. Несколько девушек, пришедших в храм помолиться, чтобы родители нашли им доброго мужа, или чтобы уже выбранный супруг был хорошим человеком, или за чем там вообще эти девицы ходят в храмы, сбившись в стайку завистливо рассматривали кицунэ. Роскошное, вышитое пионами розовое кимоно само по себе выглядело прекрасно, а на Генко – соблазнительно очаровательной и нечеловечески красивой – смотрелось и вовсе идеально. Пусть Аямэ не особо интересовали столь женские вещи, но даже она понимала, почему девушки пялились на нее.

Не отрывали глаз от Генко не только молодой каннуси и девушки. Пара мужчин почтенного возраста качали головой и говорили что-то о том, что слишком стары, а иначе… Аямэ, не желая слушать старческие фантазии, торопливо перевела внимание на мужчину, который приосанился и готовился подойти к Генко.

В другой день Аямэ бы понаблюдала за тем, как наглеца проучат, не давая и шанса сблизиться с Генко, но сейчас хотелось как можно скорее разобраться с возможными учениками, вернуться домой и прилечь, чтобы глухая боль прекратила отдаваться в ребрах от каждого шага. Хватит одной ночи, чтобы ки исправила ситуацию, но пока что об отдыхе Аямэ могла только мечтать.

– Мир вряд ли видел цветы краше… – начал мужчина, улыбаясь равнодушно взглянувшей на него Генко, но его нагло прервала Аямэ:

– И вряд ли увидит.

Он вздрогнул всем телом, резко обернулся и тут же отшатнулся от Аямэ, прямо смотревшей ему в глаза.

– Проклятая!

Аямэ знала: окажись у мужчины под рукой бобы или офуда, он бы не раздумывая бросил их в нее, уверенный в собственных действиях. Подобное происходило не раз. Но она уже несколько месяцев не общалась с обычными людьми, сосредоточенная на поисках проклятых богов, поездках в Сакаи, где на Сайто не реагировали подобным образом, и всегда возвращалась в Бюро, в котором никто не обращал на нее внимания.

Но в мире ее глаза все еще считали проклятыми, о чем она невольно забыла.

– Благословенная. Не стоит путать. – Обманчиво ласковый голос Генко таил в себе опасность, которую мужчина ощутил. Пустая палочка данго вращалась между тонкими пальцами с поразительной скоростью, словно предупреждая, что в умелых руках способна превратиться в оружие. Ки растеклась по земле, слишком тонкая и почти неуловимая, но угнетающая и острая как игла, и подбиралась к каждому, кто смотрел на них.

Бросив напоследок испуганный, но все еще заинтересованный взгляд на Генко, мужчина покосился на Аямэ, что-то пробормотал себе под нос и торопливо ушел, больше не оглядываясь.

Аямэ осмотрелась. Все, кто прежде не мог оторвать глаз от Генко, спешили уйти, отводили взгляды, негромко перешептывались и сжимали в руках омамори. Прежняя заинтересованность сменилась страхом.

– Ты пугаешь людей.

– Лучше так, чем позволить им и дальше смотреть на меня как на скот, что продают на рынке. Красивая женщина еще не значит слабая, покладистая и жаждущая внимания. – Генко говорила резко, хлестко, словно орудовала острым клинком. – Не позволяй никому считать себя слабой, кроме тех случаев, когда это может помочь тебе выбраться из неприятностей.

– Откуда такое желание поделиться знаниями? – Аямэ бы рассмеялась, если бы не опасность, что грудь разболится сильнее.

– Порой и такое случается. – Генко пожала плечами. – В любом случае я пришла к тебе, чтобы сообщить, что мы забираем с собой Ясуси на какое-то время.

– Разве вы не постоянно в опасности?

– Ты же не думаешь, что мы не сможем защитить собственного сына? Йосинори сейчас в Бюро, обсуждает детали с Нобуо-сенсеем и забирает Ясуси. Должно быть, вы разминулись.

Генко улыбнулась – криво и коварно, как делала каждый раз, когда планировала что-то, что наверняка заставит Аямэ злиться и обвинять ее в безрассудстве. Она бы смирилась с подобным, если бы Генко не втягивала Йосинори в свои безумства.

– Ты сумасшедшая лисица, а если враг окажется…

Аямэ замерла на полуслове, потому что Генко оказалась перед ней так быстро, что даже воздух не всколыхнулся от ее движения. Повела носом принюхиваясь, глаза сузились, и казалось, что в любое мгновение на голове Генко возникнут лисьи уши, но она сдержалась, только потянулась к Аямэ отсутствующей рукой. Быстро поняв свою ошибку, Генко тут же вцепилась в Аямэ здоровыми пальцами и крепко сжала ее запястье, не то считывая сердцебиение, не то желая сломать его.

– Кто бы мог подумать!

Она улыбнулась так широко, что Аямэ поняла: ничего хорошего ждать не стоит. Генко замерла, глаза ее лихорадочно скользили по лицу Аямэ, рука стискивала запястье, но большой палец аккуратно и нежно поглаживал проступающие сквозь тонкую кожу синеватые вены. Больше похожая на лисицу, готовую к прыжку, чем на женщину, Генко прищурилась и захохотала.

– Да благословят тебя великие боги, мне не показалось! Ты действительно связала свою судьбу с ёкаем! – Генко снова рассмеялась, из-за чего у Аямэ появилось острое желание прикончить лисицу на месте. – Думаю, даже боги не могли бы предвидеть подобный исход.

– Понятия не имею, о чем ты.

– Аямэ-тян, я кицунэ, во мне от рождения заложена способность ощущать такие связи. – Генко коротко рассмеялась, но почти сразу посерьезнела. – Чем больше времени вы будете проводить вместе, тем очевиднее станут нити, связывающие вас. Любой ёкай, что увидит вас рядом, тут же все поймет, а в будущем все станет очевидно и для оммёдзи. Готова ли ты к этому?

Первой реакцией было согласие, твердое и безоговорочное, но напряжение, с которым Генко смотрела на Аямэ, заставило не торопиться с ответом. О них с Цубасой узнают. Аямэ и не намеревалась держать все в тайне до конца своей жизни, но внутри все равно все сжалось от смутной тревоги.

Ответить она не успела. Генко отпустила ее руку, поправила рукава кимоно и, не глядя на Аямэ, произнесла ровным, спокойным голосом:

– В любом случае я ждала тебя не только для того, чтобы рассказать про Ясуси. Аматэрасу-сама отчего-то заинтересована в тебе и попросила передать кое-что: «Будь осторожнее, ведь противник ближе, чем ты можешь предположить».

Аямэ нахмурилась, закусила губу и требовательно взглянула на Генко, которая продолжала поправлять кимоно. Какое-то время они так и стояли: напряженная и недовольная Аямэ, не отводящая взгляд от кицунэ, и равнодушная, расслабленная Генко, делающая вид, словно не замечает пристального внимания оммёдзи.

– Аматэрасу-ками-сама больше ничего не сказала. Тысячи лет назад она решила не вмешиваться напрямую в дела людей и дала соответствующую клятву, за нарушение которой ее покарают Небеса. Но и оставить вас она не способна, а потому порой помогает тем, кто ей нравится, вот такими подсказками. Прости, но большего ты не узнаешь.

Генко оторвала взгляд от своего одеяния и вновь сосредоточилась на Аямэ. В темных глазах мелькнула золотая искра и почти сразу исчезла, Генко тяжело вздохнула и покачала головой.

– Мне пора, Инари-сама призывает. Передай Йосинори, что к вечеру я вернусь и мы вместе отправимся в путь. – Она сделала шаг назад, уже готовая уходить, но остановилась, будто о чем-то вспомнила. – Последнее.

Тонкий когтистый палец едва ощутимо коснулась лба Аямэ, послав по телу мягкую энергию, что практически мгновенно убрала боль в ребрах. А после Генко исчезла в легкой дымке, словно ее никогда и не было на улицах Хэйана. Люди продолжали гулять, сосредоточенные на собственных мыслях или на разговорах со спутниками, куда-то торопиться, но никто не заметил, что прямо на их глазах исчезла женщина, оставив после себя легкий аромат цветущей сливы.

Не стоило удивляться, но Аямэ все равно несколько недоуменно посмотрела на людей, а после покачала головой. Они забыли, что видели сошествие богов во время Обона[111], так почему не могли не заметить неожиданное исчезновение человека?

Глубоко вздохнув, Аямэ направилась в храм, нахмуренная и напряженная. Слова Аматэрасу отдавались внутри смутной тревогой и оставляли больше вопросов, чем ответов. Она – да и все оммёдзи – знала, что среди них есть предатель. Что среди тех, кому они привыкли доверять, есть кто-то не заслуживающий такого доверия. Что, уйдя однажды помогать людям, они не вернутся. Но меньше всего Аямэ ожидала, что враг может оказаться так близко, что Аматэрасу-сама решит помочь с его поисками.

Голова кружилась от предположений. Кто-то из Бюро? Или из семьи? Возможно, Тосиюки-сан? Хотя это казалось маловероятным – он слишком сильно пострадал от ёкаев, чтобы заключить с ними сделку. Рюити? Слишком глуп и заносчив, чтобы провернуть такое. Рёта… в памяти всплыло сражение по пути в Сакаи, в котором только он остался невредим. Или Хитоси – тихий, замкнутый брат, единственный родственник, которого Аямэ могла назвать семьей? Но он пострадал от ёкаев не меньше Тосиюки, если не больше, ведь именно они лишили его отца. И это не мог быть Цубаса, только не он…

Тревога заполняла все естество, вытесняя здравый смысл и холодный рассудок.

Враг рядом. Враг рядом. Враг рядом.

Мысль безостановочно вращалась в голове, пока Аямэ не заставила себя отбросить ее, но и тогда она не ушла окончательно. Аямэ нуждалась в отвлечении, в чем-то, что помогло бы хоть ненадолго заглушить голос в голове.

Птичий стрекот на ветвях стал благословением Небес. Аямэ расслабилась и позволила кикимими захватить ее. Щебет сменился птичьими голосами, наперебой галдящими о собственных проблемах. Их треск быстро вытеснил мысли и превратился в неразборчивый шум, на который Аямэ могла не обращать внимания, но который при этом не позволял сосредоточиться на собственных рассуждениях.

Дальнейший путь прошел легко, позволив Аямэ ненадолго прекратить подозревать всех, кто ее окружает. Она дождется Цубасу и с ним обсудит свои тревоги и домыслы, а пока ей нужно попасть в храм и узнать, действительно ли среди учеников есть те, кто способен в будущем стать оммёдзи.

Глава 16. Раскрытая тайна

Бог цветов походил скорее на бога сражений. Огромный и неповоротливый на первый взгляд, он бросался на Аямэ и Цубасу с яростью и жестокостью раненого зверя. Внешне больше схожий с медведем, чем с человеческим обликом бога, он то и дело метал в Аямэ валуны и огромные глыбы земли, от которых она едва уворачивалась, пока Цубаса старался достать его сверху.

Толстая кожа, подобно крепчайшим доспехам, отказывалась поддаваться атакам. Аямэ не знала, сколько времени они сражались, но на теле бога не появилось ни одной раны, в то время как она рассекла губу и едва не выбила себе плечо, а Цубаса лишился нескольких перьев.

– Скажи честно: боги дают нам наиболее проблемных проклятых? – уходя от очередного удара, выкрикнула Аямэ и бросила злой взгляд на противника, который в ответ громко зарычал. – Я не видела ни одного оммёдзи, который бы возвращался в Бюро в таком состоянии, как мы с тобой!

Цубаса многозначительно промолчал, на что Аямэ недовольно фыркнула и тут же припала к земле, избегая летящего в нее камня. Сикигами налетел на бога, но его сразу откинули в сторону, как провинившегося щенка. Волк заскулил, но почти мгновенно встал на лапы и вновь кинулся в атаку, ища слабое место врага.

– Огонь! У тебя есть огонь? – Неожиданный крик заставил Аямэ вскинуть голову, выискивая взглядом Цубасу, и это спасло ее от очередного ранения. Бог обрушился на нее сверху всем телом, но Аямэ ускользнула в сторону, спасенная собственной змеей от удара.

Мешочек с талисманами Аямэ потеряла в самом начале сражения, когда пыталась достать омамори, надеясь, что они помогут сдержать ярость бога, но тот напал первым. Брошенная в них балка заставила Цубасу дернуть Аямэ на себя и взмыть с ней в воздух, ругаясь сквозь зубы. Из-за резких движений, попыток увернуться от летящих в них камней, разбушевавшейся проклятой энергии и необходимости обнажить клинок для боя Аямэ не заметила, как потрепанный ремешок порвался и мешочек, прежде прикрепленный к поясу, сорвался вниз.

Она не представляла, где его искать. Развороченная, прикрытая опавшими ветвями земля, по которой струились нити проклятой энергии, и продолжавшие сыпаться на голову валуны не позволяли осмотреться и найти необходимое. Аямэ взяла огненные талисманы. Запечатанное на ткани благословение Аматэрасу-ками-сама, способное очистить любое проклятие и уничтожить любого ёкая, – разумеется, Аямэ всегда носила с собой такие талисманы на случай, если ки ослабнет или придется сжигать тела погибших оммёдзи.

Но сейчас от этого не было толка, потому что Аямэ не видела проклятый мешочек! Насыщенно-алая ткань не выделялась среди темноты земли и зелени травы и, казалось, провалилась в глубины Ёми, потому что в глаза не бросалось ни единого яркого проблеска.

– Не это ли ищет малышка оммёдзи?

Скрипящий, как иссохшее дерево на ветру, голос раздался неожиданно близко, и Аямэ торопливо отбежала в сторону, уходя подальше от его обладателя. Бог застыл, сосредоточившись на новом голосе, и это позволило Аямэ рассмотреть ёкаев.

Их было двое. Одна – старая, сморщенная, с повисшей обнаженной грудью, облаченная в потрепанные и порванные хакама – хихикала тем скрипучим голосом, который Аямэ слышала. Вторая – ее спутница – казалась более пугающей. Одетая в хорошее кимоно, с цунокакуси[112] на голове, безликая. На ее пустом, лишенном каких-либо черт лице сохранилась только улыбка, такая широкая, что уголки губ почти дотягивались до ушей, открывая пасть с охагуро[113] на зубах. Ни бровей, ни глаз, ни носа, только рот. На вытянутой руке, аккуратно придерживая рукав кимоно, она держала двумя тонкими длинными пальцами кожаный шнурок, на котором болтался мешочек с талисманами.

– Куродзука[114] и Охагуро-Бэттари[115]. – Цубаса приземлился рядом с Аямэ, задвигая ее себе за спину. В другой ситуации это казалось бы уместным, но сейчас она не могла с уверенностью сказать, что никто не нападет на них сзади. Из-за энергии Ёми присутствие других ёкаев не ощущалось, а потому опасность могла поджидать повсюду.

– Птенец знает нас! – радостно воскликнула Куродзука, поворачиваясь к своей молодой спутнице.

– Сложно не знать ту, которая убила собственную беременную дочь.

– Тебе ли обвинять меня в подобном грехе? – Глаза Куродзуки сузились, улыбка сползла со сморщенного лица, превратившись в оскал.

Цубаса замер. Руки сжали танто, которые он не выпускал с самого начала сражения, челюсть напряглась, но в ответ он ничего не сказал, лишь нахмурился еще сильнее.

Бог, о котором забыли на эти недолгие мгновения, вероятно, решил, что прибывшие ёкаи не представляют угрозы, и вновь бросился на Аямэ и Цубасу, сопровождаемый смехом демониц.

– Достопочтенный Сусуму-сама, – начала Куродзука, пока бог подбирал валуны и бросал их во всех направлениях, – у нас есть благодетель, способный подарить вам свободу.

– Я уже поверил одному благодетелю, и вот что со мной случилось!

Аямэ потрясенно взглянула на бога, рассекая вакидзаси очередной снаряд, который едва не сломал ей руку. Она и не подозревала, что проклятые боги могли сохранить разум так хорошо. Почти все, с кем они сталкивались, за исключением покровителя птиц Таданори-сама и первого бога, что проклинал Аямэ, казались неразумными существами, единственным желанием которых оставалась жажда уничтожения. За пределами их клетки таился мир, больше не принимающий этих богов, и гнев, бурлящий в их крови, требовал мести за подобную несправедливость.

– Что ж, понимаю. – Куродзука поклонилась, расстроенно покачивая головой, будто действительно о чем-то жалела, и обратилась к своей спутнице: – Охагуро-Бэттари, будь добра, разберись с проблемой.

Цубаса оказался перед Аямэ в миг, как только последние слова сорвались с губ старухи. Охагуро-Бэттари, вежливо поклонившись Куродзуке, небрежно бросила мешочек Аямэ на землю и вновь улыбнулась, обнажая черные крупные и наверняка крепкие зубы. Оскал ее выглядел еще более устрашающим, когда стало очевидно, что зубы – ее единственное оружие.

Вскинув меч, готовая к любой атаке, Аямэ с благодарностью думала о том, что от ударов бога ее оберегает Цубаса. Крылья, прикрывавшие их, лишились своего привычного блеска, перья осыпались или топорщились во все стороны, измятые и изломанные, но Цубаса продолжал твердо стоять на месте.

Охагуро-Бэттари аккуратно приподняла подол кимоно и сделала один осторожный шаг, второй, третий, приноравливаясь к ходьбе в высоких гэта по испещренной ямами и рытвинами земле. Но следующий шаг ее был уверенным и неожиданным – оттолкнувшись от земли, в один прыжок она достигла бога, вцепилась тонкими руками в его плечи и вгрызлась в шею. Бог, которого не могли ранить сикигами, закричал так оглушительно, что Аямэ охнула, поморщилась, желая закрыть уши, и с ужасом наблюдала за тем, как черные зубы все глубже и глубже впиваются в крепкую шею. Кровь, черная и вязкая, хлынула неудержимым потоком, заливая собой и тело бога, и безупречное кимоно Охагуро-Бэттари.

– Те, кто не желает к нам присоединиться, не нужны, – довольно прохрипела Куродзука и рассмеялась, переводя хищный взгляд на Аямэ и Цубасу. – Как не нужны и те, кто может помешать нашим планам.

С ловкостью, несвойственной старухам, Куродзука набросилась на Цубасу. Узловатые пальцы мертвой хваткой сжимали выхваченный из-за пояса короткий, потемневший от времени нож, пока она пыталась добраться до Цубасы. Казавшийся тупым клинок на деле рассекал все на своем пути. Проворная и изворотливая, Куродзука перемещалась с места на место и из стороны в сторону, так что Цубаса никак не мог ее атаковать – стоило его танто оказаться рядом с ней, как Куродзука отпрыгивала подальше от удара, безумно хохоча.

Помочь Цубасе Аямэ не могла. Стоило ей сделать первый шаг, как дорогу преградила Охагуро-Бэттари. Ее улыбка больше не растягивалась на все лицо, – наоборот, казалась мягкой и приветливой, если бы не кровь, что заливала подбородок и одеяние. На Аямэ она не нападала, но и пройти к Цубасе не позволяла, – наоборот, оттесняла от него подальше, уводя в сторону. Когда же Аямэ попыталась напасть на Охагуро-Бэттари, она лишь уворачивалась от вакидзаси, но не предпринимала никаких попыток навредить.

Приходилось отступать. Как бы Аямэ ни хотела броситься к Цубасе, пока могла только следовать за Охагуро-Бэттари, которая явно куда-то ее направляла. Охагуро-Бэттари не отреагировала на сикигами, легко увернувшись от их атак, и позволила духам прийти на помощь Цубасе, но продолжала теснить Аямэ, заставляя ее обходить по широкой дуге владения бога и держаться вдали от сражения Куродзуки и Цубасы.

Идти спиной по исковерканной земле оказалось сложнее, чем Аямэ могла предположить, но Охагуро-Бэттари почтительно сохраняла между ними расстояние в пять шагов, все еще не нападая, но и не отпуская Аямэ. Когда Цубаса вскрикнул – болезненно и зло, – Охагуро-Бэттари замерла одновременно с Аямэ, позволяя увидеть его битву. Куродзука, теперь уже однорукая, не утратила своей проворности и продолжала сдерживать Цубасу, нанося ему короткие, неглубокие, но неприятные раны, словно играясь. Но когда Аямэ попыталась вновь пробиться к Цубасе, Охагуро-Бэттари мгновенно оказалась перед ней, раздраженно шипя злобной кошкой, и снова принялась оттеснять Аямэ от чужого сражения.

Аямэ выругалась. Сколько бы она ни тренировалась, ёкаи все равно оказывались сильнее, проворнее и опаснее. Не обычные демоны, с которыми она боролась с детства и которых почти не видела в последнее время, но те, с которыми сталкивалась все чаще, – ёкаи, сбежавшие из Ёми.

– О… – раздалось сквозь шум битвы.

Охагуро-Бэттари замолчала, смущенно склонив голову, но почти сразу продолжила:

– О-гонь.

Она говорила тихо, нерешительно, как если бы не была уверена, правильно ли произносит слово. Большой рот беззвучно повторил сказанное, прежде чем Охагуро-Бэттари заговорила снова, более твердо и настойчиво:

– Огонь.

И замерла. Застыла изваянием посреди изуродованной местности, следя пустым лицом за каждым движением Аямэ. Голова Охагуро-Бэттари поворачивалась вслед за малейшим действием, и казалось, что промедление Аямэ с каждым мгновением начинает ее раздражать.

– Какой еще огонь? – Вопрос прозвучал неуверенно, Аямэ не особо рассчитывала на ответ, но Охагуро-Бэттари широко улыбнулась и указала пальцем сперва куда-то под ноги Аямэ, а после – на грузное тело бога и наконец на его голову, что лежала чуть поодаль.

Аямэ быстро посмотрела вниз, тут же возвращая взгляд к Охагуро-Бэттари. На земле, точно под ее ногой, лежал мешочек с талисманами. Аямэ нахмурилась. Неужели демоница хотела, чтобы она сожгла бога, тем самым окончательно уничтожив его? Конечно, Аямэ бы сделала это в любом случае – ки бога все еще струилась по местности, давая понять, что через какое-то время проклятая энергия соберет тело воедино и возродит его.

Но зачем ёкаям помогать ей?

Не отводя глаз от Охагуро-Бэттари, Аямэ медленно присела и взяла в руки мешочек. Шелк приятно холодил руку, но сокрытая в тонкой ткани мощь пробивалась наружу обжигающим пламенем.

Развязав узелок одной рукой, Аямэ на ощупь достала талисман. Охагуро-Бэттари сделала пару шагов назад и приглашающим жестом вновь указала на бога. Меньше всего Аямэ хотела следовать распоряжениям ёкаев, но сейчас не видела иного выбора. Под пристальным вниманием Охагуро-Бэттари она приблизилась к тому, кого некогда почитали как бога цветов.

– Пусть дух твой очистится в священном пламени и обретет покой, Сусуму-сама, – говорила Аямэ медленно, стараясь правильно произнести имя.

Талисман опустился на тело неохотно, но пламя быстро и неудержимо охватило бога, пожирая и его, и ки, что устремилась обратно в бесполезной попытке восстановить тело. Аямэ продолжала следить за Охагуро-Бэттари, улыбка которой вновь расцветала на пугающем лице.

– Хорошенькая девчонка. Полакомлюсь тобой в следующий раз. – Старческая рука коснулась раненой щеки Аямэ, из-за чего кожу защипало и стянуло холодом – ки Куродзуки походила на острый кусок льда. Она могла бы избежать прикосновения, но глупая часть разума, всегда толкающая Аямэ на безрассудные поступки, заставила остаться на месте. Отчего-то в душе теплилась уверенность, что она нужна ёкаям живой.

Довольный хриплый хохот оглушил Аямэ, заставив поморщиться, но она продолжала стоять, ожидая, что случится дальше.

Куродзука с Охагуро-Бэттари растворились в темной дымке, но почти сразу появились вновь, уже поодаль. Первая выглядела потрепанной. Голое тело пестрело россыпью порезов, левая рука и ухо отсутствовали, но выглядела старуха при этом удовлетворенной. Охагуро-Бэттари продолжала улыбаться, из-за чего тонкая корка от высохшей на лице крови начала трескаться, как земля, изголодавшаяся по дождю.

– Сегодня боги на вашей стороне. Мы поели чуть раньше, так что оставим вас в живых. Пока что. – Куродзука захихикала, и смех ее разносился по окрестностям еще какое-то время после исчезновения. И только когда он окончательно стих, а ки больше не ощущалась, Аямэ бросилась к Цубасе.

Он выглядел скорее измотанным, чем серьезно пострадавшим, хотя измятые, поредевшие крылья наталкивали на мрачные мысли. Аямэ уже достаточно хорошо знала Цубасу, чтобы понимать, когда он действительно опасно ранен, а когда ему нужно немного покоя, чтобы прийти в себя и восстановиться.

– Мне это не нравится. – Цубаса притянул Аямэ к себе одной рукой, стискивая во второй танто, прижал ее к груди и порывисто поцеловал в лоб. – Они знали, кто мы, на что способны, и будто хотели убедиться в своих знаниях, а не по-настоящему навредить.

– Как если бы им это приказали. Несколько дней назад я встретилась с Генко, и она передала слова Аматэрасу-сама, что враг ближе, чем мы думаем. И я…

– И ты теперь не можешь отделаться от мысли, что за всем стоит кто-то знакомый и только благодаря ему мы сейчас живы?

Аямэ кивнула, тяжело вздыхая. Она никак не могла прекратить об этом думать. Стоило хоть на мгновение отвлечься, как мысли занимал предатель. До слов Аматэрасу-сама Аямэ не размышляла о нем. Да, она не могла смириться с тем, что кто-то из оммёдзи пошел против своего призвания, против братьев и сестер, но эти мысли всегда были где-то позади остальных забот и тревог, просто существовали. Сейчас враг стал более реальным, готовым обрести плоть и кровь, оказаться перед Аямэ и рассказать, почему поступил именно так. Она знала его.

И именно это поражало Аямэ более прочего.

– Куродзука сказала, что они поели. – Осознание пришло неожиданно, и она сдавленно охнула. – Кто-то из оммёдзи…

– Поспешим!

Она в последний раз осмотрела местность. Битва уничтожила часть леса, старая минка бога лежала в руинах, а сам бог – Сусуму-сама, напомнила себе Аямэ, – догорал рядом со своим святилищем. Вокруг стояла тишина, больше ничья ки не ощущалась в округе, и вместе с Цубасой Аямэ направилась в глубь леса, надеясь, что именно там, откуда пришли Куродзука и Охагуро-Бэттари, найдут пострадавших оммёдзи.

Часть пути они шли наугад, лишь предполагая, где именно ёкаи столкнулись с людьми, а после Цубаса призвал воронов. Оглушительно хлопая крыльями, птицы разлетелись во все стороны, и на какое-то время Аямэ с Цубасой замерли посреди леса, переводя дыхание и собираясь с силами.

Короткий отдых позволил успокоить разум. Аямэ осматривала деревья, вслушивалась в звуки леса и недовольно отмечала, что не слышит ничего. Ни щебета птиц, ни копошения животных, ни гула насекомых. Лишь свист ветра в вышине и шелест молодой листвы. Так происходило каждый раз, когда рядом появлялись ёкаи.

– Севернее, – коротко бросил Цубаса, и Аямэ помчалась за ним, с трудом уворачиваясь от хлеставших по лицу ветвей и перепрыгивая торчащие из-под земли корни.

Она не могла сказать, как далеко они углубились в лес или сколько бежали, но постепенно в воздухе начала ощущаться ки – тяжелая, отдающая страхом, болью и смертью. Вокруг слышалось карканье воронов, рассевшихся на ветвях и сопровождающих Аямэ с Цубасой острыми взглядами.

Оммёдзи оказалось двое. Изломанные, растерзанные тела лежали лицами вверх, и их полные ужаса глаза смотрели ввысь, словно надеялись на помощь богов.

Аямэ прикусила губу, чтобы не выругаться. Опять Сайто. Пусть она и недолюбливала свой клан, но никогда не желала, чтобы хоть кого-то из них постигла подобная участь.

Осторожно ступая между разбросанными частями тел, Аямэ приблизилась к совсем молодому мужчине. Тору. Она помнила его только потому, что парня считали самым неуклюжим оммёдзи клана. Он то и дело что-то терял, путал стойки, когда нервничал, и старейшины не раз попрекали его, наказывая за малейшую провинность, из-за чего Тору еще больше тревожился и совершал новые ошибки.

– Пусть Аматэрасу-сама дарует тебе покой, – тихо, едва слышно произнесла Аямэ, закрывая глаза погибшего. Семейный омамори на его шее отсутствовал, и она сразу направилась ко второму телу, чтобы повторить слова прощания и с удивлением отметить, что и на его шее нет талисмана.

– Ты знала их? – осторожно спросил Цубаса, подойдя к ней и положив руку на плечо.

– Тору и… – Она на мгновение замялась, вспоминая имя. – Ивао. Из южной ветви клана. Мы не были близки, но их я помню с детства.

– Они погибли, сражаясь с ёкаями. Исполняли свой долг до конца.

Рассеянно кивнув, Аямэ прижалась щекой к руке Цубасы.

– Нужно сжечь тела.

Найти все останки оказалось весьма сложно. Куродзука и Охагуро-Бэттари постарались на славу, мучая оммёдзи и разбрасывая части тел во всех направлениях. Лишь собрав их воедино, Аямэ достала талисман Аматэрасу и дважды хлопнула в ладоши, привлекая внимание богини к своей молитве.

– Даруйте их душам покой, – коротко попросила она и бросила талисман на тела.

Пламя взмыло вверх, охватывая Тору и Ивао. Яркое, теплое, уничтожающее после себя все, что когда-то представляли собой оммёдзи. Аямэ не отводила глаз, думая об их смерти.

Оммёдзи всегда рисковали своими жизнями. Ёкаи несли с собой смерть, разрушения, боль, страдания, и каждый, кто боролся с ними, знал об этом. Любой, в чьем теле струилась ки и кто посвятил себя сражениям со злом, готовился умереть. Но никто не предполагал, что это случится не в битве, когда нападение ёкаев можно ожидать, а потому, что кто-то из оммёдзи решил их предать, перейдя на сторону ёкаев, чья сила превышала привычную их мощь, потому что брала начало в Ёми.

Они просто не могли победить.

Аямэ знала, на что способны чудовища, вырвавшиеся из Ёми. Сильнее, крупнее, опаснее – они во всем превосходили оммёдзи, да еще и нападали десятками, когда люди путешествовали группами не более пяти человек, а чаще и того меньше.

Когда огонь погас, оставив после себя лишь горстку пепла, которую подхватил ветер, и мелькнувшую на миг искру живой энергии, которая могла быть отголоском ки погребенных оммёдзи, Аямэ зло, отчаянно произнесла:

– Я найду предателя и убью его. Обязательно.

Цубаса ничего не ответил, но притянул ее к себе, крепко прижал к груди и коснулся губами макушки, даря покой. Аямэ позволила себе немного расслабиться, обняла его в ответ и тяжело вздохнула, прижимаясь лбом к его груди.

– Это когда-нибудь прекратится? – устало спросила она, и без того зная ответ.

– Возможно, – неопределенно выдохнул Цубаса. – Даже боги не ведают будущего.

Эти слова звучали лучше пустых обещаний и дарили надежду. Пока что Аямэ даже не могла представить, что когда-то ёкаев не станет, а мир прекратит утопать в страданиях.

Цубаса еще раз поцеловал ее в макушку, провел рукой по волосам и обнял крепче. Аямэ позволила ему, с невысказанной благодарностью принимая утешение и поддержку. Они разберутся с нынешней проблемой, она найдет виновного и лично накажет. Даже если ради этого придется переступить через себя.

* * *

– Простите меня, Тосиюки-сама! Ёкаи оказались сильными, я никогда прежде не встречал таких! Я сбежал, оставив Тору-куна и Ивао-куна одних, а когда вернулся… – Парень трясся, упираясь лбом в татами, и едва не рыдал, но все же пытался рассказать о произошедшем. – Вот, я забрал их омамори, а когда хотел сжечь тела, налетели вороны, и я вновь спрятался… Простите, простите!

– Успокойся, Аой-кун, и просто продолжай. – Тосиюки подлил себе в пиалу сётю и нетерпеливо постучал пальцем по столику, требуя, чтобы Аой продолжил.

– Там были Аямэ-сан и Карасу-тэнгу. Они сожгли тела, Аямэ-сан сказала что-то про месть, а потом Карасу-тэнгу принялся ее утешать…

– Постой! – Тосиюки встрепенулся, жадно впился взглядом в Аоя и как мог добродушно улыбнулся. – Аямэ-тян была с Карасу-тэнгу? И он утешал ее? Как?

– Он… – Аой нахмурился, не совсем понимая, почему это стало важнее, чем признание его трусости, но ответил: – Он обнимал ее и поцеловал в голову.

– Так ты видел, как Аямэ-тян целовалась с ёкаем? – Тосиюки подался вперед, почти наваливаясь телом на низкий столик, и впился взглядом в дрожащего Аоя.

– Тэнгу целовал ее в… – попытался исправить старейшину Аой, но его не слушали. На губах Тосиюки уже расплылась довольная широкая улыбка, а пальцы сжали пиалу с сётю так крепко, что та могла в любой момент треснуть.

– Ступай, Аой-кун, тебя нельзя винить в случившемся. – Пугающее выражение лица Тосиюки не соответствовало его успокаивающим словам. – Останься ты с Тору и Ивао, погиб бы. Отдохни, ты заслужил это.

Аой с трудом поднялся на ноги, бросил непонимающий взгляд на старейшину и неторопливо, прихрамывая на правую ногу, вышел из дома. Оставшись один, Тосиюки позволил себе наконец довольно рассмеяться. Он так долго искал способ избавиться от девчонки, а она все сделала за него! Слова не значат ничего, но действия… О, они способны как возвысить человека, так и свергнуть в самую бездну.

И Сайто Аямэ лично дала ему в руки оружие, которое окончательно уничтожит ее.

Глава 17. Свершенное возмездие

Аямэ мысленно выругалась, слезая со Стремительной, когда прибыла в клан. За последние месяцы она приезжала в Сакаи чаще, чем за десяток лет с тех пор, как ее отправили в Бюро. Конюший, еще совсем мальчик с затравленным взглядом, неуверенно принял переданные ему поводья и торопливо ушел, ведя за собой лошадь. Аямэ бросила в его сторону обеспокоенный взгляд, заметив синяки, что выглядывали из-под рукавов и воротника хаори, но не задавала вопросов, понимая, что все равно не получит ни на один из них ответа. Впрочем, она знала, откуда на его теле раны. Медленный, ленивый, слабый, неумелый – Аямэ могла продолжать список, уверенная, что хотя бы одно из этих слов сказали мальчишке прежде, чем наказать вымоченными розгами.

Внутренний двор встретил ее тишиной. Глициния, что росла по периметру поместья, стояла в цвету, и на мгновение Аямэ замерла, вдыхая ее сладкий запах. Память услужливо подкинула подзабытое воспоминание, как они с Рэн, которой нравилось это дерево, нашли отдаленный угол двора, где их никто не мог разыскать, и прятались там порой, любуясь цветением. После, по возвращении, их наказывали, но, когда они, отрезанные от всего мира, наслаждались обществом друг друга, обе были по-настоящему счастливы.

– Молодая госпожа. – Тощая, как ветка, служанка низко поклонилась, приветствуя Аямэ и рассеивая марево воспоминаний. – Да осветит Аматэрасу-сама ваш день, а Сусаноо-сама дарует силы! Прошу за мной.

Аямэ кивнула в ответ, чуть нахмурившись. Раньше она не удостаивалась подобной чести, чтобы ее встречали тотчас, как она войдет на земли поместья. Еще по письму – излишне вежливому и вкрадчивому, в котором ее просили прибыть в клан как можно скорее, – она поняла, что случилось нечто неожиданное и ей явно отводилась в происходящем не последняя роль.

Никто не встретился Аямэ на пути, когда служанка сопровождала ее в комнату. Даже мать, любившая оценить облик дочери и высказать свое недовольство, не вышла навстречу. В доме стояла удушающая тишина.

Лишь зайдя в комнату и закрыв за собой сёдзи, Аямэ смогла задать вопрос служанке, продолжавшей преданно ее сопровождать:

– В чем дело?

Девушка не нуждалась в уточнениях. Она тут же рухнула на колени, едва ли не лбом касаясь пола, и тихо, настороженно зашептала:

– Это мой брат, госпожа! Он не думал, что все обернется таким образом! Умоляю, пощадите, госпожа!

– Поднимись для начала. – Аямэ зажмурилась и сделала несколько глубоких вдохов, надеясь, что они успокоят вспыхнувшее раздражение, но оно упрямо засело в груди. Пока что Аямэ не понимала совершенно ничего: ни поведение прислуги, ни причину, по которой ее пригласили в клан, ни почему обстановка в доме казалась столь напряженной.

Раскрыв глаза, Аямэ взглянула на служанку, все еще сгибавшуюся в поклоне, но уже не лежащую на полу. Служанка выглядела испуганной, лицо, та его часть, которую Аямэ видела, казалось даже не белым, а посеревшим от волнения.

– Что произошло?

Служанка выпрямилась, но голову оставила опущенной. Нервно заламывая пальцы, она переводила взгляд с татами на столик у окна, от него – на дверцу ниши в стене, после вновь устремляла взор на пол, пока наконец не произнесла едва различимым шепотом:

– Мой брат видел вас с ёкаем. Он рассказал об этом старейшине Тосиюки-сама, и тот…

– Ах, так вот что случилось, – перебила Аямэ, а служанка вновь попыталась упасть на колени. Ожидавшая этого Аямэ подхватила ее под руки и заставила взглянуть на себя. – И какую правду решил всем поведать Тосиюки-сама?

– Что вы в отношениях с Карасу-тэнгу. Что Аой видел, будто вы… вы… – Ее лицо окрасилось почти мгновенно. Щеки запылали горячим румянцем, ярко выделяясь на все еще бледном лице.

Аямэ хмыкнула в ответ. Значит, ей не показалось, что она ощутила вспышку живой энергии, когда они с Цубасой сжигали тела погибших Сайто. Их видели и о них рассказали. Внутри всколыхнулась досада – сколько раз она слышала о том, что не должна позволить слухам распространиться, а в итоге они все равно выбрались наружу.

И она не могла винить в этом никого, кроме себя.

– Принеси кувшин, чтобы я смыла дорожную пыль, и можешь быть свободна, – только и сказала Аямэ, отпуская служанку, которая встревоженно смотрела на нее и непонимающе хмурилась.

– Молодая госпожа?..

– Просто иди.

Служанка явно ожидала наказания, а вместо него услышала поручение и не более. Аямэ раздраженно цокнула языком, и именно это подтолкнуло служанку поторопиться исполнить приказ.

Когда с умыванием было покончено, запыленные одежды сменились свежими, а вакидзаси и танто расположились на специально отведенной для этого подставке, Аямэ направилась в сторону додзё, в котором ее ожидали старейшины, поразительно быстро оповещенные о ее прибытии в клан. Пустые ножны ощущались непривычно легко, что невольно раздражало Аямэ, но пойти в этом вопросе против традиций клана она не могла и не желала. Воины-самураи везде носили с собой оружие, готовые в любой момент вступить в битву, оммёдзи Сайто пустыми ножнами показывали, что способны побороть врага даже без клинка.

Вытянутое здание додзё огибала энгава, на которой, разместившись на дзабутонах, в позах, едва ли похожих на сэйдза, сидели старейшины. Присутствовали не все, лишь самые почитаемые и старые, чьи голоса имели наибольший вес в принятии тех или иных решений. По центру, как и полагается, восседал Сайто Юти. Морщинистое лицо его искривилось еще сильнее, напоминая высушенную хурму, когда он свел брови на переносице и недовольно воззрился на Аямэ.

– Сайто Аямэ, наследница клана Сайто, благословенная нашим богом-покровителем Сусаноо-но-Микото, знаешь ли ты, в чем тебя обвиняют? – вместо приветствия произнес кто-то из старейшин.

Вместо того чтобы сосредоточиться на словах старейшины, имя которого Аямэ даже не пыталась вспомнить, она смотрела на его позу и с отвращением думала, во что превращается человек, когда вкушает власть и пристращается к ней.

– Сайто Аямэ! – рявкнул один из стариков, громко ударяя пустыми ножнами по деревянному настилу.

– Предполагаю, – наконец ответила она, с трудом подавив тяжелый вздох и едкую ухмылку.

– Не желаешь ли сама в таком случае рассказать, в чем твоя вина?

Аямэ фыркнула. Она не могла в это поверить. Сперва Совет миролюбиво попросил ее приехать в клан, чтобы после, не поприветствовав и не дав ей поприветствовать их, начать требовать пояснений, даже не сказав, в чем именно она виновна?

– Ты… ты смеешься над той провинностью, что сотворила?! – Возмущенный вопль еще одного старейшины, который даже дернулся вперед, намереваясь встать, под конец утонул в жарких спорах остального Совета.

– А кто решил, что я виновата? Вы? – Аямэ вскинула бровь, осматривая присутствующих.

– Ты связалась с ёкаем! Нарушила главное правило – не иметь с ними никаких отношений, а ценой собственной жизни уничтожать их.

– Значит ли это, что боги, которым прислуживают ёкаи, не правы? – дерзко, с вызовом спросила Аямэ, высоко вздернув подбородок. – Богине плодородия Инари служат кицунэ, а Генко, одна из них, даже состоит в отношениях с сильнейшим оммёдзи моего поколения, разве нет?

Старики поморщились, но никто не смог возразить Аямэ.

– Нам неведомо, какие правила царят на Небесах, но здесь, в мире смертных, в клане Сайто, ты обязана подчиняться нашим законам. И, согласно нашим законам, ты обязана хранить верность людям, уничтожать зло и оставаться чистой до своей первой брачной ночи. Ты нарушила их все.

Сайто Тосиюки наконец заговорил, и Аямэ сосредоточила внимание на нем. На его лице застыла маска спокойствия, голос звучал мирно, с едва заметным мягким укором, подобным тому, с которым учитель поясняет что-то неразумному ученику. Аямэ ненавидела, когда с ней так говорили. А еще знала, что если когда-то клан и выступит против нее, то только из-за Тосиюки. Старый лис жаждал власти, мечтал возглавить клан лично или хотя бы поставить на место главы своего человека, но Аямэ, которой он не мог руководить, мешала его планам. Не просто непослушный наследник – девушка у власти, чего Тосиюки никогда не мог принять.

– Вы утверждаете, что я нарушила три главных правила, но так ли это? – Она не намеревалась сдаваться так просто.

– Ты предала людей, когда однажды защитила ёкая, а не уничтожила его, – это нарушение сразу двух правил. Но тебе показалось, что и этого мало, и ты предалась любовным утехам с ним! – перечислил Тосиюки мягким, успокаивающим голосом, который заставил Аямэ ухмыльнуться.

– Пара поцелуев – не любовные утехи. – Им не следовало знать, что она зашла куда дальше пары поцелуев, хотя Аямэ распирало от желания сказать об этом и увидеть, как посинеют от возмущения и ужаса лица старейшин. Дерзко глядя в глаза Тосиюки, она продолжила: – Не вам ли знать о них куда больше моего?

Тосиюки поперхнулся, не готовый к подобной дерзости, как Аямэ не ожидала, что отец тоже решит заговорить.

– Аямэ! – В его низком голосе звучали злость и предупреждение, но Аямэ их проигнорировала.

– И что же я сказала не так? – Она перевела взгляд с Тосиюки на отца. – Всему клану известно, что Тосиюки-сама предпочитает проводить время не в компании супруги или сыновей, коими якобы гордится, а в домах лучших юдзё столицы, куда часто ездит.

Старейшины закричали еще громче, и двор наполнился руганью, проклятиями и обвинениями. Аямэ раздраженно выдохнула и закрыла глаза, пытаясь успокоиться. Это была не первая их встреча с Советом, но впервые на нем обсуждали не проблемы клана, а ее. Да еще и так, словно Аямэ не понимала, о чем они говорят.

Постепенно их голоса смолкли, и слышались только хриплые вздохи да скрип половиц энгавы, когда старики выбирали более удобное положение для своих немощных тел. Аямэ предпочла сосредоточиться на медитации и успокоении. Она стояла с закрытыми глазами, когда Тосиюки вновь заговорил:

– Ты должна понимать, что мужчины и женщины разнятся, и ты…

Он не закончил. Раздался свист разрезаемого мечом воздуха, и влажные капли осели на лице Аямэ. Дождь? Нет, ведь еще мгновение назад небо было чистым…

Она подняла голову и столкнулась взглядом с Тосиюки, из глаз которого быстро исчезал жизненный свет. Над ним стоял юноша. Растрепавшиеся черные волосы прикрывали половину лица, которое искажала дикая, безумная улыбка, но Аямэ слишком хорошо знала его. Он коротко рассмеялся и толкнул Тосиюки ногой. Тело медленно повалилось вперед, а вот голова оказалась быстрее. Она отделилась от тела и покатилась по энгаве, оставляя за собой кровавую дорожку.

Аямэ с трудом подняла руку, стерла с лица кровь, окрасившую кончики ее пальцев, и взглянула на старейшин.

Члены Совета молча, с удивлением и непониманием смотрели, как голова Тосиюки прокатилась по дощатому покрытию, а после с влажным звуком упала на белый песок двора. Еще мгновение в главном поместье клана Сайто стояла тишина, а после старики неповоротливо, но как можно скорее попытались встать со своих мест и броситься бежать, однако ёкаи – бесчисленное множество ёкаев – заполонили двор. Они набросились на старейшин, потроша всех без разбору. Ёкаи всех видов метались по священной земле, но Аямэ обходили стороной, словно проклятую.

– Твоя… вина… – неожиданно прохрипел отец совсем рядом, и Аямэ дернулась в сторону. Не успело тело упасть на землю, как к нему тут же подскочили несколько каси и принялись раздирать его на части.

Это походило на кошмар. Аямэ словно вернулась на поле боя, вот только теперь он разворачивался на территории ее собственного клана.

– Аямэ, – раздался мужской голос, не давая ей до конца осознать происходящее, и она подняла голову, встречаясь с почти такими же голубыми, как и у нее, глазами. – С днем рождения! Я исполнил твое желание?

– Хитоси? – неуверенно прошептала Аямэ, надеясь, что ошибается, но глаза ее не обманывали. Шрам над губой вился вверх кривой, неровной улыбкой, слишком знакомый, чтобы принадлежать кому-то другому.

– Ты словно не рада подарку? – Хитоси снова улыбнулся – шрам натянулся, перекашивая лицо и делая выражение лица безумным, – и покачал головой. – Я так старался, чтобы все сложилось именно сегодня, надеялся порадовать тебя… И вот благодарность.

– Зачем ты это сделал? – Аямэ пропустила мимо ушей его неуместную колкость, сосредоточившись на ёкаях, которые продолжали раздирать уже мертвых старейшин. Пальцы нервно, отчаянно сжали пустые ножны, пока разум пытался понять, как именно ёкаи смогли проникнуть на территорию клана: глициния всегда отгоняла любое зло, так почему теперь не справилась?

– Сестрица, ты всегда хотела править кланом. И я подарил тебе эту возможность. Больше никто и никогда не посмеет сказать, что ты недостойна, что ты неправильная или что-то сделала не так. Ты вольна поступать так, как считаешь нужным. – Хитоси продолжал улыбаться. Его руки сжимали катану – старую, но все еще крепкую, без единого скола и трещины, с потертой кожей на рукояти, с выцветшим от времени омамори вместо подвески и цубой[116] – слишком простой, по мнению большинства Сайто.

– Мне не нужны подобные подарки, – сквозь зубы прошипела Аямэ.

Безоружная, в окружении ёкаев, перед братом, убившим семью и гордившимся этим, Аямэ чувствовала себя как никогда беззащитной. С нее будто сняли все одеяния и оставили обнаженной перед лицом толпы. Но и тогда она бы смогла сохранить спокойствие, а сейчас думала лишь о том, сможет ли призвать сикигами достаточно быстро, чтобы духи ее защитили. О призыве Цубасы не было и речи. Его убьют на месте, стоит ему появиться здесь, – в этом Аямэ не сомневалась.

– Но разве не ты во всеуслышание говорила, что желаешь смерти старейшин? Я исполнил твою волю, как и полагается верному подданному, я выполнил поручение главы клана и боюсь, что теперь ничего нельзя изменить.

– Ты обезумел! Пусть я и сказала, что желаю от них избавиться, но никогда не думала… – Аямэ замолчала, тряхнула головой и упрямо, даже зло уставилась на Хитоси. – Как мог ты заключить сделку с ёкаями? Ты, который пострадал от них едва ли не больше других?

– Больше других? Ты об отце? Это старейшины поведали тебе, как погибла моя семья? – Хитоси прищурился, и в глазах его никогда прежде не горело такое сумасшествие, как сейчас. Раньше Аямэ считала, что это отголоски воспитания Сайто: взращенная ненависть к ёкаям, чувство собственного превосходства над остальными и жажда выгрызать себе путь на вершину любой ценой. Но теперь понимала: безумие Хитоси появилось не из-за правил клана, оно выросло подобно сорняку, который вовремя не искоренили.

– Все в клане знают, что твоя мать умерла при родах вместе с младенцем из-за убумэ[117], а отца погубил мононоке. – Аямэ старалась говорить уверенно, но теперь сомневалась в каждом слове.

Хитоси в ответ рассмеялся – дико, громко, закинув голову назад, словно услышал прекрасную шутку. Но когда он посмотрел на Аямэ, в его взгляде не отражалось ничего, кроме могильного холода.

– Матушка никогда не встречалась ни с одним ёкаем. А отец покончил с собой после того, как эти самые старейшины, которые только что обвиняли тебя в недостойном поведении, практически заставили его убить сестру матушки, телом которой завладел демон. Он никогда не хотел становиться оммёдзи. Умолял предыдущего главу клана, собственного отца, отпустить его в столицу, чтобы стать ученым, но ему не позволили. И при всем клане наказали так, что до конца жизни он не смог в должной мере владеть левой рукой. Скажи, сестренка, хотела бы ты узнать правду?

Она не хотела. Единственное, чего она желала, – убраться из залитого кровью двора, чтобы не видеть десятки ёкаев и растерзанных тел людей, которые немногим раньше пытались упрекать ее. Да, Аямэ хотела от них избавиться, мечтала, чтобы этих стариков, забывших значение слов «долг», «честь» и «преданность», не стало, но не таким путем. Аямэ всегда думала, что если старейшины исчезнут, то это случится более мирно: они уступят свои места молодым наследникам или же скончаются от старости. Но никогда не желала им подобной участи – быть растерзанными на землях собственного клана ёкаями, против которых они сражались.

– Милая, славная сестренка Аямэ. – В голосе Хитоси звучала сладость, которая скрывала в себе яд. – Ты настолько сосредоточилась на себе и своих желаниях, твердо веря в выдумку, основанную на слухах, догадках и предположениях, что не знаешь истины. И я готов тебе ее показать.

Он повел головой, совсем немного, но по бокам от Аямэ, подобно страже, тут же стали два они. Хищные улыбки на широких лицах не предвещали ничего хорошего, но пока что Аямэ не хотела рисковать, опасаясь не только за свою жизнь, но и за всех, кто находился на территории дома. Она не сразу поняла, что убили только старейшин. Стоило последнему крику стихнуть, как ёкаи принялись пожирать тела и бесцельно бродить по двору. Но никто не бросился в дом, в здания слуг или додзё. Ёкаи остались на месте, не сводили глаз с Аямэ и Хитоси и больше ни на кого не нападали.

Перед Аямэ поставили зеркало. Большое, почти в половину человеческого роста, круглое и идеально вычищенное, так что Аямэ прекрасно видела в нем свое отражение. Вырезанный на бронзе дракон кружил по краю зеркала, ныряя на оборотную сторону, возвращаясь обратно, и от его движений начинала кружиться голова.

– Это унгайкё, – несколько равнодушно произнес Хитоси, но рука на катане сжалась крепче, и Аямэ сразу поняла: зеркало пусть и превратилось в ёкая, но оставалось ценным для брата. – Унгайкё видит суть вещей и хранит в себе память прошлых владельцев. Когда-то это зеркало наш с тобой дед подарил бабке за рождение сына, твоего отца. И оно прекрасно сохранило историю нашей семьи. Взгляни сама.

Аямэ подхватили под руки, поволокли к зеркалу, в котором отражалась она, но и не она. То же лицо, но покрытое шрамами, с меткой на лбу, что горела яркой искрой, пробивающимся сквозь одежды клеймом Сусаноо-сама на плече и пламенем в груди, растекающимся по телу тонкими нитями, – ее ки.

– Сильная. – Один из они, что тащил ее к зеркалу, неотрывно смотрел на отражение и морщился. Что-то в его голосе смутило Аямэ и вызвало удовлетворение, но она не сразу поняла, что именно, пока темнота его руки в отражении не стала светлеть, соприкасаясь с ее энергией.

Он опасался ее.

Эта мысль несколько успокоила Аямэ. Знание, что они считаются с ее силой, даже когда она безоружна, вселяло уверенность.

– Смотри. И смотри внимательно.

Хитоси оказался позади Аямэ быстро, почти так же быстро, как обычно двигалась она сама, и, положив руку ей на затылок, надавил, заставляя лбом прижаться к зеркалу. Аямэ мельком взглянула на его отражение – клубок тьмы там, где сосредоточена ки, серость в местах, где Аямэ светилась. Насколько же он очернил свою душу?

Это было последним, о чем Аямэ подумала, прежде чем ее голову заполонили образы, фигуры, детали. Разум охватили чужие эмоции, обрывки мыслей и чувств, воспоминания, ей не принадлежащие, и она рухнула на землю, как брошенная кукла.

Все в клане считали, что Сайто Юдай соответствовал своему имени, как никто другой. Достойный муж, справедливый глава клана и преданный, как все считали, супруг. Никто из Сайто не спорил с ним, все исполняли его приказы в точности и так быстро, словно за промедление полагалась смертная казнь, но Юдай никогда не совершал подобного. Он не был добрым, но никто не мог назвать его жестоким, пусть и правил Юдай железной рукой.

Сайто гордились своим главой. И еще больше гордости испытали, когда жена в течение года подарила ему двух сыновей, родив одного в начале года, а второго – на исходе.

Так считали в клане. И только в главном доме знали правду: супруга подарила ему первенца и наследника Юти, а служанка, которую он взял силой, пока жена не могла исполнять свой долг перед ним как перед мужчиной и мужем, родила второго ребенка, дала ему имя Син и скончалась на третий день от кровопотери: как бы лекари Сайто ни старались ее спасти, сколько бы энергии ни давали, все оказалось бесполезным.

Юдая смерть служанки не тронула, больше его волновал Син, которого законная супруга поначалу не желала признавать, но все же забрала дитя к себе после пяти ударов плетью и назвала собственным сыном.

Дети росли крепкими, здоровыми, и, пусть ки в них не неслась бурным потоком, как в Юдае, они обещали стать достойными оммёдзи. Он тренировал их лично, учил каждой стойке, развивал энергию, наказывал за любую провинность, потому что нуждался в достойных сыновьях, а не в своевольных мальчишках.

В тринадцать лет Юти и Син достигли своего предела, и с этого момента Юдай стал более жестким и жестоким по отношению к ним. По мере того как он создавал из них мужчин, разочарование в наследниках росло в нем все больше. Слабохарактерный Юти не мог призвать более пяти сикигами, а Син, сумевший овладеть шестью духами, никогда не проявлял должного интереса к учебе.

Юдай злился. Тренировки становились все более изнуряющими и сложными, но совершенно не помогали изменить детей. Как бы Юти ни старался, развить ки еще больше так и не смог. Его первая битва с ёкаем завершилась успешно, но вернулся он измотанным и разочарованным в собственных способностях больше, чем Юдай.

Син… продолжал искать способы избегать исполнения обязанностей. Когда пришел его черед впервые отправиться в битву, он слег с горячкой. В другой раз сломал руку. На третий – получил ожог от жаровни в храме, на которую случайно упал. И Юдай бы и дальше списывал все на несчастливое стечение обстоятельств, пока весенним днем Син не попросил отпустить его в столицу.

– Что ты сказал?

Юдай медленно, неохотно поставил пиалу саке на стол и перевел взгляд с испуганной служанки на сына. Тому следовало отдать должное – Сину только исполнилось пятнадцать, но он не вздрогнул, не отвел глаз и даже осмелился повторить глупые, по мнению Юдая, слова:

– Я прошу вас, отец, позволить мне отправиться в столицу, чтобы стать ученым.

Юдай нахмурился, поджал губы и задумчиво постучал костяшками пальцев по столу. Какое-то время он молчал. Выражение лица не менялось, даже борозда между бровями не становилась глубже, но и не разглаживалась, а потому понять, о чем Юдай думал, не представлялось возможным.

– Скажи, отчего ты вдруг решил бросить благородное дело оммёдзи и стать каким-то ученым? Человеком, который не поднимает в жизни ничего тяжелее свитка да кисти.

– Мне никогда не хотелось заниматься изгнанием духов и уничтожением демонов. – В этот момент Син отвел взгляд, сосредоточившись на цветах глицинии, что окружали поместье и заглядывали в распахнутые сёдзи, и не видел, как с каждым словом темнеют глаза Юдая, как крепче сжимаются его кулаки, а ноздри раздуваются от злости. – Мне претит мысль убивать кого бы то ни было.

– Даже ёкая, который может уничтожить твою семью? – Ярость еще не просочилась в голос Юдая, а потому Син не видел, как покраснело лицо отца.

– Думаю… Думаю, что смогу защитить свою семью благодаря тем знаниям, которые получил от вас, отец.

В голос Сина пробралась дрожь. Как бы он ни храбрился, страх перед отцом напомнил о себе, но даже тогда он не остановился и продолжил настаивать на своем.

– Так ты считаешь, что спасти свою семью будет важнее, чем десятки и сотни других семей? Ты наделен благословением Сусаноо-но-Микото, превосходишь старшего брата энергией, ты не можешь так просто отбросить этот дар и действовать как тебе заблагорассудится!

– Но я хочу…

– Плевать я хотел на твои желания! – взревел Юдай, опрокидывая стол. Пиалы и чаши разбились об пол с оглушительным звоном. Син поморщился, но все равно остался стоять ровно. – Ты родился в этом клане, и твой долг выполнять предназначение, что возложили на нас боги!

Никто и никогда не слышала от Юдая такого крика. Он пугал всегда, но в этот раз вселял настоящий ужас. Лицо его стало багровым, глаза налились кровью, кулаки сжимались так крепко, что на них проступили вены. Юдай больше походил на они, чем на человека.

Но Син продолжал упрямо стоять на своем:

– Отец, умоляю…

– Не позволю! – Голос Юдая напоминал медвежий рев. – Никогда клан Сайто не пренебрегал своими обязанностями, никогда не избегал сражений.

– Тогда я сбегу! – Впервые Син показал характер, и Юдай мог бы гордиться сыном, если бы все случилось при других обстоятельствах, но не сейчас. – Сбегу из этого проклятого клана, где без позволения старших даже дышать нельзя!

– Никто… – Теперь Юдай не кричал, говорил медленно и твердо, и каждое его слово, казалось, весило больше груженной золотом телеги. – Никто и никогда в нашем клане не позорил свою семью непослушанием! Стража!

Сёдзи распахнулись мгновенно, явив двух крепких высоких мужчин, что всегда берегли покой Юдая, охраняя его личные комнаты от внезапных гостей. Они взяли Сина под руки легко, словно делали это не в первый раз, и потащили вон, игнорируя умоляющий голос Сина.

В тот день Юдай впервые наказал собственного сына на глазах всего клана. Юти стоял перед отцом, более низкий и коренастый в противовес высокому стройному Сину, и неотрывно следил за наказанием. Запоминал и учился никогда не совершать подобных ошибок.

Удары палками по обнаженной спине сопровождались стонами, всхлипами и вскриками, но ни одной просьбы о пощаде не сорвалось с губ Сина. На пятнадцатом ударе Син затих, на двадцатом – лишился сознания, повиснув безвольной птицей с распростертыми крыльями на веревках, которыми его привязали к двум столбам.

Все прекратилось лишь в тот миг, когда вместо глухого удара о спину раздался треск ломающейся кости. Сквозь дымку беспамятства Син коротко закричал, но тут же смолк, а Юдай махнул рукой, давая понять, что наказание окончено. В возникшей тишине все ждали слов главы клана, но тот лишь молча смотрел на младшего сына. По выражению его лица было невозможно что-то прочесть, глаза оставались пугающе пустыми, и спустя мгновение, казавшееся бесконечным, Юдай развернулся и ушел.

Старейшины, приглашенные засвидетельствовать наказание, качали головами, тяжело вздыхали и тихо переговаривались между собой, сетуя на непутевого, но сильного младшего наследника, который мог бы стать достойным лидером, если бы не дурной характер.

Юти хмурился. Жалость к брату быстро сменилась раздражением и легким чувством удовлетворения – Син получил именно то, чего заслужил. Как младший сын, он обязан почитать отца и в первую очередь главу клана, но никак не спорить с ним. А потому и наказание справедливо.

Лишь спустя несколько дней, за которые Син ни разу не проснулся, лежа в бреду, стало ясно, что порка отразилась на нем куда хуже, чем все могли предположить. Треск костей, что все услышали и посчитали пострадавшими ребрами, оказался переломом плеча, по которому случайно ударил один из палачей. Лекарь качал головой и не знал, что можно сделать. Молитвы в храмах и благословения каннуси тоже не помогали. Син утратил любое желание жить и медленно угасал.

Когда же Юдай принял решение убить сына, посчитав это милостью большей, чем жизнь на грани смерти, Син проснулся. Осунувшийся, тощий, одичавший. Он смотрел на всех пустым взглядом, в котором не горела искра жизни, долго выздоравливал, но в итоге восстановился как мог и с тех пор приказы выполнял исправно. Его задания всегда заканчивались успехом: уничтоженные ёкаи и выжившие оммёдзи. Пугала лишь пустота взгляда, будто между Сайто ходил не человек, а его оболочка.

Долгих пять лет Син не жил, а существовал, пока однажды, таким же весенним днем, как когда его жизнь разрушилась, вновь не пришел к отцу. Юдай просматривал бумаги, сильно щурясь, – сказывался возраст, глаза утратили былую зоркость, и приходилось подолгу всматриваться в написанное. На сына он не взглянул, больше сосредоточенный на письме императора, пока Син не произнес:

– Я намерен жениться.

– Кто? – Юдай произнес одно слово, щурясь еще сильнее и готовый вновь вскипеть от ярости, если невеста вызовет вопросы.

– Сайто Акане из южной ветви клана.

Бумаги легли на стол, в комнате повисла тишина. Юдай привычно отстучал ритм костяшками пальцев по столу, размышляя, стараясь припомнить девушку, но никак не выходило.

– Она оммёдзи? – в итоге спросил он.

– Нет.

– Почему? Недостаточно ки? Слаба здоровьем?

– Три ее старших брата – оммёдзи. Ей с младшей сестрой Аки позволили остаться в семье.

– Хоть на что-то способна?

– Два сикигами.

Ритм сменился. «Тук. Тук. Тук» костяшками превратилось в более настойчивое и торопливое «тук-тук-тук», но Син не внял предупреждению, продолжая отвечать просто и без пояснений, что раздражало Юдая. Они словно соревновались, чье терпение иссякнет скорее.

– Я навещу ее семью. Как зовут отца?

– Масахиро-сан.

Это имя Юдай знал. Знал и упомянутых сыновей – все трое славились неукротимым нравом и несколько дурным характером, но всегда строго следовали приказам и не отступали никогда ни при каких обстоятельствах, насколько бы грозным ни был враг. Действительно достойные сыновья.

– Младший сын не должен жениться раньше старшего. – Юдай вспомнил об этом неожиданно и даже несколько неохотно. Выбор Сина его порадовал, что за последние годы стало настоящей редкостью, а потому следовало сразу договориться о браке с семьей невесты, но Юти…

Юдай перевел взгляд на Сина. Лицо его оставалось пугающе пустым, разве что тонкие губы поджались чуть сильнее – единственный признак досады, вырвавшийся наружу.

– Пригласи ко мне своего брата.

Син поклонился и вышел, оставляя Юдая наедине с мыслями. Ему давно следовало заняться поиском подходящих невест для сыновей. Супруга скончалась несколько лет назад, не пережив особо холодную зиму, иначе он бы посоветовался с ней. Пусть жена никогда не вмешивалась в дела клана, но всегда знала последние сплетни и могла помочь в выборе достойной невестки.

Юти отреагировал на новости о женитьбе весьма спокойно, не спорил, не возмущался и даже назвал имя той, кого бы хотел видеть своей женой, что в очередной раз порадовало Юдая. Йоко он знал лично – редко среди женщин встречалась столь сильная оммёдзи, способная сражаться наравне с мужчинами, а потому одобрил решение Юти. Сыновья нашли себе достойных спутниц, и вряд ли семьи будущих невест воспротивятся такому союзу.

Свадьбы сыграли в один день. Клан поздравлял молодые семьи, без устали желая как можно скорее обзавестись наследниками, что продолжат их род, но и Юти, и Син только улыбались.

Детей долгое время не было ни у одной пары. В клане поговаривали, что виной тому проклятие, божественное наказание, пустые жены, неспособные выносить в своей утробе дитя. Слухи ходили разные, но ни один не дошел до Юдая из опасения, что сплетников жестоко покарают. Внуков он так и не увидел – нападение кидзё на небольшую деревушку рядом с Сакаи требовало его вмешательства, и во время сражения Юдай погиб. Следом за ним, решив отомстить, ушли молодые и неопытные оммёдзи, а Сайто Тосиюки, которого называли сильнейшим в клане, лишился ноги.

Новым главой стал Юти – завистливый, неопытный и слабовольный. Он следовал всему, что говорили старейшины: развелся с Йоко, женился на молодой Кику, которая почти сразу забеременела. А когда Юти понял, что его слово в клане почти ничего не стоит, сосредоточился на тренировках, отдав значительную часть обязанностей Совету. В это же время, как оказалось, забеременела и Акане. Кику родила дочь – сильную, крепкую девочку, чья энергия потрясала с первых же дней, и только это успокаивало Юти, когда спустя полгода у Сина родился сын Хитоси.

Спустя год Кику снова забеременела и родила еще одну дочь – Аямэ, ни в чем не уступающую первой. Такая же сильная энергия, такая же мощь, что пугала, ведь исходила от новорожденной. Старейшины предложили отдать ее богам – столь сильное дитя станет прекрасным даром Сусаноо-сама, что благословил Сайто. Им следовало давно это сделать, и кто, если не ребенок со столь сильной ки, сможет служить богам? Юти не спорил, а Кику и вовсе выглядела счастливой, надеясь, что боги примут их дар.

Только Син и Акане высказались против, но их не слушали. Старейшины быстро нашли Сину задание на другом конце страны, а его супруга, не имея никакой власти в клане, была вынуждена молчать и сосредоточиться на Хитоси.

Аямэ, назло всем завистникам, выжила, и в клане посчитали, что Сусаноо-сама остался доволен подношением. Юти едва ли не впервые выглядел счастливым, Кику сияла от гордости, ведь осуществились все ее мечты: она стала женой главы, матерью наследницы клана и младенца, которого приняли боги. У нее были власть, уважение и почитание, она могла никогда не пачкать свои руки в крови, как это делали все оммёдзи, и просто наслаждаться жизнью, чем и намеревалась заниматься.

Когда Син вернулся и узнал, что Аямэ все же отдали богу, он разругался с Юти и старейшинами, о чем почти сразу узнали во всем клане. Перешептывания не смолкали долгое время, пока не сменились разговорами о том, что Акане вновь беременна и, судя по всему, ждет еще одного мальчика.

Родить она не смогла – кто-то отравил еду, и Акане скончалась в муках вместе с нерожденным младенцем, оставив обезумевшего от горя Сина наедине с пятилетним Хитоси. Ни старейшины, ни Юти не дали ему оплакать семью, почти сразу отправив сражаться с ёкаями.

– Битва очистит твой разум.

– Сражения помогут справиться с утратой.

– Думай о живых, а не о мертвых.

Син не слышал ни единого слова утешения, кроме тех, что ему сказала младшая сестра покойной Акане. Аки позволили выйти замуж за оммёдзи Бюро, посчитав, что девица с одним сикигами вряд ли так уж нужна клану. Только встретившись с ней в столице, Син впервые смог показать слезы и боль утраты. Но и эта близость между родными, что потеряли близкого человека, не продлилась долго, оборвавшись спустя два года.

– В окрестностях столицы уже несколько человек погибли из-за мононоке. – Тосиюки-сан не смотрел на Сина, когда говорил. Вместо этого его внимание сосредоточилось на партии в сёги[118], которую он вел с Ситиро-саном, главой южной ветви клана.

– Разве в столице нет своих оммёдзи?

Ситиро бросил недовольный, упрекающий взгляд на Сина, но ничего не сказал, вновь вернувшись к саке и игре. Тосиюки же тяжело вздохнул и покачал головой, недовольный ответом.

– Столичные оммёдзи слишком заняты защитой императора, ведь скоро Парад сотни демонов[119]. Им следует сосредоточиться на людях, а не только на правителе, но ты ведь понимаешь, что этого не произойдет.

Тосиюки говорил с Сином как с неразумным ребенком. В его голосе отчетливо звучали снисхождение и усталость, которые раздражали и без того недовольного Сина. Он знал, что в клане его не любят из-за своеволия и нежелания быть оммёдзи, а потому поручают в разы больше заданий, желая наказать за непослушание и исправить. Сказанные Тосиюки слова звучали глупо – все знали, что Бюро оммёдо никогда не выбирали, кого защищать, а кого нет, всегда распределяя силы так, чтобы уберечь от опасности всех.

– Помоги Бюро. – Тосиюки впервые взглянул на Сина, растягивая губы в пустой улыбке. – Разберись с мононоке. Докажи, что именно Сайто достойны носить звание оммёдзи.

– Я только вернулся из Эдо[120], где почти месяц ловил сперва ва-нюдо, а после катава-гурума…[121]

– Разве защита людей не важнее отдыха? – Ситиро наконец заговорил, и каждое его слово сочилось неприкрытым ядом.

Син ничего не ответил. Он крепче сжал ножны катаны, сдерживая рвущееся наружу ругательство, и ждал, но ни Тосиюки, ни Ситиро больше ничего не сказали, сосредоточившись на партии сёги, а Син перестал для них существовать.

Мысленно пожелав старейшинам оказаться в Ёми, Син развернулся и ушел. Уже стоя в энгаве, он услышал негромкий возмущенный голос Ситиро, упрекающий Сина в отсутствии манер, но не обратил на это внимания. Почти никто в клане не заслуживал его поклонов.

Дорога в Хэйан измотала его. Уставший, голодный, раздраженный, потому что так и не смог встретиться с сыном, Син прибыл в Бюро, где его встретили с большим теплом, чем он получал от Сайто за последние годы.

– Людей сейчас не хватает, и мы благодарны, что вы прибыли. – Глава Бюро Нобуо-сенсей низко поклонился, мягко надавливая на затылок младшего ученика, который не отводил от Сина ясных глаз. – Йосинори-кун, приличия.

Мальчишка тут же склонился. В этом возрасте он должен был знать, как вести себя, но больше походил на дикого зверька, которого смогли приручить. Энергия из него рвалась наружу с мощью, способной уничтожать города, и Сину на мгновение стало интересно, каким же мужчиной вырастет Йосинори.

«Было бы хорошо, стань он другом моему Хитоси», – глядя в спину убегающего мальчика, подумал Син и повернулся к Нобуо-сенсею.

– Есть в нем что-то…

– Неправильное? – Нобуо-сенсей улыбнулся и кивнул. – Да, но не будем об этом сейчас. Вы прибыли в Хэйан помочь с чем-то конкретным или же можете остаться у нас, пока не закончится Парад демонов?

– Прошу меня извинить, – поклонился Син, – но я здесь только для того, чтобы помочь вам с мононоке.

– Ах, понимаю. – Нобуо-сенсей не выглядел расстроенным, когда согласно кивал в ответ. – Он извел уже четверых людей, среди которых оказалась молодая мико. Стоит кому-то из оммёдзи оказаться достаточно близко, как он тут же убивает человека, чьим телом завладел, и перемещается в другого. Мононоке хорошо прячется – его ки почти невозможно уловить.

– Я справлюсь с ним.

Нобуо-сенсей улыбнулся и поклонился по-настоящему уважительно, без намека на издевку, как делали Сайто. Возможно, Сину следовало сбежать с сыном сюда, в Бюро. Пусть он останется оммёдзи, чего никогда не хотел, но избавится от пренебрежения и непонимания, которые преследовали его в клане.

Син с благодарностью принял предложение отдохнуть перед поисками ёкая и на следующий день, полный сил и уверенности в том, что справится с мононоке, направился в окрестности столицы.

Небольшие покосившиеся домики и испуганные, сломленные люди, которых он встречал, выглядели неуместно на фоне яркой жизни жителей столицы. Тонкие одежды, злые взгляды, ругань на каждом шагу, проклятия, сыплющиеся в спину. Чем больше Син находился здесь, тем сильнее его все угнетало.

Столица? Сакаи и ближайшие к городу деревни выглядели лучше, чем Хэйан. Все кричало о бедности и лишениях, и Син слишком остро воспринимал увиденное. Как могли император и его люди допустить это? Как могли оммёдзи позволить такому количеству чудовищ обосноваться на границах города, ведь, куда Син ни смотрел, везде видел ёкаев. Маленькие и крупные, безобидные и опасные – они окружали людей и рвались за ними в глубь города, надеясь обосноваться там.

Поиски длились несколько дней, и Син уже не верил, что сможет найти в переплетении мрачных улиц мононоке. Он настолько сосредоточился на собственных мыслях, что едва не упустил его след. Ощущение гнилости во рту и запах смерти, которые всегда указывали на этого мононоке, повели Сина за собой, глубоко в беспросветный лес, где даже солнце Аматэрасу-омиками не могло пробиться сквозь густые листья. И в этой тьме Син нашел свой конец.

Он никогда не хотел быть оммёдзи. Но ни разу это желание не отзывалось в нем с такой силой, что в груди не хватало воздуха, а душа разрывалась на части.

Мононоке нашел новое тело. Молодое, сильное, крепкое. Тело беременной Аки, и мононоке не намеревался его покидать. Он впился в Аки, слился с костями и растворился в мышцах, радуясь, что смог заполучить женщину, в чьих жилах текла благословенная богами кровь – не слишком сильная, чтобы изгнать мононоке, но достаточно, чтобы он стал могущественнее.

Как Син ни старался, изгнать мононоке не выходило. Там, где ёкай атаковал в полную силу, Сину приходилось сдерживаться, чтобы не навредить Аки. Когда же он пытался связать мононоке и очистить тело, ёкай уворачивался, угрем уходя от сикигами и талисманов, смеялся во весь голос и говорил, говорил, говорил…

– Она все еще здесь, в этом теле! Ждет мужа, которого отправили на другой конец страны, потому что видит, какой ты бесполезный. Ты не защитил ее сестру, так как же спасешь ее?

Каждое слово впивалось в Сина стрелой, от которой невозможно увернуться. Он не знал, правда ли мононоке высказывал мысли Аки или же извращал ее рассуждения, но чем больше говорил ёкай женскими устами, тем больнее становилось Сину.

Пока Аки не вырвалась наружу, надломленным шепотом произнеся лишь два слова:

– Убей меня…

Она исчезла так же быстро, как и появилась, уступив тело демону, что хмурился и презрительно кривил губы. Но Син запомнил то мгновение, когда Аки просила его, как мольба отразилась на ее бледном изнуренном лице, как смотрела на него – отчаянно и требовательно.

Он не позволил себе думать и медлить. Несколько шагов навстречу, пара сикигами и несколько точных ударов, когда мононоке замер, явно не по своей воле, а из-за боровшейся внутри собственного тела Аки. Ее смерть была безболезненной, но мононоке кричал не прекращая:

– Убил ее! Совсем как Акане – не спас, не защитил, не уберег. Слабак, а не мужчина! Посмешище, а не оммёдзи! Мы встретимся с тобой в Ёми, и Эмма[122] рассудит нас, но вряд ли ты избежишь его наказания.

Даже умирая, ёкай не оставлял попыток задеть Сина, который не реагировал внешне, но истекал кровью внутри. И, сжигая тело Аки, он думал и думал о произошедшем, убеждаясь в правдивости упреков мононоке. Он мог навестить Аки. Мог убедиться, что она в порядке. Мог лучше заботиться об Акане. Мог противостоять Сайто. Мог сбежать от них…

И ничего не сделал.

Сожаления накрыли его неудержимой волной, погрузив в глубины отчаяния. Син не помнил, как вернулся в Бюро. Не помнил, что у него спрашивал Нобуо-сенсей и что он отвечал. Не помнил, как добрался до Сакаи. Син очнулся лишь в собственном пустом доме, крепко сжимая в руке веревку, стоя под раскидистыми ветвями отцветшей глицинии.

Его нашел Хитоси, вернувшийся из додзё, хотя обычно оставался в главном доме под опекой Юти. Он провел весь день и всю ночь под деревом, умоляя отца очнуться, но тот молчал.

О произошедшем узнали лишь на следующий день. Прислуга, присматривающая за домом в отсутствие хозяина, устроила переполох, крича так громко, что на ее голос прибежали несколько мужчин.

Старейшины и Юти прибыли сразу, как их оповестили о том, что случилось. Никто не обращал внимания на тихого, бледного Хитоси, но он видел и запоминал все. Юти отводил взгляд, не в силах смотреть на тело Сина. Старейшины перешептывались, рассуждая, что послужило причиной, пока гонец из Хэйана не принес письмо, в котором глава Бюро поведал о происшествии.

Хитоси слышал все, и каждое услышанное слово отпечаталось в его памяти клеймом.

Позже ему пытались рассказать, что случилось. Не правду, а ту версию, которая распространилась по клану, ведь истина выглядела слишком мрачно и скандально. Хитоси сказали, что его отец мужественно боролся с мононоке, позволил тому завладеть своим телом и покончил с собой, чтобы на священной земле и под деревом, защищавшим от ёкаев, мононоке окончательно сгинул.

Хитоси потребовалось несколько лет, чтобы собрать воедино картину произошедшего. И мгновение, чтобы возненавидеть клан и пожелать ему исчезнуть в мучениях, подобных тем, что пережила его семья. Поэтому, когда он встретился со сбежавшим из Ёми ёкаем, Хитоси не размышлял ни мгновения, предлагая сделку: он не тронет ёкаев, а те уничтожат Сайто, всех, за исключением людей, на которых он укажет. Ёкаи согласились, и с тех пор оммёдзи начали погибать, а проклятые боги – вырываться из своих темниц.

Месть Хитоси начала осуществляться.

Аямэ втянула в себя воздух так резко, что закашлялась. Глаза слезились, в голове мелькали обрывки чужих воспоминаний, заботливо соединенные и погруженные в унгайкё. Тело болело как после сражения с проклятым богом, но это не шло ни в какое сравнение с осознанием, в какой семье она родилась.

С раннего детства Аямэ знала, что истинное обличье Сайто скрывается под маской клана, в котором честь, достоинство и благородство значат больше, чем что-либо другое. Но никогда не могла представить себе, насколько же гнилым окажется нутро.

С трудом сев, Аямэ осмотрелась. Она все еще находилась во дворе, в окружении растерзанных старейшин, рядом с отсеченной головой Тосиюки и телом собственного отца. Солнце почти скрылось за горизонтом, кровь впиталась в землю, и вокруг стояла оглушительная, вызывающая дрожь тишина.

И ни Хитоси, ни единого ёкая, если не считать унгайкё. Но теперь, когда Аямэ взглянула в него, то не увидела ничего, кроме своего отражения – осунувшегося и испуганного.

Она поднялась на дрожащих ногах, только сейчас осознавая, что из-за крови одежды прилипли к коже и мешали двигаться, а волосы тяжелым камнем тянули голову вниз. Пальцы казались чужими, когда Аямэ неуклюже попыталась поправить одеревеневшее от крови хаори, к полам которого намертво прилипли рукава. Сил не было, и, не сумев разъединить ткань, Аямэ раздраженно стянула с себя хаори.

Голос не слушался – она попыталась позвать хоть кого-то, но горло сдавило, и наружу не вырвалось ни звука. Нетвердым шагом она двинулась в сторону дома, отчаянно надеясь, что ёкаи больше никого не тронули.

Сёдзи легко скользнули в сторону, открывая темный коридор. Привалившись к стене, Аямэ перевела дыхание и двинулась дальше, в комнату матери, надеясь, что найдет ее живой. Не потому, что волновалась, а чтобы убедиться: если выжила она, то наверняка живы все, кто находился в главном доме.

Даже обессиленной, Аямэ оставалась оммёдзи, которая реагирует на опасность. Она резко отпрянула, стоило отворить сёдзи, ведущие в покои матери, и кайкэн просвистел лишь в паре сун от шеи. В проеме стояла Кику.

Никогда прежде Аямэ не видела ее настолько испуганной. Бледное, лишенное всех красок лицо с полными ужаса глазами. В одной руке она стискивала короткий клинок, неумело направляя его на Аямэ, второй сминала талисман с сикигами и, казалось, не узнавала родную дочь. За ее спиной, тихо всхлипывая, сидели несколько молодых служанок, одна из которых обеими руками сжимала танто.

– Ты… – Голос Кику казался громом в звучавшей повсюду тишине, хотя едва ли был громче шепота. – Почему ты жива?

Аямэ коротко, нервно хохотнула. На мгновение ей показалось, что опасность проявила истинный характер матери, ведь служанки остались в комнате, когда Кику пыталась атаковать вошедшего. Но стоило ей открыть рот, как видение рассеялось, вновь показав мать, которая ни дня не заботилась о собственной дочери.

Облизнув пересохшие губы, Аямэ хрипло выдохнула, только теперь ощущая, что может говорить. Голос казался чужим, но ее это совершенно не волновало.

– В доме никто не пострадал?

– Почему ты жива? – Кику повторила вопрос громче, еще не срываясь на крик, но выглядела близкой к этому.

– Нужно собрать всех…

– Почему ты жива? – Голос матери взвился, режа слух, и Аямэ хотела закрыть уши, но в руках оставалась слабость, ки не текла по телу нормально, а боль в голове усилилась.

– Не знаю! – с трудом прохрипела она ответ. – Я не знаю, почему Хитоси решил…

– Хитоси… – Аямэ не могла не заметить, как потемнело лицо матери, как сузились глаза, а рука крепче сжала кайкэн. – Только с тобой он общался, только тебя слушал, и только ты для него что-то значила. И ты хотела, чтобы все умерли! Лучше бы ты сдохла в том храме!

Когда-то Аямэ думала, что ее не тронут подобные слова матери. Искренне верила, что любые пожелания смерти от Кику пройдут мимо нее, ничего не задев, но сказанное отозвалось внутри острой болью и непониманием.

Она едва не упустила момент, когда Кику, замахнувшись кайкэном, решила атаковать. Увернуться получилось, но острие все равно задело предплечье, оставив на коже длинную неглубокую полосу. Зашипев от боли, Аямэ попятилась, моля богов, чтобы ноги не подкосились в самый неподходящий момент, пока мать с обезумевшим лицом медленно наступала на нее.

– Я знала, что ты принесешь в этот дом несчастье. Как могла подарить везение дочь, что родилась в грозу, от которой погибли несколько человек? Как ты могла вообще выжить холодной ночью в храме? Почему ты выжила, а Рэн погибла? Ты!..

– Довольно!

Холодный, грубый голос Цубасы заставил Кику замолчать и испуганно отступить, возвращаясь в комнату, где прислуга начала рыдать еще отчаяние, видя перед собой ёкая. Побелев от ужаса, мать дрожащей рукой направляла кайкэн на Цубасу, словно нож мог защитить ее от опасности, и недоверчиво качала головой. Губы ее шевелились, повторяя короткое «нет», но из горла не вырвалось ни звука, пока она не перевела умоляющий взгляд на Аямэ.

Аямэ же вдруг отчаянно захотелось рассмеяться. В этом вся Кику – обвинила ее в произошедшем, едва не убила собственными руками, но когда увидела реальную опасность, то попыталась скрыться за спиной дочери. Наверное, она впервые видела ёкая настолько близко, а потому не знала, что делать. Кику могла призвать своих сикигами, могла воспользоваться прикрепленным к поясу омамори, но вместо этого пятилась и смотрела на Аямэ требовательно и в то же время с просьбой.

Цубаса, точно зная, что Кику ничего не сможет ему сделать, легко отвернулся от нее, сосредоточивая внимание на Аямэ. Он не медлил: поднял ее на руки и принялся делиться собственной ки, согревая замерзшее тело. Аямэ даже не догадывалась, насколько холодно ей было, пока не ощутила энергию Цубасы, что начала распространяться внутри, помогая собственной ки пробудиться.

– Так слухи не лгали… ты действительно связалась с ёкаем… с демоном! – Бормотание матери и всхлипы служанок смешались, превратившись в шум, который становился громче, пока не превратился в звон, давящий на Аямэ. Головная боль стала невыносимой, и последним, что она запомнила, проваливаясь в беспамятство, стали проклятия со стороны матери и холодный ответ Цубасы.

Глава 18. Омытый кровью и слезами город

Ни разу за последние пятнадцать лет Хитоси не испытывал такого покоя, как в миг, когда отсек отцовской катаной голову Тосиюки. Он не тревожился, его не мучила вина, он не подумал, что поступает неправильно. Наоборот, Хитоси впервые ощутил себя счастливым – он все сделал правильно и наконец мог вдохнуть полной грудью, не обремененный волнениями и необходимостью следовать глупым правилам клана, который давно прогнил изнутри.

Он не думал о связи с ёкаями. Договор, скрепленный кровью, между ним и сютэн-додзи не стоил почти ничего. Использовать его кровь, чтобы освободить проклятых богов? Не вмешиваться, когда ёкаи убивают оммёдзи? Позволить им творить все, что они пожелают и не препятствовать этому? Это оказалось куда проще, чем Хитоси изначально думал. В ответ он желал, чтобы в нужный момент ёкаи напали на его клан и убили стариков, возомнивших, будто их мнение единственно верное.

Самым сложным пунктом договора оказалась Аямэ. Ёкаи жаждали убить ее, в то время как Хитоси требовал не трогать сестру. Во всем клане только у Аямэ оставался здравый смысл и странное, непонятное для Хитоси стремление избавиться от законов старой власти и установить правление, при котором отношения будут строиться на взаимоуважении и понимании желаний других людей. Жаль, что эта идея родилась так поздно и не под влиянием Сайто. Хитоси мог с уверенностью сказать, что на формирование подобных мыслей повлияло Бюро и люди, окружавшие Аямэ последние десять лет.

Хитоси потер висок, избавляясь от ненужных мыслей. Какой от них толк, если ни одно из размышлений ни к чему не приведет. Подняв взгляд с земли, Хитоси прищурился – яркое рассветное солнце поднималось из-за горы за спиной, давая возможность рассмотреть расстилавшийся перед ним город. Находящийся чуть в низине и упирающийся в бесконечное море, Накаяма походил на десятки других городков страны. Серо-коричневые небольшие домики жались друг к другу в попытке противостоять ветру и бурям, прячась среди зелени лесов и расстилаясь у подножия горы. Храм Хитоси заметил сразу. Ярко-красные тории[123] горели в свете солнца, привлекая внимание любого, кто смотрел на город сверху.

Накаяму Хитоси выбрал случайно. Ёкаи исполнили свою часть договора, избавившись от старейшин, и теперь ему следовало вернуть долг – освободить проклятого бога, чтобы тот уничтожил город. Лишенные в Ёми жизненной энергии, которую получали от убийства людей, а после побега долгое время скрывающиеся от оммёдзи, ёкаи жаждали насытиться всем, чего были лишены долгое время: кровью, убийствами и энергией жизни.

Сожалений и раскаяния Хитоси не испытывал, хотя думал, что в какой-то момент эти чувства должны посетить его. Вместо этого он равнодушно смотрел на город, который вот-вот исчезнет по его вине, и думал, что это утомительно. Боги, ёкаи, жизнь, смерть, уничтожение чудовищ и спасение жизней людей… Почему это должно волновать его, когда на его боль никогда и никто не откликался?

Сютэн-додзи подошел к Хитоси неторопливо, перекатываясь из стороны в сторону на бочкообразных ногах. Он еще не стал они, но и не выглядел как человек. Нечто среднее, и именно поэтому сютэн-додзи стал тем, кто заключил договор с Хитоси.

– Хоть меня и родила человеческая женщина, я никогда не смогу в полной мере понять людей. – Сютэн-додзи покачал головой, тяжело вздыхая и похлопывая себя по округлому животу. – Почему сразу не убил своих старейшин, Хитоси-кун? Ведь мог.

– Потому что все нужно делать в определенное время.

Сютэн-додзи задумчиво склонил голову, терпеливо ожидая продолжения, но Хитоси не торопился. Мысли его текли медленно, то и дело возвращаясь к Аямэ. Очнулась ли она после видения унгайкё? Поняла ли его мотивы? Что предпримет теперь, когда знает, что на самом деле представляет собой их клан? Хитоси криво улыбнулся – его не трогала судьба тысяч людей, что вскоре умрут, но волновала сестра.

– Старейшины упивались своей властью и безнаказанностью. Я хотел, чтобы они лишились всего в тот момент, когда считали, что их слово весомее, чем приказ императора или сёгуната. Чтобы они рухнули с вершины в такую пучину страха и боли, откуда невозможно выбраться. Чтобы перед смертью думали, как это несправедливо – получить все и тут же этого лишиться.

– Выходит, что твое желание исполнилось? – тут же спросил сютэн-додзи, искренне, насколько это возможно для ёкая, любопытствуя.

В ответ Хитоси неразборчиво хмыкнул. Он отомстил, но исполнилось ли его истинное желание? На этот вопрос он не смог дать ответ даже себе. Хитоси ощущал мрачное, вязкое удовлетворение, даже счастье, что казалось странным – Сайто почти пятнадцать лет выбивали из него это чувство любыми способами.

– Скажи, Сайто Хитоси, – вдруг произнес сютэн-додзи глубоким, задумчивым голосом, поворачиваясь к нему всем своим грузным телом, – разве тебе не жаль людей, которые умрут по твоей вине?

– Почему я должен их жалеть? – Хитоси недоуменно взглянул на него, нахмурившись. – Кто они для меня? Лишь люди, которые умеют только есть, работать и плодиться. Они молятся богам, но собственными страхами создают ёкаев. Ненавидят оммёдзи, но если на них нападет ёкай, то сразу просят нашей помощи. Мне плевать на них, как и им плевать на меня. Так почему я должен чувствовать вину за то, что исполняю свою часть сделки?

Сютэн-додзи взорвался оглушительным смехом, довольно похлопывая себя по ногам и удовлетворенно щурясь. Он выглядел искренне счастливым, и, даже когда хохот утих, порой короткие смешки вырывались из него наружу.

Хитоси решил не обращать на это внимания и перевел взгляд на ёкаев, которые толпились за его спиной. Большинство из них прибыли из Ёми – сбежали пару лет назад, когда открылись врата, и успешно скрывались все время, пока не встретили сютэн-додзи, а после не сошлись и с Хитоси.

Он знал большинство из них: высоких крепких они с тэцубо наперевес, кровожадных кидзё, призраков-онрё, что тенями скользили между ёкаями, слишком похожими на обычных людей нукэкуби, но с такой жаждой крови во взглядах, что никто и никогда бы не принял ни одного из них за человека. Чуть поодаль стояли мононоке – не те призрачные духи, что могли вселяться в живых и с их помощью разносить болезни, а огромные скелетообразные чудовища, нависающие над остальными демонами. В их груди клубилась тьма, в глазах горело синее пламя Ёми, а рты, казалось, улыбались, хотя никогда прежде Хитоси не видел и не слышал, что черепа на это способны. Вокруг ног мононоке копошились четверо дзёрогумо. Прекрасные лица, узкие плечи, полуобнаженная грудь, прикрытая тонким нагадзюбаном под распахнутым кимоно. И кошмарные, раздутые паучьи тела на тонких, но крепких лапах.

«Если Аямэ прибудет, они смогут ее задержать», – подумал Хитоси, осматривая полчища ёкаев. Санмэ-ядзура, каси, дзикининки, нуэ… Им не было конца, и некоторых из них Хитоси видел впервые. О футакути-онне[124] он слышал, как и о микоси-нюдо, но ни разу не встречал их лично, а потому его взгляд то и дело возвращался к этим ёкаям, слишком похожим на людей, но не имеющим в себе ничего человеческого.

– Сперва нужно избавиться от каннуси и мико, а заодно разрушить храм, чтобы никто не посмел нам мешать.

Сютэн-додзи в компании додомэки, тихо подошедшей к нему, внимательно, неотрывно смотрел на Накаяму, поджимая толстые губы. Лицо его выражало предвкушение, и Хитоси тихо хмыкнул. Он знал это чувство едва ли не лучше других.

– Хитоси-кун, следовало раньше это сказать, но я никак не мог подобрать удачный момент. Если твоя сестра прибудет сюда со своим тэнгу…

– Оставьте ее мне. – Хитоси перебил сютэн-додзи, сосредоточившись на городе. – Ей смогут противостоять дзёрогумо – Аямэ с детства боится пауков, но, если ее нужно убить, я хотел бы сделать это лично.

– Собственными руками убьешь последнего родного человека?

Хитоси поджал губы, не сразу найдясь с ответом. Он оставил ее в живых, чтобы… что? Почему? Чтобы она поняла его? На это Хитоси наверняка мог рассчитывать. Какой бы вспыльчивой Аямэ ни казалась, она умела думать и делать выводы. Но она не простит его. Пусть ее ненависть к ёкаям прекратила быть настолько всепоглощающей, ведь в итоге Аямэ сошлась с Карасу-тэнгу, но она не забыла смерть Рэн да и желание помогать людям, пусть она и недолюбливала их, все равно сохранила.

Так почему он оставил ее в живых?

Эта мысль настойчивым мотыльком, что бьется в бумажный фонарик, кружила в голове Хитоси, когда он в сопровождении десятков ёкаев вошел в Накаяму. Они шли улицами так, словно наступил Парад сотни демонов, вот только солнце уже почти поднялось, стояла весна, а предводителем шествия стал не Нурарихён[125], а сютэн-додзи.

Почему он оставил Аямэ в живых?

Впервые Хитоси ничего не делал перед храмом. Не кланялся, не омывал руки и рот, когда вошел на территорию; не шел к алтарю, чтобы помолиться. Вместо этого он смотрел, как ёкаи, крича и шипя от боли, обжигаясь о святую землю, разрушают святыни, святилища и зал молитв. Когда же кровь первой мико окропила землю, воздух сотряс радостный вопль – оскверненный храм больше не причинял ёкаям боль, и их действия стали еще более смелыми и жестокими.

Почему он оставил Аямэ в живых?

Уничтожить храм оказалось поразительно просто и быстро, лишь тории упрямо стояли на месте, отказываясь падать, как бы мононоке ни пытались их обрушить. Подобное упорство могло бы вызвать зависть, но сейчас мешало как можно скорее исполнить задуманное. Сютэн-додзи какое-то время позволял мононоке и дальше пытаться повалить тории, но в итоге сказал прекратить и обратился к Хитоси:

– Твой черед.

Небольшое каменное святилище в глубине храма упиралось в стену деревьев. Маленькое, изувеченное временем и природой, оно испускало ки, которую не могли подавить даже четверо каннуси, что служили в храме, а после их смерти энергия и вовсе била наружу ключом.

От Хитоси требовалось немногое – лишь поделиться энергией. Когда ки коснулась святилища, по земле разнесся гул, но бог так и остался заперт. Но стоило Хитоси дать еще немного своей энергии, надавить ею, как взревел ветер, не сильный, но достаточно ощутимый, чтобы поднять пыль и бросить ее в глаза присутствующим. А следом за ним каменное святилище разлетелось во все стороны острой крошкой, и перед Хитоси явился бог.

Хитоси смотрел на него, но не видел, все еще погруженный в свои мысли.

Почему он оставил Аямэ в живых?

Бог поднялся на ноги. Похожий на человека, но слишком высокий, угловатый и несуразный. Он выглядел как искривленное дерево, ветви которого торчали в разные стороны. Длинные руки с длинными пальцами висели вдоль сгорбленного тела безжизненными плетями, почти касаясь земли. На поясе, закрепленный на потрепанной перевязи, болтался тати. Всклокоченные волосы закрывали лицо, не давая его рассмотреть.

Все эти детали Хитоси отметил отстраненно, не вникая в увиденное, а продолжая обдумывать одну и ту же мысль, которая отказывалась оставлять его в покое.

Почему он оставил Аямэ в живых?

Он не славился жалостью, не стремился казаться лучше, не думал, что она могла исправить Сайто, ведь для этого было слишком поздно. Так почему?

Бог, стоявший напротив Хитоси, дернулся и поднял голову. Болотная зелень его глаз столкнулась с холодными, почти серыми глазами Хитоси, и пытливый взгляд бога привел его в чувство.

Кто-то должен знать его историю. Не просто думать, что Хитоси отомстил за свою семью, а понять, из чего родилась месть, что ее питало, что давало ему силы растить ненависть в себе настолько долго, что она стала его неотъемлемой частью.

И Аямэ, его любимая и глупая сестрица Аямэ, подходила на эту роль как никто другой.

– Ты пробудил меня, человек. Зачем? – Гулкий и низкий, как накатывающие на берег волны, голос привел Хитоси в чувство.

– Чтобы ты отомстил богам, пленившим тебя. И людям, которые перестали в тебя верить.

Бог поднял голову выше, посмотрел на город, над которым уже почти полностью поднялось солнце, а его жители только просыпались и даже не предполагали, что их ждет. Бог не спешил. Его взгляд блуждал от одного дома к другому, ноздри раздувались, пытаясь уловить запах чего-то, что не чувствовали другие. А потом бог поднялся во весь рост, оказавшись куда выше, чем Хитоси предполагал, и расхохотался. В его смехе слышались рев бури, грохот перекатываемых волнами камней, шум прибоя. В нем звучало обещание смерти.

– Араси-сан был богом шторма, которому поклонялись жители Накаямы. Помимо Сусаноо, они молились Араси-сану, веря, что именно он оберегает их дома. Но стоило ему попасть в немилость богов Небесного царства, как люди отвернулись от него и принялись восхвалять Сусаноо. Не слишком преданно, ты так не думаешь, Хитоси-кун? – Сютэн-додзи тихо посмеивался, глядя на него. – Что ж, думаю, сейчас мы собственными глазами увидим, что такое божественное возмездие.

Стоило ему произнести последнее слово, как небо заволокло тучами, ветер разыгрался с такой силой, что Хитоси пришлось упереться пятками в землю, только бы устоять на месте, а на море поднялся шторм.

Бог начал мстить.

* * *

Тело казалось неподъемным. Аямэ с трудом открыла глаза, тут же поморщившись от яркого света, и хрипло выдохнула. Болело все. Каждая мышца в теле отзывалась глухой, тянущей болью, будто Аямэ безостановочно тренировалась несколько суток. Только сознание оставалось ясным и незамутненным.

– Не торопись, дай себе отдохнуть. – На щеку мягко легла прохладная рука Цубасы, и Аямэ прижалась к ней, хотя шея тут же отозвалась неприятным тянущим чувством.

– Почему так больно? – прошептала она, стараясь больше не двигаться.

– Тело борется с энергией ёкая. Унгайкё пусть и безобидный цукумогами…

– Что-то не верится, – тихо пробормотала Аямэ и поморщилась, когда Цубаса ткнул ее пальцем в лоб и продолжил:

– …но в нем оказалось слишком много энергии демонов, потому ты настолько ослабла.

Медленно, стараясь не повторить ошибок, Аямэ приоткрыла глаза. Свет больше не причинял боли, хотя и казался все еще слишком ярким. Осторожно и медленно она осмотрелась, с трудом узнавая свой дом в Бюро.

– Сколько я спала?

– Почти два дня. – Что-то в голосе Цубасы насторожило Аямэ, и она нахмурилась. В сердце мгновенно заползла тревога, но пока смутная, а потому более пугающая.

– Прости, – тихо произнес Цубаса, отвлекая ее от размышлений.

– За что?

– Я не смог тебя защитить. Слишком сосредоточился на поручениях Аматэрасу-ками-сама и поздно осознал, что не ощущаю твоей энергии. Опоздай я еще на мгновение, и мать бы убила тебя собственными руками.

Аямэ могла разозлиться, но не нашла в себе сил и желания это сделать. Крылья за спиной Цубасы повисли, растекшись по полу взъерошенной кучей, а сам он выглядел раздавленным, почти сломленным. Когтистые пальцы одной руки неуверенно касались ее лица, вторая рука мягко, почти невесомо сжимала ее ладонь, не то поддерживая Аямэ, не то убеждаясь, что она жива.

Мысль, что ее смерть может повлиять на Цубасу так же сильно, как смерть его семьи, оглушила Аямэ. Она никогда прежде не задумывалась об этом, но сейчас, глядя на его нахмуренное, встревоженное лицо, не могла отделаться от мысли, что ее потеря может стать для Цубасы той каплей, что сломает его окончательно.

Мысль в равной степени ужасала и тревожила.

Аямэ никогда не могла назвать утешение своей сильной стороной, скорее ее попытки поддержать всегда заканчивались ухудшением состояния пострадавших, а потому сейчас она просто чуть крепче сжала руку Цубасы и потерлась щекой о его грубую ладонь.

– Что-то случилось, пока я спала? – Вопрос она задала скорее, чтобы отвлечь Цубасу, чем потому, что действительно думала о происходящем, но тишина, прозвучавшая в ответ, заставила насторожиться.

Молчание затянулось, и разум принялся атаковать Аямэ домыслами. Хитоси вырезал весь клан, а не только старейшин? Напал на Бюро? Освободил заточенного бога?

В какой-то момент Аямэ начала задавать вопросы вслух, и в итоге Цубаса ответил на последний:

– Мы не знаем. Этим утром на западном побережье страны разом исчезли голоса сотен людей. Никто из посланников богов не может туда добраться – ёкаи Ёми не позволяют приблизиться к Накаяме.

– Хитоси?..

– Скорее всего, с ними.

Аямэ поджала губы, боясь сболтнуть лишнее, выругаться, обвинить кого-то в произошедшем, вот только, даже не сдерживаясь, все равно не смогла бы ничего сказать. От ругательств никакого прока, а слова ничего не исправят. На что она вообще способна – девчонка, всю жизнь посвятившая борьбе с ёкаями? Ее даже в клане теперь не примут, наверняка Кику всем сообщила, что Аямэ предала Сайто, связавшись с ёкаем.

– Я должна его остановить.

Она сказала это как неоспоримый факт. Внутри билась странная, необъяснимая убежденность, что именно ей нужно прекратить начатое Хитоси. Потому что они родились в одном клане, называли друг друга братом и сестрой, оставались единственными родными в семье, где все думали лишь о собственной выгоде. В какой-то степени она тоже виновна в произошедшем. Ей повезло сбежать от Сайто, годами наслаждаться спокойной жизнью, пока он все больше и больше ломался и в итоге превратился в человека, вырезавшего часть клана.

– И как ты намерена это сделать? Никто не может проникнуть в Накаяму, даже боги. – Аямэ сосредоточилась на Цубасе, с неким удивлением отмечая, насколько разозленным он выглядит.

– Думаю, людей барьер пропустит.

– Откуда такая уверенность?

– Не ты ли говорил, что люди порой способны на то, что не могут сделать ни боги, ни ёкаи?

– И сейчас очень жалею об этих словах.

Аямэ нагло, самоуверенно улыбнулась, довольствуясь небольшой словесной победой, но почти сразу ее лицо вновь стало нахмуренным и сосредоточенным. Тело болело все меньше с каждым мгновением, но слабость не покинула его окончательно, и попытка подняться не удалась, потому села Аямэ только с помощью Цубасы.

Накаяма… небольшой портовый город на западе страны славился среди оммёдзи тишиной. Несколько каннуси и пара оммёдзи, проживавших там, справлялись со своими обязанностями достаточно хорошо, чтобы не приглашать никого из столицы. И Аямэ никак не могла понять, почему Хитоси выбрал Накаяму. Намеревался ли он отплыть в другую страну после совершенного или же просто отправился в город, о котором никто не мог подумать, Аямэ пока не знала, но хотела выяснить.

– Мы должны выдвигаться. – Аямэ старалась не планировать слишком далеко, предпочтя сосредоточиться на ближайших задачах: собрать вещи, найти новую лошадь, если Стремительная осталась в Сакаи, добраться до Накаямы, где…

Она знала, что произойдет: ей придется сразиться с Хитоси и убить его, чтобы отомстить за каждого погибшего по его вине оммёдзи и клан. Но все в ней отказывалось исполнить долг и собственную клятву.

– Мы не можем. – Цубаса не позволил ей подняться на ноги, мягко, но настойчиво надавив на плечи.

– И почему?

– Никто не знает, что сейчас творится в Накаяме, и идти туда вдвоем…

– Я должна остановить Хитоси! – перебила его Аямэ, чуть повысив голос, и охнула – Цубаса встряхнул ее, приводя в чувство и заставляя сосредоточиться на его раздраженном, недовольном лице.

– Ты не можешь пойти туда сама! Аямэ, приди в себя! Никто не отправится в логово врага без должной подготовки, обессиленный и без поддержки. Мои вороны разыскивают оммёдзи, которые боролись с проклятыми богами. Как только они прибудут в Бюро, мы отправимся в Накаяму, а до тех пор постарайся выздороветь, чтобы суметь противостоять тому, что нас ждет.

Аямэ хотела возмутиться и возразить из чистого упрямства, но смолчала. Цубаса прав. Она ослабла, ки едва ощущалась в теле, и в одиночку ей никогда не справиться с тем, что может ждать их в Накаяме. Оммёдзи редко работали сами, даже на обычные поручения отправлялись вдвоем, а она отчего-то решила, что способна разобраться сама. Если чему-то ее и научили битвы против богов, так это тому, что не всегда можно победить в одиночку, насколько бы сильной она ни была.

– Ты прав, Цубаса, прости.

– Никогда бы не подумал, что услышу от тебя эти слова.

Теперь он улыбался – едва заметно и более расслаблено. Позволив уложить себя обратно на футон, Аямэ прижалась к теплому боку Цубасы, который лег рядом, и закрыла глаза.

Сможет ли она поднять меч против Хитоси? Не на тренировке, а по-настоящему вступить с ним в смертельный бой, где есть лишь один победитель? Сможет убить единственного из Сайто, кто всегда оставался на ее стороне, или погибнет от его руки, как произошло со старейшиной Тосиюки? И сможет ли принять его смерть, если победа окажется за ней?

– Прекрати думать и постарайся поспать. Сон – лучшее лекарство, – тихо и мягко произнес Цубаса, запуская руку в ее волосы и мягко теребя пряди. – Набирайся сил.

Уверенная, что не сможет уснуть из-за волнений, Аямэ позволила себе расслабиться и сосредоточиться на ощущениях незамысловатой ласки Цубасы. Мысли, мгновение назад крикливым хором носившиеся в голове, постепенно смолкали, успокаивались, пока она все же не уснула, поддавшись чарам Цубасы.

В Бюро стоял шум, ровно такой, как в день, когда оммёдзи узнали, что среди них есть предатель. Занятия отменили, и младшие ученики с интересом и страхом следили за старшими оммёдзи, с любопытством рассматривали снующих по территории кицунэ и порой получали звучные затрещины, когда начинали мешать тем, кто продолжал работать. Некоторые оммёдзи отправлялись очищать города и деревни от ёкаев, хотя большинство готовились ехать в Накаяму.

Мимо Аямэ промчались двое детей возраста Ясуси, явно сбежавшие из-под надзора учителя. Племянника она не видела, хотя знала, что Генко и Йосинори вернулись и привезли его в Бюро, чтобы он не пострадал. Краем глаза она заметила Като, неотрывно следящего за ней, и повернулась к нему, нахмурившаяся и ожидавшая колкости, но вместо этого получила поклон. В отличие от слуг, болтавших, не принесет ли Аямэ несчастье и в Бюро, о чем узнала от птиц, Като выглядел виноватым и даже пристыженным. Его глубокий, полный уважения поклон лучше любых слов говорил о раскаянии за небрежно брошенные слова во время их тренировки. Казалось, все знали, что именно произошло в клане Сайто и что сама Аямэ едва не пострадала от рук Кику, временно занявшей должность главы клана. Аямэ могла бы подумать, что Цубаса рассказал о случившемся, но он продолжал оставаться равнодушным ко всем, как и прежде.

В любом случае следовало сосредоточиться на том, что вскоре им предстоит отправиться в Накаяму. Вокруг толпились оммёдзи, готовые отдать свою жизнь, только бы разобраться с ёкаями, и Аямэ не могла не вспомнить сражение в Сиракаве. В тот день они потеряли многих братьев и сестер, а выжившие вернулись в Бюро другими. Некоторых Аямэ видела сейчас – они выделялись среди других оммёдзи, еще не знающих, что их ждет, суровыми, нахмуренными лицами.

В Бюро вдруг стало еще громче. Со стороны главных ворот раздались крики и ругань, которые нарастали по мере того, как приближались к центральной площади нарушители.

– Где эта дрянь? Отдайте ее голову!

Аямэ закатила глаза и тяжело вздохнула, недовольно покачав головой. В водовороте событий она совсем забыла о Рёте и Рюити, которым Кику, как Аямэ узнала от все тех же птиц, не позволила воссоздать Совет старейшин и занять пустующее место главы клана.

– Ты!

Первым Аямэ заметил Рюити и сразу рванул к ней, локтями расталкивая оммёдзи. Привыкший, что среди Сайто никто и никогда не перечил ему и любой ученик освобождал путь, Рюити явно рассчитывал на подобное отношение и в Бюро, но получил отпор. Пострадавшие скорее от неожиданности, чем из-за слабости, оммёдзи преградили ему дорогу, призвав сикигами, дабы сразу показать, что настроены противостоять наглецу. Растерялся Рюити и замер лишь на миг, а после с рычанием обнажил клинок, готовый вступить в схватку.

– Опусти оружие, если не хочешь опозориться еще больше. – Аямэ вышла вперед, недовольно глядя на Рюити. Покрасневшие от ярости глаза впились в нее, обещая расправу, рука с мечом медленно поднялась, и острие клинка указывало на Аямэ.

– Из-за тебя наш клан пострадал! Из-за тебя и этого урода Хитоси! – Голос Рюити походил на звериное рычание, и несколько ближайших к нему оммёдзи взялись за рукояти своих мечей, но не спешили их обнажать.

– А где был ты, что не защитил никого? – крикнула в ответ Аямэ, и это еще больше разозлило Рюити. Его ки стала ощутимой, тяжелой, но почти сразу стихла, как только рука Рёты легла на его плечо:

– Побереги силы, чтобы разобраться с Хитоси.

– И мы просто примем, что главой станет… – пренебрежительно, как ругательство, выплюнул Рюити. – …стала подстилка ёкаев? Ты ведь не думала, что этого никто не заметит? Твоя энергия так переплелась с энергией этого Карасу-тэнгу, что сразу ясно, как ты берегла свою невинность до брака!

– Тебе следует думать, прежде чем говорить. – Цубаса возник рядом мрачной тенью, грозно глядя на братьев.

Если бы не Рёта, Рюити наверняка бы набросился на Цубасу. Похожий на быка своей покрасневшей толстой шеей и раздувающимися ноздрями на потемневшем лице, в другое время и других людей он бы смог испугать, заставить склониться перед ним и не рисковать навлечь на себя гнев. Но в Бюро закаленные сражениями оммёдзи лишь напряглись, готовые вступить в возможный бой с Рюити.

– Довольно. – Рёта крепче сжал его плечо и бросил короткий, пустой взгляд на Аямэ и более долгий, нечитаемый – на Цубасу.

Аямэ нахмурилась, крепче стиснув зубы. Каждый раз, когда Рёта встречал Цубасу, он смотрел на него со смешанными эмоциями во взгляде, понять которые Аямэ не могла. Любопытство, легкая настороженность, но что-то еще таилось в глубине, и из-за этого она каждый раз настораживалась, испытывая неясное волнение.

– В Бюро, вероятно, совсем позабыли о предназначении оммёдзи, раз ёкаи свободно прогуливаются по вашей земле. – Рёта осмотрел всех, кто его окружал. Люди и кицунэ стояли бок о бок, молчаливые и строгие, и казалось, словно между ними и Рётой выстроили непроходимую стену.

Аямэ молчала, хотя высказаться хотелось до дрожи. Она понимала Рёту – сама в прошлом ненавидела ёкаев с той силой, что способна уничтожить мир. Но знала, что порой ёкаи способны защищать людей с рвением большим, чем оммёдзи. Большим, чем ее клан.

С прибытием Нобуо-сенсея, на чьем лице окончательно поселились усталость и тревога, разговоры стихли. Оммёдзи Бюро вместе с ёкаями чуть отстранились от Рёты и Рюити, и братья выделялись в толпе, как два дерева в пустынном поле. Короткая напутственная речь завершилась перечислением имен тех, кто отправится в Накаяму, и на миг Аямэ подумала, что ее оставят в Бюро, но имя прозвучало, и она смогла облегченно выдохнуть, готовая к сражению.

Им дали время, чтобы собраться в путь. Дорога на лошадях занимала почти три дня. Полтора, если сменить лошадей в дороге и скакать без остановок. Выдвигаться следовало как можно скорее, чтобы прибыть в Накаяму к завтрашнему вечеру. Не самое удачное время, ёкаи набирались сил с наступлением темноты, но оммёдзи и без того задержались, а потому любое промедление было недопустимым.

Дорога казалась нескончаемой. Они проносились мимо гор, рек, лесов, городов и деревень. Несколько раз останавливались сменить лошадей и передохнуть, чтобы не приехать в Накаяму измотанными и обессиленными, и в эти моменты привлекали внимание людей. Их провожали встревоженными взглядами и испуганным шепотом, исполняли просьбы и даже пытались помочь, но не задавали вопросов. Словно чувствовали, что, если оммёдзи сейчас не справятся со своей задачей, им никто не поможет.

Они добрались до Накаямы, когда солнце медленно, неохотно ползло к горизонту. Их ждали: ёкаи, посланные богами для помощи, с раннего утра пытались проникнуть в город, но не удалось. Аямэ заметила кицунэ с опаленной рукой, к которой бросилась одна из оммёдзи, и нахмурилась. Лисиц никто бы не назвал слабыми, но они так и не смогли войти в Накаяму?

Им следовало придумать, как пробраться в город, но в голове Аямэ царила пустота – она понятия не имела, что делать.

– Барьер не поддается нашей ки. Кто-то в городе потратил немало сил, чтобы не позволить нам войти. – К Аямэ приблизился Такуми, которого она меньше всего ожидала здесь встретить.

Дзинко улыбался, но слабо, натянуто, скорее пытаясь казаться расслабленным и спокойным, чем действительно чувствуя себя таковым. Он с интересом рассматривал Аямэ, из-за чего она едва не вздрогнула – столь пристальное внимание ей не нравилось, но попросить его прекратить она не захотела, уверенная, что он пояснит причину своего поступка.

Так и вышло. В глазах Такуми вспыхнул интерес, улыбка стала более широкой и настоящей, но и коварной, чем мгновенно напомнила Аямэ о Генко.

– Так Карасу-тэнгу-сама решился. А вы, Аямэ-сан, вероятно, больше не думаете, что не способны полюбить кого-то вне семьи?

Она не знала, что испытывала – раздражение от замечания Такуми или досаду, что он оказался прав. В любом случае чувство неприятно щекотало нервы, вызывая раздражение, которое пропало почти сразу, как рядом оказался Цубаса. Легко задвинув ее себе за спину, он скрестил руки на груди и недовольно уставился на Такуми, миролюбиво и немного виновато улыбающегося.

– Карасу-тэнгу-сама! Да благословят боги вас и ваш союз. Думаю, мне пора. Кажется, из-за барьера идет человек.

Все стоящие рядом услышали слова Такуми и обернулись в сторону города, частично спрятанного за лесом. Среди деревьев действительно мелькнул силуэт в белом, и к оммёдзи с ёкаями выбежала девушка: заплаканное, перекошенное от ужаса и исцарапанное лицо, растрепавшаяся коса, тонкий нагадзюбан в пятнах крови, босые, израненные ноги. Она с трудом дышала и не сразу заметила людей перед собой, но когда увидела, то вместо облегчения лицо исказилось еще большим ужасом. Она закричала – скорее захрипела – и попятилась, но стоило спине удариться о ближайшее дерево, как девушка заверещала и рухнула на землю, прикрывая голову руками.

Такуми осторожно, медленно приблизился, умышленно громко шагая, чтобы не испугать ее беззвучными лисьими движениями. Так же медленно присев напротив, он аккуратно коснулся рук девушки, потянул на себя и заставил ее поднять голову. На миловидном лице отразилась паника столь сильная, что Аямэ ощутила, как ладони взмокли от тревоги и волнения. Она видела испуганных людей, но никогда прежде – настолько.

– Все хорошо, дитя, – мягко, ласково сказал Такуми, потирая большими пальцами тыльные стороны рук девушки. – Ты в безопасности.

Она покачала головой, сжалась сильнее и затравленно посмотрела за спину Такуми. Ее глаза безошибочно выловили в толпе всех ёкаев. Она осмотрела кицунэ, задержала взгляд на Цубасе, вновь взглянула на Такуми, сосредоточившись на его голове, где, как знала Аямэ, могли торчать лисьи уши.

– Никто из тех, кого ты видишь, не причинит тебе вреда. Клянусь именем моей богини Инари-ками-сама. – Подождав какое-то время, Такуми продолжил тем же вкрадчивым, осторожным голосом: – А теперь скажи, что случилось?

Ответила девушка не сразу. Вновь втянула голову в плечи, сильнее сгорбилась, словно надеялась, что на ее спине вырастет черепаший панцирь и спрячет от опасностей. Когда она заговорила, голос походил на шелест сухой травы – безжизненный и невзрачный:

– Они пришли на рассвете. Их было так много. Они просто нападали на всех, кого видели, залезали в дома и… и… – Девушка всхлипнула и зажала рот руками, вырвав их из ладоней Такуми и боясь издать хоть звук. Плечи ее сотрясались от беззвучных рыданий, недолгих, но душераздирающих. – Матушка и отец… спрятали меня, отдав все офуда, что были в семье, а сами… я сбежала только сегодня! Я не хотела! Не хотела!

Больше она не произнесла ни слова. Залившись слезами, уткнулась лицом в ладони и вновь беззвучно зарыдала, раскачиваясь из стороны в сторону. Такуми осторожно присел рядом, не решаясь прикоснуться.

– Кто-то из ёкаев покидал границы барьера? – неожиданно раздался голос Йосинори, и Аямэ осмотрела всех кицунэ, которые единогласно покачали головой.

– Что-то понял? – спросила Генко, всматриваясь в лес.

– Давай кое-что проверим?

Он протянул ей руку, в которую Генко мгновенно вложила ладонь. Вместе они подошли к ближайшему дереву, на которое указала одна из кицунэ. От него начиналась установленная граница, невидимая глазу в обычном состоянии, но стоило Йосинори приблизиться к ней, как в воздухе возникла рябь.

Осторожно и неторопливо он протянул руку вперед. Воздух задрожал, покрылся волнами, но в итоге пропустил сперва руку Йосинори, а после и его, сделавшего решительный шаг вперед. Генко, ведомая чуть позади, легко и безболезненно проникла внутрь барьера следом.

– Барьер не действует на людей, – задумчиво произнес стоявший неподалеку Като и нахмурился. – Похоже на ловушку. Они знали, что мы придем, и позволили нам войти.

– Но это неправильно. – Ёсико, кицунэ, сопровождавшая Като, покачала головой. – Предположим, что барьер установили от ёкаев, которые сопровождают оммёдзи в сражениях. Несколько человек пройдут сами, поймут, что нам путь отрезан, а после могут вернуться и забрать нас с собой. Так какой смысл в границе?

– Чтобы не разбежались раньше времени прислужники тех, кто это начал.

Все обернулись на заговорившего Рёту. С недовольным, но самоуверенным выражением лица он взирал на людей, и в его облике отражалась надменность и превосходство.

Аямэ безумно захотелось выбить дражайшему родственнику пару зубов, но вместо этого она взяла Цубасу за руку и уверенно двинулась к барьеру.

Проходить сквозь невидимую границу оказалось легче, чем она предположила. Небольшое сопротивление воздуха, похожее на ныряние в воду, и они с Цубасой оказались внутри, где их тут же накрыла ки. Темная, затхлая, зловонная энергия была повсюду, и Аямэ замерла на месте, пытаясь совладать с нахлынувшей на нее злостью, пропитавшей воздух. Ей хотелось высказать все, что пришло в голову, выругаться, но она не смогла произнести ни слова, когда рука Цубасы так крепко сжала ладонь, что стало больно. Он почти сразу отпустил ее, виновато мазнув пальцами по ладони, но Аямэ больше волновало его состояние – часть лица, видневшаяся из-под маски, казалась серой и безжизненной.

– Цубаса? – тихо и осторожно спросила Аямэ.

Он покачал головой, не желая говорить, но быстро сдался под пристальным взглядом Аямэ:

– В Ёми почти такой же воздух. И тоже пахнет кровью, смертью и отчаянием.

Виновато опустив голову, Аямэ могла лишь прижаться к Цубасе на мгновение – не объятия, но больше, чем они могли себе позволить в нынешней ситуации.

Призвав сикигами, Аямэ направилась в сторону Накаямы, ощущая, как все больше оммёдзи проникают за барьер. Чем ближе они подходили к городу, тем хуже становилась открывавшаяся картина, пока наконец они не увидели его весь. То, что от него осталось.

Города не существовало. Поваленные деревья, разрушенные строения, развороченные улицы – как после шторма, который уносит на дно моря все, что способен утащить. Перевернутые телеги, провалившиеся внутрь домов крыши, уничтоженная каменная кладка зданий и кровь, брызги которой встречались везде. Где-то слышался вой, порой доносился громогласный хохот, а пару раз Аямэ улавливала плач и крики, но не могла понять, откуда они разносились.

Накаяма превратилась в город-призрак.

– Но где тела? – Она осматривала каждый угол, пыталась увидеть что-то в проемах домов, но нигде не видела ни человека, ни хотя бы его часть.

– Аямэ. – Цубаса выразительно взглянул на нее, словно ждал понимания, но она продолжала недоуменно смотреть в ответ. – Большинство демонов питается людьми. Их попросту съели.

– И вы станете следующим лакомством!

С уцелевшей крыши одного из зданий на них смотрела дзёрогумо. Алые губы растянулись в широкой довольной улыбке, пока массивное, раздутое от длительного пира туловище медленно подползало к Аямэ и Цубасе.

– Ненавижу пауков. – В голосе Аямэ смешались злость и жалоба, из-за чего он стал похож на тихий писк.

Цубаса выступил вперед, обнажая танто, по обе стороны от Цубасы расположились сикигами волка и медведя, Аямэ дрожащими руками достала из поясного мешочка огненный талисман. Сперва казалось, что все в порядке и они быстро разберутся с дзёрогумо. А потом из-за соседнего дома выползла еще одна дзёрогумо, а следом явились еще две, взяв Цубасу и Аямэ в кольцо.

Аямэ ощутила, как все внутри рухнуло. Ладони взмокли, воздух с трудом входил в легкие, тело стало неповоротливым, деревянным. Медленно накатывала паника.

– Ах, так мальчик не обманул, – звонко рассмеялась одна из дзёрогумо, выверенным чувственным жестом прикрывая рот с острыми как иглы клыками. – Девочка с голубыми глазами действительно ничего не сможет сделать против нас.

– Так мила и так слаба.

– Как пахнет ее кровь теперь, когда она боится!

«Хитоси, предатель». Аямэ не следовало удивляться, но она все равно ощутила боль от его поступков. Люди, клан, она… Хитоси отсекал все нити, связывающие его с прошлым.

– Держись ближе ко мне, – с трудом разобрала Аямэ слова Цубасы и едва кивнула.

Преодолевая себя, с трудом дыша от страха, что все глубже впивался в нее, Аямэ призвала еще сикигами. Ей следовало собраться, взять себя в руки и прекратить бояться, но тело не слушалось. Сердце колотилось часто и быстро, глаза слезились, и каждый миг становилось все хуже. Она не ощущала реальности – остался ужас, готовый поглотить ее.

Прижавшись спиной к спине Цубасы, Аямэ всхлипнула. Боги, она старалась не показывать свои слабости, но сейчас не могла ничего поделать. Возможно, против одной дзёрогумо она бы выступила, смогла побороть скованность тела, но против четырех у нее не было и шанса. Аямэ мерещилось, что в тенях копошатся пауки, что ёкаи приближаются к ней слишком быстро, а она ничего не может сделать и так и погибнет – от липких лап, погребенная под слоем паутины, ни на что не способная.

Тело не слушалось, страх проникал все глубже, и Аямэ не видела ничего, кроме дзёрогумо. Хищные лица. Тонкие руки. Круглые паучьи тела. Длинные лапы.

Как она могла бороться с ними, если один вид этих ёкаев ввергал ее в ужас такой силы, что сердце готовилось вырваться из груди? Как ей противостоять им, если она не может побороть себя?

– Довольно, прекратите пугать Аямэ-сан. Карасу-тэнгу-сама, ступайте, я разберусь, – прорвался сквозь шум в ушах мужской голос, и дзёрогумо в ответ одновременно зашипели:

– Дзинко! Слишком самоуверенно для такого молодого лиса.

Аямэ не понимала, что происходит, только отстраненно видела, как к ним с Цубасой приближается Такуми, объятый синим пламенем. Она не чувствовала рук Цубасы на талии, не слышала шума ветра, когда они взлетели, уходя от бросившихся за ними дзёрогумо, которым преградили путь кицунэ-би. Перед ее глазами стояли округлые восьмилапые тела и хищные улыбки с длинными клыками, готовыми впиться в шею.

Они приземлились в чьем-то дворе, пострадавшем чуть меньше остальных, и Цубаса попытался привести Аямэ в себя. Она смотрела на него, но не видела. Чувствовала, как он встряхнул ее, но не отреагировала. И только его ки, пробиравшаяся под кожу и обжигающая холодом, немного отрезвила ее.

– Ненавижу пауков, – несчастно протянула Аямэ, всхлипнула и рухнула на Цубасу, дрожа всем телом. Теперь она прекрасно понимала выжившую и охваченную ужасом девушку в лесу.

Ее затрясло, когда лицо опалил жар стыда. Постепенно приходя в чувство, она слышала звуки битв, что развернулись на руинах Накаямы. Звон металла, возгласы, крики ёкаев, их рев и вопли. А она… Сбежала, испугавшись дзёрогумо. Как могла она называться оммёдзи после такого? Как намеревалась противостоять Хитоси?

Он словно услышал ее и вырвал из раздумий насмешливым голосом:

– Все такая же трусиха. Я знал, что ты не сможешь справиться с этой слабостью, маленькая и слишком гордая, чтобы попросить о помощи. Никчемная, неспособная преодолеть этот страх.

Хитоси криво улыбался чуть поодаль, крепко сжимая в руке отцовскую катану. Рядом с ним стояли пять ёкаев, среди которых Аямэ узнала Куродзуку, додомэки и даже микоси-нюдо. Последний почти ничем не отличался от поверженного ею и Такуми ёкая, такой же тщедушный старик на первый взгляд, вот только Аямэ лично убедилась, насколько обманчива его внешность.

Все замерли. Никто не делал первый шаг, и, пока между ними натягивалась тишина, где-то поодаль шумела битва.

– Знаешь, сестра, я действительно благодарен тебе. Ты всегда была единственным нормальным человеком среди Сайто, пусть и казалась злой и нелюдимой. А теперь выполни мою последнюю просьбу: не мешай.

Аямэ не успела ответить. На Цубасу набросились ёкаи, а на нее налетел Хитоси, едва не задев острием меча плечо.

Их битва наконец началась.

Глава 19. Прощание и покой

Солнце скрылось за горизонтом, и воздух сотрясли радостные крики ёкаев. Настала ночь, и теперь они могли развернуться в полную мощь. Только вот противником Аямэ был не ёкай, хотя она предпочла бы сразиться именно с ним.

Не успевшая собраться с силами и мыслями после встречи с дзёрогумо, вступившая в Накаяму почти сразу после долгой дороги, Аямэ пятилась, уклонялась, блокировала удары Хитоси, но никак не могла напасть сама. Высокий, с более длинным клинком, он легко уходил от ударов, не позволяя Аямэ сократить расстояние, чтобы бой стал равным. Хитоси играл с ней, и она начинала злиться и одновременно бояться, что эта злость заставит ее совершить ошибку.

Отскочив в сторону и едва не врезавшись в нуэ, возникшего рядом совершенно неожиданно, Аямэ припала к земле и кувырком ушла от его когтей, чтобы оказаться под ногами санмэ-ядзура. Не мешкая, Аямэ достала из-за пояса танто и вонзила его в ёкая, тут же поднимаясь, чтобы разъярившийся санмэ-ядзура не раздавил ее.

Только опыт сражений позволил Аямэ заблокировать удар Хитоси. Катана проскользила по лезвию вакидзаси, уперлась в цубу, и брат с сестрой впервые оказались так близко друг к другу, что едва не делили на двоих одно дыхание.

– Скажи, Аямэ, – наваливаясь на нее всем телом, начал Хитоси, – ты не устала?

Ей пришлось упереться ногами в землю, чтобы удержаться на месте и не отступить. Хрупкий металл катаны не выносил такого давления, и Хитоси, знавший это, вкладывал всю силу в рукоять, что упиралась Аямэ в плечо. Они замерли, не в состоянии разъединить клинки и всматриваясь друг другу в глаза, ища ответы на свои вопросы.

– Ты не устала от этих сражений? – продолжил Хитоси. – От борьбы против ёкаев? Разве не проще оставить все как есть?

– Чтобы люди погибали? – прошипела она сквозь стиснутые зубы. Давление становилось все сильнее, а плечо, в которое впивалось навершие рукояти, горело от тупой боли.

– Что хорошего в людях? – искренне удивился Хитоси. – Не из-за их ли бездействия умерла Рэн?

Зло закричав, Аямэ подняла ногу и со всей силы ударила Хитоси в живот, заставляя отступить. Руки дрожали от напряжения, но она лишь крепче сжала вакидзаси и гневно воззрилась на брата. Потрясение на его лице быстро сменилось ликующей улыбкой и громким, довольным, безумным хохотом.

– Ты не меняешься! Все еще остро реагируешь на ее смерть. Так почему не понимаешь меня, ведь мы пострадали одинаково?

Аямэ хотела ответить, что их потери разные, что они не похожи, но где-то внутри понимала: у них действительно много общего. Погибла бы Рэн, если бы не вбитые с младенчества правила всегда помогать людям? Или если бы ей немного помогли? Остались бы живы родители Хитоси, если бы клан позволил им уйти?

– Ты видишь это, да? Сайто давно нуждались в обновлении порядков и правил…

– И я бы сделала это без убийства старейшин!

– Правда? – насмешливо спросил Хитоси, принимая стойку. – Тогда скажи, Аямэ, есть ли хоть что-то в твоей жизни, что ты сделала, не оглядываясь на клан?

Она не успела задуматься над ответом – санмэ-ядзура набросился на нее, размахивая руками и ревя во всю мощь восьми голов. Аямэ увернулась от потянувшихся к ней рук, призвав на свое место медведя. Схожие размерами, сикигами и санмэ-ядзура вцепились друг в друга, и воздух заполнился рычанием и треском ломаемых костей.

Аямэ лишь мельком взглянула на их битву и осмотрелась. Где-то рядом еще оставался нуэ. За тошнотворной ки, расстелившейся по всей Накаяме, энергия ёкая не ощущалась, и оттого Аямэ пристальнее всматривалась в окружающую темноту. В слабом свете луны и звезд противник мог скрываться за спиной, и она не ощутила и не увидела бы его, как ни старалась.

За мгновения, что Аямэ искала нуэ, Хитоси пропал. Сикигами окружили ее, защищая от внезапной атаки, пока Аямэ всматривалась в темноту до появления танцующих пятен перед глазами. Она ничего не чувствовала. Привыкшая полагаться на ки, Аямэ ощущала себя слепой. Нападение могло произойти с любой стороны, и, чтобы не допустить этого, ей приходилось кружить на месте, крепко сжимая в руках вакидзаси.

Отовсюду доносились звуки сражений. Треск, рокот, крики, смех, плач, звон металла – все смешалось воедино, и в пугающей тишине искры битв, мелькавшие в разных частях города, настораживали и внушали тревогу. Аямэ не могла сказать, сколько она вглядывалась в пустую улицу, надеясь встретить врага, но ее отвлекли яркое зарево и оглушительный визг, от которого кровь стыла в жилах. Ветер принес кисло-сладкий запах, и память почти сразу подсказала, что такую вонь она ощущала прежде. Когда горела дёрогумо. Взметнувшееся вверх на несколько дзё голубое лисье пламя подтвердило догадку, а заодно дало понять, что хотя бы с одной демоницей Такуми разобрался.

Подавив дрожь от мысли, что в темноте она может не заметить пауков, Аямэ вновь обернулась и едва не столкнулась с нуэ. Обезьянья голова раскрыла зубастую пасть, пока цепкие лапы тануки[126] тянулись к ее глазам, но Аямэ наотмашь рубанула клинком, рассекая нуэ. Он даже не вскрикнул, мгновенно осыпавшись пеплом к ногам. Взметнувшаяся пыль царапала горло, но Аямэ отмахнулась от нее, сглотнула вязкую слюну и прокричала:

– Хитоси! Хитоси, гнить тебе в Ёми, где ты?

– Здесь. – Довольный голос прозвучал над ухом, и Аямэ резко обернулась, атаковав Хитоси.

Катана легко отбила вакидзаси, и Аямэ с Хитоси отпрянули друг от друга, занимая стойки, словно готовились провести тренировочное сражение. Он снова ухмылялся. Безумство искривило его лицо, сделав похожим на тех умалишенных, которые после встречи с ёкаями теряли рассудок. В глазах читался разум, но затуманенный, очерненный тьмой и проклятой энергией, и Аямэ задумалась: может, из-за частого влияния этой энергии Хитоси стал таким? Или он утратил себя в тот момент, когда нашел тело отца и провел подле него весь день и всю ночь?

Хитоси напал решительно, быстро, нанося рубящие, жесткие удары, от которых обычная катана давно бы треснула, но меч в его руках казался несокрушимым. Не будь вакидзаси Аямэ пропитан божественной энергией, наверняка бы сломался.

Поединок напоминал танец – опасный, холодный и жестокий. Они кружили, порой сталкиваясь клинками, отступали, освобождали своих сикигами, которые так же отчаянно и решительно бросались в бой, как и их хозяева, и вновь поднимали мечи, чтобы сойтись в противостоянии.

Аямэ даже не предполагала, что Хитоси настолько хорош в бою. Все, что она видела раньше – что он позволял ей увидеть, – оказалось не более чем искусной маской, которую он носил, чтобы скрыть истинные способности. Каждое движение Хитоси было выверенным и строгим. Он не размахивал мечом понапрасну, руки его ни разу не дрогнули, а ноги всегда находили опору, чтобы не споткнуться в неподходящий момент. Аямэ видела это и невольно злилась. Ей приходилось годами добиваться того, что сейчас легко демонстрировал Хитоси, и она достигла этого уровня благодаря ежедневным упорным тренировкам, во время которых по сотне раз оттачивала каждое движение, и боям столь многочисленным, что не смогла бы ответить, во скольких побывала.

Так откуда все это знал Хитоси, если в клане никогда не выкладывался на всю мощь, а в битвах против ёкаев не показывал, на что способен?

Аямэ выругалась, отступая. Она смогла нанести Хитоси рану, достав плечо, но и он зацепил ее ребра, и бок теперь заливала кровь, впитываясь в пояс хакама. Игнорировать боль она могла, но не задетое самолюбие и обиду.

Равны. Они равны!

С этим Аямэ не могла мириться. Знай она о способностях Хитоси раньше, то…

Уйдя от очередного выпада и безуспешно атаковав в ответ, она нахмурилась собственным рассуждениям. Что бы изменилось, знай она о таланте Хитоси? Ощутила бы угрозу? Испугалась, что он станет наследником Сайто? Или проявила больше участия в его жизни?

Она не знала. И эта неопределенность пугала. После совершённого братом Аямэ никак не могла понять, что чувствует. Спокойствие и здравомыслие покинули ее, оставив сомнения в каждом решении и действии. Из всего клана Аямэ доверяла только Хитоси, но он никогда не верил ей и в нее.

– О чем ты так серьезно размышляешь, сестренка? – ухмыльнулся Хитоси, оставляя на предплечье Аямэ длинную, но поверхностную рану.

– Ты хоть когда-то считал меня своей семьей? – Она не намеревалась задавать этот вопрос, но он сорвался с губ раньше, чем Аямэ подумала об этом.

– Лишь тебя я и считал семьей. Иначе бы не рассказал, почему решился на все это.

– Ты никогда не говорил, на что способен. Скрывался от меня!

– Но и ты промолчала, что связалась с ёкаем. У всех есть секреты, даже от самых близких. Просто некоторые из них более страшные и большие.

Аямэ проигнорировала болезненное замечание и нырнула вниз, решив использовать свои рост и скорость, как часто делала в сражениях с ёкаями. Проскользнув под рукой Хитоси, она намеревалась разрезать сухожилия на его ноге, но он увернулся, и вакидзаси лишь слегка задел мышцу. Пришлось кувырком уйти от катаны, которую Хитоси обрушил на нее в ответ. Лезвие столкнулось с камнем, высекая искры, но не треснуло, хотя Аямэ надеялась на это.

Медленно, почти незаметно, на нее накатывала усталость. Руки мелко дрожали, шаг терял легкость, пот застилал глаза, как и растрепавшиеся волосы. Кровь продолжала течь из ран, и ее потеря тоже сказывалась – в теле нарастала слабость, с которой Аямэ не могла бороться. Хитоси выглядел не лучше. Такой же измученный и уже не столь ловкий.

– Аямэ, – снова начал он, и она зашипела сквозь зубы – Хитоси выбрал неподходящее время и место, чтобы искренне поговорить с ней. – Ты никогда не жалела, что родилась Сайто? Что почти каждый твой шаг контролировал клан?

Отвечать не хотелось, но то, с какой яростью начал наступать Хитоси, подсказывало – ему нужно услышать ее мнение, так что, отражая очередной выпад, Аямэ прохрипела:

– Нет.

Он явно не ожидал подобного ответа, потому что отпрянул быстрее и проворнее, чем того требовала проведенная Аямэ атака.

– Почему? – Хитоси жадно, требовательно уставился на Аямэ, опустив меч, и она с благодарностью приняла эту короткую передышку.

– Я родилась Сайто и всегда гордилась своим происхождением. Именно наш клан выбрал Сусаноо-но-Микото, нам даровал благословение. Из всех людей и кланов, что жили и живут в нашей стране, Сусаноо-сама выбрал нас. Как я могла не гордиться тем, что родилась Сайто?

– Ты рассуждаешь как самурай! – Хитоси с надрывом расхохотался, выдавливая из себя смех, и покачал головой, отказываясь верить в услышанное. – Это они следуют кодексу чести и готовы умереть за него и своего господина. Боятся опозорить свой род и гордятся происхождением. Нам, оммёдзи, это ни к чему. Вся наша жизнь не более чем пыль. Мы – лист бумаги, нужный лишь на время, после от нас избавляются. А если сгорим в сражении, то нам быстро найдут замену. Так считают все, даже наш собственный клан. Так какой смысл гордиться именем? Объясни!

Аямэ поджала губы и нахмурилась. Как она могла облечь в слова то, что росло в ней с младенчества? Разве существовали фразы, способные правильно отразить ее чувства и эмоции?

Ее с детства обучали быть достойной девушкой и оммёдзи. С первым не сложилось – дурной нрав не могли исправить ни учителя, ни родители, но его несколько укрощали дорогие Аямэ люди, и они же личным примером обучили ее приличиям и чувству долга. Со вторым дела обстояли чуть лучше. Быть оммёдзи для нее оказалось так же легко, как и дышать. Пусть ей не особо нравились люди, пусть порой она не понимала приказов старших, но бороться с тьмой, что могла поглотить мир, казалось правильным и важным. Из сотен, тысяч людей дар проявился в ней, и она никогда не думала игнорировать его, вдоволь насмотревшись на мать, зарывшую талант в угоду личным низменным желаниям.

– Ответь, почему ты смирилась с несправедливостью нашего клана и все еще защищаешь его, когда знаешь, на что они способны? Ты же видела, что они сделали с моей семьей! – Голос Хитоси нарастал, пока не сорвался на крик, а Аямэ продолжала молчать.

– Не все Сайто такие, – наконец выдавила она, качнув головой, чтобы избавиться от лишних мыслей и слов. – Но даже будь так, какое право ты имел творить подобное? Как ты мог связаться с ёкаями и тем более освобождать проклятых богов? Как мог уничтожить целый город?

Теперь замолчал Хитоси. Крылья его носа широко раздувались, когда он неотрывно смотрел на Аямэ, и даже в слабом свете луны она видела боль предательства и недоверия в его глазах. Следуя чутью, она удобнее перехватила вакидзаси и готовилась в любой момент призвать волка, чтобы противостоять Хитоси.

Так и случилось. Разозленный и раздосадованный ее словами, он ринулся в бой, и раненая нога никак не повлияла на его скорость и проворность. А вот Аямэ, набрав полную грудь воздуха, поморщилась – порез на ребрах начинал гореть, и это не предвещало ничего хорошего.

Волк бросился на Хитоси, но почти сразу встретился с призванной обезьяной. Замелькали клыки и когти, сикигами впились друг в друга как обычные животные, хотя Аямэ знала: так все выглядело лишь со стороны, на деле одна энергия столкнулась с другой, и исход битвы определялся более сильной ки.

Тяжелый удар заставил ее отступить и сдавленно вскрикнуть – Хитоси атаковал мечом, но в момент столкновения их лезвий нанес удар ногой по колену Аямэ. Боль пронзила все тело, и она упала, чудом уходя от очередного выпада. Стоять не получалось. Аямэ сморгнула слезы и попыталась занять твердую позицию, но пострадавшая нога отзывалась болью на каждое движение, а Хитоси не намеревался отступать.

Катана разила без остановки, пока Аямэ пыталась распределить нагрузку так, чтобы не потерять ловкость, но и не задевать ногу, но ничего не получалось. Хитоси не давал ей перевести дыхание, не говоря уж о принятии позиции, в которой они будут хоть как-то равны в битве.

Аямэ старалась избегать нечестных битв – еще одна самурайская черта, как сказал бы Хитоси, – но иногда, в подобных нынешнему случаях, не видела иного выбора. Сикигами-ястреб стрелой впился в ведущее плечо Хитоси, заставив того повалиться на бок, проклиная и Аямэ, и ее духа. Короткая передышка позволила ей направить ки в пострадавшую ногу – рану не исцелит, но хоть немного восстановит подвижность.

Поднялся Хитоси медленно, неторопливо, опасно. Раненое плечо кровоточило, но не помешало направить катану на Аямэ. Он не нападал, лишь недоверчиво смотрел на нее, склонив голову набок, будто не узнавал.

– Такая атака свойственна мне больше, чем тебе, – усмехнулся Хитоси, чуть опуская острие меча. Не из-за усталости или боли, а чтобы вновь заговорить с Аямэ. – Ты растешь. Так почему же никак не вырастешь из навязанных кем-то правил? Даже сейчас я вижу их в тебе.

– Я следую лишь тем правилам, которые установила сама. – Аямэ исподлобья следила за Хитоси, но он не двигался.

– Да неужели? – с сомнением протянул он. – Тогда скажи, почему ты до сих пор не атаковала меня? Не потому ли, что получила приказ привезти меня назад живым и подвергнуть суду оммёдзи? Или, быть может, надеешься на мое раскаяние? Ты даже не осознаёшь, но и сейчас поступаешь как истинная Сайто. В клане тоже всегда сперва заставляли раскаяться. А после наказывали ударами плетью.

Он обвинял ее. В каждом слове и фразе звучал упрек, когда она ни разу не совершила ничего из того, что делали старейшины, и это злило Аямэ. Меньше всего она хотела получить необоснованные обвинения.

Она считала, что не может возмутиться еще больше, но Хитоси убедил ее в обратном одной фразой:

– Скажи, ты ведь решила выполнить последний приказ старейшин и действительно покончить с тем, кто стоял за нападением на оммёдзи?

Едва слышимое презрение и уверенность, с которой Хитоси задал вопрос, заставляли Аямэ едва не дрожать от негодования. Он говорил так, словно она была не более чем куклой в чужих руках и следовала чьим-то суждениям и вложенным в ее голову мыслям. Как он мог так думать, когда знал ее вспыльчивый, неугомонный характер, из-за которого она оказалась в Бюро? Почему вообще решил, что причина ее борьбы заключена в глупом поручении, которым старейшины надеялись избавиться от нее?

– Никто и никогда не указывал мне, как поступать, реагировать и жить, даже если порой все именно так и выглядит! – Аямэ шипела ответ с яростью в каждом слове. – Да, я следовала приказам, если они меня устраивали. Подчинялась старейшинам, чтобы остальные Сайто видели – я готова прислушиваться ко всем. Но все, что я делала, я бы делала и без оглядки на клан. Так что прекрати считать, что я выступила против тебя только потому, что все еще следую приказу старейшин!

Хитоси довольно рассмеялся, и вновь его смех показался Аямэ неправильным, ненастоящим и вымученным. Она смотрела на знакомые черты – мужественное лицо с тонкими губами, чуть изогнутым из-за старого перелома носом, такими же голубыми глазами, как у нее, высоким лбом – и не узнавала в нем брата.

– Значит, защищаешь людей? – Хитоси поднял клинок вновь, и отчего-то Аямэ показалось, что, если они столкнутся в этот раз, он станет последним для одного из них. – Тех самых, кто повинен в смерти Рэн? Так легко их простила? Так же легко, как отдалась ёкаю?

Он провоцировал ее, и каждое слово жалило, отзываясь внутри болью, от которой Аямэ не могла отмахнуться. Она только не понимала причины, зачем Хитоси это делал: желал задеть настолько, что она потеряет концентрацию и совершит ошибку, или разозлить, чтобы показала всю себя без остатка?

На нее набросился черный аист, один из сикигами Хитоси, и, если бы не змея, кружившая вокруг своей хозяйки, Аямэ могла оказаться без глаза. Сикигами столкнулись и рухнули на землю с грохотом поваленного дерева, а взметнувшаяся пыль на миг закрыла и без того слабый обзор, так что Аямэ едва увернулась от летящего в нее короткого кинжала. Щеку защипало от боли, потекла кровь, но Аямэ не обратила внимания, сосредоточенно выглядывая вновь пропавшего из виду Хитоси.

«Ты поклялась убить предателя, но сможешь ли» – спросила себя Аямэ, уводя в сторону катану, что едва не пронзила ей живот. Хитоси оказался быстрым, проворным и настроенным убить ее. Если раньше она верила – или хотела верить, – что Хитоси не способен на это, то теперь не сомневалась в его решимости. Наигранная радость сменилась раздражением и злостью, и впервые на памяти Аямэ брат показывал столь сильные и яркие эмоции. Он действительно стал похож на Сайто с их неконтролируемым нравом.

– Слабачка! – прорычал Хитоси, нанося мечом несколько ударов подряд, не давая Аямэ атаковать в ответ. – Ты ведь способна на большее! Я знаю тебя, видел, как ты можешь сражаться, так почему сдерживаешься? Считаешь слабаком меня?

Она никогда не считала Хитоси слабым физически, только думала, что ему следует стать решительнее и увереннее в себе. В додзё он часто уступал другим оммёдзи не из-за собственного бессилия, а потому, что никогда не старался показать, на что способен по-настоящему… Аямэ горько усмехнулась. Она могла раньше понять, что брат что-то замышляет, ведь он всегда был скрытным.

– Знаешь, – в очередной раз приблизившись к Аямэ, тихо, проникновенно произнес Хитоси с дикой улыбкой на лице, – Куродзука поделилась со мной историей твоего ворона. Мне его даже жаль. Так что я решил: когда я покончу с тобой, убью и его. Окажу милость, чтобы он не страдал больше.

В ушах Аямэ зашумело как во время прилива, глаза затянуло кровавой поволокой, а пальцы так крепко впились в вакидзаси, что она перестала чувствовать их почти сразу. Она могла смириться с упоминанием Рэн, ведь это горе жило с ней уже десяток лет, могла выдержать оскорбления, ведь, даже грубые, они не лишались истины – она действительно связалась с ёкаем.

Но одна только мысль, что Цубасу убьют, разожгла в Аямэ ярость такой силы, что вспыхнула неудержимым пламенем. Разум сосредоточился на одном – Хитоси намеревался убить Цубасу.

Вакидзаси столкнулся с катаной, высекая искры. Боль от ран не ощущалась, ушла на задворки сознания, и Аямэ сконцентрировалась на сражении. Она не обращала внимания на колено, игнорировала бок, ссадины и вовсе забылись. Остались она, ее ярость и Хитоси, чей довольный дикий смех разносился по пустому городу на много тё[127] вокруг. В нем смешались безумие, отчаяние, ликование, предвкушение, радость и злость.

Плечо с меткой Сусаноо-сама обожгло горячим пламенем, и Аямэ оступилась, что спасло ее от нового ранения, – меч Хитоси задел левую руку, оставив лишь царапину. Он попытался напасть снова, пользуясь мгновением слабости, но Аямэ не позволила. Сцепив зубы, призвала сикигами для защиты и растерянно замерла. Среди ее сикигами защитником всегда выступал медведь, однако от Хитоси уберегла крупная, тяжелая черепаха, чей острый клюв почти впился тому в ведущую ногу. Плечо с появлением нового сикигами тут же прекратило болеть.

Теперь Аямэ обладала девятью духами и все равно не могла добраться до Хитоси.

Выругавшись от досады, она бросилась в бой, в этот раз нападая первой. Сократить расстояние оказалось проще, чем прежде, боль в ноге и боку прошла окончательно – вероятно, тоже благодаря Сусаноо-сама, – и теперь Аямэ могла наступать.

Уворачиваясь и занося клинок над головой, чтобы вновь и вновь нападать на Хитоси, порой достигая цели, а порой прерывая атаку, чтобы защититься от ответного выпада, Аямэ забылась. Бой походил на сражение с Йосинори – как бы она ни старалась приблизиться, ее движения почти всегда предугадывали.

«Будь быстрее», – шепнуло сознание, и Аямэ ускорилась, предпочитая не думать о том, как тяжело дается каждый шаг. Она устала, от потери крови кружилась голова, даже с исцелением Сусаноо-сама тело молило о пощаде, но Аямэ заставляла себя поднимать меч и сражаться дальше.

Быстрее!

Катана впилась в плечо, оставив глубокий порез, о котором следовало позаботиться как можно скорее, но Аямэ не могла, а потому лишь приказала себе сосредоточиться и завершить проклятое сражение.

Ей всего лишь нужно стать немного быстрее…

Начинало светать. Это Аямэ подметила как-то отстраненно, не сразу осознавая, что сражалась с Хитоси почти всю ночь. Несколько раз они отступали, давая друг другу небольшую передышку, во время которой Аямэ оберегали ее сикигами, но этого было чудовищно мало. Ноги подкашивались, руки едва держали вакидзаси, пот заливал лицо. Где-то в городе оммёдзи с ёкаями пытались остановить проклятого бога, что пробудился к рассвету. Его Аямэ увидела лишь мельком – огромное, не меньше трех человеческих ростов, чудовище размахивало длинными руками, пытаясь добраться до окружавших его людей.

Аямэ не могла отвлекаться. Если бы не ки, поддерживающая в ней силы, Аямэ уже давно бы сдалась, не выдержав длительного боя, и рухнула от усталости или погибла от руки Хитоси. Но она продолжала бороться. Заносила меч над головой снова и снова, надеясь достать брата. Она не могла с уверенностью сказать, за что сражается, – осталась только битва, которой не было конца.

Нанесенные ранее раны сказывались на Хитоси, пусть он и умело это скрывал. И стоило Аямэ заметить его слабость, как она ею воспользовалась.

То, что она намеревалась сделать, любой бы назвал глупостью и безрассудством, но Аямэ знала: это ее единственный шанс одолеть Хитоси. Она оступилась – намеренно, зная, что Хитоси воспользуется шансом и обязательно атакует, – и сама налетела на катану. Острое лезвие вошло под левую ключицу, хотя клинок метил в сердце, и, не извернись Аямэ вовремя, бой завершился бы тотчас. Но она знала, что делает, даже если так не казалось со стороны, и, достав кайкэн из-за пояса, полоснула Хитоси по бедру. Глубокий длинный порез рассек кожу и мышцы, вспорол жилы, и наружу хлынула темная густая кровь.

Хитоси вскрикнул от боли впервые за ночь и грубо оттолкнул Аямэ. Она охнула и лишь крепче стиснула зубы. Резко вырванная из тела катана принесла боли больше, чем когда впилась в плоть. Хаори залило кровью, на которую Аямэ не обратила внимания, сосредоточенная на завершении боя.

Подскочив к Хитоси, безуспешно пытавшемуся остановить кровь, Аямэ выбила из его рук меч, сильным ударом в грудь рукоятью вакидзаси повалила его на землю и наставила на него клинок.

Он стоял перед ней на коленях. Острие упиралось в обнаженную шею, повредило тонкую кожу, и красная, человеческая, не оскверненная проклятием кровь потекла наружу, заставив Аямэ вздрогнуть. Не будь Хитоси оммёдзи и не контролируй внутреннюю энергию, он бы умер от кровопотери из бедра гораздо раньше, но, очевидно, не намеревался отправляться на встречу с предками таким образом.

Охватившая Аямэ ярость постепенно сходила на нет, оставив усталость, обреченность и осознание, что она может убить собственного брата.

– Просто сделай это.

Спокойный, ровный голос не выражал никаких эмоций. Хитоси смотрел ей в глаза. И взгляд его оставался твердым, светлым – ни единой капли безумия, отражавшегося там раньше, только боль от ран. Словно Хитоси снял очередную маску.

– Почему?

В коротком слове Аямэ скрывалось столько вопросов, что она и сама не решалась сказать, какой из них интересовал ее больше. Почему он решил мстить таким жестоким образом? Почему уничтожил город? Почему никогда не просил помощи? Почему позволил ей выиграть?

– Я хотел умереть от твоей руки. От руки той, кто действительно понимал меня. – Хитоси грустно улыбнулся и тяжело вздохнул. – Я устал, сестренка, я так устал от этой борьбы.

Аямэ стиснула зубы, чтобы не всхлипнуть от осознания и отчаяния. Они действительно были похожи, даже больше, чем она полагала. Он знал – она бы не простила убийство клана, но и убить лично не готова из-за той самой родственной связи, единственной, что у нее осталась. И потому совершил все это: связался с ёкаями, позволил им убивать оммёдзи, впустил на земли клана, убил старейшин, уничтожил целый город… Единственным способом умереть от руки Аямэ оставалось совершить что-то настолько жесткое и беспощадное, что она не смогла бы оставить его казнь на кого-то другого.

– Ты обезумел. Как тебе пришло в голову сделать все это, только чтобы я оборвала твою жизнь? – сквозь стиснутые зубы спросила Аямэ. – Ты делал все, только чтобы отомстить и чтобы тебя убила я?

– Да. И у меня получилось. Разве нет? – Хитоси снова немного безумно и дико улыбнулся. – С самого начала я не видел жизни дальше. Что мне нужно после мести, чего я хочу? Я перебирал варианты, десятки, сотни вариантов, пока не понял, что ничего. Я добился всего, чего желал. Так исполни последнюю просьбу – просто убей меня.

Губы раскрылись, но с них не сорвалось ни слова. Аямэ не знала, что сказать, не представляла, найдутся ли хоть у кого-то слова в подобной ситуации. И потому просто кивнула, смиряясь со всем: со словами брата, с его выбором, каким бы неправильным он ни был, и со своей ролью в том, что ей предстояло совершить.

Их с Хитоси взгляды встретились, когда Аямэ удобнее перехватила вакидзаси здоровой рукой.

– Да простят тебя предки и боги, брат.

Он закрыл глаза, но Аямэ продолжала всматриваться в его лицо, когда опускала клинок – резко, молниеносно и решительно. И до самого конца она не позволила себе отвести взгляд, уловив последнее дыхание Хитоси и наблюдая, как заваливается на бок тело. Аямэ не разрешила себе плакать. Хитоси не заслужил слез, не после всего, что сделал.

Аямэ опустила вакидзаси и дотронулась свободной рукой, отозвавшейся острой болью, до лица. Брызнувшая кровь попала на щеки и, казалось, обжигала. Аямэ с трудом сглотнула образовавшийся ком в горле и шумно выдохнула. Вот и всё. Она сделала это – убила Хитоси и лишилась последнего родного человека.

Дышать не получалось, глаза застилала мутная пелена непролитых слез, когда Аямэ попыталась найти Цубасу. Она нуждалась в нем сейчас, как никогда прежде. Не в его защите, но в спокойствии и поддержке.

Он сражался. В свете поднимающегося солнца его крылья отливали синевой, и их знакомый блеск несколько успокоил Аямэ, дав возможность немного прийти в себя. Набрав полную грудь воздуха, она хотела позвать его, намереваясь присоединиться к сражению против ками, как слова застряли в горле, вырвавшись наружу сдавленным хрипом.

Медленно, недоверчиво опустив голову, Аямэ смотрела на свою пронзенную грудь, из которой торчало лезвие катаны. С шелестящим звуком клинок ринулся назад, и это движение заставило Аямэ оступиться, попятиться, упасть на колени и тут же закашляться кровью.

Боли она не чувствовала, скорее испытывала непонимание. Рука прижималась к груди в бесполезной попытке остановить кровь. Рана, стекающая по подбородку кровь, головокружение и медленно подбирающаяся боль отвлекали, не давали сосредоточиться, но Аямэ отчаянно, упрямо пыталась понять, кто и почему это сделал.

– Я знал, что Хитоси не справится. Он всегда был слабаком. – Из-за спины, куда ей нанесли удар, вышел Рёта. Холодный взгляд голубых глаз пронзал почти так же, как и клинок в его руке. Как околдованная, Аямэ смотрела на стекающую по лезвию кровь, отстраненно понимая, что она принадлежит ей.

– Ты…

– Ты недостойна быть главой клана. – Ответ Рёты, простой и спокойный, пугал. – Девчонка, которой даже бог побрезговал, хотя потом и наградил своим благословением.

Аямэ сплюнула кровь, крепче прижала руку к груди и впилась яростным взглядом в Рёту. Его вытянутое змеиное лицо расплылось в улыбке, не достигающей глаз.

– Ты тоже спелся с ёкаями? – хрипло спросила Аямэ, пытаясь призвать сикигами, но не выходило – ночь, потраченная на сражение, раны… Энергия едва поддерживала в ней жизнь, и на призыв духов не оставалось сил.

– Нет. – Он покачал головой с каким-то усталым видом. – Но я знал, что это сделал Хитоси. На самом деле понять, что именно он во всем виновен, ничего не стоило. Я даже благодарен ему, ведь из-за сделки с ёкаями исчезли старейшины, а я смог добраться до тебя. Старики никогда бы не позволили мне или брату стать во главе клана, а стараниями Хитоси их мнение теперь не играет никакой роли. – Рёта замолчал, задумчиво склонив голову набок, а после продолжил: – Я бы ответил на твои вопросы, но ты, судя по всему, уже не в состоянии их задать. Прощай, Сайто Аямэ, предательница и позор нашего клана.

Она хотела ответить ему, проклясть, пообещать, что отомстит, но перед глазами темнело, а тело окончательно перестало слушаться и устало повалилось на землю. Сквозь застилающий глаза туман она видела, как Рёта вытер о тело Хитоси свою катану, спрятал ее в ножны и направился в сторону, что вела прочь от бога, легко скрывшись в тенях.

– Аямэ! – Крик Цубасы на мгновение вывел ее из того бессознательного состояния, в которое она провалилась, но Аямэ не видела его.

Как в тумане слышала она крики и рев, звуки сражения, ругань и болезненный вой, но не понимала, кто сражался и пострадал. Аямэ устала, разум ее уже с трудом улавливал происходящее, но все еще пытался понять, что с Цубасой, пока она не ощутила сквозь дымку сна мягкое прикосновение к своему лбу и тихий, вкрадчивый шепот:

– Отдыхай, дитя. А когда проснешься – обними своего ёкая и не отпускай его никогда.

Голос казался знакомым, но Аямэ никак не могла понять, кому он принадлежит. Она еще пыталась бороться с накатывающей усталостью, но в итоге тело решило за нее, и Аямэ провалилась во тьму.

Глава 20. Дар богини

Он слишком поздно понял, что что-то не так. Сосредоточенный на бесчисленных ёкаях, чтобы они не добрались к Аямэ, пока она сражается с братом, Цубаса не уловил, как связь между ними становится все тоньше. А потом в нем что-то оборвалось. Нить, связавшая их с Аямэ жизни два десятилетия назад и укрепленная совсем недавно, порвалась с легкостью, которой он не ожидал и не предполагал.

Пустота на месте связи появилась так неожиданно, что Цубаса охнул, схватившись за грудь. Его противники давно пали, а потому никто не воспользовался мгновением слабости, когда Цубаса принялся лихорадочно осматриваться, жадно выискивая среди тел и разрушений Аямэ и не находя ее. Он взлетел, едва увернувшись от огромного сикигами-дракона Йосинори, в надежде, что так отыскать ее будет легче, и это помогло.

Изломанное, окровавленное тело лежало среди развороченной улицы совсем рядом с обезглавленным Хитоси, и Цубаса бросился к Аямэ так быстро, как мог. Глаза Аямэ под полуопущенными веками бесцельно перескакивали с одного предмета на другой, но вряд ли что-то видели, грудь едва вздымалась, а дыхание стало рваным и поверхностным.

– Аямэ! – отчаянно, с надрывом позвал Цубаса и мог поклясться, что она попыталась отозваться, – ресницы дрогнули, губы шевельнулись в попытке что-то сказать, но не проронили ни слова.

Отчаяние и ярость смешались внутри него подобно слившимся воедино рекам, которые невозможно разъединить. Ему стало плевать на все: на развернувшееся за его спиной сражение против бога, на обязанности, которые он должен выполнять, на самого себя. В нем осталось горе, заполонившее Цубасу без остатка, и гнев, пожирающий душу.

Прижимая к себе изувеченную, хрупкую Аямэ, он делился с ней собственной энергией, но та почти не задерживалась – слишком израненным оказалось тело, да и сама Аямэ истратила больше сил, чем могла.

Быстро он осмотрел место сражения, оценивая, насколько ей пришлось выложиться в битве. Повсюду виднелись брызги крови и следы битвы как между людьми, так и между их сикигами. Аямэ все еще касалась пальцами выроненного вакидзаси. Хитоси, павший от ее руки, – в этом Цубаса не сомневался – лежал напротив. И все выглядело так, будто они убили друг друга, вот только Цубаса не верил в это. Аямэ не могла пасть, не так. Она могла пожертвовать своим здоровьем, на что указывала глубокая рана на плече, но не собственной жизнью.

Сорвав маску, он прищурился, пытаясь уловить витки смерти. В городе, где погибли почти все жители, это оказалось сделать сложнее, но глаз Аматэрасу помогал увидеть дымку смерти и как она оседает на том, кто забрал чью-то жизнь.

Дым тянулся от руки Аямэ к Хитоси, подтверждая, что именно она лишила его жизни, но вот ее связь со своим убийцей едва прослеживалась – Аямэ еще не умерла. Цубаса до боли в глазах всматривался в тянущуюся куда-то вдаль нить и чувствовал, как закипает кровь.

Крик вырвался из него быстрее, чем Цубаса осознал, что делает, и на зов в небе тотчас отозвались вороны, а рядом неслышно появилась тень. На нее он отреагировал мгновенно. Бережно уложил Аямэ и тут же набросился на подошедшего, но замер в последний миг. Такуми смотрел не на него или кинжал у собственного сердца, а потрясенно уставился на Аямэ, явно не веря в ее гибель.

– Кто?.. – прошептал он и вскинул голову, требовательно всматриваясь в Цубасу.

Он хотел бы что-то ответить, но не мог сказать ни слова. Он не знал… Но вот-вот узнает.

Вороны продолжали метаться по небу мрачными предвестниками смерти, высматривая виновника, и их молчание настораживало больше жуткого карканья, с которым они кружили над телами павших на полях сражений. Казалось, прошла вечность, прежде чем раздался крик сперва одного ворона, после второго, хотя на деле прошло не более трех ударов сердца.

– Позаботься о ней. – Цубаса диким взглядом впился в Такуми, дождался его кивка и бросился к воронам, что окружили Сайто Рёту.

Сикигами защищали своего хозяина отчаянно и преданно, как и полагалось духам, и Цубаса был им благодарен – он намеревался лично разобраться с тем, кто попытался убить его Аямэ.

Первый из пяти сикигами пал от руки Цубасы мгновенно. Волк, чуть меньший размером, но в остальном почти такой же, как у Аямэ, – и именно схожесть даровала ему легкую кончину – с коротким визгом растворился в воздухе без возможности восстановиться и дальше оберегать своего господина. Рёта мгновенно вскинул голову, ощущая утрату сикигами, и безошибочно столкнулся взглядом с Цубасой.

Вороны, громко крича, взмыли вверх, больше не пытаясь атаковать. Подобно грозовым тучам, они кружили над землей в ожидании первой крови, и Цубаса разделял жажду своих птиц увидеть смерть того, кто желал навредить Аямэ. На мгновение ему почудилось, что он вернулся в Ёми и прислуживает Идзанами. Нос заполнил запах гнили и сладости, перед глазами все расплывалось, и четкой оставалась лишь цель, а тело двигалось скорее бесконтрольно, но с одним намерением – убить Рёту.

– Что ж… – недовольно проворчал Рёта, но в голосе его слышалось не раздражение, а некое смирение. – Значит, сегодня все же придется исполнить долг и убить ёкая.

Цубаса не ответил, предпочтя поднять танто. Когда-то он поклялся Аматэрасу-сама, что больше не убьет человека, но – да простит его богиня – сейчас перед ним стоял не человек. Аямэ тревожилась, что ей придется собственноручно убить родственника, хоть и не показывала этого, Рёта явно не колебался ни мгновения, когда поднял свой меч.

Движения его могли показаться умелыми, даже идеальными, но не для закаленного боями Цубасы. В отличие от Аямэ, Рёта двигался медленно и грузно, каждый шаг был тяжелым и нерешительным. Катану он держал крепко, вцепившись в нее мертвой хваткой, и напряжение в руках не позволяло легко обращаться с клинком. Атаки и вовсе выглядели жалко – топорные, излишне прямые, не оставляющие пространства для маневра.

Гнев разгорелся с новой силой. Не будь Аямэ измотана сражением с Хитоси, никогда бы не позволила такому ничтожеству даже подойти к себе. Она была способной, талантливой, в то время как Рёта оказался не более чем посредственным воином, коих в мире полно, и умри один из них, на его место тут же станет другой.

Их клинки скрестились в миг, когда Цубаса ощутил, как его с Аямэ связь становится сильнее и крепче. Тянущаяся от Рёты дымка смерти таяла, подтверждая, что жизни Аямэ больше ничего не угрожает. Он не знал причины, не хотел знать, не сейчас, предпочтя сосредоточиться на сражении, что не продлится долго.

Катана в руках Рёты все еще выглядела неестественно и неуместно. Уворачиваться от нее было даже слишком просто. Цубаса отступил от одного удара, сделав шаг назад, уклонился от второго, лишь слегка развернувшись; третий удар, занесенный по широкой дуге и наверняка рассекший не одного ёкая, просвистел под ногами, когда Цубаса избежал его, легко взмыв в воздух.

– Сражайся честно, ёкай! – Рёта не выглядел злым, скорее раздраженным.

– Тебе ли говорить о чести?

Выжившие сикигами-собаки бросились на Цубасу, клацая зубами и рыча, но никак не могли дотянуться до него. В отличие от Аямэ, переполненной ки и способной легко контролировать духов, воплотившихся в разных зверей, да еще и управлять энергией так, чтобы сикигами вырастали до огромных размеров, Рёта явно не мог похвастаться большими запасами сил, а потому и сосредоточился на создании сикигами, которые были идеальными копиями друг друга и которыми он управлял в совершенстве. Рёта не рисковал, как делали многие, и именно по этой причине смог стать одним из сильнейших среди Сайто в их поколении.

Цубаса вспомнил слова Аямэ с легкой досадой. Парень оказался неплох, но один из лучших в клане?

Ему пришлось поунять степень недоверия, когда Рёта напал на него со спины, ловко воспользовавшись сикигами. Словно по ступеням, он взбежал по их спинам и рубящим движением атаковал Цубасу, которому пришлось отступить. Паршивец брал не силой, а стратегией, несколько запоздало осознал Цубаса, уворачиваясь от собачьей пасти, что едва не вцепилась ему в руку. Рёта действительно слишком хорошо контролировал своих духов. Они работали как единое целое, и – Цубаса признал – с таким противником приходилось считаться.

Его окружили. Цубаса вертелся на месте, направляя ки в крылья и обращая их в острые лезвия, но потерявший одного духа Рёта больше не мог позволить себе лишиться еще сикигами. Стоило крыльям оказаться в опасной близости от духа, как тот растворялся в тумане обратного призыва, чтобы вновь появиться на прежнем месте и готовиться к атаке, когда опасность миновала.

«Сражайся не с сикигами, а с тем, кто его призвал». Старое правило, о котором Цубаса не вспоминал долгие годы, всплыло в памяти, и он, взлетев, бросился на Рёту.

Его встретил клинок, а не удаляющаяся спина. Сталь запела, взгляды столкнулись – наполненные ненавистью, гневом, отчаянием и таящейся в глубине надеждой. Цубаса перенес вес на правую руку, удерживая одним танто катану, что вот-вот могла разрубить ему плечо, а левой удобнее перехватил второй клинок.

Рёта понял маневр слишком поздно. Зная, что не успеет отступить, Рёта призвал сикигами, который вгрызся Цубасе в ногу, но он не обратил на духа никакого внимания. Танто в левой руке безошибочно вонзился в грудь Рёты меж ребер, пронзив сердце. Слишком быстрая и слишком безболезненная смерть. Цубаса предпочел бы помучить его подольше, но не намеревался затягивать бой.

Резким движением выдернув танто из груди Рёты, Цубаса небрежно очистил лезвие от крови о собственный хаори и бросился к Аямэ.

Она мирно, безмятежно спала на руках Такуми. Тот выглядел слишком расслабленным для того, кто явно пожертвовал частью сил на исцеление, не удавшееся Цубасе, довольно улыбался и перебирал волосы Аямэ когтистыми пальцами.

Цубаса едва сдержался, чтобы не сломать лису руку.

Выглядела Аямэ хорошо, учитывая, что совсем недавно стояла на пороге смерти. Раны на теле затянулись, лицо больше не походило на белую, отливающую синевой маску, и даже губы слегка порозовели. Грудь ее размеренно вздымалась, и, только окончательно убедившись, что Аямэ действительно в порядке, Цубаса выдохнул. Что бы ему ни говорило чутье, как бы сильно он ни ощущал их связь, он не мог успокоиться, пока собственными глазами не увидел, что она жива.

– А теперь позаботьтесь о ней вы, а я помогу разобраться с оставшимися ёкаями. – Такуми поднялся с колен, бережно придерживая Аямэ, и осторожно передал ее в руки Цубасы, нахохлившегося, как птенец.

Из-за личных тревог он совершенно забыл о боге, беснующемся на свободе. Его помощь вряд ли могла понадобиться – в Накаяме хватало оммёдзи и посланников богов, способных с легкостью управиться даже с настолько серьезным противником. Но чувство неисполненного долга начинало мучить Цубасу. Он поклялся Аматэрасу-сама следовать ее воле неукоснительно, оберегать людей и помогать им, но предпочел личное счастье взамен жизней других.

С Аямэ на руках Цубаса взмыл в воздух, чтобы понять, как долго продлится сражение, нужна ли его помощь, и замер. Битва перенеслась на побережье. Генко-сан и Йосинори-сан повалили бога на землю и готовились очистить его от скверны, а выжившие оммёдзи разбирались с оставшимися ёкаями, бок о бок сражаясь с кицунэ. Но потрясло его не это.

Накаяма расположилась на побережье в тени горы, и раньше город утопал только в лучах заходящего солнца. Но сейчас рассвет поднимался со стороны моря. Солнце всходило с той же стороны, где скрылось прошлым вечером. И, прячась в рассветных лучах, к побережью летело целое облако птиц.

Крепче прижав к груди Аямэ, Цубаса направился к берегу. По левую руку от него догорали останки бога – маслянистая черная масса, от которой тянулся запах гниющих фруктов и болота. Совсем неподалеку разносились звуки сражений, но редкие и быстро смолкающие.

– Она?.. – Йосинори столь тихо подошел к Цубасе, что он вздрогнул, слишком сосредоточенный на приближении птиц – десятков и сотен воронов.

– Жива. – Ответ получился коротким, но устроил Йосинори, который благодарно поклонился и перевел взгляд на небо.

Шелест крыльев и крики воронов становились громче, пока не заглушили остальные звуки. Аямэ беспокойно дернулась и резко распахнула глаза, почти сразу впившись взглядом в Цубасу. Облегчение и вина, отразившиеся на лице, громче слов говорили о переполняющих ее эмоциях, и Цубаса чуть крепче прижал Аямэ к себе, даря безмолвную поддержку, прежде чем опустить Аямэ на песок.

Из тьмы, образованной птицами, вперед вырвался трехлапый ворон, и все, кто находился на берегу, склонились перед ним. Цубаса вторил им, согнувшись в поклоне, но если люди о чем-то тихо переговаривались, взволнованные встречей с богом-посланником, который не пытался их убить, то Цубаса не испытывал ничего. Он предполагал, как закончится встреча для него, – очередным упреком, что не умеет выбирать женщин.

На песок ступил не громадный ворон, а мужчина в возрасте, и хор голосов тут же поприветствовал его:

– Да благословит ваш день Аматэрасу-сама, Ятагарасу-сама!

Он походил на воина. Грубые, острые, словно вырезанные из камня черты лица, цепкий взгляд из-под нахмуренных бровей, поджатые губы. Ятагарасу держал руку на заправленном за пояс мече и осматривал руины Накаямы с недовольством и чем-то похожим на грусть в черных глазах.

– Да, да… – Он прокашлялся, наконец посмотрев на людей, и небрежно махнул рукой, позволив всем встать. – Именно богиня послала меня сюда.

Ятагарасу еще раз окинул всех внимательным взглядом, прежде чем безошибочно остановился на Аямэ, а после взгляд метнулся к Цубасе. Он не мог с уверенностью сказать, о чем именно думал отец, но в его глазах не горело привычное разочарование.

Внимание Ятагарасу вернулось к Аямэ.

Цубаса не знал, отчего отец так пристально изучал ее, но видел, насколько напряглась из-за этого Аямэ. Спина стала ровной, словно к ней привязали палку, губы превратились в тонкую бледную полосу, а руки сжались в кулаки. Аямэ готовилась к бою, и Цубаса не мог не думать, что, возможно, она права.

– Аматэрасу-сама следила за всеми вашими действиями, – начал Ятагарасу издалека, как часто бывало, когда он доносил послания старших богов. – Как и вы, она опечалена смертью оммёдзи, но также благодарна за их жертву, как благодарна вам, что вы выступили против богов и одержали победу. В стране есть еще много богов, о которых предстоит позаботиться, но сегодня Аматэрасу-сама пожелала наградить вас, а не поручить еще больше забот.

Он прокашлялся, и Цубаса удивленно вскинул брови. Раньше отец делал так, если ему не нравилось то, что предстояло сказать. Что же богиня ему поручила, раз он настолько недоволен?

– Карасу-тэнгу.

Цубаса, чуть нахмурившись, сделал шаг вперед и поклонился, готовый выслушать божественную волю, хотя понятия не имел, о чем может пойти речь. После того как Аматэрасу-сама спасла его, он принимал все поручения и приказы лично и потому не мог представить, как именно богиня намеревалась его наградить.

– Аматэрасу-ками-сама благодарна за все годы, что ты верно служил ей. Вместе с оммёдзи Сайто Аямэ ты отправлялся к тем богам, что тревожили Небеса сильнее прочих, и выжил в каждом сражении. И потому награда твоя будет соответствующей. – Ятагарасу отвернулся от Цубасы, словно не обращался к нему мгновением раньше, и сосредоточился на Аямэ. – Сайто Аямэ, наследница клана Сайто и любимое дитя Сусаноо-сама. Боги видели твою жертву. Они знают, что тебя обещали богам, и принимают дар Сайто…

Аямэ, выступившая вперед, стоило прозвучать ее имени, так резко втянула воздух, что едва не закашлялась. Паника легко читалась на ее лице, но она не смела перебивать бога, который продолжил, не замечая – или не желая замечать – состояние Аямэ:

– По велению Аматэрасу-сама ты, Сайто Аямэ, отныне становишься посланником богов среди людей. Любой их приказ ты обязана незамедлительно выполнить. Каждое их слово – закон. Неважно, какое поручение тебе дадут, – его ты должна исполнить тотчас.

Ятагарасу замолчал и вскинул кустистую бровь в ожидании ответа, но Аямэ выглядела слишком потрясенной, чтобы быстро отреагировать, так что Цубасе пришлось легко подтолкнуть ее, чтобы привести в чувство.

– Для меня будет честью служить богам, – низко поклонилась Аямэ и замерла так чуть дольше, чем того требовали приличия.

Цубаса догадывался, что она пытается прийти в себя, и поклон прекрасно скрывал ошарашенное лицо от изумленных взглядов остальных, но Ятагарасу принял все иначе. На тонких губах появился намек на удовлетворенную улыбку. Очевидно, он посчитал, что благодарность Аямэ оказалась слишком велика, и это ему явно нравилось.

Остальные слова отца Цубаса не слушал, сосредоточившись на Аямэ. Он не отводил от нее взгляд все время, пока Ятагарасу передавал слова Аматэрасу-сама, смотрел, даже когда отец, обратившись вороном, взмыл в воздух и исчез среди стаи черных птиц, что улетела обратно к солнцу. Цубаса отвел взгляд, только когда к ним подошел Такуми, щурясь довольной улыбкой.

– Поздравляю!

– А есть повод? – огрызнулась наконец Аямэ, зло пиная песок. – Матушка добилась своего – отныне я слуга богов!

– Вы совершенно ничего не слышали, – покачал головой Такуми, и Цубаса недовольно поджал губы. Лис давно ему не нравился, но сейчас особенно. – Ятагарасу-сама обратился к вам как к наследнице клана, так что вы все еще имеете право стать главой Сайто.

Осознание осветило лицо Аямэ изнутри, стерев с него тревогу, но длилось это недолго – она почти сразу нахмурилась:

– Теперь я вечность обязана слушать приказы богов и в любой миг спешить их выполнять. Не дар, а проклятие.

– Конечно, в первую очередь вы принадлежите богам. И до конца жизни обязаны прислуживать им. Но Ятагарасу-сама ни слова не сказал, что эта жизнь продлится вечность. – Слова Такуми походили на хлыст, рассекший воздух громким свистом. – Вы остались человеком.

Цубаса покачнулся. Пусть он не показывал этого, но новый статус Аямэ давал надежду на то, что они не расстанутся, когда ее человеческая жизнь подойдет к концу, ему не придется ждать ее перерождения годы, а возможно, и десятилетия. Но жестокие слова Такуми отрезвили не хуже сильной пощечины.

– Или остались бы человеком, не отдай я свою Хоси-но-Тама[128], – дополнил спустя пару ударов сердца Такуми, довольно улыбаясь.

– Что вы сделали? – вскричала Аямэ, привлекая внимание оммёдзи, которые еще не ушли в город, чтобы позаботиться о павших товарищах.

– Вы умирали. – Такуми прекратил улыбаться и серьезно взглянул на Аямэ, спрятав руки в рукавах светлого хаори. – И ваше тело отказывалось принимать чужую энергию. Но не отказалось от частицы чужой души.

Аямэ покачала головой, беспомощно посмотрела на Цубасу, который не мог понять мотивов лиса. Их удивленные лица явно позабавили Такуми, и, коротко, тихо рассмеявшись, он ответил, внимательно глядя на Аямэ:

– Я намеревался уйти из жизни вслед за моей Тисато сразу, но отчего-то остался. Присматривал за деревней, оберегал людей как мог. Но моя жизнь оставалась пуста. Кто знает, может, я просто ждал вас, Аямэ-сан? Чтобы спасти сегодня и подарить возможность не расставаться со своим избранником? – Поклонившись Аямэ, Такуми обратился к Цубасе: – Не подведите ее, Карасу-тэнгу-сама.

Аямэ шагнула вперед, порываясь что-то сказать или остановить Такуми, но он улыбнулся, еще раз почтительно поклонился и начал исчезать. Подобно остальным ёкаям, его тело осыпалось пеплом, но не черным и тяжелым, а светлым, искрящимся в свете солнца – знак, что дзинко до конца оставался предан своей богине. Аямэ оступилась на месте, и вовремя оказавшийся рядом Цубаса бережно поддержал ее, не давая упасть.

– Зачем? – Непонимание и потрясение так легко читались на обычно недовольном лице Аямэ, что он не нашелся с ответом. Хотя и осознавал причины такого поступка.

Такуми мог дождаться перерождения своей супруги, но предпочел уйти в надежде, что Небеса смилуются и подарят ему возможность когда-то вновь появиться в этом мире. Навряд ли дзинко, но, возможно, человеком, и в таком случае, если их с Тисато судьбы связаны, они обязательно встретятся вновь. Рискованный, отчаянный шаг, на который редко кто решался, и уж точно не боги, – если исчезали они, то никогда не возрождались.

– Пойдем, – чуть сжав локоть Аямэ, негромко произнес Цубаса, привлекая к себе внимание. – Нам многое предстоит сделать.

Аямэ перевела взгляд с пепла, почти развеянного ветром, на Цубасу и медленно кивнула. Осторожно положив руку на грудь, она выдохнула, прислушиваясь к новой энергии, что поселилась в ее теле. Брови привычно нахмурились, губы поджались, глаза сузились – сосредоточенная Аямэ казалась со стороны злой и неприступной, как отвесная скала, но Цубаса знал лучше. Знал, какая она на самом деле. И знал, что теперь никогда ее не отпустит.

Им предстояло многое. Ей – разобраться со своим кланом и последствиями уничтоженного города. Бюро – лишится одной из самых способных оммёдзи, ведь борьба за власть в Сайто наверняка будет ожесточенной. Кику откажется признавать дочь, что опорочила честь семьи, Рюити попытается отомстить за брата, а претенденты на роль старейшин клана любыми способами постараются занять освободившееся место. И в этом хаосе Аямэ придется учиться быть слугой богов. Цубаса уже предвидел, как сильно она разозлится, когда столько обязанностей разом навалятся на нее.

Ему же придется понести наказание за убийство человека, разобраться с собственными обязанностями перед Аматэрасу-сама, которыми он пренебрегал все то время, что провел подле Аямэ, лично проверить остальных заточенных богов и, возможно, дальше очищать от них землю. Но, возможно, не с Аямэ – с Хоси-но-Тама в груди она больше не могла назвать себя обычным человеком, а лишь им подвластно убить бога. Цубаса вновь взглянул на нее. Скорее всего, Аямэ еще не осознала, насколько сильны изменения, произошедшие в ней.

Но это потом. Цубаса притянул Аямэ к себе одним резким движением и прижал к груди, слишком счастливый и слишком смущенный собственной радостью. Пусть ему не нравился Такуми, Цубаса мог только благодарить его за столь ценный подарок. Они с Аямэ не расстанутся. Ни через год, ни через десяток лет, ни даже через сотню.

И только это сейчас имело значение.

Эпилог

Город, раскинувшийся внизу, шумел многоголосым нестройным хором. Тысячи людей, подобно муравьям, двигались под разноцветными зонтами, скрываясь и выходя из зданий, ныряя и выныривая из-под земли. Одни неторопливо шли, другие едва плелись, кто-то бежал, и все это смешалось в таком ослепительном свете огней, что у Аямэ на мгновение – короткое, но яркое – закружилась голова.

– Я никогда к этому не привыкну, – раздраженно проворчала она, отворачиваясь от толпы и глядя на Цубасу. – Мне не нравится.

– Мне тоже, но мир меняется. – Он пожал плечами, криво улыбаясь, из-за чего Аямэ нахмурилась еще больше. Невысказанное «тебе тоже пора измениться» повисло между ними мягким упреком, который она недолюбливала.

– Значит, торчать мне в эпохе Эдо.

– Она закончилась почти полтора века назад.

– Ох, заткнись.

Токио продолжал шуметь, все такой же яркий и пестрый, даже под дождем. Аямэ фыркнула, недовольно пряча руки в карманы широких брюк, вздрогнула от нескольких капель дождя, что скользнули по шее под теплый свитер, и раздраженно засопела. Тихий смешок Цубасы не улучшил настроение, но помог немного расслабиться, а крыло, которым он скрыл ее от дождя, и вовсе заставило улыбнуться. Это не исправило общую ситуацию, но сделало Аямэ чуть менее раздраженной.

– Он опаздывает, – несколько минут спустя проворчала Аямэ, прижимаясь к теплому боку Цубасы.

– Он всегда опаздывает. – По голосу Цубасы было невозможно понять, смирился он с данным фактом или же просто хорошо скрыл недовольство. Аямэ предпочла второй вариант.

– Я вовремя! Это вы слишком рано.

Они обернулись, встречаясь взглядами с мужчиной. Высокий и худощавый, с торчащими во все стороны каштановыми волосами, уставшим лицом, на котором ярко выделялись янтарные глаза, в длинном плаще и с черным зонтом, с которого текла вода прямо на одно плечо, потому что он старательно защищал от дождя кого-то позади себя.

Аямэ наклонилась в сторону, высматривая неожиданного гостя.

– Сейти, кто она?

– М-м-м… Моя новая ученица.

– У тебя не бывает учеников.

– А теперь есть! Представься, не бойся!

Из-за его спины вышла девушка. Невысокая на фоне длинного Сейти, но выше Аямэ, и молодая, что сразу бросилось в глаза. Вряд ли старше восемнадцати, с длинными прямыми волосами, собранными в высокий хвост, испуганным взглядом. Она нервно заламывала пальцы, словно боялась присутствующих.

– Симадзу Рэн, приятно познакомиться!

Она торопливо, но глубоко поклонилась и вновь замерла, глядя на Аямэ и Цубасу встревоженными глазами. Аямэ моргнула, непонимающе глядя на девушку. Имя откликнулось в душе далекой, позабытой тоской, но не всепоглощающей болью, а вот фамилия натолкнула на рассуждения:

– Как самурайский клан?

– Бабушка… – Девчонка замялась. – Бабушка говорила, что наш род восходил к самураям, но кто-то из предков однажды выбрал другую профессию и отделился от клана. Поэтому и да и нет.

И испуганно вжала голову в плечи.

– Ну все, познакомились, и довольно. – Сейти вновь заслонил собой Рэн. – Как я сказал, Рэн-тян моя ученица, так что не лезьте к ней со странными вопросами, особенно ты, Аямэ-сан. Так чего хотели?

– Почему это особенно я?

– Боги недовольны вашей работой. – Цубаса не дал разгореться очередной перепалке, как происходило не раз в прошлом. – Бюро следит за ёкаями, продолжая дело оммёдзи, но со своими обязанностями вы не справляетесь.

– Чем больше людей, тем больше ёкаев и проклятых мест, ведь так? Да и я не могу один следить за всей Японией, а остальные не настолько хороши, вот и причина.

Аямэ стиснула зубы, только бы не огрызнуться. Как мог родиться такой потомок у Ясуси? Ее милый племянник никогда не был настолько наглым, самоуверенным и ленивым. Сменилось не так много поколений, а чудесный нрав рода Такаги растворился, погребенный где-то в Ёми. Иначе Аямэ никак не могла объяснить, почему все лучшие качества, которыми славилась семья Йосинори, пропали.

Чувствуя, как с каждым произнесенным словом Сейти у нее разгорается головная боль, Аямэ предпочла сосредоточиться на Рэн.

Хорошенькая. Это слово первым пришло в голову, когда Аямэ решила лучше ее рассмотреть. Не красавица, как кицунэ или юки-онны, но очаровательна настолько, что при желании вполне могла свести с ума не одного юношу. Явно скромна, прилежна и вежлива, как и положено японке. Аямэ не могла утверждать это в полной мере, потому что сама никогда не соответствовала требованиям идеальной женщины. Но в целом, судя по первому впечатлению, Рэн подходила под описание той девушки, которую любая мать ищет в невесты своим драгоценным сыновьям, но которую не каждому готовы отдать в жены.

Мысль неслась дальше, пока Аямэ силой не заставила себя остановиться и сосредоточиться. Что-то не так. Что-то с этой Рэн было не так.

Она еще раз прокрутила в голове собственные мысли, пока не выловила смущающее сравнение Рэн с ёкаями. Интуиция никогда не подводила Аямэ, вряд ли решила дать сбой сейчас.

– Откуда в ней столько энергии Ёми?

Аямэ грубо прервала разговор Цубасы и Сейти, но взгляд не отводила от Рэн, которая сжалась еще больше и спряталась за спиной самопровозглашенного учителя.

– Заметила все же… – Сейти тяжело вздохнул и вскинул голову, наигранно обреченно глядя на спицы зонтика.

– Думал скрыть ее под собственной ки? В девочке столько проклятой энергии, что даже странно, как на нее не слетелись все ёкаи в округе. – Аямэ смерила его разочарованным взглядом. И это он себя считал гением и лучшим оммёдзи нынешнего поколения?

– Вот поэтому я и взял ее в ученицы. Чтобы Рэн-тян училась контролировать ки и не стала жертвой какого-нибудь ёкая.

– Ты никогда не страдал альтруизмом, – вмешался Цубаса. – Откуда вдруг такие порывы?

Повисла тишина. Аямэ продолжала рассматривать сжавшуюся от ужаса Рэн, порой бросая взгляды на Сейти. Тот прищурился, пальцы его дергались как при игре на каком-нибудь музыкальном инструменте, но ни призвать сикигами, ни выпустить собственную энергию он не торопился.

Любопытно.

– Расслабьтесь, никто на нее нападать не будет, – весьма миролюбиво произнесла Аямэ, окончательно сосредоточившись на Сейти. – Ты и сам должен понимать, что в мире не слишком много школьниц…

– Я студентка, – тихо и упрямо проговорила Рэн, но Аямэ продолжила:

– …которых бы настолько ненавидели и проклинали, что она осталась человеком, но внутри нее поселился хаос из Ёми.

– Вы же посланники богов. И ничего не сделаете? – В ленивом голосе Сейти звучало недоверие.

– Ни боги, ни их посланники не вмешиваются в дела людей, пока те не влияют на мир. Если Симадзу Рэн вдруг сойдет с ума и решит уничтожить столицу, а то и страну, тогда мы примем меры. Дела людей касаются только людей. Какое дело бессмертным богам до существ, чья жизнь не более чем мгновение в вечности? – Цубаса произнес все на одном дыхании ничего не выражающим голосом и с самым отстраненным видом, который Аямэ когда-либо у него видела.

– Не думал, что ты настолько циничный. – На тонком лице Сейти появилась кривая ухмылка, скорее злая, чем насмешливая.

– Скорее, Сусаноо-сама, но суть вы уловили. – Цубаса проигнорировал выпад, как делал всегда, а вот Аямэ ощутила знакомое раздражение. Этот паршивец никогда не мог промолчать.

– Довольно! – Видя, что Сейти намерен вновь что-то сказать, выступила вперед Аямэ, убирая со лба волосы, которые норовили попасть в глаза. – Такаги Сейти, боги признают, что на данный момент ты сильнейший среди людей, кто борется с ёкаями, как признают и то, что вас мало, а ёкаев становится все больше и больше. Но это не отменяет недовольство богов, и они требуют, чтобы вы разобрались с проблемой как можно быстрее. Иначе благословенных станет еще меньше.

– Но количество ёкаев в таком случае увеличится. А значит, будет погибать больше людей, верующих станет меньше – и в итоге боги исчезнут. – Сейти снова зло усмехнулся, явно уверенный в собственной правоте, но Аямэ быстро стерла с его лица радость.

– Как сказал Сусаноо-сама: «Какая разница, если люди все равно умирают. Мир в любом случае погрузится в хаос, а мы просто исчезнем на пару сотен лет раньше». Не думай, что ты такой умный. Боги живут тысячелетиями, и возможность исчезнуть из мира уже не настолько пугает их, как когда-то.

Сейти недовольно поджал губы, но кивнул, перекатываясь с пятки на носок и обратно. Зонт качнулся вместе с ним, на мгновение прекратив защищать от дождя Рэн, и она пискнула, оказавшись под струями ливня. Неловко пробормотав извинения, Сейти бесцеремонно кивнул Аямэ и Цубасе, приобнял Рэн за плечи и направился к выходу с крыши, не позволяя ей попрощаться должным образом.

– Грубиян, – недовольно проворчала Аямэ в спину ушедшему Сейти.

– Почему ты все еще к этому не привыкла?

– Может, потому, что не хочу?

Цубаса хмыкнул, притянул Аямэ к себе и поцеловал в улыбающиеся губы.

Город внизу продолжал разноголосо петь. Кричала музыка, о чем-то говорили люди, гудели автомобили, а поверх этого шумел дождь, лишь немного заглушая творящуюся в городе какофонию.

Токио, созданный на землях когда-то небольшой деревушки Эдо, разросся до невиданных размеров, захватил звание столицы и готовился к надвигающимся неприятностям. За четыре с лишним столетия, сколько Аямэ прожила в этом мире, она научилась чувствовать грядущие изменения так же, как животные чуют приближающуюся катастрофу. И так же, как ощущала неприятности, Аямэ предчувствовала, что проблема будет решена. Будет нелегко, наверняка не обойдется без жертв, но люди разберутся, как делали всегда. Но это будет не ее сражение. Не ее потери. Не ее история.

Аямэ привычно прижалась к Цубасе. Дождь стихал, успокаивался город, воздух пах влагой и свежестью. И это обещало продолжаться еще долгие и долгие годы.

Конец

Глоссарий

Аманодзяку – маленькие злобные существа, похожие на они. Известны тем, что вызывают в людях самые темные мысли и эмоции, спрятанные глубоко в сердце.

Аматэрасу – богиня-солнце, одна из главных богов в японском пантеоне, прародительница императорского рода.

Баку – самый безобидный вид ёкаев, защищает людей от зла и кошмаров. Относится к химерам: баку небольшого размера, со слоновьим хоботом и бивнями, хвостом быка и тигриными лапами.

Бакэ-дзори – разновидность цукумогами, оживший старый соломенный шлепанец.

Ва-нюдо – огромная лысая человеческая голова, застрявшая в пылающем колесе от повозки. Ва-нюдо – служители Царства мёртвых и среди людей обычно разыскивают нечестивцев, чтобы забрать их в Ёми, но часто жертвами демона становятся обычные люди.

Ватацуми – бог-дракон водной стихии, хозяин морской стихии.

Дзёрогумо – разновидность ёкаев-оборотней, женщина-паук. Часто описывается как красивая девушка неопределенного возраста с головой и верхней человеческой частью тела, но с паучьими торсом и лапками.

Дзикининки – вечно голодный дух. Им становится человек, который при жизни думал только о собственной выгоде, а после смерти переродился в человекоподобное существо и начал питаться покойниками. Испытывает отвращение к тому, что ест, но не может иначе.

Дзинко – разновидность кицунэ мужского пола. Дзинко встречались весьма редко, но и они славились своей красотой и могуществом.

Дзюродзин – один из семи богов счастья в Японии. Покровитель долгой жизни, которого в путешествиях часто сопровождают олень, журавль и черепаха – символы долголетия.

Дзями – ёкай, олицетворявший собой злую волю гор и лесов, пробудившийся, чтобы навредить людям. Как такового облика не имеет, может вселиться в человека и через него распространять болезни.

Дзятай – цукумогами, оживший старый оби.

Додомэки – любая проклятая женщина с длинными руками, усеянными тысячами птичьих глаз. По легенде, додомэки когда-то была обычной женщиной, но пристрастилась к краже денег, за что и поплатилась – в один день из-за своего греха превратилась в чудовище.

Ёкай – общее название демонов в японской мифологии, которые могут превращаться в людей.

Ёми – Царство мертвых, подземный мир в японской мифологии (другое название – Царство Желтых вод).

Идзанаги и Идзанами – первый мужчина и первая женщина. Идзанаги – бог творения, супруг Идзанами – богини творения и смерти. От их союза родились Аматэрасу, Сусаноо и Цукуёми. По легенде, именно они создали Японские острова.

Инари – богиня изобилия, риса (нередко ей приписывают покровительство над всеми злаковыми культурами), лисиц. Одна из основных и наиболее популярных богинь; по некоторым данным, ей посвящена треть всех синтоистских храмов Японии.

Кагасе-о – более известен под именем Амацумикабоси, когда-то считался воплощением Полярной звезды. Он стал подчиненным Такэмикадзути, когда проиграл тому в сражении.

Ками – в синтоизме духовная сущность, бог.

Каппа – японская разновидность водяного, который выглядит как нечто среднее между лягушкой и черепахой.

Карасу-тэнгу – разновидность тэнгу, часто злое существо с телом человека и вороньей головой. Они разжигали пожары, вредили лесам и похищали людей. Если человеку посчастливилось сбежать от карасу-тэнгу, то возвращался домой он часто слабоумным.

Каса-обакэ – цукумогами, оживший старый зонтик.

Каси – ёкай, внешним обликом похожий на кошку. Появляется во время бури и крадет мертвецов, над которыми не успели провести все похоронные церемонии. Каси могла стать любая кошка, которая пережила своего хозяина.

Катава-гурума – разновидность призрачного колеса, но вместо застрявшей головы катава-гурума представляет собой сидящую на оси и охваченную огнем обнаженную женщину, вынужденную вечно испытывать боль.

Катасиро – мелкие духи, запечатанные в бумажных талисманах. Именно их чаще всего можно встретить в аниме, фильмах и сериалах как бумажных человечков или в виде бумажных талисманов, из которых призывают духов.

Кидзё – демоница-людоедка. Чаще всего кидзё становятся женщины, переполненные ревностью, завистью или ненавистью. Из-за негативных эмоций их облики меняются, поэтому, хоть кидзё и выглядят как женщина, внешность их весьма уродлива.

Киё-химэ – демоница, у которой верхняя половина тела женская, нижняя – змеиная. По легенде, она влюбилась в монаха, который в итоге обманул ее: вместо обещанного брака сперва скрылся от девушки, а после и вовсе сказал, что не знает ее. Горе девушки сменилось яростью, и она превратилась в огнедышащую демоницу-змею. Хотя в итоге она и отомстила монаху, сжегши его, Киё-химэ покончила с собой, утопившись.

Кикимими – дар кицунэ, позволяющий людям понимать речь птиц и животных.

Кицунэ – лисица-оборотень, способная превращаться из животного в человека. Чем больше хвостов у кицунэ (до девяти), тем могущественнее, мудрее и опаснее лисица.

Кицунэ-би – «лисий огонь», голубое пламя, которое кицунэ могли создать из своего дыхания или хвостов.

Котобуки – ёкай-химера, состоящий из частей тела двенадцати зодиакальных животных. У котобуки крысиная голова, заячьи уши, рога быка, гребень петуха, козлиная борода, лошадиная грива, шея дракона, спина свиньи, тигриные плечи и живот, передние лапы обезьяньи, задние – собачьи, а хвост змеиный. Одного изображения котобуки, по слухам, достаточно, чтобы избавить человека от любой болезни.

Куродзука – одна из самых известных женщин-демониц в японской мифологии. По легенде, она прислуживала богатой паре, дочь которых родилась очень болезненной. Чтобы вылечить девочку, ей нужно было скормить печень неродившегося младенца, но ни одна мать не соглашалась пожертвовать своим ребенком, чтобы спасти дочь пары. Тогда Куродзука дала обещание, что обязательно найдет лекарство, попрощалась с собственной дочерью, оставив ей на память амулет, и отправилась в странствие. В путешествии она так и не смогла найти семью, готовую отдать ребенка, и тогда Куродзука решила спрятаться в пещере у дороги и силой забрать младенца у первой попавшейся беременной женщины. Ей повезло: однажды по дороге действительно шла молодая роженица, и Куродзука не мешкая убила ее и вырезала из утробы младенца, у которого забрала печень. И только после совершенного злодеяния она увидела на шее убитой женщины амулет, который оставляла своей дочери. Осознание греха свело Куродзуку с ума, и она превратилась в демона.

Микоси-нюдо – странствующий демон в облике монаха, который нападает на путников. Встречается ночью на пустынных дорогах, перекрестках и мостах. Единственный шанс спастись от микоси-нюдо – ни в коем случае не смотреть ему в глаза и не реагировать на его слова.

Мононоке – чудовищные мстительные духи, которые могут овладевать людьми, насылать проклятия, вызывать болезни или нести смерть. Мононоке – исключительно злые духи, они питаются негативными чувствами людей и существуют только для того, чтобы сеять хаос.

Нодзути – похожий на гигантскую метровую волосатую гусеницу ёкай без глаз и носа, но с направленным вверх ртом. Обитают в дуплах крупных деревьев и охотятся на людей, буквально падая на них сверху.

Номори – змееподобные существа с шестью лапами, которые живут в горной лесной чаще.

Нукэкуби – разновидность рокурокуби, но голова этого ёкая может отделяться от тела полностью. Более жестоки, чем рокурокуби, и нередко жаждут отведать человеческой крови.

Нуси – паук-оборотень, ёкай, живущий в непроточной воде и заманивающий своих жертв красивым обликом и чарующим голосом. Способен утащить человека в воду за его тень, которая падает на воду.

Нуэ – наиболее близкий аналог химеры. У нуэ голова обезьяны, тело тануки, лапы тигра и змея вместо хвоста. Мог обращаться черным дымом и в таком облике летать по небу. Являлся разносчиком неудач и болезней.

Нэкомата – двухвостая кошка-людоед, отличающаяся большой магической силой и особой свирепостью.

Они – клыкастые и рогатые человекоподобные демоны с красной, голубой или черной кожей. Оружием они служили тэцубо – стальные дубины, усеянные шипами.

Онрё – призрак, способный причинять вред живым. Может как ранить, так и убить человека или же наслать природное бедствие.

Отороси – огромный горбатый зверь, покрытый густой шерстью с внушительными когтями и клыками. Считается стражем священных мест и часто сидит на вратах-тории, выискивая среди пришедших помолиться в храм людей нечестивцев и преступников.

Охагуро-Бэттари – женщина, на лице которой нет ничего, кроме растянутого в ужасной улыбке рта с окрашенными в черный цвет зубами. Она часто одета в свадебный наряд, поэтому предполагают, что Охагуро-Бэттари – призрак либо умершей невесты, либо молодой жены, что погибла в день свадьбы.

Рокурокуби – ёкаи, которые обычно выглядят как люди, но ночью могут удлинять свои шеи. По большей части безобидны, единственный вред – пугают людей.

Санмэ-ядзура – чудовище с восемью головами и только тремя глазами. Имеет человеческое тело и обладает невиданной мощью.

Сатори – похожий на обезьяну ёкай, размером близкий к человеку. Чаще всего нападает на заблудших в горах людей, которые слишком погрузились в свои мысли. Нерадивых путников, которых сатори заманил своими способностями читать мысли, он уводит подальше от тропинок, где после поедает. Женщин часто насилует. Однако, несмотря на вышесказанное, относительно неопасен: если человек сможет очистить свой разум, то сатори станет скучно без возможности читать мысли, и он просто уйдет.

Сикигами – духи, которых мог призвать оммёдзи. Аналог европейского фамильяра.

Сорьо – в японской мифологии подчиненные богини Инари, лисицы-начальники.

Сусаноо – бог ветра, ураганов и водной стихии. Часто его описывают как темпераментного, вспыльчивого, хаотичного бога с крайне растрепанным внешним видом.

Сютэн-додзи – чудесное дитя, которого мать вынашивала шестнадцать месяцев, родившееся с длинными волосами и клыками. Когда он вырос, то согрешил, за что и превратился в демона-они.

Такамагахара – в представлении японцев верхний мир, где обитают исключительно боги.

Тануки – японское название енотовидной собаки, но за пределами страны так именуют оборотней, способных превращаться в людей. В Японии же название оборотней – бакэдануки.

Тётин-обакэ – цукумогами, оживший старый бумажный фонарь.

Тоотама-химэ – богиня, дочь Ватацуми, известная своей красотой и тем, что к ней возводит свой род первый император Японии Дзимму.

Тэнгу – японский гоблин, часто имеющий вороноподобный облик.

Тэндзёнамэ – долговязый ёкай с не менее длинным языком, который слизывает пыль со стропил и потолка.

Убумэ – призрак умершей роженицы. Женщина, которая умерла перед родами, во время или сразу после родов и не может оставить своего ребенка, становится убумэ. Иногда убумэ изображают как злых духов, но чаще всего это призраки (если умерли во время или сразу после родов), которые остаются со своими детьми, чтобы присматривать за ними.

Унгайкё – цукумогами, ожившее старое зеркало, которое видит и показывает истинную сущность людей и вещей.

Хаину – крылатые собаки, столь же быстрые, сильные и свирепые, как и волки, но если их приручить, то становятся верными и преданными компаньонами.

Хоси-но-Тама – буквально «звездный шар», средоточие жизненной энергии кицунэ.

Цукуеми – бог Луны и Ночи, управляет приливами и отливами.

Цукумогами – духи оживших старых вещей в японской мифологии.

Цуру – наиболее редкий вид оборотней в японской мифологии, журавль-оборотень. Чистые, благородные и возвышенные ёкаи, встреча с которыми приносит удачу.

Цурубэ-би – маленькие древесные духи, которые выглядят как голубые огоньки и покачиваются на ветвях деревьев.

Цутигумо – дословно «земляной паук». Паук, проживший долгое время, достигший огромных размеров и ставший ёкаем. Живет в лесах и горах, а благодаря большим размерам охотится на крупную добычу, которой часто оказываются люди.

Эмма – бог-властитель и судья мертвых в японской мифологии, который правит дзигоку (аналог ада в христианстве).

Юки-онна – горный дух, девушка, обладающая прекрасным обликом и замораживающая людей. Часто ее описывают как высокую и стройную молодую женщину с длинными черными (изредка – белыми) волосами, темными глазами и белоснежной кожей в белом кимоно. Порой встречаются варианты, что кимоно – с красным узором, иногда девушка и вовсе обнаженная, но итог один: если встретился с ней, то она обязательно заберет твою душу.

Юрэй – духи умерших, которые не нашли покоя после смерти. Человек становится юрэй, когда им овладевает страстное желание что-то получить: отмщение за свою смерть, достойную церемонию захоронения или чтобы их тело нашли, если смерть произошла внезапно. Юрэй будет «жить» до тех пор, пока не достигнет своей цели.

Ямауба – разновидность кидзё; ёкай. Родилась как человек, но за свою жизнь настолько извратила душу, что превратилась в чудовище. Живут в одиноких горных или лесных домах, выглядят как добродушные старушки, но, когда редкие гости, забредшие к ним, засыпают, обращаются в чудовищ и съедают своих гостей.

Ятагарасу – бог, который выглядит как большой ворон с тремя лапами. Небесный посланник. Именно он помог первому императору Дзимму основать Японское государство, проведя его горными тропами к региону Ямато.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Шеф-редактор Павла Стрепет

Ответственный редактор Дарья Облинова

Литературный редактор Елена Кондрацкая

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директора ALES, Наталья Олтаржевская

Иллюстрации на обложке, форзаце и нахзаце KATIKO

Корректоры Елена Сухова, Анна Быкова

В оформлении макета использованы изображения по лицензии Shutterstock.com.

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Notes

1

Сусаноо-но-Микото – бог ветра, ураганов и водной стихии в японской мифологии. Здесь и далее прим. автора.

2

Энгава – открытая веранда, которая огибает две или три стороны традиционного японского дома.

3

Сэйдза – один из традиционных способов сидения на полу.

4

Ёкай – общее название демонов в японской мифологии, которые могут превращаться в людей.

5

Кицунэ – лисица-оборотень, способная превращаться из животного в человека.

6

Оммёдзи – человек, практикующий оммёдо – оккультное учение, состоящее преимущественно из гаданий, изгнания злых духов и защиты от проклятий.

7

Сикигами – духи, которых мог призвать оммёдзи.

8

Кидзё – демоница-людоедка, которая пусть и выглядит как женщина, но имеет крайне отталкивающую наружность.

9

Сама – суффикс в японском языке, выражающий высшую степень уважения, аналог русского слова «господин/госпожа».

10

Юдзё – собирательное название для проституток в Японии.

11

Каси – ёкай, внешне похожий на кошку и ворующий мертвецов, над которыми не провели похоронные церемонии.

12

Додзё – изначально место для медитаций и духовных практик, в последующем – место для проведения тренировок, соревнований и аттестаций в различных видах спорта.

13

Аматэрасу – богиня-солнце, одна из трех наиболее почитаемых богов в японской мифологии.

14

Ри – японская мера длины, равная примерно 3,927 километра.

15

Пагода – буддийское, индуистское или даосcкое сооружение культового характера.

16

Оби – пояс, который носят с традиционной японской одеждой; может быть различной формы и размера.

17

Хакама – традиционные японские широкие штаны в складку.

18

Гэнкан – зона у входной двери, где гости могли снять обувь.

19

Сёдзи – раздвижные двери.

20

Фурисодэ – разновидность кимоно с длинными рукавами, которое носили незамужние девушки и невесты.

21

Таби – традиционные японские носки длиной до лодыжки с раздельным большим пальцем.

22

Дзюни-хитоэ – традиционный японский костюм аристократок, состоящий из двенадцати слоев кимоно.

23

Саке – традиционный японский алкогольный напиток на основе риса.

24

Чабудай – небольшой столик на коротких, не выше 30 сантиметров, ножках.

25

Кун – суффикс, используемый в обращении к младшему по возрасту или социальному положению человеку. Обычно употребляют по отношению к мужскому полу.

26

Сан – нейтрально-вежливый суффикс, обозначающий отношение к равному по возрасту и/или социальному положению собеседнику, аналог русского местоимения «вы».

27

Сенсей – суффикс, используемый по отношению к учителю (в широком смысле), наставнику, преподавателю. Часто употребляется как отдельное слово.

28

Ямауба – ёкай, который выглядит как безобидная старуха, но, когда редкие гости, забредшие к ней, засыпают, обращается в чудовище и съедает своих гостей.

29

Цукэмоно – маринованные в соли или рисовых отрубях овощи, которые подают как закуску к рису или алкоголю.

30

Намасу – тонко нарезанные маринованные овощи и морепродукты. Считаются предшественником современных сашими.

31

Эдамаме – приготовленные в воде или на пару в стручках незрелые бобы сои.

32

Гюнабэ – тушенная с овощами в мисо или соевом соусе острая говядина.

33

Татами – соломенные маты, которыми покрывают пол.

34

Офуда – разновидность талисмана, который получали в синтоистском храме.

35

Сун – японская мера длины, равная 3,03 сантиметра.

36

Они – клыкастые и рогатые человекоподобные демоны с красной, голубой или черной кожей.

37

Момидзи – осенний период в Японии, связанный с любованием сменой окраски листьев. В первую очередь – с изменением в красный цвет листьев клена.

38

Каннуси и мико – служители синтоистских храмов.

39

Тян – суффикс, используемый только между близкими друзьями и знакомыми; если говорящие имеют одинаковое социальное положение. В основном так обращаются к маленьким детям, девушкам; подруги употребляют по отношению друг к другу, родители – к своим детям.

40

Мононоке – мстительный дух, способный овладевать человеком, насылать проклятия, вызывать болезни и нести смерть.

41

Ки (от кит. «ци») – концепция в культуре, характеризующаяся как духовная энергия, которая пронизывает все мироздание.

42

Омамори – японские амулеты, посвященные определенному богу и служащие для защиты. Представляют собой вышитый тканевый мешочек, в который вложен бумажный или деревянный талисман с названием храма, где изготовили омамори, или каким-либо благословением.

43

Косодэ – вид кимоно, которое надевается под хакама. Наибольшую популярность обрело в период Эдо (1603–1867), после того как косодэ прекратили считать нижним бельем.

44

Хаори – японский жакет прямого кроя.

45

Баку – ёкай, пожирающий кошмары.

46

Юрэй – дух погибшего, не нашедший покоя после смерти.

47

Минка – традиционный японский дом, который можно встретить преимущественно в сельской местности.

48

Тэнгу – японский гоблин, часто имеющий вороноподобный облик.

49

Танто – короткий, не более 50 см вместе с рукояткой, меч.

50

Цурубэ-би – древесные духи, похожие на небольшое голубое пламя.

51

Кусанаги-но-Цуруги – легендарный меч, один из трех символов императорской власти.

52

Ёми – Царство мертвых, подземный мир в японской мифологии (другое название – Царство Желтых вод).

53

Час Собаки – по китайскому времяисчислению с 19:00 до 21:00.

54

Час Змеи – по китайскому времяисчислению с 09:00 до 11:00.

55

Нукэкуби – ёкай, голова которого способна отделяться от тела.

56

Кото – традиционный японский щипковый музыкальный инструмент.

57

Сорьо – в японской мифологии подчиненные богини Инари, лисицы-начальники.

58

Ямабуси-тэнгу – разновидность тэнгу, монах-отшельник, помогающий людям.

59

Маття – японский порошкообразный зеленый чай.

60

Омогаси – сладости к чаю, которыми угощали гостей.

61

Ёкан – традиционная японская сладость. До XVIII века ёканы представляли собой пропаренное тесто. В период Эдо основными компонентами ёканов стали: паста из бобов (чаще используют красные), агар-агар (до его возникновения – мука) и сахар.

62

Данго – сладкие шарики из клейких сортов риса.

63

Дзё – японская мера длины, равная 3,03 метра.

64

Дзикининки – призрачные ёкаи-людоеды, питающиеся телами убитых ими людей.

65

Тэндзёнамэ – долговязый ёкай с не менее длинным языком, который слизывает пыль со стропил и потолка.

66

Дзюродзин – один из семи богов счастья в Японии. Покровитель долгой жизни, которого в путешествиях часто сопровождают олень, журавль и черепаха – символы долголетия.

67

Ката – последовательные движения, которые базируются на проведении боя с воображаемым противником или группой противников с целью довести технику боя до автоматизма.

68

Рокурокуби – ёкай, который выглядит как человек, но способен удлинять свою шею.

69

Микоси-нюдо – странствующий демон в облике монаха, нападающий на путников.

70

Кэн – японская мера длины, равная 1,81 метра.

71

Кицунэ-би – лисий огонь, голубое пламя, которое кицунэ могли создавать из своего дыхания или хвостов.

72

Сётю – крепкий, больше 20–25 градусов, алкогольный напиток из риса, ржи и сладкого картофеля.

73

Бакэ-дзори – дух соломенного шлепанца.

74

Цукумогами – духи оживших старых вещей в японской мифологии.

75

Боккэн – деревянный макет японского меча, который используют для тренировок.

76

Нуэ – японский аналог химеры: чудовище с головой обезьяны, телом тануки (енотовидной собаки), лапами тигра и змеей вместо хвоста.

77

Нэкомата – двухвостая кошка-людоед, отличающаяся большой магической силой и особой свирепостью.

78

Юки-онна – горный дух, девушка, обладающая прекрасным обликом и замораживающая людей.

79

Санмэ-ядзура – восьмиглавое чудовище, обладающее всего тремя глазами и невиданной мощью.

80

Сусохики – разновидность кимоно, которое носили преимущественно исполнительницы народных танцев и гейши. Особенностью сусохики была длина наряда, достигавшая 2 метров (длина кимоно составляет не более 1,5–1,6 метра).

81

Каси-дзёро – буквально переводится как «женщина с берега реки». Так называли проституток наиболее низкого ранга – они предлагали свои услуги прямо на улице.

82

Мацури – фестиваль почитания бога.

83

Идзакая – японское питейное заведение, в котором посетители выпивают после рабочего дня.

84

Андон – разновидность бумажного фонаря на бамбуковом, металлическом или деревянном каркасе. Бумага в андоне использовалась для защиты огня от ветра, сам же свет давал пропитанный рапсовым или сардинным маслом хлопковый фитиль в каменном (керамическом) подсвечнике внизу фонаря.

85

Час Дракона – по китайскому времяисчислению с 07:00 до 09:00.

86

Дзабутон – плоская подушка для сидения.

87

Каппа – японская разновидность водяного, который выглядит как нечто среднее между лягушкой и черепахой.

88

Сатори – похожий на обезьяну ёкай, близкий по размерам к человеку.

89

Дзёрогумо – ёкай-оборотень, верхняя часть тела которого является прекрасной женщиной неопределенного возраста, а нижняя – паучьим торсом и лапами.

90

Тати – японский длинный меч изогнутой формы, который носили на специальной перевязи лезвием вниз.

91

Тэцубо – оружие, сделанное из цельного железа, имеющее форму дубинки.

92

Ёмоцу-сикомэ – разновидность кидзё, одна из восьми демониц, гнавшихся за Идзанаги, когда тот сбегал из Ёми.

93

Ятагарасу – бог-посланник в японской мифологии. Имеет облик трехлапого ворона.

94

Идзанами – богиня смерти и творения в японской мифологии.

95

Цуру – наиболее редкий вид оборотней в японской мифологии, журавль-оборотень.

96

Хаину – крылатые собаки, быстрые и свирепые.

97

Отороси – горбатый зверь с внушительными клыками и когтями, покрытый густой, длинной и спутанной шерстью.

98

По легенде, когда Идзанами родила бога огня и тяжело заболела, то отправилась в Ёми. Идзанаги, желающий спасти жену, отправился вслед за ней. Сокрытая в тени от посторонних глаз, Идзанами попросила супруга не смотреть на нее, однако тот нарушил обещание и в ночи, когда Идзанами уснула, зажег огонь и рассмотрел ее. Испугавшись разлагающегося тела когда-то прекрасной супруги, Идзанаги сбежал, разбудив жену, которая в отместку за несдержанное обещание отправила в погоню за Идзанаги чудовищ Ёми и пообещала каждый день забирать по тысяче жизней.

99

Игра слов: в японском языке «четыре» и «смерть» звучат примерно одинаково.

100

Цуруги – прямой обоюдоострый меч.

101

Юдзу – фрукт рода цитрус, гибрид мандарина и лимона.

102

Гэта – японские деревянные сандалии.

103

Сёгуны – военные диктаторы, которые фактически управляли Японией большую часть времени.

104

Мон и рё – японские денежные единицы. Мон изготавливали из меди, рё – из золота.

105

Кайкэн – разновидность танто, короткий кинжал, который носили мужчины и женщины самурайского рода. Женщины часто получали его в подарок на свадьбу и могли использоваться для самообороны или ритуального самоубийства.

106

Додомэки – проклятая женщина с длинными руками, которые покрыты тысячей птичьих глаз.

107

Сютэн-додзи – человек, которого мать вынашивала шестнадцать месяцев, родившийся с длинными волосами и клыками. Если во взрослом возрасте он сотворил зло, то превращался в ёкая.

108

Сяку – японская мера длины, равная 30,3 сантиметра.

109

Юкаку – загородный квартал в Японии, в котором работали разрешенные правительством публичные дома.

110

Бива – японский струнный щипковый музыкальный инструмент.

111

Обон, или Бон, – традиционный трехдневный праздник поминовения усопших, также известный как Праздник фонарей. В это время люди вывешивали зажженные фонари, чтобы усопшие нашли путь домой. Отмечается с 13-го по 15-й день седьмого месяца по лунному календарю.

112

Цунокакуси – свадебный головной убор, элемент традиционного наряда синтоистской свадьбы.

113

Охагуро – японская традиция чернения зубов. Для этого использовали специальный лак, который помогал сохранить зубы здоровыми.

114

Куродзука – старуха, превратившаяся в ёкая из-за убийства собственной дочери. Нападает на одиноких путников в горной местности и жестоко убивает их.

115

Охагуро-Бэттари – ёкай, который выглядит как молодая невеста, но на ее лице нет ничего, кроме рта с чернеными зубами.

116

Цуба – японский аналог гарды, но, в отличие от нее, не защищала руку от возможной раны, а служила упором для кисти при колющих ударах. Порой выполняла исключительно декоративную функцию.

117

Убумэ – призрак умершей роженицы.

118

Сёги – японская настольная логическая игра шахматного типа.

119

Хякки-Яко – ночной парад сотни демонов; японское поверье, согласно которому ежегодно летними ночами (особенно в августе) сотни духов и ёкаев устраивают шествие по улицам городов и деревень и исчезают на рассвете.

120

Эдо – старое название Токио, современной столицы Японии.

121

Ва-нюдо и катава-гурума – разновидности демона, олицетворявшего призрачное пылающее колесо, в котором застрял человек.

122

Эмма – бог-властитель и судья мертвых в японской мифологии, который правит дзигоку (аналог ада в христианстве).

123

Тории – п-образные ворота без створок в синтоистском святилище.

124

Футакути-онна – женщина с двумя ртами, один из которых находится на ее затылке.

125

Нурарихён – ёкай, который выглядит как добродушный старик с большой головой. Часто изображается как лидер всех демонов, руководящий Парадом сотни демонов – шествием всех ёкаев в ненастные ночи по улицам Японии.

126

Тануки – японское название енотовидной собаки, но за пределами страны так именуют оборотней, способных превращаться в людей. В Японии же название оборотней – бакэдануки.

127

Тё – японская мера длины, равная примерно 10,9 метра.

128

Хоси-но-Тама – букв. «звездный шар», средоточие жизненной и магической силы кицунэ.

Content

Анна Кей
Когда солнце взойдет на западе

Пролог

Глава 1. Цветок среди сорняков

Глава 2. Лес, где живет чудовище

Глава 3. Неловкая забота

Глава 4. Воронья истина

Глава 5. Лис, стерегущий людской покой

Глава 6. Путь, омраченный кровью

Глава 7. Старая знакомая

Глава 8. Опасность в глубинах вод

Глава 9. Связи, что даруют боги

Глава 10. Тени, сокрытые в прошлом. Свет, озаряющий будущее

Глава 11. Вестники грядущих неприятностей

Глава 12. Кровавый путь

Глава 13. Проклятие и благословение

Глава 14. В десяти шагах от смерти, в шаге от судьбы

Глава 15. Круг сужается

Глава 16. Раскрытая тайна

Глава 17. Свершенное возмездие

Глава 18. Омытый кровью и слезами город

Глава 19. Прощание и покой

Глава 20. Дар богини

Эпилог

Глоссарий

Над книгой работали

Notes